Лора Бекитт

Аромат лотоса (сборник)

© Лора Бекитт, 2010

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2010

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2010

© ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2010

* * *

От автора

Романы «Девадаси» и «Верность любви», в которых волшебная сказка сочетается с трагической реальностью, посвящены Индии, многоликой и вместе с тем узнаваемой, как никакая другая страна. Жизнь ее народа полна противоречий и бед, и в то же время индийцы, как никто другой, умеют радоваться тому, что существуют на свете.

В одном из произведений повествуется о нелегкой судьбе девушек-девадаси, «жен бога», смыслом жизни которых становится танец, а еще – желание обрести простое женское счастье.

Подруги Амрита и Тара, первую из которых продали в храм родители, а вторая – подкидыш, счастливы и несчастны, свободны и несвободны. Они посвящены богу Шиве, и им запрещено выходить замуж за земных мужчин. Однако человеческое сердце живет по своим собственным законам, и девушкам суждено пройти через нелегкие испытания в борьбе за право любить и быть любимыми.

Другой роман рассказывает о французском дворянине, преданном своей возлюбленной и осужденном за преступление, которого он не совершал. Судьба забрасывает Анри де Лаваля в далекую страну, и он обретает надежду на будущее благодаря встрече с индийской девушкой Тулси, терзаемой совестью за собственный проступок – бегство от самосожжения после смерти мужа. Европейца и индианку, людей разных культур, воспитания и веры, сближает любовь – единственное, что способно преодолеть предрассудки, расстояние, время.

Две истории обретения трудного, но до боли желанного счастья – это истории свершения чуда вопреки козням судьбы, веры в то, что благородство души, трудолюбие и талант способны победить в любых обстоятельствах. Это мое признание в любви к стране, чей народ, несмотря на все невзгоды, поет, кружится в танце и смотрит в будущее с улыбкой, чья неповторимая красота навсегда берет сердце в плен.

Девадаси

Пролог

В весенний день 1740 года, когда родилась Амрита, шел дождь, такой же унылый и серый, как жизнь бедняка.

Раму сидел на корточках под ветхим навесом, с которого бесконечным потоком лилась вода, и терпеливо ждал, когда ему позволят войти в хижину, откуда доносились душераздирающие крики его жены Гиты.

Когда голос роженицы смолк и на пороге появилась деревенская повитуха, мужчина с надеждой поднял глаза.

– Девочка, – сурово изрекла женщина, и Раму обреченно опустил плечи.

Седьмая дочь за тринадцать лет брака и ни одного мальчика: едва ли боги могли придумать более изощренное наказание! Вероятно, в одной из прежних жизней он совершил жестокое преступление, а быть может, когда-то в прошлом у него рождались одни сыновья.

Раму поднялся и направился в дом.

Здесь не было окон, и свет проникал через узкий дверной проем. Бамбуковые жерди на потолке закоптились, с них свисали лохмотья сажи. На земляном полу – несколько потертых циновок. У тлеющего очага – глиняные горшки. Пахло дымом и сыростью.

Гита лежала, вытянув руки вдоль тела, изможденная и безучастная. Поглядев на жену, Раму подумал о том, как сильно может изменить человека паутина житейских неурядиц. Когдато Гита была веселой, здоровой, красивой, она много смеялась, любила танцевать и петь.

Сейчас он видел перед собой постаревшую, угасшую, обессилевшую женщину.

– Я приношу тебе одни лишь несчастья, Раму, – подала голос жена. – Седьмая дочь! Уж лучше бы я умерла!

– Не говори глупостей, Гита. Лучше подумай о том, как мы ее назовем.

– Мне все равно, – сказала женщина и отвернулась к стене. – Я не хочу ее видеть!

– Зря ты так, – с укором промолвил Раму и посмотрел на новорожденную, которая лежала в изголовье матери.

Ничего особенного, девчонка как девчонка, кусок мяса, который будет расти, есть и пить, высасывая из измученных родителей последние соки. Иное дело, если бы родился мальчик! Сын, который поддерживает отца и мать при жизни и провожает их в последний путь, совершает обряды, обеспечивающие родителям беспрепятственный переход в следующее рождение. Недаром говорят, что в отличие от дочерей сыновья рождаются не из чрева, а из сердца!

Выйдя из дома, Раму увидел во дворе деревенского астролога, старика по имени Бхадра, и развел руками. Тот мог бы не приходить в дом бедного шудры[1], над которым в седьмой раз посмеялась судьба.

– Знаю, Раму! – поспешно произнес Бхадра, поднимая ладони. – Я хочу сказать, что твоя дочь родилась под счастливой звездой. Ее ждет необычная жизнь. Она будет красива, богата, умна. Вдобавок боги наградили ее редкостным даром.

– Каким?

– Время покажет, – уклончиво ответил астролог.

Раму невольно поднял глаза. Дождь закончился, но небо было затянуто серой пеленой. Какие звезды способен разглядеть на пасмурном небе старый обманщик Бхадра?

С другой стороны, он был рад и такому утешению и безропотно протянул старику рупию.

Вскоре дочери, которых на время родов матери отослали к соседям, вернулись домой и хижина наполнилась детскими голосами. Сестры тоже не уделили малышке внимания: они давно привыкли к тому, что каждый год их становится на одну больше.

Ночью Гита осторожно поднялась с циновки, взяла новорожденную и тихо вышла из дома.

Дул прохладный ветер. Деревенские улицы тонули в темноте; лишь в некоторых хижинах мелькали тусклые огоньки. Небо очистилось, и луна освещала джунгли призрачным голубоватым сиянием. Раскидистые кроны деревьев приняли нереальные, причудливые очертания.

Мало кто осмеливался покидать деревню в тот час, когда в джунглях пробуждалась таинственная ночная жизнь, однако Гита бесстрашно открыла ворота и быстро пошла по направлению к мрачной чаще.

Извилистая тропинка едва угадывалась в густых зарослях. Порой жгуты лиан цеплялись за плечи, задевали лицо, и Гита нетерпеливо отстраняла их рукой.

Кругом трещали цикады, перекликались ночные птицы. Сквозь узоры листвы пробивалось сияние сверкающей россыпи звезд.

Женщина не испытывала страха ни перед тем, что собиралась сделать, ни перед собственной гибелью. Если на нее нападет дикий зверь, она будет избавлена от бремени жизни, в которой так много забот и так мало радости. Что касается другого…

Гита была далеко не единственной, кто поступал подобным образом. Соседям можно сказать, что ребенок умер. Никто ничего не заподозрит, а если заподозрит, то не осудит. Выдать замуж семь дочерей, семь раз приготовить приданое под силу лишь богачу из высшей касты, но никак не бедному шудре!

Быть может, своим поступком она разорвет бесконечный круг, боги поймут свою ошибку и наконец подарят им с Раму сына!

Едва ли у нее достало бы сил живьем закопать девочку в землю, как делали иные люди: она положила малышку на траву в стороне от тропинки и быстрым шагом вернулась обратно.

Утром Раму с удивлением увидел, что новорожденная исчезла.

– Гита, – он тронул жену за плечо, – где девочка?

Женщина открыла глаза, и они предательски забегали.

– Не знаю.

– Как не знаешь?!

Разбудили дочерей. Те ответили, что ничего не видели и не слышали.

– Ее унесли духи или утащил дикий зверь, – попыталась объяснить Гита, но Раму не верил.

– Не лги, – сурово произнес он. – Что ты с ней сделала? Если не скажешь, я не найду покоя ни в этой, ни во всех последующих жизнях!

У него было такое выражение лица, что женщина сдалась.

– Я отнесла ее в джунгли и оставила там, – тихо сказала она.

– Ночью?!

– Да.

Наступила оглушающая тишина. Раму не знал, что делать: кричать, бить жену? Каменное спокойствие Гиты внушало мысль о том, что она сошла с ума.

Мужчина молча поднялся и вышел из хижины.

Он догадывался, по какой тропинке шла жена. Раму не сомневался в том, что ребенка давным-давно съели дикие звери, и все же какая-то неумолимая сила вела его вперед.

На кронах деревьев висели клочья тумана, который постепенно исчезал, растворяясь в утреннем воздухе. Когда он окончательно растаял, джунгли стали походить на безбрежный зеленый океан. Деревья и траву покрывала обильная роса, которая быстро высыхала под лучами горячего солнца.

Вскоре Раму различил сквозь птичий щебет тонкий детский плач и его сердце радостно забилось. Он побежал на этот звук с таким чувством, словно услышал глас божества.

Девочка лежала в траве, разметав пеленки, и громко кричала. Раму не выдержал и прослезился. Какая она терпеливая и сильная, какой у нее звонкий голос!

Он взял дочь на руки. Она насквозь промокла и замерзла, но мужчина не сомневался в том, что ребенок выживет. Боги дали понять, что им не нужна такая страшная жертва!

Вернувшись назад и войдя во двор, Раму поискал глазами жену. Как большинство деревенских женщин, на другой день после родов она встала с постели и занялась повседневными делами. Сейчас Гита сидела на корточках, повернувшись к мужу худой напряженной спиной, и с привычной ловкостью смешивала солому с коровьим навозом.

Раму окликнул женщину, она обернулась, и он увидел, что ее лицо залито слезами. Муж протянул ей ребенка и произнес непререкаемым тоном:

– Ее будут звать Амрита[2].

Часть первая

Храм

Глава I

Семья

Старшие дочери Раму и Гиты прекрасно справлялись с домашним хозяйством, и потому на долю семилетней Амриты обычно доставалась самая необременительная работа – присматривать за младшими братьями. Она играла с ними в камешки, носилась наперегонки по деревенским улицам, вскарабкивалась на деревья, собирала и жевала душистую смолку, сооружала ловушки для насекомых и мелких зверушек, словом, участвовала во всех проделках Васу и Ромеша.

Родители закрывали глаза на ее шалости: после драмы, разразившейся в связи с появлением Амриты на свет (о чем девочка, к счастью, никогда не узнала), младшая дочь сделалась их любимицей. И Раму, и Гита относились к ней лучше, чем к сыновьям, которых им в конце концов подарили боги.

Последние годы жизнь семьи была очень тяжелой. Кругом свирепствовал голод. Хотя жители глухой индийской деревни ни разу не видели ни одного англичанина, до них доходили слухи о том, что именно белые люди повинны в смерти множества стариков и малых детей.

Каждая горстка риса, каждая капля молока были на счету. Гита варила похлебку из травы, а в муку, из которой пекла лепешки, подмешивала рисовую шелуху.

Каким-то чудом им с Раму удалось выдать замуж двух старших дочерей: четырнадцатилетняя Танга стала женой немолодого соседа-вдовца, а тринадцатилетнюю Малу отдали в семью, где кроме ее юного мужа было еще пятнадцать детей. Что делать с остальными девочками, откуда взять приданое, родители не знали: Раму забыл, когда в последний раз держал в руках хотя бы одну рупию.

Отец семейства от зари до зари трудился на рисовом поле, Гита вместе со старшими девочками копалась в огороде, младшие собирали в джунглях плоды манго, лайма и других деревьев, и все-таки этого было недостаточно для того, чтобы прокормить большую семью. По приказу колониальных властей деревенский староста и его помощники отбирали у крестьян половину урожая.

Однажды в сезон дождей младший сын Раму и Гиты, четырехлетний Ромеш, тяжело заболел. Он кашлял и прерывисто, судорожно дышал. Женщина поила его настоем целебных трав, выпросила у соседки немного жира и растерла им ребенку грудь, но малышу становилось все хуже.

Гита долго сидела возле постели сына, ломая руки и вполголоса повторяя молитвы, потом встала и решительно произнесла:

– Я пойду к Вишалу. Я знаю, у него есть лекарства, которые могут помочь.

Вишал, деревенский брахман[3], был одним из самых богатых людей в округе.

– К Вишалу?! – воскликнул муж. – У тебя нет денег!

– То, что у меня нет денег, еще не означает, что у него нет сердца, – отрезала Гита и вышла за дверь.

– Я пойду с тобой, – заявил Раму и отправился следом.

Над горизонтом громоздились иссиня-черные, полные влаги тучи, по улицам кружили вихри белой пыли. Порой в вышине вспыхивала ярко-красная ветвистая молния.

Раму то и дело боязливо поглядывал на небо, но Гита, крепко прижав к себе ребенка, упорно шагала вперед и не обращала внимания на готовую взбунтоваться стихию. Амрита давно догадывалась, что в тайных глубинах материнского сердца куда больше смелости и силы, чем в душе отца.

Девочка сама не заметила, как выскользнула из дома и побежала за родителями. Те шли, не оглядываясь, потому и не заметили Амриту: в противном случае мать немедля прогнала бы ее, заставив вернуться обратно.

Едва родители вошли во двор дома жреца, как хлынул дождь. Амрита кинулась к боковому навесу и притаилась там.

Дождь невольно помог Раму и Гите: слуги Вишала бросились врассыпную – кто-то начал загонять скот, кто-то укрылся от ливня, и шудры беспрепятственно проникли в дом жреца.

Вскоре девочке стало скучно сидеть на месте и наблюдать за тяжелой стальной завесой ливня; ей захотелось узнать, что происходит внутри дома.

Осторожно, дабы не быть замеченной слугами, Амрита пробралась в комнаты. Ей никогда не доводилось бывать в жилище деревенского жреца, и теперь она поразилась тому, насколько сильно его обстановка отличалась от той, какую она привыкла видеть в своей хижине.

Пол был застлан ковром, возле стены стоял покрытый подушками диван, и над ним висел кисейный полог от москитов. От серебряной курильницы, стоявшей на подставке из сандалового дерева, распространялся аромат благовоний.

Вишал и еще какой-то незнакомый, хорошо одетый человек сидели на диване, а Гита и Раму стояли перед ними. Раму – угодливо и боязливо склонившись, Гита – не сгибая спины. Амрита услышала, как Вишал гневно воскликнул:

– Что ты себе позволяешь! Убирайтесь, не то я велю вышвырнуть вас вон!

– Нет-нет, – довольно мягко произнес его гость. – Она права. Я тоже считаю налоги непомерно высокими и рад был бы их снизить, но таков приказ заминдара[4]. Тот, в свою очередь, зависит от английских властей. – И обратился к Гите: – Сколько у тебя детей, женщина?

– Семь дочерей и два сына, господин, – сдавленно произнесла Гита.

Незнакомец покачал головой.

– Надо дать им отсрочку, Вишал. Передай старосте: пусть платят половину того, что должны платить.

– Как скажете, господин.

Жрец подобострастно кивнул, подумав о том, что ни одна деревенская семья не насчитывает меньше пяти детей. Остается надеяться, что управляющий владениями заминдара, господин Дипак, который приехал проверить, как выполняются распоряжения хозяина, скоро забудет о своей благодетельности.

Надо было сразу дать Гите лекарство, а не прогонять ее прочь! В ответ сумасшедшая женщина разразилась гневной тирадой, не стесняясь высокопоставленного гостя! Обвинила жреца, а заодно и деревенского старосту в жадности, жестокости, несправедливости и воровстве в присутствии доверенного лица самого заминдара! Вишал решил, что не даст спуску слугам, пропустившим в дом наглую шудру.

Раму и Гита хотели идти, как вдруг господин Дипак заметил Амриту, которая заглядывала в дверь. Улыбнувшись, он поманил ее пальцем.

– А ты кто такая?

Вишал щелкнул пальцами от досады, когда вместо того, чтобы убежать, девочка вошла в комнату, поклонилась и сказала: – Меня зовут Амрита.

Она брала пример с матери. Раму всегда боялся тех, кто богаче и выше по положению, тогда как ожесточенной жизнью Гите была присуща некая звериная смелость.

Незнакомец пугал Амриту и вместе с тем вызывал интерес. Нет, не шелковым тюрбаном и одеждой, какую она никогда не видела на жителях родной деревни, а своим спокойным и умным лицом. Девочка чувствовала: этот господин олицетворяет собой другой мир, не похожий на тот, в котором жила она.

Господин Дипак с любопытством разглядывал девочку. Нежное личико, большие темные глаза, безудержная живость, проявлявшаяся в каждом движении и взгляде. Внутри нее будто горел яркий трепещущий огонек: этот ребенок не был похож на забитых, пугливых крестьянских детей. Как жаль, что такая девочка обречена на жалкое существование в глухой, нищей деревне!

Его жена была больна и не могла рожать, потому он внимательно относился к чужим детям. Господин Дипак знал об ужасающих условиях, в которых живут крестьяне. Он много разъезжал по округе, видел иссохшие тела деревенских жителей и их голодные глаза. Он не мог изменить их судьбу, и его доброе сердце было переполнено чувством горестного бессилия.

Индийцы привыкли к угнетению, но еще никогда оно не было столь безжалостным. Власть англичан была сродни власти злых богов, а не существ, созданных из плоти и крови. Они распоряжались жизнью и смертью индийцев, назначали телесные наказания, штрафы, бросали невинных в тюрьмы и требовали выкуп. Принуждали местных жителей покупать посевное зерно втридорога и продавать урожай по дешевке. Заставляли население деревень платить налоги за бежавших или умерших односельчан. Они ездили по провинциям, сея страх и грабя все, что попадалось на их пути. Тем, кто отказывался подчиняться их требованиям, колонисты грозили жестокой смертью.

Несчастный народ и не пытался сопротивляться, он с горечью и бесконечным терпением покорялся судьбе. В Калькутте накапливались несметные состояния, тогда как по всей стране миллионы людей умирали от голода.

Господин Дипак наклонился к Амрите.

– Сколько тебе лет?

– Семь. Это наша младшая дочь, – ответила за девочку Гита.

– Нелегко выдать замуж семь дочерей, – заметил управляющий заминдара.

На сей раз ответил Раму:

– Да, господин.

В его голосе звучала обреченность, и господин Дипак сказал:

– Недавно я посетил одно любопытное место. Оно находится недалеко от Калькутты, в Бишнупуре. Это храм, посвященный Шиве[5]. Отсюда до него примерно два дня пути. Попробуйте показать девочку жрецам. Мне кажется, вашу дочь возьмут в храм. Она научится танцевать и петь, понимать священные тексты. Ей не придется голодать, она не увидит нищеты, не узнает ужасов войны. Вашей семье будет обещано расположение и благосклонность богов. Кроме того, жрецы заплатят вам деньги.

– Они выдадут Амриту замуж? – осмелился спросить Раму.

– Девушки, которых посвятили богу, не выходят замуж за смертных, они становятся девадаси, «женами бога», и навсегда остаются в храме. Сделаться храмовой танцовщицей – великая честь. Танец угоден богам, особенно его создателю – Шиве. – Дипак ободряюще улыбнулся. – Неверно выбранная жизненная дорога делает человека унылым и злым. Если твоей дочери повезет, она найдет свою судьбу и будет счастлива.

– Мы шудры. Разве таких, как мы, берут на службу в храм?

– Жрецы не обращают внимания на кастовые различия.

Главное, чтобы девушка была талантлива и красива.

Раму согласно кивнул, но не поверил словам господина. Человек, рожденный в рамках определенного сословия, может выйти из него, только умерев и родившись заново. Шудра никогда не сумеет занять место, которое уготовано брахману, а брахман, наоборот, никогда не станет шудрой.

Хотя из того, что было сказано добрым и умным господином, Амрита почти ничего не поняла, она почувствовала, что у нее горит лицо. Между тем Гита схватила дочь за руку и попятилась к выходу, бормоча слова благодарности.

Девочка ощутила внутреннее сопротивление матери и удивилась, потому что, вне всякого сомнения, незнакомец желал им добра.

Дома Ромешу дали лекарство, и вскоре мальчик поправился. Однако несдержанность Гиты имела плохие последствия: староста деревни и жрец не только приказали Раму сполна уплатить налог, но и выделили самую скудную землю, где были одни камни, песок и глина.

Гита ни разу не вспомнила о совете незнакомого господина, но однажды вечером, когда ужин в очередной раз заменили несколькими глотками воды и дети улеглись спать плачущие и голодные, Раму сам заговорил об этом.

– Помнишь, что сказал гость Вишала? Если Амриту возьмут в храм, нам заплатят деньги. Это спасет нас от голода. А наша дочь станет храмовой танцовщицей и будет счастлива.

Гита горько усмехнулась, и в ее взгляде мелькнуло презрение. – И ты поверил? Поверил в то, что можно изменить судьбу?

– Этот человек умнее нас с тобой, он знает, что говорит, – веско произнес муж.

Женщина передернула плечами и отвернулась.

– Нет, я не согласна.

Раму не понимал жену. Ему казалось, что они бредут к концу своей жизни, сгибаясь все ниже и ниже, и видят все меньше и меньше света. Он забыл о тех временах, когда Гита улыбалась доверчиво, радостно и открыто. Он не помнил, улыбалась ли она вообще. Раму знал о том, что жена денно и нощно думает о судьбе своих детей и изнывает от невозможности облегчить их долю!

Теперь, когда перед ними вдруг замаячил какой-то выход, Гита неожиданно впала в дикое упрямство и не желала хотя бы попытаться что-либо изменить.

– Почему ты противишься? – беспомощно спросил Раму.

Женщина закрыла лицо руками – так, будто страшилась показать гнев или стыд.

– Потому что однажды я уже хотела пожертвовать Амритой. Я решила ее убить! Но девочка осталась жива. Боги подарили нам сыновей не потому, что пожелали вознаградить за наши страдания, а потому, что ужаснулись моему поступку!

Думаешь, я вновь захочу испытать судьбу?

Раму терпеливо произнес:

– Я не брошу нашу дочь на погибель. Если Амрита понравится служителям храма, я подробно расспрошу их о том, чему учат девочек, и посмотрю, как они живут. Я не уеду до тех пор, пока не удостоверюсь, что Амрите будет хорошо в храме.

В эту ночь Гита не могла уснуть. Она долго думала о своей вине, которая все эти годы сидела в сердце занозой и не давала свободно дышать. Отдать дочь в храм? Посвятить ее богу? Что они с мужем знали об этом? Какой мерой могли измерить то горе и счастье, какое придется изведать Амрите? Ибо безумен тот, кто полагает, будто существует тьма без света, вода без суши и сладость без острого привкуса горечи!

С другой стороны, их дочь не умрет от голода и научится исполнять ритуальные танцы! Быть может, когда-нибудь она заработает много денег и сумеет помочь своей семье.

Утром Раму спросил Амриту:

– Ты хочешь научиться танцевать, хочешь одеваться в красивые сари?

Девочка с готовностью кивнула.

– Тогда мы поедем в Бишнупур и я оставлю тебя в храме.

Амрита вздрогнула. В это мгновение она не хотела думать о том, что ожидало ее впереди. Она ценила настоящее, в котором ее любили и берегли, в котором она была не одна.

– Я не хочу разлучаться с вами.

Пытаясь собраться с силами, Раму беспомощно заморгал.

– Приходится выбирать. Когда у человека есть выбор, это хорошо; гораздо хуже, когда его нет, как у нас с матерью и твоих сестер. Я отвезу тебя в храм, и, если тебе там не понравится или я узнаю, что служители плохо обращаются с девочками, мы уедем обратно.

Раму и верил, и не верил своим словам. С одной стороны, он знал, что ни за что не оставит дочь у чужих людей, если почует что-то неладное. С другой, он понимал: деньги на дорогу придется занять и, если Амриту не возьмут в храм и жрецы ему не заплатят, поездка обернется катастрофой!

Гита напекла лепешек из последней муки и завязала их в чистый платок, выстирала и починила сари Амриты, расчесала и заплела ее волосы. Нацепила на шею девочки стеклянные бусы и надела на тонкую ручку медный браслет с цветными камешками. Она не говорила ни слова, однако Амрита чувствовала боль и волнение матери.

Раму отправился в путь на рассвете, в тот час, когда похожее на гигантскую раскаленную монету солнце показалось из-за края горизонта и мир озарил теплый и нежный свет.

Гита без конца поправляла на дочери одежду. К горлу женщины подкатил тяжелый комок, ее руки дрожали. Она давно разучилась смеяться и плакать и сейчас была не прочь разучиться чувствовать.

Амрита держалась спокойно. Она не тревожилась, потому что ехала с отцом. Девочку переполняла тайная гордость. Братья и сестры смотрели на нее с любопытством, как на диковинку: никто из них ни разу не покидал деревню и даже не думал о том, что на свете существует другой мир, не похожий на тот, в котором они живут.

Когда они с отцом вышли за ограду, Амрита оглянулась. Гита стояла посреди двора, прижав руки к груди и слегка раскачиваясь из стороны в сторону, будто дерево на ветру.

Девочке стало страшно. Она не смогла понять выражения лица матери, но ей почудилось, будто в душе Гиты звучит мелодия, мрачная, тягучая и унылая, как на похоронах.

Однако вскоре Амрита приободрилась. Они с отцом шли по пролегающей через джунгли дороге, и девочка любовалась пышными кронами деревьев, их могучими корнями, кое-где выступающими из-под земли и напоминающими застывших змей, переливами света и тени в листве, вереницей белых облаков в высоком небе.

Пахло свежестью, еще чем-то незнакомым и пряным. Сотни птиц прыгали с ветки на ветку, радуя глаз яркими красками оперения, наполняя заросли многоголосым пением. Свежую зелень леса пронизывали золотистые лучи солнца. Тамаринд, бамбук, манговые деревья, упругие стебли лиан – казалось, джунглям не будет конца! Тропический лес стоял единым массивом, в нем не было никаких просветов.

Раму не останавливался до тех пор, пока не набрел на ручей. Тогда они с Амритой сели на траву и съели по одной лепешке, после чего отец аккуратно собрал крошки и вновь завязал платок.

Неизвестно, сколько продлится путь, а другой еды у них не было. Заметив, что Амрита поглядывает на узелок, Раму сказал: – Я бы многое отдал за возможность никогда не голодать!

– Скажи, отец, люди рождаются богатыми и счастливыми? – спросила девочка.

Раму никогда не задумывался над этим и потому пожал плечами.

– Люди нашей касты редко бывают богатыми, – ответил он.

– А счастливыми?

Мужчина вздохнул.

– Я никогда не знал, что такое счастье.

Глава II

Начало

На широких, вымощенных каменными плитами улицах Калькутты не смолкали гомон и шум; отовсюду доносились крики торговцев, погонщиков буйволов и слонов, заклинателей змей и бродячих музыкантов. Прилавки многочисленных рынков были завалены переливающимися штуками тканей; здесь же пестрели цветочные гирлянды, продавались мука, молоко и рис, различные пряности, овощи и фрукты.

Двигались запряженные волами, тяжело нагруженные повозки. Проплывали паланкины – целые комнаты! – на могучих плечах носильщиков. Крыши дворцов и храмов золотились на солнце. Раскидистые кроны огромных деревьев смыкались, образуя тенистый полог.

Под руку с разряженными дамами прогуливались английские джентльмены в суконных камзолах с серебряным шитьем на груди, парчовых жилетах, треугольных шляпах и напудренных париках. Важно шествовали представители индийской знати в ярких шарфах и тюрбанах, сопровождаемые изрядным количеством воинов; красивые женщины в сари из тончайшего шелка со златотканой каймой прятались в тени зонтов, которые держали служанки.

Чаще встречались такие, как Раму, – худые, жилистые мужчины в застиранных дхоти[6], с коричневым лицом и вечно склоненной головой, небрежно повязанной грязной тряпкой.

Ошеломленный суетой и мощью большого города, Раму не стал задерживаться в Калькутте. Разузнав, как попасть в Бишнупур, он нашел человека, который вез туда свой товар. Скрепя сердце Раму отдал ему последние рупии, усадил смертельно уставшую Амриту в повозку, а сам побрел рядом.

На следующий день они прибыли в Бишнупур, где им сразу показали дорогу к храму Шивы, куда устремлялись толпы паломников. Святилище стояло на холме, и издали казалось, будто по склону ползут сотни разноцветных муравьев.

Амрита навсегда запомнила, как шла к храму, – маленькая босоногая девочка в выцветшем сари, крепко державшаяся за руку отца.

Край неба нежно розовел, облака были обведены золотистой каймой. Обрамлявшая дорогу зелень источала сладкий аромат. Здесь росло много яблонь, священных растений Шивы. Над головой стремительно проносились ласточки.

Построенный из гранита и светлого песчаника храм мерцал в свете зари как волшебное видение, как обещание неземного счастья. Раму и Амрита затаили дыхание, потому что никогда не видели ничего подобного. Храм был украшен рядами рельефных изображений: издали казалось, будто стены покрыты тончайшим кружевом.

Поклонившись каменным статуям у входа и войдя в ворота, Раму долго бродил в толпе паломников, пока не столкнулся с двумя служителями храма.

Раму выпустил руку Амриты и упал на колени, тогда как девочка стала с любопытством разглядывать незнакомых людей. Один из них был мужчина средних лет с отрешенным взглядом небольших темных глаз. Желтая шелковая ткань изящно обвивала его худощавое тело. Другой – юноша лет четырнадцати в расшитом золотом дхоти, очень гибкий и стройный, с искусно накрашенным лицом и широко распахнутыми, яркими и чистыми глазами. Его длинные черные волосы были собраны в прическу верховных божеств, на обнаженной груди поблескивали многочисленные цепочки и бусы, руки были украшены литыми браслетами.

Амрита встретилась с ним взглядом, и он приветливо улыбнулся, обнажив ряд жемчужных зубов. Улыбка была такой обаятельной и теплой, что девочка едва не заплакала от счастья.

– Что тебе нужно? – неприветливо спросил старший у Раму, который не осмеливался подняться и что-то униженно бормотал. – Говори, мы спешим, нам надо готовиться к празднику.

Амрита не сомневалась в том, что жизнь этих людей и есть сплошной праздник, а прекрасный юноша – великий и бессмертный Шива, точнее Натараджа[7].

Раму собрался с духом и, запинаясь, проговорил:

– Я привел свою дочь, чтобы… чтобы посвятить ее богу.

Мужчина пожал плечами. Он не был расположен заниматься судьбой Амриты. Тем не менее жрец приподнял голову девочки за подбородок, заглянул ей в лицо и с сомнением произнес:

– Не знаю, получится ли из нее храмовая танцовщица. Разве что показать ее Иле?

– Девочка подходит для обучения, – вдруг сказал юноша. – Почему ты так думаешь, Камал?

Тот вновь улыбнулся и произнес одно-единственное слово:

– Глаза!

– Что ж, тебе лучше знать.

Раму понял, что не нужно задавать никаких вопросов. Если Амриту берут в храм, не стоит противиться судьбе.

– Отведи свою дочь вон туда! – Мужчина показал в сторону каких-то невысоких строений. – Спросишь Илу и отдашь ей девочку.

Раму поднялся на ноги, взял Амриту за руку и поклонился. Ему очень хотелось узнать о деньгах, но он не осмеливался задать вопрос. Вдруг служители храма сочтут это оскорбительным и прогонят его прочь!

Если бы Раму приблизился к храму, он бы смог разглядеть, что наружные стены божественного сооружения украшены не только изображениями многорукого Натараджи, но и скульптурами полногрудых красавиц, слившихся в страстном объятии пар. И если бы он немного разбирался в символах, сумел бы понять, что изображают татуировки на груди и плечах жреца: лингам в йони[8], означающий любовное соединение мужчины и женщины. И быть может, догадался, каким образом служат храму «жены бога».

Ила оказалась невысокой стройной женщиной лет двадцати пяти, вся в блестящих золотых украшениях и голубом сари с широкой каймой и расходящимися от талии веерообразными складками.

Раму с поклоном передал ей слова жреца.

Женщина велела Амрите снять одежду и внимательно осмотрела ее тело. Потом заставила девочку поворачиваться в разные стороны, поднимать руки и ноги, выгибаться и наклоняться к полу.

– Ее тело не имеет изъянов. Движения недостаточно свободны, но это можно исправить. Пусть остается, – сказала она и прибавила: – Попрощайся с дочерью, а потом подойди к жрецам – они отблагодарят тебя за то, что ты посвятил своего ребенка богу.

– Не уходи, отец! – воскликнула Амрита, когда они остались одни. Тонкий голосок девочки срывался и дрожал.

У Раму защемило сердце.

– Тебе будет хорошо в храме, лучше, чем дома, – пробормотал он. – Если ты откажешься, Шива может разгневаться. Посмотри, как здесь красиво, как богато одеты люди! А я… мы с Гитой приедем тебя навестить.

Он знал, что это ложь, но ему нужно было уговорить Амриту остаться.

– Вы скоро приедете?

– Да. Очень скоро. Если тебе не понравится в храме, мы заберем тебя домой.

Согретая призрачной надеждой, Амрита глубоко вздохнула и расправила худенькие плечи.

– Обещай!

– Обещаю.

Появилась Ила; она взяла девочку за руку и повела за собой, а Раму поспешно покинул территорию храма. Перед тем как уйти, он отыскал жреца, и тот заплатил ему сто рупий: огромную сумму, на которую их семья могла прожить несколько месяцев. Мужчина облегченно вздохнул: эти деньги окупали любые жертвы!

