Елена Николаевна Грицак

Эльзас и Страсбург

Введение

Оказавшись в Эльзасе, трудно избавиться от ощущения, что пребываешь в сказке: яркая зелень, игрушечные домики, сложенные из камня или добротно сбитые из дерева и щедро украшенные цветами, готические церкви, журчащие фонтаны, извилистые улочки деревень крепостного вида, узнаваемые по эмблемам винные погреба, замки на холмах, аккуратно возделанные поля, сады, виноградники. Все это имеется и на других землях Европы, однако особенностью эльзасских пейзажей является огромное количество аистов. Здесь они спокойно гнездятся на крышах, трубах, деревьях, словом, всюду, где способны уместиться их гигантские гнезда. На первый взгляд удивляет не обилие красивых тонконогих птиц, и даже не многочисленность сооружаемых ими жилищ. Поразительно, насколько спокойно относятся к этому домовладельцы. Считается, что в дом, на крыше которого аист совьет гнездо, обязательно придут богатство и процветание. Несколько десятилетий назад уменьшение популяции аистов вызвало среди эльзасцев настоящую панику. Чтобы вернуть птиц в родные места, жители дружно взялись за строительство: мастерили из веток и прутиков гнезда, кстати, достигающие в диаметре 2 м, укрепляя их на крышах домов и церквей. Видимо, оценив заботу, аисты начали слетаться домой и, судя по всему, больше не собираются покидать Эльзас.

Аист – символ Эльзаса. С рисунка Жана Жака Вальтца (Анси)

В начале прошлого века увековеченный местным карикатуристом Жаном Жаком Вальтцем, известным под псевдоним Анси, аист стал символом региона. Пушистая плюшевая игрушка в виде аистенка с красными ногами является самым популярным сувениром, который можно купить в любой сувенирной лавке. Разнообразные изображения аиста – на открытках, плакатах, футболках, ручках, стаканах и пивных кружках – продаются здесь буквально на каждом шагу. Отвечая на людскую любовь благодарностью, пернатые «заботятся» о демографии населения. Конечно, они не летают повсюду со свертками в клювах, но детей в городах Эльзаса много, видимо, аисты приносят их по ночам, тайно…

Искушение Эльзасом

Бывалые путешественники советуют новичкам не лететь из Парижа в Эльзас на самолете. Лучше воспользоваться автомобилем, проехав по живописной дороге, петляющей среди холмов, лесных чащ, уютных городков и средневековых замков. Помехой в пути могут показаться Вогезы (франц. Vosges), но этих гор не стоит бояться, поскольку их склоны пологи, перевал невысок, и даже такие неудобства с лихвой окупаются чудесными видами. Сразу за перевалом пейзаж резко меняется: вместо редких лиственных лесов появляются густые хвойные, слегка напоминающие сибирские, жара сменяется прохладой, и даже воздух становится гуще. Проезжая мимо фахверковых стен, исчерченных незатейливым узором деревянных балок, путник понимает, что рядом Германия. Впрочем, почему же рядом? Она уже здесь, ведь не случайно здешние города имеют немецкие названия: Риквир, Туркхайм, Нидерморшвир, Кайзерсберг, Страсбург.

Поздней осенью долины Вогезских гор утопают в тумане

В результате бесчисленных переходов от Германии к Франции этот край стал продуктом смешения непохожих культур. Если внимательно присмотреться к эльзасцам, нетрудно заметить, насколько они отличаются и от германцев, и от французов. У них действительно иной антропологический тип: приземистые фигуры, грубоватые черты лица, речь отрывистая, жесткая, как и манеры, хотя последние не лишены изысканности (все-таки Франция!). Говорят они на особом – эльзасском – диалекте. Необычный, но красивый по звучанию, этот язык является смесью французского и немецкого, возникшей опять-таки из-за долгого взаимодействия двух культур.

Что же такое Эльзас? Это исторический регион на юго-западе Германии и современный – на северо-востоке Франции. Небольшой по территории (190 км в длину, 50 км в ширину), он занимает часть Верхнерейнской низменности между Рейном и крутыми восточными склонами Вогезских гор, на высоте покрытых девственными лесами, а снизу – виноградниками и садами. Название этой провинции можно смело произнести по-французски (Alsace) и по-немецки (Elsass), поскольку оба языка здесь имеют равные права. Эльзас расположен в самом сердце Европы, поэтому от других стран, в частности от Швейцарии, Люксембурга, Голландии, его отделяет всего несколько часов езды по отличным автострадам. Столицей края издавна является Страсбург, и он же имеет статус административного центра департамента Нижний Рейн (франц. Bas Rhin), тогда как Рейн Верхний (франц. Haut Rhin) возглавляет очаровательный город Кольмар.

Эльзасу не пришлось пережить кровавые драмы, хотя его не обошла стороной ни одна европейская война. После каждой битвы народов он очень быстро поднимался из руин, причем не только восстанавливался, но и ускорял развитие, делаясь богаче, краше, гармоничней в отношении всего в нем существовавшего. Создается впечатление, что этой земле предопределено быть мирной и спокойной. Кажется, сам Всевышний наградил ее качествами, которыми почему-то обделил остальной свет. Райская природа, мягкий климат, доброжелательность людей, великолепная архитектура, суперсовременные технологии, богатая кухня и великолепные вина – вот что такое Эльзас! Тот, кто побывал в нем однажды, непременно пожелает приехать еще раз, потом еще и еще…. Неудивительно, что самую многочисленную группу поклонников этого края составляют ближайшие соседи-немцы, которые не упускают возможности прикоснуться к благам своей утраченной родины.

В исторических потемках

Местный народ славится своей способностью созидать, быть терпеливым, сохранять оптимизм даже в самые трудные моменты, каких в истории Эльзаса было немало. Известно, что узкая долина между Рейном и Вогезами входила в состав области с латинским названием Галлия и была заселена людьми по крайней мере с эпохи неолита. К I тысячелетию до н. э. первобытных обитателей сменили более цивилизованные, предположительно кельты. Не зная ни письменности, ни четкой государственной организации, они стояли на пороге высокой культуры, подтверждением чему является изобретенный ими счет времени. Они жили в укрепленных поселениях, где кипела торговля, крутились гончарные круги, звенели молоты кузнецов и монеты, бойко перетекавшие от покупателей к продавцам.

Считается, что галльские кельты достигли процветания во времена, когда только зарождался Рим, когда греки не ходили дальше Средиземноморья, а германцы оставались в доисторической тьме. Они поклонялись силам природы, верили в загробную жизнь и реинкарнацию. Способностью переселяться из одного тела в другое, по легенде, обладали друиды, как называли жрецов, существовавших в рамках замкнутой касты и связанных со светской властью. Кельтские духовники ведали жертвоприношениями, вершили суд, лечили, обучали и предсказывали будущее. Будучи самыми образованными среди своих соплеменников, друиды занимались фольклором, то есть создавали и хранили поэтические сказания, которые передавали устно, полагая, что буквы разрушают святость заклинаний.

Холм Святой Одиллии. Сооружения язычников-кельтов десятки веков существуют вблизи христианского монастыря

Жители Эльзаса бережно хранят обычаи предков. Память о кельтах, например, увековечена вблизи холма Святой Одиллии, слепой дочери герцога Этиньона, в VII веке испытавшей чудо исцеления, впоследствии основавшей монастырь и ставшей покровительницей края. Названная в ее честь обитель теперь считается местом священным, ведь именно здесь, в живописном предгорье, несчастная герцогиня обрела зрение, умывшись водой из ключа. Святой источник до сих пор привлекает толпы паломников, которые питают надежду на избавление от слепоты. Благодаря такому уникальному явлению, как прорицание, духовные традиции язычников-кельтов не противоречили христианству, в силу этого их материальные следы уже десятки веков существуют вблизи монастыря. Все построенное ими большей частью примитивно, и лишь в Галлии, переняв многое у римлян, кельты превзошли самих себя. На территории современной Франции они строили укрепления из каменных блоков, искусно соединенных с помощью деревянных балок, – «галльские стены». Оригинальный строительный прием, использованный в таких сооружениях, позже был перенят многими народами Европы. В свое время нечто подобное находилось и у холма Святой Одиллии. Однако к настоящему времени от богатого кельтского наследия остались только гроты, вернее, рукотворные пещеры с обрамлением из больших камней, где, уединившись от любопытных глаз, жили друиды.

Монастырь Святой Одиллии. Обретя зрение, паломники могут полюбоваться великолепием романской архитектуры

Несмотря на раздробленность народов Галлии, кельтские чародеи действовали согласованно. Раз в год они собирались для обсуждения насущных проблем и могли, например, начать или остановить войну.

Но предотвратить наступление римлян им все же не удалось. Незадолго до прихода новой эры Юлий Цезарь решил захватить Галлию, заодно расправившись с кельтами. Когда его легионы уничтожили сотни поселений, истребив и поработив многие племена, в том числе и эльзасские, кельты сошли с исторической сцены.

Одерживая одну за другой победы над германцами, Цезарь пожелал отделить просвещенную латинскую цивилизацию от страны дикарей и сделал это с помощью линии укреплений. Границу составили крепости, воздвигнутые на западном берегу Рейна, а также по всему Эльзасу, и одна из них впоследствии стала Страсбургом. Таким образом ранее варварская область Галлии превратилась в форпост Римской империи. Расположение на стыке двух цивилизаций – латинской и германской – вместе с выгодой принесло эльзасцам немало неудобств оттого, что именно они зачастую бывали пострадавшей стороной в долгих и порой весьма драматичных конфликтах, казалось бы, их не касавшихся.

В конце IV века н. э., воспользовавшись слабостью империи, Эльзас захватили алеманны. Их государство просуществовало до 496 года, пока не было уничтожено королем франков Хлодвигом, самым знаменитым представителем рода Меровингов. Пограничная долина вошла в состав франкского королевства, но монархи жили в больших городах, имея постоянные резиденции в старом, римском центре страны, и потому далеким Эльзасом почти не интересовались. Неизвестно, бывали они здесь или нет, но предания говорят, что Меровинги были большими поклонниками здешних вин.

Лотарь, мятежный внук Карла Великого

Сменившие их Каролинги – королевская династия, основанная Карлом Великим – привнесли в Эльзас, тогда бывший частью Алемании, порядок, главным образом за счет военной силы и распространения христианства. При них были построены многие известные ныне монастыри; заботясь о том, чтобы виноградники обрабатывались регулярно, они заложили основу экономического благополучия края. Со смертью Карла Великого в 814 году раздела империи не произошло, поскольку из 20 детей императора прямым наследником оказался всего один, уже коронованный Людовик Благочестивый. Братоубийственную войну начали его сыновья Карл Лысый, Людовик Германский и Лотарь. Каждый из внуков великого императора хотел получить свою долю, но Лотарь пожелал все, хотя уже владел императорскими инсигниями и лучшими землями (Рим, Ахен, Аквитания, Алемания, Бавария) в придачу к остальным ценностям империи. Поверженный отцом и братьями в страшной битве при Фонтенуа-ан-Пюизе в июне 841 года, когда родственники и хорошие знакомые сотнями убивали друг друга, он не отказался от своих притязаний.

После того как его войско вторглось во владения Карла, тот предложил Людовику объединиться, что и произошло в Страсбурге 14 февраля 842 года. Братья прибыли каждый в сопровождении своих воинов, романоязычных франков и германоязычных тевтонов, не понимавших речи друг друга. Поэтому, обмениваясь клятвами, их предводители тоже говорили на разных языках: сначала 37-летний Людовик Германский по праву старшего обратился к брату по-романски, чтобы его воины могли понять сказанное, а 19-летний Карл Лысый с той же целью ответил по-германски.

Текст Страсбургских клятв сохранился в сочинении «О раздорах сыновей Людовика Благочестивого» франкского историка Нитгарда, который оставил потомкам «Четыре книги истории». Созданный им колоссальный труд содержал в себе сведения о самых значимых событиях первой половины IX века. Являясь очевидцем многих из описанных событий, автор, кроме того, принадлежал к семейству Карла Великого, а следовательно, был в родстве с обоими королями. Отдельно взятый текст Страсбургских клятв ныне представляет собой древнейший памятник, интересный не столько для историков, сколько для лингвистов.

Текст Страсбургских клятв, записанных Нитгардом

Если довериться памяти Нитгарда, обет, произнесенный Людовиком Германским перед войском Карла, звучал так: «Pro Deo amur et pro christian poblo et nostro commun salvament, d’ist di en avant, in quant Deus savir et podir me dunat, si salvarai eo cist meon fradre Karlo, et in aiudha et in cadhuna cosa, si cum om per dreit son fradra salvar dift, in o quid il mi altresi fazet, et ab Ludher nul plaid num quam prindrai qui meon vol cist meon fradre Karle in damno sit» («Во имя любви к Богу, во имя христианского народа и нашего общего спасения, с этого дня и впредь, насколько Бог мудрость и власть мне дал, буду спасать я своего брата Карла, не отказывая ему в помощи ни в каком деле. Я буду верен своему брату и нужно, чтобы он со мной поступал так же. С Лотарем же не заключу никакого договора, который по моей воле брату Карлу в ущерб был бы»).

После речи королей последовала клятва войск, причем каждое присягнуло на собственном языке. Так, например, ответили солдаты Карла: «Si Lodhuvigs sagrament que son fradre Karlo jurat conservat, et Karlus meos sendra de suo part non lostanit, si jo returnar non l’int pois, ne jo ne neuls cui eo returnar int pois, in nulla aiudha contra Lodhuuvig nun li iv er» («Если Людовик клятву, которую он дает своему брату Карлу, сдержит, а Карл, мой господин, со своей стороны, ее нарушит, если я ему в этом не смогу помешать, ни я, ни другой, кому я в этом смогу воспрепятствовать, никакой помощи против Людовика ему не окажет»).

Страсбургские клятвы стали одним из самых ранних свидетельств того, что в едином латиноязычном пространстве, унаследованном от Римской империи и сохранявшемся в пору варварских королевств, появились новые нации, в данном случае французская и германская, языки которых начали использоваться официально.

Каждый из братьев дал клятву, торжественно произнеся слова о верности, долге, Боге, братстве, сеньорах и вассалах. Между тем никто из них не употребил таких, казалось бы, приличных случаю слов, как «император», «король», «королевство». Видимо, частное тогда преобладало над общественным, и внуки Карла Великого слишком сильно желали мести, которая, осуществившись, могла бы предоставить им богатство. На стороне братьев были молодость, правда и объединенная армия, но даже такая грозная сила не могла одолеть Лотаря. Около полутора лет беспрерывных сражений закончились миром, а затем и разделом империи, причем ни одна из сторон не имела ясного представления об истинных ее размерах. В соответствии с Верденским договором 843 года Карлу досталось то, что сегодня именуется Францией, а Людовик удовольствовался Германией. Лотарь получил центральную часть империи, то есть почти все то, что имел ранее, – обширные территории от юга Италии до Северного моря с плодородными землями и богатыми городами, среди которых был и Страсбург, включенный в состав Лотарингии, как стали именовать государство Лотаря. По отзывам современников, двоедушный и коварный Лотарь соединял в себе черты мудрого правителя и храброго до безрассудства воина. Талант политика позволял ему править империей, крепко удерживая власть в своем государстве. Подобно отцу, он проявлял фанатичную набожность, отчего умер монахом, приняв постриг в 855 году, перед самой смертью. Один из трех его сыновей, тоже Лотарь, предпочитал молитвам более приятные занятия. Большую часть своей зрелой жизни он метался между двумя женщинами – бесплодной супругой Тейтбергой и возлюбленной Вальдрадой, родившей ему трех дочерей и сына Гуго, будущего герцога Эльзаса.

Лотарь-младший женился на своей любовнице, но церковь брак не признала и дети Вальдрады считались бастардами. Законных наследников у короля не было, чем не преминули воспользоваться его дяди. Постаревшие, но не утратившие честолюбия, Карл с Людовиком договорились о том, чтобы поделить между собой Лотарингию после смерти племянника. Однако когда тот умер, первый нарушил договор и захватил все, а второй, начав войну, заставил брата-обманщика пойти на уступки. Согласно Мерсенскому договору 870 года, Людовик Германский получил то, что значительно увеличило его владения к западу от Рейна. В числе прочих земель ему достался и Эльзас.

О правлении Гуго почти ничего не известно, зато само герцогство в хрониках раннего Средневековья упоминалось довольно часто. Накануне нового тысячелетия оно по-прежнему являлось частью Лотарингии – королевства, полного воспоминаний о славном прошлом, места, где процветали города, стояли красивые церкви и большие монастыри, многие из которых Карл Великий основал лично. Истинными хозяевами этого края были не короли, а знать, имевшая, помимо богатства, умелых и преданных воинов. Маленькая страна у подножия Вогез недолго принадлежала потомком Лотаря. Перейдя во власть германской ветви рода, она оставалась искушением для франкской, представители которой считали себя более Каролингами, чем все остальные. Борьба за владение столь привлекательным районом нередко доходила до настоящей войны, и такая ситуация сохранялась до конца X века. В 962 году дальний родич Людовика Германского, король Оттон Великий, присоединил Лотарингию к своему детищу – Священной Римской империи германской нации. Называя этот период золотым веком Эльзаса, историки не забывали уточнять, что войны здесь не утихали никогда. И с таким же постоянством край навещало благоденствие – видимо, не зря эльзасцы заманивали аистов на крыши своих домов. В XII веке его прибрали к рукам Гогенштауфены – семейство могущественное, воинственное, но не чуждое культуре, что не раз подтверждала деятельность самого видного представителя рода, императора Фридриха II Барбароссы. В начале XIV века Эльзас находился в апогее своего развития. Вольный город Страсбург существовал по городскому праву и входил в Союз десяти свободных городов Германии, что доказывало его экономическую и интеллектуальную мощь. Начавшееся тогда возведение кафедрального собора – сооружения в равной степени сложного и красивого – стало свидетельством того, что эльзасцы были сильны и в техническом плане.

Фридрих Барбаросса не был чужд культуре, и художники платили ему благодарностью, изображая императора на миниатюрах

Захват города во время Столетней войны

Дальнейшему развитию, к сожалению, помешала Столетняя война, которая, хотя и не миновала Эльзаса, но все же в какой-то степени его пощадила. Развязанная англичанами, сначала она была всего лишь борьбой за право обладания французским наследством. Разрастаясь, ссора царственных родичей превратилась в конфликт межнациональный и, судя по названию, данному позднейшими историками, беспрецедентно длинный. В него было вовлечено все население двух держав, благодаря чему сложилось четкое представление о национальном государстве. Кроме того, именно тогда произошел переход от рыцарских баталий, осуществлявшихся силами сюзеренов и вассалов, к войне государственной, которая велась профессиональными войсками. Большинство сражений Столетней войны проходило на севере Франции, поблизости от Эльзаса, но защищенный Вогезами край оказался вне военного пекла. Тем не менее прошедшие по его землям англичане, бургиньоны и арманьяки оставили после себя не только мрачные воспоминания, но и вполне материальные следы, доныне сохранившиеся на стенах замков.

Прибежище на высоте

По дороге из Парижа в Эльзас, проходящей через Вогезы, взору путешественника открываются вершины гор, многие из которых увенчаны замками. Крепость Высокий Кёнигсбург (от франц. Hauf Koenigsbourg – «Королевское прибежище на высоте») буквально вырастает из скалы, на вершине которой стоит почти тысячу лет. Ее облик напоминает о легендарных рыцарских временах: мощные, грубой кладки стены с темными глазницами окон, галереи, навесные бойницы, лес островерхих башен. К нему нельзя добраться на общественном транспорте, но можно проехать на машине по узкой извилистой трассе или, как в старину, пройти пешком, что нисколько не пугает туристов, съезжающихся сюда со всего мира.

Высокий Кёнигсбург. Королевский замок выглядит так, словно вырастает из скалы

Сегодня в бывшей герцогской резиденции действует музей, проводятся экскурсии, детские праздники, исторические игры. Погожими летними вечерами гостей приглашают на ужины, какие устраивали в Средневековье, с теми же костюмами, музыкой, кухней, утварью, продуктами и вином из замковых подвалов. Высокий Кёнигсбург в самом деле расположен очень высоко. Занятая им площадка на самом верху скалистого отрога располагается на высоте 700 м, позволяя обозревать не только ближайший (8 км) городок Селесту, но и всю округу. Если задержаться у окна, непременно возникает ощущение, что быстротечное время остановилось у старых стен, словно не осмеливаясь проникнуть дальше дубовых ворот из страха перед прежними хозяевами, которые, по слухам, время от времени навещают свои владения. Судя по прозвищу, первый владелец замка Фридрих Одноглазый не обладал привлекательной внешностью, зато был богат, силен, принадлежал к влиятельному роду Гогенштауфенов и назывался герцогом Швабским. Этот титул означал владение одноименным районом, раньше занятым алеманнами, которых германцы именовали швабами. Сегодня четких границ герцогства не укажет никто, но известно, что Эльзас входил в него полностью. По своему могуществу и личным достоинствам Фридрих Одноглазый мог рассчитывать на императорские регалии. Однако страх перед его силой и ненависть соседей-князей не способствовали избранию. Корону империи получил Лотарь Саксонский, злейший враг Гогенштауфенов. Он выгнал герцога из всех поместий почти в самый момент рождения у того сына, будущего императора Фридриха Барбароссы. Дождавшись, когда на престол взойдет родной брат (император Конрад III), герцог вернулся в Швабию и с головой погрузился в хозяйственные дела. Оценив стратегическую важность Эльзаса вообще и скалистой вершины Штофенберг в частности, он распорядился насчет постройки крепости, которой предстояло контролировать перекресток торговых путей – хлебного и винного, идущих с севера на юг, а также соляного и серебряного, протянувшихся с запада на восток. Точное время строительства крепости неизвестно, но в хрониках 1147 года о ней говорилось как о законченном сооружении с двумя квадратными башнями, разделенными широким рвом.

Фортификационная политика Средневековья предъявляла к замкам жесткие требования. С XIII века эльзасская знать руководствовалась документом под названием «Швабское зерцало», где было указано, какие постройки подпадают под законы об укреплениях, а потому требуют разрешения на строительство: башни, стены, если их край не может достать всадник своим мечом, стены с бруствером или зубцами, постройки, поднимающиеся над подвальным помещением больше, чем на два этажа, и вход в которые расположен выше уровня колена. Укреплением также считался простой ров, выкопанный на глубину, не позволяющую выбросить землю без дополнительной площадки. В этом списке отсутствуют бойницы, эркеры, опускающиеся решетки, подъемные мосты, словом, детали, получившие распространение позже и зафиксированные уже в другом документе.

В германских замках по верху стены обычно проходила крытая галерея, или, как ее называли тогда, дозорный путь. Остальные части стены были защищены зубцами, которые, чередуясь с амбразурами, придавали строению устрашающий вид. Делу обороны служила и галерея на стене. Стоя на ней, воин, не имея ружья, все же пользовался преимуществом, ведь он располагался выше противника, а сила тяжести сообщала удару еще большую силу. Тот же принцип действовал и в отношении крепостей, поскольку летящие с большой высоты камни разрушали сильнее и убивали наверняка. При осаде защитники старались забраться как можно выше и, кроме того, прятались за дополнительными элементами, например за прочным бруствером, который достигал высоты в половину человеческого роста и был оборудован зубцами, закругленными наподобие щита, иногда покрытыми орнаментом, простыми прямоугольными или причудливыми, в форме ласточкиного хвоста. Разнообразные виды зубцов чаще встречались в теплых странах, но к таковым не относился Эльзас, где преобладали крытые галереи, способные защитить людей еще и от непогоды.

Проходом внутрь замка служили ворота с привратной башней, где чаще всего устраивалась часовня. Башни по углам стены и вдоль нее возникали в разное время и на разном расстоянии, которое вначале определялось дальностью полета стрелы. Хозяйственные постройки и замковая капелла обычно располагались неподалеку от таких башен. В центре двора возвышался донжон – строение, предназначенное для обороны, а в случае крайней необходимости, если враги сумели прорваться внутрь замка, служившее последним прибежищем. Толстые стены исключали разрушение, единственный вход находился высоко и был таким низким, что пройти через него одновременно не могли даже два человека, что крайне затрудняло штурм. Перед входом находилась деревянная площадка с лестницей или простыми мостками, которые обычно уничтожались после того, как дверь закрывалась за последним, кто входил в башню, скрываясь от врага.

Главная башня замка могла быть приспособлена и для постоянного жилья. Вначале такая постройка была единственной внутри стен и потому являлась домом, где жили все обитатели замка. С этажа на этаж вели деревянные лестницы или каменные ступени, устроенные в толще стены. Зал-столовая с огромным камином занимал целый этаж.

Высокий Кёнигсбург. Донжон крепости предназначался для обороны и временного жилья

На остальных 5–7 уровнях располагались подвал, кухня с кладовой, выше главного зала – теплые господские спальни, а над ними – холодные комнаты прислуги. Башня могла быть оборудована нужником в виде эркера или трубы в стене, а также одним или несколькими каминами. Люди, не принадлежавшие к семейству хозяина, не имели возможности установить даже примитивные отопительные приборы. Господа же грелись у решетчатых поддонов с тлеющим древесным углем, а уже к XIV веку в замках начали использоваться кафельные печи.

В пору позднего Средневековья жилые апартаменты переместились в более комфортабельный дворец, который, как в Высоком Кёнигсбурге, примыкал к донжону и соединялся с ним специальным входом. Такое устройство в случае опасности позволяло хозяевам быстро перебраться в главную башню. Еще одно ее назначение – сторожевая вышка – требовало соответствующей высоты. Караульные дежурили на самом верху, находясь или на платформе за бруствером с зубцами, или в крытом помещении. В германском климате нельзя было обойтись без крыши, однако особая конструкция позволяла сбросить ее в нужный момент затем, чтобы на освободившемся месте установить катапульту либо другое метательное орудие. Донжон Высокого Кёнигсбурга – сооружение не самое высокое среди себе подобных, но выглядит вполне достойно. С появлением огнестрельного оружия его стратегическая роль была утрачена и на смену башне жилой пришла орудийная, более надежная и современная.

Всякой средневековой крепости надлежало обеспечивать защиту от врага и только потом создавать условия для жизни обитателей королевского двора или, как в Высоком Кёнигсбурге, знатной семьи. Герцог Швабский, придерживаясь традиций, строил прежде всего крепость и потому не слишком заботился о престиже и удобстве при ее посещении, особенно незваными гостями. Строителям не пришлось искать место для карьера, ведь камень добывался прямо из скалы, которая, давая строительный материал, постепенно изменяла свои очертания, становилась более отвесной и ровной, а значит, неудобной для штурма. Мелкие куски породы пригодились при устройстве выступов, сообщивших стенам еще большую прочность.

Высокий Кёнигсбург. Сторожевая башня со стрелковой галереей позади

Главный вход открывал путь к одной из башен, а она, в свою очередь, выходила на нижний, доступный для всех хозяйственный двор. Сюда выходили двери мастерских и комнат прислуги. Тут работали кузнец и мельник, странники могли отдохнуть на постоялом дворе, покормиться за хозяйский счет, послушать бродячих музыкантов. Здесь же находились конюшня, свинарник и прочие помещения для скота. Забота обо всем, что было необходимо для жизни, лежала на плечах самих обитателей замка. При осаде этот двор, в котором могли поместиться жители всей округи, служил убежищем. В мирное время он был открыт для заезжих торговцев и крестьян из соседней деревни Оршвиллер, предлагавших господину кое-что из собственных запасов. В нем постоянно толпился замковый люд, сновали слуги, разгоняя кур, гусей и поросят, которым не хотелось сидеть в загонах.

Подняться по лестнице с высокими ступенями и пройти далее через подъемный мост, ворота со львами, сквозь череду различных дверей разрешалось далеко не всем. Если герцог позволял, охрана пропускала гостя в господскую часть замка, в главный двор с глубоким (62 м) колодцем, кстати, единственным в замке источником чистой воды. В следующем, внутреннем дворе имелся просторный погреб, где хранились овощи, зерно и другие продукты – отрезанный от мира во время осады, замок должен был обеспечивать себя самостоятельно. Между погребом и кухней находился 4-метровой глубины резервуар для сбора дождевой воды, которой поили господских лошадей, заодно используя ее для стирки, уборки и купания. Во дворец можно было попасть через проход во внутреннем дворе. Это не очень красивое, по современным меркам, зато прочное здание включало в себя покои герцогской семьи, несколько приемных и спален для гостей, коими нередко были трубадуры.

Окситанское слово trobador обозначает «изобретатель», или «тот, кто стремится к новому». Сегодня так могли бы назвать композитора, который вправе выбирать, петь ли ему самому или нанять для этого не слишком достойного дела исполнителя, или по-средневековому – жонглера.

Поэтическое состязание в честь прекрасной дамы

В сознании наших современников трубадуры ассоциируются с красивой песней, исполняемой в честь прекрасной дамы, одетой в платье с длинным шлейфом и остроконечный колпак. Средневековые иллюстраторы дополняют подобное представление слащавой картинкой, где певцы в узких штанах и длинноносых туфлях бродят по богато убранным залам с высокими потолками, шелковой драпировкой, витражами, гобеленами и окнами характерной стрельчатой формы. В действительности, появившись в XII веке, уже через столетие трубадуры как явление перестали существовать, не узнав о том, что такое готика. Колпаки, штаны-чулки, как и роскошные интерьеры, появились позже, но к тому времени о куртуазной культуре и ее создателях остались только воспоминания.

Их слушателями были владельцы высотных твердынь. Им приходилось выступать в мрачных тесных залах, при коптящих сальных свечах, стоя на каменном полу, в лучшем случае устланном соломой. Они носили не шелковое платье, а балахоны из грубого полотна, во время трапезы пользовались не серебром, а деревянными ложками и глиняными горшками, лишь мечтая о замковых пирах, где, впрочем, те же продукты подавались в такой же посуде, только в больших количествах. Иногда трубадуры распевали свои кансоны (от прованс. canso – «песня») в тавернах и крестьянских домах, заглушая музыкой урчание голодного желудка:

Мне б уйму марок звонким серебром,

Да и червонцев, столько ж – не беда,

Амбары бы с пшеницей и овсом,

Коров, баранов и быков стада.

В день – по сто ливров, чтобы жить широко,

Да замок бы, воздвигнутый высоко…

Одна помеха грезам вопреки,

Доходишки мои невелики…

(Пистолета, начало XIII века).

Заветной целью каждого певца был двор сеньора – единственный источник достатка и духовного удовлетворения. Власть средневекового аристократа трудно сравнить даже с королевской. В отличие от монарха он мог распоряжаться имуществом и жизнью своих людей. От него зависели судьбы не только домочадцев (жены, детей, близких и дальних родственников, слуг), но и знатных подданных, имевших свои замки и, согласно законам гостеприимства, вынужденных принимать сеньора и его свиту в любое время, не рассчитывая на оговоренный срок. Имея много вассалов, сеньор мог вести кочевую жизнь, разъезжая по чужим домам хоть до самой смерти, как однажды случилось с бароном Рожером Каркассонским.

Немаловажной составляющей замковой жизни являлись суды. Прежде чем принять какое-либо решение, хозяин созывал на совет родичей и рыцарей, давших ему клятву верности. Такой суд мог одобрить или запретить свадьбу, пострижение в монахи, войну против «вредного» соседа или захват владений одинокой соседки. Судебные заседания плавно перетекали в торжества, и тогда на сцену выступали трубадуры. Пышные многодневные праздники были не просто забавой, они повышали престиж дома, особенно если в них принимали участие знаменитые исполнители.

В средневековой песенной культуре сложился портрет идеального сеньора, которому полагалось иметь большой двор и быть прежде всего щедрым, а уже потом мудрым, веселым, любезным и юным. Последнее качество во многом повторяло первое, поскольку юным (независимо от возраста) считали того, кто «не дорожит ни жизнью своей, ни добром, кто расточительствует в честь гостя и делает дорогие подарки, кто всегда готов сражаться на поле брани, в поединках, на турнирах. Будет юн тот, кому нравится ухаживать за дамами… Пусть не завидует он богатству старости, ибо с богатством юности он сможет достичь, чего пожелает» (Бертран де Борн, конец XII века).

Считалось, что при дворе хорошего сеньора должна царить радость. Он не мог заслужить похвалы, если под сводами его замка не звучали музыка, пение, смех и одобрительные возгласы, поощряющие словесные поединки между трубадурами, их слушателями и соперниками. Любому из придворных, невзирая на пол и возраст, разрешалось вступить с поэтом в словесную баталию, вызвав тем уважение к себе и обществу, к которому он относился. Для того чтобы завоевать славу искусного певца, трубадуры бросали вызов, складывая тенсоны (от франц. tensos – «диспут на заданную тему») или предлагая партимен (франц. partimen – «спор с заданными позициями участников»).

Куртуазный треугольник: трубадур, прекрасная дама и щедрый господин

Во времена трубадуров летняя жизнь в замке проходила в чередовании воинских походов и праздников. И то и другое сопровождалось отношениями, которые тогда называли куртуазной любовью (франц. fin,amor). Имея мало общего с любовью в привычном понимании этого слова, это чувство не покушалось на супружескую мораль и не требовало плотской верности. Оно скорее напоминало службу, где роль сеньора играла прекрасная дама, а ее вассалом был трубадур или рыцарь, зачастую владевший пером не хуже, чем мечом. Объектом куртуазного поклонения чаще всего служила знатная замужняя женщина:

Она добра и дух ее высок,

Я не видал прекраснее созданья,

И прочих донн блистательный кружок

С ней выдержать не в силах состязанья.

Она умна не меньше, чем пригожа,

Но не поймет меня по вздохам все же…

(Аймерик де Пегильян, начало XIII века)

Изредка чести быть возлюбленной поэта удостаивались и простолюдинки, хотя в этом случае ими были скромные юные девы, а не те, которые жестоко высмеивались в тех же куртуазных стихах:

Претит мне долгая настройка виол

И краткая попойка, и шлюхи одряхлевшей стойка…

Претит мне средь зимы деревней плестись

Коль нет приюта в ней,

И лечь в постель с вонючкой древней,

Чтоб в нос всю ночь несло харчевней;

Претит, и даже мысль мерзка,

Ждать ночью мойщицу горшка;

И, видя в лапах мужика красотку,

К ней исподтишка взывать

И тщетно ждать кивка.

(Монах Монтаудонский, начало XIII века)

Куртуазная любовь не требовала взаимности, в лучших своих проявлениях она была добродетельной, но поэты часто жаловались на холодность своих прекрасных дам. Главным для рыцаря-трубадура было просто любить хотя бы затем, чтобы перенестись на более высокую ступень, в область духовного совершенства личности. Ценность любящего человека возрастала, причем в прямом смысле: послушав романтичные кансоны, сеньор становился щедрее, приглашал певца погостить в своем замке, вдоволь кормил и поил, порой одаривая теплой одеждой, конем или деньгами, ведь бедность даже тогда и даже в поэтической среде добродетелью не считалась.

Высокий Кёнигсбург. Своим нынешнимвидом крепость во многом обязана семейству Тирштайн

Разумеется, держать куртуазный двор мог далеко не каждый аристократ, однако стремились к этому все, не случайно к середине XII века, когда эпоха трубадуров достигла апогея, отмечался резкий рост задолженностей и даже разорения среди феодальной знати. Возможно, именно этим объясняется тот факт, что в начале следующего века Высокий Кёнигсбург часто переходил от одного хозяина к другому: от Гогенштауфенов к герцогам Лотарингским, а от тех к семейству Ратзамхаузен, владевшему замком до пожара 1462 года. Тогда замок сильно пострадал от огня, а то, что пощадил огонь, вскоре приобрел эрцгерцог Австрийский Максимилиан Габсбург. Имея в распоряжении всю империю, он не нуждался в развалинах и потому при первом же удобном случае сбыл их некоему Тирштайну в качестве награды. История не сохранила сведений ни о нем, ни о его семье, зато по тому, насколько умело новый владелец восстановил, перестроил и оснастил, казалось бы, погибшее строение, можно судить о богатстве и немалом энтузиазме представителей этого рода. Уже к концу столетия Высокий Кёнигсбург, приспособленный под артиллерию, сиявший новенькими крышами башен и галерей, вновь оправдывал свое громкое имя – Королевский замок.