Ила привела девочку в большое, чистое и светлое помещение с гладким глиняным полом, на котором были расстелены цветные циновки, а на них лежали шерстяные подушки и полотняные покрывала.

– Здесь ты будешь жить, – сказала она. – А сейчас тебе надо помыться и надеть другую одежду.

Она отвела Амриту в купальню и помогла девочке вымыть тело и волосы. Хотя ее прикосновения были мягкими и осторожными, Амрита, даже закрыв глаза, могла сказать, что ее трогают чужие равнодушные руки.

Гита никогда не улыбалась, ласкала редко и мимоходом, и все-таки девочка знала, что мать способна понять и утешить, что она никогда не оставит ее в беде. Дома у Амриты не было ощущения, будто ее бросили в океан пустоты, где она беспомощно барахтается, не зная, как выбраться на берег.

Ила дала новой воспитаннице чистое сари, после чего принесла кувшин молока, вкусные лепешки, чашку хорошо проваренного белоснежного риса и целую гору фруктов. Амрита наелась до отвала, и все же ей не стало радостнее и легче.

Она прилегла на циновку и хотела заснуть, как вдруг в помещение гурьбой вбежали возбужденные нарядные девочки с цветами в искусно убранных волосах и звенящими украшениями. Они остановились как вкопанные, с любопытством глядя на новенькую.

Потом одна из них, красивая светлокожая девочка примерно одного с Амритой возраста, подошла к обомлевшей новенькой и властно произнесла:

– Кто ты?

Девочка встала и посмотрела ей в глаза.

– Амрита.

– Откуда ты взялась? Зачем ты здесь?

Чувствуя враждебность и незнакомки, и возглавляемой ею толпы, Амрита мучительно размышляла, что бы ответить, и вдруг вспомнила слова «прекрасного Натараджи».

– Камал сказал, что я смогу научиться танцевать.

Лицо незнакомки просветлело, словно она внезапно услышала волшебное заклинание.

– Камал? – с улыбкой повторила она и спросила: – Ты еще не решила, где будешь спать? Если хочешь, можешь лечь рядом со мной.

– Как тебя зовут? – осмелилась спросить Амрита.

– Тара. Пойдем!

Тара взяла новенькую за руку и показала на одну из циновок. – Здесь.

– Из какой ты касты? – на всякий случай осведомилась Амрита. Она очень боялась, что девочка заявит, что она брахманка или вайшья[9]. Тогда им вряд ли удастся подружиться!

Однако Тара спокойно произнесла:

– Я не знаю. Мне неизвестно, кем были мои родители. Они оставили меня на пороге храма.

Амрита растерялась. Она впервые очутилась в обществе, где кастовая принадлежность не имела значения. Она никогда не предполагала, что такое возможно, и не знала, хорошо это или плохо.

– А остальные?

– Из разных каст. И будь ты брахманка, а я – неприкасаемая, – Тара жестко улыбнулась, – если я научусь танцевать лучше, чем ты, я буду выше тебя!

– Кто учит вас танцам?

– Ила. Другие девадаси. А еще – Камал.

– Он – Натараджа? – В голосе Амриты звучали наивность и надежда.

– Он – храмовый танцовщик. Такой же, как и я, – ответила Тара и, поймав изумленный взгляд собеседницы, пояснила: – Его тоже подкинули в храм. Он необычайно красив и талантлив и потому исполняет роль Шивы на всех праздниках.

– А девадаси?

– Они тоже танцуют.

– Ты – девадаси? – спросила сбитая с толку Амрита.

– Пока еще нет, – терпеливо произнесла Тара и в нескольких фразах поведала новенькой ее дальнейшую судьбу: – Для начала ты обязана запомнить сто восемь танцевальных движений, которые придумал Шива, и научиться их сочетать. Если выдержишь испытание, то после того, как на твоем сари впервые появится кровь, ты пройдешь обряд посвящения, станешь женой бога и начнешь служение в храме.

– Кровь? – с тревогой повторила Амрита.

– Да. Обычно это происходит, когда девочка превращается в девушку: бутон раскрывается и становится цветком.

– Это страшно? – на всякий случай спросила Амрита, и Тара ответила:

– Это – начало новой жизни.

– Ты хочешь сделаться девадаси?

– Это моя самая большая мечта.

Амрита решила держаться поближе к новой подруге. Девочка чувствовала: рядом с Тарой она обретет поддержку и защиту.

Утомленная дорогой и множеством впечатлений, Амрита рано легла спать – в тот час, когда девочки еще вовсю обсуждали храмовый праздник.

Ей показалось, будто она едва закрыла глаза, как вдруг кто-то резко потряс ее за плечо. Это была Тара.

– Вставай!

Ошеломленная Амрита вскочила с постели и захлопала глазами.

Кругом было холодно и темно, и в этой прохладной, неуютной тьме шевелилось множество фигур. Сонные девочки поднимались с циновок, одевались, поправляли сари, наспех причесывались и устремлялись к выходу, спеша и натыкаясь друг на друга.

Душа и тело Амриты бурно протестовали против столь раннего пробуждения, но делать было нечего, и она отправилась следом за остальными.

Ей очень хотелось заплакать, но плакать было нельзя, и она молча страдала, изнывая от желания чудесным образом перенестись домой, сделать так, чтобы все, что произошло с ней за последние сутки, превратилось в сон.

Девочка пристроилась в хвост большой очереди и ждала, когда можно будет плеснуть в лицо холодной водой. После умывания им выдали по горстке риса и глотку молока: едва проглотив скудный завтрак, Амрита вновь захотела есть, потому что давно недоедала.

Удрученная девочка побрела следом за остальными на большую, ровную каменную площадку, где им предстояло заниматься до полудня. К тому времени восток начал светлеть и кружевная листва деревьев четко выделялась на фоне розовато-серого неба. Тающие звезды походили на изящную вышивку серебром по шелковой ткани. Легкие облака напоминали лепестки цветов. Ползущие по земле тени казались длинными и прозрачными.

Храм возвышался на горизонте как огромная глыба, как обещание чего-то грозного и неумолимого.

Ила велела им построиться и повторять ее движения. Амрита не могла уследить за бесконечными поворотами тела танцовщицы и разнообразными жестами. Больше всего на свете ей хотелось вернуться в домик с циновками, лечь и забыться сном. А еще – очутиться дома. Отец был не прав, когда говорил, что главное – не голодать. Главное – не быть одинокой.

Зачем она здесь? К чему этот танец во тьме? Что означает все это? Амрита пыталась следовать за процессией девочек и повторять то, что они делают, но безнадежно отставала и ошибалась.

Ила подошла к ней и поправила спину. Она сделала это не грубо, но повелительно, требовательно и жестко. Амриту несказанно обидело прикосновение неласковых рук, и она едва удержалась, чтобы не разреветься в голос.

К восходу солнца девочка чувствовала себя совершенно измученной, измотанной бесплодными попытками уловить суть того, чему ее пытались учить. Слова и движения Илы не вызывали в ее душе никакого отклика. Тара двигалась во главе шеренги; если она и догадывалась о страданиях новенькой, у нее не было возможности подойти к ней, пожалеть и помочь.

К тому времени как солнце начало припекать, губы девочки пересохли от жажды, а тело болело и ныло, будто пораженное страшным недугом.

Внезапно Амрита села на землю и разрыдалась. Ей почудилось, что внутри лопнула туго натянутая струна или прорвалась невидимая плотина.

Растерянные девочки остановились, потом нерешительно столпились вокруг. Амрита не смела поднять глаза, потому что ожидала увидеть в их взглядах презрение и насмешку.

Ила приблизилась к ней с явным намерением обругать и наказать, как вдруг раздался голос:

– Что случилось?

К ним подошел юноша по имени Камал, которого Амрита вчера по наивности приняла за спустившегося с небес Натараджу.

Шальвары из тонкой струящейся ткани были туго стянуты на талии и перехвачены у щиколоток звенящими серебряными кольцами. Черные волосы небрежно разметались по плечам. Ненакрашенные глаза и лицо озарял нежный внутренний свет.

– Эта девочка бестолкова. Она не может повторить ни одного движения и только путает остальных, – с досадой произнесла Ила.

– Возможно, она просто не понимает, чему ее учат, – заметил юноша и обратился к Амрите: – Пойдем.

Девочка покорно встала. Все самое плохое уже случилось.

Хуже могла быть только смерть.

Камал отвел ее на край площадки и усадил на большой плоский камень.

– Как тебя зовут?

– Амрита.

– Что с тобой? – мягко промолвил он, заглянув в ее грустные, потускневшие глаза.

Этого тона и этого взгляда было достаточно для того, чтобы слезы полились с новой силой.

– Я… я хочу домой! – всхлипывая и запинаясь, произнесла девочка.

– Домой? – Он кивнул. – Понимаю. У меня не было родителей и другого дома, кроме храма, и в детстве я тоже часто плакал оттого, что хотел «домой», хотел попасть в другое место, где нет окриков, утомительных занятий, ударов бамбуковых палок. Через это проходит каждый, и ты не можешь представить, какими ничтожными покажутся тебе страдания, когда ты получишь награду! Когда впервые почувствуешь, что твое тело повинуется тебе. Твои ноги будут касаться земли, но у тебя будет такое ощущение, будто ты летаешь! Для того чтобы научиться летать, птицам достаточно нескольких часов, тогда как человек вынужден посвящать этому годы изнурительных упражнений. Но… не жалей, Амрита! Когда ты поймешь, для чего рождена, и получишь возможность выполнять свое предназначение, ты обретешь свободу, ибо истинная свобода существует только в человеческой душе.

– Я боюсь, – прошептала Амрита и покосилась на Илу, которая продолжала заниматься с девочками.

– Людей? Их не стоит бояться. Злых людей нет, просто человек тоже имеет несколько ипостасей и так же противоречив, как и бог Шива: он может быть гневным и добрым, разрушающим и создающим жизнь. Впадать в неистовую ярость и становиться доброжелательным и милосердным. Ты должна слушаться своих учителей. А еще – поверить в свои силы. Бери пример с Тары: она захотела стать лучшей и стала.

Амрита вытерла слезы. В присутствии этого человека она не чувствовала себя одинокой. Он умел и утешить, и вселить надежду.

– Почему ты сказал про… мои глаза?

– Потому что каждое движение тела сопровождается движением глаз. Танцовщица должна уметь передать взглядом любые оттенки чувств. Мне кажется, в этом ты способна превзойти остальных.

– Мне придется выучить сто восемь танцевальных движений? – обреченно произнесла девочка.

Камал улыбнулся.

– Дело не в этом. Мало держать в руках нити, надо уметь соткать из них нечто особенное, неповторимое, свое.

Глубоко вздохнув, Амрита задала последний вопрос:

– Ты знаешь, что такое счастье?

– Да, знаю. Счастье – это понять свое предназначение, уверовать в него и следовать ему.

Когда Амрита вернулась на площадку, занятие окончилось. Ила отпустила девочек, и они побежали обедать. Обед был намного сытнее завтрака, но из-за пережитого волнения Амрита почти не могла есть.

– О чем с тобой говорил Камал? – ревниво спросила Тара, отщипывая от лепешки по маленькому кусочку и один за другим отправляя в рот.

– Он сказал, что у меня все получится, и велел брать пример с тебя, потому что ты – лучшая.

Тара счастливо улыбнулась и покровительственно пообещала: – Не бойся! Ты справишься! Я тебе помогу.

Они вместе прошли под большой навес и уселись на тростниковые циновки. Здесь было прохладно; по земле разметались причудливые зеленые тени.

Вошел жрец, высокий пожилой мужчина в белоснежном одеянии, и принялся нараспев читать священные тексты, время от времени останавливаясь и делая пояснения, в которых Амрита ничего не понимала. Девочка закрыла глаза, расслабилась и задремала. Дул свежий ветерок, монотонные звуки то отдалялись, то приближались, как волны прибоя.

Она резко вскочила, когда жрец протянул бамбуковую палку и больно ударил ее по плечу. Из глаз брызнули слезы, а сердце будто упало к ногам.

Все уставились на нее. Амрита мучительно покраснела и села, стараясь неотрывно смотреть на жреца, который со строгим видом продолжал чтение.

Когда урок закончился, воспитанницы храма получили возможность привести себя в порядок. Они гурьбой побежали в дом. Услышав веселые крики и громкий смех, Амрита догадалась, что их ждет что-то увлекательное и интересное. Потом кто-то обмолвился, что следующий урок будет вести Камал.

Тара, внезапно утратившая свою всегдашнюю невозмутимость, возбужденно прихорашивалась: заплетала волосы, надевала украшения, расправляла сари, покусывала губы, чтобы они заалели, похлопывала себя по щекам и придирчиво разглядывала собственное отражение в небольшое серебряное зеркало. В эти мгновения она напоминала маленькую женщину.

Тогда Амрита еще не поняла, что в сердце Тары живет глубокая, уже недетская любовь. Все девочки любили Камала, но скорее как старшего брата и доброго друга. И только для Тары эта любовь была звездой, что освещает жизненный путь, и призрачной целью, к которой она ежесекундно стремилась, не замечая и не видя ничего вокруг.

Если Камал воплощал в своих танцах любовь к Шиве, то для Тары танец был проявлением любви к Камалу.

Юноша ждал девочек на площадке. Когда они окружили его веселой толпой, он хлопнул в ладоши и сказал:

– Вспомните миф о гибели Сати, супруги Шивы, и ее возрождении в образе Парвати. Изобразим эту историю в танце. Роль Сати будет исполнять Тара, а Парвати – Амрита.

Лицо Тары озарила полная благодарности и благоговения улыбка. Прямая как струна, гордая, окрыленная девочка с готовностью вышла на середину площадки, тогда как Амрита сгорбилась, сжалась и задрожала от страха.

Однако Камал взял ее за руку и поставил рядом с собой.

– Не бойся, – мягко произнес он. – Я покажу, что нужно делать.

Так началась ее жизнь в храме. Первые дни, недели и месяцы были мучительны – Амрита плакала от боли в негнущихся руках и ногах, от того, что тело ныло, ступни горели, а голова отказывалась запоминать и понимать священные тексты.

Она тяжело привыкала к новой жизни и все еще не могла понять, зачем ее посвятили богу.

Девочки попадали в храм по-разному. Иных приводили родители, других попросту подкидывали на порог храма. Некоторые были дочерьми танцовщиц.

Порой девадаси становилась соблазненная девушка или та, что прежде была наложницей состоятельного человека. Из последних редко получались преданные «жены бога» и хорошие танцовщицы. Лучшими были такие, как Тара, с раннего детства воспитанные в атмосфере поклонения Шиве, не знавшие другого мира и других людей.

Тара сдержала слово и во всем помогала новой подруге. Она не боялась ни соперничества, ни зависти, потому что такой танцовщицей, как она, можно только родиться. Тара начала постигать искусство танца раньше, чем остальные; ей не приходилось сожалеть о родителях, вспоминать о потерянном доме, она не задавалась вопросом о том, где ее место и что она делает в храме. Храм был ее миром и домом, она отдавала любимому делу и душу, и сердце.

Будучи детьми, Амрита и Тара увлеченно предавались ребяческим забавам. Они устроили тайник в ямке под стеной дома и прятали там цветные стеклышки, бусины, камешки, лоскутки, яркие перья. В свободные часы девочки извлекали свои сокровища, раскладывали на земле и играли с ними. Порой они воображали себя принцессами, женами раджей и небесными девами и разыгрывали целые представления.

Храм был богат: пытаясь заручиться благосклонностью бога, сотни состоятельных людей делали немалые пожертвования; тысячи паломников были готовы расстаться со звонкой монетой, дабы лицезреть прелести девадаси, насладиться их танцем и познать их любовь. Несмотря на свирепствующий в стране голод, храм продолжал жить своей жизнью, благо колониальные власти не смели вторгаться в святая святых фанатично религиозных индусов.

Жизнь храма, всецело подчиненная предписаниям и правилам, тем не менее была насыщенна и интересна. Жрецы поливали статую Шивы душистой водой, посыпали цветами, окуривали благовониями, предлагали ей бананы и кокосовые орехи. Возили на прогулку в запряженной быками колеснице.

Чувства благоговения и восторга вызывали праздники, оглашенные пением священных текстов, звонкой барабанной дробью, сопровождаемые яркими торжественными процессиями жрецов, танцовщиц и паломников, наполненные благоуханием цветов, ароматами фимиама и камфарных палочек.

И все же Амрита сильно скучала по дому.

Тяжелее всего были ночи, ибо проходил еще один день, и девочка говорила себе, что родители вновь не приехали. Однажды, будучи не в силах сдержаться, она поделилась переживаниями с подругой.

Тучи унесло ветром, и в окно светила похожая на огромный серебряный диск луна. Девочки спали, и только Амрита задумчиво и горестно смотрела на сверкающее звездами небо.

– Тара! – прошептала она, не смея коснуться лежащей рядом подруги.

Та спала чутко и сразу проснулась.

– Что?

– Прости, что разбудила, – виновато произнесла Амрита и прибавила: – Я не могу понять, почему ни отец, ни мать ни разу меня не навестили! Они обещали забрать меня домой, если мне не понравится в храме. Что-то случилось или… они ме ня обманули?!

Тара долго молчала, потом промолвила, повернув к Амрите залитое лунным светом лицо:

– Я ни разу не видела, чтобы чьи-то родители приезжали в храм и тем более забирали своих детей обратно! По-моему, это невозможно.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что… такова жизнь. Отец посвятил тебя богу – твоя судьба решена, обратного пути нет.

– Значит, мне не на что надеяться?

– Ты должна надеяться… на что-то другое. Думать о том, что станешь хорошей танцовщицей, а как только придет срок, пройдешь посвящение в девадаси.

Когда наступило утро, Тара сказала Амрите:

– Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Она привела подругу в дальний угол храмовой территории, подошла к стене и принялась терпеливо отодвигать наваленные друг на друга камни. Вскоре Амрита увидела в стене пролом, через который вполне могла пролезть взрослая женщина.

Отсюда открывался вид на город, тонувший в похожем на цветочную пыльцу золотистом тумане: нагромождение больших и малых строений, толпы людей.

– Что это? – спросила Амрита.

– Свобода.

– Ты думаешь?

Тара пожала плечами.

– Не знаю. Когда ты здесь, кажется, что свобода – там, и наоборот. Возможно, когда-нибудь я попробую убежать. Я случайно нашла эту дыру и закрыла камнями так, чтобы никто ничего не заподозрил и не стал ее заделывать.

– Убежать? Зачем? – прошептала потрясенная Амрита. – Ты так любишь Шиву и храм! И желаешь стать девадаси!

– Да, люблю, – жестко произнесла Тара, – но если мне придется разочароваться в том, о чем я мечтаю, я уйду навсегда. Я тебя обманула. На самом деле мне вовсе не хочется думать, что для нас существует только один выход!

Она в волнении сжала тонкие пальцы, и ее глаза потемнели.

Недетский взгляд Тары был властен и непоколебим.

– А я хочу вернуться домой, – с грустью промолвила Амрита.

Тара промолчала. Ей казалось странным думать о возвращении. Можно дважды увидеть один и тот же сон, но в реальной жизни нельзя повернуть время вспять. Невозможно из бабочки вновь превратиться в куколку, из растения – в семя, как невозможно отказаться от того, к чему побуждает любовь.

Глава III

Посвящение

Стройная девушка с блестящими черными волосами и большими серьезными глазами, облаченная в затканное золотом одеяние из прекрасного бенаресского шелка, кружилась в танце под неторопливую дробь барабана. Белые цветы, украшавшие прическу юной танцовщицы, были похожи на больших бабочек или хлопья снега, чудесным образом упавшего с небес в жаркий летний день.

Взмах ресниц, наклон головы, изгиб рук, изящный поворот тонкого стана – каждое движение было отточено годами изнурительных упражнений, о чем ни за что не догадался бы тот, кто не посвящен в секреты обучения девадаси.

В этом легком волшебном танце, полном непостижимой гармонии и божественного света, воплотились вера в мечту и радость любви.

Барабаны смолкли. Девушка остановилась и спустя мгновение вернулась в реальный мир.

Ила хлопнула в ладоши.

– Отлично, Амрита!

Рядом с наставницей стояла другая девушка – с гладким и нежным, как лилия, лицом, с полными алыми губами, густыми, черными как ночь волосами, страстно сияющими глазами. Это была Тара, лучшая из юных танцовщиц, тринадцатилетняя красавица, обещавшая затмить самых известных и дорогих де вадаси храма Шивы.

Как и подруга, Амрита с честью выдержала испытание. Хра мовый танец стал ее жизнью; с некоторых пор ей чудилось, будто она способна станцевать над пропастью, не боясь сорваться с высоты, – таким послушным и легким казалось девушке собственное тело.

Обучение закончилось. Теперь танцовщицам предстояло самостоятельно совершенствовать свои умения. Одна за другой девочки проходили посвящение и становились «женами бога». Некоторые подробно рассказывали, как происходил обряд, другие предпочитали молчать. Иные шли на это с готовностью и любопытством, другие испытывали нерешительность и страх.

Жрецы приводили девочку в храм, к алтарю, где совершали несложный ритуал. Потом она следовала в брачные покои, чтобы впервые познать своего «мужа». На брачном ложе бога Шиву обычно заменял один из жрецов или человек, хорошо знакомый с храмовыми порядками. Изредка такое право покупал богатый жертвователь.

Посвященных можно было легко отличить по тали, витому шнурку на шее, знаку замужней женщины, и особым рисункам на теле. Став «женами бога», юные танцовщицы поступали в распоряжение немолодой девадаси по имени Хемнолини: она читала им «Камасутру» и обучала искусству любви. Истинная цель обучения состояла в том, чтобы, отдаваясь паломникам, исполняя их сокровенные желания, девушки не думали, будто занимаются чем-то постыдным, а были уверены в том, что служат Шиве.

Постигнув тайны чувственной страсти, девадаси заставляли своих поклонников платить за любовные утехи немалые суммы, из коих сами не получали ни рупии. Храм обеспечивал их одеждой, украшениями, едой. Они не имели права покинуть его территорию без разрешения верховного жреца, не могли выйти замуж.

Любовные связи между девадаси и служителями храма были строго запрещены, хотя, случалось, высшие жрецы проводили ночь с понравившейся девушкой.

Хотя Амрита еще не стала «женой Шивы», она уже знала о том, что ее ждет. Когда лингам соединяется с йони, из глубины вселенского пространства в человеческий мир льется поток животворящей энергии и наполняет его собой подобно тому, как ветер наполняет паруса. Этот таинственный ритуал порождает божественную свободу и сопровождается бесконечным блаженством.

К тринадцати годам Амрита настолько сроднилась с храмом, что не мыслила жизни вне его стен. Родители так и не приехали. Вероятно, они позабыли о ней, и постепенно она тоже начала забывать отца, мать, сестер, братьев и родной дом. Ей предстояло сделаться девадаси, и она думала об этом как о своей судьбе.

Тара неистово желала пройти посвящение: в последнее время она говорила и думала только об этом и втайне завидовала подругам, которые уже стали «женами бога». Когда день посвящения был назначен, она дрожала от предвкушения и исступленно готовилась к обряду.

В отличие от подруги Амрита не стремилась поскорее начать новую жизнь. Она бессознательно лелеяла и берегла остатки уходящего детства. Полная сомнений и смутных опасений, девушка взяла с Тары слово подробно рассказать о том, как происходило ее посвящение в девадаси.

Ожидая возвращения подруги, Амрита грустила. Неожиданно комната, которую она делила с другими юными танцовщицами, показалась ей незнакомой, чужой. Здесь они с Тарой предавались грезам, их сердца оживляли горячие стремления и пылкая девичья вера в грядущее счастье. Здесь переживали огорчения и неудачи, делились секретами и поверяли друг другу мечты. Когда подруга вернется, она уже будет принадлежать к взрослому миру. Детство останется позади.

Девочки убежали примерять новые сари. Они звали Амриту с собой, но она не пошла, решив во что бы то ни стало дождаться Тару.

Услышав знакомые шаги, девушка с радостью поднялась навстречу.

Тара вошла на негнущихся ногах, медленно пересекла комнату и опустилась на циновку. Ее волосы разметались по плечам, взгляд остановился, лицо походило на маску. На шее красовался витой шнур. Обряд посвящения в девадаси состоялся.

Тем не менее что-то было не так.

Амрита не осмеливалась задавать вопросы и только смотре ла с сочувствием и тревогой.

Тара свернулась клубочком и долго молчала. Амрита не вы держала и осторожно погладила подругу по плечу.

– Не понимаю, – глухо произнесла Тара, – как он мог меня предать?!

– Кто? – прошептала Амрита.

– Камал.

Девушка все поняла.

– Ты думала, это будет он?!

– Да. Он, изображающий бога Шиву, знающий, как сильно я его люблю!

Амрита на мгновение задержала дыхание.

– Быть может, он… не знает, что ты его любишь?

Тара посмотрела на нее огромными, полными страдания глазами.

– Не знает?!

– Мне кажется, он одинаково относится ко всем девушкам, – робко произнесла Амрита.

– Неправда, – упрямо возразила подруга. – Он всегда выделял меня среди остальных!

– Потому что ты лучшая из танцовщиц, а вовсе не потому, что…

– Полагаешь, он любит другую? – с мрачной усмешкой перебила ее Тара.

– Я думаю, он любит… Шиву.

Тара села и обняла колени. Ее глаза, глаза взрослой женщины, были сухими – в них пылал темный огонь.

– Я всегда знала, что ничто не может помешать нам быть вместе. Он танцовщик от бога, и я тоже. Мы оба подкидыши и не знаем, к какой касте принадлежим. Даже если я неприкасаемая, а он брахман или наоборот, это не будет служить препятствием. Днем мы могли бы танцевать во славу Шивы, а по ночам – предаваться любви.

– Это запрещено.

– Если быть хитрыми и осторожными, можно сохранить отношения в тайне.

– Ему двадцать лет, а тебе всего тринадцать. Быть может, он по-прежнему видит в тебе маленькую девочку?

Тара рассмеялась зловещим, мстительным смехом.

– Теперь-то я женщина!

Они долго молчали. Потом Амрита несмело спросила:

– Кто… это был?

– Жрец. Виджай. Я настолько растерялась, увидев его, что мне изменили и разум, и выдержка. Виджай велел мне вдыхать какой-то дым, по-моему, это были одурманивающие благовония, но я была так испугана и взволнована, что они не подействовали. Когда он дотронулся до меня, я закричала и начала вырываться. Ему пришлось держать мои руки, он сильно разозлился и даже ударил меня. Потом я поняла, что, если убегу от него, со мной все будет кончено: меня выгонят из храма и я никогда не стану девадаси. Я заставила себя покориться и лежать смирно. Это было ужасно, просто ужасно, Амрита! «Лингам в йони», – она горько усмехнулась, – хуже этого ничего нет!

– Может, тебе стоит поговорить с Камалом? – спросила Амрита, искренне жалея подругу.

– Поздно. Нам уже не о чем говорить.

Она снова умолкла, и Амрита поняла, что не сможет вынести этого молчания, полного горечи и отчаяния, какие способен породить только крах всех надежд. Внезапно в голову девушки пришла мысль.

– Скажи, Камал… когда-нибудь участвовал в посвящении?

Что говорили другие девочки?

– Даже если и участвовал, они мне не скажут, – мрачно произнесла Тара. – Все знают, что Камал – мой и что я выцарапаю глаза каждой, кто осмелится желать его любви!

– Думаю, большинство из нас относится к нему как к другу, – успокоила ее Амрита и предположила: – Возможно, когда-нибудь он позовет тебя к себе?

– Нет. Ты права: Камал никогда не нарушит запреты в угоду своим желаниям. Его жизнь – цепь ритуалов, посвященных служению Шиве. Больше он ни о чем не думает.

В последующие дни потрясенная происшедшим Тара ходила угасшая, едва волоча ноги. Она не ела, не танцевала, не следила за собой. Поскольку посвящение состоялось, Тару отправили к Хемнолини, но девушка не желала слушать, что говорит старая девадаси.

Не в силах помочь подруге, Амрита думала о том, что рань ше не приходило ей в голову: можно стать прекрасной танцовщицей, но потерпеть неудачу в постижении любовной науки.

Девушка долго размышляла о том, как исправить положение, и наконец решила поговорить с Камалом.

Подкараулив юношу возле храма, Амрита окликнула его, и он подошел к ней.

К двадцати годам Камал стал еще красивее, чем прежде: гибкое, будто тростниковый стебель, гладкое золотисто-коричневое тело, большие пленительные глаза. Его лицо притягивало взор, как притягивает к себе произведение великого мастера. Ровные брови словно вышиты тонкими темными нитями, губы будто вырезаны из кораллов.

– Здравствуй, Камал.

Он весело улыбнулся.

– Здравствуй, Амрита! Как поживаешь?

– Хорошо.

– Ты уже прошла посвящение в девадаси?

– Нет.

– Теперь, наверное, недолго ждать. Ты стала очень красивой и выглядишь совсем взрослой.

Амрита подумала о Таре, о том, с каким восторгом подруга готовилась к таинству и чем оно для нее обернулось.

– Послушай, Камал, ты знаешь все на свете, скажи, что такое любовь и откуда она берется?

Юноша рассмеялся.

– Когда ты станешь постарше, Амрита, тогда поймешь, что я вовсе не так умен, как тебе кажется. А любовь вызывает бог Кама. Разве тебе не рассказывали? Он стреляет из лука волшебными стрелами, которые пробуждают страсть у каждого, в кого попадают. Он бестелесный, потому его невозможно увидеть.

– Как узнать, что стрела достигла цели?

Юноша лукаво улыбнулся.

– Если ты задаешь такой вопрос, значит, еще не была влюблена!

– А ты… ты кого-нибудь любишь? – с волнением спросила девушка и получила тот самый ответ, какой и ожидала услышать:

– Да. Я люблю Шиву.

– Все мы любим Шиву, – спокойно сказала Амрита. – Я спрашиваю о любви к женщине.

Он нахмурился.

– Ни ты, ни я не можем любить смертных. Если в сердце «жены бога» вспыхнет любовь к земному мужчине и она не приложит все силы к тому, чтобы ее погасить, то будет очень несчастна.

«Что и случилось с Тарой», – подумала Амрита.

– Если бы ты узнал, что тебя любит какая-то женщина, что бы ты сделал?

– Посоветовал бы ей думать о любви к богу.

– Тебе известны тайны жизни храма. Скажи, как жрецы выбирают мужчину, исполняющего роль Шивы на супружеском ложе для той, которую посвящают в девадаси?

– При помощи жребия.

– Желание служителей храма играет какую-то роль?

– Ни малейшей.

Она пристально посмотрела ему в глаза.

– Это правда?

– Уверяю тебя, Амрита!

– Ты не жрец, но твоя роль в жизни храма очень важна. Ты когда-нибудь участвовал в обряде посвящения девушек в девадаси в качестве… «мужа»?

Юноша пожал плечами.

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Неужели у тебя никогда не было возлюбленной?

Безупречно гладкий лоб Камала прорезала тонкая морщинка.

– Ты становишься чересчур любопытной, Амрита! К чему ты завела этот разговор? Какое это имеет значение?

– Для меня – никакого. Не хочешь, не отвечай. Просто я подумала, что многие девушки наверняка без ума от тебя…

– Я уже сказал: я держу их на расстоянии. Если бы женская любовь интересовала меня больше, чем танцы, я бы не служил в храме.

– А вдруг бог Кама все-таки ранит тебя своей стрелой?

– Я сочту это величайшим несчастьем.

Девушка не рассказала подруге о разговоре с Камалом. Пусть все идет своим чередом. Амрита вспоминала миф, который они часто разыгрывали в танцах. Шива, опечаленный смертью своей жены Сати, не хотел слышать ни о каких женщинах. Он не знал, что Сати, перевоплотившись, уже приняла облик Парвати, и не отвечал на любовь прекрасной девушки. Тогда боги обратились за помощью к Каме, и тот выстрелил в Шиву. После этого Шива влюбился в Парвати и они поженились.

То, что угодно богам, все равно исполнится; никому не уйти от стрел вечно юного Камы! И едва ли волшебную стрелу можно запросто вынуть из сердца! Если Камалу суждено полюбить Тару, они будут вместе, если нет – тогда подруге лучше о нем забыть. Правда, Амрита плохо представляла, как можно перестать думать о том, кого видишь перед собой каждый день!

Вскоре Тара немного приободрилась: невидимые раны начали заживать. Когда Амрита узнала о дне своего посвящения, который выбрали храмовые астрологи, подруга сказала:

– Не обращай внимания на то, что я тебе рассказала. Возможно, у тебя все сложится по-другому.