Высокий Кёнигсбург. Теперь подъемный мост у главного входа поднимается разве что для ремонта, ведь замку больше не грозит захват

Бурный XVI век, как ни парадоксально, для Эльзаса стал временем интеллектуального расцвета. По отношению к Западной Европе этот период прошел под знаменем Реформации – движения, которое началось с критики католического духовенства во главе с папой, а завершилось появлением протестантства. Охватив практически все сферы общественной жизни, религиозная революция сопровождалась погромами, восстаниями, казнями, что едва не привело к развалу политической системы. Трудно сказать, какую роль сыграли Страсбург или Селеста в рождении и распространении протестантской веры, но Эльзас – маленькая страна у подножия Вогезских гор, родина типографии с ее университетами и лояльностью властей – привлекал всех, кто искал трибуну для того, чтобы свободно высказать свои мысли. Здесь жили и преподавали идеологи реформы Мартин Лютер и Жан Кальвин, а так же такие известные философы, как Мартин Бюсер и Беатус Ренанус.

В следующем столетии, едва успев достигнуть интеллектуальных вершин, Эльзас вновь опустился до примитивного выживания: в 1618 году европейский континент охватила Тридцатилетняя война. Грабежи, убийства, голод и эпидемии едва не довели процветающий регион до катастрофы. Сначала через Рейн переправились отряды графа-авантюриста Мансфельда, вскоре изгнанные имперскими войсками. Их поочередно сменяли испанцы, наемная армия из Саксонии и наконец шведы, которым, к несчастью, приглянулся Высокий Кёнигсбург.

Замок защищал небольшой гарнизон под командованием капитана Филиппа Лихтенау. Его солдаты 52 дня отражали атаки неприятеля, но крепость все-таки была захвачена, разграблена и сожжена. После этого в течение 250 лет она пребывала в запустении, постепенно разрушаясь и зарастая лесом. Впрочем, о полном запустении говорить нельзя, поскольку в это время Высокий Кёнигсбург довольно часто посещали поэты–романтики, находившие здесь спокойный отдых и вдохновение.

Во время Тридцатилетней войны жители эльзасской столицы показали себя ярыми защитниками протестантства. Возврат в лоно католической церкви официально произошел намного позже, 30 сентября 1681 года, когда, осознав бесполезность сопротивления, власти Страсбурга подписали капитуляцию, признав себя подданными Людовика XIV. История царствования монарха, прославившегося кичливой фразой «Государство – это я!», донельзя насыщена войнами. «Человек-государство» любил и умел воевать, поэтому не мог ограничиться результатами кампаний, принесших ему Южные Нидерланды и Франш-Конте. Выказав непомерный аппетит, он захватил еще и Страсбург с Люксембургом, а затем его войска вторглись в Рейнскую область, где разграбили и уничтожили множество древних замков. К счастью, Аугсбургская лига выставила против французов мощную коалицию, поэтому война завершилась серьезным их поражением. Рисвикский мирный договор 1697 года лишил Людовика XIV всех завоеваний, кроме Франш-Конте и Эльзаса.

«Король-солнце» Людовик XIV – благодетель Эльзаса

Вопреки ожиданиям французский король проявил о захваченной территории прямо-таки отеческую заботу. Он не только восстановил то, что разрушила война, вернув краю былое благополучие, но и оставил ему большую часть средневековых прав, включая религиозные. Тогда королевство Франция находилось на вершине своего расцвета и деньги на благоустройство текли рекой. Недавние враги строили с размахом, красиво, крепко и главное – совершенно бесплатно, чем завоевали любовь покоренного народа. Именно в этот период проявилась страстная привязанность эльзасцев ко всему французскому. Теплые отношения между этими двумя нациями сохранились и в дальнейшем, что подтверждают источники той поры, а также романы и живопись, где показано, с каким восторгом в Эльзасе принимали солдат Наполеона.

В конце XVII века со стен Высокого Кёнигсбурга, все еще пребывавшего в забвении, перед путниками открывались чудесные виды. Радовали взор пологие склоны, покрытые виноградниками, ухоженные поля, ярко-красные черепичные крыши, на которых по-прежнему жили аисты. Однажды, увидев это, один русский писатель воскликнул: «Воистину время не властно над Францией!».

Однако не время, а люди вновь нарушили этот идиллический мир. Во франко-прусской войне 1870–1871 годов французские войска потерпели поражение и Эльзас был отдан Отто фон Бисмарку, как ожидалось, на растерзание. В очередной раз краю грозила гибель, но вновь случилось невероятное. Железный канцлер, всегда представлявший интересы абсолютной власти, а значит, меньшинства, человек, предпочитавший, по его собственным словам, решать «эпохальные вопросы не речами и резолюциями, но железом и кровью», проявил себя как благодетель. Зная отношение местных к Франции, захватчики добились их доверия широким строительством. При германцах в Эльзасе активно развивалась промышленность, процветала торговля, сооружались газо– и водопроводы, появились электросети. Казавшиеся немыслимыми пенсии, пособия и прочее, что входит в систему социального обеспечения, тоже были подарком, полученным эльзасцами от германцев.

Еще один покровитель края – рейхсканцлер Отто фон Бисмарк

Высокий Кёнигсбург вместе с лесными угодьями с 1865 года принадлежал муниципалитету Селесты – уже не деревни, но полноценного города. В 1899 году жители решили подарить прекрасно сохранившиеся руины германскому императору Вильгельму II Гогенцоллерну, который, имея средства, мог позаботиться о них лучше, чем горожане.

Восстановительными работами, длившимися до 1908 года, руководил берлинский архитектор Бодо Эбхардт. Увлеченный Средневековьем, войной и старинной фортификацией, он провел реставрацию замка методично, проявив научный подход и фантазию поклонника немецкого романтизма. В распоряжении зодчего были исторические материалы, но импровизировать все же пришлось, да и вид самих руин позволял вволю разыграться воображению. В 1900 году высота уцелевших стен достигала уровня бойниц, а в них остались нетронутыми своды, благодаря чему Эбхардт сумел представить истинные размеры построек XV–XVI веков. Лишь некоторые, самые высокие сооружения, и особенно крыши были его вымыслом. К таковым относится одна из башен, измененная по форме и увеличенная на 14 м. Вильгельм против таких вольностей не возражал и даже поощрял, полагая, что детали, напоминающие о германской цивилизации, во французском замке совсем не лишние. Так, с его одобрения большая столовая во дворце обрела высокую крышу. На скрытых, невидимых снаружи стенах зачем-то были заложены два романских окна времен Фридриха Одноглазого. Сегодня следы различных эпох можно заметить на внешних стенах и на фасаде дворца, выходящем на нижний двор.

Так художник Анси вместе со всеми эльзасцами радовался уходу немцев после окончания Первой мировой войны

В Первую мировую войну отношение местных жителей к немцам резко изменилось, и неудивительно, ведь во избежание дезертирства юношей Эльзаса насильно отправляли в Россию сражаться не за родную землю, а за кайзера. Несмотря на то что линия фронта не раз выходила к берегам Нижнего Рейна и однажды прошла по Вогезам, кровопролития здесь удалось избежать. После битвы у Старого Армана власти Эльзаса пошли на перемирие, которое люди восприняли со страхом, зная, что в Страсбурге будет распоряжаться солдатский совет. Настоящее освобождение произошло 23 ноября 1918 года. Еще через год в соответствии с условиями Версальского мирного договора многое из достояния Германии, включая Верхний Кёнигсбург, перешло к Франции. Однако после тяжелых лет войны французы, вновь водворившиеся в Эльзасе, уже не смогли принять местных жителей как друзей. К сожалению, этот пережиток до сих пор довлеет над регионом, и власти оказались не способны его искоренить.

Вторая мировая война принесла Эльзасу несчастий гораздо больше, чем Первая. В 1940 году весь край неожиданно для населения вновь вошел в состав Германской империи. Никто не ожидал от нацистов цивилизованности, коей, как известно, отличалась прусская знать, но то, что творили «новые немцы», намного превзошло ее ожидания.

Таким божественным зрелищем Анси представил освобождение Эльзаса во время Второй мировой войны

В большинстве своем эльзасские солдаты не проявляли желания воевать, и тем более на Восточном фронте. Между тем они шли под пули и погибали, чтобы остаться в памяти земляков под общим обозначением «против воли». Немногим из них удалось дезертировать, чтобы присоединиться к французской Армии освобождения и выгнать из своего края немцев, теперь уже врагов. Таких в Эльзасе гордо именовали героями. И они, и те, которых называли «против воли», были практически в каждой семье, о чем свидетельствует статуя на площади Республики в Страсбурге. Статуя изображает аллегорическую Родину-мать, держащую тела двух мертвых сыновей: лицо одного из юношей обращено в сторону Германии, тогда как другой смотрит на Францию. С 1959 года столица Эльзаса является местом заседания Совета Европы, а немного позже сюда перебрался Европейский парламент. Таким образом, город, издревле бывший связующим звеном между державами, определявшими политический климат континента, таковым и остался. Теперь эта провинция, словно мост, соединяет народы Франции и Германии, двух самых крупных держав Союза Европы.

Нет ничего удивительно в том, что маленький Эльзас пользуется уважением не меньшим, чем любой крупный европейский регион. В данном случае поддержание такого реноме – задача нелегкая, но выполнимая, ведь исторический авторитет не утрачен, а экономика процветает, позволяя заниматься не только насущными проблемами, но и культурой, например вкладывать деньги в памятники, среди которых особое место занимает Высокий Кёнигсбург.

Не пострадавший от двух мировых войн, замок был обижен людским вниманием, поскольку почти все прошлое столетие считался подделкой, неточной реконструкцией. Однако после долгих исследований сомнения в его исторической ценности были развеяны, и с 1993 года родовое гнездо Гогенштауфенов считается национальным достоянием Франции. Сегодня Высокий Кёнигсбург – самая известная достопримечательность Эльзаса, великолепно воссозданный образ средневековой крепости, типичной для долины Рейна. Те, кто побывал здесь хоть однажды, надолго запомнили его не только из-за местоположения и великолепного вида, открывающегося из окон главной гостиной. В памяти остаются богатое убранство комнат и залов, редкие, но изысканные коллекции, подобные собранию рыцарских доспехов. Трудно забыть грозную артиллерию на угловых башнях, расставленную так, чтобы залп орудий мог застать врага врасплох.

Прелестный городок Селеста, как и принадлежащий ему замок, хранит в себе следы ушедших эпох

Несмотря на некоторые изменения как снаружи, так и внутри, Высокий Кёнигсбург выглядит строго и торжественно, как и положено феодальному замку. Сотрудники музея предлагают гостям побывать на постоянно действующих выставках оружия и мебели XV–XVII веков. Столь же привлекателен и сам комплекс, раскинувшийся на одной из вершин Вогезских гор, прекрасный в любое время года: зимой, в переливах инея, весной, в обрамлении нежной зелени просыпающейся природы, летом, когда старые камни резко выделяются на почти черном фоне леса, осенью, когда стены сливаются с красновато-желтой листвой.

Естественная красота места, где стоит Высокий Кёнигсбург, стала единственной причиной устройства подле него парка. Уже одно его название – Labirintus – напоминает о том, что здесь можно заблудиться, о чем служители предупреждают всех гостей. Он создан по подобию старинных парков-лабиринтов, которые так любили французские короли. Эльзасцы решили не копировать то, что имелось в Версале, и прорубили коридоры в кукурузном поле, получив сооружение в забавном деревенском стиле. Лабиринт, открытый к юбилею Виктора Гюго, стал местом, где ежегодно проходят представления в духе великого француза. Основным действующим лицом в этих спектаклях является он сам, окруженный героями своих романов «Отверженные», «Собор Парижской Богоматери», «Эрнани» и «Рюи Блаз».

Дикий камень

Отличаясь крайней бережливостью, немцы нередко проявляют щедрость в топонимике: немецкие обозначения городов, сел и прочих географических объектов весьма длинны, сложны и потому неудобочитаемы, особенно для иностранцев. В давние времена приятным исключением являлось эльзасское графство Пфирт. Большую его часть занимала долина Тюр, где у озера Крю находилась деревня Крю, на северной окраине которой находился скалистый пик Шлоссберг (666 м), увенчанный Диким камнем. В переводе с немецкого так звучит название крепости Вильденштайн – сооружения большого, некогда очень значительного, немало повидавшего на своем веку и до обидного непопулярного среди поклонников старины. Изображения на античных монетах заверяют в том, что за ее стенами укрывались от варваров легионеры, хотя это же опровергают другие археологические находки. Может быть, в далекую римскую эпоху на месте Вильденштайна стояло нечто похожее на укрепленный лагерь, а сам он появился гораздо позже, во всяком случае, хронисты впервые упомянули о нем в 1312 году.

Вопреки названию в облике Вильденштайна не заметно дикости

В XIII–XIV веках замок принадлежал графскому роду Пфирт, все мужчины которого по семейной традиции носили имя Ульрих. Никто из них не сумел обрести ни богатства, ни военной силы, способной подчинить своей единоличной власти всю долину. Все это уже давно было захвачено местным аббатством, но крестьяне из Тюр были свободны и от него, поскольку существовали по собственному уставу, частично освобождавшему их от повинностей.

Без крестьянских рук графы Пфирт не могли рассчитывать на большие доходы и наверняка довольствовались тем, что в те времена составляло имущество европейского аристократа средней руки, – скудно обставленным небольшим домом за толстой стеной, старой лошадью и вечно пустым кошелем. В замках раннего Средневековья почти не было мебели. Основой домашней обстановки являлись разнообразные сиденья – сундуки, лари, скамьи, стулья. Впрочем, последние были такой же редкостью, как и столы. Все эти вещи при угрозе нападения можно было легко погрузить на телеги и перевезти в безопасное место.

То, что можно увидеть в сегодняшних музеях, – лишь скромная частица богатого мебельного наследия. Подобного рода предметы иногда просты, но чаще репрезентативны и роскошно украшены, поскольку в свое время принадлежали высокопоставленным особам. Из мебели простонародья почти ничего не осталось, но многое из того, чем пользовались незнатные предки эльзасцев, можно увидеть в живописи. Мебельные коллекции обычно состоят из вещей, выживших случайно, ведь они выполнены из древесины – материала хрупкого, подверженного гниению, а потому недолговечного. Мебель, в отличие от построек и каменных изделий, гораздо чаще страдала от людской ярости: ее жгли, ломали, выбрасывали из окон, использовали для баррикад. Если старые столы, стулья, сундуки становились ненужными, их сжигали или сносили в чулан, где они погибали, а если повезет, доживали до прихода археологов. Замечательные свадебные сундуки, прежде чем занять почетное место в музеях, долго стояли в конюшнях с запасом овса.

По примеру предков-варваров первые европейцы вкушали еду на чем придется. Простые воины раскладывали куски мяса на перевернутых щитах; для короля они же сооружали конструкцию в виде рамы, на которую вместо столешницы укладывали свои щиты.

Раннесредневековый (романский) сундук чудом дожил до прихода археологов

Судя по презентабельному виду, этот сундук из резного дерева принадлежал высокопоставленной особе

Курульное кресло пришло в средневековый быт из Античности

Кроме того, широко применялись импровизированные столы, не круглые, как в известной легенде, а овальные, оставлявшие в центре зала свободное пространство. Для большого торжества замковые столяры сколачивали временный стол, водружая его на подиум, чтобы господин мог видеть всех пирующих.

Стулья с высокими резными спинками, на которые королей-варваров усаживают создатели псевдоисторических фильмов, появились в эпоху Возрождения, а современники графов Пфирт довольствовались гораздо более примитивной мебелью. Вполне возможно, что на пирах их гости сидели на чурбаках, тогда как они сами устраивались на деревянной скамье с приставным задником, задрапированным тканью. Подушки им подкладывали под спину для удобства, а под ноги – для солидности. Среди крайне простой мебели выделялось так называемое кресло хозяина. Выполненное из резного дерева, на высоких ножках, со спинкой и подлокотниками, оно было самой красивой вещью в доме.

Из античной культуры в германский быт перешли кресла с низкой спинкой (иногда и вовсе без нее) и резными боковинами. Напоминающие трон государя, они опирались на ножки в виде звериных лап и имели подлокотники, оканчивающиеся звериными головами. Данью античной традиции явился раскладной стул X-образной формы и более внушительное курульное кресло (от лат. сurulis – «почетный»).

Массивные П-образные кресла со звериной символикой отличались наличием спинки, прямой или закругленной. Нечто похожее получалось, если господин восседал на сундуке; в этом случае спинкой служил щит стоящего позади дружинника. Звериная голова могла быть не элементом сиденья, а частью лежавшей на нем подушки. Подобный прием принято рассматривать как отражение варварской традиции стелить на сиденье шкуры, снятые с животных целиком. Позже, когда этот обычай ушел в прошлое, голову отделяли от шкуры и пришивали к подушке в качестве украшения.

В отсутствие шкафов их функцию выполняли лари и сундуки с откидными крышками, прямоугольные для одежды или круглые для рукописей, напоминающие баки. Они же служили сиденьями и лежанками, ведь хозяева раннесредневековых замков день и ночь проводили в одном помещении. При наличии средств стены единственного зала украшали ковры или гобелены. Даже если в доме имелась отдельная спальня, в парадном зале все равно кто-нибудь спал, например почетные гости, которых укладывали на лари, покрытые мешками, набитыми шерстью, пустыми гороховыми стручками или соломой. Остальные домочадцы – рыцари, состоявшие на службе в замке сеньора, слуги, музыканты, то есть все те, с кем не полагалось церемониться, – спали прямо на полу, расстилая на ночь тюфяки.

Самым популярным видом мебели долго оставались сундуки. Тяжелый, напольный ящик с крышкой на петлях и большим замком имел каждый член семьи.

Массивные «королевские» кресла отличались наличием спинки и «звериной» символики, что явилось отражением варварской традиции стелить на сиденье шкуры

В нем хранили продовольственные запасы, посуду, одежду, драгоценности, деньги, семейные архивы, книги. Выполняя эту в общем примитивную вещь, средневековые мастера проявляли большую фантазию. Сундуки обивались кованым железом, украшались росписью, резными узорами, скульптурой, а также изображениями, выполненными в ювелирной технике. Хозяевам победнее приходилось довольствоваться сундуками из струганых досок, а порой и вовсе из необработанного дерева. Богатая знать любила сундуки, похожие на архитектурные сооружения, с колоннами, капителями, арками, крошечными окошками особого назначения.

Зимними вечерами большой зал освещался пламенем камина, свечами в подсвечниках или масляными лампами. Последние могли быть металлическими либо терракотовыми; они стояли в стенных нишах, но чаще подвешивались к стене на крючках.

Поначалу хозяин со своей супругой спал в том же большом зале, но только за перегородкой из дерева, меха или простого холста. В пору куртуазной любви в замках уже имелись отдельные спальни – особые, иногда чисто женские комнаты в башнях, куда допускались самые близкие родственники. Порог спальни был символической границей между жизнью общественной и личной. Поэтому пересечь ее, а значит, проникнуть туда, где царила прекрасная, но, увы, недоступная дама, мечтал каждый рыцарь. В спальне хранились семейные реликвии, документы, драгоценные украшения, рукописные книги, которые тогда ценились гораздо выше, чем кольца и диадемы. Главным предметом в убранстве обители сна, конечно, являлась кровать, вещь очень редкая и потому дорогая. Супружеские ложа делали из широких досок и точеных балясин. На деревянное основание укладывался матрас, набитый уже не горохом, а мягкой шерстью, пером или даже пухом. Все это великолепие сверху покрывалось льняной простыней, шерстяным или шелковым одеялом. Завершало убранство покрывало, дополненное множеством подушек и крошечных подушечек. Каменные стены спален было принято утеплять коврами; ими же либо циновками устилали полы. И только в спальне окна занавешивали шторами, если они вообще имелись в замке.

Главным предметом в убранстве замковой спальни была кровать, вещь очень редкая, красивая и, как правило, дорогая

Помещения в замках освещались масляными лампами, которые стояли в стенных нишах или подвешивались на крючках

История не сохранила сведений о семейном положении правителей графства Пфирт, но третий, оказавшийся последним, граф Ульрих прославил свой род тем, что выдал дочь Иоганну за герцога Австрии Альбрехта Мудрого. К нему-то и перешел замок в 1324 году, после того как Ульрих III скончался, не оставив наследника мужского пола.

Владея маленьким графством почти два столетия, Габсбурги не испытывали привязанности ни к долине, ни к самому замку, которым с 1377 года управлял Вальднер де Френдштайн. Старый дом, скрывавшийся за ветхими стенами, был ему не нужен, ведь он уже имел такой же, стоявший чуть выше на горе.

Родовое гнездо графов Пфирт постепенно приходило в упадок и к 1536 году, когда его вместе с правами купил Жан де Больвиллер, превратилось в руины. Графские развалины требовали немалых средств, а у благородного француза их не было, поэтому он продал Вильденштайн аббату Жоржу де Мазево. По иронии судьбы и святой отец не испытывал желания тратить деньги на бесполезную постройку. Однако некоторую заботу о ней аббатство проявляло, видимо, надеясь защитить архивы, в то время находившиеся в замке. Забытый всеми Дикий камень спасла Реформация, вернее, сопровождавшая ее борьба, подтолкнувшая владельцев к восстановлению своей собственности.

Наконец-то замок оказался нужным, как, впрочем, и соседние крепости Ландскрон, Энгельсбург и Высокий Кёнигсбург, способные защитить австрийские владения в Эльзасе от вторжения французов. Император Карл V составил план их модернизации, приказал снабдить вооружением и направил в каждую гарнизон. Заняться Вильденштайном было поручено аббату Мюрбаху, и тот, видимо, справился, поскольку в долине Тюр ничего серьезного не происходило вплоть до Тридцатилетней войны. К 1633 году, когда Вильденштайн после нескольких месяцев осады захватили французские войска, некогда сытый край успел испытать небывалую нищету. Через 11 лет в Эльзасе появились германцы, и этого натиска замок выдержать уже не смог.

К сегодняшнему дню от множества строений Дикого камня сохранились части конюшен, двух круглых башен и фрагменты насыпей. Теперь Вильденштайн не вызывает жалости, а напротив, привлекает своим романтически-запущенным видом. Сюда можно приходить в любое время совершенно бесплатно, преодолев 20-метровый туннель, высеченный в толще скалы. Каменный коридор ведет на вершину Шлоссберга, направляя к площадке, некогда послужившей основанием для замка. Три ее стороны очень круты, что в Средневековье не считалось недостатком, ведь от этого строение получалось менее доступным, а значит, лучше защищенным от врага.

Пешеходные мостики – самая привлекательная часть сегодняшнего Вильденштайна

Ныне руины принадлежат государству, поэтому работы по восстановлению замка, хотя и медленно, но все же ведутся. Экскурсоводы с гордостью демонстрируют гостям пешеходные мостики, которые, значительно упростив путь к башням, играют роль смотровых площадок. Стоя на каком-нибудь из них, можно осматривать окрестности, благо с южной стороны хорошо видны новые поселки, а с северной – оба Крю: старая деревня и озеро, утопившее в себе пережитки эпохи, чьи кровавые распри едва не погубили такое замечательное сооружение, как Вильденштайн.

Беспечный Спесбург

Этот замок издалека ничем не отличается от многих подобных ему построек Средневековья. Возведенный, как и полагается, на высоте, он стоит на 450-метровом гранитном утесе, окруженный диким лесом и собственными стенами. Гордо подняв голову-башню, распрямив плечи-стены, Спесбург (франц. Spesbourg), словно каменный великан, возвышается над округой, охраняя лесную чащу и аккуратные поля деревни Андло – отнюдь не самого известного местечка в Нижнем Рейне. Подойдя ближе, нетрудно заметить, что создатель замка пренебрег безопасностью ради красоты: элегантная конструкция свидетельствует о беспечности заказчика либо о незнании фортификации.

Северная сторона постройки, чаще всего подвергавшаяся атаке, представляет собой не привычный еще с XIII века острый выступ, лучше всего подходивший для защиты от обстрела, а плоскую стенку-щит. Кроме того, по толщине она не отличается от остальных, гораздо менее опасных стен.

Издалека Спесбург ничем не отличается от других крепостных построек Средневековья

Скудные архивы Спесбурга не проливают свет на планы первых владельцев, но, может быть, они и не хотели видеть свой дом крепостью. Археологи относят начало его строительства к середине XIII века, в документах он появился лишь столетие спустя, точнее, в 1332 году, когда должность поверенного в делах аббатства Андло получил Генрих де Шталек-Дик, который считается первым хозяином Спесбурга. Он не был эльзасцем, однако принадлежал к семье, известной далеко за пределами края. С VII века Шталеки служили в кафедральных соборах крупных городов Рейна. Не стал исключением и Генрих: прежде чем получить назначение в Эльзас, он был каноником в Майнце и Страсбурге. Строил он замок или нет, на сегодняшний день неизвестно. Также забыто и имя зодчего, который весьма искусно разместил весь комплекс на утесе, тем не менее проявив небрежность в отношении жилья. Господский дом устроен с восточной стороны, там, где тонкие стены защищали разве что от капризов погоды. Сам хозяин занимал не слишком просторные апартаменты в донжоне, проходя туда через высоко расположенную дверь.

После смерти Генриха, предположительно в 1358 году, замок перешел к его наследникам – сначала к сыну Александру, а затем к внуку (и тот и другой много раз упоминались в церковных документах). С конца того же столетия по воле старшего члена династии, Готье де Дика, Спесбургом владела семья Андло, получившая крепость в дополнение к деревне. Несмотря на то что некоторые представители этого рода использовали дом поверенного в качестве резиденции, ни у кого из них не возникало желания укрепить его, как обычно делалось в эльзасских замках. Итогом традиционной для Спесбурга беспечности стал его захват, причем быстрый и почти бескровный, поскольку гарнизон, завидев отряд Этьена де Бавиера, попросту разбежался. Это произошло в начале 1431 года, а уже к лету рыцари Андло сумели собрать двухтысячное войско и вернули то, что так позорно потеряли.

Донжон замка высотой 24 метра имеет стены, слишком тонкие для укрепленного дома

Попасть в главную башню Спесбурга можно было через высоко расположенный вход

В середине XVI века их дом вновь подвергся нападению, на этот раз со стороны ближайшего городка. Владелец Спесбурга чем-то досадил мещанину из незнатной, но почтенной фамилии Барр, и тот, собрав народ, двинулся на замок. Сколько людей пострадало в этой стычке, неизвестно, однако ни в чем не повинная постройка была разорена и предана огню. О дальнейших строительных работах замковые архивы умалчивают. Между тем на одной из стен уцелело сооружение XV века, а такие элементы декора, как звезды в нише камина, не могли появиться раньше следующего столетия. Судя по всему, легкомысленные Андло, как и многие другие, не устояли перед очарованием Ренессанса, решив перестроить и приукрасить свой изрядно запущенный дом.

Типичный дворец эпохи Возрождения представлял собой прямоугольное здание с внутренним двором, где было удобно проводить торжества. Его интерьер отличался монументальностью композиции, великолепием убранства, обилием скульптуры, живописи, наличием широких мраморных лестниц. Чтобы не прерывать анфиладу комнат, лестничные пролеты устраивали в угловых частях здания. Жилые помещения, столовые и кухни, длинные коридоры и сложной формы галереи украшала настенная живопись или тканые картины в обрамлении скульптурных рамок и пилястр. Каменная кладка стен скрывалась под штукатуркой, а потолки были покрыты лепниной.

В то время мебель играла роль гораздо более важную, чем в средневековых жилищах. В XV веке убранство еще не обрело разнообразия, зато все предметы меблировки, в соответствии с архитектурой, были красивы и рациональны. Теперь господам не приходилось носить с собой щиты для того, чтобы ставить на них тарелки. Собственно, и сами щиты уже успели запылиться в чуланах, ведь на смену мечам пришли аркебузы и пушки. Ушли в прошлое и трубадуры, зато дамы стали еще прекраснее и разборчивее в одежде и предметах, которые их окружали. Ренессансные сундуки изумляли великолепием резьбы; наделенные нишами и дверцами, они уже отдаленно напоминали шкафы, из ларцов сформировались шкатулки. Резец художника оставлял следы на табуретах, кроватях, креслах и изящных писчих столиках, ставших прообразом бюро.

Семья обедала за настоящим столом, рассаживаясь на стульях с высокими, богато украшенными спинками. В смягчении нравов и воспитании утонченных манер немалую роль сыграли трубадуры. Куртуазные правила требовали того, чем никогда не отличались грубые и воинственные рыцари, в частности умения красиво есть. Казалось, еще недавно обитатели замка пили из одного стакана, ели руками, с жадностью хватая огромные куски и заталкивая их в рот, чтобы проглотить целиком. Утонченный Ренессанс потребовал смены привычек, и пища стала подаваться с общего блюда, которое слуга подносил к каждому из сотрапезников. Ножами тоже орудовала прислуга, нарезая толстыми кусками хлеб для того, чтобы положить на него мясо.

В интерьере эпохи Возрождения мебель играла важную роль, но убранство еще не обрело разнообразия

В пору Раннего Возрождения хорошим тоном стало использование ножей с закругленными кончиками, ложек, рюмок для спиртного и небольших стаканчиков для сока, тарелок с широкими краями, куда еду перекладывали из общего блюда. Вилки сначала вошли в обиход у итальянцев и лишь в XVI векe распространились по всей Европе.

Эльзасская трапеза, в отличие от французской, оставалась такой же скромной, какой была в Средневековье. В будние дни к столу подавали суп, кашу, сыр, овощи, немного фруктов, иногда рыбу, изредка мясо, красное вино и «господский» хлеб, который для сеньоров выпекали из белой пшеничной муки.

Природа одарила Эльзас щедро, поэтому голод обходил этот край стороной, по крайней мере, в мирную пору. Рейн давал людям рыбу; ее можно было съесть свежей, высушить или засолить в бочках, что делалось как для собственного хозяйства, так и на продажу. Обширные, почти всегда зеленые пастбища позволяли держать много скота, домашней птицы, вволю откармливать каплунов, как назывались кастрированные петухи, выращенные специально на мясо. В садах зрели яблоки, сливы, груши, вишни, виноград и даже миндаль, из которого делали особое миндальное молоко для соусов и кремов. Летом фрукты свежими подавали к столу, а также сушили, чтобы зимой делать печенье, нугу, халву, начинки для пирогов. Особый аромат сладким блюдам придавали розовая вода, имбирь и корица.

Дары эльзасской природы, предназначенные для гостей щедрого господина

Средневековые кулинары любили пряности, употребляя их щедро и постоянно. Однако многое из того, чем их снабжали заморские купцы, исчезло вместе с тогдашней кухней, несмотря на то что сборники кулинарных рецептов существовали еще в XIII веке. Первые поварские книги советовали, например, приставить слугу к каждому предназначенному для пира блюду. Тот, кто обслуживал гостей, должен был знать, какое кушанье следует предлагать всем пирующим, а какое сразу ставить на стол поближе к тому, для кого оно готовилось. Люди постигали тонкости застолья из личного опыта или книг, чаще серьезных, иногда шуточных, подобных той, что написал Арнольд из Виллановы, известный своими глубокими познаниями в медицине:

Осенью будь осторожен с плодами: беды б не случилось.

Ешь без опаски сколько захочется в зимнюю стужу.

Весной умеренность в пище назначить бы нужно.

В летний же зной особенный вред от пиршеств безмерных…

(«Салернский кодекс здоровья», X–XIII века)

Тем не менее теплые сезоны проходили в бесконечных пирах и гуляньях. На сколько бы дней не затягивалось торжество в замке (чаще на неделю), приглашенные всегда оставались довольными, сытыми, не обделенными сердечностью хозяина. В такие дни обычно экономный сеньор кормил не только своих гостей, но и всю округу, раздавал драгоценные кубки, дарил каждому встречному одежду, порой демонстрируя щедрость странным, хотя и привычным для своего времени способом, то есть приказывал сжечь «лишние» продукты:

Ни в кур, ни куропаток,

Ни в дрофьих тушках или журавлиных,

В гусях ли, утках иль павлинах,

В косулях, кроликах и ланях,

В медвежьих тушах и кабаньих,

Ни в чем нужды не усмотреть.

И прочая не хуже снедь.

Всего в достатке, чтоб в зелени нехватки

Никто не знал, ни в воске, ни в овсе,

Здесь под рукою вещи все, в которых надобность случится.

Лаванды, перца, смол, корицы, гвоздики, имбиря, муската

Запасы стали столь богаты, что в стенах городских, сиречь,

На каждом перекрестке сжечь их можно было полный чан…

(«Фламенка», XIII век)

Пиршественный стол все еще не являлся мебелью, поскольку был временным, собранным из прямоугольных щитов, укрепленных на козлах. Неприглядность конструкции скрывала свисавшая до пола ткань. Ее традиционно укладывали в два слоя: снизу мягкий, сложенный вдвое материал, а сверху – красивая скатерть, которую после пиршества прятали в сундук. Когда гостей было очень много, столы расставляли буквой «П». В этом случае господин с супругой и почетными гостями восседал в центре, на небольшом помосте. Место гостя по отношению к блюдам определялось заранее и всегда отвечало его положению в обществе. Изредка по капризу хозяина иерархический порядок нарушался, и тогда кто-нибудь из гостей, сидя не на своем месте, был возвышен или, напротив, унижен.

Пиршество начиналось, когда под звуки музыки в зал цепочкой входили слуги, держа в поднятых руках блюда с легкой закуской. Чаще всего они несли свежие фрукты и кисло-соленые салаты, которые, как считалось, подготавливали желудок к тяжелой пище. Вторым номером программы служили супы, вслед за ними без перерыва несли жаркое – основное блюдо любого пиршества. Во Франции мясо щедро заливали соусом, приготовленным с пряностями, распространявшим экзотический аромат и определявшим реноме обеда. Тогдашний кулинарный этикет позволял одновременно подавать, казалось бы, несовместимые блюда: сладкие, соленые, пресные, острые, кислые. Еще одна особенность – на замковых пирах перед каждой сменой блюд устраивались перерывы-интермедии (от лат. intermedius – «посредине»), во время которых жонглеры развлекали гостей. Предпоследняя смена блюд именовалась десертом (от франц. dessert – «убирать со стола»), вполне соответствовавшим нынешнему понятию этого слова. В завершение трапезы хозяин предлагал то, чему полагалось «закрыть дверь желудка», то есть сыры, пирожные, фрукты в сладком сиропе. Сахар европейцы знали с XII века, но поначалу использовали в фармацевтических целях; в кулинарии этот продукт с успехом заменял мед.

В старину веселый пир считался наградой за скудость повседневного бытия

В течение всего обеда рекой текло вино, разумеется, неразбавленное. В Эльзасе, кроме местных кисловатых вин, гостям предлагали сладкие, привезенные с Крита и из Греции. В то время был популярен гипокрас, или смесь вина с медом и пряностями, а также горячий хмельной напиток с чабрецом и мальвазией. Покончив с едой, все начинали жевать драже и засахаренный имбирь, которые улучшали пищеварение и освежали дыхание, ведь пирующим предстояли танцы.

Обычай многодневных застолий по праздникам можно рассматривать как награду, которую средневековый человек даровал себе за скудость повседневного бытия. Жизнь радовала его нечасто; даже самые знатные и богатые могли неожиданно утратить все, что приобреталось веками.