Они лежали рядом и тихо говорили. На темно-синем бархате неба ярко сияла похожая на огромную жемчужину луна. Откуда-то доносились тихие таинственные звуки. Свежий ночной ветер был насыщен ароматами цветов.

– Хемнолини сказала, будто вчера на территорию храма пытались зайти англичане. Жрецы очень обеспокоены. Представь, что будет, если белые солдаты захотят выбрать девушку! Я скорее умру, чем отдамся одному из них! – прошептала Тара.

– Жрецы не допустят, чтобы в храм проникли люди другой веры!

– Я тоже на это надеюсь.

– Как часто тебе придется принимать у себя паломников? – помолчав, спросила Амрита.

– Пока не закончится обучение, лишь изредка. Хемнолини будет заниматься с нами три года; за этот срок мы должны окончательно позабыть о неловкости и смущении. – Тара горько вздохнула и крепко сплела пальцы. – Мне кажется, я никогда не избавлюсь от стыда и душевной боли!

В тот день, когда должно было состояться посвящение в девадаси, Амрита проснулась ни свет ни заря и занялась нарядом и прической. Если для Тары обряд давно утратил налет божественности, то Амрита старалась смотреть на грядущий ритуал другими глазами. Меньше всего она думала о том, кто будет представлять бога Шиву. Как всякая юная танцовщица, она уважала и побаивалась всех жрецов и была готова покориться любому из них.

Отныне ее будут считать взрослой, она станет «женой бога» – такие мысли наполняли душу приятным возбуждением и гордостью.

Амрита надела маленькую ярко-оранжевую, расшитую серебром и зашнурованную на спине кофточку и такого же цвета складчатую юбку, схваченную на бедрах небесно-голубым поясом-шарфом, завязанным на животе красивым узлом и спадающим длинными концами. Гладко причесанные волосы украсила алыми цветами. Ручные и ножные браслеты были унизаны крошечными серебряными «слезками». Шею обхватывала массивная гривна. Глаза были ярко подведены черной тушью.

Наступил вечер. Солнце зависло над горизонтом огромным огненным шаром. Девушка прошла по нагретым за день плитам двора и поднялась по крутым ступеням.

Внутри храм был в изобилии тонко, изящно декорирован. Вдоль стен выстроились украшенные золотом статуи. Хотя Амрита бывала здесь много раз, сейчас все виделось в ином свете.

Жрецы уже ждали. Они велели девушке снять одежду и подвели ее к алтарю. Один из жрецов вложил в руки Амриты трезубец – символ власти Шивы, другой принялся читать священные тексты, а третий, взяв острую палочку, стал обмакивать ее в сандаловую пасту и наносить на плечи, грудь, руки и бедра девушки ритуальные рисунки.

От волнения Амрите стало холодно, она дрожала всем телом. В эти волнующие минуты ее сочетали браком с богом! Внезапно девушка вспомнила мать: что сказала бы Гита, если бы узнала, какая необычная судьба уготована ее дочери!

Жрец взял из рук Амриты трезубец и с поклоном возложил его на алтарь. Затем повесил на шею девушки тяжелую благоухающую цветочную гирлянду. После этого два жреца взяли ее под руки и повели в глубину храма.

Открылась маленькая дверь, и Амрита очутилась в комнатке, где прежде никогда не бывала.

Обстановка поражала роскошью. Огромная кровать сандалового дерева с серебряной инкрустацией, покрывало персикового цвета с золотой бахромой и кистями. Темно-красные бархатные подушки. С потолка спускался чеканный светильник. Стены были обиты шелковой тканью. На полу – пушистый ковер. Убранство спальни вполне соответствовало ее новому статусу «жены бога».

Жрецы удалились и закрыли дверь.

Возле ложа стояла большая серебряная чаша. Девушка знала, что должна совершить ритуальное омовение, и не смела этого сделать: Амрите казалось, что за ней наблюдают, она стыдилась своей наготы.

Чуть помедлив, девушка села на ложе. Гирлянду должен снять «муж». По окончании брачной ночи он же наденет на шею «жены» витой шнур.

Дверь открылась, вошел мужчина. Амрита не могла заставить себя поднять глаза и посмотреть на него. Что-то подсказывало ей, что она хорошо знает своего «супруга». Наверняка это был один из жрецов. Интересно кто? Среди них были и молодые, и зрелые, и старики.

– Амрита! – позвал мужчина, и юная танцовщица вскинула взор.

Его грудь украшало жемчужное ожерелье – оно отливало перламутровой белизной, казавшейся особенно яркой на фоне смуглой кожи. На руках, чуть выше локтей, красовались золотые браслеты. В черные волосы были вплетены золотые, красные и серебряные шнурки. Талию обвивал яркий шелковый пояс.

Наверное, решила девушка, именно так и должен выглядеть бессмертный Шива. Однако это был не бог. Это был… Камал!

Амрита вспыхнула. О нет! Только не это! Тара считает, что Камал ее предал. Что скажет она, узнав, что лучшая подруга, с которой она шесть лет делила радости и горести, невольно заняла ее место? Место, на котором Тара так мечтала очутиться!

Пусть это был бы Виджай, пусть древний старец Нишант или первый попавшийся мужчина, совсем незнакомый, да кто угодно! Ей не было бы так стыдно!

В глубине души Амрита понимала, что они ни в чем не виноваты. Она не может отказаться участвовать в обряде, да и Камал – тоже. С одной стороны, ей повезло, что ее первым любовником станет этот красивый юноша, а с другой…

Камал подошел к ложу, не испытывая ни малейшей неловкости и глядя на Амриту так, как обычно смотрел на нее, когда обучал танцам.

Он зажег серебряную курильницу, и девушка вспомнила, как Тара говорила об одурманивающих благовониях. Наверное, это поможет ей забыться…

– Дыши глубоко и медленно, Амрита. Еще можешь пожевать вот это. Но только чуть-чуть.

Он протянул ей чашку с какими-то корешками. Улучив момент, Амрита схватила целую пригоршню, затолкала в рот и принялась поспешно жевать, не обращая внимания на терпкий привкус. Будет лучше, если она упадет в обморок и вовсе ничего не почувствует!

Повинуясь взгляду Камала, девушка легла на кровать, и молодой человек вытянулся рядом. Его обнаженное стройное тело было гладким, и от него очень приятно пахло.

Когда юноша дотронулся до нее, Амрита невольно отпрянула.

– Слияние лингама и йони объясняет природу всех вещей. Это жертвоприношение, и его не надо бояться! Все будет хорошо. Давай я натру тебя благовониями.

Амрита вспомнила, как он утешал ее, когда она была маленькой девочкой, и понемногу успокоилась, покорилась неизбежному. Позволила Камалу делать все, что он хотел.

Юноша зачерпнул душистого масла и принялся втирать его в тело девушки, осторожно массируя и постепенно подбираясь к сокровенным местам.

Почувствовав пальцы Камала там, где ее никто никогда не трогал, Амрита задрожала от волнения и стыда. Руки юноши были теплыми и мягкими. Еще нежнее были губы, ласкавшие нецелованную девичью грудь.

Тем временем начали действовать таинственные снадобья, которые девушка необдуманно проглотила в большом количестве: перед глазами словно рассыпались тысячи сверкающих звездочек, а душа, казалось, отделилась от тела и понеслась неведомо куда, прочь от земли, от прежних волнений и страхов, мелких, суетных желаний. В ушах звучала такая дивная музыка, что хотелось плакать, смеяться и кричать от восторга.

Первый любовный опыт особенно важен для девадаси. Научившись получать удовольствие с первой же ночи, девушка легко продолжит путь служения богу.

После женитьбы на Парвати великий Шива долго приучал к себе молодую жену. Украшал цветочными гирляндами, надевал и снимал драгоценности и сияющие красками одежды, шептал ласковые слова, рисовал на ее теле тайные знаки, нежно гладил и сладко целовал, обучая сложному и прекрасному искусству любви.

По телу Амриты растекались волны блаженства. Теперь она понимала, что такое йони и где должен находиться лингам! Страх отступил, стыд исчез, осталось безумное, ничем не сдерживаемое влечение.

Когда желаемое свершилось, она глубоко вздохнула и закрыла глаза. Амрите чудилось, будто она плывет по огромному океану в лодке, которую раскачивают упругие волны. Каждое движение двух слитых друг с другом тел наполняло ее глубоким восторгом, желанием бесконечно продолжать этот путь.

Соединение лингама с йони было ключом к тому миру, о котором она ничего не знала. И он был во сто крат лучше того, в котором Амрита жила прежде!

– Просыпайся, Амрита. Пора расставаться.

Она с трудом приподняла тяжелые веки. Темные глаза Камала смотрели внимательно и серьезно. Девушка заметила, что он снял украшения и надел дхоти.

– Вставай, только осторожно, чтобы не закружилась голова. – Он бережно поддержал ее за талию. – Зачем ты съела так много кореньев!

– Прости! – пробормотала Амрита.

Все вернулось на круги своя. Радость померкла. Вновь появились неловкость и стыд. Впрочем, они не смогли стереть воспоминаний о ни с чем не сравнимом удовольствии, какое она испытала минувшей ночью.

Амрита заметила на постели алые пятна. Итак, она стала «женой бога». В подтверждение свершившегося Камал надел ей на шею тали.

– Тебя ждет Хемнолини. – Он ободряюще улыбнулся. – Завтра она начнет заниматься с тобой. Прилежно изучай науку любви: уверен, что из тебя получится великолепная девадаси!

Девушка вышла из храма. Стоял обычный летний день, светило солнце, небо было пронзительно-синим и гладким как шелк. Вот только она сама никогда не будет прежней!

Провожавшая Амриту Хемнолини поинтересовалась, как прошла ее первая ночь с мужчиной, и тут же дала девушке несколько советов. Юная девадаси не слушала наставницу. Она думала о другом.

Девушка вернулась в свое жилище и сразу встретила горящий взгляд взволнованной Тары.

– Ну… что?!

– Я прошла посвящение.

– Знаю. Кто это был?!

Амрита поняла, что ни за что на свете не сможет открыть подруге правду.

– Виджай.

Тара разрубила кулаком воздух.

– Опять Виджай! Да пусть он сгорит! Это было ужасно?

– Вовсе нет. Мне было… хорошо.

Лицо полыхало предательским румянцем, на губах дрожала робкая улыбка.

– Значит, тебе больше повезло, – угрюмо произнесла Тара. – Или ты иначе устроена. Впрочем, тебя не волновало, кто это будет…

Голова кружилась, и Амрита легла на циновку. Она не знала, почему по лицу потекли слезы. Быть может, потому что детство закончилось, а она так мало знала о взрослой жизни. Или оттого, что она невольно предала подругу и отныне должна хранить в душе эту постыдную тайну.

Глава IV

Чужие

– Мне кажется, невозможно завладеть всем и успеть повсюду, отец. Вы хотите сохранить хорошие отношения с представителями высших индийских каст и вместе с тем приглашаете к себе в дом англичан. Вы велите моей сестре присутствовать во время наших бесед с белыми офицерами, улыбаться им и играть на ситаре[10] и при этом собираетесь выдать ее замуж за брахмана. Вы настояли на том, чтобы я выучил английский и познакомился с европейской культурой, а теперь говорите, что я должен жениться на дочери человека, которого интересует только торговля.

Выслушав своего сына, господин Рандхар откинулся на спинку кресла.

– Ты прав, Киран, это действительно так. Я стараюсь ничего не упустить. К сожалению, сейчас нельзя жить иначе. За неуплату налога заминдару грозит продажа его владений, причем без какого-либо судебного разбирательства. И если выручка от продажи имения не покроет недоимок, заминдара подвергнут аресту и тюремному заключению. Английские порядки несладки, и я должен прилагать неимоверные усилия для того, чтобы сохранить нашу собственность. Все, что я делаю, я делаю ради вас, своих детей.

Киран нехотя кивнул. Было трудно не согласиться с доводами отца. В отличие от господина Рандхара юноша интересовался только книгами, а его сестра Джая была нежной и хрупкой девушкой. Отец перенес любовь к своей жене, которая умерла много лет назад, на детей, сделав их жизнь легкой, радостной и беззаботной. Теперь пришло время оплачивать долг.

– Позвольте мне посмотреть на невесту.

– Ты увидишь ее во время свадьбы, как и положено. Не беспокойся, она молода и красива. А пока я советую тебе отвлечься от книг и совершить интересную поездку. Она пойдет тебе на пользу как мужчине и будущему мужу.

Киран вздохнул. Это был двадцатилетний юноша с серьезным лицом и задумчивыми глазами. Один из немногих просвещенных индийцев, он прочитал немало историй о правде и лжи, лицемерии и морали, видимости и истине. Втайне от отца он поджидал английские корабли и покупал у моряков зачитанные за долгие месяцы плавания, местами порванные и засаленные книжки. Так в руки Кирана попали романы Свифта и Дефо – великолепные притчи о человеке и его судьбе во враждебном мире, пронзительные и мрачные стихи Донна и даже пьесы Шекспира.

Ему нравилось все английское и вместе с тем возмущали сами англичане. Большинство из тех, кто населял так называемый Белый город, жили в роскоши, держали множество слуг. Вели себя нагло, играли в карты, дрались на дуэли, обзаводились любовницами и без конца совершали торговые сделки, набивая карманы деньгами. Они презирали обитателей Черного города – тех кварталов Калькутты, где жили индийцы.

– Куда я должен поехать?

Господин Рандхар, высокий, дородный человек со смуглым лицом и властным взглядом, добродушно усмехнулся.

– Ты не должен. Я тебе предлагаю. Господин Дипак, управляющий нашим имением, много лет подряд вспоминает одно местечко, где побывал еще в молодости. Оно находится недалеко от Калькутты, в Бишнупуре. Это известный на всю округу храм бога Шивы. В нем выступают знаменитые девушкидевадаси. Возьми деньги, поезжай туда, поживи в Бишнупуре несколько дней. Там ты познакомишься с храмовой культурой, насладишься танцами и, надеюсь, приобретешь… кое-какой опыт. Это мой подарок… перед твоей свадьбой.

Кирану ничего не оставалось, как с благодарностью поклониться отцу.

На самом деле ему не хотелось никуда уезжать. Он ничего не понимал в танцах и не интересовался ими; его не привлекала продажная любовь, которую называли «служением богу».

– Сегодня у нас будут гости, – сказал заминдар, – заместитель начальника местного гарнизона и еще один офицер.

Киран снова кивнул. Это означало, что ему придется исполнять роль переводчика; причем англичане непременно начнут обмениваться репликами, смысл которых ни в коем случае нельзя объяснять отцу. Отец, в свою очередь, станет отпускать замечания, многие из коих представители колониальных властей наверняка сочли бы оскорбительными, если бы понимали хинди.

У заминдара было роскошное имение в окрестностях Калькутты и особняк в самом городе – здание с чисто выбеленными, украшенными орнаментом стенами и забранными узорчатыми решетками окнами. Дом окружал пышный сад с водоемом. Здесь было множество беседок, качелей и ярких клумб. Дочь господина Рандхара, Джая, очень любила цветы и выращивала алую ашоку, желтый чампак, гибискус с его пьянящим запахом, нежно благоухающий жасмин.

Внутри дома были деревянные лестницы, занавески из бамбука, мебель из ротанга, медные светильники, тканые половики – всюду, кроме комнаты Кирана, предпочитавшего европейскую обстановку.

Поговорив с отцом, молодой человек прошел в покои младшей сестры, к которой был сильно привязан.

– У нас опять будут гости, Джая, – с усмешкой произнес он, присаживаясь на обитый ярким шелком диван. – Мне не нравится, когда англичане разглядывают тебя. Ведь это просто солдаты, грубые и невежественные. Представляю, о чем они думают!

Девушка улыбнулась. Небесно-голубое сари необыкновенно шло к ее нежному личику и воздушному облику.

– Не переживай, Киран! Пусть смотрят. Меня не оскорбляют их взгляды. Все, что делает отец, он делает ради нас.

– Знаю, – согласился молодой человек и заметил: – Хотя, как мне кажется, он напрасно выдает тебя замуж за старика.

Джая смущенно потупилась.

– Мы вайшьи, а мой будущий муж – брахман. Породниться с людьми из высшей касты – великая честь для любой семьи. – Какое это имеет значение! – в сердцах воскликнул Киран.

– Не имеет – среди англичан, которых ты так сильно не любишь, но только не среди нас.

– Я не люблю тех англичан, которые приходят в наш дом, – заметил юноша.

Тем не менее он вышел к ужину и вежливо поздоровался с двумя офицерами в красных мундирах английской армии, одного из которых звали Томас Уилсон, другого – Джеральд Кемпион. Кемпион немного знал хинди, тогда как старший по званию и возрасту Уилсон не понимал ни слова.

Оба были из небогатых семей, оба приехали в Индию из Лондона в надежде заработать денег, оба участвовали в битве с бенгальскими войсками и получили повышение благодаря своей сметливости и храбрости. Уилсон был назначен заместителем начальника гарнизона и приблизил к себе Кемпиона, вместе с которым, приплыв в Индию пять лет назад, съел пуд соли и выдержал немало превратностей суровой колониальной жизни.

Тогда гарнизон Калькутты был невелик: основные силы англичан сосредоточились на юге Индии, где шла война с французами. Укрепления были заброшены, ров осыпался, военные и продовольственные припасы давно не пополнялись. В таких условиях приходилось сражаться и жить.

Губернатор Калькутты и командующий гарнизоном, развращенные погоней за барышами, ненавидели друг друга; поглощенные спорами и междоусобной борьбой, они не думали о судьбе города и его жителей.

Джеральд Кемпион хорошо запомнил сражение за форт. В страшной жаре, окруженные тучами москитов, под писк копошащихся крыс сотни людей, мужчины и женщины, набивали мешки песком и укладывали на стены у амбразур, чистили ружья, сушили порох, распределяли скудные запасы патронов и продовольствия. Тут же вспыхивали потасовки между пьяными солдатами-наемниками, набранными среди португальских и голландских авантюристов.

Несмотря на старания защитников форта, бенгальские войска вошли в город, и бой продолжился на улицах Калькутты. Изможденные, окровавленные, покрытые копотью батарейцы, среди которых были Кемпион и Уилсон, держались до последнего. Кровь орошала камни, слышались отчаянные крики, стоны и выстрелы.

Они выиграли бой и отбросили войска противника за стены форта, но какой ценой? Десятки английских солдат и множество индийских беженцев погибли. Далеко не все умерли от ран; обстановка внутри крепости была просто ужасной: зловоние, грязь, тучи мух. Люди заболевали дизентерией и умирали, не дождавшись помощи. Когда Джеральд и Томас вспоминали эти дни, им казалось, что они побывали в аду.

Теперь никто не осмеливался оспаривать английское господство, и британцы чувствовали себя хозяевами бенгальской земли. С французской империей в Индии было покончено. В главном городе Бенгалии, Муршидабаде, на престоле сидел правитель, наваб[11], бывший марионеткой в руках колониальных властей – губернатора, военной верхушки и руководства Ост-Индской торговой компании.

Тридцатидвухлетний Томас Уилсон снимал дом в Калькутте, на территории Белого города, в квартале, где селились высокопоставленные военные и богатые купцы. На родине его ждали жена и дети, а здесь он жил с английской проституткой, прибывшей в Индию на заработки.

Двадцатипятилетний Джеральд Кемпион был одиноким, если не считать старушки-матери, которую он оставил в Лондоне. Съемное жилье в Калькутте стоило дорого, и молодой человек предпочел остаться в Форт-Уильяме. Эта крепость возвышалась у пристани на реке Хугли. В Форт-Уильяме размещались склады, гарнизон, лазарет и небольшое тюремное помещение.

Джеральду нравились местные женщины, но за пять лет жизни в чужой стране ему не удалось сблизиться ни с одной из них: индианки избегали европейских мужчин. Разумеется, случаи насилия были нередки, но молодой офицер не мог даже думать об этом: он родился в простой семье, повидал кровь и смерть, однако в глубине души был романтиком и джентльменом. Ему хотелось познать настоящую женскую ласку и любовь.

Когда Джая вышла из своих покоев, Джеральд восхищенно уставился на дочь хозяина. Молодой офицер не мог понять, каким образом индийские девушки могут одновременно казаться соблазнительными и скромными!

Ресницы стыдливо опущены, покрывало прикрывает волосы и лоб, но при этом тонкая розовая кофточка не скрывает очертаний груди, а из-под юбки выглядывают прелестные ножки в звенящих браслетах. Голые руки, обнаженный живот – смотри и любуйся, но не приближайся даже на шаг!

Если бы молодой англичанин был знаком с индийской ми фологией, он бы сказал, что это Лакшми[12], спустившаяся на землю богиня: юная девушка на пороге женственности, с лотосоподобными глазами, грациозной шеей и красивыми формами.

К восторгу молодого офицера, Джая приветствовала гостей на их родном языке. Потом скромно присела на диван в глубине комнаты и взяла в руки музыкальный инструмент.

– Позвольте побеседовать с вашей сестрой, – обратился Джеральд к Кирану.

– Наши обычаи не допускают этого, – холодно заметил молодой человек. – К тому же моя сестра, – он сделал паузу, подбирая подходящее английское слово, – помолвлена.

Ему не нравилось, что при решении своих проблем отец использует Джаю в качестве приманки для английских мужланов.

Подали угощение. Заминдар собственноручно надел на шею каждому гостю цветочную гирлянду и разлил французское вино. Слуга подал воду для омовения, принес чечевицу с овощами, щедро приправленную тмином, зажаренных на вертеле птиц, вареную рыбу, творог с медом.

Желая развлечь гостей и добиться непринужденной обстановки, господин Рандхар снова завел разговор о храмовых танцовщицах.

Ни Уилсон, ни Кемпион не слышали о девадаси, и Киран был вынужден пуститься в объяснения. Разумеется, англичане поняли все на свой лад.

– Здорово придумано! – расхохотался Уилсон. – Слышишь, Джерри? Проститутки под маской «жен бога». Надо поделиться этой идеей с христианскими священниками! Храмы обогатятся!

Киран не понимал, почему эти люди с таким цинизмом говорят о религии, почему они не способны постичь, что храм – место мистической встречи человека и бога, не важно, какие обряды совершаются в его стенах! Любая вера – особый мир, это чувства людей, которые стоит уважать!

– Девушки исполняют ритуальные танцы и помогают паломникам завоевать расположение бога.

– Да, да, конечно! – воскликнул Уилсон, подливая себе вина. – Ничего не имею против. Мне нравится такая религия. Говорят, у вас есть целая книга о непристойностях, которую принято изучать как в храмах, так и в светском обществе.

– В «Камасутре» любовная игра представлена как искусство, а не просто плотская страсть, – заметил Киран.

Когда молодой человек перевел слова англичанина отцу, заминдар рассмеялся.

– Ни одна из наших женщин не ляжет в постель с европейцем! Индийские мужчины знают толк в любви, тогда как эти грубияны…

Он небрежно махнул рукой, а Киран неодобрительно сжал губы. Едва ли стоит вести такие разговоры в присутствии Джаи.

К счастью, после того как девушка поиграла на ситаре, отец велел ей удалиться.

– Почему бы нам тоже не съездить в Бишнупур, Джерри? – сказал Томас Уилсон, успевший выпить немало вина. – Я еще ни разу не брал отпуск, да и ты, кажется, тоже. Интересно посмотреть на все это! К тому же ты давно мечтаешь об индианке!

– Иностранцев не пускают в храмы, – возразил Киран.

– Мы можем одеться как индусы!

– Едва ли это поможет! – засмеялся белокурый и светлокожий Кемпион.

– Главное, мы готовы заплатить! – заявил Уилсон. – Все остальное – ерунда! Вы, Киран, знаете английский, Джерри немного говорит на хинди. Предпримем увеселительную поездку! Жрецы получат деньги, а мы… немного развлечемся.

– Наверное, это дорого стоит, – заметил Кемпион. Большую часть жалованья молодой человек отсылал матери.

– Брось, Джерри! В кои-то веки можно потратиться на себя! Если у тебя не хватит денег, я заплачу, – добавил Уилсон и обратился к Рандхару: – Что скажете, заминдар?

Киран с тревогой смотрел на отца. Неужели он допустит, чтобы его сын отправился в путь в такой компании?

Господин Рандхар замешкался, тогда Уилсон со значительным видом заявил:

– Я готов выделить отряд английских солдат для устраше ния подчиненного вам населения. Надеюсь, это заставит крестьян лучше работать и повысит налоги.

Разумеется, после этого заминдару было некуда отступать.

– Это невозможно, отец! – воскликнул Киран, когда гости ушли. – Поехать с ними, и куда – в храм Шивы! Представляю, как они будут себя вести! А если их не пустят в храм и они устроят скандал?! Я не знаю места, где бы колонисты были менее желанны! Что они понимают в наших обычаях и святынях!

– К сожалению, сейчас именно они, а не мы хозяева этой земли, сынок. – Заминдар горестно вздохнул.

Не дождавшись поддержки отца, молодой человек пошел к сестре.

– Тот, что помоложе, красив, – застенчиво произнесла Джая, когда брат заговорил об английских офицерах.

Киран был неприятно поражен.

– Разве ты его видела?

– Я же присутствовала на ужине.

– Мне казалось, ты не поднимала глаз, как и пристало индийской девушке, – сухо заметил юноша.

Джая покраснела.

– Я смотрела украдкой. Мне показалось, что этот офицер – воспитанный и скромный человек.

– Если бы ты лучше понимала их речь, ты бы думала иначе.

– Я бы хотела научиться свободно говорить по-английски, Киран. Ты позанимаешься со мной? – спросила девушка.

– Зачем тебе это? – удивился брат. – Лучше готовься к свадьбе!

Джая пожала плечами. Она вспоминала взгляд голубых глаз молодого британского офицера. Нет, этот человек не мог быть жестоким, развязным и грубым! Как жаль, что она скоро выходит замуж. Ей бы очень хотелось еще раз встретиться с англичанином.

Томас Уилсон, Джеральд Кемпион, Киран и его слуга тронулись в путь, едва рассвело, и после полудня прибыли в Бишнупур.

Стоял чудесный день: сияло солнце, стволы деревьев казались отлитыми из меди. Отдельные вершины вспыхивали, как факелы, и тут же гасли. Земля была покрыта узорами из световых пятен. Горы, обычно туманные и далекие, ощерились золотыми зубцами; казалось, город стоит внутри гигантской короны.

Для начала путники решили найти жилье. Уилсон смело вошел в первый попавшийся богатый дом, где им тут же выделили комнаты. Киран испытывал досаду, выступая в роли переводчика наглого английского офицера, но выхода не было. Он ограничился тем, что сочувственно улыбнулся хозяевам.

В храм отправились, когда стемнело. Подступы к храму охраняли два огромных каменных стражника, каждый с четырьмя руками. Указательный палец нижней правой руки был предупредительно поднят вверх.

Джеральд Кемпион вздрогнул.

– Что они хотят нам сказать? – с опаской прошептал он, пораженный мощью воздействия гигантских фигур.

– Они говорят, что сюда закрыт путь грешникам и что они покарают каждого, кто попытается осквернить святилище, – ответил Киран, втайне негодуя оттого, что служители храма увидят его, индуса, в компании военных в красных мундирах и что ему придется отстаивать их интересы.

– Посмотрим! – бодро заметил Томас Уилсон, тогда как Джеральд робко поинтересовался, как нужно себя вести в индийском храме.

– Храм – место, в котором земное встречается с небесным. Это жилище бога, – ответил Киран. – Вы можете молча поговорить с ним сами или обратиться к нему через жреца. Бог нуждается в постоянной заботе и не любит одиночества, потому в храме бурлит жизнь. Шива одарит вас своей благосклонностью, если вы пожертвуете ему красивую одежду или дорогое украшение.

Кемпион внимательно слушал и серьезно кивал, в то время как Уилсон едва сдерживал смех.

Англичанам повезло: в этот день отмечали храмовый праздник, поэтому они смешались с толпой паломников и остались незамеченными.

Джеральд с любопытством разглядывал тех, кто пришел поклониться божеству. Среди них были разные люди: прекрасно одетые и почти обнаженные, крепкие, сильные мужчины и изможденные постами аскеты, маленькие дети, немощные старцы и женщины в пестрой одежде. Кто-то повторял слова молитв, многие пели.

Кирану понравились храмовые танцы: каждое движение бы ло выверено и наполнено смыслом, украшения и костюмы поражали богатством, да и сами исполнители отличались совершенной грацией и красотой. Кружение разноцветного вихря наполняло душу радостью и легкостью.

Томас Уилсон был изумлен роскошью, которая царила в храме. Похоже, его служители не знали слова «бедность». Впрочем, это было неудивительно: в любое время года к храму устремлялись толпы паломников. Среди жертвователей было немало богатых людей. Странно, что колониальные власти еще не добрались до этой сокровищницы! Когда представление закончилось, он нетерпеливо произнес, дернув Кирана за одежду:

– Скажи жрецам, что мы хотим выбрать девушек!

Молодой человек, прикусив губу, молчал. Выражение, застывшее на лице индийца, заставило Джеральда Кемпиона умоляюще прошептать:

– Прекрати, Том! Пошли отсюда, это же храм, а не бордель!

Заметив фигуру жреца, Уилсон протолкался к нему с видом победителя и произнес одно-единственное слово:

– Девадаси!

Жрец растерялся. Белые люди, англичане, военные – в храме, да еще с такими дерзкими требованиями!

Он что-то пробормотал, беспомощно оглядываясь по сторонам. Пересилив себя, Киран объяснил, что англичане – военные из Калькутты. Они не причинят никому вреда, просто толком не знают ни языка, ни обычаев храма. Поскольку Уилсон был настойчив, он прибавил:

– Они хотят… повидаться с танцовщицами.

– Мы заплатим! – Уилсон протянул кошелек с рупиями.

– Я не знаю, что ответить, – испуганно пробормотал служитель храма, обращаясь к Кирану. – Мне нужно посоветоваться с верховным жрецом. Приходите завтра, около полудня.

– Лучше уступить их требованиям, – сказал молодой человек. – Я не знаю, чего ожидать от этих людей!

В это время сгрудившиеся возле колонны танцовщицы, среди которых были Амрита и Тара, испуганно разглядывали англичан. В глазах Амриты застыла тревога, а сердце сжалось от предчувствия чего-то дурного. Девушке чудилось, будто в ее мир вторгается нечто разрушительное, враждебное, чужое. Другие девадаси разделяли ее чувства, и только Тара смотрела на англичан с мстительной радостью.

К девушкам подошел Камал и взволнованно произнес:

– Мне кажется, они о чем-то договорились. Если жрецы впустят в наш мир чужаков, это будет самая большая ошибка на свете!

– Пусть приходят, я буду рада, – ответила Тара.

– Что ты говоришь! – в смятении промолвила Амрита.

Тара расхохоталась.

– Ты забыла о моей обязанности обслуживать нищих, бродяг, стариков, больных и нечестивцев?

Ее смех звучал трагически и зловеще. Услышав этот демонический хохот, Камал вздрогнул и поспешно удалился.

Глава V

Признание

Искусная танцовщица и не менее искусная любовница, к семнадцати годам Амрита сделалась гордостью и знаменитостью храма. Она отдавалась ритуалам с легкостью, радостью и желанием, чем, без сомнения, заслужила благосклонность великого Шивы.

Тара, напротив, прозябала в безвестности. Ею не были довольны ни паломники, ни жрецы. Обе девушки были талантливы и красивы, но если в сердце Амриты пылал огонь, то в душе Тары царила мрачная пустота.

Амрита не смогла раскрыть лучшей подруге тайну своего посвящения в девадаси. Первое время она сторонилась Камала, а при встрече смущенно опускала глаза. Однако молодой человек держался как ни в чем не бывало, и постепенно Амрита вновь стала относиться к нему как к давнему другу.

Она привыкла рассматривать акт телесного слияния как разновидность служения богу и, отдаваясь незнакомцам, не испытывала ни неловкости, ни стыда. Амрита была дорогой девадаси и обычно делила ложе с мужчинами из высших сословий. Она помогала им обрести божественное откровение, и сама нередко возноси лась на вершины блаженства. Кроме того, девушка продолжала жить танцем, отдавать ему свою телесную энергию и воплощать желания души. Амрита была счастлива. Может быть, потому что богу Каме еще не довелось ранить ее сердце своими стрелами.

Тара чувствовала себя по-другому. Служение в храме стало для нее пыткой: девушка ненавидела мужчин, которым она вынуждена была отдаваться, и потеряла интерес к танцам.

Это не осталось незамеченным.

Месяц назад Хемнолини, женщина, которая преподавала танцовщицам науку любви, подошла к Камалу и сказала:

– Меня беспокоит одна из девадаси, девушка по имени Тара. Люди, которые жертвуют свои деньги храму, недовольны ею. Последний раз ее выбрал очень состоятельный человек, брахман. Потом он сказал, что с таким же успехом мог бы возлечь с деревянной куклой или древней старухой.