Испытав возрождение в соответствующую эпоху, Спесбург на долгое время исчез со страниц летописей. Известно, что его пытались разрушить в пору Тридцатилетней войны и Великой французской революции. Впрочем, к тому времени от него почти ничего не осталось: заброшенный господами, он привлекал внимание местных крестьян, которые понемногу разбирали постройки, используя камень для собственных домов. В XIX веке замок кто-то покупал и тотчас же продавал, пока последние хозяева не избавились от недвижимости, не дававшей ничего, кроме пафосного дополнения к титулу. В 1904 году Спесбург приобрели власти ближайшего городка, а с 1967 года он, наконец-то, узнал лучшие времена, поскольку был отнесен к историческим памятникам.

Сегодня изучением и сохранением развалин занимаются добровольцы из Ассоциации восстановления замка Спесбург. Сначала союз составляли только местные, однако со временем к ним присоединились и другие жители Эльзаса, столичные меценаты и зарубежные поклонники этой исторической местности. Благодаря государственным средствам и вниманию людей, не замеченных в беспечности, появилась возможность проведения реставрационных работ и культурных мероприятий. Теперь на фоне приведенных в должный порядок руин проходят концерты, а с 2002 года – выставки произведений искусства, причем не только старинного. Попасть в замок сегодня так же нелегко, как и 6 столетий назад. Узкая тропа словно нехотя открывает путь к величественному памятнику, который не только имеет огромную историческую ценность, но и весьма интересен сам по себе.

Проклятый замок Дантесов

Отель в замке Бученек – единственное частное здание в Эльзасе, над входом в которое развевается российский флаг. Бывшее родовое гнездо Дантесов ныне является одним из немногих мест, куда русские туристы заглядывают неохотно и ненадолго, порой лишь для того, чтобы посмотреть на дом, где жил убийца Пушкина, и по совету гида плюнуть на него. Если страсти накаляются, на крыльцо выходит хозяин гостиницы, кстати, не связанный родством с семьей «того самого» Дантеса. Своим рассказом он пытается изменить отношение людей к персонажам давней трагедии, тем более что никого из относящихся к ней здесь давно уже нет. Бароны де Геккерен-Дантес перебрались в другое свое имение, расположенное в том же городке Сульц. Замком теперь владеет посторонний человек, но прошлое не отпускает «проклятый» дом, а ведь в нем искренне почитают память поэта, хотя так же добросердечно относятся и к тому, кто был виновником его смерти.

Причина, заставившая благородное семейство покинуть Бученек, вполне понятна. Именно отсюда в поисках приключений уехал молодой Жорж-Шарль и сюда же в 1837 году вернулся с женой, Екатериной Гончаровой – тихой, милой скромницей, только внешне походившей на свою блистательную сестру Натали. После его кончины всем старшим мальчикам в роду стали давать имя Жорж, невзирая на примету, согласно которой участь мертвого предка переходит к новорожденному вместе с именем. Вопреки здравому смыслу здесь хранится и то, что служит мрачным напоминанием о драме на Черной речке – темный силуэт с мишенью на груди, помещенный в замковую башню.

Судьба подарила Жоржу-Шарлю долгую жизнь, но не дала ни счастья, ни просто покоя, заставив нести тяжкое бремя вины за ошибки молодости. Он заседал в правительстве страны и возглавлял муниципалитет Сульца, снискав любовь соотечественников, а также звание почетного гражданина и лучшего мэра в истории города. Его имя носит одна из центральных улиц, та, на которой была уложена первая труба городской канализации, появившейся благодаря заботе и деньгам Дантеса. «Застрели меня Пушкин, эльзасцам было бы труднее избавиться от выгребных ям», – шутил Жорж-Шарль в семейному кругу.

В последние годы жизни, будучи одиноким седовласым стариком, барон проводил долгие часы на скамейке под старым дубом. Это дерево он распорядился посадить перед замком в день рождения старшей дочери. Никто из близких не слышал от него рассказов ни о российских приключениях, ни о «славном прошлом» вообще. Наверное, слишком тяжелы были воспоминания, которые, впрочем, он доверял дневнику. Записки Дантеса, как и письма всех поколений рода, хранились в полуподвальной комнате с каменными стенами и дверью, окованной еще при возведении замка, несколько веков назад. Семейный архив покинул дом вместе с хозяевами, но комната осталась секретной, поскольку теперь в ней располагается клозет. Исчезла и старинная дверь, наверное, слишком тяжелая для того, чтобы ею пользовались туристы. Лишь скрип дверных петель, которые новые владельцы намеренно не смазывают маслом, вызывает в памяти прошлое.

Под этим дубом старый барон Дантес проводил долгие часы

В подвале Бученека висит картина эльзасской художницы русского происхождения. На ней изображены Пушкин и Наталия на балу, отвернувшиеся друг от друга, недовольные, усталые, одинокие среди чужих, недобро настроенных людей. Поэт ощущал интригу, постоянно раздражался и, как говорили, сам искал случая сорвать на ком-нибудь свое возмущение, чтобы прекратить разговоры, судя по всему, бывшие не просто сплетней. На картине видно, что конфликт между супругами вышел за рамки семейных отношений. Подобно всякому гению, Пушкин интересовался только собой и своим искусством, не признавая в жене самодостаточной личности. Невозможно усомниться в его любви к Натали, такой красивой, печальной, послушной, стыдливой, истинно русской женщине, пусть даже принадлежавшей к высшему свету. Если верить дневникам Дантеса, француз видел ее совсем другой – живой, умной и тонкой, с пылкой душой, полной чувств и желаний, о которых не подозревал муж.

Глубокой осенью 1836 года Пушкин получил анонимное письмо, где в оскорбительной форме описывалась связь его супруги с кавалергардским поручиком бароном Дантесом. К тому времени он уже успел познакомиться с красивым иностранцем, зачисленным в полк благодаря хлопотам отчима, голландского дипломата Луи Геккерена. То, что тот выделял из блестящего придворного круга Наталию Пушкину, тоже не являлось секретом, но обычное для великосветского общества ухаживание в данном случае переросло в нечто большее. Пылкую страсть француза видели все, многие устно или письменно высказывали свои догадки поэту, который в определенный момент воспользовался пасквилем и вступил в трагический для себя конфликт.

Кавалергардский поручик Дантес в молодости разбил немало сердец

Дантесу, как и барону Геккерену, было отказано в посещении дома Пушкиных. Наталия Николаевна перестала выезжать в свет и не принимала писем, но разговоры не прекращались. После получения очередного послания поэт вызвал Дантеса на дуэль, тот принял вызов, хотя и с отсрочкой на две недели, как стало известно позже, для того чтобы отметить помолвку с Екатериной Гончаровой. По истечении срока он, принеся извинения, отказался от поединка. Уже в январе отшумела свадьба и все успокоились, посчитав ситуацию разрешенной. Однако неожиданное родство потребовало встреч, и таковые, к радости злопыхателей, состоялись. Накалу страстей невольно способствовал Луи Геккерен, имевший желание всего лишь сблизить новоиспеченных родственников. Пушкин слишком резко выражал неприязнь к Дантесу, который продолжал прилюдно восхищаться Натали, предоставляя все новые и новые поводы для сплетен. Окончательно выведенный из терпения, поэт написал посланнику крайне обидное письмо и в ответ получил вызов.

Противники сошлись вечером 27 января. Дуэль проходила по правилам: секунданты подготовили оружие, отмерили шаги, предложили перемирие и, услышав отказ, объявили, что первый выстрел достался Дантесу. Барон не промахнулся; он ранил Пушкина в живот, но тот, упав, сумел приподняться, прицелился, выстрелил и закричал от радости, увидев падающего француза.

Чувствуя приближение смерти, Пушкин просил врачей не пугать жену и велел секунданту написать царю, попросив извинения и обещание взять семью на попечение, что впоследствии и было исполнено. После двух неполных дней физических мук Пушкин умер, исповедавшись и причастившись, благословив близких и детей, попросив не мстить, простившись с друзьями и книгами. Его отпевали в придворной Конюшенной церкви, после чего Александр Тургенев отвез тело для погребения в Святогорский монастырь неподалеку от дорогого покойному села Михайловское.

Красотой Наталии Николаевны Пушкиной восхищались все, но лишь восторги Дантеса давали повод для сплетен

Интеллигенция России была потрясена неожиданной смертью поэта. Известие о дуэли и кончине Пушкина вызвало в Санкт-Петербурге сильное волнение. Даже зарубежная пресса пестрила подробностями (порой весьма фантастичными) печального события, уделяя особое внимание жизни и смерти русского гения. Именно с этого времени в Германии и Франции появился интерес к изучению его творчества и русской литературы вообще.

Наталия Николаевна пережила мужа почти на 30 лет. Она вышла замуж, став почтенной генеральшей Ланской, подарила второму супругу детей и умерла от воспаления легких, окруженная многочисленным семейством. Ни с Дантесом, ни со своей сестрой вдова Пушкина не встречалась никогда.

После дуэли Жорж-Шарль уехал домой и, несмотря на благополучную жизнь, никогда не был счастлив. Чтобы не тревожить память, имя покойного поэта в этой семье никогда не произносилось вслух. Между тем третья, младшая дочь Дантеса, Леони, благоговела перед Пушкиным. Юная баронесса знала наизусть многие его стихи, немного сочиняла сама и вместо Бога обращалась к его портрету, вывешенному там, где русские традиционно ставили иконы. Леони умерла в клинике для душевнобольных: психическая болезнь стала развиваться у девочки после смерти матери. Несмотря на все попытки врачей, вылечить ее не удалось, но современники утверждали, что отец приложил к тому немало стараний.

Дуэль на Черной речке оборвала жизнь великого поэта и обрекла на проклятье достойное семейство Дантесов-Геккеренов

Похоронив дочь, барон часто и подолгу сидел под дубом во дворе своего замка, записывая в дневник отрывистые строки: «За что меня покарала судьба, отчего единственная любимая мной женщина осталась недосягаемой, дай Бог, чтобы новый супруг любил ее так же как я…». Его похоронили на фамильном кладбище позади дома, где уже покоились его дочь, супруга Екатерина и обретенный отец Луи Геккерен.

Нынешние Геккерены-Дантесы почти свыклись с проклятьем рода. Они спокойно и даже с юмором относятся к тому, что в компаниях, где имеется хотя бы один русский, их представляют «убийцами Пушкина», словно забыв о дуэльных традициях и о том, кто именно стрелял в великого поэта. Некоторые из них, как в свое время Жорж-Шарль, страдают от одиночества и депрессии, заливая тоску вином или погружаясь в литературу, причем писать стихи здесь принято гусиным пером.

В старом Бученеке, перепланированном в комфортабельный отель, снаружи ничто не напоминает о прежних владельцах, зато память о Пушкине жива. Хозяин отказывается брать с русских плату за ночлег, шеф-повар привычно выписывает на тарелке красным перцем характерный арабский профиль, одно из мясных блюд подают в «чернильнице» из хлеба, с таким же «гусиным» пером. Кроме того, в меню значится шоколадный десерт «Царевна Лебедь», а со стойки бара гостям печально улыбается 2-метровое безе в виде золотой рыбки. По выходным в баре работает, ловко взбивая алкогольные коктейли, барон Лотер де Геккерен-Дантес, праправнук Жоржа-Шарля, поведавший о фамильных секретах в своей книге. Кроме писательства и барменства, он занимается мусорно-канализационным бизнесом, поддерживая тем давнюю традицию и добрую репутацию семьи, не гнушающейся трудом несмотря на богатство и высокое положение в обществе.

Венеция по-кольмарски

Путешествуя по дорогам Эльзаса, отыскать среди них прямые пути почти невозможно. Кажется, что здесь дорожным строительством занимался добрый волшебник, который устроил так, чтобы за каждым поворотом взору неожиданно открывалось что-то новое: готический собор, ренессансная ратуша, средневековая крепость или мрачная «башня ведьм», усадьбы виноделов со ступенчатыми виноградниками и причудливой формы колодцами. За одним из дорожных изгибов скрывается Кольмар – сказочно красивый город, не из пустой похвалы именуемый маленькой Венецией. Прогулка по нему занимает не более 2 часов даже с учетом тесноты старинных улиц и того, что при осмотре приходится частенько переходить с шага на езду, и не в автомобиле, а на лодке, по водной магистрали, роль которой играет городской канал.

Кольмар, кажется, возвел добрый волшебник

Столица департамента Верхний Рейн невелика, но изумительно красива: островерхие черепичные крыши, легкие мостики над каналами, фахверковые здания, сияющая чистотой брусчатка мостовых, уютные дворики, каналы со свисающими над водой плакучими ивами, ухоженные фасады домов, столики на верандах и цветы повсюду, где только найдется клочок земли. Можно лишь удивляться обилию изысканных растений, которые в здешних краях высаживают для того, чтобы снизить уровень шума на дорогах и заставить водителей хоть немного снизить скорость.

По этому городу лучше путешествовать по воде

История Кольмара – прелестного французского города с германским прошлым – во многом повторяет историю Эльзаса. Он фигурировал в хрониках начиная с IX века, когда был простой деревней с латинским называнием Коломбариум (от лат. Colombarium – «Голубятня»). Перед Тридцатилетней войной поселение превратилось в процветающий город, а после нее, уже под своим современным именем, впервые стало французским. Сами горожане тогда не причисляли себя ни к одной из известных наций и упорно именовались кольмарцами.

Для властей подобная вольность была нежелательна, хотя и простительна, поскольку еще в середине XIV века Кольмар присоединился к Лиге независимых городов Эльзаса, таким образом обеспечив себе свободу от Германии, точнее, от основанной ею Священной Римской империи.

Население Кольмара не превышает 90 тысяч человек, однако провинциальности в нем не ощущается, во многом из-за оживленных улиц и насыщенной культурной жизни. Горожане ежегодно отмечают День аиста, фестиваль вин, весело проводят праздники Ландышей, Улитки, Спаржи, гостеприимно распахивая двери в дни ярмарок, издавна ценимых обитателями Старого Света. В этом городе жил и работал автор колоссальной статуи Свободы, скульптор Фредерик-Огюст Бартольди. На его улицах можно повстречаться с певицей Патрисией Каас, избравшей Кольмар в качестве места постоянного проживания. Сюда же каждое лето приезжает русский дирижер Владимир Спиваков, но не на отдых, а для того, чтобы поучаствовать в Международном музыкальном фестивале, организатором которого он и является. Недалеко от Кольмара находится журавлиный заповедник, где можно увидеть белых почти ручных журавлей, спокойно разгуливающих по лужайкам.

Изенгеймский алтарь. Лучшее произведение Матиса Нитгарда (Грюневальда) сегодня находится в музее Унтерлинден

Между тем своей всемирной известностью город обязан вовсе не птицам, и даже не музыке. Любому поклоннику Северного Возрождения знакомы шедевры Мартина Шонгауэра – живописное полотно «Мадонна в беседке из роз» (1473) и гравюра «Большое несение креста». Если говорить высокопарно, этот мастер родился вместе с Ренессансом, и потому в его творчестве соединились черты двух культур: средневековая статичность и более поздняя монументальность. Оба этих качества присущи и другой кольмарской ценности – Изенгеймскому алтарю, созданному в 1512–1515 годах Матисом Нитгардом, но не летописцем, а художником, более известным под прозвищем Грюневальд, чья жизнь окружена тайной, но произведения легко узнать по необыкновенному драматизму сюжетов. В настоящий момент его бессмертное творение находится в Унтерлинден, одном из самых популярных провинциальных музеев Франции, откуда обычно начинаются все местные экскурсии.

Это почтенное учреждение, которое в течение года посещает около 350 тысяч человек, располагается в монастыре, где с XIII века обитали монахи доминиканского ордена. Теперь комплекс принадлежит государству и служит местом постоянных выставок произведений средневекового и ренессансного искусства. Из множества представленных здесь живописных работ наибольшую ценность имеют картины Шонгауэра и родоначальников двух знаменитых династий – Ганса Гольбейна и Лукаса Кранаха. Не меньшего внимания заслуживают богатые коллекции скульптуры и алтарей, а также собрания предметов народных промыслов Эльзаса. Посещение музея будет полезным и для любителей современного искусства, если им интересны работы мастеров-абстракционистов прошлого века.

Творения фантаста Грюневальда легко узнать по драматизму сюжетов

Работы Мартина Шонгауэра отличаются филигранной тонкостью рисунка и тщательной проработкой деталей

Очаровательный внутренний дворик монастыря опоясан галереей с ажурными готическими окнами. В нем особенно красиво летом, в солнечные дни, когда площадка, вымощенная большими каменными плитами, кажется кружевной из-за теней, падающих со стороны оконных проемов. Внешняя площадь, тоже уютная и красивая, получившая название Унтерлинден, как и музей, интересна уличными экспонатами: ренессансным колодцем с кранами для красного и белого вина, а также скульптурным изображением Мартина Шонгауэра работы его знаменитого поклонника Бартольди.

Оба этих мастера родились, учились и работали в Кольмаре, проживая на одной, Торговой, улице, правда, на разных ее концах и в разное время.

Первый, по слухам, занимал комнату в здании позднеготического вида, которое чаще называется Домом Шонгауэра и реже – Домиком у Лебедя. Это разногласие спровоцировали хронисты, не слишком внятно обозначив место жительства своего великого современника и затем не уточнив сведения о том, где именно около 500 лет назад жил художник по прозвищу Прекрасный Мартин. Зато известно, что он лишь однажды покидал родину, и то ради такого важного дела, как обучение живописи в Нидерландах, чьи мастера славились изысканной манерой письма. Семья Шонгауэра издавна занималась ювелирным ремеслом, поэтому работы художника, отличаясь филигранной тонкостью рисунка и тщательной проработкой каждой детали, напоминают драгоценные украшения.

Композиция «Мадонна в беседке из роз» – лучшее произведение Прекрасного Мартина – была написана в 1473 году для алтаря кольмарской церкви Святого Мартина. Ее сюжет типичен для религиозной живописи того времени и места: Богоматерь с младенцем на руках сидит в цветущем саду, окруженная ангелами, которые держат над ней корону. В отличие от своих германских, как, впрочем, и французских коллег, Шонгауэр поместил Марию среди роз и порхающих птичек, на фоне земли, словно ковром, покрытой яркими цветами. С реалистичной достоверностью и трогательной любовью к природе Эльзаса художник запечатлел растения, которые видел вокруг себя: ирисы, розы, садовую клубнику, пионы. Моделями для изображенных на полотне птиц послужили воробьи, малиновки, щеглы и синицы, заполнявшие кольмарские сады в конце весны, когда, видимо, и писалась картина. Тем не менее вся изображенная природа – как растения, так и птицы – глубоко символична. Например, колючки розовых кустов олицетворяют шипы на терновом венце Иисуса Христа, серо-коричневый воробей являет собой добродетель, белоснежный цветок клубники – девственную чистоту, а трилистник обозначает триединство Бога.

Подобно всем произведениям Шонгауэра, «Мадонна в беседке из роз» отличается трогательной готической хрупкостью. Мастерски написанная, картина не вызывает желания спорить о технике письма, зато оставляет чувство умиротворения и едва ощутимой тревоги. Жесткие складки красного платья Марии, заполняя нижнюю часть полотна, выглядят живыми, ее бледное лицо застыло в одухотворенном спокойствии, но в тонких пальцах заметно напряжение, предчувствие драмы, коснувшейся не только персонажей, но и самой картины.

Шонгауэр наделял своих мадонн одухотворенным спокойствием, не скрывавшим предчувствия драмы

Благополучно просуществовав почти 3 столетия, в XVIII веке «Мадонна в беседке из роз» по неясной причине была обрезана со всех сторон. От варварского акта, может быть, совершенного самими монахами, сильнее всего пострадал верх композиции, где находились изображения Бога Отца и Бога Духа Святого.

В таком виде картина пребывала до 1912 года, словно ожидая достойного обрамления, роль которого сыграл футляр с позолотой и пышной деревянной резьбой. Кроме пластического декора, его украшала живописная сцена Благовещения, выполненная на створках местным художником Мартином Фойрштайном. Оберегая шедевр от разрушительного действия времени, футляр не защитил свое драгоценное содержимое от людской жадности – в 1972 году «Мадонна» Шонгауэра была похищена и найдена спустя год в Лионе. Власти Кольмара решили не рисковать и не стали возвращать картину в действующую церковь. Покинув храм Святого Мартина, она оказалась под усиленной охраной в музее, к тому времени расположившемся в здании Доминиканской церкви. Братья-доминиканцы состояли в нищенствующем ордене и проповедовали аскетизм. Интерьер принадлежащего им храма, законченного вместе с остальными постройками монастыря в конце XIII века, отличался благородной простотой; скромным украшением белых стен служили тонкая резьба по дереву у алтаря и мерцающие свежими красками витражи. Как оказалось, именно такой фон лучше всего подходит для бессмертной «Мадонны в беседке из роз».

Говорили, что молодой Альбрехт Дюрер отправился в Кольмар специально для того, чтобы стать учеником Шонгауэра. Как следует из писем, к огромному своему сожалению не застав почтенного мастера в живых, он остался в его мастерской и несколько месяцев изучал технику гравюры на меди. По странному стечению обстоятельств Шонгауэр, посвятивший свою жизнь Кольмару и так любивший родной город, умер не дома, а в соседнем Брайзахе, где работал над крупным заказом.

Приходская церковь Святого Мартина стоит на улице Булочников, всего в нескольких минутах ходьбы от доминиканского монастыря. Кольмарцы по привычке именуют ее кафедральным собором несмотря на то, что кафедра епископа не действует в этом храме со времен Великой французской революции. Изначально не имевшая ничего примечательного, кроме картины Шонгауэра, она не радует ни обилием скульптуры, ни особо длинным шпилем. Однако архитектура здания своеобразна и по-своему привлекательна. Один из трех порталов церкви – западный – создавался по образцу подобного сооружения в соборе Страсбургской Богоматери. Разделенный надвое центральный портал украшен скульптурной сценой Страшного суда и статуями волхвов. Скульптура в этой части здания является копией с оригинала, хранящегося в Унтерлинден: святой Мартин отрезает мечом половину плаща затем, чтобы поделиться одеждой с нищим.

Нижний этаж церкви выполнен в романском стиле, поскольку был заложен в самом начале XII века, когда мир еще не знал готики. Через столетие стараниями архитектора Хумберта сверху появилась легкая стрельчатая постройка, а немного позже ее увенчала невысокая стройная башня. Скульптурный портрет зодчего (четвертая фигура слева), который изобразил себя с привычной ношей – чертежной доской и линейкой-угольником, – помещен на верхней арке южного портала, посвященного святому Николаю, среди фигур святых и тех, кто принимал участие в строительстве церкви.

Подчиняясь унылой реальности, власти Кольмара превратили площадь у церкви Святого Мартина в автостоянку. Впрочем, автомобили занимают лишь северную ее часть, тогда как в южной находятся самые красивые здания города. Небольшой домик рядом с порталом Святого Николая своим романтичным обликом напоминает об Италии. Трудно поверить, что изящная длинная лоджия, стройные колонны и балюстрады этого прекрасного сооружения XVI века являются частью церковной сторожки. Ближайший к ней Дом Адольфа возведен почти на два века раньше, но почтенные лета здания скрывают позднейшие детали. В его дворе можно полюбоваться оригинальной скульптурой Львиного колодца и красивым окном, в котором изгибы, присущие стилю позднеготической эпохи, соединяются со спокойной геометрией германского ренессанса.

Построенный в 1537 году Дом Пфистера особенно эффектно смотрится со стороны Торговой улицы, поражающей числом и разнообразием антикварных лавок. Первый его этаж прорезан аркадами, второй оформлен рельефными медальонами и настенной росписью на тему Священного Писания, третий выглядит настоящим произведением архитектурного искусства благодаря балкону из резного дерева. Мастерски выполнены такие элементы, как угловой эркер и лестничная башня. Завершает впечатление остроконечная черепичная крыша – прием в общем стандартный, но сообщающий зданию особое, европейское очарование.

Брусчатые мостовые и фахверк сообщают современному Кольмару очарование старины

Если торговля Кольмара издавна сосредотачивалась на соответствующей улице, то центром городской жизни служила площадь Старой таможни. В конце XV века собрания и деловые встречи отцов города стали проходить в доме, выделявшемся среди соседних зданий нарядной черепичной кровлей. Сегодня он является местом проведения конгрессов и мероприятий местного значения, а на самой площади народ собирается незадолго до Рождества, когда перед муниципалитетом открывается праздничный базар.

Ренессансный ансамбль, присущий этой части города, дополняет Дом Кёрна, построенный в 1594 году на Площади фруктового рынка. Неподалеку имеется еще одно интересное строение. Теперь уже никто не скажет, кому в германской провинции понадобилось палаццо в венецианском стиле, но называется оно Домом рыцаря из ордена Святого Жана и стоит на улице того же святого Жана.

От места со странным названием Площадь шести черных гор начинается самый живописный район Кольмара. Изрезанный вдоль и поперек каналами с разноцветными «пряничными» домиками по берегам, он буквально засыпан цветами. Здесь тихо, умиротворенно, а при вечернем освещении особенно поэтично и прекрасно. Небольшой по размеру, не располагающий ни одним выдающимся зданием, этот район знаменит своим ансамблем: фахверковые постройки, целиком занимающие оба берега реки Лаух, очаровательные каменные мостики, разукрашенные лодки, всюду плакучие ивы, открытые кафе у самой воды. В старину квартал именовался Крутенау, а жили в нем огородники и рыбаки. Сегодня, когда район называется более романтично – Маленькая Венеция, – занятия здешних обитателей не поддаются перечислению. Между тем традиции сохранились, о чем свидетельствует буйство цветущих растений на окнах и балконах и, конечно, все, что связано с рыбой. Рыбная набережная вдоль правого берега Лауха, согласно названию, располагает улицей Рыбного рынка и множеством дорогих рыбных магазинов. Здесь же имеется известный ресторан, где жарят рыбу по старинным эльзасским рецептам.

Стоит хоть немного удалиться от реки, как взгляду открывается совсем другая эпоха. Улица Кожевенников по соседству с Маленькой Венецией ведет к помпезной Большой улице, застроенной к началу XX столетия в стиле модерн. Если, пройдя ее, повернуть налево, можно попасть на Ключевую улицу, которая выведет к Унтерлинден, откуда начинается и где для многих завершается прогулка по Кольмару.

Маленькая Венеция – самый живописный и самый рыбный район Кольмара

Впрочем, тот, кто поспешил в начале экскурсии, теперь может задержаться на этой площади, чтобы рассмотреть ее повнимательнее. Большинство гостей города только тогда открывает для себя витрины гастрономических лавочек, чье искусительное богатство вызывает безумное желание купить все. Полные деликатесов магазины Кольмара известны каждому французскому гурману. Тем не менее никакая, даже самая лучшая еда не способна отвлечь внимание от истинной красоты. Прогуливаясь по Унтерлинден, любители старины оценивают работу реставраторов, вложивших много сил в восстановление фасадов, ведь некоторые из построек на этой площади перешагнули 500-летний рубеж.

Расположенному вблизи музея Дому голов – наиболее яркой достопримечательности Эльзаса – вскоре предстоит отпраздновать 4-вековой юбилей. Он был возведен в 1609 году по заказу местного аристократа, но свое удивительное название получил намного позже из-за фасада, украшенного 105 скульптурными масками. Неизвестный ваятель разместил их повсюду: на эркере и входной арке, в обрамлении окон и на ограде балкона. После смерти последнего частного владельца в Доме голов долгое время находилась Винная биржа. Руководители этого учреждения не преминули отметить свое присутствие эффектным знаком, и в 1902 году на островерхом фронтоне появилась бронзовая фигура бочара, которую выполнил Бартольди. После Второй мировой войны Дом голов, уже признанный шедевром архитектуры, стал гостиницей с номерами-люкс и отличным рестораном, о чем также свидетельствует вывеска, красивая, хотя и не такая высокохудожественная, как маски или произведение Бартольди.

Знаменитый скульптор оставил соотечественникам немало своих работ. Кроме вышеупомянутых статуй, его резцу принадлежит статуя наполеоновского генерала Лазаруса Швенди, с 1897 года украшающая фонтан-колодец на площади Старой таможни. Герой многих сражений, он представлен в армейском мундире, с гордо поднятой головой, но вопреки традиции вместо оружия держит в руках виноградную гроздь. Мало кто знает, что прославленный командир, завершив службу, посвятил себя виноделию и на этом поприще снискал славу не меньшую, чем в боях. Посетив однажды венгерский город Токай, Швенди попробовал тамошнее вино и решил создать нечто подобное в своем поместье в Эльзасе. Привезенные им саженцы стали основой нового сорта винограда, из которого получилось отличное белое вино – эльзасское токайское.

Как и Швенди, скульптор Бартольди известен узкому кругу соотечественников, зато его лучшее произведение знают все. Установленная в нью-йоркской гавани, статуя с официальным названием «Свобода, несущая свет миру» была совместным франко-американским проектом. Заокеанские партнеры взяли на себя пьедестал, а французы выполнили все остальное, то есть собственно статую. Бартольди превосходно владел резцом, кистью и даже знал архитектуру, которой обучался в Париже. Расчетом сложной конструкции – мощной металлической опоры и каркаса – занимался инженер Александр Густав Эйфель, как нетрудно догадаться, будущий создатель Эйфелевой башни. Достигая в высоту 46 м, статуя Свободы состояла из 300 огромных медных пластин.

Произведения Бартольди в Кольмаре можно встретить повсюду, например на площади у доминиканского монастыря

Работа велась одновременно в обеих странах, причем и французам, и американцам не хватало денег, поэтому проект к назначенному времени не был готов. Его осуществление могло бы состояться нескоро, не займись Бартольди сбором пожертвований. Невзирая на трудности, заказчики пожелали приурочить окончание работы к празднованию 100-летия подписания Декларации независимости, но из-за денежного кризиса получили готовый монумент лишь десятилетие спустя.

Летом 1886 года американцы смогли увидеть долгожданный шедевр. Им представили огромную статую женщины в ниспадающих одеждах, с «горящим» факелом в правой руке. Голову Свободы венчала корона, чьи зубцы олицетворяли части света. Моделью для грандиозной скульптуры послужила мадам Бартольди, что наполнило гордостью сердца земляков мастера и вызвало появление поговорки: «Факел американской свободы зажгла эльзасская женщина». Сегодня рабочие модели статуи можно увидеть в одном из нью-йоркских музеев, а на родине Бартольди, в доме на Торговой улице выставлены его ранние произведения и некоторые относящиеся к ним документы.

Создатель статуи Свободы был пламенным патриотом Франции. После того как французы проиграли германцам военную кампанию 1871 года и покинули Эльзас, он заявил, что не вернется в Кольмар, пока тот не станет французским. Свои горькие чувства художник выразил в композиции «Маленькая эльзаска, плачущая у пограничного камня». Он остался в Париже, плодотворно работал, создал много замечательных монументов, хотя ни одно из произведений той поры нельзя сравнить со статуей Свободы. Франция вернула Эльзас только через полвека, но Бартольди об этом не узнал, поскольку скончался вдали от родины, ни разу не посетив германский Кольмар.

Вдоль по Винной

Геологи утверждают, что Эльзас как территория сформировался примерно 50 миллионов лет назад на месте гигантского разлома, захватившего Вогёзы и относящийся к Германии горный массив Шварцвальд. В те времена высокие хребты защищали этот далеко не южный край от влажного ветра с запада, а развернутые на восток пологие склоны хорошо прогревались солнцем. Собственно, такие же условия отличают и сегодняшний Эльзас, способствуя росту винограда там, где климат, казалось, этого не позволяет.

Эльзасская Винная дорога извивается среди гор и виноградников словно лента

Археологи относят появление местного виноградарства к концу каменного века. Судя по внушительным кучкам косточек вблизи стойбищ, прародители современных эльзасцев очень любили виноград, сначала дикий, который служил закуской, потом взращенный своими руками, употреблявшийся в виде напитка. То, что понимается под словом «виноделие», возникло немного позднее, вероятно, с приходом римлян, свидетельством чему являются те же косточки, найденные уже поблизости от винных бочек. К созданию Винной дороги они отношения не имеют, иначе та не была бы такой извилистой. Как известно, легионеры прокладывали прямые пути, а знакомая каждому французу 170-километровая дорога вьется словно лента, огибая горы, катясь через живописные долины, исподволь подводя к цветущим деревням, где каждый хозяин держит двери в свой погреб распахнутыми, таким образом предлагая путникам отведать молодого вина.

На всем протяжении Эльзасской Винной дороги исторические достопримечательности удачно сочетаются с винно-гастрономическими. Не удивительно, что для большинства целью путешествия по ней является именно дегустация. Даже направляясь по делам, невозможно устоять перед искушением купить пыльную бутылочку здешнего рислинга – короля эльзасских вин, – насладиться вкусом токая или ароматного муската. Лишь для немногих этот путь представляет возможность перенестись в давние времена, погрузиться в мир ремесленников, искусство которых веками переходило из поколения в поколение.

Эльзасское виноделие достигло расцвета в пору позднего Средневековья. Тогда дубовые бочки в огромных количествах переправлялись вниз по Рейну в Базель, где вино обменивалось на сыр и масло. Еще более выгодный обмен совершался на севере Германии, например в Кёльне, где богатые голландские и английские торговцы платили за благословенный напиток золотом.

Средневековые крестьяне на уборке урожая

Виноделы Эльзаса, подобно своим европейским коллегам, объединялись в цеховые братства, подчиняясь правилам, обязательным для всех, и в работе, и в обычной жизни. Однако не стоит думать, что раньше каждая капля вина была образцом чистоты, а ее создатель – примером честности и беззаветного служения делу. Конечно, во все времена существовали плуты, которые разбавляли вино водой, добавляли в бочки сахар, соль, серу или пепел. Некоторые умели превращать белое вино в красное с помощью темных ягод. Однако члены гильдии винных приставов (гурме) зорко следили за тем, чтобы нарушения не переходили в правило, поэтому большинству покупателей все же доставалась продукция не просто качественная, а достойная похвалы.

В 1522 году в эльзасских летописях был впервые упомянут мускат, немного позже европейцы узнали несколько видов пино, затем посыпались восторги по поводу вкуса рислинга и траминера. Предполагается, что вино осой, о котором писал Уильям Шекспир, тоже было эльзасским, возможно, его создали виноделы города Риквир, которым все старались подражать.

Упадок пришел вместе с Тридцатилетней войной: сожженные леса, вытоптанные поля, разрушенные и опустевшие города, мертвые деревни среди вырубленных виноградников. После такой катастрофы эльзасскому виноделию пришлось восстанавливаться в течение 2 столетий. Население края уменьшилось более чем наполовину, но французские, германские и швейцарские поселенцы заметно улучшили демографию, что немедленно сказалось и на экономике. Второе серьезное испытание виноделам пришлось выдержать в конце XIX века, когда, водворившись в Эльзасе, германцы запретили продавать местные вина под оригинальными названиями. В то же время разрешалось разбавлять ими рейнские напитки, имевшие неприятный для многих кисловатый вкус. Как часто бывает, патриотизм, взыгравший в душе покоренных эльзасцев, подвигнул некоторых из них на героизм. В трудных условиях оккупации особо активные виноделы учредили институт Оберлэн, благодаря которому не только сохранились все местные сорта винограда, но и возникли новые, например гевюрцтраминер, впоследствии завоевавший всемирную славу. Потом была война, были тягостные переходы от Франции к Германии и обратно, дважды – тяжелый экономический кризис, оттого настоящий ренессанс местного виноделия начался только в середине XX века, и тогда же стали применяться первые законы.

В настоящее время условные эльзасские виноградники представляют собой узкую (100 км длиной и 4 км шириной) полосу. Они тянутся по оси юг-север от города Танн до местечка Марленхайм, известного как старейшее винодельческое поселение Эльзаса, где делают превосходные розовые вина. Вдоль полосы виноградников располагаются 110 деревень, принадлежащих обоим департаментам: как Верхнему Рейну, так и Нижнему. Стоит сказать, что сегодня виноделы Эльзаса подчиняются правилам, составленным из того, чем руководствуются их коллеги в других регионах Франции, поэтому местная законодательная база, по сути, является эклектичной и в то же время самобытной смесью. Только здесь, например, законом охраняются и место происхождения вина, и сорт винограда, ставший его основой.