– При чем тут я?

Женщина вздохнула. Ее немолодое лицо было печальным и озабоченным.

– Поговори с ней.

– Обучать девушек искусству любви – твоя, а не моя обязанность, Хемнолини. Я учу только танцам.

– И что ты можешь сказать о Таре?

– Она всегда была лучшей из лучших. Танцовщица милостью Натараджи. Признаться, я полагал, что эта девушка станет звездой храма. Мне странно видеть, что теперь она ничем не отличается от остальных.

– Вот и я о том же. Мне жаль Тару. Рано или поздно слухи о ней дойдут до верховного жреца. Он не станет держать в храме девушку, которая не приносит никакого дохода и на которую жалуются паломники. Я пыталась узнать, в чем дело, но она молчит. Она никогда меня не слушала, ее не интересовало искусство любви, она не желала его постигать.

Молодой человек приподнял тонкие брови.

– И все-таки скажи, при чем тут я?

– Поговори с ней, Камал. Девчонки всегда кружили возле тебя, они тебя любят и доверяют тебе.

– По-моему, у Тары непростой характер.

– Я тоже так думаю. А еще я знаю, что у тебя доброе сердце.

Возможно, тебе удастся узнать, что у нее на душе.

– Хорошо, – пообещал юноша, – я с ней поговорю.

На следующее утро Камал разыскал Тару в храмовой пристройке, где жили девадаси, и предложил девушке выйти на улицу.

Сезон дождей еще не закончился, и мокрые постройки выглядели неприветливыми и заброшенными. Стены храма тускло поблескивали в безрадостном утреннем свете. С ветвей деревьев свисали поблекшие листья; порывистый ветер срывал их и швырял на мокрую землю. Голые склоны гор почти сливались с пасмурным небом, земля набухла, переполненная влагой.

Тара была не накрашена, с простой прической, в темнокоричневом сари, больше подходящем женщине в возрасте, а не юной девушке.

Ее темные глаза казались непроницаемыми, как ночь.

– Что тебе нужно? – неприветливо спросила она.

– Я хочу с тобой поговорить.

– О чем?

– Кое-кого тревожит твоя судьба, Тара. Ты плохо выполняешь свои обязанности. С тобой что-то происходит, а что – никто не может понять.

– Ты тем более не поймешь.

За минувшие годы Камал не утратил ни обаяния, ни терпения. Не обращая внимания на тон девушки, он улыбнулся и произнес:

– Я постараюсь.

Тара, казалось, смотрела сквозь Камала, храм и застывшие на горизонте горы и видела нечто такое, что было доступно только ей одной.

– Я всегда думала, что попала в храм для того, чтобы танцевать, а не для того, чтобы отдаваться каждому, кто укажет на меня пальцем!

– Разве тебе не говорили, что ты должна служить богу, а не своим желаниям?

– Я не хочу делать то, что мне не нравится, – упрямо повторила она и продолжила срывающимся голосом: – Я не получаю никакого удовольствия, ложась с незнакомцами. Мне противно. Мне плохо. Я несчастна. Полагаешь, это угодно богу?!

Камал замолчал, осмысливая сказанное. Он помнил, с каким рвением Тара стремилась стать лучшей из танцовщиц, как упорно трудилась до тех пор, пока не достигала желаемого. У этой девушки были и характер, и талант, и сила воли! В чем же причина, куда все ушло, что погасило огонь?

– Когда-то я посоветовал Амрите брать пример с тебя, теперь говорю тебе: посмотри на Амриту!

– Амрита другая, – заметила Тара. – Она не страдает той болезнью, которая есть у меня.

Камал ухватился за неожиданное признание.

– Болезнь? Причина в телесном изъяне? Такое случается… Ты говорила с лекарем?

Девушка прикусила губу. Перед ней было ее счастье. Ее идол, ее идеал, ее бог. Он пришел, пришел сам, пришел, чтобы помочь. Другого случая может не быть.

– Здесь нужен не лекарь… Камал! Позволь, я приду к тебе нынешней ночью, и ты… все поймешь.

Он невольно отшатнулся.

– Это запрещено. Я принадлежу только богу.

Глаза Тары, словно два драгоценных камня, переливались таинственным сиянием.

– Это не то, о чем ты подумал. Мы просто… поговорим.

Я открою тебе свою тайну.

– Скажи сейчас!

– Нет, – решительно произнесла Тара. – Мне неловко говорить об этом при свете дня.

Она гордо расправила плечи и повернулась, чтобы уйти, но он удержал ее.

– Хорошо. Я буду ждать тебя… в полночь. Ты знаешь, где я живу?

– Да.

– Будь осторожна, чтобы никто не заметил.

Около полуночи, закончив приготовления, Тара незаметно выскользнула на улицу.

Шел мелкий дождь – капли чуть слышно шелестели в листве. Остро пахло свежей травой, землей и мокрой древесной корой.

Тара долго смотрела на храм. С раннего детства он был ее домом, его звуки и образы жили в ее душе, он никогда не казался ей чем-то застывшим, напротив – изменчивым, подвижным, как пламя, вода или ветер. Она никогда не думала, что храм станет ее соперником в борьбе за счастье.

Очутившись в жилище Камала, девушка с удивлением отметила, что здесь нет ни роскошных тканей, ни изысканной мебели. Жесткие циновки, глиняный светильник – вот и все убранство.

Тара поняла: в храме Камал был «богом», в своем жилье превращался в человека. В обрядах и танцах воплощал чувственную ипостась Шивы, в обычной жизни вел себя как суровый аскет.

Вероятно, она была первой женщиной, переступившей порог этой убогой каморки.

Камал поднялся ей навстречу. Без ярких украшений и дорогой одежды он выглядел понятнее, ближе и… беззащитнее.

Тара предстала перед ним иной: искусно уложенные волосы, звенящие браслеты, гроздья рубинов в ушах и на шее, будто капли крови, а прозрачные розовые шальвары – как паутинка, опутывающая стройные ноги. Грудь была обнажена, соски ярко окрашены охрой, как и пальцы на руках и ногах.

Девушка дернула алый шнурок на талии – шальвары легким облачком упали к ее ногам. Тара изящно переступила через них и сказала:

– Я и вправду пришла поговорить. Поговорить… на языке любви. Возьми меня! Возможно, тогда ты поймешь, в чем заключается мой недуг. И быть может, сумеешь помочь.

Камал смотрел на нее во все глаза, не зная, что сказать. Его плоть протестовала против доводов разума. Девушка так соблазнительна и красива… А он молод и нуждается в женской ласке. Почему бы нет? Хотя бы один раз. Никто не узнает…

Тара была права – Камал служил Шиве, а не своим желаниям. В жизни храмового танцовщика не было женщин, кроме одной опытной девадаси, обучавшей его искусству любви, когда ему исполнилось четырнадцать лет, и девочек, которые проходили обряд посвящения.

То был ритуал, не имеющий ничего общего с истинным актом любви. Да и это случалось нечасто. Камал привык к воздержанию, но иногда оно начинало его тяготить. Он постоянно находился в окружении прелестных девушек и женщин, многие из которых проявляли к нему симпатию, но ни одна не осмелилась прийти в его жилище, чтобы предложить насладиться ее страстью, ее телом.

Тара взяла его руку и притянула к своему женскому естеству. Она глубоко и ровно дышала, но в ее блестящих глазах сквозило напряжение.

Камал подумал о бархатистых розовых лепестках, покрытых нежной росой. Он обнял девушку, и они с трепетом и жадностью прильнули друг к другу.

Вхождение лингама в йони было острым как нож, и вместе с тем Таре почудилось, будто в ее тело вливается густой, нежный и сладкий как мед поток.

То была ночь бесстыдной чувственной страсти, горячей как пламя, сжигающее душу дотла, страсти, которая превратила Тару в настоящую женщину. За несколько часов она успела познать все безумие, всю утонченность, всю глубину телесной любви. Страсть пронзала ее насквозь, и она была готова умереть от этих огненных ран.

Тара видела свое отражение в глазах Камала, ослеплявшее сладострастием, ошеломляющее потоком нежности.

– Не спи! – прошептала девушка, когда он устало закрыл глаза.

Юноша улыбнулся.

– За одну ночь мы все равно не сумеем перелистать всю «Камасутру»!

– У нас не хватит времени?

– Прежде всего – не хватит сил.

Прерывисто вздохнув, Тара прижалась щекой к его плечу.

– Теперь ты понял, Камал? Мои ножны созданы для одногоединственного кинжала! Я тебя люблю. И всегда любила. Еще в детстве я мечтала соединиться с тобой, так же как Сати, едва родившись, уже желала выйти замуж за Шиву. Если бы мне пришлось выбирать между службой в храме и тобой, я бы выбрала тебя. Сначала я думала, что мы должны быть вместе, потому что оба не можем жить без танца, потому что мы подкидыши и не знаем, к какой касте принадлежим. Теперь могу добавить: «Потому что нам хорошо друг с другом».

Замолчав, девушка с болью почувствовала, как он отдалился, похолодел.

– По-твоему, я тоже должен сделать выбор?

– Нет. Я знаю, что ты выберешь. Прежде я хотела, чтобы ты принадлежал только мне. Потом поняла, что это невозможно, и решила провести с тобой хотя бы одну ночь. – Она горько усмехнулась. – Чтобы познать настоящую радость. Чтобы мне было что вспомнить. Чтобы я могла сравнивать тебя с другими.

Камал смягчился.

– Приходи завтра. И послезавтра тоже. Мне хорошо с тобой. Я никогда не испытывал ничего подобного.

Остаток ночи прошел так же, как и начало: их тела неустанно сплетались в страстных объятиях. Светильник давно погас, циновка пропиталась потом и соками любви.

Перед тем как уйти, Тара долго лежала молча и думала.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

– Двадцать четыре.

– Неужели за все эти годы ты никогда не отпускал себя на свободу?

– Я всегда был свободен.

– Стало быть, мы понимаем свободу по-разному, – сказала Тара и добавила: – Пройдет с десяток лет, может, чуть больше, и твое тело начнет меняться, постепенно утратит гибкость, черты отяжелеют, взгляд потухнет. Что ты станешь делать тогда? – Я никогда не задумывался об этом.

– Напрасно. Человек должен думать о том, что у него останется, когда его начнет разрушать время.

– Останется любовь к Натарадже.

– Ты уверен, что Натараджа будет любить тебя так, как ты любишь его, когда перестанешь ему служить? Что ты будешь нужен ему? Нужен так, как ты нужен мне?

Камал пожал плечами.

– Только безумец может поставить любовь смертного выше любви к богу.

Тара вышла на улицу в тот миг, когда звезды погасли и наступил рассвет. Ей казалось, будто прошла целая вечность и мир волшебным образом изменился, став совершенно другим.

В комнатке, которую она делила с тремя другими девадаси, девушка обнаружила Амриту – та причесывалась перед серебряным зеркалом.

– Где ты была? – спокойно спросила подруга.

– Я провела ночь с Камалом.

Амрита уронила гребень и уставилась на подругу.

– Он позвал тебя?

– Я сама напросилась.

Тара села и попыталась пригладить растрепавшиеся волосы.

Она выглядела растерянной и трогательно смущенной.

– Что ты почувствовала? – спросила Амрита.

– Это было непередаваемо! – выдохнула Тара. – Совсем не так, как с другими.

При воспоминаниях о гибком и сильном теле Камала, его движениях, таких же изящных и красивых, как в танце, она ощутила волнующую дрожь.

– Он тебя любит? – спросила Амрита и увидела, как сникла Тара.

– Я не спрашивала, потому что, возможно, знаю ответ. Но он просил прийти завтра. И послезавтра. – Она вздохнула и изрекла: – Настоящая жизнь – жизнь, которой живешь сейчас, в этот миг. Остальное – обман.

– Ты так думаешь?

– Иного мне не остается.

Так продолжалось ровно месяц – целый месяц Тара была счастлива и полна надежд на будущее. Она приходила к Камалу каждую ночь, и они предавались безумной страсти. Девушка изобретала различные предлоги, ссылалась на несуществующие болезни, лишь бы не принимать у себя паломников.

Между тем к ней вернулись веселый задор и чувство уверенности в себе, а взгляд стал открытым и ясным.

Когда она танцевала, ее движения были полны чарующей, завораживающей, неумолимой силы, такой же как любовь и страсть, а глаза казались колодцами, полными извечной женской тайны.

Столь же непознанной и глубокой, как человеческая душа.

Тара вернула себе славу лучшей танцовщицы храма и затмила Амриту. Та не огорчалась и не завидовала – она радовалась счастью подруги.

А потом случилось то, что должно было случиться.

Постепенно любовники утратили осторожность и украдкой обнимались не только в жилище Камала, но и в храме. Однажды, когда девушки украшали статуи к празднику, Тара отошла со своим возлюбленным в укромный уголок, чтобы договориться о ночном свидании. Предпраздничное время было наполнено хлопотами, служители сновали туда-сюда, в храм текли толпы паломников. Они с Камалом не виделись вот уже несколько ночей и болезненно желали друг друга.

– Вчера я хотела прийти к тебе, но не смогла, – с волнением произнесла девушка. – Боялась, что меня увидят. Скажи, мы не можем встретиться в другом месте?

Тара вспомнила о проломе в стене, который давным-давно заложила камнями. Они могли бы выбраться наружу, и… Мысль о ночной прогулке сводила ее с ума. Только едва ли Камал согласится: он никогда не покидает территории храма.

– Не знаю. Надо что-то придумать. Ночь без тебя – невыносимая пытка! – воскликнул он и, изнывая от нетерпения, прильнул губами к ее губам.

Они не заметили, как перешли грань и стали ласкать друг друга. Молодой человек, усадив девушку на каменный постамент, целовал ее грудь, шею и плечи. Тара откинула голову назад и в блаженстве закрыла глаза, между тем как его руки начали поднимать ткань ее легкой сборчатой юбки.

Резкий голос прервал лихорадочное слияние их тел.

– Это что за сцены из «Камасутры»? Да еще в храме! Кто вам позволил?!

Перед ними стоял один из жрецов в длинной одежде. Он держал в руке жезл, служивший для того, чтобы отгонять злых духов. Его глаза были холодными и злыми.

Тара увидела, что Камал не на шутку испугался. Он упал на колени, тогда как девушка стояла прямо и гордо. На губах Тары играла дерзкая улыбка. Когда-то она жила, отравленная мучительным ожиданием счастья, теперь была больно ранена предчувствием смертельного разочарования и горя.

Молодой человек простерся на полу и протянул руки к ногам жреца.

– Прости! Прости! Клянусь Шивой, это никогда не повторится!

Служитель храма произнес полную угроз и устрашений назидательную речь. Ослушникам было приказано явиться к одному из верховных жрецов.

Когда жрец ушел, Камал поднялся на ноги. Девушка смотрела на него во все глаза. Совсем недавно ей чудилось, будто за его спиной колышутся упругие, сильные крылья. Сейчас он выглядел жалким, растерянным и поникшим.

– Я знал, что это случится! – произнес он побелевшими губами. – Знал, что мне суждено быть наказанным за то, что я забыл о служении Шиве! За то, что предпочел любви к богу страсть к земной женщине!

Тара предприняла последнюю попытку.

– Давай сбежим! Я знаю, как это сделать. Уедем в Калькутту. На свете много богатых людей, которым нравятся танцы. Я согласна выступать даже на улицах, лишь бы быть рядом с тобой! Клянусь, мы сумеем заработать на кусок хлеба!

Камал отшатнулся от нее, как от прокаженной.

– Разве можно превращать храмовые танцы в уличное представление?!

– Я думаю, важно не то, где ты танцуешь, а как ты это делаешь. Наше искусство создано не для богов, а для людей. Для всех людей, а не только для тех, кто явился почтить бога Шиву.

Камал в страхе затрепетал.

– Я хочу и могу танцевать только в храме!

Тара замолчала.

– Мы больше не будем встречаться? – спросила она после паузы.

– Нет. Никогда!

Камал вел себя униженно, покаянно, и его простили. Тара держалась вызывающе, и ей назначили наказание: отныне она была обязана удовлетворять потребности самых бедных и убогих паломников. Нищие, старики, мужчины, зараженные проказой, тоже нуждались в божественной благодати! Отдаваясь им, девушка искупала вину за то, что ее тайным любовником был молодой и красивый мужчина. Мужчина, которого она любила всем сердцем и который предал ее любовь.

– Он мог бы взять часть вины на себя, – говорила расстроенная Амрита, гладя волосы лежавшей ничком подруги. – Сказать, что это он тебя соблазнил.

– В этом пришлось признаться мне, – глухо отвечала ей Тара. – Я не хотела, чтобы Камал меня возненавидел. Это непременно случилось бы, если бы его наказали!

– Как он себя вел?

– Ползал перед ними и умолял простить. Говорят, воля Шивы порождает героев. По-моему, иногда она порождает трусов.

– Я не думала, что он такой… – Амрита на секунду задумалась. – Он казался таким понимающим, великодушным.

Тара оторвала руки от залитого слезами лица.

– Он никогда не испытывал страданий, его все любили, восхищались его красотой и талантом. Смотрели как на живого бога! Ему было легко казаться благородным и добрым.

– Он знает, к чему тебя приговорили?

– Да, знает.

– Неужели он не подошел к тебе, не посочувствовал, не утешил? – прошептала Амрита.

– Нет. Он сторонится меня, будто я заразилась смертельной болезнью! Я надеялась, что он меня полюбит, но теперь знаю, что была нужна ему только для телесного удовольствия.

– Не терзай себя, Тара, забудь о нем, он тебя не достоин! – со слезами воскликнула девушка. – Несмотря на свое обаяние, красоту и талант, он худший из мужчин!

Когда-то Амрита точно так же пыталась утешить подругу после ее посвящения в девадаси. Пыталась – и не могла. Можно ли вылечить сердце, раненное таким жестоким горем!

Что с ними такое и кто они такие, если нужны мужчинам лишь для сиюминутной утехи? Неужели то, что им внушали все эти годы, – ложь?!

Тара резко села на циновке и исступленно произнесла:

– Ты моя лучшая подруга, и я хочу признаться в своем желании сбежать отсюда, навсегда покинуть храм!

– Куда ты пойдешь? – в смятении проговорила Амрита.

– Куда угодно, лишь бы очутиться подальше от этого «божественного» места.

Глава VI

Знакомство

Близился полдень, а Томас Уилсон все еще валялся в постели. К удивлению Джеральда Кемпиона, он заявил, что не хочет идти в храм.

– Мне не нравятся ни лица индианок, ни их наряды. Я предпочитаю белых женщин. Но ты иди, Джерри. Ты всегда мечтал познать любовь индийской красавицы. Киран поможет тебе договориться со служителями храма.

Киран молчал, и за этим молчанием скрывались возмущение и протест. Молодой человек так и не смог объяснить англичанам, что храм Шивы – место поклонения богу, а не дорогой бордель. Для них священная вера индусов была сродни вере язычников, чему-то нелепому, устаревшему и смешному.

Оставшись один, Томас принялся вспоминать роскошное убранство храма. Сколько золота и драгоценных камней, и все это толком не охраняется!

Англичанин с усмешкой подумал о стоящих у входа каменных идолах. Не будь он заместителем начальника гарнизона Калькутты, обязательно предпринял бы попытку тайком проникнуть в храм и поживиться его добром! Даже толики хранящегося там золота хватило бы на то, чтобы безбедно прожить остаток жизни! И желательно в Лондоне, а не в этой жаркой и душной стране, полной темных, грязных людей и отвратительных насекомых!

Киран и Джеральд шли к храму по выложенным цепочкой квадратным каменным плитам. Англичанин с изумлением вглядывался в изображения, украшающие внешние стены святилища. Какая свобода, какое буйство фантазии!

– Должно быть, люди, создававшие эти скульптуры, были свободны от запретов, – заметил он. – В нашей стране подобное кажется невозможным! И потом, я думаю, что плотская связь – это… это таинство двоих.

– Чувственное желание, кама, – одна из целей человеческого существования. Это не только влечение плоти, но и восприимчивость к чувствам другого человека, способность оценить глубину наслаждения того, кого любишь. Наш народ не знаком с мифом о первородном грехе; у нас слияние мужского и женского начал – это разновидность богослужения. Соединение двух полов есть проявление божественного начала, потому нам незачем стыдиться этих скульптур, – сухо произнес Киран.

– Вы получили хорошее образование, – смущенно промолвил Джеральд. – Не то что я. Мне трудно понять… все это.

– Способность воспринимать прекрасное дается человеку с рождения или не дается вообще, как и способность сопереживать.

– Я знаю, вы смотрите на нас как на жестоких и грубых завоевателей, Киран. Поверьте, я не виноват в том, что был несчастлив в своей стране, что, будучи молодым, здоровым и сильным, погибал от нищеты. Поездка в Индию стала для меня спасением.

«Теперь, благодаря таким, как ты, от голода погибают наши люди», – подумал Киран, но ограничился тем, что сказал:

– Жаль, что вы не стремитесь понять нашу культуру. Увидев каменный лингам, ваш друг хохотал, как безумный. Стал бы он смеяться в своем храме?

Джеральд улыбнулся. Вчера он сам едва удержался от смеха.

– Не сердитесь на Томаса. У нас не было времени изучать культуру вашей страны. Мы только и делали, что воевали. Наши священники считают все плотское скверной. Религия и… лингам – нечто настолько не сочетаемое…

– Я знаю, что в вашем представлении физическая близость унизительна, особенно для женщины. У нас все наоборот, – сказал Киран и, подумав, добавил: – Позвольте дать вам совет: не обижайте индийскую девушку. Скорее всего, вам отдадут какую-нибудь несчастную, осужденную на необходимость принимать иностранцев и представителей низших каст.

Англичанин покраснел.

– Я не собираюсь ее обижать.

После того как молодые люди переговорили со жрецом, к ним вышли две девадаси.

Одна из них была красива мрачноватой, завораживающей взор красотой. У нее был твердый взгляд и плотно сжатые губы. Кирану показалось, что душа молодой индианки закована в стальную броню.

Вторая казалась нежнее и мягче. Чувственное лицо, выразительные глаза. Она была одета в ярко-желтое сари, красиво оттенявшее гладкую смуглую кожу.

Это были Тара и Амрита, которую подруга попросила пойти с ней «для поддержки».

Англичанин показался Амрите неуклюжим и грубым. Второй юноша, индиец, выглядел несколько замкнутым и высокомерным. У него было лицо человека, который редко обращает внимание на то, что творится вокруг, и посвящает время умственным занятиям.

Похоже, он был из тех, кого не привлекает искусство девадаси. Внезапно Амрите стало стыдно оттого, что он может увидеть в ней женщину, способную отдаться любому мужчине. Встретив пристальный, изучающий и одновременно осуждающий взгляд молодого человека, Амрита впервые почувствовала себя не «женой бога», а обычной проституткой.

Тара подошла к англичанину, смело посмотрела ему в глаза и что-то сказала.

– Эта девушка пойдет с вами и исполнит ваши желания, – перевел Киран, негодуя оттого, что ему приходится выступать в роли посредника в таком щекотливом, он бы даже сказал, непристойном деле.

Тара повернулась и быстро пошла вперед. Озадаченный Джеральд последовал за ней.

– Ваша подруга за что-то наказана? – спросил Киран Амриту, когда они остались одни.

Девушка вздрогнула. Этот человек прекрасно понимал, что происходит!

Она решила сказать правду.

– Да. За то, что осмелилась поставить любовь к смертному мужчине выше любви к богу.

– Какие жестокие нравы, – заметил молодой человек.

– Таковы правила жизни в храме, – ответила Амрита. – Их нельзя нарушать.

– Правда, что девадаси не могут выйти замуж? – спросил он, и лицо девушки залила краска.

– Мы все «жены Шивы».

– Давно вы в храме?

– Десять лет.

– Как вы здесь оказались? – Его голос звучал требовательно и строго, как будто она была обязана отвечать.

– Мои родители – бедные люди. У них было семь дочерей и два сына. Когда один человек посоветовал посвятить меня богу, они так и сделали.

– Вам здесь нравится?

– Да. Я знаю, для чего живу, рядом находятся люди, которые меня понимают. Я люблю танцевать. Здесь со мной не может случиться ничего плохого.

– Иным словом, вы боитесь жизни за пределами храма, потому что ничего о ней не знаете.

Амрита позволила себе улыбнуться.

– Когда меня привезли в храм, мне было семь лет. Конечно, я все забыла.

– Вы правы, – задумчиво произнес Киран. – Там, в другой жизни, многие люди голодают, страну раздирают колониальные войны. А здесь нет недостатка ни в еде, ни в красивых нарядах, ни в украшениях, ни… в развлечениях.

Амрита почувствовала, что он осуждает ее, только не понимала за что.

– А вы, – спросила она, желая защититься, – зачем сюда приехали?

– Мне навязали эту поездку, а в придачу еще и двух англичан! Они знакомые моего отца, и я знаю их язык, – холодно ответил Киран.

– Вам, вероятно, неинтересно то, что происходит в храме. – Амрита не скрывала своего разочарования.

– Я хорошо изучил европейскую культуру и не могу воспринимать всерьез то, во что вы верите как в единственную истину.

– Вам нравится все английское, но при этом вы не любите англичан, – заметила Амрита.

– Я не люблю завоевателей своей страны, только и всего. Мне неприятно подчиняться этим людям.

«Интересно, умеет ли он улыбаться?» – подумала девушка. Без сомнения, приветливость прибавила бы ему обаяния и привлекательности.

– К какой касте принадлежали ваши родители? – поинтересовался Киран. – Не каждый отдаст свою дочь в храмовые танцовщицы!

– Я шудра, – призналась девушка и погрустнела. Ее собеседник наверняка принадлежал к одной из высших каст.

– Кажется, храм – это такое место, где кастовые различия не имеют решающего значения? – заметил Киран. – Я имею в виду, для танцовщиц, музыкантов… – Вы правы.

– Впрочем, вы не просто танцовщица, вы – девадаси. Вы исполняете ритуальный танец, за которым следует… другой ритуал. Совершая его, вы испытываете такое же удовольствие, как и от танца?

В глазах Амриты блеснули слезы. Этот человек ее презирает, он смеется над ней! Она должна быть выше его насмешек, должна защитить свою честь!

– Я понимаю, о чем вы. Тело – такой же инструмент познания бога, как и душа. Вы должны это знать.

Амрита гордо подняла голову и постаралась, чтобы голос ее не дрожал.

Киран заметил ее слезы, и ему стало стыдно. Девушка выглядела воспитанной, скромной и не походила на продажную женщину.

– Простите, я не хотел вас обидеть. Мне не стоит судить о том, чего я не понимаю. Я уже говорил о своем увлечении европейской культурой. Вместе с тем, – он сделал паузу, – мне часто приходится следовать индийским обычаям. Скажем, отец женит меня на девушке, которую я не видел и не увижу до свадьбы, и я вынужден подчиниться его решению.

– Почему?

– Потому что я зависим от него.

Амрита опустила голову. Этот юноша женится! А она никогда не сможет выйти замуж. Она проживет в храме всю жизнь, здесь состарится и умрет. И возможно, о ней никто никогда не вспомнит.

– Как вас зовут? – спросил молодой человек.

– Амрита.

– Меня – Киран.

– Откуда вы?

– Из Калькутты.

– Вы уезжаете домой?

– Не знаю. Наверное, поживу в Бишнупуре несколько дней.

«Вы еще придете?» – хотела спросить Амрита, но не осмелилась. У нее не было права интересоваться желаниями этого человека. Между тем он был интересен ей. Образованный, умный, с необычными суждениями, не похожий на остальных мужчин. У него был вдумчивый, серьезный, немного печальный взгляд.

Бог Кама стоял рядом и улыбался. Он натянул свой лук и был готов выстрелить. Амрита закрыла глаза. О нет, только не это! Но бог не послушался, и увенчанная алым цветком стрела вонзилась ей в сердце.

Тара привела Джеральда в комнату, где обычно принимала паломников, села на циновку, поджав под себя ноги, и с любопытством ждала, что он будет делать.

Англичанин чувствовал себя скованно и неловко. Он слышал о том, что индийские мужчины весьма искусны в любовной игре. Он же не мог похвастать подобным умением. Его чувственный опыт ограничивался несколькими случайными связями.

Для начала молодой человек решил узнать имя девушки.

– Как тебя зовут? – спросил он на хинди.

Тара вздрогнула от неожиданности. Она не догадывалась, что он знает ее язык.

– Тара.

– Джерри. – Он показал на себя.

Девушка усмехнулась. Светлая кожа, светлые волосы, голубые глаза. Полная противоположность Камалу.

Англичанин смотрел страстно, но не требовательно, скорее просяще. Тара почувствовала, что не станет плакать, как плакала, когда отдавалась индийским паломникам – нищим, больным, старикам, – плакала от отвращения, унижения и бессилия.

Она сделала жест сверху вниз.

– Раздевайся.

– Я знаю, что ты не продажная женщина, – сказал Джеральд по-английски. – Таким образом вы служите богу. – И прибавил: – Мне всегда нравились индийские девушки, но я ни разу не дотрагивался ни до одной из них.

Он расстегнул мундир. Тара с любопытством следила за его движениями. Какая неудобная, нелепая и смешная одежда! Она едва не расхохоталась, когда он снял парик. Что за странная штуковина, а главное, зачем она нужна?! Любопытно, как европейцы выдерживают зной в таком наряде?

Тело англичанина оказалось красивым, сильным и стройным. Кожа в тех местах, куда не доставало солнце, была молочнобелой, удивительно тонкой и нежной на вид. Его собственные волосы оказались светлыми, как солома. Девушка решила, что англичане носят нелепые фальшивые прически для того, чтобы быть похожими друг на друга.

Тара показалась Джеральду редкой красавицей. Тонкая талия, крутые бедра, налитая грудь, гибкие руки и ноги, алые губы, большие глаза, роскошные волосы. Когда девушка распустила волосы, они окутали ее с головы до ног, будто волны черного дыма.

Тара зажгла курильницу, и комната наполнилась ароматом благовоний.

Она могла бы и не читать сутры, но таков был обычай; за годы служения в храме девушка привыкла к нему.

Англичанин внимательно и серьезно слушал, не понимая ни слова.

В ритуальных занятиях любовью не паломник, а девадаси играет роль посвящающей. Она поклоняется лингаму мужчины, как если бы это был лингам самого Шивы, и пробуждает в паломнике божественную страсть.

Ни одна англичанка под страхом смерти не согласилась бы сделать то, что делала эта девушка! Причем ее действия выглядели совершенно естественными, она не испытывала ни малейшей неловкости и стыда.

Соединившись с Тарой, Джеральд испытал необычайное блаженство. Как будто он вознесся на небеса! Помня обещание, данное Кирану, молодой человек старался быть осторожным и нежным, но при этом все равно ощущал себя неловким и грубым.

Джеральд не знал, что почувствовала девушка. Он целовал ее лицо и тело, гладил волосы, желая, чтобы она поняла, как он ей благодарен.

К удивлению Тары, ей было почти приятно. Хотя англичанин не отличался какими-то особыми достоинствами и умениями, он оказался довольно чутким и нежным, обращался с ней бережно, как с фарфоровой статуэткой. И, судя по всему, был в восторге от того, что ему довелось испытать.

Тара невольно почувствовала мстительную радость. Этот мужчина пришел, чтобы попользоваться ею как вещью, а теперь смотрел как на богиню! Надо попытаться его приворожить, сделать рабом телесной страсти, и тогда, быть может, он заберет ее отсюда!

Девушка по-прежнему желала покинуть храм, она не хотела отдаваться кому попало, не могла видеть Камала, с которым ей приходилось сталкиваться почти каждый день. Она устала от страданий, от бесплодных надежд и мечтала очутиться в другом мире.

Джеральд хотел дать Таре деньги, но она покачала головой.

Награду следовало возложить на алтарь бога Шивы.

На прощание Джеральд поцеловал девушке руку, как это делают воспитанные европейцы, и поклонился ей на индийский манер.

Киран ждал у ворот. Он выглядел все таким же замкнутым и неулыбчивым.

– Как жаль, что я плохо знаю язык! – с сожалением произнес Джеральд. – Пожалуй, будет лучше, если вы продиктуете мне некоторые фразы, а я запишу. Я так много хотел сказать этой девушке! Кстати, что означает имя Тара?

– Звезда.

Джеральд шумно вздохнул.

– Она восхитительна! А вы были с другой?

– Мы просто разговаривали, – ответил Киран и спросил: – Значит, вам понравилось искусство девадаси?

– О да! Я и не знал, что это можно делать настолько… поразному. Ваши мужчины просто счастливцы! – Джеральд в смущении добавил: – Пожалуй, теперь я могу понять, почему вы служите богу таким странным образом.