В Эльзасе виноградники окружают каждую деревню

В нынешнем Эльзасе виноградники окружают каждую деревню, поднимаясь вверх по пологим склонам холмов. Кусты здесь, как правило, совсем невысокие, не больше 1 м в высоту, зато сами участки изумляют ухоженностью. Даже в наш технический век убирают виноград вручную, чтобы не повредить хрупкую лозу. Сами вина тоже изготавливаются непромышленным способом, без огромных комбинатов, гремучих машин и тысяч служащих, хотя и с использованием современного оборудования. Небольшие артели или отдельные семьи занимаются виноделием в течение столетий, поэтому все, кто в них состоят, прекрасно знают свое дело. Потомственные мастера, они очень дорожат своим искусством (не ремеслом!), беспокоятся о качестве, не желая лишиться права ставить на бутылках клеймо «Продукт Франции».

На долю винодельческих кооперативов приходится около трети хмельной продукции региона. Среднее хозяйство ежегодно сдает на продажу 30–40 тысяч бутылок, немного увеличивая этот показатель, если работа проходит в артели. Почти в каждом эльзасском подвале рядом с аккуратными светлыми дубовыми бочками стоят огромные, потемневшие от времени, где зреет вино, заложенное отцом или дедом хозяина. Такое богатство не идет на продажу, а бережно сохраняется для важных событий либо просто тешит самолюбие винодела. Опытный дегустатор наливает в широкий стакан не больше десяти капель – считается, что так лучше ощущается аромат и вкус напитка, неважно, красного или белого. Во Франции традиционно производится больше сухих и полусухих вин, но иностранцы, в частности россияне, чаще выбирают менее известные марки, может быть потому, что любят сладкое.

Следуя по Винной дороге, трудно заблудиться, ведь по всей трассе для удобства путешественников расставлены особые рекламные щиты коричневого цвета с изображением рюмки и грозди зелено-желтого винограда. Крестьянские усадьбы гостеприимно приглашают на дегустацию. Каждая из деревушек настолько нарядна, что кажется подготовленной к празднику, однако праздничная атмосфера в этих местах царит всегда, благодаря чему поток туристов здесь не прерывается никогда. Почти во всех домах устроены рестораны, нередко в виде открытых дегустационных залов прямо во дворе. Осенью воздух сельского Эльзаса наполняется сладким ароматом орехов в грильяже и жареных каштанов. Молодое вино течет рекой, в руках у прохожих – тщательно упакованные коробки и обычные пакеты, откуда слышится мелодичный перезвон бутылок. Справедливости ради стоит заметить, что местные виноделы не ограничивают себя лишь основным занятием. Почти в каждом поселке можно встретить какие-нибудь интересные, не относящиеся к виноградарству заведения, например музей почтовых карет или магазин… елочных игрушек с богатым выбором товара круглый год, а не только в канун Рождества.

Саверн славится не только розарием, но и готической архитектурой

Жители городка Саверн на собственные средства разбили великолепный парк-розарий, в котором все лето благоухает 7 тысяч роз более 450 сортов. Кроме того, в этом утопающем в зелени местечке имеется еще одно чудо – епископский дворец, чья строгая красота не померкла за 5 веков существования. На северном конце Винной дороги в городе Авольсхейм находится романская капелла Святого Ульриха с красивыми фресками. Ближайшее к нему селение Мольсхейм славится не только старинными фермами виноделов, и даже не готической церковью иезуитов. Гордостью местных крестьян является тот факт, что именно в их деревне итальянец Бугатти собирал свои знаменитые автомобили.

Дешевизна как основное достоинство гостиниц в придорожных поселках вовсе не означает скудость. Согласно требованиям моды и экономики, здешние крестьянские хозяйства приспособлены и к сельским работам, и к непрерывному приему гостей. Сюда можно приезжать без приглашения, просто сделав остановку подле приглянувшегося дома. Затем нужно пройти через большой двор, чтобы оказаться в винном подвале, в глубине которого стоят бочки, полки с рядами бутылок и столы с готовым для пробы вином. Хозяин приглашает к столу, предлагая рутчерле, или граненые стаканчики, предназначенные специально для дегустации. Оставшись на ночь, вряд ли кто-нибудь из гостей будет жаловаться на недостатки, ведь в комнатах вполне стандартная обстановка, все удобства, гостиничный бар, хотя из вечерних развлечений к услугам постояльцев лишь кабельное телевидение.

Выставленная прямо на улице бочка-шкаф с бутылками молодого вина – не самый оригинальный, зато безотказный способ привлечения клиентов

Жители Эгисайма в октябре празднуют День молодого вина. Это поселение отличается тем, что построено концентрическими кругами вокруг замка семьи Эгисайм. Именно в нем родился и провел детство Лев IX, папа римский в 1048–1054 годах, единственный за всю историю папства уроженец Эльзаса. Немного найдется деревень, имеющих столь древние и настолько хорошо сохранившиеся постройки. Реконструкции подверглись только дворец и церковь, а остальное выглядит так же, как и в 1598, 1599 и 1774 годах – именно эти даты высечены на некоторых местных домах, кстати, находящихся в частном владении. Улица Рампар с ее узкой извилистой мостовой, покрытой отполированным временем булыжником, особенно привлекательна вечером, когда медленно заходит солнце и наступает, как говорят местные, «время между собакой и волком». При сумеречном освещении старинная архитектура выглядит декорацией к сказке: каменные домики с нависающими (вот-вот рухнут) вторыми этажами, кособокие амбары, начищенные медные ручки на темном дереве, яркие вывески, резные ставни. Рампар заканчивается небольшой рыночной площадью с непременным для Эльзаса фонтаном. Поздними вечерами на деревенских улицах пустынно и не везде тьму прорезают редкие огоньки ресторанов, которые обычно содержит одна семья. В Эгисайме таких несколько, и в каждом можно отдохнуть, приобщившись к «божественному кулинарному искусству Эльзаса», как озаглавлен раздел в одном из местных путеводителей.

Каждый житель Рибовилле старается сделать свой дом неповторимым, в первую очередь используя цветочные композиции

Все поселки на Винной дороге при общей похожести имеют свои особенности. Крошечное селение Рибовилле известно ренессансными фонтанами и отелем «У трех королей», действующим больше 4 веков. Следующий городок – Риквир – привлекает водопадами в ближайших горах и выразительной рекламой. На некоторых вывесках легко узнать веселую кисть Жана Жака Вальтца: тонконогие птицы, пузатые гномы, любители пива, крестьяне, идущие всей семьей убирать урожай. Несмотря на то что Анси никогда не жил в Риквере, жители городка все же решили устроить у себя его музей, разместив предметы, напоминающие о художнике, в доме под названием «В гнезде аистов».

Очаровательная малышка Анси

Вальтц родился в Кольмаре, к сожалению для себя появившись на свет в немецком, а не во французском Эльзасе. Из-за критического духа, который препятствовал попыткам учителей сделать из него дисциплинированного, а следовательно, хорошего ученика, он недолго оставался в имперской школе. Для того чтобы посещать Академию художеств в Лионе, он избрал профессию технического рисовальщика, хотя больше любил гравюру. Параллельно он продолжал улучшать технику живописи, пробуя себя в исполнении почтовых открыток – нового средства связи, появившегося в Кольмаре к концу XIX века. На родине друзья ввели Жана Жака в круг страсбургских деятелей искусства, благодаря чему он смог принять участие в различных весьма полезных для карьеры мероприятиях. В 1907 году, уже под псевдонимом Анси, были опубликованы плакаты из серии «Виды Вогез», принесшие автору широкую известность. До начала Первой мировой войны Вальтц успел выпустить акварели с местными ландшафтами, несколько литературных трудов, привлекших внимание антигерманской сатирой, а также многочисленные изображения эльзасских детей.

Городок Риквир, помимо ренессансных фонтанов, привлекает гостей выразительной рекламой

В 1914 году на почтовых открытках красовались его портреты в форме офицера французской армии. После войны он опубликовал большое число проиллюстрированных книг, которые почему-то не имели былого успеха. Прилагая талант рисовальщика в заурядной службе рекламы, он создавал оригинальные объявления для железной дороги Эльзас – Лотарингия, в перерывах углубляясь в геральдическое искусство. С началом Второй мировой войны Анси со своим антигерманским настроем сделался врагом фашистов, но, как ни странно, не снискал популярности и среди французов. Вынужденный скрываться, он переезжал из одной страны в другую, пока не заболел, и после краткого пребывания в Швейцарии в 1946 году добрался, наконец, до Кольмара. Последние 5 лет художник прожил в родном городе спокойно и плодотворно. Он умер, оставив землякам немалое художественное наследие: множество вывесок, торговых ярлыков, своеобразные изображения блюд, кукол, посуды, декоративные мотивы окон в церкви, книжные иллюстрации и около 400 почтовых открыток.

Старинный Риквир представляет собой большой музей под открытым небом, ведь он в основном застроен до середины XVII века. Кроме того, это местечко известно праздником Рислинга, который проходит в предпоследний выходной день июля.

Заурядный с виду городок Кайзерсберг преображается в канун Рождества, целиком превращаясь в подмостки для праздничных представлений. Его название связано с двумя знаменитыми личностями – Жаном Жеилэ де Кайзерсбергом, служившим в XV веке проповедником в Страсбургском соборе, и лауреатом Нобелевской премии мира Альбертом Швейцером, снискавшим славу не только в религии, но и в медицине, литературе, музыке. Первый был сыном императорского нотариуса и носил имя деда, рядом с которым провел свою молодость и которого очень ценил. Окончив два университета, он получил степень доктора, к тому времени успев прославиться своими проповедями может быть потому, что не боялся касаться очень деликатных тем, рассматривая, например, моральный облик служителей церкви. Видимо, критика была не слишком резкой, иначе даже риторический дар не помог бы молодому священнику подняться до такой престижной должности, как проповедник в столичном соборе. В этом качестве он успешно работал в течение 30 лет и, судя по отзывам современников, имел сильное влияние на прихожан.

Свое помпезное название Кайзерсберг получил из-за старой крепости, которую, по слухам, построил сам император

Если проповедник Кайзерсберг упоминается лишь на страницах летописей, то память о Швейцере живет в сердцах людей, книгах и портретах, которые сегодня можно увидеть даже в кондитерских. Мыслитель, провозгласивший основой своего мировоззрения подчинение ходу бытия, он покинул родину ради создания больницы в девственных лесах Африки. Через несколько лет доктор Швейцер вернулся домой, но это было уже в 1918 году, когда мир охватило равнодушие и отчаяние. Люди погрузились в апатию, страшная засуха сгубила нивы, спалила луга, призрак голода бродил в долинах Вогез. Включив землю Эльзас-Лотарингия в состав своего государства, французские власти довольно быстро улучшили экономику, не сумев добиться того же в остальных сферах жизни. Все германские чиновники вместе с жителями обеих областей, не пожелавшими признать Францию своей родиной, были высланы за Рейн.

Небольшой, но уютный «город кайзера» не может похвалиться имперскими масштабами

Семьи Швейцера это не коснулось, ведь он добровольно и по совести стал французским гражданином, как уже случилось с его родителями. Подобно многим эльзасцам, доктор принял нововведения, несмотря на то что считал родным языком немецкий и страстно увлекался немецкой литературой.

Обе культуры смешивались в быту жителей Эльзаса веками. Алеманский диалект, которым почти тысячелетие пользовались здешние жители, вовсе не означал принадлежность говорившего на нем к германской нации. Сегодня мало кто из местных делает четкий выбор – алеманский или французский, – и тем более никто не берет на себя труд задуматься, какой из этих языков для него родной. Здесь вопрос о национальной принадлежности часто решают житейские обстоятельства, например смешанный брак, склонности и привычки.

Музей Альберта Швейцера в Кайзерсберге находится в доме с колоннадой и башенкой, там, где врач-философ провел многие годы своей праведной жизни. Каждый из горожан бывал в нем не раз, и каждый может подтвердить, что влияние мыслителя распространяется дальше фахверковых стен. Нередки сцены, когда в какой-нибудь из деревушек, на первый взгляд глухой и провинциальной, владелец сувенирной лавки в ожидании редких посетителей читает не газету, не бестселлер или заурядный детектив, а труд Швейцера.

Альберт Швейцер – священник, врач, философ, писатель, музыкант, поклонник немецкой культуры и французской государственности

Музей Швейцера в Кайзерсберге

Жители Мюлузы тоже увлекаются философией, но приоритет все же отдают более земным занятиям, иначе город не смог бы достичь такого процветания. Его сердце – площадь Реюньон, окруженная многоцветными фасадами домов. В средневековые времена здесь проходили важные церемонии, а в будние дни шумело торжище, которому пришлось потесниться в середине XVI века, уступив немного места зданию городского самоуправления. Сохранившаяся и до сих пор действующая ратуша считается жемчужиной рейнского ренессанса. Еще одно ее значение заключается в памяти о прошлом, о том времени, когда Мюлуза была по-настоящему вольным, ревностно дорожившим своей автономией городом.

Ее статус сформировался еще при Фридрихе Барбароссе, а название произошло от первого водяного приспособления для помола зерна (от франц. moulin – «мельница»). Позже горожане вступили в Союз торговых городов, затем решили объединиться со швейцарскими кантонами, что при близости к основным коммерческим путям Европы положительно сказалось на экономике. Являясь приверженцами кальвинизма, веря, согласно этому учению, что успех в профессиональной деятельности служит подтверждением избранности, граждане вольной Мюлузы сознательно отделились и от католиков южного Эльзаса, и от лютеран северного.

К середине XVIII века знаменитое протестантское трудолюбие превратило город в островок мира и благополучия. Тогда о мюлузских ремесленниках знали далеко за пределами города, а сам он полностью оправдывал свое название «французский Манчестер». Уже в 1746 году здесь работала мануфактура, выпускавшая набивной текстиль, а к концу столетия таковых в маленьком городе было уже около 30.

На крыше мюлузской ратуши можно увидеть необычный предмет. Внушительного размера «камень болтунов» был водружен на здание после отмены закона, по которому его полагалось носить тем, кто был обвинен в разглашении коммерческой тайны. В большом зале ратуши находятся доски-таблицы со списками и символикой тех, кто правил городом в течение всей его истории. По обычаю, едва мэр уступает бразды правления преемнику, местный художник увековечивает имя бывшего отца города, не забывая дополнить текст каким-либо относящимся к нему знаком.

Площадь Реюньон располагается в самой старой части Мюлузы – Нижнем городе. Этот район поражает удивительным для провинции великолепием архитектуры. Главной его достопримечательностью, как и всюду в Европе, является собор. Храм Сент-Этьенн был построен в XII веке и позже украшен витражами. Поблизости от него устраивались на жительство орденские братья, сюда же стремилась попасть местная знать, которую в свое время сильно потеснили богатые промышленники. Так получилось, что резиденции индустриальных магнатов оказались невдалеке от квартала Ситэ, задуманного как место для расселения рабочих. В нем каждый мог стать владельцем неплохого жилья благодаря особым правилам финансирования и владения собственностью. Сегодняшний Ситэ Мюлузы ничем не напоминает бедняцкий район, представляя собой вполне респектабельный квартал вдоль канала, с тихими узкими улочками, располагающими к пешим прогулкам.

Путешествие по Винной дороге можно завершить посещением Экомузея (от греч. oikos – «дом»), открытого в 1984 году по инициативе Ассоциации сельских домов Эльзаса. Решив бороться за сохранение старых зданий, этот союз сумел получить участок величиной примерно в 20 га, где уже через несколько лет стояло 70 домиков. Население деревни составили сами сотрудники, а также добровольцы, согласившиеся превратить собственную жизнь в театр: представляя себя многочисленным посетителям, энтузиасты весь день ходят в национальных костюмах и занимаются старинными промыслами. На рынке Экомузея удивляет немыслимое разнообразие специй, фруктов, солений, и неудивительно, ведь театральные персонажи в самом деле крутят гончарные круги, стучат молотами в кузнице, мастерят телеги и кареты, пекут хлеб, ухаживают за живыми коровами и делают настоящее вино, например игристое «Cremant d`Alsace».

Одна из построек, охраняемых Ассоциацией сельских домов Эльзаса

При производстве эльзасского пенистого используются те же традиционные технологии, что и для шампанских вин. Однако, по отзывам истинных ценителей, оно намного уступает именитому соседу, поэтому, не отказавшись от дегустации напитка эльзасского, купить лучше бутылочку французского. Делают в Эльзасе и простые ароматные вина, непригодные для хранения, но прекрасно утоляющие жажду. Некоторые виноделы стараются выпускать собственную марку, делая авторские вина с оригинальными и привлекательными названиями. Впрочем, Эльзас не нуждается ни в модернизме, ни в экспериментаторстве, ведь каждый сорт на этой благодатной земле может самовыражаться по-разному, в зависимости от земли, рождающей виноград, и от рук того, кто его выращивает.

После первой закусываем!

Все французы, и в частности эльзасцы, отличаются пристрастием к кулинарии. Для них выбор, приготовление и употребление еды – таинство сродни сложному искусству. Даже в самых маленьких ресторанчиках посетителя ожидают теплый прием и совершенно искренняя благодарность за то, что он зашел именно сюда и решил отведать именно эти блюда. В каждом заведении эльзасского общепита царят уют и дружелюбие. Официанты любезно, с улыбкой и легким поклоном, встречают гостей, не уставая говорить о своем ресторане, предлагая традиционные или фирменные кушанья, при этом не записывая заказы, ведь каждому из них надлежит относиться к клиенту как к другу и не только помнить наизусть, но и предугадывать желания. По вечерам в небольших семейных кафе может собираться до сотни человек: по давней традиции люди здесь обедают в больших компаниях. В такие часы они позволяют себе немного больше и в еде, и в напитках. Вечером, после напряженного трудового дня можно общаться более раскованно, можно и даже нужно забыть о проблемах, беседовать о приятных вещах, жестикулировать, громко восторгаться изобретательностью повара.

Сытная и своеобразная, высоко ценимая еще римлянами кухня Эльзаса представляет собой образец так называемой пограничной гастрономии. Однако в тесном переплетении французских и германских кулинарных приемов все же доминируют последние, как, впрочем, и в остальных сферах местной культуры, к примеру, в зодчестве.

Французские обычаи требуют начинать трапезу аперитивом, то есть спиртным напитком, возбуждающим аппетит. Эльзасцы уверены, что лучше всего эту роль играет мускат – вино, изготовленное из винограда сорта своеобразного, довольно капризного, зато способного дать фантастический результат. По объему производства оно существенно уступает остальным шедеврам местного виноделия, что нисколько не уменьшает его важности в винной палитре Эльзаса.

Девочки с дарами эльзасской земли – вином, хлебом и цветами. С рисунка Жана Жака Вальтца (Анси)

Благородный мускат является хорошей подготовкой к невероятно калорийному, тяжеловатому для неподготовленного едока блюду «Oie a l’alsacienne», чье название в вольном переводе обозначает жареного гуся по-эльзасски. Его рецепт попал в современную кулинарию из германской старины. Человек, искусный в стряпне, способен накормить этим блюдом целую компанию, причем независимо от размера тушки. Для приготовления ему понадобятся красный и черный молотый перец, несколько луковиц, мясной фарш и по-немецки заквашенная капуста в количестве, сопоставимом с весом гуся. Обжаренный со специями на большой сковороде фарш нужно, хорошо утрамбовав, поместить в брюшко птицы и, вооружившись обычной штопальной иглой, зашить, чтобы не вытек жир. Затем блюдо томится в духовке около 3 часов, истекая соком, которым повар время от времени поливает свое «произведение». Квашеную капусту нужно тушить с гусиным жиром, тоже в духовом шкафу или на плите, но непременно под крышкой. Готовый гусь обычно «летит» на стол прямо с огня, ибо, ощутив источаемый им дух, обедающие сами «полетят» на кухню.

Сочетание еды с вином – вопрос сложный, поскольку для того, чтобы отыскать идеальную их комбинацию, нужен не только дар, но и удача. Среднестатистический житель Эльзаса, не задумываясь, требует к жирным мясным блюдам крепкие напитки или пиво, оставляя легкое белое на десерт. Сухие вина обычно подают к холодным закускам, исключая салаты, а полусладкими лучше насладиться в конце обеда, когда приходит пора конфет, печенья, пирожных, фруктов. Густые, крепленые, сладкие вина пьют на дижестив, то есть после еды, по этикету ничем не закусывая. Существует несколько правил культурного пития, из которых особенно полезны следующие: перед обедом следует утолить жажду, чтобы не делать это с помощью вина, а завершив трапезу, нужно закончить и возлияния.

Вино с замысловатым названием «эдельцвикер» отличается сладковатым вкусом и чистым ароматом, так как из-за холодного климата виноград в Эльзасе созревает позже и в нем образуется много натурального сахара. Наряду с вином и пивом здесь охотно употребляют крепкие хмельные напитки из различных фруктов, подобные черешневому киршу, который авторы путеводителей советуют неспешно потягивать, в холод сидя у камина.

Простой эльзасской пищей лучше наслаждаться в таких веселых тавернах

В любое время года как местных, так и приезжих наверняка порадует шукрут, приготовленный из квашеной капусты, картофеля, разных видов колбас, сосисок и копченостей, чаще грудинки. Секрет вкуса этого блюда кроется в долгом тушении, непременно с добавлением вина и пряностей. В таких случаях трапеза сопровождается эльзасским вином и десятком сортов колбасных изделий, но при этом гости должны помнить, что необыкновенно вкусный шукрут также изумительно калориен и потому способен подействовать на желудок самым непредсказуемым образом.

Не менее популярный бекеоффе представляет собой жаркое из овощей и маринованного в белом вине мяса нескольких сортов – свинины, говядины, гусятины. Он тушится в специальной керамической посуде и является блюдом семейным. В старину его подавали по понедельникам, когда хозяйки дружно заканчивали стирку. Луковый пирог с салом (нем. Zwiebelkuchen), выпеченный из тонко раскатанного теста – настоящее чудо французской кухни. С ним может поспорить воспетый Пушкиным страсбургский пирог с труднопереводимым названием «Kougelhoph» – своеобразная запеканка с мясом, которую едят подогретой.

В отличие от соседей-французов эльзасские виноградари исстари оттачивали мастерство в выращивании и обработке простых, неблагородных сортов винограда – шаслы, сильванера, пино блан и пино нуар, – а также их разновидностей – клевнера и осеруа. Шасла, вообще не годная для отдельного напитка, используется вместе с пино блан и сильванером для производства дешевого купажного (от франц. coupage – «разбавлять») вина цвикер. Полученное путем смешивания, оно имеет малый спрос у приезжих, зато пользуется уважением в самом Эльзасе и по праву считается народным. В старину без этого вина не обходилось ни одно мужское застолье. Сегодня местные крестьяне устраивают мальчишники все реже, зато все чаще заменяют грубые марки изысканными, поэтому цвикер постепенно уходит в прошлое. Эльзасский пино нуар по вкусу и остальным показателям сильно уступает своему конкуренту из Бургундии, что также определяет его непопулярность. Однако из всяких правил бывают исключения и порой в какой-нибудь крошечной деревушке на Винной дороге можно отведать превосходный напиток, с удивлением узнав, что он изготовлен из вульгарного пино нуар.

Ресторанные вывески Эльзаса чаще всего выполнены в готическом стиле

Даже в таких тавернах путешественнику не стоит отказывать себе в удовольствии попробовать улиток или заимствованный из французской кулинарии луковый суп. Эльзасцы весьма искусны в приготовлении печени, в частности гусиной (реже утиной), которая фигурирует в меню каждого местного ресторана. Несмотря на множество рецептов, гурманы обычно выбирают фуа-гра, находя в этом деликатесном блюде тонкий, воистину французский вкус. Его приготовление начинается тогда, когда птица еще жива. Отобрав самую крупную особь, хозяин помещает ее в тесную, подвешенную под потолком клетку и в течение определенного времени на убой кормит зерном, орехами и кукурузой. Печень используется целиком; нашпигованная трюфелями, пропаренная на медленном огне с добавлением специй и ликеров, она подается в глиняном горшочке, залитая гусиным жиром. Ее принято употреблять в виде тонких охлажденных ломтиков с холодным белым вином: в таких случаях сомелье порекомендует сладкий сотерн. Появившись на свет в 1782 году, фуа-гра является традиционным рождественским кушаньем. Первыми его отведали жители Страсбурга, точнее, посетители заведения нормандца Жана Жозефа Клоза, простого повара, изобретательность которого была вознаграждена дворянским титулом.

Еще одно эльзасское изобретение – рислинг – сухое ароматное вино, гармонирующее с любым блюдом местной кухни, будь то морепродукты, речная рыба, мясо птицы под белым соусом или знаменитые эльзасские паштеты. Превосходный и в молодом, и в зрелом возрасте, он изумляет ярко выраженным фруктовым вкусом и, в отличие от многих вин королевского достоинства, радует невысокой ценой, а значит, общедоступностью.

Пряный гевюрцтраминер, не отличаясь почтенным возрастом, имеет репутацию настолько высокую, что часто ассоциируется с эльзасским вином в целом. Он был получен из винограда, выращенного на 50 лучших участках эльзасского виноградника. Родившийся в результате долгих научных экспериментов, он предстал перед широкой публикой в XIX веке, но в последние годы в связи с модой на восточную кухню вышел на новый виток популярности. Оказалось, что это типично рейнское вино лучше всего подходит к острым блюдам, как известно, господствующим в турецкой, китайской, индийской и любой другой экзотической гастрономии. Гевюрцтраминер проявляет неповторимый вкус в сочетании с ароматными сырами, в первую очередь с мюнстером, который тоже появился в Эльзасе, но тысячелетием раньше. О том, кто был автором этого замечательного продукта, неизвестно ничего, кроме названия (от нем. Munster – «храм»). Между тем легенда гласит, что эльзасские братья-бенедиктинцы варили ярко-желтый сыр с сильным пряным запахом, который помогал им поддерживать благополучие даже в самые голодные годы. Теперешние хозяйки подают его как отдельную закуску, посыпают им теплый картофель, добавляют в салаты.

Кафе у самой воды – явление в Эльзасе такое же привычное, как и превосходное сухое вино

При многих достоинствах мюнстер имеет всего два недостатка: он плохо переносит путешествия и вовсе не выдерживает соседства с другими сырами. Когда-то монастырский деликатес не покидал стен обители, а теперь его перевозят на небольшие расстояния, но обязательно в герметичной упаковке. Говорят, что некоторые туристы, не удержавшись от соблазна угостить настоящим мюнстером своих близких, водружают сырные головы на крыши автомобилей.

Для вин проблема хранения и транспортировки еще более важна, хотя и не столь актуальна, как тысячи лет назад, когда предки европейцев не знали тары иной, чем глиняные кувшины. Считается, что обычай сливать перебродивший сок в деревянные бочки возник у галлов, во всяком случае, виноделы Эльзаса с полным правом могут приписать своим предкам изобретение того, что настолько изменило вкус хмельного напитка. Пропускающие воздух дубовые стенки бочек способствуют созреванию вина, вместе с тем придавая ему крепость и особый древесный аромат. Находясь в бутылке, вино не изменяет свой характер, зато обретает способность плавно стареть, усиливая первоначальный аромат. Эльзасские вина хранятся в длинных бутылках с сильно покатыми плечами, которые специалисты именуют флейтами. В других государствах такая тара допускается только для рислинга, сильванера и гевюрцтраминера.

Вино под названием «гран крю» не производится нигде, кроме Эльзаса, ведь только местные мастера умеют превращать сок винограда четырех благородных сортов (рислинг, токай пино гри, мускат и гевюрцтраминер) в божественный и совсем не дешевый напиток. Оно может иметь несколько видов, например быть сухим, вином позднего урожая или вином из «гнилых» ягод. Если первое отличается тонким, характерно кисловатым вкусом, то второе, сделанное из винограда, собранного накануне зимы, содержит много сахара, а потому в нем выше содержание алкоголя. Для третьего тоже отбираются ягоды поздние и вдобавок пораженные так называемой благородной плесенью. Такой гран крю еще более крепок и сладок, правда, этот способ можно применять не каждый год, а лишь тогда, когда тому способствуют климатические условия. Будучи вином дорогим, гран крю вынуждено проходить немало проверок, выдерживая испытания на урожайность лозы, сахаристость, содержание алкоголя. Однако местным виноделам эти жесткие требования не доставляют хлопот, ведь подобный отбор помогает всем эльзасским винам улучшаться, чтобы полностью реализовать потенциал, которым эту землю наградила природа.

Город на перекрестке дорог

В журналистских статьях и рассказах бывалых путешественников Страсбург чаще всего описывается словами, которые можно отнести к любой европейской столице: старинный, уютный, тихий, романтичный. Непосредственное знакомство если не опровергает, то и не подтверждает эти невнятные характеристики. В действительности главный город Эльзаса может быть разным, в зависимости от погоды, расположения духа или стороны, откуда прибывает человек, никогда его не видевший. Автомобилисту из-за крутых поворотов дороги он предстает внезапно, так что сразу возникает ощущение прямо-таки техасского простора. Окраинные районы, большей частью отстроенные 10–20 лет назад, отличаются массой свободного пространства, приятно удивляя огромными площадями и низкой застройкой. Впрочем, отсутствие тесноты в жилых зонах теперь стало обыкновением не только для Америки, но и для «старушки» Европы. Здесь, проезжая по широким проспектам, гость Страсбурга не увидит никакой старины, и тем более не почувствует уюта. Вместо тишины его охватит шум мегаполиса, спокойствие обернется уличной суетой, а с трепетом ожидаемая романтика на деле окажется рационализмом, без которого, увы, не обходится ни одна высокоразвитая цивилизация.

Границы якобы небольшого уютного Страсбурга невозможно охватить взглядом даже издалека и с высоты

Однако самое сильное впечатление получит тот, кто прибывает в Страсбург на самолете. Даже издалека и с большой высоты охватить взглядом его границы невозможно, поскольку их просто нет: городские районы перетекают в зеленые массивы и далее в предгорья так же плавно, как несет свои воды река. Ярким контуром она обводит центральные кварталы, деликатно отделяя старинные строения от суперсовременных. Изгибы синей мягко мерцающей ленты повторяются в магистралях, что подчеркивает связь прошлого с настоящим и вместе с тем намекает на будущее, которое здесь так же зримо, как и старина.

Огородно-цветочные кварталы

Прошли столетия после того, как внуки великого императора, Карл Лысый и Людовик Германский, принесли в Страсбурге свою знаменитую клятву. Отгремели сотни войн, погибли тысячи и тысячи людей, прежде чем возобладала идея, согласно которой Франция должна примириться с Германией, и не где-нибудь, а именно в этом городе. Основным аргументом в его пользу послужило древнее название Strareburgum, что в вольном переводе с латыни означает «город на перекрестке дорог». Стратегическую выгоду места, где он располагался, первыми заметили кельты. Когда это было, как именовалось и как выглядело созданное ими поселение, сегодня сказать невозможно. Остается лишь поверить тем, кто утверждает, что столица Эльзаса является едва ли не самым старым из ныне существующих городов Европы.

В начале новой эры на западном берегу Рейна появились легионеры Друза. Легко вытеснив кельтов, римляне превратили деревню в укрепленный лагерь, включив ее в число полусотни крепостей, возведенных имперскими войсками в Германии. К огорчению современных историков, они постарались очистить место своего жительства от всего связанного с прежними обитателями. Однако уничтожены были только материальные следы, поскольку легат, кстати, приходившийся родственником императору Тиберию, решил назвать бивак Argentoratum, возможно, переиначив на латинский лад старое кельтское название.

В Римской империи все дороги вели в Рим, и одна из них проходила через лагерь Друза – будущую столицу Эльзаса. Тот, кто им владел, кроме сухопутных путей, мог контролировать и водные, так как поселение располагалось в окружении рек. В античные времена их было намного больше, чем сейчас: со временем одни высохли, другие превратились в болота или были засыпаны, и лишь Иль, Аар и Брюш сохранились до наших дней. Протекавший чуть вдалеке Рейн терялся в бесчисленных рукавах, которые вместе с речушками по весне грозили наводнениями и круглый год наполняли землю влагой. Возможно, поэтому римляне решили не приближать лагерь к Рейну; так же разумно поступили и те, кто пришли после них, отчего Страсбург остался единственным рейнским городом, который не стоял на берегу великой реки.

Страсбург не сохранил античного наследия, но римские статуи здесь можно увидеть во многих музеях

Присутствуя везде, вода одновременно была и другом, и противником поселян. Ее защиту они чувствовали, когда видели приближение неприятельских войск. В качестве непобедимого врага она приходила каждую весну и дождливую осень, унося жизни, затапливая дома, уничтожая скот. Римляне были людьми практичными. Для того чтобы укротить докучавшую стихию, они строили плотины, рыли каналы, котлованы, без устали засыпали землей низкие места, поднимая их до отметки, которой не могли достичь разлившиеся реки.

Аргенторатум располагался на острове, образованном изгибами Иля. Когда легионы ушли, лагерь стал колонией, а в 346 году н. э., после того как римляне приняли христианство, был объявлен центром епископства и оставался во власти церкви почти тысячелетие, пока не получил статус вольного города. На заре своего существования он представлял собой форпост на удобном пути с германского севера на франкский юг, отчего не мог не прельщать захватчиков. В IV веке н. э. римлянам пришлось защищать крепость от гуннов, затем от алеманнов, которым удалось укрепиться, вытеснив колонистов еще до падения Западной Римской империи.

С конца V столетия прирейнская область номинально принадлежала франкам, но Эльзас долго оставался у алеманнов, составляя часть занятого ими района, впоследствии получившего германское название Швабия. Когда франкский король Лотарь захватил, наконец, земли, на которые имел право, он отметил свое присутствие переименованием Алемании в Лотарингию, а также введением христианской культуры, в частности строительством базилики. Первый страсбургский храм был посвящен Богоматери и ради экономии камня возведен на остатках святилища Меркурия, которому поклонялось большинство римских колонистов.

Кроме фундамента и кратких упоминаний в отчетах легата, от античного поселения не сохранилось ничего. По этой причине трудно представить себе вид Аргенторатума франкской поры, ведь тогда в строительстве господствовало дерево. В холодном влажном климате V–VII веков леса разрастались очень быстро, неумолимо поглощая пастбища, поля, сады и другие с трудом обжитые территории. Буковые рощи, дубравы, хвойные заросли вблизи гор были девственно густы и занимали несравнимо большие пространства, чем теперь. Обитатели чащ – волки, медведи, кабаны, олени, бизоны, позднее полностью истребленные туры и дикие коты – из-за своей великой численности превращали королевскую охоту в забаву. Изобилие леса заставило людей вернуться к деревянной цивилизации. Из дерева делали все, от домашней утвари до зданий, не только предав забвению стекло и глину, но и почти отказавшись от камня. «Паросский мрамор, долой с глаз моих, – писал придворный поэт нескольких франкских королей Фортунат. – Я предпочитаю тебе деревянные стены, сложенные нашим мастером. Мой дощатый дворец возвышается до самых небес». Тогда дома и церкви возводились из бревен и досок, а порой и из обмазанных глиной плетеных жердей. Несмотря на восторг литераторов, подобные творения варварских мастеров не радовали владельцев ни комфортом, ни прочностью, и к тому же служили недолго.

Название кафе «Аргенторатум» напоминает о римском прошлом города

Как часто бывает, выгодное географическое положение какого-либо населенного пункта является одновременно и достоинством, и недостатком. К VII веку часто воевавший, много раз превращавшийся в руины поселок на Рейне начал возрождаться, но уже в статусе города и под своим современным названием – Страсбург. Он действительно стоял на перекрестке дорог и, хотя без римской заботы они уже давно превратились в направления, именно этим привлекал захватчиков: известно, что в 913 году его пытались занять венгры.