– Это происходит только в храме, – заметил Киран. – В семейной жизни цель телесной близости – произведение на свет потомства.

Молодой человек подумал о своей свадьбе. Его обязанность – обучить молодую жену супружеской любви. Какой урок он сумеет ей преподать, не имея чувственного опыта? Собственно, именно за этим он и приехал в храм Шивы. Отец решил, что будет лучше, если сын познает секреты любовной страсти не в объятиях обычной продажной девки, а испытает магическую силу, какой, по слухам, обладают девадаси.

Утонченной натуре Кирана претила продажная любовь. Юноша не верил в чудотворные способности храмовых «жриц любви». Просто они, имея чувственный опыт, умели пробуждать и удовлетворять мужскую страсть и при этом не страдали корыстолюбием проституток.

Киран подумал об Амрите и покраснел. Едва ли он решился бы заговорить с девушкой о столь деликатной проблеме! Он не хотел ее обижать.

Его сестра Джая была довольно образованной для индианки, но не казалась умнее этой девушки. Шудра! Самая низкая каста, но… какое это имеет значение… для любви.

Вспоминая огромные лучистые и выразительные глаза Амриты, ее взволнованное лицо, нежную улыбку и мелодичный голос, Киран решил во что бы то ни стало еще раз побывать в храме.

Джеральд мечтал о том же.

– Будь моя воля, я бы увез эту девушку с собой! – в сердцах воскликнул он, когда они с Кираном возвращались в город.

– Подруга Тары сказала, что ее жестоко обидели в храме и она желает навсегда покинуть это место.

– Хочет уехать? – Джеральд удивленно заморгал. – Ее отпустят?

– Едва ли. Возможно, она надумала бежать?

Когда они вернулись, Томас Уилсон уже поднялся и прихлебывал поданный хозяевами арак[13]. Джеральд Кемпион говорил только об индианке, тогда как командир молча следил за ним глазами.

– Можешь забрать ее в Калькутту, мне все равно, – наконец обронил он. – Только боюсь, она быстро тебе наскучит. Ты плохо знаешь ее язык, а она вовсе не понимает по-английски. Как вы будете объясняться?

Остаток дня Джеральд усиленно зубрил слова и фразы на хинди, которые продиктовал ему Киран.

– Я не собираюсь здесь задерживаться, – заметил Томас. – Еще день-два – и мы уедем.

– Я поживу в Бишнупуре несколько дней, – задумчиво промолвил Киран. – Хочу получше познакомиться с храмом.

Томас лукаво подмигнул Джеральду, но тот был поглощен своей безумной затеей и ничего не заметил.

Глава VII

Любовь

Окружавшая храм низина была покрыта светлыми и чистыми, продуваемыми ветрами рощами. Густые кроны деревьев клубились, как зеленые облака. Землю покрывала густая, сочная, прохладная трава.

Амрита не стала допытываться, каким образом Кирану удалось добиться, чтобы ее отпустили из храма: она просто наслаждалась прогулкой, солнечным светом, зеленью, ветром и близостью человека, чей взгляд и слова сумели разбудить ее сердце.

Храм возвышался в стороне, похожий на мифическую гору или застывшее пламя жертвенного огня, но девушка старалась не думать об этом отделенном оградой пространстве, особенном мире, куда ей волей-неволей придется вернуться.

Пройдя через рощу, Амрита и Киран вышли на луг, и девушка ахнула. Крупные пурпурные шапки, золотые шары, голубые и лиловые звезды покрывали землю до самого дальнего края леса.

– Даже цветы здесь другие, не такие, как в нашем саду, – сказал Киран, и Амрита вспомнила о том, что до сих пор не знает, кто его родители.

Девушка нагнулась, нарвала цветов и принялась плести венок.

– Джае бы понравилось здесь, – заметил молодой человек, – она любит цветы.

Амрита выпрямилась.

– Джая?

– Это моя сестра.

– А… ваш отец?

Киран уловил суть вопроса и помрачнел.

– Он заминдар. Очень богатый, решительный и властный человек. Он никогда и ни в чем мне не отказывал. Я желал приобщиться к европейской культуре – и он дал мне образование. Мне было неинтересно заниматься имением – и отец нанял опытного управляющего. Я делал все, что хотел, и вместе с тем всегда знал, что в решающий момент не смогу противостоять его воле.

– Вы говорите о своей женитьбе? – прошептала Амрита. – Да, – ответил Киран и неожиданно попросил: – Станцуй!

Девушка растерялась.

– Здесь?

– Да.

– Как в храме?

– Нет, не как в храме. Не для Шивы, а для меня.

Амрита кивнула и закружилась, сплетая и расплетая руки. Ее юбка стремительно развевалась, тонкие пальцы вздрагивали, браслеты звенели, черные глаза влажно блестели. В своем первозданном, ярко передающем настроение танце она казалась существом без прошлого – безнаказанным, безымянным, необычным, не дающимся в руки.

Колыхание легкой ткани создавало вокруг нее яркий ореол, глубокий вырез блузы открывал плечи и верхнюю часть груди; ее кожа была смуглой, с тем теплым золотистым оттенком, какой имеет цвет янтаря.

Кирану мучительно захотелось познать тайный язык ее танца, сокровенный, как одиночество, страстный, как любовь, и опьяняющий, как свобода. Одновременно его пронзило желание обладать девушкой, такое мучительное, что хотелось кричать.

Когда танцовщица остановилась, молодой человек подошел к ней, крепко обнял и страстно поцеловал в губы.

Амрита и Киран лежали в траве, в цветах, под синим небом и ярким солнцем и, казалось, были одни во всей Вселенной.

Амрите грезилось, будто она видит сон и не желает просыпаться. Все, что было прежде, осталось далеко позади, в прошлой жизни. Девушке чудилось, будто она никогда не знала, что такое объятия других мужчин, ибо настоящее посвящение она прошла только сейчас. То было посвящение в любовь.

Амрита не могла припомнить, когда чувствовала себя такой счастливой. Прежде девушка думала: если не вырвать любовь из сердца, а рану не зашить суровой ниткой, она станет такой же несчастной, как Тара. На самом деле все оказалось иным. – Мне кажется, будто я вижу мир впервые, – сказал Киран.

– Мне тоже, – прошептала Амрита.

– Давай останемся здесь навсегда!

– Давай!

– Я никогда не думал, что можно ничего не говорить, но при этом так хорошо понимать друг друга, – промолвил молодой человек, и Амрита впервые увидела его улыбку.

Девушка спрятала лицо на груди возлюбленного. Как хорошо, что он привел ее сюда, что они не остались в храме! Не было ни полумрака лишенной окон и освещаемой лишь тусклым светильником комнаты, ни аромата курений, ни магических слов. Была другая магия, магия взгляда, свободы, любви. Они любили друг друга и служили друг другу.

Киран не желал воспринимать Амриту как нечто отдельное, ему хотелось бесконечно сливаться с ней. Когда они уставали, он зарывался лицом в ее волосы или приникал губами к груди. Юноша не думал о тех мужчинах, которым она принадлежала.

Ему казалось, что эта женщина создана для него одного.

– Я желаю украсть тебя у бога, я не хочу разлучаться с тобой!

Амрита печально улыбнулась.

– Ты знаешь, что это невозможно. Ты – сын заминдара, а я – девадаси. Ты должен жениться, а я не могу покинуть храм.

– Я приеду за тобой и увезу в Калькутту. Сниму для тебя дом и стану к тебе приходить. Мы будем счастливы.

– Но сперва ты женишься…

– Мне придется, – с горестным вздохом подтвердил Киран. – Иначе отец разгневается и лишит меня наследства.

Он говорил правду, ибо не хотел ей лгать, и все-таки девушка надеялась услышать нечто другое. Он мог бы сказать, что его не интересует наследство, что он не желает жениться без любви, что он увезет ее с собой прямо сейчас и они никогда не расстанутся.

– Почему ты не спрашиваешь, согласна ли я покинуть храм? – с легким упреком спросила Амрита.

– Если ты любишь меня, то согласишься, – просто ответил Киран.

– А вдруг ты меня разлюбишь?

– Я никогда не смогу разлюбить тебя! – пылко воскликнул молодой человек.

– Возможно, ты полюбишь свою жену…

– Я не представляю, как можно любить кого-то, кроме тебя.

Зато Амрита хорошо представляла, кого бы смогла полюбить, кроме этого юноши. Ей вдруг захотелось родить, родить ребенка от Кирана. Тогда, даже если он уедет и никогда не вернется, она не будет чувствовать себя одинокой и несчастной.

Назад возвращались молча, переполненные чувствами, усталые и счастливые. Тропинка петляла меж выжженных солнцем густых зарослей колючего кустарника, которые тонули в сиреневой мгле сумерек. Зеленовато-голубая полоса неба на востоке сияла серебристыми звездами, тогда как западная была красной, как кровь.

– Я приду завтра, – прошептал Киран.

– Я буду ждать.

– Я люблю тебя.

– А я тебя.

Задуманное нельзя было откладывать, и, несмотря на поздний час, Амрита отправилась к Хемнолини.

Женщина сидела в своей каморке и тихо молилась. Лампа коптила, колеблемый ветром огонек метался из стороны в сторону. Вокруг пламени вились какие-то мелкие насекомые.

Увидев юную девадаси, Хемнолини умолкла и внимательно посмотрела на нее. Эта пожилая женщина, немало повидавшая на своем веку, сразу насторожилась.

– Что случилось, Амрита?

– Я пришла поговорить.

– О чем?

Девушка присела на корточки и, ничуть не стесняясь, задала вопрос:

– Что будет, если я забеременею?

Хемнолини улыбнулась.

– Родишь.

– Я имею в виду, что будет с моим ребенком? Он останется в храме? Со мной?

– Возможно. Девочка может стать девадаси, мальчик – музыкантом, танцовщиком или служителем храма. Почему ты спрашиваешь? Ты в положении?

– Пока нет. Но я хочу ребенка. От мужчины, которого полюбила. Ты учила нас, как избежать беременности, а теперь я хочу узнать, как сделать так, чтобы наверняка зачать? Дело в том, что у меня осталось немного времени… – Амрита на мгновение замолчала, а потом осведомилась: – Наверное, мои вопросы кажутся тебе странными, Хемнолини?

– Вовсе нет. Женщины не были бы женщинами, если бы не влюблялись и не рожали детей.

– Расскажи мне о судьбе других девадаси, – попросила девушка. – Что происходит с ними после того, как истекает срок их службы богу?

– Срока не существует, Амрита, и ты это знаешь, – строго сказала Хемнолини.

– Достигнув определенного возраста, девадаси уже не могут танцевать и принимать паломников, – возразила девушка.

– Судьбы разные, – задумчиво промолвила Хемнолини. – Кто-то живет в храме до глубокой старости и кормится милостью паломников и жрецов, другие становятся наложницами богатых людей, третьи покидают храм еще в молодости и зарабатывают чем придется: танцами, а иногда и проституцией. Некоторые рожают, иные остаются бездетными. Кому как повезет.

– Этот мужчина говорит, что вернется за мной и увезет меня в Калькутту, – призналась Амрита.

Хемнолини покачала головой.

– Ты красива, умна и талантлива, твое искусство еще долго не утратит своей силы! Здесь ты находишься в безопасности, под защитой Шивы. Мир за стенами храма коварен, опасен и обманчив. Не стоит полагаться на мужчин – их сердца переменчивы и неверны. Тебе придется быть игрушкой в чужих руках, мириться с положением содержанки, потому что ни один мужчина не женится на девадаси. Здесь к тебе относятся как к богине, там же станут смотреть как на обычную проститутку.

Поблагодарив Хемнолини, Амрита вернулась к себе и поведала Таре о разговоре с пожилой девадаси.

– Зачем тебе ребенок? – с изумлением воскликнула подруга. – Разве тебе не хотелось родить ребенка от Камала?

– Конечно, нет. Что бы я стала с ним делать? Да и Камал пришел бы в ужас, если бы это случилось, – ответила Тара. Потом призналась: – Я решила убежать с англичанином.

Амрита прижала ладони к горящим щекам.

– Только не это! Ты погибнешь!

– Пусть погибнет тот, кто останется здесь, – мрачно произнесла Тара и добавила: – Ты знаешь, о ком я.

Амрита покачала головой.

– Я бы не стала желать зла тому, кого люблю. Не важно, что он совершил.

– Просто тебе не приходилось так сильно страдать, – сказала Тара.

– Куда он тебя увезет? Ты знаешь?

– В Калькутту, в крепость, где живут военные.

– Тебе придется жить среди мужчин?! – Амрита была поражена.

– В крепости много офицерских семей. И… пусть кто-то попробует меня обидеть! – заявила Тара.

– Как ты будешь объясняться с англичанином?

– Он немного знает хинди, а я постараюсь научиться понимать его язык.

– Тебе с ним… хорошо? – прошептала Амрита.

Тара равнодушно пожала плечами.

– Ему хорошо со мной! – Она сделала ударение на первом слове.

– Он тебя любит?

Девушка усмехнулась.

– Разумеется, нет. Просто я знаю, что ему нужно от меня, и постараюсь получить от него то, что нужно мне. Джеральд – настоящий мужчина, а не избалованный ребенок, как Камал. Он способен защитить женщину, которая дарит ему радость. – Она сняла с себя тали, знак «жены бога», который носила четыре года, покрутила в руках и небрежно бросила на пол. – Вот и все! Прости, Шива, ты не оправдал моих ожиданий! Отныне я не твоя жена!

У Амриты мелькнула мысль, что дерзкая выходка подруги смахивает на святотатство, но она промолчала.

– Неужели мы никогда не увидимся? – с грустью произнесла она.

– Думаю, нам доведется встретиться. Я знаю, где тебя найти. – Тара улыбнулась. – К тому же Джеральд и Киран знакомы. – Киран… – Амрита вдохнула. – Он скоро уедет.

– Тебе не кажется, что он предает тебя так же, как меня предал Камал? – спросила Тара, глядя на подругу безжалостными глазами. – Если он любит тебя, зачем ему жениться на другой?

– Я никогда не потребую от него такой жертвы: отказаться от своего мира, бросить все ради меня! К тому же я девадаси, мне нельзя выходить замуж.

– Мне тоже запрещено покидать храм, а я возьму и убегу! – Тара засмеялась.

– Как ты думаешь это сделать?

– Через пролом в стене, который показала тебе, когда мы были еще девчонками.

– Ах да! – вспомнила Амрита. – Я и забыла.

– Потому что ты не собиралась менять свою жизнь. Я давно заметила, что мы с тобой разные, – сказала Тара.

– Разве это важно?

– Нет. Все равно я тебя люблю и буду любить всегда!

Девушка улыбнулась особенной, присущей только ей улыбкой, которая в последнее время нечасто появлялась на ее лице, но обладала удивительной притягательной силой.

– Послушай, Тара, – Амрита уставилась в пол, – я должна кое в чем признаться. Думаю, это поможет тебе забыть и меня, и все, что связано с храмом. Ты помнишь посвящение в девадаси?

Тара усмехнулась.

– Такое не забывается.

– Я тоже помню – свое. Я солгала, когда сказала, что в роли Шивы выступал Виджай. Мне не хотелось тебя ранить, я боялась потерять твою дружбу. На самом деле это был… Камал.

Я побывала в его объятиях раньше, чем ты. Это случилось все го лишь раз. Первый раз в моей жизни.

Наступила оглушающая тишина. Амрита закрыла глаза. Ей чудилось, будто она корабль, по парусам которого хлещет стремительный, резкий, могучий ветер, несущий ее через океан, на другой край земли.

Потом девушка почувствовала, как ее обнаженного плеча коснулась горячая рука Тары, и услышала спокойный и уверенный голос подруги:

– Спасибо. Спасибо за то, что сказала об этом только сейчас.

Девушки проговорили всю ночь и поклялись никогда не забывать друг друга. На рассвете, когда Тара собралась уходить, они обнялись и горько расплакались. Их связывали десять лет жизни в храме, общие переживания, секреты, восторги и обиды, нечто такое, чего не дано понять никому другому, тому, кто не положил детство, юность, любовь, мечты, надежды и честь на алтарь бога Шивы.

Кругом стояла тишина, только было слышно, как шелестит листва. От влажной, покрытой росой земли, сочных трав поднимался сильный запах свежести. Вдали темнела полоса деревьев и чернел город, напоминающий нагромождение огромных камней.

Тара выбралась наружу через пролом в стене, а потом аккуратно заложила его. Джеральд помогал ей.

Они спустились вниз по едва заметной тропинке. Дул прохладный ветер. Рассветное небо казалось глубоким и чистым.

Танцевальные костюмы девушка оставила Амрите. С собой взяла только любимые украшения, без которых не может существовать ни одна индианка.

Сожительство англичан с индианками не запрещалось, но и не получало особого одобрения. Считалось, что лучше «не портить кровь», к тому же камнем преткновения являлся вопрос веры.

Томас Уилсон, воспринявший решение приятеля как блажь, тем не менее предпочел помалкивать. Зато он очень заинтересовался существованием тайного пролома в стене и подробно выспрашивал, где тот находится.

Джеральд искоса посматривал на Тару, размышляя о том, что подумают и скажут сослуживцы, когда он приведет в Форт-Уильям индийскую девушку. Ей придется жить в его холостяцкой комнате, есть скудную солдатскую пищу, возможно, терпеть косые взгляды, насмешки и враждебное отношение обитателей форта. Прежде большую часть жалованья Джеральд отсылал матери, в Лондон, теперь ему придется содержать любовницу.

Он не знал характера Тары, не представлял, что заставило ее покинуть храм. Уговаривая девушку бежать в Калькутту, молодой человек был ослеплен разыгравшейся страстью, которая затмила доводы разума, заслонила весь белый свет.

Джеральд был одинок, и ему хотелось создать семью. Что-то подсказывало молодому человеку, что с Тарой это вряд ли удастся сделать. Она – танцовщица, девадаси, звезда! – не была создана для семейной жизни. Да и Джеральд не был уверен в том, что будет стремиться к долгим и прочным отношениям с ней. Тем не менее он вовсе не собирался обманывать, предавать и бросать девушку, которая доверила ему свою судьбу.

Англичанин вспоминал сестру Кирана, Джаю. Вот кто мог бы стать настоящей звездой его сердца! Для того чтобы это понять, молодому офицеру хватило одного-единственного взгляда. Но мечты об этой девушке казались недостижимыми. Она индианка, дочь заминдара и к тому же выходит замуж.

Тара съежилась и молчала. Странная грусть тяжким грузом легла ей на сердце. Она оставила позади прошлую жизнь, дом божества, который был и ее домом. Храм с его павильонами для паломников, залами для молящихся, бассейнами для священных омовений, пристройками, в которых хранились одеяния бога и колесницы для статуй, представлял собой целый мир и был похож на город-крепость. Семнадцать лет он служил для нее укрытием, и теперь Таре казалось, будто ее со всех сторон обдувает холодный, резкий ветер. И все же она не жалела о своем решении.

Когда они спустились с холма и вступили в густые заросли, Джеральд повалил девушку на траву и с грубоватой поспешностью, по-солдатски овладел ею. Это тоже был своеобразный ритуал посвящения, символизирующий то, что отныне Тара принадлежит ему и он волен распоряжаться ее судьбой.

Девушка была ошеломлена, но покорилась. Она привыкла к тому, что занятия любовью сопряжены с долгой и изощренной подготовкой к телесному акту, но неожиданно для себя ис пытала наслаждение.

Волосы Тары растрепались, одежда промокла от росы. Джеральд помог ей встать и принялся неумело поправлять ее сари. Потом, охваченный внезапным порывом, опустился на колени и поцеловал босые ступни индианки. Когда же он выпрямился, то увидел, что девушка плачет.

– Я тебя обидел? Прости! – растерянно прошептал Джеральд, забыв о том, что она не знает английского.

Однако Тара поняла. Она покачала головой и прильнула к его плечу, а он нежно погладил ее блестящие черные волосы.

Амрита и Киран стояли друг против друга. Угасающее солнце освещало их лица. Время приостановило безудержный бег, и сердца молодых людей переполняла радость настоящего момента, радость жизни.

На самом деле время было неумолимым, но Амрите не хотелось об этом думать. В те минуты, когда Киран находился рядом, ее с невиданной стремительностью уносило в мир спасительного забвения. Девушка ощущала себя счастливой просто оттого, что существует на этом свете. И что на свете есть тот, кого она полюбила.

Киран, впервые познавший вожделенную тайну любви, был благодарен Амрите и понимал, что никогда не забудет об этом. Он искренне верил в то, что рано или поздно вернется и увезет девушку с собой.

Амрита вовсе не желала, чтобы ее душа превратилась в незаживающую рану. Девушка хотела чувствовать себя спокойной, удовлетворенной и счастливой даже после того, как Киран уедет. Именно потому она очень надеялась, что у нее будет ребенок от любимого. К тому же она знала, что, забеременев, не сможет исполнять некоторые храмовые ритуалы.

– Ты будешь меня ждать? – спросил Киран.

Амрита не понимала, что он имеет в виду. Если ей не удастся забеременеть или если он не вернется достаточно быстро, ей попрежнему придется принимать паломников. Таковы обязанности девадаси, и она не сможет от них уклониться.

Теперь девушка по-настоящему понимала Тару, которая хотела быть только с любимым.

Киран обнял Амриту и крепко прижал к своему сердцу.

– Приезжай! Приезжай как можно скорее! – задыхаясь, проговорила она, оторвавшись от его губ. – Я буду думать о тебе каждый день!

– Я обязательно приеду, – прошептал он.

Амрита прикоснулась к щеке Кирана, и ее пальцы стали влажными от его слез.

– Не надо, – выдавила она.

– До того как познакомиться с тобой, я не умел ни смеяться, ни плакать.

– Неужели любовь приносит только страдания? – вздохнув, спросила Амрита.

– Когда я думаю о том, что нам придется расстаться, мне кажется, что это именно так.

Когда Киран уехал, девушка целые сутки лежала в постели и думала. Теперь она понимала: если бы возлюбленный позвал ее за собой, сказал, что согласен жениться на ней, она бы оставила службу в храме. Но Киран женится на другой. И вернется или нет – неизвестно.

Никто не поможет ей, никто не в силах облегчить ее страдания! Разве что бог, которому она посвятила свою жизнь. С Шивой было связано множество легенд, повествующих о его чудесных явлениях людям, о неожиданных превращениях, о магическом покровительстве и божественных играх.

Известно, что мир и жизнь двойственны: с одной стороны, они заставляют человека страдать, с другой – вдохновляют и подталкивают к поискам свободы.

Так что же такое свобода и счастье – самоотречение во имя служения высшим силам, чему-то великому и вечному, или любовь двух смертных существ, чья жизнь подобна вспышке искры в безбрежном мраке?

Кто способен дать ответ на этот вопрос, если не единственный, беззаветно любимый бог, к которому она никогда не обращалась с просьбами!

Амрита встала и пошла в храм. Стояла ночь, и там было тихо и темно. Девушка опустилась на колени и вполголоса произнесла священные слова.

Вдруг она услышала чей-то шепот. Кто-то точно так же взы вал к Шиве – голос человека был полон отчаяния и тоски.

Полная любопытства, Амрита повернула голову и увидела… Камала.

Он не смутился; казалось, напротив, был рад ее присутствию.

– Здравствуй, Амрита.

– Здравствуй, – тихо сказала она.

Повинуясь одинаковому желанию, они вышли из храма.

– Ты много раз спрашивала у меня совета, – без предисловий начал Камал. – Позволь обратиться за советом к тебе!

– Я тебя слушаю.

– Скажи, где Тара? Девушки болтают, будто она сбежала из храма.

Амрита посмотрела в его темные глаза. В них застыло выражение растерянности, беспомощности и горя. Девушка не ожидала увидеть Камала таким и ответила:

– Это правда. Она уехала с англичанином. Боюсь, мы никогда больше не увидим ее.

Камал ужаснулся.

– О нет!

– Тара разочаровалась во всем, во что верила, – сказала Амрита и, не выдержав, воскликнула: – Зачем ты ее предал?!

– Я испугался, – подавленно произнес Камал. – Испугался, что у меня отнимут то главное, ради чего и чем я жил. Прогонят из храма, лишат возможности служить Натарадже. Я слишком легко относился к нашей связи, думал, что нас соединяет только телесная страсть. Я думал, что сумею вычеркнуть Тару из своей жизни. Не получилось. Дни и ночи кажутся мне пустыми. – Он сделал паузу и продолжил: – Тебе известно, что я участвовал в посвящениях девушек в девадаси. Теперь мне кажется, Тара тоже посвятила меня во что-то такое, чего я прежде не знал. Рядом со мной никогда не было человека, который любил бы меня так, как эта девушка. Она любила бескорыстно, преданно, самозабвенно, не как «живого бога», а как обычное смертное существо. Иногда мне казалось, что Тара была бы рада отдать за мою любовь все сокровища мира, все, что она имеет, – и свою душу, и свое сердце. Когда люди искренне любят друг друга и следуют зову любви, это и есть драхма![14] Вот оно – подлинное служение богу! Я понял это слишком поздно и теперь страдаю. Что мне делать, Амрита?

– Тара была бы счастлива услышать твои слова, – прошептала девушка. – Значит, ты ее любишь?

– Да.

– Ты опоздал! – сказала Амрита, и ее слова прозвучали как приговор. – Она никогда не вернется назад.

– Как мне жить? – с тоской произнес Камал. – Меня ничего не радует, я думаю только о ней.

– Не знаю. – Девушка завернулась в сари и, не оглядываясь, пошла к себе.

Ей казалось, что на душе у нее лежит тяжелый камень.

Можно было бы посоветовать Камалу поехать в Калькутту и попытаться отыскать Тару, но она знала, что он не станет этого делать. Так же, как и Киран, скорее всего, никогда не приедет за ней.

Спустя месяц Амрита заявила служителям храма, что ждет ребенка, и попросила разрешения съездить в родную деревню. Она хотела навестить родителей.

Верховный жрец был недоволен, но согласился ее отпустить. Амрита принесла храму много денег и заслуживала снисхождения. Беременность девадаси была нежелательна; тем не менее произведение на свет потомства было угодно Шиве, покровителю плодородия.

В дороге Амрита старалась понять, что происходит в ее душе. В течение десяти лет она не покидала храм и теперь видела перед собой непонятный, полный противоречий и отчасти страшный мир, где люди не ведали, для чего живут, и никогда не задумывались над этим. Они беспокоились только о том, как выжить и сохранить жизнь своих детей.

Живы ли ее родители? Цела ли их хижина? Девушка боялась обнаружить на месте родного дома чужих людей, развалины или того хуже – пустоту.

Амрита с трудом отыскала затерявшуюся в джунглях бедную деревушку и ужаснулась тому, что творилось на ее родине.

Большая часть орудий труда была сделана из дерева, сосуды – из глины. Те, кто имел хотя бы пару волов, считались едва ли не богачами. После вспашки комья земли на поле разбивали доской, почти все работы выполнялись вручную.

Девушка прошла по главной деревенской улице, сопровождаемая изумленными взглядами. Собираясь навестить родителей, Амрита оделась скромно, и все же ее наряд поражал яркостью, богатством и новизной.

Посреди деревни была небольшая площадь, служившая местом народных сборищ, от нее расходилось несколько улиц. Иные дома стояли на каменном фундаменте, другие – прямо на земле. Стены домов, точнее хижин, были сделаны из искусно переплетенных бамбуковых планок, крыши покрыты рисовой соломой. Окон не было. За хижинами располагались помещения для скота, если таковой имелся в семье.

Амрита несмело приоткрыла покосившуюся калитку. Девушке пришлось спрашивать, где живут Раму и Гита, и жители деревни, отвечая, разглядывали ее, как диковину.

На пороге хижины сидел худой, кожа да кости, старик и безучастно смотрел в пространство тусклыми, слезящимися глазами. Согбенное тело, морщинистая, испещренная пятнами кожа, редкие волосы.

Амрита предполагала, что ее отцу немногим за сорок. Служившие в храме мужчины такого возраста выглядели моложавыми и крепкими.

– Отец?

Старик повернул голову и посмотрел на нее так, будто она – апсара[15], внезапно спустившаяся с небес. Открыв рот, он замер, не в силах произнести ни слова. В этот миг на пороге хижины появилась женщина, наполовину седая, худощавая, но еще крепкая, с темным неулыбчивым лицом. Ее глаза были похожи на потухшие угли, вставленные в глазницы.

– Кто там, Раму?

– Мама! – воскликнула девушка.

В отличие от мужа Гита сразу узнала дочь.

– Амрита! Ты… вернулась!

– Я приехала вас навестить, – смущенно промолвила та и обняла родителей.

Гита провела дочь в дом и, как водится, достала скудные припасы, чтобы приготовить угощение. Женщина старалась не показывать, насколько ее ошеломил ухоженный, цветущий вид дочери. Вне всякого сомнения, Амрита хорошо питалась, никогда не занималась тяжелой работой, к тому же была разодета, как принцесса, и выглядела настоящей красавицей.

Девушка попросила родителей рассказать о том, как они живут.

– Своих посевов у нас давно нет, скотины тоже – все, что можно, забрали за долги. Твои сестры замужем; некоторые вышли за односельчан, других просватали в соседние деревни. У нас уже девять внуков! Сыновья пока живут с нами. Ромеш помогает кузнецу, Васу нанялся к соседу – работает в поле. Мы с Раму пытаемся делать циновки и продавать, но это не приносит большого дохода. Да что там, главное – не умереть с голоду! – рассказывала Гита.

Амрита вынула большой кошелек, в котором была тысяча рупий, и протянула родителям.

– Откуда… это? – в изумлении прошептал Раму.

– Мне дали в храме. В благодарность за то, что я хорошо служу богу, – ответила девушка.

– А о себе ты подумала? Разве тебе ничего не нужно? – Гита внимательно посмотрела на дочь.

– У меня все есть.

– Ты не жалеешь о том, что мы отдали тебя в храм? – помолчав, спросила мать.

– О нет! Я счастлива, что вы посвятили меня богу.

Увидев, как живут родители и их односельчане, Амрита окончательно уверилась в том, что ей выпала завидная судьба.

Девушка не собиралась посвящать отца и мать в подробности своей жизни, но Гиту было трудно обмануть.

– Ты ждешь ребенка?

Дочь смутилась и кивнула.

– Ты вышла замуж? – спросила мать, видя на ней тали.

– Я девадаси, супруга Шивы. У меня нет и не может быть другого мужа.

Амрита боялась, что мать спросит о том, кто же тогда отец малыша. Она не знала, как сказать родителям правду. В деревне строгие порядки; едва ли Раму и Гита поймут, как можно делить ложе любви с самыми разными мужчинами!

Однако родители не стали ее расспрашивать. Главное, их дочь была жива-здорова и довольна своей участью.

Амрита успокоилась. Теперь она понимала, почему Раму и Гита ни разу ее не навестили. У них попросту не было денег на дорогу.

Девушка хотела помочь матери в работе по дому, но Гита с негодованием отвергла ее попытки.

– Не порти руки! Твое дело – танцы. Ты рождена для другой, лучшей жизни.

Амрите очень хотелось научиться вести домашнее хозяйство, готовить еду – как будто это могло что-то изменить в ее судьбе.

В храме служило множество поваров и их помощников, и никто не смел прикасаться к горшкам, в которых они варили пищу. Там были работники, убиравшие храм и помещения, в которых жили девадаси, а также те, кто стирал одежду, изготавливал украшения, плел цветочные гирлянды.

Амриту научили следить за своей внешностью, наносить грим, делать прически, правильно выбирать драгоценности и наряды. Она была «женой бога», а не обыкновенного мужчины, для которого нужно стряпать и шить, наводить порядок в доме. Амрита понимала, что многие девушки сочли бы ее счастливицей, и все-таки иногда ей становилось не по себе.

Тара была права, когда говорила: «Когда ты здесь, кажется, что свобода – там, и наоборот».

На следующий день все соседи под каким-нибудь предлогом побывали в хижине Раму и Гиты. Их посетили даже староста и жрец.

– Появление девадаси в нашей деревне – счастливый знак! – заявил последний. – Быть может, на нас снизойдет милость великого Шивы!

– Я помолюсь за вас в храме, – улыбнулась Амрита.

Родители были счастливы. Вся деревня восхищалась красотой, приветливостью, грацией и нежностью их дочери! Сестры Амриты тоже пришли посмотреть на самую младшую, которой выпала такая удивительная судьба, и девушка заново познакомилась с ними.

Раму улыбался.

– Все-таки старый плут Бхадра был прав: седьмая дочь родилась под счастливой звездой!

– Помнится, я сильно переживала, когда произвела на свет седьмую девочку, – сказала Гита. – Теперь понимаю, что именно ты – истинный дар богов!

– А я хочу родить девочку, – призналась матери Амрита.