Примерно через полвека, одержав победу над славянами, лавры спасителя христианства стяжал германский король Оттон I. В те времена обретенная по праву власть вовсе не означала спокойного царствования. Законность приходилось доказывать мечом, как сделал старший представитель знатного саксонского рода Людольфингов Оттон. Он был единственным наследником огромной, тогда уже неделимой восточно-франкской державы, но и в таком, вполне праведном положении ему пришлось подтверждать свои права с помощью оружия. Пытаясь подавить мятеж, поднятый якобы обделенными братьями, он обратился за поддержкой к церкви. Щедро жалуя епископов и аббатов, молодой король нашел для своей власти твердую опору. Вторая половина его правления ознаменовалась победами на поле брани. Воинская слава помогла утвердиться в качестве монарха и способствовала тому, что потомки, упоминая Оттона I, употребляли по отношению к нему прозвище Великий.

По сообщению историка Видукинда Корвейского, германские воины провозгласили своего короля императором прямо на поле битвы. Однако официально этот акт должен был свершиться в Риме, куда победоносная армия добиралась более 10 лет. Во время первого похода за Альпы достичь вечного города ей не удалось, но, освободив из заключения наследницу итальянского королевства Адельгейду, Оттон женился на ней, получив таким образом еще один королевский титул. В 962 году папа римский Иоанн XII обратился к германцам за военной помощью и, получив желаемое, отблагодарил за услугу, вручив их предводителю императорские инсигнии в соборе Святого Петра – главном храме христианского мира.

Основание германской империи во главе с Оттоном Великим положило начало союзу светской и духовной властей, что не замедлило сказаться на всем, чем повелевал император, не исключая Страсбурга. Первый приход германцев для населения столицы Эльзаса был связан с надеждой на процветание и благополучие. В те времена город быстро развивался, богател, увеличивался по населению, обретал все новые и новые постройки.

Рельеф с изображением христианского символа – рыбы – украшает церковь Святого Томаса с XI века

С устройством порта на Рейне местные таможенники получили возможность собирать пошлину за провоз древесины, вина и прочих полезных товаров. По берегу реки растянулись длинные ряды складов, где с утра до ночи кипела работа. Благодаря множеству речных и сухопутных дорог Страсбург стал центром активной торговли. Прекрасные вина Эльзаса знали в Германии, Нидерландах, Англии и скандинавских странах. Каждый день от нескольких пристаней отчаливали суда с мясом, солью, маслом, холстами, металлом, мехами. В обмен на простые товары горожане получали предметы роскоши, стеклянную посуду, испанские кожи, персидский шелк, пряности. Судя по отделке церкви Святого Томаса – самого старого в Страсбурге храма, – уже в XI веке горожане могли приобщаться к искусству, которое тогда ограничивалось рельефами на библейскую тему.

За 8 веков существования интерьер церкви Святого Петра молодого изменялся много раз, но кое-что из первозданного убранства сохранилось

Германские императоры ценили Страсбург, предоставляли ему льготы, поддерживали во многих инициативах, порой весьма неудобных для монархии. Так, в 1262 году епископский город стал вольным (нем. freie Stadte) и перешел под управление старейшин. Будучи полностью христианским, он, разумеется, не мог считаться свободным от власти церкви, но дела духовные здесь согласовывались с жизнью светской. Поначалу лицо Страсбурга представляли так называемые огородные кварталы. Составляя два прихода, они располагались вокруг церквей Святого Петра Молодого (франц. Saint Pierre le Jeune) и Святого Петра Старого (франц. Saint Pierre le Vieux).

Если выражаться поэтически, Страсбург созерцал Рейн издали, вдохновляясь его мощью, используя речные изгибы охотнее, чем берега. Вид великой реки в некотором роде повлиял на местоположение городских площадей, мостов, кварталов и даже отдельных зданий. Вплоть до конца Средневековья город будто в тисках сжимали болота и заливные луга, к тому же пересеченные ручьями и речушками. В какой-то мере это было удобно, ведь обилие рыбы спасало от голода даже в засушливые годы. Многие жили корабельным промыслом, благо верфи располагались рядом с домами. Не случайно рожденное в XIV веке корабельное братство остается самым профессиональным союзом и поныне.

Оставшись без рачительных хозяев, средневековый Страсбург страдал от наводнений намного чаще, чем античный, и каждое из них приносило беды, подобные тем, что описал хронист в 1440 году: «В июне и июле снега стаяли быстро, случился потоп, река ворвалась в город Страсбург восточными воротами и вытекала сквозь западные с огромной силой, не давая прохода судам. Вода сокрушила часть городской стены; поток уносил мосты, мельницы, дома. Затопило все вокруг, и было так больше недели». Бедствие произошло невзирая на то, что Иль при входе в город был разделен на 4 рукава, причем один из них – северный – протекал по искусственному руслу. На каждой из вновь образованных речек появились мосты с башнями. Однако Рейн продолжал демонстрировать свой капризный нрав. Впоследствии (XIX век) появилась возможность изменить его русло и Страсбург был избавлен от наводнений навсегда.

Почти весь XIII век город представлял собой сплошную стройку: собственные церкви строили монахи, правители, цеха и благородные семейства. Все они старались придать «своему» храму неповторимый облик, что в пору строгой канонизации искусства было нелегко, но страсбуржцам это удавалось. Теперешний «Старый Пётр» состоит из двух зданий – ранней протестантской церкви, построенной в том же столетии, и католической, дополнившей комплекс в 1886 году. С XIV века «Молодого Петра» украшали фрески и внушительных размеров амвон, как в церковном зодчестве принято называть возвышенное место для проповедника. Оригинальная конструкция церкви Святого Томаса предусматривала соединение на небольшом пространстве 5 нефов равной высоты – частный архитектурный тип, противоречивший концепции базилики. Рядом с городскими церквями появлялись монастыри, число которых в том столетии достигло двух десятков. Результатом строительной деятельности одного из них стала красивая церковь Святой Мадлен.

Вид памятников старого Страсбурга иллюстрирует тот факт, что в Средневековье искусство состояло на службе у церкви. На строительстве собора трудились талантливые мастера, имена которых, к сожалению, остались неизвестными, поскольку в ранних летописях упоминались лишь заказчики и самые именитые зодчие.

Средневековый город, изображенный живописцами той поры на фресках и миниатюрах, почти не отличался от образа, созданного ранее в литературе. Люди искусства обычно взирали на него глазами паломника, который, дойдя до заветной цели, видел фантастическую картину Града Небесного: мощный круг стен, обрамлявших залитые солнцем башни, колокольни, островерхие крыши дворцов. Из небольшого числа высоких построек могло выделяться жилище какого-нибудь дворянина или негоцианта. В торговых городах богатые купцы, как правило, не отличались от знати ни образом жизни, ни близостью к изящным искусствам. Дома тех и других могли представлять собой ансамбль, составленный из многоэтажной башни, горделиво стоявшей среди низких построек. Те, в свою очередь, образовывали ограду внутреннего дворика. Как и в замках, лестницы городских башен тянулись в толще стен до самой крыши. Отделка окон, кстати, весьма разнообразной формы, подчеркивала разбивку на этажи. Если на фасаде красовалось изображение Юстиниана (создателя христианского кодекса), то в доме наверняка проживал сам граф, то есть человек, наделенный правом вершить суд. Из южных стран в Эльзас проник обычай украшать стены керамической плиткой. Покрытая глазурью терракота создавала разделительную линию между этажами или просто красиво обрамляла окна.

Дозорные башни на молах являются своеобразным входом в старый Страсбург

Гостей Страсбурга зачаровывал вид башен, дополнивших римскую крепостную стену в 1202–1220 годах. Отслужив положенный срок, они исчезли из городского пейзажа, не сумев пережить другие, не столь монументальные строения той поры. На улице Рю Мерсье с XIII века и доныне стоит здание с черно-белыми стенами, упомянутое в летописях как аптека Оленя (франц. Pharmacie du Cerf). Трудно поверить, что этот на вид далеко не крепкий домик не только выстоял в пожарах и войнах, но и веками сохранял высокое назначение. Впоследствии он оказался на главной городской площади вблизи университета и кафедрального собора. Говорят, что в аптеке Оленя бывал живший на соседней улице студент Иоганн Вольфганг Гёте, который часто заглядывал сюда, чтобы пофилософствовать с аптекарем, считая того своим другом.

В раннем Средневековье храмы и дома богатых горожан возводились из кирпича. Вне городских стен лучшим строительным материалом считался тесаный камень. Саманная кладка на каркасе из дерева служила основой для жилищ поскромнее. Таким способом, за неимением денег на лучшее, пользовались почти все страсбургские ремесленники.

Улица Мясников и Золотая улица, а также набережная, получившая название в честь тех, кто владел и управлял баржами, свидетельствуют о корпоративных связях, имевших огромное значение в жизни всякого средневекового города. В то время люди одной профессии жили неподалеку друг от друга. Если в других городах такие районы ограждали заборами либо устанавливали ворота, которые на ночь закрывали на замок, то в Страсбурге кварталы, населенные представителями того или иного цеха, были не только обособлены, но и окружены стенами. В целях обороны горожане устроили и долго поддерживали систему крытых речных мостов. Для этого на берегу Иля пришлось насыпать 4 мола, разместить на каждом по дозорной башне и затем соединить их мостами, покрытыми деревянной кровлей. В Венеции или Париже похожие сооружения служили для жилья и размещения торговых точек. Власти Страсбурга решили разместить в них караул и тюрьму, куда определяли не только убийц или грабителей, но и торговцев, замеченных в нарушении закона.

Один из крытых мостов – украшение города и отличное помещение для музея

Солидное здание таможни свидетельствовало о процветании торговли в Страсбурге. Приближенное к главной гавани, длинное сооружение с зубцами было построено в середине XIV века прямо на берегу Иля, что позволяло судам подходить с Рейна буквально к дверям таможни, разгружаться с помощью механизмов, чтобы, взвесив товар, без проволочки выплатить назначенную пошлину. Оптовая торговля, мелкие продажи, закупки и биржевые операции осуществлялись тут же в огромном зале. Именно сюда иноземные купцы выносили свои товары – сукно, кожу, пряности, пшеницу или соль. Страсбургская таможня была полностью разрушена союзниками в роковом 1944 году и возродилось в прежнем виде 12 лет спустя. Сегодня в этом здании уже нет чиновников, зато есть музей. Приятным дополнением к выставке старинных вещей служит ресторан с необычным интерьером и отменной кухней.

В отличие от многих германских городов Страсбург имел собственную больницу, которая строилась долго и была завершена только в 1344 году. Золотая улица, подводившая прямо к ее двери, тянулась по линии русла рейнского притока, засыпанного двумя столетиями раньше.

Если на заре Средневековья медики пользовали больных заговорами и травами, то уже в XII веке подход к недугам претерпел изменения. Жажда знаний повлияла на статус медицины, а вместе с ним кардинально изменились и методы лечения. Каждый крупный город старался обзавестись публичной лечебницей, где врачи применяли знания, почерпнутые из античных трактатов. Большая часть медицинских трудов была написана на латыни, благо та еще применялась в просвещенных кругах. В распоряжении лекарей имелись работы римлян, дополненные мавританскими учеными Испании и переведенные на европейские языки. Городская медицина постепенно отделялась от врачевания сельского, народного, основанного на старинных рецептах, советах и богатом, хотя и весьма сомнительном опыте. Впрочем, официальное врачевание отчасти основывалось на знахарстве, а потому, отбрасывая сомнительное, старалось сохранить все полезное. Так из старых знаний и новейших теорий на свет появилась иная, уже научная фармакопея. Аптекари создавали новые лекарства из специально выращенных или привозных растений. Не менее активно в аптечном деле использовались и пряности, что, помимо прямой пользы, то есть способности исцелять, содействовало оживлению торговли.

Заимствованный у южных соседей обычай украшать стены домов зеленью и цветами сохранился в столице Эльзаса до сегодняшних дней

Открытие страсбургской больницы совпало с началом Столетней войны, когда жителям Эльзаса пришлось терпеть опустошительные проходы регулярных войск и отбиваться от столь же регулярных банд, чаще всего приходивших со стороны Франции. В связи с этим отцы города решили укрепить северо-западный район, который больше других страдал от нападений. Последнее расширение средневекового Страсбурга было завершено лишь к середине XV века, когда сильно увеличился квартал Крутенау, где с незапамятных времен проживали огородники и рыболовы. Следующую масштабную перестройку город испытал только через 500 лет.

Права и обязанности

Варвары, как известно, даже после переселения на имперские земли в качестве союзников Рима, жили по собственным, племенным законам, передавая их исключительно устным путем. Приблизительно с VI века подданные короля франков, в том числе и эльзасцы, руководствовались нормами Салической правды. Записанный на латыни, этот свод уже тогда был архаичным и к тому же, имея много заимствований из римского права, плохо согласовывался с реалиями варварской жизни.

Почти тысячелетие европейская Фемида не закрывала глаз, то есть была пристрастной, поскольку каждый человек, не подозревая о существовании всеобщих норм, подчинялся установлениям своего народа. Бывало, на суде сталкивались лица, следовавшие различным системам, что еще больше осложняло задачу правосудия. Впрочем, разные законодательства не только спорили, но взаимодополняли друг друга. Салическая правда, например, давала обвиняемому средства, в которых ему отказывало римское право. Конечно, личную власть проявляли короли, графы и епископы, но правители, решая общественные вопросы, при всем желании не могли охватить весь круг уголовных и тем более гражданских дел.

Именно последние были основной заботой франкского законодателя, ведь государство рисковало оказаться в огне и крови, поскольку его дикие граждане при решении споров применяли силу гораздо чаще, чем обращались к правосудию. Когда какой-нибудь человек лишался крова, имущества, достоинства или, хуже того, жизни, ответить на оскорбление по германской традиции надлежало семье. При этом объектом нападения становился не только сам обидчик, но и все его родичи, включая стариков и малолетних детей. Одним словом, у германцев бытовал обычай кровной мести, в дальнейшем перешедший в Италию под названием «вендетта». В порочный круг насилия вовлекались целые кланы, многочисленные и могущественные, и в таких случаях распри затягивались на десятки лет. Сохранению гражданского мира в определенной мере помогала композиция, как называли денежное возмещение ущерба, приняв которую, потерпевший отказывался от мщения.

Варварские законы определяли цену человека (франк. wergeld), различную в зависимости от характера преступления, возраста, пола и социального положения потерпевшего. Самой высокой была цена мужчины из королевского рода, а ниже всех в этой иерархии находились старушки и маленькие девочки. Треть вергельда, или так называемая цена мира, предназначалась королю. Ее забирал главный судья – представитель монарха, которой возглавлял процесс и выносил приговор, за что получал третью часть королевской доли.

Необходимым условием выплаты композиции являлась доказанная вина, причем оправдываться в отсутствие адвокатов обвиняемому приходилось самому. Для защиты требовались свидетели, а за неимением таковых ответчик подвергался ордалии (Божьему суду), которая в одном из видов представляла собой дуэль с истцом или его представителем. Не самой приятной разновидностью ордалии служила процедура «очищения своей рукой»: потенциальный преступник опускал руку в кипящую воду или охватывал ею раскаленный прут. Уцелевшая после экзекуции конечность подтверждала невиновность, чего, как нетрудно догадаться, никогда не происходило.

При уплате композиции передача семейного добра могла состояться только после процедуры, в Салической правде обозначавшейся словом «chrenecruda». Вначале ответчик прилюдно клялся в том, что больше не имеет движимого имущества, потом входил в свое жилище, в каждом из углов брал по горсти земли и через плечо бросал ее в самых близких родственников. Вслед за тем он снимал верхнюю одежду, пояс и обувь и шел во двор, чтобы, перескочив через изгородь, продемонстрировать отказ от усадьбы. Только после этого прыжка семья, которую составляла не только родня, но и челядь, включая дружинников, соглашалась уплатить вергельд.

Первые обитатели этого квартала жили по Страсбургскому праву

Самый ранний свод законов Страсбурга, обнародованный в XII веке, был создан, как утверждалось во введении к документу, «по образу других городов на том почетном условии, чтобы каждый человек, как чужой, так и местный уроженец, имел в нем мир во всякое время и от всех». В первом пункте Страсбургского права оговаривалось странное для современного, но привычное для средневекового человека право укрывать беглого преступника: «Если кто совершит преступление вне города и из-за страха вины бежит в него, пусть пребывает в нем безопасно. Пусть никто, применив насилие, не наложит на него руку; он же покорно и с готовностью пусть предстанет перед судом. Горожанина же, находящегося в состоянии готовности к дороге, например входящего на корабль, садящегося на лошадь или в повозку, никто из сограждан его не должен задерживать из-за жалобы. Но так как он настолько не позаботился о себе, что дело свое отложил до такого крайнего времени, то справедливо, чтобы разбирательство свершилось по его возвращении».

Имея статус вольного города, Страсбург, в отличие от городов имперских и княжеских, мог иметь собственное ополчение, а также пользовался правом налогообложения и высшего суда. Уголовному праву посвящено 42 из 118 пунктов законодательства. Ранние нормы требовали, чтобы все должностные лица города подчинялись епископу. Четырех самых высших чиновников – шультгейса, бургграфа, телонеария и магистра монеты – глава местной церкви назначал сам. Шультгейс мог выбрать себе двух заместителей (судей) из уважаемых горожан. Также ему принадлежало право назначать геймбургов, которыми считались надзиратель тюрьмы и два мэра, отвечавшие за порядок во внутренней и внешней частях города. В обычном режиме шультгейсу разрешалось вести дела о воровстве, денежных долгах и прочих преступлениях, не связанных с жизнью и здоровьем человека.

Разборкой кровавых драм он мог заниматься только с разрешения императора, получая банн, то есть право наказания смертью, или мечом, как обычно выражались люди Средневековья. Вместо монарха чаще всего выступал фогт (лат. vocatus – «защитник») – светское должностное лицо в церковной вотчине, наделенное судебными, административными и фискальными полномочиями.

Фемида на фасаде страсбургского Дворца юстиции, вопреки современным принципам, изображена с открытыми глазами и к тому же с мечом в руке

Согласно Страсбургскому праву, шультгейс и его заместители разбирали дела «на рынке у церкви Святого Мартина. Фогту же позволяется судить только во дворце епископа. Поэтому никто из тех, на кого подана жалоба, не должен быть вызван никуда, кроме вышеупомянутых мест. Если же судьи вызовут кого-либо к себе на дом и те не придут, то за это они не обязаны платить какую-либо композицию». Новый закон гласил, что из композиции, полагавшейся за кражу, две части причитались шультгейсу, а третью для императора и себя забирал фогт. Обязанность надзирателя тюрьмы состояла в том, чтобы бдительно стеречь всех вверенных его охране. Если преступнику удавалось скрыться, он принимал наказание вместо беглеца. Также его обязанностью было сопровождать до виселицы приговоренного к повешению, завязывать ему глаза повязкой, следить за тем, чтобы устройство для возмездия работало исправно, приставлять лестницу и подводить к ней преступника. После того к своим обязанностям приступал другой человек, по закону представитель фогта, который совершал казнь, накинув петлю на шею злодея. Если палач отсутствовал, преступник оставался под стражей до тех пор, пока епископ не находил другого исполнителя.

Замеченные в нарушении закона автоматически становились преступниками и подвергались приводу в суд, где, выслушав обвинение, могли отрицать свою вину. Однако если преступление все же было доказано, уличенный свидетелями злодей платил композицию в 60 солидов (золотая монета римского образца). Если свидетелей не находилось, закон требовал, чтобы он «очищал себя своей рукой».

Страсбургский суд XII века выносил вердикт в соответствии с характером преступления, подбирая кару из длинного списка оговоренных мер. По закону тюремный надзиратель сам осуществлял «наказание в отношении кожи и волос. Если же кто-либо будет приговорен в отношении руки, то ему нужно стоять рядом с заместителем и, ударив деревянным молотком, подать тому сигнал к отсечению конечности. Тот же заместитель должен взять на себя обязанности палача, если преступнику нужно вырвать глаза, отрубить голову или иные, оговоренные судом, части тела».

За хулиганство средневековый суд столь строгих мер не назначал. Кражи, драки, дебоши, как и другие не доходившие до убийства преступления, обычно карались штрафом. К примеру, житель Страсбурга, который «дерзко нападет на согорожанина внутри ограды его дома или двора, должен уплатить судье 30 солидов». Тот, кто испытал неприятность нападения, получал от обидчика те же монеты, но в тройном размере.

Роскошный дворец Рохана появился на месте старой епископской резиденции в 1742 году

В обязанности бургграфа входило назначение магистров почти всех в городе ремесленных союзов, а именно седельников, кожевников, перчаточников, сапожников, кузнецов, мельников, мастеров, делавших винные бочки и кружки, изготовителей мечей, торговцев плодами и трактирщиков. В отношении этих категорий бургграф имел право суда, но такие дела, как и следовавшие за ними наказания, вершились не в городе, а в доме епископа. Можно предположить, что похожие разбирательства проходили во дворце Рохана, построенном на месте старой епископской резиденции.

В сентябре 1681 года, когда власти Страсбурга во избежание неприятностей решили покориться войскам Людовика XIV, город утратил вольность, став французской провинцией. Однако французы, вопреки ожиданиям, не доставили горожанам особых неприятностей. Кроме некоторых привилегий, они утратили артиллерию, милицию и должны были разместить у себя гарнизон. Впрочем, последнее оказалось меньшим из зол, поскольку захватчики привнесли в жизнь бюргерского городка парижский блеск. Одним из них был кардинал Арман Гастон де Рохан-Субиз, побочный сын Людовика XIV, изысканный аристократ из Бретани, епископ Страсбурга с 1704 года. Член одной из самых благородных фамилий королевства, он построил для себя дворец по образцу парижского отеля, как в столице Франции называли особый тип городского особняка, который служил летней резиденцией знати, не желавшей выезжать из города. В таких домах отдыхали без особой роскоши, пышности и помпезности, свойственной королевским дворцам.

Обычно отели прятались в глубине сада и имели множество уютных комнат – гостиных, залов, будуаров, спален различного назначения, – расположенных свободно, подчас ассиметрично, украшенных дорого, но с тонким вкусом. Во второй половине XVII века, когда избыточный декор вышел из моды, формы парижских отелей стали строже, а на смену криволинейным очертаниям пришли прямые линии. Именно таким пожелал видеть свой дворец кардинал Рохан. Его просторный дом, по обыкновению, стоял посреди парка. Аккуратно подстриженные деревья не скрывали от посторонних глаз элегантного, чисто классического фасада с коринфскими колоннами, фронтоном и непременной для этого стиля террасой. Сегодня дворец Рохана – признанный шедевр старинной архитектуры – является музеем. В нем располагаются уже не относящиеся к церкви учреждения: Археологический музей, Музей декоративного искусства и Музей изобразительных искусств. В картинной галерее дворца на простенке у камина в Епископском салоне можно увидеть копию портрета самого кардинала.

Из окон собора дворец Рохана смотрится по-королевски, хотя в самом деле является домом священника

Правом бургграфа было получение некоторых пошлин, например сборов с мечей в ножнах, которые выносились на рынок для продажи, с растительного масла, орехов, местных и привезенных издалека плодов. С товаров, привозимых на кораблях из Кёльна или, как указывало законодательство, «откуда бы то ни было», пошлину получал телонеарий. В старом Страсбурге не облагались пошлиной такие товары, как уголь и пенька. Никто не платил за продажу рогож, циновок, чаш и кружек, кур, гусей, яиц, лука, капусты и других овощей, если доход составлял меньше 5 солидов. От денежного сбора освобождались купцы, проходившие через город со своим грузом, ничего не продав и не купив. Такие же правила действовали и в отношении работников, прикрепленных к церкви, которые продавали вещи, сделанные своими руками, или овощи, выращенные на личном огороде. Как видно из закона, гражданину вольного Страсбурга не составляло труда заняться предпринимательством, требовались только средства и поддержка сограждан: «Всякий горожанин, пожелавший выстроить мельницу, пусть заручится согласием горожан и спросит разрешения у бургграфа. Заручившись тем и другим, пусть даст он бургграфу одну золотую монету».

Отдельный, 58-й пункт права был посвящен уходу за городскими мостами: «Также обязанность телонеария строить настолько прочно все мосты нового города, сколько их будет нужно. Бургграфу же поручены все мосты старого города. Переправы через реку должны быть такими, чтобы всякий мог безопасно проехать по ним со своими повозками и вьючными животными. Если же из-за старости, слишком большой изношенности или какой-либо неисправности моста кто-либо потерпит ущерб, то телонеарий или бургграф должны каждый по своей части его возместить».

О значимости средневекового Страсбурга говорило его право чеканить собственные деньги. За этим в городе следил один из высших чиновников – магистр монеты, обязанный, помимо прочего, судить фальшивомонетчиков. Его власть распространялась по всему Эльзасу без какого-либо препятствия со стороны местных судей. Закон разрешал «чеканить денарии в одном помещении, около рыбаков, чтобы все взаимно видели работу рук своих. Никто, кроме людей, зависимых от церкви, не должен делать денарии. Всякий желающий получить право монетчика пусть даст епископу половину марки золотом, магистру – золотые монеты в 5 денариев, мастерам-монетчикам же пусть достанется от него 20 солидов тяжелой (полновесной) монеты».

С уходом из Галлии римлян ушли в прошлое почти все достижения античности, включая такие полезные, как общественная гигиена. Варварские короли слишком мало интересовались санитарным состоянием своих городов. Лишь эпидемии, уменьшавшие и без того не большое население Европы, заставили людей задуматься о чистоте – сначала личной, а затем и всякой другой.

Рыцари-крестоносцы ввели в обиход регулярное купание в домашних ваннах или городских банях, где вплоть до XV века женщины и мужчины мылись вместе, несмотря на возмущение духовенства. Зачастую города росли за счет крестьян, которые прибывали на новое место жительства вместе с деревенским скарбом, птицей и скотом. Гуси, утки, овцы, свиньи бродили по узким кривым переулкам, прибавляя кучки к грудам бытовых отбросов: до соответствующих указаний горожане выливали помои за порог или прямо из окон. Пионерами общественной гигиены стали власти германского Нюрнберга, запретившие своим бюргерам «выпускать на улицы свиней, дабы они не гадили и не портили воздух». Старейшины Страсбурга поддержали инициативу коллег правилом, гласившим, что «никакой хозяин не может вываливать навоз или отбросы перед своим домом, если не желает немедленно их вывезти. Сваливать мусор надлежит в предназначенных для того местах, а именно: около мясных ларей, также около Святого Стефана, и также около колодца на конном рынке, и подле места, называемого Гевирке. Никто не должен иметь в городе свиней, если не поручит их пастуху, а тот должен выгуливать животных в определенном месте у городских ворот, именуемых Валлемануз».

Обитатели вольного Страсбурга формально были свободны от власти императора и епископа, но при отсутствии повинностей и податей им все же вменялись обязанности (в средневековой традиции – права), которые нашли отражение в законе: «Если же император или король вступит в город, его лошади размещаются всюду. Когда город посетит епископ, его лошади должны быть размещены в господской конюшне, которая начинается от странно-приимного дома и идет по окружности стены до сада епископа. Если епископ будет иметь больше лошадей, то шультгейс разместит их по домам, где обычно находятся пристанища для пришлых людей».

В старину путник, особенно богомолец, был легкой добычей; после тягот долгой дороги, капризов погоды и разбойников его несчастьем становилась людская корысть, в большей степени исходившая от трактирщиков. Употребляя во зло христианские добродетели пилигримов, они подстерегали их у мостов и на перекрестках, чтобы, заманив к себе в заведение, всучить смертельно усталому человеку вчерашнюю похлебку, прелое сено, слепого осла или беззубую лошадь за несуразную цену. Страсбургское право запрещало хозяевам гостиниц как обвешивать и обсчитывать богомольцев, так и задерживать их силой, заставляя платить за еду и ночлег особую цену. По закону двери странноприимных заведений города были распахнуты до вечернего удара колокола, но и после того трактирщик не мог отказать страннику в гостеприимстве.

Конечно, эти меры касались всех гостей города, но за обиду, нанесенную пилигриму, человеку благочестивому и в силу своей цели беззащитному, наказание было строже. Пристанищем более надежным и потому переполненным, служил странноприимный дом (госпиталь), роль которого в Страсбурге выполняла вышеупомянутая больница. Создание и содержание таких заведений являлось заботой церкви. Прием гостей по обычаю, возникшему в пору Крестовых походов, был связан с желанием вершить добрые дела: хозяева мыли странникам ноги, сытно кормили, укладывали спать в дортуарах (общих спальнях) на чистое белье, под одеялами, утром давая на дорогу еду или мелкую монетку.

Нынешние законодатели Страсбурга предпочитают заседать в средневековых постройках

В церковном хозяйстве Страсбурга, согласно законодательству, ежегодно в течение 5 дней трудились все горожане, кроме монетчиков, отнесенных к людям церкви, 12 кожевников, всех седельников, 4 перчаточников и стольких же пекарей, 8 сапожников, а также всех кузнецов, плотников, мясников и бочаров винных бочек. В посевной сезон шультгейсу надлежало послать на епископский двор, находившийся внутри города, 13 быков для плугов и лошадь, на которой магистр возил семена в поле. Он же обязывался предоставить 12 свиней и 2 боровов – одного для нужд епископа, второго для нужд горожан. Помощь в уборке урожая – денежную или рабочими руками – епископу оказывали все представители городской власти. Кроме выплаты нескольких монет, судьи и глашатаи должны были стеречь его хлеб в течение всей жатвы.

Закрепленные за епископом кожевники шили святому отцу меховые одежды «сколько потребуется». Рыбаки в течение 3 дней и 3 ночей между Рождеством Святой Девы Марии и праздником Святого Михаила ловили рыбу опять-таки «для нужд епископа, приходя на работу со всеми своими снастями». Мельники и рыбаки должны были перевозить епископа по воде «куда бы он ни захотел». Седельники давали епископу, отправляющемуся ко двору, по 2 вьючных седла, кружечники – столько кружек, «сколько понадобится при дворе». Такую же повинность, конечно, собственными изделиями, несли бочары. Кузнецов обязывали делать все необходимые епископу железные вещи. Если епископ думал отправиться к императорскому двору, каждый кузнец давал ему по 4 подковы со своими гвоздями. При подготовке военной операции или при осаде епископского дворца железных дел мастера делали каждый по 300 стрел или больше, но уже за счет заказчика. Сапожники и перчаточники бесплатно должны были давать епископу чехлы для светильников, тогда как остальное делали за деньги. В обязанность трактирщиков входила уборка по понедельникам амбара и отхожего места епископа, правда, если он того пожелает. Последний, 118-й пункт законодательства обязывал плотников по понедельникам выходить на работу к епископу, но уже за плату: «Когда самым ранним утром придут они к дворцу, пусть не осмелятся уходить до колокола, в который ударят к ранней обедне. Если тем временем не будут взяты они на работу, то свободные в тот день пусть уходят. Они не могут быть принуждаемы идти на работу для кого-либо другого, кроме епископа».

К началу XII века законодательная деятельность в Европе приобрела невиданный размах. Средневековая церковь видела в политике средство построения государства – Божьего Града, а значит законы были кирпичиками, из которых оно складывалось. Основным постулатом эпохи был провозглашен принцип: все должны трудиться, каждый на своем месте, во имя угодного Богу общего дела. Церковь руками епископов освящала все, что касалось организации общества и поведения тех, кто его составлял. Вместе со светскими властями духовники пытались устроить земную жизнь в соответствии с божественным планом, для чего требовали от прихожан служить так, чтобы гармония двух миров – земного и небесного – стала реальностью к великому благу всего христианского мира. Для того чтобы руководить, то есть быть кормчим и высшим наставником народов, церковь нуждалась в престиже, а тот невозможно было приобрести без надлежащей материальной базы. Светские правители следили за осуществлением этого с помощью закона, где перечислялись меры, способные привести к порядку, миру и благополучию. Монастыри и церкви, как учреждения гораздо более близкие к Богу, создавали образцы (каноны) богоугодного поведения, распространяя их повсюду и при любых обстоятельствах.

Духовный лик Эльзаса

Соборная площадь Страсбурга, располагаясь на высоте 144 м над уровнем моря, считается самым высоким и потому наиболее подобающим местом для главного городского храма. В старину перед ним бурлил рынок; торговцы, хозяйки со служанками, солдаты, клирики, монахи – словом, самый разнообразный люд – стекались сюда, чтобы купить или продать товар, услышать новости, собрать слухи и передать их дальше. Сегодня здесь царит приличествующая святыне тишина, лишь к вечеру нарушаемая небольшими и не слишком шумными группами гуляющих. Покой, удивительный для центра большого города, несомненно, исходит от притягательной силы самого здания – памятника, отразившего в себе не только внешние черты, но и высокую духовность пламенеющей готики.

Городской собор является настоящим символом страсбургского благоденствия. Для того чтобы завершить возведение этого колосса, горожанам понадобились даже не десятилетия, а века. Первый камень в его основание был заложен так давно, что уже никто не помнит, как все начиналось, но свет на некоторые связанные с возведением храма события проливают легенды. По преданию, пересказанному безвестным бюргером в 1665 году, «под собором течет река, облаченная в каменные стены и свод, позволяющий пройти лодке. Вход в эту тайную часть сооружения находится в погребке, как раз напротив собора, у аптеки Оленя». Может быть это правда, но скорее всего – вымысел, поскольку собор стоит на возвышенности, отчего не страдает от наводнений. Однако фундамент его устроен так, словно создатели старались защитить свое творение от влаги. Стены здания опираются на доски, уложенные горизонтально на дубовые сваи, а те опускаются до уровня грунтовых вод. Во всяком случае, сегодня никакие водные катаклизмы ему не страшны, потому что новый фундамент выполнен из бетона.

Страсбургский кафедральный собор воплощает в себе лучшие черты пламенеющей готики

Из-за долгого срока строительства в облике собора слились многие художественные течения Средневековья. Поскольку восточная сторона храма, в частности хоры и крипта, возникла первой, она имеет романский вид. К 1220 году в Эльзас пришло готическое искусство и собор увеличился в высоту, а на «кружевном» фасаде прямо над порталом расцвела готическая роза – наиболее узнаваемая черта французского церковного зодчества. Немыслимо сложный вид собора свидетельствует о религиозной и художественной жизни Страсбурга того времени. Однако господство готики отразилось не только в нем, но и во всех возникших в том столетии постройках.

Церковь Святого Павла уступает главному храму размерами и роскошью отделки, зато имеет две башни

«Чудом величия и изящества» назвал собор Страсбургской Богоматери (франц. Notre-Dame de Strasbourg) французский писатель-романтик Виктор Гюго. Суровым и величественным он показался русскому историку Николаю Карамзину. Живописец Александр Бенуа увидел его на закате, мерцающим десятками оттенков розового известняка. Столетием раньше, в 1762 году, зачарованный мелодией колокольного звона, посреди Соборной площади застыл будущий российский император Павел I. Как всякий простой посетитель, наследник престола не отказал себе в удовольствии подняться по 635 ступеням винтовой лестницы и, взойдя на верхнюю площадку, охватить взглядом великолепную панораму: Вогезы, долину Рейна, темные хребты Шварцвальда и город, чьи жители так хотели достать до небес. Несмотря на сильное желание, потягаться с небожителями им не удалось, и виной тому стало даже не земное притяжение, а вещь более банальная – пустая казна.

Воздвигнув одну грандиозную башню, святые отцы Страсбурга загорелись идеей превзойти всех в высоте второй. Однако здание и без того было велико, фундамент, в отличие от остальных конструкций, оставался прежним и грозил разрушиться от тяжести того, что планировали водрузить на него строители. Более того, оказалось, что на грандиозные планы просто нет денег, и страсбургский Нотр-Дам остался с единственной башней. Впрочем, это упущение нисколько не умалило его красоты. Несколько позже отцы города смогли воплотить идею двубашенного здания в церкви Святого Павла – сооружении красивом, но все же уступающем по масштабам кафедральному собору.