– Ты желаешь, чтобы дочь повторила твою судьбу?

– Не знаю, – задумчиво произнесла девушка.

Для того чтобы стать девадаси, Амрите пришлось покинуть родной дом и вырасти без материнской любви. Ее ребенок будет жить по-другому. Она окружит его заботой и лаской, постарается сделать так, чтобы он ощущал себя в окружающем мире, словно рыба в воде, чтобы верил в присутствие высших сил и защиту Шивы.

Глава VIII

Предательство

По углам Форт-Уильяма были расположены четыре бастиона с сорока пушками. В центре крепости находился большой плацпарад и административные здания, вдоль крепостных стен тянулись бараки с темными и сырыми, похожими на камеры комнатами, в которых обитали служившие в гарнизоне военные, по большей части солдаты и младшие офицеры.

За год жизни в форте Тара хорошо освоилась с его порядками и довольно сносно стала понимать английский. К изучению языка ее побудили замечания, которые отпускали солдаты и которыми обменивались английские дамы. В Форт-Уильяме было довольно много женщин: жены офицеров, их служанки, проститутки. Тара была единственной индианкой и возбуждала всеобщее любопытство.

Как и многие коренные жители Индии, девушка обладала врожденной способностью к языкам; она быстро запоминала слова и с легкостью строила фразы. Однажды, услышав, как жены английских офицеров называют ее «цветной девкой», Тара, не вполне понимая, что делает, пустила в ход ругательства, которым научилась от солдатни, и дамы в ужасе обратились в бегство.

Мужчины ее остерегались. Стремительная, порывистая, гибкая, со сверкающими черными глазами, она казалась опасной, как дикая кошка.

Джеральд Кемпион, в чьей комнате обитала Тара, привязался к индианке, хотя быстро понял, что девушка его не любит, а использует в каких-то своих, непонятных для него целях. Тара никогда не раскрывала ему душу, и молодой человек не знал, какие горести терзают ее сердце, какие мысли тревожат разум.

Она оказалась девушкой неробкого десятка и легко приспособилась к новой жизни. Тара отличалась непростым характером; случалось, она выходила из себя или, напротив, замыкалась в мрачном молчании. Между тем бывшая танцовщица была непритязательна и никогда не требовала ни нарядов, ни денег, что непременно сделала бы английская содержанка. Тара не любила заниматься домашним хозяйством и совсем не умела готовить. Она не была похожа ни на европеек, ни на других индийских девушек, потому что выросла в совершенно особых условиях.

Джеральду по-прежнему нравилось с ней спать, но больше их ничего не сближало.

За прошедший год в жизни форта произошло мало событий. Как и прежде, английские офицеры и служащие торговой компании пытались обогатиться всеми возможными способами: предпринимали карательные экспедиции и взыскивали с населения незаконные налоги, тайком торговали продовольствием и оружием, занимались вымогательством. Случалось, они не могли поделить награбленное, и тогда возникали ссоры и склоки.

Три месяца назад Томас Уилсон, вступивший в спор со своим начальником, был уличен в казнокрадстве, разжалован в младшие офицеры и смещен со своего поста. Джеральд Кемпион, напротив, получил повышение. Он был известен своей неподкупностью и честностью, к нему хорошо относились и соотечественники, и туземцы.

Ни тем, ни другим не нравилось, что он открыто живет с индианкой, но все помалкивали: в конце концов, Тара не была его законной женой и он мог избавиться от нее в любой момент.

Недавно Джеральда Кемпиона пригласили на свадьбу, свадьбу Кирана с девушкой по имени Мадхур, дочерью богатого индийского купца. Киран просил Джеральда прийти вместе с Тарой. Он хотел, чтобы она станцевала для гостей: присутствие девадаси на свадьбе считалось счастливой приметой.

– Я не пойду, – заявила Тара. – Этот человек обманул Амриту! Он обещал приехать за ней, но так и не сделал этого!

– Киран говорил, что свадьба по разным причинам откладывалась. Вероятно, до женитьбы он не мог выехать из дома. Надо пойти, Тара. Отец Кирана – богатый землевладелец, отказ будет воспринят как оскорбление.

Девушка состроила гримаску.

– Разве не вы, англичане, вершите судьбы индийцев?

Джеральд едва сдержался, чтобы не вспылить. Что ему не нравилось в Таре, так это ее острый язык и манера прямо и резко высказывать свое мнение.

– Заминдар обладает большой властью, с ним нужно считаться.

Передавая Кирану свое согласие, Джеральд неловко поинтересовался:

– Как поживает ваша сестра?

– Джая вышла замуж три месяца назад.

– Она придет на свадьбу?

– Конечно.

Джеральд так и не смог забыть нежную, скромную девушку – идеал истинной индианки.

– Буду рад с ней повидаться.

Киран ничего не ответил. Ему не нравилось, что англичанин проявляет интерес к Джае. К тому же молодой офицер открыто жил с Тарой. Сама Тара тоже не вызывала в нем добрых чувств – она казалась Кирану чересчур самоуверенной и распущенной. Однако отец, считавший, что выступление девадаси несказанно украсит праздник, настоял на том, чтобы позвать танцовщицу на свадьбу.

Киран знал, что виноват перед Амритой. Но свадьба в самом деле несколько раз откладывалась. Отчасти это было связано с тем, что после внезапной смерти управляющего имением господин Рандхар настоял на том, чтобы сын занялся делами заминдари[16]. В результате Киран целый год был настолько загружен, что и думать не смел о поездке в Бишнупур. К тому же молодой человек не был уверен в том, что отец одобрит его затею привезти в Калькутту любовницу, не дождавшись бракосочетания с Мадхур, и не воспрепятствует его отношениям с Амритой.

Таре казалось странным, что ей придется танцевать на свадьбе возлюбленного своей лучшей подруги. Что ж, зато она сможет рассмотреть невесту Кирана и рассказать Амрите о сопернице. Желание навестить подругу давно зрело в душе Тары. Она бы съездила в Бишнупур еще несколько месяцев назад, но девушку останавливала мысль о том, что в храме она наверняка встретится с Камалом.

Джеральд был в красном мундире, треугольной шляпе и парике, а Тара надела фиолетовое сари с ярко-желтой каймой, звенящие золотые украшения, вплела в волосы золотистые, красные и розовые цветы.

В богатом доме заминдара царила праздничная суета. Среди гостей были как изысканно одетые европейцы, так и индийцы в пышных тюрбанах с брошью из драгоценных камней и элегантными перьями.

Как и предполагал господин Рандхар, появление офицера колониальной армии под руку с красавицей индианкой, да еще говорящей по-английски, произвело ошеломляющее впечатление, особенно когда гости узнали, что девушка – бывшая храмовая танцовщица, девадаси.

Киран, поклонник европейской культуры, пригласил на торжество англичан, и поэтому свадьбу нельзя было назвать чисто индийской. Это пришлось не по нраву родителям невесты и кое-кому из родственников, например мужу Джаи, немолодому брахману, который был очень религиозен и фанатично следовал обрядам.

Мадхур в ярко-розовом свадебном сари, увешанная драго ценностями и украшенная цветами, сидела рядом с женихом. Она не поднимала глаз и старалась спрятать лицо под покрывалом, как подобает застенчивой невесте, и все же Тара смогла разглядеть, что девушка очень молода, не старше четырнадцати-пятнадцати лет. У Кирана было серьезное, скорее даже отсутствующее выражение лица, не вязавшееся с парадным одеянием и праздничной атмосферой.

После того как жрец совершил обряд и начался свадебный пир, Тара незаметно подошла к Кирану, и молодой человек встретился с немигающим взглядом ее острых черных глаз.

– Почему вы не приехали к Амрите? – угрожающе прошептала девушка.

Киран вздрогнул. На мгновение ему почудилось, что он слышит голос судьбы.

– Не мог. Я обязательно это сделаю, если… если Амрита меня не забыла.

– Я хорошо знаю свою подругу, – сказала Тара. – Она никогда вас не забудет.

Потом она танцевала для гостей и произвела настоящий фурор, ибо никто из присутствующих ни разу не видел столь самозабвенного погружения в танец. Тара будто парила над бренным человеческим миром, ее искусство было сродни священному действу.

Джеральда Кемпиона не волновали танцы. Улучив момент, он подошел к Джае и поклонился.

– Здравствуйте. Вы меня помните?

– Да, – ответила молодая женщина и покраснела.

К счастью, в этот миг Джая стояла далеко от своего мужа, отца и брата, и они с Джеральдом могли немного поговорить.

Англичанин знал, что не вправе задавать вопрос о том, счастлива ли она в браке. На взгляд Джеральда, ее муж был чересчур угрюм и слишком стар для такой юной, прелестной девушки. Он представил их вдвоем, и у него сжалось сердце.

– Ваша жена очень талантлива, – заметила сестра Кирана.

– Тара мне не жена. При всем желании я бы не смог жениться на индианке – у нас разная вера. Разве что она приняла бы мою, – ответил Джеральд.

Оба замолчали. Молодой человек не знал, о чем говорить с этой девушкой. Ему просто нравилось смотреть на ее нежное лицо и слушать тихий голос, похожий на журчание ручейка в лесной чаще. В отличие от Тары Джая казалась удивительно беззащитной, утонченной. Джеральду чудилось, будто он видит ее хрупкую душу.

Почему истинная мечта всегда недостижима? Почему со временем человек ощущает в себе отсутствие прежних желаний и перестает понимать, для чего существует на свете? Люди надеются исцелиться от пустоты, тревоги и скорби с помощью любви, но часто ли встречается настоящая любовь?

Об этом думал не только Джеральд Кемпион; такие вопросы задавал себе и Киран, когда лежал в брачной постели рядом со спящей молодой женой. Девушка была прелестна и невинна, но он ничего о ней не знал, и она казалась ему чужой.

Он сдержал слово, которое дал отцу, исполнил свой долг, и теперь настало время подумать о себе. Тара сказала, что Амрита не могла его забыть, и это внушало надежду.

Правда, Киран по-прежнему боялся гнева отца, который продолжал поддерживать тесные связи как с колониальными властями, так и с высшим индийским обществом. Господин Рандхар, пристально наблюдавший за жизнью сына, рано или поздно узнает о его внебрачном увлечении и, вполне возможно, станет на сторону Мадхур и ее родителей.

Сам Киран не понимал, что в этом дурного. Многие европейцы содержат любовниц и при этом искренне привязаны к жене. Киран помнил примеры многих известных людей. Жена существует для того, чтобы поддерживать домашний уют и производить на свет потомство, возлюбленная – чтоб разделять с ней восторги любви.

Когда со дня свадьбы прошел месяц, он тайком отправился в Бишнупур.

К этому времени Киран уже понял, что представляет собой его брак. Когда он заговаривал с Мадхур, она опускала глаза и робко соглашалась с его мнением. Девушка знала, что должна беспрекословно подчиняться любым требованиям супруга, и не подозревала, что судьба может дарить наслаждение, волнение и восторг. Любовь? Никто и никогда не говорил ей о любви – только о послушании, преклонении, о том, что она рабы ня своего мужа. Сама мысль о том, что женщина способна разделить полную событий, эмоций, борьбы жизнь мужчины, казалась кощунственной.

Мадхур не знала грамоты и ничего не понимала в книгах, которые читал Киран. Она была хорошей женой, послушной и верной, но он не испытывал к ней никакого интереса.

Разумеется, Киран не знал о том, что Амрита родила девочку, которую назвала Аминой[17], он даже не предполагал, что такое может случиться.

В тот час, когда Киран приехал в Бишнупур, молодая женщина вышла на улицу с ребенком на руках и села на край деревянной скамьи.

Амрита еще не вернулась к обычным обязанностям девадаси, потому что ее дочери исполнилось всего три месяца и она кормила ребенка грудью.

За прошедший год молодая женщина передумала о многом.

Амрита боялась, что больше не сможет жить так, как жила прежде, когда ее сердце было свободно, когда она не беспокоилась о собственной судьбе и не имела дочери, о которой нужно заботиться. Но иного выхода не было: Киран не вернулся за ней, значит, ей придется служить в храме.

Укачивая дочь, молодая женщина заметила, что к ней приближается Камал. Амрита старалась его избегать: из-за этого человека она лишилась лучшей подруги!

Камал подошел, и Амрита увидела, что его зрачки расширены и что он не слишком твердо держится на ногах. Очевидно, это было вызвано действием одурманивающих веществ, которые жрецы, случалось, использовали в своих ритуалах.

Взглянув на него, Амрита внезапно подумала о том, что даже столь яркая, ослепительная, необычная красота не всегда приносит человеку счастье.

– Позволь сесть рядом с тобой, – сказал он и улыбнулся.

Амрита молча кивнула.

– Как зовут твою дочь?

– Амина.

– Красивое имя! Какое счастье, что, когда она подрастет, я уже буду дряхлым стариком.

Амрита рассмеялась.

– Ты не будешь стариком, ты будешь привлекательным зрелым мужчиной.

С лица Камала сбежала улыбка, и он сказал:

– Сегодня мне выпал жребий совершить обряд посвящения, но я отказался. Притворился, что болен. Жрецы были недовольны.

– Почему ты решил отказаться? – спросила Амрита.

– Потому что больше не могу выносить всего этого. Старики, снимающие с юных танцовщиц одежду и рисующие знаки на их телах, испуганные девочки, которых одурманивают, чтобы они не испытывали стыда и не чувствовали боли… – Думаешь, тебя накажут?

– Не знаю, да это и не имеет значения. Верховный жрец сказал, что ко мне приведут нескольких мальчиков: я должен готовить себе преемника.

– Ты огорчен?

– Повторяю, мне все равно.

Амрита долго слушала шум ветра в листве, потом сказала то, что думала:

– Прошу, не разрушай себя, Камал! Я никогда не встречала такой гибкости, красоты, легкости и совершенства движений, как у тебя. Это – твой путь. Не сходи с него. Делай то, для чего ты предназначен. Думаю, тебя не наказали бы за связь с Тарой, даже если б ты взялся отстаивать свою правоту. Верховный жрец прекрасно понимает, что ты – одно из сокровищ Шивы. Дороже золота и драгоценных камней. Пока ты взрастишь достойного преемника, пройдет вечность. Ты еще долго будешь блистать в танцах и вызывать восторг как паломников, так и служителей храма.

Камал улыбнулся и протянул руки.

– Позволь подержать твою дочь!

Амрита отдала ему ребенка.

– Какая красивая! – восхитился Камал, посмотрев в личико девочки. – Она… она кажется ненастоящей.

– Тем не менее это единственное «настоящее», что мне при надлежит, – сказала Амрита и спросила: – Ты хотел бы иметь детей?

– Да. Девочку. – В эти минуты Камал был искренен, как ребенок. – И чтобы ее родила Тара. – Он умоляюще посмотрел на Амриту и спросил: – Быть может, мне стоит поехать в Калькутту и разыскать Тару? Попытаться ее вернуть?

Амрита покачала головой.

– Нет. Ты не знаешь жизни за пределами храма, не знаешь людей. С тобой может случиться несчастье. Мне кажется, рано или поздно Тара сама приедет к нам.

– Ты считаешь, это возможно?

– На свете возможно все, во что мы готовы верить, – ответила Амрита, хотя в эти минуты думала иначе.

Тем временем Киран вошел во двор храма и спросил у попавшейся на пути танцовщицы, где найти Амриту. Девушка показала в сторону храмовых пристроек, и молодой человек зашагал по выложенной известковыми плитками дорожке.

Тропинка привела его к приземистому каменному зданию. Возле входа сидела Амрита, Киран ее узнал. Помедлив, он отступил и укрылся за ближайшим деревом.

Амрита выглядела красивее, чем прежде. В бездонных глазах тлел внутренний огонь, тело, едва прикрытое тонким сари, выглядело невероятно соблазнительно. Грудь стала больше, бедра – круче, движения были полны чувственной силы.

Рядом сидел молодой мужчина, отлично сложенный, удивительно красивый. Он держал на руках грудного ребенка и с улыбкой заглядывал в его личико. Амрита с нежностью смотрела на обоих – во всяком случае, так показалось Кирану. Одновременно ему почудилось, что их с Амритой разделяет глухая, непроницаемая стена; он будто увидел осколок давно ушедшего прошлого или случайно заглянул в недосягаемое будущее.

Что делать? Подойти, заговорить? Ноги одеревенели и не двигались, а язык словно прилип к гортани. Киран не понимал, что чувствует – разочарование или облегчение. С одной стороны, его терзали обида и ревность. С другой, то, что Амрита нашла счастье с другим человеком, решало многие проблемы. Ему не придется идти против отца или родственников жены, которые тоже имели над ним власть. Он будет избавлен от угрозы скандала, ему не придется рисковать своим положением и имуществом.

Молодой человек отступил на шаг, а затем обратился в бегство. Он не знал, было ли это предательством со стороны Амриты. Наверное, нет. Ведь это он предал ее первым – не приезжал целый год, женился на другой женщине.

Киран уехал в Калькутту, а чуть позже решил перебраться в имение. Вскоре он узнал, что его жена беременна, и окончательно смирился со своим положением.

Накануне отъезда он не сдержался и нашел предлог для того, чтобы побывать в форте, где встретился с Джеральдом и Тарой.

– Я ездил в Бишнупур, – как бы между прочим сообщил Киран. – Амрита живет с молодым мужчиной, у них есть ребенок.

Тара расхохоталась.

– Этого не может быть!

– Тем не менее это так. Я видел все своими глазами. Мужчина держал младенца на руках, а она сидела рядом и улыбалась.

Девушка пожала плечами.

– Это ничего не значит. Вы говорили с Амритой?

– Нет. Я не счел возможным подойти.

– Напрасно. Вы увидели то, что хотели увидеть, а не то, что есть на самом деле, – с обычной безжалостностью заявила Тара.

Когда Киран ушел, она задумалась. Значит, подруга все-таки родила. Таре очень хотелось сказать Кирану, что именно он – отец ребенка Амриты, но она не стала этого делать. Он мог не поверить, к тому же девушка хорошо помнила, что подруга стремилась сохранить свое желание зачать от любимого в строжайшей тайне. Кто знает, возможно, Амрита хочет, чтобы плод их любви принадлежал ей одной?

На следующее утро Тара заявила Джеральду, что уезжает в Бишнупур.

– Я хочу навестить свою подругу.

Джеральд сидел на складном походном стуле и следил за тем, как она собирает вещи. Тара двигалась быстро и стремительно. Год назад эта девушка ворвалась в его жизнь, а теперь уходила из нее. Он немного устал от их непонятных отношений и всетаки был огорчен тем, что Тара его покидает.

– Мне кажется, ты не вернешься, – заметил молодой человек.

Она одарила его улыбкой, но не стала возражать, и Джеральд продолжил:

– Я знаю, ты не была счастлива со мной, потому что меня нельзя назвать избранником твоего сердца.

Тара выпрямилась и выпустила из рук яркую ткань сари.

– Благодаря тебе я изменилась. Узнала другую жизнь.

– Ты стала другой благодаря себе, а не мне. Я тебе больше не нужен, и ты уходишь.

Девушка покачала головой.

– Ты хочешь, чтобы я осталась? Разве я та женщина, которую ты желал бы видеть своей женой?

Джеральд вновь подумал о Джае, сестре Кирана, своей недосягаемой мечте. Он и она были похожи на две звезды, но каждая из них совершала свой собственный путь, и потому им не суждено встретиться.

Англичанин встал, подошел к индианке, положил руки ей на плечи и сказал:

– Я хочу, чтобы ты запомнила, где меня можно найти, если тебе понадобится помощь.

В тот вечер Джеральд долго сидел в одиночестве и размышлял. С Тарой ему довелось пережить незабываемые минуты страсти, но этого было мало для сердца, изнывающего в бесплодной надежде на встречу с родной душой.

Джеральду нравилась Индия, он успел полюбить ее огромные, оглашаемые криками диких животных равнины, жаркое солнце, безумное сочетание роскоши и нищеты. Но его родиной была Англия, и здесь его считали чужаком. Было бы глупо надеяться, что эта страна примет его как родного, или мечтать о том, чтобы его полюбила индийская женщина.

Тара прожила в его комнате целый год, и здесь еще витал запах ее духов, одежды, волос, тела. Теперь его ночи вновь станут одинокими и у него появится много времени для того, чтобы размышлять о своей жизни, о настоящем, прошлом и будущем.

Джеральд собирался ложиться спать, как вдруг в комнату скользнула чья-то фигура.

Молодой человек вскочил и взялся за саблю.

– Брось, Джерри! Это я.

Джеральд облегченно вздохнул.

– Томас! Откуда?

– Решил навестить старого друга… Где твоя индианка?

– Она уехала.

– Это хорошо. Поговорим без свидетелей. Если, конечно, ты не боишься, что тебя застанут в компании разжалованного офицера, изгоя и казнокрада.

– Не говори чепухи. Лучше расскажи, как живешь и что привело тебя ко мне.

Джеральд предложил приятелю сесть. Томас выглядел неважно: потускневшие глаза, осунувшееся лицо, потрепанный, небрежно застегнутый мундир.

– Два месяца я шатался по разным глухим местам с отрядом таких же несчастных. Нам было нечем поживиться. Отрезанные от цивилизованного мира деревни, вытоптанные дикими слонами поля. Мне до смерти надоела эта страна! Я мог здесь жить, когда получал приличное жалованье, но теперь… Ты прекрасно понимаешь, что воруют все. Мне просто не повезло. В общем, я пришел сказать, что уезжаю. Договорился, что меня возьмут на торговое судно.

– Это будет считаться дезертирством, – заметил Джеральд.

– Не важно.

– Тебе нужна помощь? – спросил Кемпион. – Деньги?

Уилсон усмехнулся.

– Я знал, что ты настоящий друг. Что ты поймешь и не выдашь. Да, мне нужна помощь, но в другом смысле. Помнишь храм, в котором ты нашел свою индианку? С тех пор как мы там побывали, меня не покидают мысли о его богатстве. Когда дело дошло до точки, я решил: вот он, мой счастливый билет, мой пропуск в другую жизнь! Предлагаю пойти со мной. Ночью проберемся в святилище и наберем себе золота. Один я не справлюсь, и мне не хочется посвящать в это дело посторонних людей.

Джеральд резко дернулся, будто его ударили; в светлых глазах вспыхнул яркий свет. Ему хотелось вскочить и выругаться, но вместо этого он твердо и спокойно произнес:

– Я никогда этого не сделаю. И тебе не советую. В том, что касается религии, индусы – настоящие фанатики. Кто только ни пытался обратить их в иную веру: мусульмане, христиане, буддисты. Ничего не вышло. Какой бы нелепой ни казалась нам их религия, они до безумия верят в своих богов. Если попадешься, тебе не поздоровится.

– Не попадусь. А Шива не обеднеет. Жаль, что не хочешь мне помочь. Страшишься возмездия?

– Нет. Просто не могу совершить предательство.

– Кого ты предашь?

– Не знаю, – задумчиво произнес Джеральд. – Что-то святое. Чью-то веру, мечту и чувства.

Глава IX

Убийство

Трое мужчин медленно пробирались по извилистой, узкой тропинке. Огромная желтая, будто восковая, луна сопровождала их, словно гигантский таинственный страж, освещала путь серебряным светом, который струился сквозь листву деревьев и исчезал в густых травянистых зарослях.

На небе сияли жемчужины звезд, ночной воздух овевал лица и тела своим свежим, острым дыханием.

Томас Уилсон часто останавливался и прислушивался. Днем он не без труда нашел дыру в стене, а позже, смешавшись с толпой паломников, пытался понять, насколько хорошо охраняется храм. По ночам ворота запирались, и только. Если не было какого-нибудь праздника, то бог «спал» и то же самое делали жрецы. Здесь вряд ли можно было встретить вооруженного человека или того, кто умел мало-мальски защищаться от нападения.

Сердцем храма являлась особая комната, где всегда царил полумрак и куда допускался не каждый: это было «жилище» бога. Именно там грабители и рассчитывали найти вожделенное золото.

Уилсон и его спутники, чертыхаясь, пролезли через пролом, который Томас еще днем освободил от камней, и, стараясь не стучать подошвами сапог, принялись подбираться к храму.

Он возвышался впереди, подсвеченный тревожным сиянием луны. От этого гармоничного и безупречного в своем совершенстве здания, казалось, исходила какая-то особая чувственная сила. Ночь скрыла от глаз грабителей ослепительное сочетание линий, великолепную скульптурную резьбу, орнаменты и рельефы, покрывавшие его стены. Для них он не был святыней – всего лишь местом, где можно поживиться деньгами.

Бывший заместитель начальника гарнизона Калькутты и сопровождавшие его солдаты не договаривались о том, что будут делать, если встретят служителя храма, однако у всех троих имелись сабли и ножи. Томас понимал, что в их интересах – хорошо замести следы. Если станет известно, что ограбление совершили иностранцы, может разразиться скандал. Он не думал о том, что для любого индуса сама мысль о подобном деянии кощунственна и недопустима.

Они вошли в зал для верующих. Перед статуей Шивы распростерся человек. Он молился, а может, молча беседовал с богом. Сначала Уилсон остановился, а потом быстро подался вперед.

Услышав посторонние звуки, человек обернулся, вгляделся в темноту, вскочил, молнией бросился к неприметной боковой двери, но его успели догнать, схватить и приставили к горлу нож.

Несмотря на непредвиденное осложнение, Томас не собирался отступать. Пока один англичанин стерег индийца, двое других обшаривали храм. Им повезло, они нашли и украшения, и золото, которыми доверху набили принесенные с собой мешки.

Как известно, бог Шива обитает не только в любящих его сердцах, но и на полях сражений, в местах сожжения трупов, на перекрестках опасных дорог. Он часто воюет с демонами и другими богами, и никому не удается его одолеть. Противники веры насылали на него огромного тигра, но Шива завернулся в его шкуру, словно в шелковый шарф, а гигантского змея обернул вокруг шеи подобно ожерелью.

На этот раз все было иначе. Неподвижный бог молча взирал на святотатцев и не только позволил им взять сокровища, но и разрешил увести того, кто посвятил ему свою жизнь и доверил судьбу.

Томас запретил товарищам убивать пленника на территории храма, потому они заставили его пролезть в дыру в стене и привели на край большого оврага, который заметили, когда шли к храму.

– Что будем делать? – спросил один из них, тот, что крепко держал несчастного.

– Он все видел и расскажет жрецам. Те поднимут шум, и тогда нам не удастся скрыться. Придется его убить. Тело сбросим вниз, в овраг. Там растут кусты – едва ли его скоро найдут в этих зарослях. Нет, – остановил Томас товарища, когда тот вынул саблю, – по-другому, так, как это мог бы сделать любой прохожий. Скажем, камнем.

– Я не смогу, – сказал солдат и содрогнулся, представив, как во все стороны брызнут кровь и мозги, а лицо жертвы исказится от предсмертной муки.

– Давай я, – предложил второй. – Это нетрудно, главное, посильнее ударить, чтобы не пришлось добивать.

То, что его собираются убить, пленник понял сразу, как только его привели к оврагу. Преступники не видели выражения его лица и глаз, их не волновало, какие мысли теснятся в его голове, какие чувства обуревают душу и сердце.

Он не сказал им ни слова, потому что не знал их языка, и не стал молить о пощаде, ибо чувствовал, что унижение не поможет ему спастись.

На голову несчастного обрушился страшный удар, кровь хлынула, заливая лицо и глаза. Раздался стон, тело отяжелело, обмякло, дыхание стало судорожным, прерывистым.

– Больше не надо, – решил Уилсон, – иначе здесь будет море крови.

Они подхватили безжизненное тело и швырнули вниз. Оно угодило в самую гущу зарослей и осталось лежать там, не видимое сверху.

Томас забросал окровавленную землю пучками травы. Место было пустынное: пока здесь кто-нибудь пройдет, следы преступления смоет роса или дождь.

Они ушли, и только ветер шумел в листве, по земле ползли длинные тени, а с небес лился призрачный свет звезд и луны.

Тропический лес еле слышно шелестел и вздыхал, впитывая в себя остатки закатного света, напоминающего тлеющие уголья. Над гребнями гор протянулась тонкая алая полоска.

Пылающий шар коснулся вершин, что застыли на горизонте темной стеной. Листва переливалась красноватыми отблесками; казалось, где-то вдали разгорается огромный пожар.

Тара задержалась в пути и прибыла в Бишнупур позже, чем предполагала. Приближаясь к храму, девушка ощущала, как ее сознание и чувства раздваиваются. Одна половинка души тянулась к той жизни, какую она успела изведать за минувший год, другая – навеки принадлежала прошлому.

Тара долго думала, каким путем проникнуть в храм: войти в ворота, как это сделала бы благочестивая паломница, или пробраться через тайный ход. В конце концов она вошла в ворота и сразу направилась туда, где жили девадаси.

Встреча подруг была бурной. Амрита нашла, что Тара выглядит независимой и уверенной в себе. Тара заметила, что Амрита несказанно похорошела и повзрослела: мягкую девичью красоту сменила пламенная женственная сила.

Ее дочь, Амина, была прелестным ребенком с большими черными глазками, бархатистой кожей и нежными чертами лица.

Как и прежде, они проговорили всю ночь.

– Я не останусь в храме, – сразу сказала Тара.

– Вернешься к англичанину?

– Нет, – ответила Тара и добавила, предупреждая вопрос подруги: – Он хорошо обращался со мной, но в конце концов мы оба поняли, что наши отношения не имеют будущего.

– Разве ты сможешь жить одна? – удивилась Амрита.

Тара рассмеялась и обняла подругу.

– Нам всегда говорили, что храм – единственное место, где женщина может жить, не имея мужа, да и то потому, что его заменяет божество. Теперь я уверена в том, что это не так. Если рядом со мной нет того единственного, о котором я мечтаю, я буду жить одна. Девадаси – желанная гостья на свадьбах и прочих празднествах богатых людей. Я сумею заработать на жизнь.

– Жить одной опасно, – заметила Амрита.

– Поверь, я не дам себя в обиду.

Амрита кивнула. Если бы она обладала такой решимостью и такой воистину неженской волей, как Тара, если бы могла, не таясь, смотреть в лицо трудностям и порой тяжелой и безысходной правде, наверное, ее судьба сложилась бы по-другому.

– Я должна рассказать тебе о Киране, – промолвила Тара и взяла руки подруги в свои.

Когда она закончила говорить, Амриту захлестнули противоречивые чувства. Молодая женщина изо всех сил пыталась облегчить боль, вызванную потерянной и обманутой любовью, и… не могла.

– Неужели Киран действительно приезжал в Бишнупур? – прошептала она.

– Приезжал. И теперь он знает о том, что у тебя есть ребенок. Непонятно только, почему он не решился подойти к тебе. Наверное, смалодушничал, как это обычно делают мужчины. А мне заявил, что у тебя есть другой. – Тара презрительно скривила губы.

Амрита печально усмехнулась.

– Какая глупость!

– Я ему так и сказала. Сейчас он в отцовском имении, куда уехал со своей женой.

– Какая она? – помолчав, спросила Амрита.

– Юная, хорошенькая и… никакая. Обыкновенная индийская девушка, безмолвная, безропотная, безликая, как тень.

– И все-таки Киран выбрал ее, а не меня.

– Потому что испугался. Испугался потерять свой мир, а проще говоря, свою выгоду, безопасность… совсем как Камал!

Амрита, ожидавшая, когда Тара обмолвится о своем бывшем возлюбленном, встревоженно обронила:

– Камал пропал.

Тара невольно напряглась, в глазах появился неприкрытый страх.

– Что значит «пропал»?

– Исчез. Его нигде нет.

– Не может быть! – воскликнула Тара. – Камал никогда не покидал территорию храма!

– Знаю. Потому и тревожусь.

– Что говорят жрецы? Они его искали?

– Неизвестно. Я всего лишь танцовщица, и мне не доверяют секретов. Если случилось что-то серьезное, мы никогда об этом не узнаем.

– Что же нам делать?!

Тара в волнении сорвалась с места и принялась расхаживать взад-вперед, словно тигр в клетке. Ее глубокий выразительный голос сделался жестким, глухим, глаза смотрели в одну точку и, казалось, ничего не видели, а лицо превратилось в маску.

Она сразу решила, что случилось что-то очень плохое, и с внутренней дрожью подумала: «Вот оно – возмездие!» Возмездие за ее непочтительность к Шиве, за преступную самоуверенность, за непростительное вольнодумство! Бог не пожелал быть милосердным и отнял у нее самое дорогое! Тара вспомнила страстный взгляд Камала, его нежную улыбку, вспомнила, как в гневе желала ему зла и погибели, и из глаз ее брызнули слезы.

Амрита решила не говорить Таре о признании Камала. Если он не вернется, подруге лучше не знать о том, что он тоже страдал от разлуки с ней.

– Я сама его найду. Ты пойдешь со мной, Амрита?