Строительство большого храма не предвещало особых трудностей, ведь город приступил к нему, имея образцовые политические учреждения, в частности, совершенную по тем временам конституцию, а также пользуясь благами здоровой экономики. Грандиозный замысел принадлежал епископу Вернеру (Вецелину) из рода Габсбургов, и он же начал воплощать свою мечту в 1015 году. Через несколько десятилетий еще не завершенный храм был расширен, и с того времени увеличивался в размерах много раз, практически в каждом столетии. В следующем веке неоконченное строение сильно пострадало от огня и вновь претерпело изменения в том же романском стиле. Сегодня некоторые из самых старых деталей украшают его интерьер.

Винтовая лестница имеет сотни ступеней, что нисколько не пугает желающих подняться по ней

В XIII веке епископ Страсбурга, не устояв перед очарованием готики, пригласил из Парижа архитекторов, и те взялись за очередную перестройку.

В XIII веке внутренними работами в доме Божьей Матери руководил архитектор, имя которого история не сохранила. Между тем потомки получили возможность любоваться его шедеврами, прежде всего витиеватым рельефом Столба Ангелов, а также скульптурами «Церковь» и «Синагога» на южном портале.

Имя скульптора, оставившего потомкам прекрасную статую «Церковь», история не сохранила

В переводе с греческого слово synagoge означает «союз», и тот же смысл вложен в фигуру «Синагога»

Острый шпиль собора притягивает взгляд, в какой бы точке Страсбурга не находился смотрящий. В свое время он возвышался над всем городом, но святым отцам этого показалось недостаточно и сей недостаток решено было исправить с помощью башен. Построить, как известно, удалось лишь одну. Ее проект и первые работы по возведению принадлежат зодчему Эрвину из Штейнбаха, после смерти которого богоугодное дело продолжил его сын, а завершил кельнский мастер Гюльц в 1439 году. Таким образом, от закладки первого камня до момента, когда башня, увенчанная самым высоким в Европе шпилем, ознаменовала собой окончание строительства, прошло больше 4 веков. После того собор претерпел несколько реставраций, дополнений, украшений, получил новую скульптуру, эффектные детали, но кардинально никогда не перестраивался.

Каменная, но воздушная на вид конструкция собора возносится на высоту 142 м. Просто встав перед фасадом, увидеть все здание целиком вряд ли удастся. Для этого нужно лечь на мостовую, что, разумеется, делают немногие, невзирая на европейскую чистоту. Можно попытаться сильнее запрокинуть голову и мысленно устремиться вверх, но тогда сооружение «взлетит». Неслучайно жители Страсбурга называют свой храм парящим розовым ангелом. Местный Нотр-Дам был самым высоким архитектурным творением рук человеческих, пока не уступил колокольням в Ульме, Кёльне и, конечно, Эйфелевой башне. Его масштабы изумляют, но не подавляют из-за готической легкости конструкций и тысяч скульптур на фасаде. Снаружи здание кажется отделанным кружевом, сплетенным из красновато-коричневого песчаника. Тонкой, виртуозно выполненной филигранью отделан центральный портал с фигурами Божьей Матери и Младенца в центре. По мнению сторонников германского искусства, эта часть богатством декора превосходит все соборы мира, исключая разве что Миланский. Незабываемое впечатление оставляет крыльцо с вратами, но еще больший эффект производит 40-метровая в диаметре готическая роза.

Несмотря на колоссальные размеры, страсбургский Нотр-Дам кажется легким из-за обилия скульптур на фасаде

Каждый из трех главных порталов оформлен статуями прославленных монархов: основателя Франкского королевства Хлодвига, его близкого родича Дагобера и дальнего – Людовика XIV, а также весьма уважаемого эльзасцами императора Рудольфа Габсбурга. Последнему скульпторы уделили особое внимание, поскольку тот был братом епископа Вернера, человеком энергичным, деятелем крупного масштаба, но главное – щедрым покровителем Кольмара и Страсбурга. Не меньшего почтения удостоились мастер Эрвин Штейнбахский и благодетель Гейлер Кайзербергский, чьи памятники размещены внутри храма близ резных алтарей. Кроме башни, Эрвин из Штейнбаха занимался южным фасадом, где, возведя ворота, назвал их именем своей дочери Сабины. Здесь же его резцу принадлежат несколько статуй, во всяком случае считается, что именно он создал фигуры Богородицы и 12 апостолов. Портрет самого мастера появился гораздо позже: пластическая композиция «Эрвин и Сабина» была создана местным ваятелем Корштейном в 1840 году. Северный портал открывает вход в капеллу Святого Лаврентия. Особенностью этой части собора являются росписи по стеклу, созданные мастером Корхгеймом еще в XIV веке и за 600 лет существования не утратившие ярких красок.

Главный портал собора

Страсбургское духовенство никогда не считало часы дьявольской машиной, поэтому их можно увидеть почти на каждой церкви города

В огромном молитвенном зале сумрачно несмотря на обилие окон.

Неровный свет едва пробивается сквозь витражи, но рассмотреть внутреннее убранство храма нетрудно, благо тому помогает сияние множества свечей. Как только глаза привыкнут к полумраку, можно заметить составные колонны и уходящие высоко вверх стрельчатые арки.

Страсбургский собор всегда был действующим, принимая то католиков, то протестантов, при этом оставаясь местом встреч горожан, концертным залом, где регулярно выступали певчие, исполнявшие хоралы под орган Зильберманна, и, конечно, музеем с богатым собранием предметов искусства. Помимо изумительных витражей, внутри храма всегда было чем полюбоваться. В рельефном воспроизведении Нового Завета первым взгляд притягивает изображение Гефсиманского сада со сценой взятия Иисуса Христа под стражу. Особого внимания достойны купель 1453 года, сложная резьба кафедры 1487 года, хоры, престол и, наконец, самое интересное – астрономические часы.

С приходом Реформации Страсбург влился в русло протестантского движения настолько активно, что стал одним из его центров. Сюда переселялись многие протестантские мыслители, деятели культуры, ученые, то есть те, кому пришлось бежать от притеснений католической церкви. Укрывая подобных беглецов, город расцвел и в культурном плане. Возможно, этим объясняется лояльность страсбургских священников, их терпимость к таким немыслимым для Средневековья вещам, как астрономические часы: в Италии даже за мысль о них мастеру грозило сожжение на костре. В Страсбурге же часы появились, более того, были установлены в храме, вопреки инквизиции, во славу не подавленного ею стремления к знаниям. Этот предмет, по сути представляющий собой планетарий, отражал свободолюбивый дух Ренессанса, поскольку не только не был связан с религией, но и противоречил ей, ведь увлечение астрономией церковью приветствовалось не всегда.

Говорят, что здешние священники никогда не считали это чудо техники дьявольской машиной. Никто не собирался сжигать на костре его создателей, напротив, после того как в 1547 году сломались обычные ходики, служители собора решили заменить их чем-то необыкновенным. Для создания дивного устройства в Страсбург по приглашению епископа прибыла команда швейцарских часовщиков: математик Дазиподиус, братья-механики Хабрехт, архитектор Ганс Ульбергер и скульптор Тобиас Штиммер, который завершил дело коллег чудесными фигурками святых. Во время событий Великой французской революции часы были повреждены, а к 1842 году Жан Батист Швильге заменил устаревший механизм, добавив к прежней конструкции церковный календарь и мини-планетарий с 4 циферблатами, где Солнце, Земля и Луна занимали места по отношению друг к другу согласно системе Коперника. Все остальное сохранилось таким, каким было в конце XVI века.

Сегодня астрономические часы «оживают» каждые 15 минут; перед зрителями проплывают 4 аллегорические фигурки, которые звонят в колокольчики, символизируя бренность бытия, неизбежность взросления, старости и смерти. Каждый час Ангел переворачивает песочные часы, появляется Иисус Христос и под звон больших колоколов на башне прогоняет скелетообразную Смерть, не позволяя той косить уходящее время.

В полдень (12.30) начинают двигаться все механизмы часов, демонстрируя зрителям целый спектакль. Выходит Иисус Христос, затем появляются, склоняясь перед ним, апостолы, потом, расправив крылья, кукарекает петух, возвещая об отречении Петра. Затем Сын Божий поворачивается к прихожанам и благословляет всех взирающих на него. Представление завершают античные боги на колесницах – символы дней недели. Несмотря на наглядность и простоту происходящего, разобраться в запутанной символике непросто, поэтому многое из того, что задумали художники Ренессанса, остается неясным и сейчас.

Соборная площадь редко бывает оживленной

Мощенная булыжником площадь перед храмом бывает оживленной так же редко, как и опустевшей. Исторический центр города по-средневековому тесен, загроможден домами, однако от перенаселения явно не страдает. На его узких улочках всегда тихо и малолюдно… Древний и вечно молодой Страсбург удивительно многолик: бурные страсти одного из центров Евросоюза сочетаются в нем с покоем французской провинции. В старых кварталах, там, где ряды фахверковых домиков смотрят в неподвижную гладь реки, невозможно избавиться от мысли об ушедших временах.

Астрономические часы на соборе идут, неумолимо отсчитывая время, которое лучше потратить на прогулку, по традиции начав с площади перед Нотр-Дам. Как и в любой европейской столице, в Страсбурге главный храм является отправной точкой для экскурсий. Средневековый город с его набережными, каналами, башнями, мостами и бастионами совсем невелик. Для того чтобы обойти весь исторический район даже медленным шагом, не потребуется больше одного дня. Этого времени вполне хватит на то, чтобы взглянуть на известные архитектурные шедевры, а таковым в центре города является практически каждое здание.

С площади Ворона к мосту детоубийц

Улочки старого Страсбурга разбегаются от кафедрального собора во все стороны. Здесь, среди хрупкого фахверка, автомобильное движение запрещено, поэтому посетители имеют прекрасную возможность рассмотреть каждое здание. В первую очередь привлекают взгляд 2–3-этажные жилые дома с деревянными галереями, лоджиями, окнами из цветного стекла, островерхими кровлями с множеством слуховых окон. Большинство из них стоит на своих местах сотни лет несмотря на то, что выполнены из фахверка.

В средневековой Европе такие сооружения стоили недорого и потому были очень популярны в народе. Однако владельцы платили за доступность жилья слишком высокую цену: фахверковые постройки быстро сгнивали, легко разрушались, а стоило какой-нибудь рассеянной Гретхен забыть про тлеющие угли – выгорали целыми кварталами. В 1682 году подобное строительство было запрещено на всей территории Франции, однако в Страсбурге, к счастью для историков, оно продолжалось, и сегодня фахверковое домики, наряду с дворцами Венеции и Праги, считаются мировым культурным наследием. Все они уникальны, любопытны и в отдельности, и в ансамбле, который представляет собой своеобразный документ, раскрывающий любопытные факты из давнего прошлого города.

Фахверковые дома на острове Гранд-Иль

Самые старые районы Страсбурга располагаются на месте римского лагеря, занимая остров Гранд-Иль. По очертаниям этот участок, омываемый водами реки Иль и канала Фоседю-Фо-Рампар, напоминает ромб с большей (1,2 км) западно-восточной диагональю и меньшей (800 м), которая тянется с севера на юг. Соответственно большой диагонали проложены главные улицы острова: Гранд-Рю, Вьё-Марше, Вен, Мезанж, улица 22 ноября. Лучами расходясь от моста и небольшого бульвара Мари-Кюс, они устремляются к площади Клебер. Малая диагональ задает направление улицам Гранд-Аркад и Франс-Буржуа, по которым проходят трамвайные пути. Западный угол островного ромба занимает очаровательный район под названием «Маленькая Франция» (франц. Petite France). С южной стороны раскинулась Соборная площадь, вокруг которой сосредоточены самые интересные музеи. Почти вплотную к ней находится площадь Гуттенберга, а немного дальше к востоку лежит Брогли – третья главная площадь острова. В сплетении узких улочек Гранд-Иль трудно заблудиться, ибо шпиль храма, как маяк, виден отовсюду.

Главные улицы острова направляются к площади Клебера

На заре Возрождения Страсбург временно утратил репутацию тихого бюргерского городка. Политические страсти кипели в нем сильнее, чем в европейских столицах. Именно со страсбургских амвонов впервые прозвучали призывы к изменениям, конечно, не в самой вере, а в том, что ее окружало и поддерживало. В 1518 году каноник из Нотр-Дам, стоя в дверях собора, объявил прихожанам тезисы Лютера, и уже на следующий день благодаря печатникам его речь обсуждал весь Страсбург. Одновременно с реформой по германским землям распространялся мятеж: в 1525 году 50-тысячное крестьянское войско прошлось по долинам Рейна, предав огню все попавшиеся на пути аббатства и замки. Страсбург имел силы и средства от всего этого устраниться, что и сделал, отказав бунтовщикам в помощи, но и не став с ними бороться.

Проявляя лояльность к чужим преступникам, власти города были беспощадны к своим, о чем свидетельствуют истории, связанные с мостом Корбо. В старину его именовали мостом детоубийц, оттого что именно сюда с площади Ворона, которая в Средние века была местом суда, преступников привозили на казнь. Приговоренных к смерти сажали в клетки, сплетенные из ивовых прутьев, выносили на середину моста и с молитвой опускали в воду, дожидаясь, пока душегубов настигнет смерть. Казни собирали толпы народа, многие стояли на противоположном берегу, там, где с 1586 года находилась скотобойня, в дальнейшем превратившаяся в Музей истории Страсбурга. В экспозиции этого учреждения особое место занимает коллекция старинных макетов, самый ранний из которых датируется 1725 годом. Не меньшего внимания заслуживают выставки оружия и оловянных солдатиков.

Мост Корбо (на заднем плане) раньше называли мостом детоубийц

Раньше местные бюргеры часто прогуливались по улице Бен-о-Плант, любуясь ее крытыми мостами и утопающими в цветах набережными. Нет сомнения, что без мостов Страсбург рисковал остаться глухим провинциальным городком. Водные переправы создавались не только для удобства или красоты, но и ради связи с внешним миром. Город очень рано научился использовать их преимущества. Теперь старинные каменные мосты Ворона, Святого Николая, Святого Гийома, Водопоя, Мельниц и Евреев раскрывают историю лучше, чем городские хроники. В каждом из них заключена своя эпоха, представлен определенный архитектурный стиль. Мало того что мосты дают возможность перейти через реку, не замочив ног, они являются местом для прогулок, а туристам их осмотр приносит пользу и доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие.

Музей истории Страсбурга расположился в здании бывшей скотобойни

Набережная Святого Николая

К западу от моста Корбо тянется набережная Святого Николая. Изначально известная только своей церковью, она стала особенно красивой к XVII веку, когда была застроена зданиями в модном тогда стиле рококо. В одном из них сейчас расположен Музей Эльзаса, куда стоит заглянуть тем, кто интересуется старинным бытом. Музейный комплекс состоит из 5 домов, в каждом из которых посетители могут увидеть предметы, раскрывающие определенные моменты жизни обитателей края (крестины, свадьба, похороны). Представленные здесь образцы народной культуры – интерьеры, домашняя утварь, украшенная резьбой и расписанная красками мебель, детские игрушки – типичны для Эльзаса XVIII–XIX столетий. После осмотра экспозиции гости могут пообедать в кафе либо просто посидеть на скамейках в уютном дворике с дорожками, вымощенными деревом.

Предметы, выставленные в соборном музее Эвр-Нотр-Дам, посвящены развитию искусств как в Страсбурге, так и за его пределами. Помимо того, что касается скульптуры и живописи, в нем воссоздан средневековый сад с лечебными травами.

В 1592 году муниципальная казна, пожалуй, впервые в истории города оказалась пустой из-за длинной недостойно-комичной войны епископов. Еще не улеглись религиозные страсти, как оказалось, что католические священники не могут договориться с протестантскими: отнюдь не духовные битвы бушевали около 20 лет, сея опустошение в городах и селах Эльзаса.

В постройках старого Страсбурга германская готика соседствует с итальянским Ренессансом

Реформа лишила страсбургских производителей основного заказчика – церкви. Убранство кафедрального собора оскудело на 40 алтарей; искусство в целом надолго отклонилось от божественной красоты, чтобы посвятить себя бездарным поделкам. Похожее происходило и в архитектуре, где процесс обратного превращения, но уже в светском варианте, шел еще медленнее.

Первые черты Ренессанса в Страсбурге появились лишь к концу XVI века. Сначала обаятельная скромность местной готики сменилась вычурным оформительством в итальянском вкусе, потом наступило время чистой декоративности, часто воплощаемой в дереве. Таковым стал непревзойденный по известности отель Ворона (Вороний двор), как по привычке называют первый дом на набережной Бательер. Дата его строительства неизвестна, но уже в 1306 году при нем действовала гостиница, которую позже почтили своим пребыванием Жан-Жак Руссо и Александр Дюма. Как отель Вороний двор перестал существовать в XIX веке, но само здание сохранилось, причем его старое название перешло на площадь и ближайший мост. Кроме бывшей гостиницы, любителей старины здесь могут заинтересовать остатки некогда величественного особняка, куда запрос-то заходили венценосные особы – польский король Ян II Казимир и австрийский император Иосиф II.

Стремление к избыточной пластике ярко иллюстрирует Дом кожевника в квартале Дубильщиков кожи. Столь же обильно украшенное здание на Соборной площади получило имя не первого, а последнего частного владельца, бакалейщика Жана Франсуа Каммерзеля, который приобрел его в XIX веке. Возведенное неизвестным бюргером, оно по праву признано самым красивым фахверковым сооружением в Страсбурге.

Дом Каммерзеля признан самым красивым фахверковым сооружением Страсбурга

Дом Каммерзеля (франц. maison Kammerzell) потрясает воображение невиданным обилием резного декора. Он украшен деревянной скульптурой настолько богато, что не сразу становится заметно другое излишество – 75 окон, явно бесполезных для 3-этажного жилого строения. Каждое из них имеет пышное обрамление в виде фигур известных музыкантов, библейских и мифических героев, знаков Зодиака или символов пяти чувств. В настоящее время в этом здании, получившем статус памятника архитектуры и перешедшем в 1879 году в собственность города, открыт ресторан.

Даже в пору господства деревянной архитектуры немалое значение в строительстве имел кирпич. В виде ровной кладки или оштукатуренный, он охотно использовался теми, кто имел хороший доход и потому мог позволить себе прочные стены. Характерный пример – Торговая палата, построенная в 1585 году по заказу городского суда. Добротное сооружение из кирпича возводилось на общественные средства и сразу как учреждение, правда, назначение его вначале было спорным. Возможно, заказчики думали разместить в нем ратушу, в качестве которой здание служило, пока не перешло к городским торговцам. Оригинальная для остальной Европы, архитектура Торговой палаты типична для Страсбурга: вытянутый в высоту фасад и наклонная крыша с множеством слуховых окон.

Каждое из 75 окон дома Каммерзеля украшено скульптурой, росписью и узорчатыми решетками

Старинный парк Оранжери и теперь служит любимым местом отдыха горожан

Когда-то излюбленным местом отдыха горожан служил парк Оранжереи, где благоухающие почти круглый год цветники скрывались между деревьями редких пород, завезенных еще при Людовике XIV. Владычество французов заметно, хотя и не сразу, изменило городской пейзаж. Здания, подобные отелю Префектуры, где стиль эпохи Регентства вполне гармонично соединился с элементами рококо, составляют немалую часть архитектурного достояния старого Страсбурга. Однако влияние французского искусства не смогло затмить слишком яркий эльзасский колорит. Более того, в XV веке, когда в Европе бурно развивалась живопись, эльзасцы сумели влиться в культурный поток благодаря созданию собственной художественной школы.

Рейнский дворец – прекрасный образец неоклассики начала XX века

Буквально в двух шагах от дома Каммерзеля находится площадь Брогли, на которой стоит здание, где была написана Марсельеза. Театр на бульваре Брогли возвышается невдалеке от квартала, где в 1348 году было сожжено 2 тысячи евреев. На другом берегу реки в противовес французской импозантности своей тяжеловатой красотой блистает Рейнский дворец – резиденция кайзера Вильгельма, центр так называемых германских кварталов с неоклассическими зданиями начала XX века. Несколько особняком в фахверково-классической «компании» стоит здание Музея современного искусства. Выполненное из розового гранита и стекла, оно содержит в себе немало шедевров. Коллекция этого заведения наглядно представляет историю европейского искусства за последние полтора века, но некоторые из посетителей приезжают в Страсбург специально для того, чтобы взглянуть на работы Пауля Клее и Василия Кандинского.

Музей современного искусства – дворец современный, построенный из стекла и розового гранита

С чистого листа

Cидя у подножия памятника Иоганну Гутенбергу, особенно в шумной компании студентов, невозможно не задуматься над сутью понятия «скульптура». Обычно жестко привязанная к сюжету, месту и времени, она заключают в себе частицу материальной культуры, возможно, даже большую, чем произведения других видов искусства. В данном случае сразу видна связь между памятником, свитком в руках изображенного человека и книгами, которые держат сидящие подле его ног молодые люди. Фигура родоначальника книгопечатания, созданная французским скульптором-романтиком Давидом д’Анже, появилась в Страсбурге не случайно, ведь именно в этом городе Гутенберг изобрел наборный шрифт. Здесь же вышла в свет первая созданная типографским способом книга. Чести этой удостоилась, конечно же, Библия.

Если в Средние века столица Эльзаса была деловым центром, то в эпоху Возрождения ей удалось достичь небывалых высот в культурной сфере, прежде всего из-за книгопечатания. Мысль о том, что «нужно сделать буквы либо буковые, либо из слоновой кости», еще в IV веке возникала у людей просвещенных – таких, как автор этой фразы, монах Иероним. Однако лавров изобретателя шрифта он не снискал, поскольку состояние техники в то время не позволяло продвинуться дальше идеи. Прошло больше тысячелетия, прежде чем она воплотилась в жизнь, тотчас вызвав споры о том, с кого все началось и кому следует отдать пальму первенства в столь важном деле.

Памятник Иоганну Гутенбергу на площади Гутенберга

Среди многих соискателей славу отцов печати пытались присвоить голландцы: «Я утверждаю, что честь открытия книгопечатания принадлежит нашему городу Гарлему и что мы должны с полным правом потребовать восстановления этой чести…. В 1440 году уча читать внуков, церковный сторож Лоуренс Янсон Костер стал вырезать буквы из дерева и делать ими оттиски на бумаге. Так он догадался, что можно печатать книги, вначале с деревянных досок, затем отливая буквы из свинца, потом из олова. Все бы получилось, но подмастерье Костера негодный Йохайм Фауст (или иной) в рождественскую ночь того же года бежал в город Майнц со всем запасом литер, и напечатал ими в 1442 году» (Адриан Юний, «Батавия»).

В разное время изобретение печати приписывалось разным лицам. Истина восторжествовала лишь в конце XIX века, когда многолетние изыскания подтвердились и наукой, и ранее недоступными архивами. Имя настоящего пионера книгопечатания – Иоганн Гутенберг – было объявлено миру. Памятники ему практически одновременно появились в Страсбурге, Франкфурте-на-Майне, а также на его родине, вМайнце, где, как выяснилось, до него никто ничего не печатал.

Точная дата рождения Гутенберга неизвестна, но предполагается, что сын знатного торговца Фриле Генсфлайша из Майнца увидел свет на рубеже XIV–XV веков. Впоследствии общество Гутенберга решило отнести это событие к 1400 году, чтобы в 1900 году отпраздновать 500-летие первопечатника. Спустя 20 лет после рождения сына герр Генсфлейш, следуя моде своего времени, изменил фамилию на Гутенберг по названию местечка, в котором родился он сам и которым владели его предки. Установленные факты существования знаменитого семейства относятся лишь к 1430 году, когда отец умер, а сын, став жертвой раздоров между патрициями и цеховиками, был изгнан из города.

Перебравшись из Майнца в Страсбург, он открыл ювелирную мастерскую, с усердием шлифовал полудрагоценные камни (агат и оникс) и, прослыв знатоком золотых дел, не радовал местных бюргеров мягким нравом. Судя по документам, ювелир Иоганн не раз представал перед судом, оправдываясь по искам о нарушении брачных обязательств, об оскорблении страсбургского сапожника и по другим не совсем приятным обвинениям. Видимо, авторитет мастера от всего этого не пострадал, если учесть, что два страсбуржца – Андрей Дритцен и Андрей Хейльман – поступили к нему в обучение, заплатив за то немалые деньги. Прошло несколько лет, прежде чем учитель с учениками образовал компанию по выпуску, как говорилось в уставе, зеркал. Однако позже было выяснено, что речь шла о книгах, в частности о «Зерцале спасения человеческого» (лат. «Speculum humanae salvationis»). Вскоре к трио присоединился Ганс Риффе, по слухам, человек богатый и готовый вкладывать деньги в сомнительное предприятие.

Иоганн Гутенберг

Технически одаренный Гутенберг по обыкновению соединял доходный промысел с досужим, то есть производил опыты в книгопечатании, но компаньонам ничего не сообщал. Самое странное, что об этом не знал и Дритцен, хотя в одной из комнат его дома бывший наставник хранил некоторые относящиеся к экспериментам вещи: свинец, отливные формы, деревянный пресс, похожий на те, которыми молочники давили сыр. В декабре 1438 года хозяин дома заболел и умер, а свободная доля оказалась предметом спора. Компаньоны разбирались в большом совете Страсбурга, и так громко, что невольно выдали тайну Гутенберга.

Незадолго до смерти Дритцена мастер уничтожил формы, а потом посланный им столяр разобрал на составные части и пресс. Протоколы, найденные 4 века спустя после суда, отчасти раскрыли подробности опытов. Особенно интересно свидетельство ювелира Дюнне, который, благодаря Гутенбергу, заработал 100 гульденов, печатая небольшие, скорее всего ксилографические книги.

Суд огласил решение в декабре 1439 года; Гутенберг выиграл процесс, а то, что его изобретение стало достоянием гласности, заставило потомков посчитать следующий, 1440 год датой открытия печати. Помимо самого процесса, это подтверждается документами, извлеченными из дел авиньонских нотариусов: «В 1144–1446 годах некий Прокопий Вальдфогель вступал в сделки с разными лицами, которых за деньги и другие выгоды посвящал в тайну искусственного письма».

Гениальное изобретение Гутенберга состояло в том, что он стал изготавливать металлические буквы, подвижные и выпуклые, вырезанные в обратную сторону. Сначала он набирал отдельные строки, а затем с помощью пресса делал оттиски на бумаге. Однако его денежные дела всегда оставляли желать лучшего. Работа требовала солидных вложений, и мастер попытался их добыть, однажды взяв в долг крупную сумму в страсбургской обители Святого Фомы. Эти деньги он так и не вернул, наследство было давно израсходовано, для выпуска книг средств недоставало, но, к счастью, нашлась поддержка в Майнце. Покинув Страсбург в 1444 году, Гутенберг вернулся на родину, где заключил договор с Иоганном Фустом и за ссуду в 800 гульденов ежегодно (на краски, бумагу и прочие потребности типографии) обязался делиться с ним половиной доходов.

Судьба второго товарищества оказалась не радостнее, чем у первого. Основной капитал был получен не сразу, кроме того, Фуст начал задерживать выдачу оборотного капитала и через 2 года совсем прекратил финансирование. Гутенберг отказался платить компаньону проценты, желая отложить платежи до того времени, когда предприятие начнет приносить солидный доход. Фуст обратился в суд, требуя уплаты, и выиграл. По решению судей типография со всеми принадлежностями перешла к нему, а позже ее владельцем стал третий участник событий – Петер Шеффер, ученик Гутенберга, женатый на дочери Фуста.

Отцу книгопечатания пришлось все начинать снова, что он и сделал, вступив в компанию с Конрадом Гумери. Имея слишком мало денег и вовсе не имея опытных рабочих и хороших инструментов, мастер, однако, достиг замечательных результатов. Всего за 5 лет он отлил не менее 5 различных шрифтов, напечатал латинскую грамматику и словарь Элия Доната, несколько листов которого дошли до нашего времени и ныне хранятся в Национальной библиотеке Парижа.

К дальнейшему периоду принадлежат несколько папских индульгенций, «Фрагмент о Страшном Суде» (отрывок из «Сивиллиной книги») и Библии, в том числе та, что известна под названием Библии Мазарини, – первое в Европе полнообъемное, напечатанное с большим искусством издание, признанное шедевром ранней печати.

В Майнце Гутенберг пользовался покровительством архиепископа Дитера фон Изенбурга и, устроив типографию подле его дворца, печатал труды сторонников Реформации. Там же был выпущен «Католикон» Иоанна де Бальби из Генуи – словарь с изложением латинской грамматики. Самые жаркие дни настали, когда между Изенбургом и ревностным католиком Адольфом фон Нассау развернулась борьба за архиепископство. Бюргеры Майнца ратовали за Изенбурга, а Гутенбергу поручили напечатать воззвание к мятежу. Тем не менее победил Нассау, который, добившись присяги Гутенберга, привлек печатника на свою сторону, освободил от налогов и даже зачислил в свиту, положив хорошее жалованье. Еще больше надежд подал курфюрст Адольф, принявший главу типографии к себе на службу. Однако мастер был стар, болен, отчего воспользоваться благами уже не мог. Он умер зимой 1468 года и был похоронен в Майнце, правда, место погребения так и осталось неизвестным.

Между тем колыбелью печатного дела считается не Майнц, а Страсбург, где оно начиналось и с успехом продолжилось. Согласно переписи, к концу XV века в городе на 16 тысяч бюргеров приходилось 10 типографий. Трудились в них лучшие европейские мастера-печатники. Появление типографий обусловило настоящую революцию в интеллектуальной жизни континента, не был исключением и Страсбург, вновь переживший свой золотой век.

Шрифт первых изданий Гутенберга, получивший название «донато-календарный», по сути, являлся копией рукописного готического шрифта, или текстуры, которым монахи пользовались при переписке богослужебных книг. Мелкий шрифт той же группы был впервые применен в индульгенциях. Книгопечатание лишало заработка в первую очередь монастырских переписчиков, поэтому некоторые из них поспешили причислить печатные издания к творениям дьявола, а изобретателя объявить его прислужником.

Печатный станок Гутенберга. Реконструкция

Опасность для жизни печатника тогда была вполне реальной, что доказывает сожжение в Кёльне первых экземпляров той знаменитой Библии, провозглашенной предметом, вышедшим из рук сатаны. К счастью, колдовство не воспрепятствовало изобретению того, что наши современники воспринимают как обыденность, отчего многим кажется странной многолетняя кропотливая работа, которую проделал Гутенберг, и особенно то, с каким недоверием приняли ее окружающие. Вероятнее всего, он начал с вырезания букв на металлических пластинках и лишь позднее освоил метод отливки однотипных букв.

Первые произведения Гутенберга представляли собой небольшие брошюры и однолистки, напечатанные простым широким шрифтом. Для печатания первой Библии была оборудована отдельная мастерская и отлиты новые, напоминающие рукописные, узкие буквы. Цветной декор вокруг черного текста воспроизводился художниками вручную. Первый выпуск уникальной книги составляли 35 экземпляров на пергаменте и 165 – на бумаге. Преодолев невзгоды смутного времени, она дошла до нас целиком и в значительном количестве экземпляров, тогда как большинство рукописных книг сохранилось во фрагментах.

Сегодня Библия Гутенберга хранится в музее под бронированным стеклом, как, впрочем, и многие издания, вышедшие из-под первого печатного пресса. Предполагается, что одновременно с Библией Гутенберг работал над «Майнцской Псалтырью», которую в 1457 году завершил Шеффер. Кстати, в отличие от наставника он решился применить многоцветную печать и печатный декор.

Так выглядит первая напечатанная Гутенбергом Библия

Изобретательство – это идея и колоссальный труд ради ее воплощения. Гутенберг все это осуществил, и потому слава творца печати как одного из самых гениальных искусств пришла к нему, хотя и несколько запоздало. Его творение благоприятствовало расцвету гуманизма, чьи проповедники Жак Вэмфеленг, Жан Жеилэ де Кайзерсберг и Себастьян Брант жили в Страсбурге. Никто из них не поддерживал Реформацию, но произведения и речи, которыми они сумели взволновать современное себе общество, невольно подготовили приход протестантства. Помимо прочих достоинств, изобретение Гутенберга решило вопрос изготовления книг различного объема, во много раз ускорило процесс их печатания, в итоге обеспечив низкие цены, что сделало литературу доступной.

Теперь история Страсбурга неразрывно связана с именем выдающегося изобретателя. Памятник Гутенбергу, созданный скульптором д’Анжером, другом Виктора Гюго, чуть приоткрывает завесу над тайнами эпохи рождения печати. О том, что ее составляло, о людях и событиях приятнее размышлять за чашечкой кофе в ресторане «Гутенберг», расположенном по соседству со статуей на бывшей Овощной площади, в свое время названной в честь отца книгопечатания. С той поры она почти не изменилась. Единственное, чего не мог здесь видеть Иоганн Гутенберг, – великолепное здание Торговой палаты и студенты с книгами в руках.

Нектар вдохновения или корабль дураков?

«Роскошная природа Эльзаса в садах и полях изливает приезжающему все свое плодородие, и в пенящейся радости подает смертному нектар вдохновения…» – отметил в своих записках русский историк Николай Карамзин после путешествия по Эльзасу. С тех пор прошло много времени, но край, восхищавший его, так же красив и преисполнен радостью. Другой русский путешественник, Александр Сергеевич Пушкин, как известно, слывший гурманом, проявил равнодушие к красотам здешней природы, испытав прямо противоположные чувства к местной кухне: «…и Стразбурга пирог нетленный». Предполагается, что предметом бурного восхищения поэта оказалась привычная для каждого эльзасца гусиная печень, запеченная в тесте. Видимо, он не проявлял рвения в дегустации вин, иначе вкус этого блюда остался бы ему незнаком, ведь знаменитый страсбургский пирог принято подавать в конце обеда.

Сумев сохранить собственную культуру, Эльзас бережно хранит то, что получил в наследство от германских и французских предков. Здешние жители охотно соглашаются со словами безвестного автора, назвавшего их край «самой французской из германских провинций и самой германской из французских». Впервые увидев эту землю, застыв в изумлении от вида гор, хвойных лесов, крепостей, залитых солнцем виноградников и утопающих в цветах деревень, Людовик XIV воскликнул: «Какой прекрасный сад!».

Оригинальная архитектура этого здания наверняка вдохновила не одного служителя искусства

Всего двумя столетиями раньше отношение великих к Эльзасу в целом и к столице края в частности было не таким благодушным. Себастьян Брант – ученый с поэтическим даром, в течение жизни почти не выезжавший из Страсбурга, – считал земляков-бюргеров глупцами, а населенный ими город сравнивал с кораблем, плывущим в никуда. Будучи строгим моралистом, он критиковал все и вся, но не от злобы, а, напротив, от бессилия что-либо изменить. Еще одной причиной столь напряженных отношений с обществом могло быть одиночество: поэт не знал личного счастья, поскольку всегда был погружен в работу. Ему пришлось немало потрудиться, прежде чем чопорные бюргеры Страсбурга признали его равным. Для того чтобы стать одним из них, нужно было обладать многим, а у сына деревенского трактирщика Бранта был только ум, которым он воспользовался очень умело (простите за каламбур!).

Изучив в Базеле юриспруденцию и некоторые другие науки, молодой бакалавр владел энциклопедическими познаниями, свободно говорил на латыни, начал изучать язык эллинов и понемногу сочинял. Сначала были выпущены в свет небольшие юридические статьи, затем герр Себастьян перешел к теологическим и литературным текстам, в частности попытался переосмыслить труды средневекового немецкого моралиста и сатирика Фрейданка.

Свободное от писательства время приходилось отдавать службе, чего требовало звание профессора канонического и римского права, а также должность декана юридического факультета. Кроме того, неплохой доход приносила адвокатская практика, поэтому время нужно было уделять и ей.

Себастьян Брант

К 1494 году перо Бранта заострилось настолько, что сумело удивить весь литературный мир Европы. Он опубликовал «Корабль дураков» (нем. Das Narrenschiff), куда «погрузил» своих современников, описав почти все известные человеческие слабости в стихах и без аллегорий, присущих ранним произведениям подобного рода. Помимо прямой и, надо сказать, весьма жесткой критики, книга содержала недвусмысленные рисунки – гравюры на дереве, большую часть которых выполнил неизвестный тогда Альбрехт Дюрер. Книга привлекала очень удачным сочетанием иллюстраций и текста, но широкому ее распространению более всего способствовала печать, такая же молодая, как и создатели книги.

По стилю «Корабль дураков» напоминает сатирико-дидактические поэмы позднего Средневековья, так называемые зерцала, с неудачного выпуска которых начинал свои великие дела Гутенберг. Себастьян Брант, в отличие от предшественников, видел в человеческом несовершенстве не проявление греха, а результат неразумия. Предметом его сатиры становились не грешники, так широко представленные в средневековых «зерцалах», а безобидные глупцы. Брант изобразил глупость гротескно, чтобы люди могли увидеть в героях себя и осознать свое подлинное обличье. Пониманию в целом несложных метафор помогали пословицы и поговорки, искусно вплетенные в поэтический текст:

Их всех, которые тут есть,

Представить вам имею честь

Вот одного – мой текст ему

Не по душе, как я пойму.

А этот не прочтет ни слова,

Но на картинке, как живого,

Заметит среди прочих рож

Себя и даже с кем он схож.

Рисуя человеческую глупость во всех проявлениях, поэт составил каталог всех ее видов. На его «Корабле…» собрались 111 глупцов из всех сословий, которых нетрудно было привлечь обещанием легкой жизни в Наррагонии – стране лени и глупости.

Душеспасительные книжки

Пекут у нас теперь в излишке,

Но, несмотря на их число,

Не уменьшилось в людях зло:

Писанья эти ничему

Теперь не учат! В ночь и тьму

Мир погружен, отвергнут богом,

Кишат глупцы по всем дорогам.

Жить дураками им не стыдно,

Но узнанными быть обидно.

«Что делать?» – думал я. И вот

Решил создать дурацкий флот…

Галеры, шхуны, галиоты,

Баркасы, шлюпки, яхты, боты.

А так как нет таких флотилий,

Всех дураков чтоб захватили,

Собрал я также экипажи,

Фургоны, дроги, сани даже.

Глупцам нет счета в наши дни:

Как мухи, суетясь, они

На корабли спешат, летят —

Быть первыми и здесь хотят.

Несмотря на все усилия автора, героям добраться до Наррагонии не удалось

Несмотря на желание автора, героям добраться до берегов Наррагонии не удалось, и неудивительно, ведь судном тоже управляли дураки, поэтому оно было обречено блуждать по волнам. Собрание глупцов возглавлял мнимый ученый, желавший прослыть эрудитом, но в самом деле знавший лишь несколько латинских слов и собиравший книги, чтобы сойти за умного. Среди толпы отплывающих Брант представил дураков самых разных видов – шарлатанов-медиков, азартных игроков, модниц и модников, ветреных родителей, скряг, взяточников, пьяниц и тех, кто чрезмерно увлекался едой:

Бродягой, нищим тот умрет,

Кто вечно кутит, пьет и жрет

И лишь с гуляк пример берет.

Колпак ты на того надень,

Кто день и ночь, и ночь и день

Рад брюхо поплотней набить

И полной винной бочкой быть,

Как будто жизнь он взял на откуп

С единой целью: больше в глотку б!

Он за день виноградных лоз

Погубит больше, чем мороз.

Дадим такому человечку

На корабле глупцов местечко!

Обаятельные и не очень, дураки Бранта олицетворяли все виды глупости, многие грехи и пороки своего времени. Каждому из них поэт читал проповедь, обильно украшая ее сентенциями. Подобное цитирование Библии и античных авторов является традиционным приемом сатирической литературы позднего Средневековья. Брант обличал жадность, распутство, грубость, расточительность, зависть, лесть, неблагодарность и другие пороки, источником которых, по его мнению, являлся недостаток ума:

Ума набраться рад бы всяк,

Но, если глуп ты, как гусак,

Умней не станешь – так иль сяк!

Тот, кто, внимая мудрецам,

Ума не приумножит сам, —

Дурак: все знать он хочет, но

Все ему слишком мудрено.

Глупцов легко распознавать:

Что увидали – то и хвать!

Известно испокон веков:

Новинка – слабость дураков.

В целом Брант создал картину запутавшейся в противоречиях эпохи. К самым большим недостаткам он относил себялюбие вкупе с корыстолюбием, разделяющее людей и ведущее к гибели общества. Культ «господина Пфенинга» грозил заменить моральные идеалы, но спасение было возможно, для чего дураку нужно было увидеть собственную глупость, а знание о самом себе способно превратить глупца в мудреца. Автор считал, что именно внутренняя культура может исправить человечество.

Судя по успеху поэмы, современники Бранта уже вышли на путь исправления: резкий сарказм лишь изредка вызывал протест и гораздо чаще побуждал к размышлениям.

Бочки с вином в подвалах бывшей больницы – великое искушение, и не только для глупцов

«Корабль дураков» – первая германская книга, получившая массовый международный успех. Достичь такого удалось лишь Гёте с его романтическим «Вертером». Книга многократно переиздавалась на немецком языке, потом была переведена на французский, голландский, английский. Первый (оригинальный) вариант на латыни сделал ее достоянием всей культурной Европы. Являясь лучшим в свое время, это произведение не обошлось без подделок и бездарных продолжений, зато вызвало ряд подражаний, в том числе такое известное, как «Похвала глупости» Эразма Роттердамского. В городских летописях оно упоминалось не раз, и не однажды хронисты замечали, что книга усиливала характерное для той эпохи ожидание конца света, в данном случае связанное с наступающим 1500 годом. Страхи оказались напрасными, поскольку единственным запомнившимся событием того года стал приезд в Страсбург Себастьяна Бранта, не просто известного, а овеянного славой.

Поэт вернулся в родной город, чтобы остаться в нем навсегда, получил место секретаря в суде и до самой смерти был доверенным лицом городского главы. Говорили, что он оказывал очень сильное влияние на общественную и культурную жизнь города, благо тому способствовало расположение императора Максимилиана I, который сделал его своим советником в германских делах. Крайне религиозный, Брант не упускал случая засвидетельствовать почтение к церкви. Если учитывать набожность и высокое положение поэта, кажутся странными его выпады против французского короля. Впрочем, с южными соседями эльзасцы не ладили никогда.

Еще одним знаменитым юристом из Страсбурга был Жак Стурм – современник создателя «Корабля дураков», теолог, один из глашатаев Реформации. Пользуясь терпением местного епископа, он организовал в городе протестантскую гимназию. Главной целью этого учреждения являлось воспитание нового человека, интеллигентного мещанина, «исповедующего новую веру и верующего в гуманизм». Действуя до середины XVI века, школа Стурма активно привлекала в свой штат лучших молодых ученых со всей Европы и в силу своего высокого уровня едва не преобразовалась в университет. Повышению статуса помешала победа императора Карла V над протестантами. Католическая церковь Страсбурга обрела утраченные было права и потребовала покорности от всех, включая Стурма. Глава школы своим принципам не изменил, впал в немилость и был вынужден завершить преподавание, а с ним и карьеру проповедника.

Один из центральных парков Страсбурга был создан во французские времена и во французском вкусе

Один из главных теоретиков реформы – Мартин Бюсер – родился в Селесте, начав подниматься по служебной лестнице в общине доминиканцев уже в Страсбурге. В 1521 году, мечтая о женитьбе, он добился от папы освобождения от монашеского обета и стал светским священником. Бюсер долго служил пастором в церкви Святого Томаса и по должности выполнял ту же миссию, что и Стурм, а порой и вместе с ним. Духовники-единоверцы участвовали в синодах, устраивали диспуты, словом, активно проповедовали идеи Лютера и в итоге претерпели гонения вместе со всеми протестантами. После победы Карла V отец Мартин был изгнан из Страсбурга, но, получив приглашение из Кембриджа, переселился туда и умер вдали от родины. Вскоре пришедшая к власти католичка Мария Тюдор (Кровавая) объявила мертвого Бюсера еретиком, заставила раскопать могилу, сжечь останки, а пепел выбросить в Темзу. Сменившая ее Елизавета была протестанткой и, желая исправить жестокость сестры, реабилитировала память эльзасского пастора, хотя устраивать новую могилу не посчитала нужным.

Настоящее торжество культуры в Страсбурге наступило с приходом французов в середине XVII века. Каждый уважающий себя бюргер старался посетить Париж, а потом открыть салон, если не литературный, то хотя бы музыкальный. Высший свет города тогда жил по французскому образцу, чему, кроме преклонения перед «королем-солнце», способствовал приток молодежи: толпы юных дворян – отпрысков лучших фамилий Франции, Германии, Англии, Швеции и Швейцарии – заполонили город, заодно захватив скамьи местного университета. Среди них был и скромный мещанин Иоганн Вольфганг Гёте. Он прожил в Эльзасе всего год (1770–1771), но именно здесь, по собственным словам, сделал первые шаги в мире культуры. Усердно занимаясь медициной, 20-летний Гёте видел себя поэтом и, чтобы реализоваться в этой сфере, бывал в литературных салонах чаще, чем в своей комнате в старинном доме на набережной Святого Томаса. Страсбург подарил начинающему писателю встречи, ставшие решающими для дальнейшей карьеры. Он познакомился с поэтом Гердером, раскрывшим ему тайны поэтического ремесла, и испытал страстное влечение к дочери пастора Фредерике Брион, отношения с которой стали темой вдохновенных стихов о любви.

Наряду с поэтическим и другими нерациональными видами искусства, в Эльзасе бурно развивались общественно-полезные его типы, например керамика, в которой местные мастера достигли больших высот. В свое время вся Европа пользовалась посудой «Hannong», выпущенной на фаянсовом заводе в Страсбурге. Компания всегда принадлежала одной семье и по традиции называлась по имени создателя Шарля Франсуа Аннонга. Безвестный француз прибыл в Страсбург, имея небольшой капитал и большие планы. И то и другое удалось реализовать к 1724 году, когда к семейному заводу «Hannong» был присоединен товарищеский «Haguenau». Обе фабрики быстро набрали обороты, благо выпускаемые на них тарелки, чашки, вазы, суповые миски были удобны в пользовании и мило украшены, отчего пользовались хорошим спросом. Дело отца продолжил Поль-Адам Аннонг, но житейские неурядицы заставили его покинуть Эльзас, и оставшиеся без хозяина заводы пришли в упадок.

Восстановлением семейного предприятия занялось третье поколение рода, точнее, внук Шарля Франсуа – Жозеф Аннонг. В 1760 году, обосновавшись в Страсбурге, он отремонтировал и запустил завод, сумев вернуть изделиям былой престиж. Однако воспользоваться успехом не пришлось и ему. Через 20 лет предприятие было ликвидировано, а последний владелец уехал в Мюнхен, где умер, оставив после себя добрую память и замечательную посуду, ныне хранящуюся в музеях Страсбурга.

Очаровательный «Ловец синиц» прибыл в Страсбург из Мюнхена

Коммерческий успех города во многом обусловил прилив свежих сил. Немаловажной причиной расцвета послужило и то, что мастера, торговцы, люди искусства и науки прибывали из Франции, страны передовой, открытой всему новому. Между тем богатству одних противостояла бедность других, что вызывало волнения в народе. Пожар сословной борьбы пришлось тушить либеральному аристократу барону Фредерику Дитриху, который, будучи представителем Людовика XVI в Страсбурге, не только принимал наказы местных бюргеров, но и старался их исполнить. В 1789 году население взволновалось настолько сильно, что едва не разгромило ратушу. Судья вышел в отставку, народный любимец Дитрих стал мэром и с поддержки бюргеров приступил к реформам. Начавшаяся вскоре война предоставила барону возможность проявить себя в армейском деле. Подавая пример солдатам, он храбро шел в атаку, распевая революционную Марсельезу, которую по его же заказу написал поначалу безвестный капитан. Дитрих слишком открыто выражал свое недоверие якобинцам и, когда эта партия все же пришла к власти, мэр лишился сначала должности, а затем и головы.

В Страсбурге той поры отмечался угрожающий рост числа пивных и табачных лавок. Однако в целом городская торговля оставляла желать лучшего ввиду больших налогов и плохого состояния дорог – давней гордости Эльзаса. В канун Великой французской революции примерно пятая часть горожан существовала на грани нищеты. Сам город, перенаселенный, задыхавшийся в крепостных стенах, требовал не только расширения, но и коренной реконструкции. Собственно, работа в этом плане началась еще при «короле-солнце», но градоустройство в то время было нацелено на красоту и потому не решало даже малых городских проблем.

Архитектор Робер де Котт не пытался бороться ни с перенаселением, ни с теснотой улиц. Его задачей являлось украшение, с чем он справлялся блестяще. Француз был потомственным зодчим, следовательно, имел авторитет и принимал внушительные заказы. Ему поручали работы в Версале, перестройку монастыря Святого Жермена, часовни Инвалидов и Дворцовой молельни. В Страсбург он прибыл уже академиком, главой парижской фабрики гобеленов и главным королевским архитектором. Такой человек мог заниматься только дворцами, один из которых – роскошное жилище епископа Рохана – находился в столице Эльзаса. Де Котт составил план реконструкции, успев лишь ее начать. Продолжил перестройку его молодой коллега Жозеф Массоль, который после того возвел еще и коллеж иезуитов, лицей Фюстэль, замок для семьи Дитриха и дворец для графа Ханау-Лихтенберг, впоследствии переоборудованный в ратушу и оставшийся в этом качестве до сих пор.

Скульптура фонтана «Двуликий Янус»

Славу Страсбурга по-своему создавал художник Гюстав Доре. Он любил этот город, несмотря на то что видел его только в детстве: рожденный в Эльзасе, он с 10 лет жил в Германии, но образ родины остался в памяти мастера навсегда. Чарующей красоты пейзажи – лесные чащи, виноградники, развалины замков, старинные городки – красной линией проходят через творчество Доре, возникая даже там, где северная природа, казалось бы, не совсем уместна. Ему довелось иллюстрировать лучшие произведения мировой литературы: Библию, «Ад» Данте, рассказы Бальзака и сказки Перро, «Приключения барона Мюнхгаузена» Распэ, «Дон Кихота» Сервантеса. Художник умер в 1873 году на чужбине в расцвете сил, так и не побывав в Эльзасе. Судя по памятнику в Страсбурге, земляки сумели оценить любовь, которую он испытывал к далекой, но недосягаемой родине.

В Страсбурге очень много памятников, по которым можно изучать историю. Бронзовая статуя перед главным корпусом университета свидетельствует о пребывании в городе Гёте. Прославленный поэт «прогуливается» на постаменте из белого мрамора, чем смахивает на толпящихся вокруг студентов. Своеобразным памятником, кстати, опровергающим злую критику Бранта, является и сам университет (франц. Universite de Strasbourg), один из самых старых в Европе, а во Франции – второй по важности после Сорбонны. Это почтенное учреждение с коротким перерывом действует в Страсбурге с 1621 года. Вначале его славу составляли факультеты естествознания и юриспруденции; на последнем в свое время обучались Гёте и Наполеон.

Купол библиотеки Страсбургского университета

После поражения Франции во Франко-прусской войне 1870–1871 годов, Страсбургский университет как «рассадник французской косности» был закрыт, а вместо него в городе появился «передовой» Университет кайзера Вильгельма. В 1919 году, после воссоединия с Францией, власти Эльзаса решили его восстановить, и с тех пор это учебное заведение больше не закрывалось. В годы Второй мировой войны университетская профессура вместе со студентами перебралась в Клермон-Ферран, где примкнув к Сопротивлению, оставалась до 1945 года. В течение последующих 20 лет, действуя на прежнем месте, в Страсбурге, университет настолько разросся, что его решено было разбить на 3 подразделения, которые теперь принято считать самостоятельными учебными заведениями: университеты имени Луи Пастера, Марка Блока и Робера Шумана. Университет Пастера состоит из факультетов точных и естественных наук, наук о Земле, отдела математики, институтов физики, физики Земли, химии, физиологии и биохимии, ботаники, зоологии и общей биологии, геологии и геофизики. К нему же относятся медицинский факультет, астрономическая обсерватория и 2 научных колледжа. Заведение, получившее имя Марка Блока, включает в себя историко-филологический факультет, а также отделения католической и протестантской теологии. В университете Робера Шумана занимаются будущие специалисты в области права, криминально-исправительных и разнообразных экономических наук.

Новое здание Страсбургского университета можно рассматривать как место встречи с великими личностями, например с Готфридом Вильгельмом Лейбницем или Иммануилом Кантом, которые имели непосредственное отношение и к нему, и к самому городу. Теперь место старого университета занимают элегантные корпуса Академии наук, которую строили еще «те» французы в 1825 году. До прихода германцев в одном из них находились известные всей просвещенной Европе Музей естественных наук, библиотека, Анатомический музей и обсерватория. Напротив университета и поныне действует ботанический сад с открытым английским парком и оранжереями, где сегодня, как и два столетия назад, по вечерам играет музыка.

Фронтон нового здания Страсбургского университета

Каменные стены и железные люди

Оказавшись в Страсбурге случайно и зная, что пребывание будет недолгим, не стоит терять время на музеи. Лучше просто побродить по средневековым кварталам, где история наглядна и более доступна. Словно в подтверждение этого в самом сердце Страсбурга на стене одного из домов на площади Ом-де-Фер (от франц. de fer – «железный») красуется облаченный в доспехи рыцарь. В Средние века это место служило местом сбора городских ополченцев. Именно сюда, надев тяжелые доспехи и вооружившись кто чем может, стекались цеховики, когда слышали бой набатного колокола. Вместе с ополченцами приходили и все остальные горожане, ведь тревожный звон раздавался в городе редко, означая смерть епископа, пожар или войну. Если от первого и второго спасения не было, то третье еще можно было предотвратить, призвав, например, на службу по охране города профессиональных солдат.

О том, какие отношения связывали наемников и бюргеров Страсбурга, подробно рассказывают средневековые хроники: «Каждый солдат должен поклясться святыми, что он будет честно служить совету и горожанам. Он также должен повиноваться своему военачальнику и не разглашать того, о чем требуется молчать. Обязательный для него панцирь и желательная лошадь должны служить бюргерам залогом. Сам же солдат от них никакого залога требовать не смеет. В силу данной присяги, он должен нападать на того, на кого ему приказано нападать и грабить там, где ему разрешат грабить. По договору каждый шлем (то есть солдат) получает ежегодно 50 фунтов, а во время похода – двойную плату на хлеб, вино и пиво. Если он понесет какой-либо ущерб, на службе ли у бюргеров или на поле брани, куда он является со своим имуществом, то этот ущерб возмещается ему согласно оценке. Если же, упаси Господи, он получит рану или хуже, то ущерба ему никто не возместит…». Служба наемного воина в Средневековье оценивалась довольно высоко. Получая около 2 шиллингов в день, то есть вдвое больше, чем, к примеру, городской повар, на эти деньги солдат мог купить огромный кусок (8–10 кг) говядины. Та же плата позволяла приобрести 4 серые куропатки или 20 кур или столько же сальных свечей и лишь 2 фунта (1 кг) сахарного песка: сладкое в старой Европе считалось роскошью.

Кроме наемников, город охраняли стражники, которым в некотором роде помогал гарнизон епископа, если тот не запирался в загородном замке. Отряды ремесленников собирались в случаях крайней опасности, о чем горожан извещал набатный колокол. Прослужив не одно столетие, он замолчал в конце XVII века, видимо потому, что город все-таки был захвачен и защита уже не требовалась. В отличие от колокола, «Железный человек» остался в виде названия площади и статуи рыцаря в доспехах, которая сегодня «охраняет» аптеку. Небольшой нюанс – фигура на стене является копией, сделанной более столетия назад с оригинала, переправленного в Музей истории. Располагаясь на перекрестке дорог, тихий бюргерский Страсбург все же подвергался нападениям, и нередко, если судить по грозному виду городских укреплений.

Сегодня «Железный человек» охраняет аптеку на площади своего же имени

Иногда враги приходили со стороны Рейна, чьи берега в течение многих веков являлись «ахиллесовой пятой» в обороне города. Первыми на это обратили внимание французы, чей представитель сумел исправить ситуацию к концу XVII века. Им стал военный инженер Себастьян Ле Претр де Вобан, как оказалось позже, человек выдающийся, новатор в осадном искусстве, награжденный званием маршала Франции и лестным прозвищем Отец постепенной атаки. Жители Страсбурга называли его комиссаром укреплений. Прекрасный артиллерист и военный-тактик, Вобан всю свою жизнь провел в осадах вражеских крепостей, посвящая мирное время строительству. Под его личным надзором были возведены 33 новые крепости и усилены более 300 старых.

Отец постепенной атаки Себастьян Ле Претр де Вобан

Свою военную карьеру он начинал в войске принца Конде, сражавшегося за Испанию против Франции. Перейдя во французскую армию после плена, Вобан заинтересовался фортификацией и вскоре своими действиями заставил сдаться несколько бельгийских твердынь. Предложенные им способы нападения, в частности знаменитая постепенная атака, оказались новшеством в осадном деле. Ее основная идея заключалась в том, чтобы солдаты шли вперед медленно, но неуклонно, не останавливаясь, с малыми потерями, что ярко выражалось в афоризме Вобана: «Больше пота – меньше крови». В результате сначала уничтожалась крепостная артиллерия, и только потом на первый план выходила пехота, которую защищали вытянутые в длинную линию окопы и траншеи, или параллели, как называл их сам автор. Впервые этот метод был использован в 1673 году при осаде Маастрихта и далее применялся вплоть до Первой мировой войны. Вобану принадлежало введение понятия «артиллерийская атака», когда огонь направлялся не на стены осажденного города, а на его защитников. Новаторством в минно-подрывном деле стали сформированные им саперные и минные роты. В этих подразделениях работали обученные специалисты, которые использовали новые, научно-упорядоченные приемы работы с подземными боеприпасами. По настоянию Вобана и под его непосредственным контролем в битве 1686 года при Турнэ были произведены опыты с минами, послужившие основой теории взрывного дела.

Трудно представить, как пот и кровь сочетались с нарядной одеждой, которую носили французские солдаты конца XVII века

Стена цитадели Вобана в Страсбурге

С 1677 года Вобан руководил всеми военно-строительными работами во Франции и, собрав корпус военных инженеров, всего за 5 лет сумел окружить страну кольцом крепостей. Той же команде принадлежит заслуга устройства портов, каналов и акведука. Взяв на себя труд штатского архитектора, «комиссар укреплений» возвел несколько зданий. Такое едва ли удалось бы даже римским легионерам, которые, как известно, строили больше и быстрее всех, исключая разве что советскую армию. В фортификации Вобан обнаружил не столько оригинальность идей, сколько рациональный подход к тому, что раньше казалось привычным и принималось без обсуждения. Его инженерный талант проявился в использовании специфики местности, из-за чего исчезали многие ее недостатки, порой сильно мешавшие ведению боя. Именно так получилось и в Страсбурге, где, согласно плану Вобана, в 1690 году вблизи города было построено мощное заграждение, что значительно усилило оборонительную мощь мостов через Рейн.

Прославляя и всячески выдвигая на первый план бастионную систему, Вобан не забывал о ее несовершенстве, таким образом дав последователям возможность составить по этому вопросу теорию более стройную, чем имелась у него. Таковая появилась уже в середине XVIII века, получив название «Общие начала расположения крепостных фронтов». Основываясь на идеях Вобана, позднейшие французские военные теоретики предложили 3 способа обороны (системы Вобана). Первая из них именовалась простой, а две другие – первая (ландауская) и вторая (ней-бризакская) усиленные – получили обозначения по названиям построенных Вобаном крепостей Ландау и Ней-Бризак. В фортификации соперников у французского инженера не было, поэтому время активной работы этого человека часто называют эпохой Вобана. Он совершил немало дел, достойных увековечения, и заслуги его были отмечены уже в 1699 году, сначала званием академика Французской академии наук, а затем, уже со стороны Людовика XIV, вручением маршальского жезла.

Предмостовые башни, которые построил Вобан

Тем не менее жизнь свою «лучший солдат короля», как однажды назвал его сам монарх, завершил так же несчастливо, как и начал. В последние годы свободный от полевой службы Вобан взялся за перо. Первый созданный им неармейский труд «Королевская десятина» (франц. «La dime royale») вызвал неудовольствие короля, и не удивительно, ведь в этом сочинении он предстал виновником тяжкого состояния Франции. Маршал решился на критику французской финансовой системы, обвинил власти в нищете и горестях народа, в итоге предложив заменить все существовавшие тогда налоги одним – королевской десятиной. Сочинение нашло поклонников во всей Европе и получило известность в качестве идейной основы физиократии – течения, последователи которого признавали чистым только продукт, полученный сельскохозяйственным трудом. Однако в сферах, не принадлежавших к публицистике или экономике, труд Вобана посчитали крамолой, автор получил отставку от всех государственных должностей и вскоре после того скончался.

Почетным гражданином Страсбурга был еще один французский маршал – Морис Саксонский, который успешно служил принцу Евгению, русскому царю Петру I, а также своему отцу, германскому королю Огюсту II. Избранный герцогом Курляндским, он не сумел завладеть своей собственностью, зато обнаружил дар стратега в войнах за польское и австрийское наследство уже в качестве французского полководца.

Предков Мориса Саксонского в Страсбурге знали давно и помнили как людей весьма достойных. Из череды государственных деяний членов его рода наиболее значительным является участие в деятельности Шмалькальденского союза – политического объединения немецких протестантских князей и городов, возникшего в ответ на отказ императора Карла V Габсбурга признать Аугсбургский кодекс, а тот, как известно, слишком во многом соглашался с догмами католической церкви. Союз непокорных лютеран был заключен в феврале 1531 года в тюрингском городе Шмалькальден и поставил целью защиту протестантизма как истинно чистой веры. Через несколько лет при поддержке католических князей Германии император объявил ему войну, причем не духовную, а самую настоящую. Решающая битва состоялась в Саксонии. Потерпев поражение, Шмалькальденский союз распался.

Маршал Морис Саксонский – герой Фонтенуа

Столь же безуспешной была деятельность созданной в следующем веке Протестантской (Евангелической) унии, куда входил и Страсбург, но уже без князей Саксонских. Религиозно-политический союз городов, чьи князья поддерживали протестантов, имел общие войско и финансы для его содержания. Он противостоял могучей Католической лиге. Во время Чешского восстания 1618–1620 годов, ставшего прологом к Тридцатилетней войне, глава Протестантской унии, пфальцский курфюрст Фридрих V, был избран чешским королем. Когда ему понадобилась помощь союзников, он ее не получил, более того, «братья» заключили соглашение с Католической лигой, чем, как оказалось позже, обрекли себя на гибель. После разгрома чешских войск осенью 1620 года католики перешли в наступление на протестантов и, проиграв, уния прекратила свое существование.

С 1745 года Морис Саксонский – главнокомандующий армии, во многом благодаря ему одержавшей блистательные победы, в том числе особенно трудную при Фонтенуа. Знаменитое сражение произошло весной того же года, как раз в то время, когда 40-тысячная французская армия Мориса Саксонского осаждала австрийскую крепость Турне во Фландрии. На выручку осажденному гарнизону двинулось 50-тысячное англо-голландское войско. Не снимая осады, полководец повел своих солдат в атаку и, дойдя до селения Фонтенуа, занял оборону, усилив позицию редутами и засеками, как в военном искусстве того времени называли заграждения из деревьев, поваленных вершинами в сторону противника. После нескольких незначительных стычек французы перешли в наступление и вскоре обратили противника в бегство. В сражении они потеряли 6 тысяч человек, зато поверженных врагов было вдвое больше.

Морис Саксонский умер спустя 5 лет после этой великой битвы. Королевству надлежало похоронить героя с должными почестями, чему едва не помешали религиозные предрассудки. После долгих пререканий между католическими и протестантскими родичами покойного маршала решено было предать его земле в Страсбурге, в мавзолее церкви Святого Томаса, где его бренные останки покоятся доныне. Окончательный вид грандиозная усыпальница приобрела в 1777 году, когда знаменитый скульптор Жан Батист Пигаль выполнил заказ Людовика XV. Оригинальная статуя маршала помещена между зверями и мифологическими персонажами, возможно поэтому могила Мориса Саксонского признана одним из шедевров французской ритуальной скульптуры.

По прихоти Людовика XV на своей могиле Морис Саксонский стоит в окружении зверей и римских богов

Церковь Святого Томаса представляет собой здание частью романского, частью готического стиля. Кроме роскошной усыпальницы, в ней имеются острые по характеристике скульптурные портреты профессоров местного университета: Страсбург всегда был городом науки, поэтому ученые личности в нем почитались не меньше, чем правители, святые или воины.

Благородный солдат, любимец женщин Жан Батист Клебер родился в Страсбурге, завоевав популярность благодаря отваге и красивой внешности. На заре своей карьеры он, по образованию архитектор, служил в австрийской армии в должности инспектора общественных зданий. Принимая участие в многочисленных сражениях на Рейне, во Фландрии, в Вандее, молодой офицер не раз отличался на поле боя и своими многочисленными подвигами заслужил звание генерала. Еще быстрее его слава распространилась во времена Великой французской революции.

Сражение при Флерюсе в июне 1794 года положило начало перелому в войне для восставшей Франции, заодно обеспечив славу Жану Батисту Клеберу. Когда объединенные силы Англии, Австрии, Голландии, Пруссии, Испании, Пьемонта, германских и итальянских княжеств (приблизительно 160 тысяч солдат) двинулись через Фландрию на Париж, упорные бои шли с переменным успехом. Армия французов была наполовину меньше, что не помешало ей остановить и обратить в бегство противника. Все говорили, что победа состоялась из-за умелых действий командира дивизии Клебера. Обе стороны понесли одинаковые потери, но успех имел важные последствия. После Флерюса, преследуя отступающего врага, французы без боя вошли в Брюссель, а потом, заняв Бельгию, вернули потерянные годом раньше крепости. Внешняя угроза существованию республики была устранена. Имея высокомерный характер, Клебер посчитал, что Франция недостаточно оценивает его заслуги, и в запальчивости подал в отставку. Наполеон сумел уговорить полководца вернуться, поручив подготовку похода в Египет, где тот вновь отличился. После возвращения довольный император назначил его главнокомандующим французскими войсками. Затем маршал одержал красивую победу при Гелиополисе и еще больше развил бы талант организатора и администратора, но летом 1800 года был убит мусульманским фанатиком.

Статуи Клебера можно встретить в нескольких городах Франции, но только в Страсбурге, на родине храброго воина, достойного сына своей страны, памятник ему возведен посреди площади его же имени. Празднично украшенная флагами, всегда заполненная толпами гуляющих, она плавно перетекает в строгую и чаще всего пустынную площадь Железного человека, но в этом нет ничего символического, просто совпадение. Площадь Клебера не обходит стороной ни одно городское мероприятие. Раньше здесь был плац, а сейчас проводятся ярмарки и праздничные шествия. Шуточные и серьезные процессии не минуют творения знаменитого зодчего Франсуа Блонделя, некогда бывшего гауптвахтой, позже переделанного под консерваторию, а потом под ресторан. С недавнего времени в нем действует развлекательный центр, а само здание вследствие старости и уникального вида признано памятником архитектуры.

Памятник генералу Клеберу на площади Клебера

Площадь Клебера в рождественском убранстве

Так получилось, что французы прославляли вольно-германский Страсбург гораздо чаще, чем земляки. Местным жителям не раз пришлось лицезреть дела (и быть причастными к ним), вершимые захватчиками; многих из них вследствие народной любви причисляли к великим сынам Эльзаса. Интересно, что именно спорные, постоянно испытывавшие угрозу отторжения земли часто становились колыбелью национального духа. Приблизительно так получилось и с Эльзасом, где был создан гимн Франции. Слова Марсельезы по просьбе барона Дитриха в 1792 году сочинил капитан инженерных войск Клод Жозеф Руже де Лиль. Вначале его творение имело местную славу и называлось «Боевая песнь армии Рейна». Командующий нуждался в ней, чтобы поднять боевой дух войск, поскольку его солдаты никак не могли одолеть роялистов. Бравая песнь понравилась повстанцам из Марселя, и те переименовали ее в Марсельезу.

Полемика по поводу этичности слов, написанных де Лилем, не утихает до сих пор. Сторонники песни добились ее обязательного изучения во всех школах Франции, тогда как противники, не добившись ничего, почти 2 столетия упрекают автора в кровожадности, указывая на строку: «…пусть нечистая кровь оросит наши нивы». Как бы то ни было, Марсельеза воплощает романтический дух Франции, и без нее страна могла бы утратить многое из того, что сегодня составляет ее очарование.

Филиппа Мари Леклерка соотечественники-французы почитают за участие в освобождении страны. Эльзасцы же просто обожают того, кто 23 ноября 1944 года вошел в Страсбург, с французским блеском разгромив германские войска. Бесстрашный военачальник, талантливый и просто обаятельный человек, он впервые прославился тем, что дважды, будучи под крепкой охраной, сумел бежать из плена. Присоединившись к Де Голлю в Лондоне, вскоре Леклерк оказался губернатором Камеруна, командовал войсками «Сражающейся Франции» в экваториальной Африке и бронетанковой дивизией в Тунисе, добившись полной капитуляции гитлеровского гарнизона. Те же солдаты и с тем же генералом в 1944 году под рев восторженной толпы вошли в освобожденный Париж. Закончив войну на крайнем западе, Леклерк отправился на Дальний Восток, где, командуя французскими войсками, погиб в авиационной катастрофе. Он не узнал о том, что получил звание маршала Франции, и, конечно, не мог предположить, насколько широкой и долгой будет его слава. Памятник Леклерку можно встретить практически в каждом французском городе, в том числе и в Страсбурге, где огромный портрет французского полководца красуется на главной городской площади.

Маленькая Франция в большой

Присоединение Эльзаса к Франции в конце XVII века сильно повлияло на его развитие, но, к счастью, в лучшую сторону. Став центром провинции, Страсбург утратил вольность, зато приобрел благополучие, чем хоть немного порадовал своих побежденных граждан. Как ни странно, местным жителям редко докучали проходившие через их город армии, напротив, присутствие военных, особенно французских, оживляло торговлю и возобновляло угасавший время от времени вкус к роскоши. Стремление бюргеров жить в красоте и комфорте еще более усилилось после прихода к власти Наполеона, когда это явление захватило не только патрициев, но и простых горожан. Подражая французам, они приоделись в шелковые сюртуки, покрыли вихрастые головы шляпами, стали расшаркиваться при встрече и, с трудом подавляя в себе бережливость, тратили деньги так же изящно, как это делали офицеры. Увы, для грубоватого эльзасца парижский шик оказался недостижимой мечтой, хотя некоторые его черты все же были заимствованы. Примером тому послужил роскошный дар, преподнесенный жителями Страсбурга Наполеону, который любил этот город и проявлял о нем отеческую заботу. В 1805 году страсбуржцы подарили ему дворец Рохана, где император впервые услышал Марсельезу, как говорили, в исполнении самого автора.

Маленькая Франция. Воплощение эльзасской мечты о красоте

Похожей популярностью пользовался и назначенный Наполеоном префект Лезье-Марнези. Страстный революционер, сторонник всего нового, он стремился к переменам и умел воплощать то, что задумывал. При нем город разросся по населению и площади, вышла из упадка промышленность, начали ремонтировать старые дороги и строить новые, но самое главное – оживилось сельское хозяйство. Особым вниманием префекта пользовались марена, сахарная свекла, табак и хмель – культуры, ранее не знакомые эльзасцам, но полюбившиеся настолько, что через десяток лет после их появления на здешних полях Страсбург походил на крестьянский амбар. Экзотическая марена с древности использовалась в медицине; позже из ее корней выделяли ализарин – вещество, входившее в состав художественных красок.