– Прости, мне не с кем оставить Амину.

Когда подруга ушла, молодая женщина легла и прижала к себе спящую дочь. В груди что-то ширилось и росло, и вскоре ей стало больно от горя и непролитых слез. Потом они все-таки навернулись на глаза и медленно потекли по щекам.

Амрите стало ясно, что Киран никогда не вернется. Если он приезжал и не смог заставить себя подойти к ней, заговорить, заключить в объятия, значит, в его сердце не осталось ничего от прежних чувств. Что их разлучило? Время? Условия жизни? Разные стремления и цели? Как ей теперь жить? Храмовые танцы не утратили колдовских чар, но молодая женщина понимала, что никогда не сможет с прежней легкостью совершать ритуал телесной любви с теми, кто безразличен ее сердцу.

Тем временем Тара исступленно молилась Шиве. Она знала с детства, что гибель, разрушение – это такая же важная и необходимая форма существования вещей, как рождение и созидание. И не могла с этим смириться. Она просила высшие силы вернуть Камала, путь даже он никогда ее не полюбит.

Как и Шива, который, спасая мир от гибели, проглотил яд, несущий смерть всему живому, так и она была готова пойти на любые жертвы, лишь бы спасти любовь всей своей жизни.

Завершив разговор с богом, девушка выбежала из храма и направилась к тайному ходу в стене.

Тара сразу увидела, что проломом кто-то воспользовался. Камал? Зачем? К тому же он ничего о нем не знал. И она не знала другого человека, который с такой легкостью обрек бы себя на добровольное многолетнее и… счастливое заточение в храме.

Девушка вылезла наружу и пошла по едва заметной тропинке. Внешне она казалась спокойной, хотя смертельная тревога выла в ее сердце, словно дикий зверь.

Тара не обманулась – она обнаружила на твердой земле засохшие бурые следы, следы крови. Кровь могла быть чья угодно – и человека, и животного, – но предчувствие оказалось сильнее доводов рассудка.

Девушка двигалась вслепую, наугад, подгоняемая ужасом. Она шла по краю оврага, прикидывая, в каком месте можно спуститься вниз. На крутых склонах рос колючий кустарник, и Тара решила поступить иначе: обойти овраг с другой стороны.

Там она неожиданно обнаружила дорогу, ведущую к бедной деревушке, каких было полным-полно в окрестностях Бишнупура и храма Шивы. Когда Тара проходила мимо желтых полей, на которых работали тощие полуголые крестьяне с темно-коричневой кожей и ничего не выражающими лицами, у нее возникла мысль спросить у этих людей, не видели ли они чего-нибудь подозрительного. Но те только качали головами. Дети, подгонявшие буйволов, которые поднимали целые тучи пыли, останавливались и глазели на нее, а кое-кто из них с воплями бежал следом.

Полдня Тара провела под палящим солнцем, расхаживая по округе. Она переходила от хижины к хижине, пока молоденькая девушка, босоногая, в запыленном сари, с тонкими, перевитыми венами, как у древней старухи, руками не ответила танцовщице:

– Да, я нашла человека в овраге, куда ходила за хворостом.

Я так испугалась, что сперва убежала, но потом вернулась обратно. Он был весь в крови. Я позвала на помощь отца и брата. Мы отнесли раненого в деревню, в дом жреца, чтобы тот его вылечил. Но он умер.

На дворе был знойный день, однако Тару колотило так, что зуб на зуб не попадал. Она с трудом выговорила:

– Умер?!

Девушка пожала плечами.

– Наверное, умер. Жрец сказал, что он вот-вот испустит дух.

Его голова была разбита, кости переломаны!

– Отведи меня туда.

По дороге девушка рассказала, что один из жителей деревни видел трех англичан: они шли по дороге рано утром с мешками в руках. Их одежда была испачкана кровью. Мужчина спрятался в кустах, и они его не заметили.

Тара вошла во двор дома жреца, осознавая, что идет на жестокую казнь. Девушка понимала: сейчас она может потерять все, чем жили ее душа и сердце, и постареть на сотню лет.

Тара сказала жрецу, почтенному, строгому на вид старику, зачем пришла, и он провел ее в комнату, где лежал раненый.

Застывшее бескровное лицо казалось лицом призрака или мертвеца. Волосы слиплись в бурые сосульки, голова была покрыта кровавой коростой, тело – многочисленными синяками и ссадинами. На икре неестественно вывернутой ноги виднелась рваная рана – несчастный, вероятно, напоролся на острый сук.

Тара была готова погубить весь мир, уничтожить всех людей и проклясть всех богов, лишь бы этим человеком оказался не Камал, но это был он, и ей не оставалось ничего иного, как упасть на колени возле изголовья и прижаться лицом к его бессильно свисавшей руке.

– Любовь моя! О, моя любовь!

За спиной раздался голос:

– Я полагал, что к утру бедняга испустит дух, а он все еще дышит. Его душа не желает покидать тело.

Тара стремительно обернулась. Ее лицо было искажено страданием и гневом.

– Почему вы не отнесли его в храм Шивы?!

Мужчина кашлянул.

– Я сразу решил, что передо мной служитель храма, и отправил людей к тамошним жрецам. Однако те сказали, что в храме не случалось никаких происшествий, никто слыхом не слыхивал, что кто-то пропал. Они предположили, что этот несчастный – богатый паломник, на которого напали лихие люди.

Тара заскрежетала зубами. Должно быть, ущерб, причиненный храму, не слишком велик, и жрецы решили закрыть глаза на происшествие. Вероятно, они посчитали, что Камала уже не вернуть, а потому не стоит портить репутацию могущественного святилища.

Кто он такой? Человек без касты, безвестный подкидыш, чье единственное достоинство и богатство – красота и талант.

Искалеченный, еле дышащий Камал не был нужен ни им, ни Шиве.

Как и Тара, Камал не знал, что побудило родителей оставить младенца на пороге храма. Должно быть, семьи, в которых они родились, были очень бедны и принадлежали к низшим кастам. Возможно, они надеялись, что брошенные ими дети вольются в некое особое сословие, общения с которым не стыдится ни раджа, ни наваб, ни брахман. Так и случилось, только это сословие, как оказалось, тоже живет по своим жестоким законам!

Тара поднялась на ноги и в гневе погрозила кулаком, сама не зная кому. Храму, жрецам. Возможно, даже богу. Испугавшись своего порыва, она вздрогнула и прикусила пальцы, после чего решительно произнесла:

– Мне нужно два сильных буйвола и крепкая повозка. Я ухожу, но скоро буду здесь. Все должно быть готово к моему возвращению. Я вам заплачу.

Ее тон не допускал возражений, и деревенский жрец кивнул.

Тара пустилась бежать и не останавливалась до тех пор, пока не очутилась на территории храма.

У нее не было времени для подробного рассказа, она просто сообщила Амрите, что ей нужны деньги или украшения, которые можно продать.

– Ты не ела и не спала, – прошептала Амрита, глядя на осунувшееся лицо подруги, обрамленное растрепавшимися волосами, и лихорадочно горевшие глаза.

– Боюсь, в ближайшее время мне не придется ни есть, ни спать.

Амрита быстро справилась с поручением. Все девадаси, даже Ила и Хемнолини, дали что могли: золотой браслет, жемчужное ожерелье, серьги, кольцо, ларчик из слоновой кости, зеркало в оправе из серебра.

Все любили прекрасного Натараджу, своим танцем пробуждающего мир к жизни и объясняющего людям цель и смысл их существования на земле.

Амрита протянула подруге туго набитый узел.

– Я пойду с тобой, – сказала она. – Наверняка тебе нужна помощь.

Тара погладила ее по руке.

– Нет. Тебе не стоит смотреть на такое.

– Почему ты не хочешь привезти Камала сюда?

– Потому что по-настоящему он нужен только мне.

Амрита со слезами обняла подругу.

– Я буду молиться за твое счастье!

Остановившийся взгляд Тары был невыносимо тяжелым.

– Мое счастье не стоит ни единой рупии. Помолись за жизнь Камала.

Глава X

Исцеление

Небо окутала бледная дымка, от влажной после недавнего дождя земли поднимался удушливый туман. Из-за горизонта выплыло солнце, напоминающее огромное пятно крови.

Джеральд Кемпион вышел из своего дома и направился к центральной площади.

Кое-где солдаты разводили костры – крошечный огонек полз по сухим веткам, тянуло дымком. Сквозь дым просвечивали солнечные лучи, отчего он казался золотистым. На жесткой траве, там, где ей удалось уберечься от солдатских сапог и копыт лошадей, лежала роса, ее капли сверкали в раннем свете, словно камни драгоценного ожерелья. Форт проснулся, ожил – и утро наполнилось привычными звуками. Джеральд почувствовал, что на душе становится легко и светло.

Вдруг он увидел Тару, которая спешила к нему, и застыл как вкопанный. Молодой человек не ожидал, что она вернется, и не знал, радоваться ему или нет.

Джеральд всегда удивлялся тому, с какой непринужденной грацией она двигается. Девушка не шла, а будто плыла над землей, так легка была ее походка. На ней были ярко-зеленые с серебряными нитями, будто сотканные из воздуха, ветра и травы, одежды. Ее губы выделялись на нежном лице ярким цветком, а черные как ночь глаза лихорадочно блестели.

Когда Тара подошла ближе, Джеральд понял: поездка была ей не в радость. Судя по тому, как выглядела девушка, она проделала тяжелый и долгий путь. Волосы ее растрепались, одежда запылилась. Тара с трудом переводила дыхание. В выражении ее лица было много такого, что невозможно выразить словами: смятение и решимость, безумная тревога и безмерное горе.

– Мне нужна твоя помощь! – задыхаясь, проговорила девушка.

– Вижу. Что случилось?

– Один человек находится при смерти. Я хочу, чтобы ты помог устроить его в английский госпиталь в Калькутте. Я помню, ты говорил, что врачи этой больницы творят чудеса!

Джеральд растерялся. Он не мог ничего понять.

– Кто это? Англичанин? Военный?

– Нет. Танцовщик из храма Шивы. Индиец.

Молодой офицер покачал головой.

– Госпиталь принимает только белых.

– Джерри! – Тара вцепилась в его мундир. – Если я не смогу поставить этого человека на ноги, мне останется только умереть.

Ее взгляд был полон такого отчаяния, что Джеральд содрогнулся.

– Что с ним?

– Пойдем.

Тара вывела англичанина за ворота форта, где оставила повозку, и приподняла ткань, которой был накрыт раненый. Тот выглядел просто ужасно. Было трудно понять, почему он до сих пор не умер.

– Кто это сделал? – глухо произнес Джеральд, отводя взгляд.

– Какие-то негодяи. Белые люди. Думаю, они пришли грабить храм, а Камал их увидел. Тогда они увели его с собой, ударили по голове чем-то тяжелым и бросили в глубокий овраг.

Джеральд сжал кулаки. Томас Уилсон! Почему он его не остановил, почему позволил совершить преступление?! Мог ли он подумать, что пострадает не кто-нибудь, а Тара!

Он не стал спрашивать девушку о том, кем ей приходится раненый индиец. Это было ясно без слов.

Джеральд не стал ревновать. Он решил, что нужно попытаться помочь.

Госпиталь размещался на окраине Калькутты, в длинных, крытых тростником бараках. Работавшие в нем люди в самом деле творили чудеса, хотя им приходилось воевать не только с ранами, переломами, укусами насекомых и змей, непонятными тропическими болезнями, но и с пылью, духотой и жарой. Колониальным властям были нужны здоровые и сильные солдаты, потому на нужды тех, кто вышел из строя, отпускалось немного средств. Самые смелые доктора умудрялись сочетать европейские лекарства со снадобьями, которые применяли индийские знахари.

В незнакомой жестокой, суровой стране солдат иностранных армий косили отравления, лихорадка, дизентерия и другие недуги. Застойная вода, влажная жара, непривычная пища отнюдь не прибавляли европейцам здоровья. Для многих из них климат Индии был не менее губительным, чем ядра и пули неприятеля.

Индийцев врачи не любили. Со времен открытия госпиталя они приходили целыми толпами, жаловались по самому ничтожному поводу, умоляли о помощи и беззастенчиво попрошайничали. Страна была наводнена больными, нищими и голодными людьми. Индийцы не обижались, когда их гнали прочь, они лишь жалко улыбались, кланялись, падали ниц и снова просили. Их прогоняли, а они возвращались, оборванные, тощие, лишенные гордости, но полные терпения и тихого несгибаемого упорства.

Через полчаса Джеральд Кемпион вышел на улицу красный и злой.

– Я переругался со всеми, – устало произнес он. – Сейчас принесут носилки.

Все это время Тара расхаживала взад-вперед, глядя прямо перед собой остановившимися глазами, и периодически припадала к телу Камала, не в силах сдержать рыданий.

– Наверное, нужны деньги? – спросила девушка и протянула Джеральду узел с украшениями. – Возьми.

Он отстранил ее руку.

– Ни в коем случае. Я все уладил.

Два хмурых человека несли носилки по заставленному кроватями бараку, а девушка шла следом.

Тара чувствовала, что мужские взгляды прикованы к ней, что обитатели госпиталя оценивающе разглядывают ее. Воздух в помещении был спертым, отовсюду раздавались кашель, стоны и хриплое дыхание больных.

Немолодой издерганный врач осмотрел раненого и сказал:

– Голова, возможно, заживет, а ногу придется отрезать прямо сейчас.

Девушка в ужасе отшатнулась.

– Отрезать ногу?!

– Да. Видите эту рану? Она в плохом состоянии. Если оставить ногу, начнется общее заражение и он умрет.

– Тогда лучше отрежьте голову! – с неожиданной яростью заявила Тара. – Этот человек – земное воплощение Натараджи, он танцует в храме Шивы! Что он будет делать без ноги?! Доктор повысил голос:

– Вы приносите полумертвого человека, хотите, чтобы я вытащил его с того света, да еще желаете, чтобы он танцевал! Это английский госпиталь, мы лечим белых и не принимаем цветных! Стоит взять одного – и вы налетите, словно саранча.

Тара собиралась что-то сказать, но не успела: в комнату заглянул молодой мужчина и твердо произнес:

– Если позволите, доктор Богл, я займусь этим человеком. – Сделайте одолжение, Хартли! – раздраженно произнес тот.

Молодой врач спокойно кивнул и обратился к Таре:

– Прошу вас выйти.

Она покачала головой, но Хартли был непреклонен.

– То, что я собираюсь делать, не для женских глаз. Подождите на улице.

Он сделал решительный жест, и девушка пошла туда, где ее ждал Джеральд.

Когда и Тара, и Богл ушли, молодой врач склонился над раненым. Чьи-то жестокие руки искалечили прекрасное божье создание; если удастся сохранить ему жизнь и вернуть человеческий облик, безвестному доктору поаплодирует сам Всемогущий.

Фрэнку Хартли нравилось браться за сложные случаи: если дело заканчивалось удачно, он словно поднимался на следующую ступеньку невидимой лестницы, вплетал в незримую ткань Вселенной еще одну золотую нить.

Он знал, что индийцы выносливее европейцев: в тех случаях, когда англичанин умирал, абориген, как правило, выживал. Возможно, им помогали их боги?

Тара стояла возле барака. Она решила, что больше не будет плакать, ибо слезы не могли смыть ее тревогу, неуверенность и горе. Лучше поберечь силы.

Яркое солнце освещало гряду пушистых облаков, золотило их края, отчего они казались похожими на лепестки огромных цветов. Подступавшие к городу заросли джунглей простирались вдаль, как огромное изумрудное море. Окружающий мир казался особенно прекрасным по сравнению с тем, что творилось в душе девушки.

Тара поблагодарила Джеральда и сказала, чтобы он возвращался в форт. Когда молодой человек осведомился, где она собирается жить, девушка промолчала, не зная, что ответить. Джеральд предложил танцовщице переночевать у него, но Тара отказалась. Эта страница ее судьбы была перевернута навсегда.

Спустя два часа молодой доктор вышел на улицу, подошел к Таре и молча протянул ей чашку с какой-то жидкостью. Девушка взяла и залпом выпила, ни о чем не спрашивая, потом пристально посмотрела на него. Доктор Хартли ответил внимательным, слегка удивленным взглядом.

– Что? – чуть покачнувшись, выдохнула Тара.

– Посмотрим. Пока рано говорить, – уклончиво произнес он. – Я сделал все, что мог. Сейчас вам лучше отдохнуть.

– Я могла бы помочь, – сказала девушка. – Мне все равно некуда идти.

Фрэнк Хартли повидал немало индианок, но такую встретил впервые. Стойкая, решительная, излучавшая властную силу, строптивая и в то же время внутренне беззащитная, диковатая. Яркое сари струилось по телу, подчеркивая изящество и гибкость форм, браслеты весело звенели, а глаза были полны черной тоски. Она была очень молода, лет восемнадцати, не больше, но у нее был взгляд зрелой женщины. Он с трудом представлял, в каких условиях она родилась и выросла, кто ее воспитал.

Сам Хартли происходил из бедной английской семьи, не учился в университете, не имел ученой степени, а потому не мог лечить богатых горожан. Свое ремесло он постиг, помогая беднякам, и постепенно научился перевязывать артерии при ампутациях конечностей, исцелять от лихорадки, лечить язвы и даже делать трепанацию черепа. Многие пациенты умирали, но зато Фрэнк получал необходимые знания. Будучи совсем юным, он не испугался и отправился в Индию. Путешествие сулило не только деньги, но и обретение самого ценного, что есть на свете: опыта. Он лечил своих соотечественников после битв при Плесси, Ауде и Бихаре, а потом получил назначение в госпиталь Калькутты.

Впоследствии Тара удивила Хартли еще больше. Она выполняла все, что ей поручали, и никогда не жаловалась. Он не знал, что она ест и когда спит, – казалось, девушка всегда на ногах, сообразительная, собранная, серьезная. Постепенно ее признали все – и больные, и доктора. Тара успевала ухаживать не только за Камалом, но и за другими пациентами госпиталя.

Присутствие этой молодой, красивой индианки с янтарной кожей и огоньком непокорства в черных глазах облегчало им жизнь. В своем ярком сари и неизменных украшениях девушка напоминала экзотический цветок, чудом выросший посреди голого леса, луч света, внезапно проникший в мрачную комнату.

Иногда в госпиталь приходил Джеральд Кемпион, справлялся, как идут дела, приносил продукты и деньги и, не слушая возражений, отдавал Таре.

Она мало ела, а спала в больничной кладовке, на куче тряпья.

Вскоре начался сезон дождей. Грохот ливня, барабанившего по крыше, оглушал; переполненная водой почва не желала впитывать льющиеся с неба потоки, и вокруг бараков образовалось настоящее болото. Кое-где протекала крыша; врачи и больные общими усилиями латали дыры. Деревья во дворе неистово раскачивались, и ветер швырял на землю охапки листьев.

В один из таких дней Камал открыл глаза и посмотрел на Тару вполне осмысленным, удивленным взглядом.

Девушка затаила дыхание. Камал приходил в себя и раньше, но едва ли осознавал, где он и что с ним. У него долго держался жар, он метался и бредил.

Сегодня его лоб был прохладным, а глаза, запавшие и измученные, были ясны и чисты.

– Тара?

Девушка дала себе слово не плакать, но не смогла сдержаться.

– Да, это я.

– Где… мы?

– В английском госпитале, в Калькутте.

Он пытался сосредоточиться.

– Я помню, что меня… убили.

Она улыбнулась сквозь слезы.

– А ты возродился, воскрес, как говорят белые люди. У тебя что-то болит?

– Да. Голова, нога и… совсем нет сил.

– Это пройдет. Надо просто подождать.

– Не уходи! – В его голосе звучал неприкрытый испуг.

– Не уйду. Я все время рядом.

Его лицо исказилось, как от сильной боли.

– Тогда, у высшего жреца, я вел себя… отвратительно. Мне нет прощения.

– Я давно простила, – ответила девушка и нежно коснулась губами его лица.

С этого дня Камал быстро пошел на поправку. Страшная рана на голове начала затягиваться, кости понемногу срастались. Тара ухаживала за ним, как за ребенком: осторожно расчесывала волосы, обмывала тело. Приносила испеченные на молоке лепешки, творог, мед, рисовые шарики, покрытые сахарной глазурью, спелые фрукты. Она кормила Камала и раздавала лакомства другим больным.

Тара не спрашивала себя, сколько времени продлится ее счастье. Она просто жила и наслаждалась им. Камал был беспомощен, не мог вставать, ибо совсем обессилел от страданий и боли, но сейчас он принадлежал не храму, не Шиве, а ей.

Спустя три месяца Фрэнк Хартли снял хитроумные приспособления, и Камал с изумлением и ужасом посмотрел на свою ногу, тонкую, высохшую, утратившую гибкость.

– Так всегда бывает, – сказал молодой доктор. – Чтобы вернуться к танцам, придется приложить немало усилий. – Он повернулся к стоящей рядом Таре. – Это зависит уже от вас.

Когда Фрэнк Хартли ощупывал ногу Камала, девушка видела, как он хмурится.

– Что-то не так?

– Я должен кое-что сообщить, – мрачно произнес Фрэнк. – Ногу удалось спасти, но кость срослась неправильно. К сожалению, я немного ошибся.

– Что это означает? – спросила Тара.

– Он будет хромать.

Девушка постаралась не выдать волнения.

– Это можно исправить?

– Да. Если сломать и сращивать заново.

Тара молчала. Она и Хартли пристально смотрели друг на друга, так, словно между ними была протянута невидимая нить.

– Я могу вообразить что угодно, кроме хромого Натараджи. Ломайте.

– Но это – снова боль и долгое ожидание, – заметил врач.

Девушка глубоко вздохнула.

– Все мы испытываем боль, когда учимся танцевать. Иногда тело ноет так, что хочется умереть. Вероятно, то же самое происходит, когда рождаешься заново. И я, и Камал, мы оба знаем, что значит без конца повторять одно и то же движение, испытывать муки, терпеть, а потом – получать награду.

– Вы должны сказать ему правду, – предупредил ее Хартли. – Конечно, я дам опиум, и все-таки это будет… ужасно.

Тара повернулась к Камалу и что-то произнесла на своем языке.

Ответом был взгляд длиною в жизнь. Фрэнк не увидел в этом взгляде особого мужества, зато в нем было много терпения и, самое главное, – надежда.

Наконец Камал выдавил из себя несколько слов. Тара посмотрела на Хартли и молча кивнула в знак согласия.

Девушка вошла в крохотную хижину, остановилась и оглянулась на своего спутника.

– Это и есть наш дом? – спросил он, осторожно переступая порог.

– Да. Здесь можно спать и укрываться от непогоды. А двор вполне подходит для того, чтобы заниматься танцами.

Таких хижин с плетеными стенами и соломенной крышей было полным-полно на окраине Черного города; они тесно лепились друг к другу.

Со стороны находящегося неподалеку залива долетал острый запах разлагавшейся рыбы. В протекавшие по улицам арыки попадали нечистоты, наполняя воздух зловонными испарениями. В воздухе кружили коршуны и роились тучи мух.

Внутри хижины была старая мебель из тростника, вытертые циновки, кое-какая посуда. Земля в крохотном дворике, вытоптанная людьми и скотом, была твердой как железо.

Тара не сумела найти ничего лучшего, потому что у нее осталось мало денег. К тому же она не знала, сколько времени может пройти, прежде чем Камал окончательно выздоровеет.

Когда девушка заговорила о занятиях танцами, молодой человек украдкой вздохнул. Во второй раз кости срослись как надо, но он не был уверен, что сможет вернуться к прежней жизни. Конечности утратили гибкость, места переломов болели, суставы ныли. Ему казалось, что он потерял все: чувство равновесия, ритма, искусство сочетать движения различных частей тела.

Однако Камал знал: он должен попытаться – если не ради себя, то ради Тары.

Когда-то он считал, что, прежде чем обрести внутреннюю свободу, надо понять драхму, мысленно начертить свой путь, найти смысл жизни. Позже Камал осознал, что свобода ничего не стоит, если в сердце нет настоящей любви. Теперь молодой человек надеялся, что у него появилась возможность соединить огонь призвания с жаром сердца.

Осмотрев хижину, Тара и Камал вышли во двор. Стояла предвечерняя тишина. В листве одиноких деревьев вспыхивали золотистые искорки.

Камал несколько раз пытался начать разговор, но девушка отвечала односложно и старалась не встречаться с ним взглядом.

Когда они наконец покинули госпиталь, Тара резко отдалилась, замкнулась в себе, будто захлопнула и душу, и сердце. Вероятно, ее все еще терзала обида. Некоторые раны не заживают, они все время напоминают о себе.

С наступлением темноты Тара и Камал вернулись в хижину и принялись устраиваться на ночлег.

Девушка села на низкую кровать с решеткой из веревок и травы и показала Камалу на циновку в противоположном углу комнаты.

Потрескавшиеся потолочные балки опутывала паутина. В верхней части одной из стен была дыра, в которую проникал прохладный ветер и светила, словно заключенная в раму, луна. С трудом устроившись на неудобном и жестком ложе, Камал долго смотрел на таинственный серебристый диск. Потом сказал:

– Я благодарен тебе, Тара. Ты вытащила меня из тьмы и создала заново.

Она молчала.

– Из-за меня ты бросила англичанина, – прибавил молодой человек.

– Я бросила англичанина не из-за тебя, а потому что наши отношения себя исчерпали. Я поняла, что вполне могу жить одна.

Он удивился.

– Одна? Ты правда так думаешь?

Тара ничего не ответила, и тогда Камал спросил:

– Ты не хочешь, чтобы мы легли вместе?

Руки девушки, проворно заплетавшие косу, замерли.

– Я изменилась, Камал. Я уже не та женщина, с которой можно запросто «лечь вместе». Я жалею о том, что приходила к тебе по ночам и спала с тобой. Потому что на самом деле я всегда нуждалась в другом. Ты не понял меня и никогда не поймешь.

– Теперь понимаю. – Он поднялся с циновки, его глаза горели. – Известно ли тебе, что после того, как ты уехала с англичанином, я не находил себе места и молил Шиву о милосердии? Я просил или вернуть тебя назад, или исцелить мое сердце. Без тебя моя душа была пуста, как и мое ложе.

– Что ты хочешь этим сказать? – прошептала девушка.

– Я люблю тебя, Тара! Когда-то ты говорила, что готова променять службу в храме на мою любовь. Поверь, я готов сделать то же самое в обмен на твою.

Девушка закрыла лицо руками. Густые черные волосы мягкой волной упали на ее вздрагивающую спину.

Обняв Тару, Камал понял, что творилось у нее внутри. Она была напряжена, издергана и измучена тем, что ей пришлось пережить. Ее душа была похожа на открытую рану, а сердце изорвано в клочья.

За улыбкой таилась печаль, а в движениях, которые любой другой человек нашел бы решительными, скрывалась неуверенность в себе. Вот уже много месяцев ей не на кого было положиться и она ничего не знала о своем будущем.

«Убийство» на краю оврага разорвало нить времени, разделило жизнь Камала на две половины. Ему и правда казалось, будто он умер, а затем родился заново.

Прошлое с его грандиозными празднествами, пышным убранством, требующими отдачи физических и душевных сил обрядами теперь казалось выцветшей, неживой картинкой. Реальностью была эта бедная хижина, его погубленный талант и – Тара.

Они разделись, легли рядом и некоторое время не двигались, слушая стук своих сердец. Потом несмело прильнули друг к другу.

– Почему я был так жесток, почему заставил тебя думать, будто любовь – это зависимость? Нет, это боль! – шептал Камал.

Таре казалось, что она медленно поднимается ввысь. Она чувствовала головокружение, странную беспомощность и невесомость в теле. А еще появилось ощущение потрясающей новизны, будто она никогда не делала того, что собиралась сделать.

Легкие, нежные прикосновения были так же прекрасны, как безумные и жгучие объятия. Каждая секунда раскрывала новые ипостаси ее духовного и телесного существа. Тара поднялась до неизведанных ранее высот страсти, быть может доступных только богам, потому что не только любила, но и была любима.

Проснувшись утром и поглядев на лежащего рядом Камала, девушка не удержалась от слез. Буря страсти улеглась, и перед Тарой предстала реальность.

– Что с тобой, моя звезда? – прошептал он. – Когда ты вернешься в храм… Камал до боли сжал ее руку.

– Ты не поняла? Я никогда не вернусь в храм. Это не жертва. И не благодарность за то, что ты спасла меня от смерти. Таково мое желание. Помнишь, ты предлагала мне бродячую жизнь? Я согласен, мне это подходит.

– А мне – нет, – неожиданно заявила Тара, вытирая слезы, – я передумала. Я хочу дом, настоящий дом, какого у меня никогда не было.

– Я постараюсь сделать так, чтобы у тебя было все, что ты пожелаешь, – улыбнулся Камал. – Думаю, для начала нам надо пожениться.

– Для начала нам надо заняться танцами, – смущенно произнесла девушка, покраснев от удовольствия, которое ей доставили его слова.

– Одно другому не мешает.

– Девадаси не выходят замуж, – пробормотала Тара.

– А ты – выйдешь. Надеюсь, тебе не придется об этом жалеть. А еще родишь ребенка.

– Ты хочешь детей? – поразилась Тара.

– Да. Девочку, которую мы назовем Ума[18]. Я буду очень рад, если ты исполнишь мое желание.

Он наклонился и поцеловал ее руки.

– Обычно индийские мужчины мечтают о сыне, – заметила девушка.

Камал рассмеялся.

– Разве я похож на других индийских мужчин?!

Через три месяца упорных занятий к Камалу вернулись прежняя гибкость, сила и изящество движений. К тому времени украшения, которые Тара собрала в храме, были проданы и любовники питались чем придется, а их одежда порядком износилась. Если бы Тара иногда не танцевала на улицах и не покупала на собранные рупии кое-какую еду, они бы умерли с голоду. Камал не любил отпускать ее из дому, и сам не стремился куда-либо выходить. Он жил так, как жил в храме – в своем собственном, крохотном, но счастливом мире; он не желал покидать его и не задумывался о будущем.

Чудные ночи и дни, когда они могли без конца познавать друг друга, наслаждаться любовью и страстью, продолжались. Никто не знал, где они живут. Уходя из госпиталя, Тара никому не сказала, куда направляется, в том числе и Джеральду Кемпиону. Не то чтобы она не желала никого видеть, просто понастоящему ей нужен был только Камал.

Последнему все же пришлось выйти за ворота хижины – в тот день, когда они с Тарой решили отправиться к брахману, чтобы заявить о своем желании вступить в брак. Перво-наперво жрец спросил, из какой они касты. Они не знали. Так же, как не знали, что ответить на вопрос астролога о том, в какой день родились. Они существовали вне привычного мира – таков был удивительный жребий, который выпал двум несчастным подкидышам, ставшим учениками и продолжателями великого Натараджи.

С ослепительными улыбками на губах, крепко держась за руки, стояли перед жрецом двое молодых людей, не ведающих иного счастья, кроме любви, которую они питали друг к другу. Неприкаянные и нищие, однако умопомрачительно прекрасные и безумно влюбленные друг в друга.

Брахман вздохнул и согласился совершить церемонию за символическую плату с условием, что они купят благовония и цветочные гирлянды.

Тара сказала, что деньги надо заработать. Они с Камалом вышли на базарную площадь Калькутты и разыграли мифологический сюжет – повесть о божественной любви Шивы и Парвати. Камал был несказанно удивлен тем, что в разбитую глиняную чашку дождем сыплются рупии и бедные индийцы, у которых не было денег на хлеб для своих детей, отдают последнее и украдкой вытирают слезы.

Тара ответила, что это выражение истинной любви к богу и веры в его милосердие, а они владеют искусством пробуждать и поддерживать эти любовь и веру.

Так они стали зарабатывать на жизнь; сначала на улицах, площадях, потом – в домах горожан, на религиозных празднествах и свадьбах. Нашли подходящих музыкантов – превосходного барабанщика, а еще девушку и юношу, умеющих хорошо играть на струнных инструментах.

В день своей собственной свадьбы – настоящей свадьбы, с земным мужчиной, – Тара, облаченная в ярко-красное с золотом сари, с бело-розовой гирляндой на шее, с белоснежными цветами в волосах, ощущала себя самой прекрасной невестой на свете. Когда брахман произносил священные слова, ее взгляд был полон удивительной безмятежности, безграничной нежности и изумительной чистоты, будто она только что ступила на эту землю и впервые увидела мир.

Часть вторая

Свобода

Глава I

Счастье

Свой двадцать третий день рождения Амрита встретила в плохом настроении. Ее поздравили танцовщицы, музыканты, другие служители храма; дочь, пятилетняя Амина, преподнесла матери трогательный подарок – браслет из бисера, который она сама смастерила. И все-таки на душе у Амриты лежала печаль.