Эпоха, революционная в политике, для Страсбурга стала таковой и в отношении техники. С приходом Наполеона было налажено почтовое сообщение с Парижем и странами Восточной Европы, но самым потрясающим новшеством оказался оптический телеграф Клода Шаппа. Создатель удивительного прибора имел духовное звание и большие познания в физике, что к тому времени уже не мешало друг другу. Его устройство, или, по определению самого автора, семафор, впервые заработало невдалеке от Парижа, у знаменитой заставы Этуаль. Опыт был удачным, но прошел незамеченным. Кроме того, после испытаний кто-то выкрал все телеграфные принадлежности. В усовершенствованном виде устройство позволяло «писать в воздухе немногочисленными буквами, простыми, как прямая линия, из которой они составлены, ясно различаемыми одна от другой и передаваемыми быстро и верно на большие расстояния».

Маленькая Франция. Жители этого живописного квартала прекрасно обходились без телеграфа

В самом деле, по телеграфу Шаппа известия передавались фантастически быстро. Например, от Страсбурга до Парижа депеши доходили всего за 1,5 часа. Скорость обеспечивали станции, расставленные по прямой на расстоянии видимости в подзорную трубу. На каждой из них возвышалась мачта с подвижной линейкой на верхнем конце. С помощью шнуров и блоков она принимала около 200 положений, воспроизводя и буквы, и целые слова. Работники одной станции следили за коллегами с другой, чтобы, получив от соседей сигнал, немедля передать его дальше.

Идея передачи слов на большие расстояния путем манипуляций с деревянными балками не была новшеством, ибо ее уже высказывал римский полководец Вегеций Флавий. Неизвестно, как воспринимали ее люди античности, но цивилизованные, казалось, европейцы, поначалу не видели в телеграфе ничего, кроме «каких-то досок, которые двигались сами собой».

Однажды, еще во время опытов, странную машину заметили крестьяне и, узнав, что ее владельцем является священник, следовательно, враг революции, разбили телеграф и едва не убили самого Шаппа.

К счастью, в Конвенте, куда изобретатель подал прошение с просьбой построить пробную линию, оказался депутат Ромм, большой любитель физики и механики. Прочитав описание телеграфа, он долго восторгался идеей и даже написал доклад, где изложил мысли по поводу его использования: «Во все времена чувствовалась необходимость в быстром и верном способе сообщения на дальних расстояниях, особенно во время войны, как на суше, так и на море. Чрезвычайно важно немедленно извещать о событиях, передавать приказы, давать знать о помощи осажденным городам или окруженным неприятелем отрядам…»

Весной 1809 года австрийская армия осадила Мюнхен, и парижане могли бы нескоро узнать об этом, не будь телеграфа, который уже несколько лет действовал на франко-германской территории. Получив известие, Наполеон пришел на выручку баварцам и, разгромив неприятеля, вознес хвалы не Господу, а изобретателю Шаппу.

Занимаясь разработкой, усовершенствованием и воплощением в жизнь своего творения, мсье Шапп терпел насмешки. Когда же семафор стал реальностью, сарказм сменился откровенной травлей: недоброжелатели пытались приписать авторство телеграфа разным особам, начиная c Вегеция Флавия и заканчивая чьим-то дедушкой. Ими, несомненно, двигала зависть – чувство, погубившее не одного гения. На мягкого впечатлительного Шаппа критика подействовала слишком сильно. В июне 1805 года тело изобретателя было обнаружено в колодце: он решил покончить с собой, как говорилось в предсмертной записке, «чтобы избавиться от удручающего состояния духа».

Оптический телеграф Шаппа просуществовал около полувека, пока не был вытеснен электрическим телеграфом. Кроме императора, им пользовались работники железной дороги, работа которой без быстрой связи вдоль линии уже тогда представлялась невозможной. Впрочем, современные семафоры являются всего лишь разновидностью оптического телеграфа Шаппа.

В Эльзас это чудо техники пришло немного позже и дольше использовалось, сначала для передачи правительственных депеш, а затем и на железной дороге Страсбург–Париж, открытой в 1852 году. Незадолго до того канал, проложенный от Роны до Рейна, сделал возможным пассажирское судоходство по великой реке. Примерно в то же время горожане получили долгожданный мост, соединивший Страсбург с германским Келем.

В правление Наполеонов металлические мосты – железные и чугунные, сложной и простой формы, красивые и не очень – начали появляться в городе один за другим. Конструкция моста, возведенного в 1841 году близ церкви Святого Томаса, основывалась на каркасе, составленном из полых чугунных арок.

Маленькая Франция. Научная мысль не проникла сюда, видимо, из-за отсутствия лодки

Расцвет эльзасской промышленности ярко проиллюстрировала техногенного вида табачная фабрика. Вопреки мрачным прогнозам новейшие технологии не превратили Страсбург в «гнездо железного дракона». Уютный бюргерский городок таковым и остался, более того, вновь возводимые здания умиляли мягкостью форм и нежностью красок: в мире царил романтизм, безусловно, влиявший на архитектуру.

В 1840 году скульптор Филипп Грасс торжественно представил жителям Страсбурга статуи Гутенберга и Клебера. Вполне возможно, что представление состоялось вечером, ведь большая часть улиц к тому времени уже освещалась фонарями. Появление Оперы и консерватории подтвердило репутацию главного города Эльзаса как центра культуры. С поддержки доброго правительства Франции местные власти претворяли в жизнь программу всеобщего образования, и первым шагом в этом деле стало возрождение университета. Строительные достижения затронули все сферы городской жизни, не исключая и такое консервативное явление, как церковное зодчество: доживший до тех пор храм Святого Петра Старого обрел красивую и просторную пристройку.

Пожалуй, единственным почти не затронутым влиянием техники местом в Страсбурге осталась Маленькая Франция. Научная мысль не проникла сюда до сих пор, видимо, не смогла пробиться сквозь ветхий фахверк или просто заблудилась в узких кривых улочках. А может быть у нее просто не было лодки, чтобы переправиться через каналы и многочисленные рукава Иля, ведь этот живописный район, подобно Венеции, стоит на воде. В общем, здесь все сохранилось таким, каким было в XVII веке, когда в кварталах, прилегающих к центру, но отрезанных от него водой, поселились французские офицеры.

Прошло совсем немного времени и уже не военные, а ремесленники стали здесь полноправными хозяевами. Именно они сделали это место таким живописным, камерным, запоминающимся. Глядя на аккуратные жилища рыбаков, мукомолов, кожевенников, особенно те, что стоят по краям Кружевной улицы, невозможно догадаться о том, кем были их первые владельцы. Почти все они занимались физическим трудом, а некоторым бедность не позволяла называться бюргерами. Между тем их дома были чисто побелены и украшены цветами, гирляндами, декоративными панелями.

Маленькая Франция. Старые дома дубильщиков кож стоят тесными рядами, будто поддерживая друг друга

Если бы жители Маленькой Франции соревновались в красоте своих домов, то победителями наверняка оказались бы дубильщики кож, некогда обитавшие чуть выше шлюза. Возводя жилища, вольно или невольно кожевенники придерживались эльзасского стиля и строили близко к воде, по сторонам от сторожевых вышек с грозными названиями Башня палача, Башня французов и Башня цепей. Человек, далекий от германского бытия, может подумать, что назначение высоких черепичных крыш – только лишь услаждение взора. Однако подобная конструкция играла чисто рациональную роль, в данном случае связанную с процессом дубления кож. Хозяева раскладывали сырые шкуры на пологих скатах крыш, здесь же их очищали, подсушивали на солнце, а потом спускали на чердаки, где окна и особая, пропускавшая воздух кровля, позволяли доводить кожу до нужного состояния. Белые домики кожевенников стояли тесными рядами, словно поддерживая друг друга, чем напоминали своих хозяев, когда те нестройной шеренгой возвращались домой из таверны «Lohkas», которая уже сотни лет существует в своем прежнем качестве.

В этом квартале прошлое настолько явственно, что вряд ли кто-нибудь удивится, если из распахнутого окна с толстыми мутными стеклами вдруг выглянет розовощекая особа и, оглашая улицу криком, начнет расхваливать свой товар, но, скорее всего, пригласит в гости.

Маленькая Франция. Фахверковому Дому кожевенника скоро исполнится 500 лет

Сегодня воспользоваться подобным приглашением можно без опаски, не то что в пору, когда квартал только формировался. Тогда гость в лучшем случае обменивал всю свою наличность на безделушки. Самым неприятным исходом могла быть «французская болезнь», из-за которой, собственно, район и получил название. Для удобства подобных гостей в Маленькой Франции действовал госпиталь, где от сифилиса лечили вначале солдат Франциска I, а потом и всех остальных. Судя по тому, что больница закрылась больше столетия назад, моральный облик жителей Страсбурга сильно изменился. Только название района – очаровательного, застывшего в своей старине, изрезанного каналами и увитого цветами – напоминает о былых беспорядках. Впрочем, пикантное прошлое нисколько не умаляет его красоты и обаяния.

Высоконравственные обитатели квартала предпочитали собираться у храма Святого Фомы. Ныне одно из старейших сооружений города, основанное ирландскими монахами в XII веке, легко узнать по массивной колокольне. Внутренней его достопримечательностью служит орган, на котором не раз играл Альберт Швейцер. Теперь в церкви Святого Фомы располагается самый многочисленный в Эльзасе лютеранский приход.

Маленькая Франция. Подлинные готические постройки делают этот район ожившей сказкой братьев Гримм

В Средневековье горожане наконец-то смогли укротить окружавшую их воду, и та, перестав вредить, начала приносить пользу. Без нее не могли бы действовать мельницы, устроенные на рукавах Иля так, чтобы поток, не бурля, а мягко струясь, направлялся к крытым мостам и туда, где располагались ремесленные мастерские. Без воды не могли обходиться небольшие ткацкие и гончарные фабрики, кузницы, типографии: стремительно набиравшая обороты промышленность превратила тихие жилые кварталы в индустриальные. В начале XIX века в зажиточных домах Маленькой Франции появились первые холодильники, вернее, примитивный их вид – ледники, поначалу охлаждавшие комнаты во время жары. Глыбы льда привозили c Альп по реке и продавали за большие деньги. У страсбургских буржуа обладание ледниками являлось знаком социального отличия. Теперь этот способ охлаждения используется не для комнат, а для продуктов, но не из-за нехватки средств, а из любви к истории.

Маленькая Франция. Узкие каналы едва превышают ширину речного трамвайчика

Все здания Маленькой Франции сегодня обитаемы, и многие нисколько не изменились ни снаружи, ни внутри. Даже невнимательный взгляд отметит странное для нашего времени отсутствие антенн (простых, не говоря о спутниковых), кондиционеров, линий электропередач, светящихся рекламных щитов. Старина здесь сохраняется с германской рачительностью и французским вкусом. Кстати, даже вино в местных кабачках осталось таким, каким было сотни лет назад. Нынешние рыбаки и дубильщики кож не утруждают свой разум глобальными проблемами. Они трудятся и отдыхают, наслаждаясь покоем в средневековом заповеднике, где время остановилось, но жизнь продолжается.

Теперь Маленькая Франция не просто жилой район, но самое популярное в Страсбурге место для прогулок, благо добраться до нее не составляет труда – всего несколько минут пешком от собора или площади Гутенберга. Каменные мосты, деревья, склонившие свои кроны над каналами, сувенирные лавки с окнами из цветного стекла, бесчисленные кафе и рестораны с коваными вывесками делают эту часть старого города нереально красивой, похожей на декорацию кукольного театра или иллюстрацию к сказкам братьев Гримм.

Вся Маленькая Франция представляет собой сплошную пешеходную зону. В отсутствие автотранспорта передвигаться можно по воде на речных трамвайчиках с огромными окнами и прозрачными крышами. Некоторые из них оборудованы специально для туристов. Длительность каждой речной экскурсии не превышает 2 часов, в течение которых можно просто любоваться тем, что медленно проплывает мимо, а можно послушать лекцию, как всюду в Европе, записанную на трех языках – французском, английском, немецком. Речные трамвайчики едва умещаются в узких каналах. Когда уровень воды понижается, легко вообразить, что судно опускается в глубокий колодец, на дне которого, по местному преданию, звезды светят даже днем.

Маленькая Франция. Прогулочное судно с прозрачной крышей курсирует вдоль берегов Иля в любую погоду

В 1800–1870 годах облик Страсбурга изменился не столько из-за больших достижений в технике, сколько из-за стремления горожан к красоте и комфорту, что вполне позволяли мирные времена и здоровая экономика. Мечта о красивой жизни обрела материальные формы и уже не волновала обывателей так сильно, как некоторые политические вопросы. Средневековье ушло в прошлое, но угроза нападения оставалась реальностью, и не очень приятной, если учитывать, что город вместе со всем Эльзасом все еще был предметом спора между двумя агрессивными державами.

Рождество

В конце XIX века неуклонно нараставшая мощь Германского рейха внушала тревогу всей Европе. Власти Страсбурга не жалели денег на оборону, но в 1870 году, когда германцы действительно пришли, город оказался неподготовленным к защите и пал довольно быстро. Осада продолжалась 6 недель, и в течение всего этого времени почти не умолкали пушки. После капитуляции горожанам пришлось оплакивать близких, лечить раненых и больных. Кроме прочих бед, они испытывали голод, многие остались без жилья и знали, что восстанавливать его новые власти не собираются. Не менее горькое чувство вызвала разруха: уничтоженные насыпи, старинные мосты и здания, в том числе такие значительные, как префектура и публичный театр.

Германские войска на марше в Вогезах

Франция с утратой смирилась, что не успокоило захватчиков, и Страсбург начал вновь превращаться в крепость. Впрочем, так думали местные, наблюдая за возведением все новых и новых оборонительных сооружений. Планы коменданта Отто Бака, прибывшего в Эльзас по распоряжению Вильгельма I, были намного шире. Согласно указаниям кайзера он строил новый Страсбург – грандиозную столицу имперской земли Эльзас-Лотарингия «во славу рейха и Германии», как обозначалось градостроительное действо в летописях той эпохи. Одним из первых воплощений проекта стал Рейнский дворец, чей облик отражал и элегантный флорентинский Ренессанс, и помпезно-монументальный берлинский. За ним последовали Национальная и университетская библиотеки, почтамт, железнодорожный вокзал, церкви Святого Павла и Святого Мориса.

Вместе с германскими в перестройке принимали участие и эльзасские зодчие. Их усилия увенчались успехом: город покрылся сетью широких проспектов, пересекающихся под прямым углом с бульварами и зелеными зонами. Новая площадь, позже названная в честь Республики, связала новостройки с историческими кварталами. Просторная, по-прусски строгая и потому неуютная, она не снискала восторгов со стороны горожан, в отличие от библиотеки университета, которую сразу признали «своей». Сильно изменились центральные улицы: широкие, обдуваемые свежим ветром с гор, они были оборудованы тротуарами и украшены деревьями и цветниками. По берегам Иля вдоль набережных протянулись прекрасные аллеи.

Здания в стиле ар-нуво в Страсбурге редко, но все же встречаются

К началу XX века Страсбург охватила мода на югендстиль, как принято называть германскую разновидность модерна. Самые интересные его примеры были представлены на фасадах Школы декоративного искусства и Египетского дома. Их создатели дерзко смешивали различные стили, применяли оригинальные техники, употребляя привычные и, казалось бы, неподходящие для строительства материалы. Между тем их творения не шокировали, а приятно удивляли публику. Именно такие постройки – современные, отмеченные яркой индивидуальностью – не позволили превратить Страсбург в мрачную имперскую столицу, какой стал нацистский Берлин.

В целом германский период оставил заметный след в архитектуре Страсбурга. Разнообразные по форме и назначению постройки того времени были также непохожи по стилю, часто заключая в себе черты Возрождения, барокко, неоготики, неоклассицизма, и лишь изредка – ар-нуво.

Открытые в 1912 году железнодорожный вокзал и большой порт на Рейне, хотя и входили в систему укреплений, имели промышленно-коммерческое значение гораздо более важное, чем стратегическое.

Летом 1915 года, в разгар мировой войны, по центральным улицам Страсбурга проехал, издавая неимоверный шум, первый трамвай.

Архитектурные блага не смягчали крайне напряженного состояния общества, которое все чаще и чаще задавалось вопросом: германцы в Эльзасе – это надолго или навсегда? Со стороны Вогез веяло французским духом, поднимая настроение и побуждая к протесту, правда, не политическому, а культурному. Первым в этом деле проявил себя Гюстав Стоскопф – местный интеллигент, знаток искусства вообще и эпистолярной литературы в частности. Он организовал и возглавил Общество независимых артистов Эльзаса и столь же свободное Общество писателей Эльзас-Лотарингии. Однако главной его заслугой стало учреждение в Страсбурге Театра Эльзаса. Уже на премьере детище Стоскопфа произвело фурор: артисты сыграли пьесу «Господин мэр», автором и основным действующим лицом которой был сам создатель театра, кстати, превосходный драматург и рассказчик. В последующих произведениях, написанных после 1918 года уже во французском Эльзасе, Стоскопф раскрыл реалии своего времени в рамках своей страны, безусловно, не забыв о критике предыдущего режима. Вдохновленные им жители столицы основали Музей Эльзаса, где намеревались собирать все, что относилось к региональным традициям.

После поражения Германии в Первой мировой войне Эльзас снова перешел к Франции, но ненадолго. Летом 1940 года, когда в Страсбург вошли гитлеровские войска, на шпиле собора взвился флаг с орлом и свастикой. С того момента начался очередной этап германизации края: был запрещен французский язык, уничтожалась передовая литература, менялись названия улиц. В первую военную зиму город опустел, поскольку все жители разъехались по деревням. Для сохранения санитарного порядка решено было оставить команды добровольцев (не более 2–3 десятков человек). По воспоминаниям одного из них, «…снег заполонил город-призрак, он лежал слоем до полуметра на улицах, дорогах, в парках. Под белым покрывалом скрылись берега Иль. Люди черпали воду баками, которые плавали недалеко от площади Ворона. Часы остановились, не звонили колокола, исключая те, что были на Святом Томасе. Безмолвие усиливало и без того сильную тревогу о дальнейшей судьбе того, что замерзало под густым слоем снега».

К счастью, Вторая мировая война оказалась для Эльзаса последней. Несмотря на бомбардировки, Страсбург не слишком пострадал и вскоре был восстановлен. В ноябре 1944 года гитлеровцев вытеснили войска Леклерка, и после войны при дележе освобожденных территорий весь край от Вогез до Рейна официально стал французским, как в старые добрые времена.

Вспоминая недавние беды, люди сравнивали обстрелы Второй мировой войны с теми, что испытали в Первой. Их чувства понятны, ведь от снарядов серьезно пострадала уникальная архитектура, погибли памятники, многие из которых вернуть не удалось. Сегодня сложно сказать, к какой культуре больше принадлежит этот прекрасный город – германской или французской. Будучи под влиянием и той и другой, он успел впитать черты обеих, выбрав лучшее и отбросив худшее. Сегодняшняя граница между Францией и Германией проходит по Рейну. Как положено в таких случаях, противоположные берега, относящиеся к разным странам, связывает мост Европы, названный так из-за внушительной длины (250 м). Германская его сторона ничем не примечательна, а на французской имеется памятник – установленный на пьедестале танк «Шерман», которым в конце войны управлял эльзасец Циммер, погибший за свободу родины.

Возможно, когда-нибудь здания из стекла и металла будут считаться памятниками архитектуры

Мост Европы соединяет французский Страсбург с германским Келем. С утра до ночи по нему движется бесконечный поток автомобилей, и немногие из водителей обращают внимание на таблички с гуманистическими текстами, укрепленные на парапете через каждые 10 м. Если пройтись по мосту пешком, а такое вполне возможно, так как для безлошадных путников предусмотрен тротуар, легко убедиться, что в этом месте Европа действительно едина. Проблемы перехода (как и проезда) из Франции в Германию и обратно теперь не существует. Однако из-за свободы передвижения возник другой, оказавшийся не менее серьезным, вопрос: с недавнего времени мост испытывает колоссальную перегрузку, а торговля в Страсбурге снижает обороты. Дело в том, что покупки в Келе обходятся дешевле, поэтому многие страсбуржцы предпочитают жить в Германии и каждый день приезжают на работу во Францию.

«Границы должны не разделять, а объединять народы», – сказал один мудрый эльзасец, видимо, одобряя то, что произошло в его городе в 1990-х годах. Примирение двух крупнейших держав континента выразилось в концепции единой Европы. Образование Евросоюза и последовавшее затем размещение в столице Эльзаса Совета Европы, Европейского парламента и Европейского суда по правам человека, а также штаб-квартиры франко-германского телеканала «Арте» резко изменили город, превратив его в современный мегаполис. Оправдывая древнее название, Страсбург и сегодня является перекрестком дорог. Дважды в год, весной и осенью, сюда съезжаются участники ярмарок европейского масштаба, столь же солидных выставок и художественных салонов. Столица Эльзаса служит местом встречи для политиков и правозащитников со всего мира. Имея крупный речной порт, будучи связанной с другими странами железнодорожным и авиасообщением, она достигла невероятных успехов в промышленности, сумев остаться просто красивым городом, хотя и не полностью старинным.

Корпуса межнациональных корпораций демонстрируют не только богатство своих владельцев, но и возможности современного дизайна

Всего сотня шагов отделяет исторический центр Страсбурга от Европейского квартала, где техногенная архитектура по силе воздействия соперничает со средневековым зодчеством. Ансамбль, составленный дворцами Совета Европы, Европейского парламента и Европейского суда, переносит зрителя из седого прошлого в отдаленное будущее, причем мгновенно, поскольку современные постройки примыкают к старинным. Место для реализации столь сложного проекта выбрать было трудно, тем не менее оно нашлось на берегу Иля, поблизости от Соборной площади и парка Оранжери, оттого мысль о гармоничном соседстве (не слиянии!) воплотилась с блеском. Во время возведения комплекса здесь находилась самая большая стройка в мире. С высоты Европейский квартал похож на грандиозный амфитеатр, плавающий в чаше с водой, чьи качества вдохновили авторов проекта на создание оригинальных архитектурных форм. Вода повторяется в обтекаемых конструкциях зданий, образно возникает в серо-голубых фасадах, выполненных в основном из металла и стекла. Верхняя часть парламента взвивается ввысь так же дерзко, как и соборный шпиль: оглядка на готику в данном случае отражает почтение к тем, кто начинал строить город почти тысячелетие назад.

Вид Европейского парламента напоминает о римских амфитеатрах и голубых водах реки Иль

Войдя в здание Европейского суда, спроектированное Ричардом Роджерсом, человек ощущает себя так, будто находится внутри детского конструктора, собранного из разноцветных деталей и прозрачных плоскостей.

Только здесь со второй попытки зодчий воплотил свою теорию тотального дизайна, согласно которой форма и функция здания должны находиться в игровых взаимоотношениях. Первое воплощение этого принципа – открытый в 1978 году Центр искусств Жоржа Помпиду в Париже. Имея слишком аскетичный, странно-стеклянный вид, он вызвал больше споров, чем восторгов, а в Страсбурге Роджерс сумел превзойти себя: сконструированное с гениальной легкостью здание Европейского суда демонстрирует все достоинства стиля хай-тек.

Сад друидов в Европейском квартале – дань прошлому Эльзаса

В настоящее время Европейский квартал является такой же достопримечательностью Страсбурга, как Нотр-Дам и Маленькая Франция. Туристы могут рассмотреть его с высоты птичьего полета или снизу, с борта речного трамвайчика, на котором сюда можно добраться от Соборной площади. На тесной площадке перед храмом делает остановку и сухопутный трамвай – тоже достопримечательность, для кого-то более любопытная, чем замшелые камни. Для того чтобы описать привычный страсбуржцам вид транспорта, даже у фантаста может не хватить слов: стремительная, обтекаемой формы, с огромными окнами «гусеница» из стекла и серебристого металла кажется атрибутом инопланетной цивилизации. Она движется быстро, но плавно и совершенно бесшумно, не оглашая улицу характерным скрежетом. В тесноте старого Страсбурга трамвай служит прекрасной альтернативой автомобилям, потому что им разрешается ездить, а тем более парковаться далеко не везде. Впечатляющий вид вагонов потребовал соответствующих остановок. В европейских столицах к малым архитектурным формам принято подходить с большой фантазией. Это лишний раз подтверждает сияющая светлым металлом ротонда на площади Железного человека – издалека НЛО, а вблизи банальная остановка.

Описать словами страсбургский трамвай под силу только фантасту

По средневековому Страсбургу можно бродить бесконечно в любое время года. Однако в определенные дни, когда обыденная жизнь превращается в сказку, прогулки приносят особое удовольствие. Речь идет о Рождестве, подготовка к которому здесь начинается задолго до 24 декабря. За месяц до знаменательной даты город примеряет праздничный наряд: на площадях открываются рождественские базары, становится все ощутимей запах глинтвейна и жареных каштанов, которые принято готовить на улице. По мере приближения к торжествам спешка превращается в настоящую суету, двери магазинов не успевают закрываться, в руке каждого прохожего – сверток, коробочка или огромный пакет, ведь на Рождество принято одаривать всех знакомых – от дворника и консьержки до любимых чад.

В канун праздника город переходит от мерцания к блеску, демонстрируя щедрую иллюминацию, завораживая буйством аппетитных запахов и нежными переливами колокольчиков. Повсюду расставлены ясли с фигурками Иисуса Христа и Девы Марии, волхвов и пастухов. Библейские сцены в разнообразных видах украшают стены зданий; по фасадам карабкаются игрушечные Перы Ноэли с мешками за спиной, через стекло витрин прохожих приветствуют танцующие медведи. Снег в Эльзасе – явление редкое, поэтому лыжи и санки здесь заменяет велосипед, на котором не полагается пересекать линию, вычерченную специально для этого на тротуаре. Любители экзотики предпочитают омнибусы: запряженные лохматыми лошадками, они со звонким стуком колесят вокруг собора. Те, кому недостает покоя, идут к причалу, чтобы, усевшись за столиком в баре теплохода, под музыку и плеск волн наблюдать за праздником со стороны.

Трудно представить, что крупный город можно разукрасить как новогоднюю елку. В это время семьи и дружеские компании собираются в небольших семейных ресторанах, подобных тому, что держит владелец отеля «Золотой олень». По-французски гостеприимные хозяева встречают клиентов, как старых друзей, стараясь побаловать каждого изысками местной кухни. Переступая порог этого или какого-нибудь другого семейного ресторана, человек попадает в сказочную атмосферу, благо в «игрушечном» Эльзасе создавать и поддерживать ее нетрудно.

В предрождественские дни свет на улицах Страсбурга горит до утра, а число гирлянд можно сравнить, пожалуй, лишь с количеством елок. Их ставят не только в ресторанах, на улицах и площадях, но и в храмах. Самая большая (около 30 м) и нарядная (около 15 тысяч разноцветных фонариков) елка провинции стоит на площади Клебера, куда ее доставляют из заповедного леса Вальшайде.

В последние годы вошло в обыкновение устраивать под ней эльзасскую деревню, миниатюрную, но со всеми этнографическими подробностями. В ночь под Рождество сюда приносят подарки те, кто хочет поделиться радостью со своими несостоятельными согорожанами, бездомными или безработными: таких в благополучной Франции мало, но они есть, и люди зажиточные о них не забывают.

На рождественский базар приходят не столько ради покупок, сколько для развлечения

Национальная рейнская опера – торжественный гимн германскому неоклассицизму

Настоящее волшебство начинает 25 ноября, когда через Аустерлицкие ворота в город въезжает настоящий Пер Ноэль, окруженный свитой из лесных зверей и сказочных персонажей. Однако песнями и танцами под главной елкой его обязанности не ограничиваются. После шествия целый месяц он будет ждать детей на площади Шато, чтобы совершенно бесплатно вручить подарок каждому ребенку. В Страсбурге всякий праздник сопровождается бурной коммерцией. Более 4 столетий около кафедрального собора шумит рождественский базар, полный елочных и обычных игрушек, фигурок святых, необычных сувениров. На площади Брогли прямо у входа в театр до поздней ночи работает Рынок младенца Иисуса, куда мамы приходят с детьми не столько ради покупок, сколько для веселого времяпровождения. На площадях Маленькой Франции до сих пор можно встретить ремесленников, а на площади Гутенберга – купить книги, конечно не инкунабулы, но весьма приличные издания. Безусловно, никакой базар, а особенно рождественский, не обходится без еды, непременно обильной, с множеством сытных, мило украшенных блюд. На каждом из уличных рынков можно попробовать знаменитые страсбургские пироги, бредли (анисовое печенье), глинтвейн с корицей, домашнее пиво или фруктовый сок с медом. По традиции эльзасская семья усаживается за праздничный стол поздно вечером. Ужин начинается с раздачи хлеба, когда старший мужчина торжественно разрезает его большим ножом, дает каждому по куску и ждет, пока кто-нибудь из домочадцев не найдет запеченную внутри монетку.

Можно лишь восхищаться тому, как легко французы превращают каждое место в райский уголок, а каждый день – в праздник. После библейских спектаклей и выступлений церковных хоров наступает время развлечений светских, более спокойных, но не менее приятных. Страсбург получает на развитие культуры средств немногим меньше, чем Париж, и потому заскучать в нем невозможно.

Кроме Национальной рейнской оперы, Эльзасского театра и множества других сценических площадок, здесь постоянно действуют 9 музеев, кабаре и несколько джаз-клубов. Люди самых разных лет и профессий могут отдохнуть, приобщившись к культуре, в Европейском центре молодежного творчества, который с комфортом расположился в цехах бывшего молокозавода. Не допустят хандры авангардистский фестиваль «Музыка» и классический Международный музыкальный фестиваль. Летом палитра культурной жизни если не так богата, то и не скудна. К радости туристов и не слишком богатых горожан, власти Страсбурга реализуют разнообразную программу бесплатных зрелищ. Наибольшее число зрителей собирают представления перед собором – поэтические вечера, концерты местных или заезжих звезд. Театральные действа проходят на фоне фахверка, старого камня, цветочных горшков с одной стороны и огромных стеклянных дворцов с другой, в полной мере воплощая мечту уставшей Европы о спокойной и красивой старости.

Епископы Страсбургские

около 346 – святой Амант

668–679 – Дагоберт II

680–686 – Арбогаст

686–693 – Флорентий

693–710 – Анфоальд

710–712 – Юст

712–720 – Максимин

720–729 – Видегерн

729–734 – Зандельфрид

729–734 – Ардульф

734–765 – Удо I (Геддо)

765–783 – святой Ремигий

783–815 – Рато

815–816 – Удо II

817–822 – Эрлхард

822–840 – Адалох

840–875 – Бернхольд

875–888 – Ратхольд

888–906 – Регинхард

906–913 – Одберт

913 – Готфрид

913–933 – Рихвин

933–934 – Эберхард

934–950 – Рудхард

950–965 – Удо III

965–991 – Эркембальд

991–999 – Видерхольд

999–1001 – Альвиг

1001–1028 – Вернер I (Вецелин)

1028–1047 – Вильгельм I Каринтийский

1048–1065 – Герман (Хезило)

1065–1079 – Вернер II фон Ахальм

1079–1084 – Дитвальт

1085–1100 – Отто фон Штауфен

1100 – Бальдвин

1100–1123 – Куно (Конрад)

1123–1131 – Бруно

1126–1127 – Эберхард

1131–1141 – Гебхард фон Урах

1141–1162 – Бурхард

1162–1179 – Рудольф

1179–1180 – Конрад I (Венцеслав)

1181–1190 – Генрих I фон Газенбург

1190–1202 – Конрад II фон Гюненбург

1202–1223 – Генрих II фон Церинген

1223–1244 – Бертольд фон Тек

1245–1260 – Генрих III фон Шталек

1260–1263 – Вальтер фон Герольдсек

1263–1273 – Генрих IV фон Герольдсек

1273–1299 – Конрад III фон Лихтенберг

1299–1305 – Фридрих I фон Лихтенберг

1306–1328 – Иоганн I фон Диппенгейм

1329–1353 – Бертольд II фон Бухек

1354–1365 – Иоганн II фон Лихтенберг

1365–1371 – Иоганн III де Сен-Поль

1371–1374 – Ламберт фон Борн

1375–1393 – Фридрих II фон Бланкенгейм

1393–1439 – Вильгельм фон Дист

1439–1440 – Конрад IV фон Буснанг

1440–1478 – Рупрехт фон Пфальц-Зиммерн

1478–1506 – Альбрехт фон Пфальц-Мосбах

1506–1541 – Вильгельм III фон Гонштейн

1541–1568 – Эразмус фон Лимбург

1568–1592 – Иоганн IV фон Мандершейд

1592–1593 – Иоганн Георг фон Бранденбург

1593–1607 – Карл Лотарингский

1607–1626 – Леопольд Австрийский

1626–1662 – Леопольд Вильгельм Австрийский

1663–1682 – Франц Эгон фон Фюрстенберг

1663–1682 – Вильгельм Эгон фон Фюрстенберг

1704–1756 – Арман Гастон де Рохан-Субиз

1756–1779 – Луи Константен де Рохан-Геменэ

1779–1802 – Луи Рене Эдуард де Рохан-Геменэ

1802–1803 – Жан-Пьер Сорен

Иллюстрации с цветной вкладки

Эльзас. Вогезы в осеннем тумане

Высокий Кёнигсбург. В угловой башне когда-то скрывались пушки

Эльзас. Зима приходит в этот край ненадолго

Эльзас. Широкие плоские равнины – экзотика для здешних мест

Эльзас. Статуя святой Одилии во дворе посвященного ей монастыря

Рибовилле. Без цветов и аистов не обходится не один городок

Рибовилле. Жизнерадостные эльзасцы не любят мрачных красок

Селеста. Хозяин магазина, представляя товар лицом, украшает улицу

Кольмар. В Маленькой Венеции всегда тихо и умиротворенно

Кольмар. Первыми жителями этого города были огородники

Кольмар. Раньше здесь жили кожевенники, а теперь... художники?

Саверн. Второе чудо этого городка – ренессансные здания

Мольсхейм. Здесь «Бугатти» любят больше, чем старые камни

Риквир. В здешней рекламе увековечена веселая кисть Анси

Бергхейм. Трудолюбие превратило этот город в островок благополучия

Страсбург. С высоты птичьего полета город не выглядит уютным

Страсбург. Грозные башни на Иль больше никому не угрожают

Страсбург. Название кафе напоминает о римском прошлом города

Страсбург. Эльзасская столица, подобно Венеции, стоит на воде

Страсбург. Маленькая Франция – большая гордость Эльзаса

Страсбург. Старина здесь сохраняется с германской рачительностью

Страсбург. Вечно живой фахверк

Страсбург. Какой прекрасный сад!

Страсбург. Окно кафе на улице Мельниц

Страсбург. Сувенирная лавка «Кельш» в ожидании редких посетителей

Страсбург. В парке Оранжери мало цветов, зато много деревьев

Страсбург. Каменный мост красив сам по себе, но с цветами еще лучше

Страсбург. Барочный дворец, или мечта о красивой жизни

Страсбург. Реализованный план повсеместного освещения

Страсбург. Старая германская улица? Нет, новая европейская

Content

Елена Николаевна Грицак
Эльзас и Страсбург

Введение

Искушение Эльзасом

В исторических потемках

Прибежище на высоте

Дикий камень

Беспечный Спесбург

Проклятый замок Дантесов

Венеция по-кольмарски

Вдоль по Винной

После первой закусываем!

Город на перекрестке дорог

Огородно-цветочные кварталы

Права и обязанности

Духовный лик Эльзаса

С площади Ворона к мосту детоубийц

С чистого листа

Нектар вдохновения или корабль дураков?

Каменные стены и железные люди

Маленькая Франция в большой

Рождество

Епископы Страсбургские

Иллюстрации с цветной вкладки