Вечером, уложив дочь спать, она долго сидела в своей комнате и думала. Возлюбленный исчез из жизни молодой женщины шесть лет назад, а вскоре после этого она потеряла единственную подругу. Никто не смог заменить Амрите ни Кирана, ни Тару. Но если с первым все было более-менее ясно, то судьба подруги оставалась неизвестной. Если Камал умер, с Тарой могло случиться все, что угодно. Без него она не могла жить на свете, так же как Парвати не смогла бы существовать без своего божественного супруга.

Амрита продолжала служить в храме, не видя впереди ничего, кроме череды бесконечно похожих друг на друга лет, и понастоящему радовалась только тому, что у нее есть дочь.

Молодая женщина не была уверена в том, что Амина должна повторить ее судьбу. Амрита часто размышляла о будущем дочери, и обучение танцам, посвящение в девадаси, последующая служба в храме виделись в ином свете. Изнурительные упражнения, боль, окрики, иногда удары, предопределенность судьбы, первая ночь неизвестно с кем и все последующие – тоже. Бесконечные ритуалы, жизнь без семьи, одинокая старость.

Амрита знала, что не должна поддаваться унынию, иначе оно поглотит ее, пустит корни в душе, завладеет сердцем. Она старалась не погружаться в океан черной тоски и прилежно исполняла обряды, помня о том, что порядок есть основа человеческой жизни, гармония Вселенной и суть мироздания.

Однако она не могла, как прежде, верить в то, что ритуальное соединение лингама с йони есть священная возможность познать ближнего и бога. Ей не хватало любви.

Девар стоял неподалеку от принца и наблюдал за тем, как толпа индийцев обоего пола, блистая золотыми браслетами, ожерельями, кольцами, яркими одеждами и красно-желто-белым гримом, кружится праздничным вихрем под грохот барабанов, звон собственных украшений и бренчание вин[19].

Девара, телохранителя одного из сыновей раджи Майсура, принца Арджуна, которому вздумалось пуститься в странствия, не занимало яркое зрелище, тогда как его повелитель искренне наслаждался им.

Основной причиной острого желания молодого принца разъезжать по стране стала неистребимая скука. К середине века из небольшого княжества Майсур превратился в могущественное государство Южной Индии. Тем не менее власть раджи и его наследников не простиралась дальше стен собственного дворца. Страной правил Хайдар Али[20], мусульманин и военный авантюрист, на службе которого и состоял Девар.

Хайдар Али происходил из бедной семьи и выбился в люди благодаря сообразительности и смелости. Он сам нанимал в армию офицеров и солдат и платил им из государственной казны. Обращая внимание только на личные качества воинов, он не придавал никакого значения кастовым различиям.

В путешествии сын раджи наслаждался призрачной свободой и лживым преклонением тех, кто желал выудить из его кошелька побольше денег. Приехав в Калькутту, он поселился в роскошном доме и окружил себя танцовщиками, музыкантами, заклинателями змей и прочим сбродом, который Девар презирал.

Из пестрой толпы, развлекающей повелителя сегодняшним вечером, Девар выделил только двух артистов, мужчину и женщину, которые разыгрывали миф о любви Шивы к его божественной супруге. Танцовщики двигались легко и изящно; похоже, они и в самом деле страстно любили друг друга, что придавало танцу особую чувственность и живость. Эти люди не просто выполняли свою работу – танец был их стихией, их жизнью.

Принц Арджун тоже заметил эту пару; он поманил танцовщиков пальцем и, когда они подошли, сияя улыбками, спросил: – Кто вы такие?

Женщина с готовностью сообщила, что она – бывшая храмовая танцовщица, девадаси.

Принц усмехнулся и промолвил:

– Я наслышан об их искусстве. Говорят, тот, кому довелось насладиться объятиями девадаси, не захочет знать других женщин!

При этом он беззастенчиво пожирал глазами тело танцовщицы, едва прикрытое яркими одеждами.

– Мы супруги, – сказал мужчина и взял свою спутницу за руку.

Принц пожал плечами, как бы говоря «Как хотите!», и спросил:

– Откуда вы?

– Храм, в котором мы служили, находится в Бишнупуре, – ответила женщина. – Там до сих пор танцует моя подруга, лучшая из всех девадаси, каких знал Шива! Ее зовут Амрита.

Девар заметил, как мужчина нахмурился и сжал руку женщины.

Принц Арджун небрежно бросил на пол туго набитый кошелек. Девар видел, что мужчине не понравился этот жест, однако он нагнулся и поднял кошелек, а потом с улыбкой поклонился. Девар не мог его осуждать. В конце концов, танцовщик честно заработал свои деньги.

После того как празднество закончилось и артисты разбрелись по домам, принц долго лежал на диване, утомленный шумом и мельтешением ярких красок. Затем он перешел в спальню и приказал слугам раздеть себя. Девар ждал, когда ему позволят уйти. Обычно он спал в соседней комнате, точнее, не спал, а пребывал в полусне, открывая глаза, как только раздавался малейший шорох.

– Завтра мы покинем Калькутту, – промолвил Арджун. – И отправимся в Бишнупур. Я хочу повидаться с женщиной, о которой говорила танцовщица. Амрита! – Он рассмеялся. – Быть может, ее любовь сделает меня бессмертным?

Огненный диск солнца скрылся за горизонтом, красно-синее небо стало чернеть. Тара с наслаждением вдыхала прохладный вечерний воздух. Она уже привыкла к тому, что каждая минута ее жизни наполнена счастьем. Мир перестал быть враждебным, пугающим, жаждущим уничтожить ее любовь. Теперь он был похож на цветущий сад, в котором она жила, – торжествующая, прекрасная, свободная, наконец-то ставшая самой собой.

Тара шла по вечерней Калькутте, и ее смех звенел, как звенели украшения и – радость в душе.

– Смотри, сколько рупий, Камал! Какая щедрость! – возбужденно говорила она, пересчитывая содержимое кошелька.

– Зачем ты сказала этому человеку про Амриту? – озабоченно произнес муж.

Тара вскинула удивленный взор.

– Почему бы и нет? Он сказочно богат, знатен, молод, красив. Возможно, он сделает Амриту счастливой.

Камал усмехнулся, обвил рукой талию жены, и Тара затрепетала, как трепетала всякий раз, когда он прикасался к ней.

– Тебе изменило чутье, моя звезда! У этого мужчины мертвые глаза, они уже все повидали, он пресытился всем, что имеет. Он не может сделать счастливым кого бы то ни было, он способен только разрушать.

– Даже если это так, едва ли он отправится в Бишнупур.

В голосе молодой женщины прозвучали виноватые нотки. Случалось, Тара кляла себя за то, что за минувшие годы ни разу не навестила подругу. С одной стороны, она была готова поделиться своим сумасшедшим счастьем с каждым, с другой – стерегла его подобно цепному псу.

Муж не раз говорил, что им надо съездить в храм, но Тара всегда находила повод для отказа. Сперва это было отсутствие денег, потом ее беременность, а позже то, что Ума пока еще слишком мала.

Вопреки ожиданиям роды были тяжелыми, и Тара долго поправлялась. Однако Камал так трогательно заботился о ней и столь самозабвенно полюбил малышку, что молодая женщина не жалела о перенесенных страданиях. Теперь, когда Уме исполнилось три года, она предлагала ему обзавестись вторым ребенком, но он не хотел и слышать о том, чтобы жена вновь подвергала себя мукам.

Тара не желала посещать храм, ибо боялась, что эта поездка разрушит ее счастье. Кто знает, а вдруг в душе Камала всколыхнутся былые чувства, едва он увидит обитель Шивы! Если бы он узнал о ее страхах, то от души посмеялся бы над ними, но женщина хранила молчание.

Тара и Камал были желанными гостями на праздниках, им хорошо платили; год назад они смогли купить маленький домик и нанять служанку, которая занималась хозяйством и присматривала за Умой в те дни, когда Тара выступала.

Они подошли к своему жилью. Навстречу вышла служанка, девушка по имени Нила, она держала за руку Уму.

– Радость моя! – Родители одновременно устремились к дочери.

Камал подоспел первым и поднял девочку на руки. Большеглазая, светлокожая, с нежным румянцем, Ума была прелестна, и Тара не раз думала о том, что в будущем их дочь будет прекрасна, как богиня. Жаль, что Амрита, у которой тоже растет девочка, не знает о ее существовании.

Тара мечтала о том, чтобы подруга жила в Калькутте, но это казалось невозможным. Для этого Амрите пришлось бы оставить службу в храме и выйти замуж. Вот только за кого?

Молодая женщина не имела понятия, существуют ли на свете достойные мужчины, потому что думала только о Камале.

Во время выступлений женщины смотрели на ее мужа с восхищением, как на живого бога, обращались к нему как к божеству, желали коснуться рукой, и Тара испытывала мучительные приступы ревности, которые старалась скрывать. Конечно, она понимала, что это необходимая часть игры, той игры, в которую они привыкли играть с детства.

Смыв краску с лица и тела, она стояла перед зеркалом и расчесывала волосы, когда муж подошел сзади и накрыл ее груди своими ладонями.

– Ты скоро?

Молодая женщина засмеялась – с мокрых волос Камала капала вода и щекотала ее кожу.

– Знаешь, моя любимая ипостась Шивы – пылкий любовник! – кокетливо произнесла она.

– В древних стихах говорится, что Шива и его супруга так же неразделимы, как холод и жара, огонь и вода, запах и земля, свет и солнце, – заметил он.

– Как мы с тобой! – прошептала охваченная желанием Тара.

Их страсть не угасла, они занимались любовью каждую ночь: это казалось таким же естественным, как дышать воздухом. Днем соединяться в танце, ночью – в любви, быть неразделимыми духовно и телесно, никогда не разлучаться – это и составляло их счастье.

На следующий день выступлений не было, и молодая женщина отправилась на рынок за покупками. Ее сопровождала Нила.

Тара привыкла окунаться в это удивительное пестрое море; она ощущала себя в своей стихии и плыла по ней, как звезда по небу, яркая, независимая, сияющая.

Такой ее и увидел Джеральд Кемпион, увидел и едва узнал. Тара всегда была красива, но сейчас казалась просто блистательной. Внутреннюю напряженность, неуверенность, глубоко запрятанное отчаяние словно смыло неведомой горячей и сильной волной.

На ней были многослойные шуршащие одежды, глаза напоминали черные маслины, пробор гладко причесанных темных волос пламенел яркой, как кровь, полосой, посреди лба – будто третий глаз Шивы – горела алая точка.

Джеральд Кемпион не выдержал и остановил индианку.

– Тара! Рад тебя видеть. Ты потрясающе выглядишь! Как поживаешь?

Молодая женщина остановилась и посмотрела на него. Из-под густой тени ресниц, казалось, вспыхнули яркие искры.

– Джерри! Какая неожиданность! Как я поживаю? Прекрасно! Я вышла замуж, у меня родилась дочь. Зарабатываю на жизнь танцами. Я очень счастлива.

Джеральд удивился тому, что она до сих пор танцует. Полная женского достоинства и горделивого спокойствия, Тара совсем не походила на танцовщицу.

– Ты стала женой того индийца, которого привезла в госпиталь? Он выздоровел?

– Да. А как ты? У тебя все хорошо? Женился на какой-нибудь англичанке?

Джеральд улыбнулся.

– Тебе известно, что мне нравятся индианки.

– В Калькутте полным-полно индийских девушек. Можешь выбрать любую.

Англичанин вздохнул.

– Любая мне не нужна.

Тара внимательно посмотрела на него.

– А кто тебе нужен?

Теперь, когда их с Тарой не связывали близкие отношения, он мог сказать правду.

– Мне нравилась сестра Кирана, Джая. Но она вышла замуж за пожилого брахмана, и я не видел ее больше пяти лет.

– Ты до сих пор не можешь ее забыть? Хочешь узнать, что с ней?

– Нет. – Джеральд пожал плечами. – Что это изменит?

У меня с самого начала не было никакой надежды.

Тара задумалась.

– Ты живешь там, где и прежде? – спросила она.

– Нет. Снимаю квартиру в Белом городе вместе с одним приятелем.

– Скажи, как тебя найти.

Джеральд ответил. Он не стал спрашивать, зачем Таре понадобился его адрес. Они еще немного поговорили и расстались, пожелав друг другу удачи.

Едва Тара вошла в дом, к ней бросилась Ума. Безумно любимая обоими родителями, она росла веселым и шумным ребенком. Девочка почти не знала запретов; стоило ей обвить руками шею матери, как та тут же отдала ей сладости, которые принесла с рынка.

Наступило время обеда. Разложив еду на листьях банановой пальмы (став женой и матерью, Тара научилась готовить кое-какие блюда), молодая женщина напряженно молчала. Она продолжала размышлять о судьбе Джеральда.

Камал долго наблюдал за тем, как она покусывает губы и хмурит тонкие брови, как ее щеки вспыхивают румянцем, и, не выдержав, спросил:

– Что случилось?

Тара вскинула искрящиеся глаза и нехотя произнесла: – Я встретила Джерри… – Англичанина?

– Да. Мы немного поговорили. Он признался, что ему нравилась одна индийская девушка… Мне кажется, он хочет узнать о том, что с ней стало. Я подумала, что могу ему помочь. Узнаю, где живет Джая, и навещу ее.

– Зачем? – удивился Камал. – Зачем ты туда пойдешь? Что скажешь? Разве ты знакома с этой девушкой?

– Нет. Когда-то я танцевала на свадьбе ее брата, но едва ли она меня помнит. Просто мне жаль Джеральда. Он хороший человек, и мы кое-чем обязаны ему. Именно он сумел договориться, чтобы тебя приняли в английский госпиталь.

– Я знаю, – спокойно произнес Камал. – И все же мне странно видеть, как ты пытаешься устроить счастье своего бывшего любовника!

Тара вздрогнула, как от удара, а потом вызывающе вскинула голову.

– Тебе прекрасно известно, почему он стал моим любовником! А для меня не секрет, что именно с тобой Амрита провела свою первую ночь!

Камал смутился, но ограничился тем, что равнодушно пожал плечами.

– Она тебе рассказала? Зачем? Это случилось десять лет назад и никогда не повторялось. И не повторится. Мы с ней просто друзья, и это не должно стоять между тобой и Амритой.

– И не стоит. Так же, как мои отношения с Джеральдом не должны стоять между мной и тобой. Разве мы не доверяем друг другу?

– Прости. – Камал притянул ее к себе. – Делай то, что считаешь нужным.

Солнце жарко палило с безоблачного полуденного неба, кое-где по земле, под узорчатым пологом листьев, расползлись гофрированные тени. Тесные ряды домов, казалось, слились в одну линию.

Дом мужа Джаи был окружен каменной оградой почти в два человеческих роста, над которой поднимались верхушки платанов с пестрой, как леопардовая шкура, корой и какие-то пушистые метелки с ярко-розовыми бутонами цветов. Ворота были крепко заперты.

За шесть лет жизни в Калькутте Тара обзавелась множеством знакомых, и для нее не составило труда узнать, где живет дочь заминдара.

Теперь она стояла перед воротами, не решаясь постучать. Что сказать? Кем назваться? А если ее прогонят? Чутье подсказывало молодой женщине, что она напрасно явилась сюда. И все же Тара не желала отступать от задуманного.

Ворота открыл привратник. Тара сказала, что хотела бы повидать хозяйку дома. Увидев перед собой хорошо одетую и к тому же замужнюю женщину, слуга пропустил ее внутрь.

Тару провели в большую затененную комнату. Навстречу вышла молодая женщина в темном сари, скромно причесанная, с усталым, грустным лицом. Она тихо поздоровалась и спросила:

– Кто вы?

Тара растерялась. Камал был прав. Нельзя бесцеремонно вторгаться в чужую жизнь, тревожить покой незнакомой семьи! Что она может сказать этой девушке? А если появится ее муж и потребует объяснений?

На помощь пришла спасительная мысль.

– Я хотела бы поговорить о вашем брате.

– О Киране? – удивилась Джая и с тревогой повторила: – Кто вы? – Она выглядела озабоченной и издерганной. Таре показалось, что в этом доме привыкли к плохим новостям. Но отступать было некуда.

– Простите, – взволнованно произнесла танцовщица, – я не должна была приходить. На самом деле то, что я хочу сказать, не имеет к вам никакого отношения. Разумнее было бы поговорить с вашим братом. – Она сделала паузу. – Моя подруга Амрита, девадаси из храма Шивы в Бишнупуре, родила ребенка от Кирана. Боюсь, ваш брат ничего об этом не знает.

– Я тоже не знала, – растерянно произнесла Джая. – Киран женат, у них с Мадхур двое детей. Вот уже пять лет, как он живет в отцовском имении.

– Вы видитесь?

– Нечасто, – ответила молодая женщина и спросила: – Вас прислала ваша подруга? Она в чем-то нуждается?

– Нет. Повторяю, я не должна была приходить, – подавленно произнесла Тара. – Не говорите об этом своему брату. Он встречался с Амритой до того, как женился. Она сама пожелала родить ребенка. Храм Шивы богат. Амрита ни в чем не нуждается. Разве что в том, чего ваш брат, по-видимому, уже не может ей дать.

Во взгляде Джаи были понимание и легкая грусть.

– Ваше лицо кажется мне знакомым.

– Я танцевала на свадьбе вашего брата, а прежде служила в храме, как и Амрита. Я была на свадьбе Кирана вместе с английским офицером, Джеральдом Кемпионом. Вы его помните?

На лице молодой женщины появился легкий румянец. Казалось, она немного ожила, воспоминания растопили замершие в забвении чувства.

– Да. Он жив?

– Жив. Он по-прежнему в Калькутте.

– Вы… с ним?

Тара принужденно рассмеялась.

– Мы расстались. Пять лет назад я вышла замуж за индийца. – И обеспокоенно оглянулась. – Нас не услышат?

– Нет.

– Вы одни?

– Сейчас полдень, я отпустила слуг. Мой муж лежит в дальней комнате.

– Он болен?

– Да. Он давно не встает с постели.

Тара похолодела. Вот откуда неестественная сдержанность, тень несчастья, обреченность во взоре, мрачные одежды молодой хозяйки!

– Сколько ему лет? – не удержавшись, поинтересовалась она.

– Шестьдесят два.

– А вам?

– Двадцать два, – спокойно ответила Джая.

– У вас есть дети?

– Нет. У мужа есть – от первой жены. Три сына и дочь.

Таре стало и стыдно, и страшно. Стыдно оттого, что она живет простыми, незамысловатыми радостями, наряжается и танцует, имеет прелестную дочь и каждую ночь занимается любовью с мужем. Страшно – потому что она поняла: у этой женщины нет будущего, ее ждет ужасная смерть. Самосожжение на костре после смерти мужа – не только обязанность, но и привилегия вдов из высших каст.

Тара поняла, что ничего не расскажет Джеральду. Будет лучше, если он не узнает о судьбе Джаи.

– Если вам будет нужна помощь, пожалуйста, обращайтесь ко мне, – чувствуя неловкость, произнесла Тара и сообщила, где ее можно найти.

Джая устало и равнодушно кивнула в ответ, после чего проводила нежданную гостью до порога.

Когда Тара вышла на улицу, ей почудилось, будто она вырвалась из мрачного подземелья, ужасной тюрьмы, где витает дух забвения и пахнет смертью.

Молодая женщина невольно задумалась о себе. Если Камал умрет первым, она без колебаний последует за ним, потому что без любимого мужа ее жизнь потеряет смысл. Быть может, им повезет и они станут вечной супружеской парой, неразрывной во всех своих воплощениях, как Шива и Сати, именем которой назван ритуал самосожжения.

А Джая? Похоже, ее ждут лишь телесные муки, страх ранней смерти и горечь от несбывшихся надежд.

Глава II

Похищение

Индия – страна легенд и таинственных уголков. У каждого камня, дерева, ручья есть своя история. Каждый предмет имеет божественную сущность, и человек тоже часть божества. Бесполезно искать бога, потому что он – везде, во всем, в каждом из живущем в этом мире.

Амрита рассказывала Амине о том, что боги стали бессмертными и возвысились над демонами, следуя тропой жертвенности и истины, тогда как демоны погрязли в зависти и лжи. Окружающий мир – это наш дом, бог всегда находится в доме и наблюдает за каждым действием человека. Его волю необходимо уважать, потому лучше вести праведный образ жизни.

Этот день Амрита решила посвятить дочери и завела с ней один из тех разговоров, что будоражат мысли и задевают потаенные струнки души.

Они с Аминой будто совершали тайное путешествие по знакомому миру, заново наслаждаясь красотой изваяний, ароматом благовоний, теплом каменных плит под босыми ногами. Маленькую ручку Амины сжимала нежная рука матери.

– Мама, – серьезно произнесла девочка, – скажи, мой отец – бог?

Женщина вздрогнула. Она давно подготавливала себя к этому разговору, и все же он застал ее врасплох.

– Все мы божьи дети, – медленно промолвила Амрита. – Вместе с тем отец смертного не может быть богом, твой отец был человеком.

– Был? – живо произнесла Амина. – Он умер? – И, не дав матери ответить, прибавила: – Ты говорила, что мы не умираем навсегда. Значит, он может вернуться?

– Умерев, человек не может возвратиться в былую жизнь. У него будет другая, следующая.

– Получается, что одну жизнь можно заменить другой? – Глаза Амины горели любопытством.

Амрита печально вздохнула.

– Нет. Каждая жизнь неповторима по своей сути. Мир устроен так, что все истинное незаменимо. Вера в бога, родная земля, близкие люди. У меня была подруга, которую я очень любила. С тех пор как она исчезла из моей жизни, прошло пять лет, но боль утраты не стала слабее.

– Что случилось с твоей подругой?

– Тара отправилась на поиски счастья и не вернулась. Наши пути разошлись, и я, к сожалению, не знаю, что с ней произошло.

– Ты предупреждала, что на пути к истине может быть много препятствий, – заметила девочка.

Амрита лишний раз поразилась ее памяти, восприимчивости и уму. Даже маленькое тело может заключать в себе великую душу!

– Как божество имеет множество ипостасей, так и любое чувство, слово, всякое действие, малейший поворот судьбы может обернуться плохим и хорошим, добром и злом, – сказала женщина.

– Разве с теми, кто здесь живет, может случиться что-то плохое? – удивилась Амина.

Амрита вспомнила потерявшую надежду Тару и… Камала. Прекрасного Камала, окровавленного, с переломанными костями. Никто не вмешался, не защитил его, не помог.

Прежде она была уверена, что находится под надежной защитой, потому что, как и Амина, с детства слышала о том, что великий Шива – ее вечный покровитель, повелитель и муж.

Что она могла сказать маленькой девочке, своей дочери? Единственному близкому, горячо любимому существу?

– Надо надеяться, что бог защитит и поможет нам. И здесь, и за пределами храма.

– Разве я захочу и смогу покинуть храм?

– Кто знает, Амина! Многие из нас сочли бы возможность выбора счастьем, тогда как другие предпочли бы не иметь другой судьбы.

Они уселись под деревьями и продолжили разговор. Золотистый солнечный свет пробивался сквозь густую листву, а воздух был напоен свежим и терпким запахом древесной смолы.

Амрита знала, что в детстве время ощущается по-иному. Занятия танцами, чтение священных текстов, знакомство с мифами, обучение искусству одеваться, наносить краски на лицо и тело, игры с подругами, еда и сон – все сливается в череду событий, напоминающих яркую ленту, и течет без остановки, без конца и начала. Жизнь представляется естественной, гармоничной, как и все, что свершается в ней.

– Амрита!

Резкий окрик вырвал ее из мечтаний. Женщина удивленно оглянулась.

К ней спешила Хемнолини, которая всегда двигалась степенно, не торопясь, а ее жесты и речи были исполнены медлительной важности.

– Вот ты где! Скорее иди к жрецам, а я отведу Амину домой.

– Что случилось?

– Прибыл важный гость. Он хочет тебя видеть.

– Меня? – удивилась Амрита.

– Он назвал твое имя. Желает, чтобы именно ты исполнила обрядовый танец. Я всегда говорила, что когда-нибудь твоя слава шагнет за пределы храма.

Хемнолини усмехнулась. Она была мудрой женщиной, и Амрита знала, что ее нелегко обмануть. В тревожной улыбке пожилой девадаси ей почудилось предупреждение.

Молодая женщина не обрадовалась. Безмятежность дня была нарушена. К тому же у нее оставалось мало времени для того, чтобы привести себя в порядок.

Амрита поспешила в свою комнату. Любой ритуал был игрой, правила которой следовало безукоризненно соблюдать.

Она надела синее сари с янтарной каймой, убрала косу пышными оранжевыми цветами, украсила запястья и предплечья массивными золотыми, а щиколотки – плетеными кожаными браслетами с множеством крошечных, мелодично звучащих бубенцов. Застегнула на талии узкий пояс из белого металла. Под вела глаза, начернила брови, выкрасила кончики пальцев рук и ног алой краской. После быстро произнесла молитву и вышла к гостям.

Девар сразу понял, что никогда не встречал такой красивой женщины. Высокая грудь, тонкая талия, округлые бедра, стройные ноги. Гибкие руки подобны лианам, маленькие кисти и стопы – лотосам, алые губы – лепесткам нежнейших цветков. В ней все было прекрасно: и длинный разрез глаз под изломами тонких бровей, и светлое, как луна, лицо, и золотистые блестки на тонких крыльях изящного носа!

Движения тела танцовщицы, ее рук, губ и глаз передавали тончайшие оттенки человеческих чувств. Она приковывала к себе внимание сочетанием утонченной сдержанности и страстной силы, затаенной скромности и задорной открытости.

Принц Арджун смотрел на девадаси как на дорогую вещь. Приходило ли ему в голову, что, исполняя танец, женщина поклоняется Всемогущему, воплощает его желания, открывает дорогу спасения и себе, и тем, кто любуется ее искусством? У него было достаточно денег, чтобы купить все, что он пожелает, кроме того, что дается милостью великих богов: любовь, искренность, простое человеческое счастье.

Амрите не понравился взгляд «важного гостя», в нем была непонятная угроза. Закончив, она поклонилась – конец тяжелой, смоляно-черной косы коснулся земли.

Гость сказал, что восхищен ее танцем, но в его холодных глазах не было восторга – лишь голод хищника.

Слуги богатого паломника молчали. Безукоризненно вышколенные, они стояли как истуканы.

Жрец велел Амрите подготовить себя к другому ритуалу. Отказаться было невозможно, и молодая женщина вновь задумалась о том, что ее, как и Тару, начинает тяготить служба в храме. Может ли она почитать бога, если ей не нравится то, что она делает?

Амрита почувствовала, что ее бьет озноб. Тара была смелее и называла вещи своими именами! Тогда как она… Если бы у нее хватило решимости взять Амину и бежать куда глаза глядят!

Для важного гостя приготовили богатое ложе, подобное тому, на котором возлежала Амрита, когда проходила посвящение в девадаси. Теперь она понимала, почему в первый раз все было именно так: в ее воображении должен был запечатлеться образ некоего возвышенного, вознесенного над обыденностью, роскошно обставленного действа.

Она принялась уговаривать себя. Ей не избежать объятий состоятельного паломника, потому лучше покориться, перетерпеть. Тем более что он молод и даже красив.

Амрита была права: этот богатый и знатный мужчина пришел в храм не для того, чтобы почтить бога и вкусить божественной благодати. Его не интересовали ни священные тексты, ни сложный подготовительный ритуал, а только тело танцовщицы.

Завершив телесный акт, следовало поблагодарить друг друга и бога и расстаться, но гость не желал отпускать Амриту и требовал продолжения. Он был не груб, но бесцеремонно настойчив и словно похвалялся своей мужской силой. Было ясно, что он привык повелевать людьми и никогда не знал отказа.

А быть может, напротив, знал, и это доводило его до исступления, пробуждало тайную злобу. Наверняка он в чем-то разочаровался, не был счастлив и что-то искал, как все люди, но эти поиски не были поисками добра и святыни.

Амрита почувствовала, что женщина никогда не была для него сокровищем, он всегда относился к ней как к вещи.

Наконец опустошенная и разбитая танцовщица вернулась к себе. Амрита ощущала себя оскверненной – такого с ней еще не случалось. Она старалась выбросить из головы мысли о человеке, которому только что принадлежала, и не могла – они опутывали ее, как змеи, лишая воли и пробуждая стыд.

Амрита надеялась, что никогда его не увидит и постепенно забудет о нем.

Молодая женщина не поверила своим ушам, когда ее позвали в одно из храмовых помещений, а перед тем сказали, что с ней желает поговорить все тот же «важный гость».

Он сидел на подушках и пристально смотрел на Амриту горящим, жадным взглядом. На нем были роскошные изумрудносиние одежды и ярко-алый, украшенный алмазной брошью тюрбан. Пальцы унизаны дорогими перстнями, на груди – золотая цепь. Рядом стоял человек в темной одежде, с хмурым смуглым лицом и ничего не выражающими глазами. Всем сво им видом он напоминал сторожевого пса.

Гость сделал ему знак выйти и остался наедине с танцовщицей.

Молодая женщина почувствовала себя маленькой птичкой, которую вот-вот проглотит огромный удав, и постаралась взять себя в руки.

– Хочу открыть тебе тайну. Я принц Арджун, сын раджи Майсура, – торжественно произнес гость. – Путешествую по землям Индии. Я видел воды и горы, дворцы и храмы, груды золота и море крови. Ничто не поразило меня так, как твои танцы, ничто не воспламенило сильнее, чем твоя любовь!

Он замолчал, чрезвычайно довольный собой, тогда как Амрита подумала: никогда еще то, что происходило между ними, не было так далеко от любви!

– Я возвращаюсь домой и предлагаю тебе уехать со мной. Ты станешь жить во дворце и будешь иметь все, что пожелаешь.

Амрита пыталась не выдать волнения и испуга.

– Я служу в храме и останусь здесь навсегда, – осторожно ответила она.

Он усмехнулся.

– Навсегда? На свете нет ничего вечного. Даже боги – и те не бессмертны.

Амрита не сдержалась и слегка приподняла брови.

– Боги?..

– Придет время, и о них все забудут, а это все равно что смерть. Даже жрецы, случается, больше думают о звонкой монете, чем о богах! – небрежно произнес принц и добавил: – Потому надо жить настоящим и пользоваться всеми возможностями, какие дарит судьба.

– Откуда вам известно мое имя? – спросила Амрита, чтобы выиграть время.

Сын раджи сладко улыбнулся.

– Разве ты не достойна того, чтобы о тебе знал весь белый свет? Между тем ты живешь, окруженная богатством, которое тебе не принадлежит.

– Я служу богу. Мне довольно его любви, – кротко ответила Амрита.

Принц Арджун презрительно рассмеялся.

– Это тебе внушили жрецы? Им – деньги, а тебе – «любовь», подачка от бога? Поверь, у меня во дворце ты получишь и то, и другое!

– Ваше высочество, – сказала Амрита, – простите, но я… не могу.

У нее не хватило смелости сказать «не хочу».

Она стояла перед ним, взволнованная молодая женщина в скромном сари, с большими блестящими, полными тревоги глазами и красивым, нежным лицом, в котором чувства отражались так же естественно и открыто, как и в танце.

Амрита не была похожа на корыстных, пустоголовых наложниц принца, на этих раскрашенных кукол, и ничем не напоминала хитроумных, ревнивых жен, неустанно плетущих интриги подобно тому, как паук плетет паутину.

Все, что она говорила, делала, было искренним, шло от сердца. Эта женщина была чистейшим бриллиантом, какой ни разу в жизни не попадал в руки сына раджи.

Амрита была так же прекрасна в реальной жизни, как и в волшебном танце.

Это заметил не только принц Арджун, но и его телохранитель.

Ночью он лежал на жесткой циновке и думал. Он был полон негодования и злился не только на принца, но и на жрецов. Зачем они заставляют девадаси проделывать такие вещи?! Девар заметил, какой была девушка в танце и как она выглядела после свидания с сыном раджи. Он стоял возле входа и видел ее, растерянную, понурую, похожую на поникший цветок. Девар представлял Амриту в объятиях принца Арджуна, и ему чудилось, будто он видит мотылька в сетях паука, прекрасную розу, которую пожирают черви, беспомощную травинку под копытами буйвола!

Он хотел избавить ее от этого, но не знал как. Он пытался изменить свою жизнь, но не был уверен в том, правильно ли поступает.

Первые жестокие войны на юге Индии начались еще тогда, когда он был совсем мал. Отец Девара, Амичанд Анвар, происходил из воинского сословия кшатриев и состоял на службе у тогдашнего правителя Майсура. Будучи начальником отряда из пятидесяти всадников и двухсот пехотинцев, он получал приличное жалованье и все же не устоял перед предло жением маратхов[21] и предал своего господина, перейдя на сторону врага.

Ему не повезло, заговор раскрыли, и он попал в плен. Амичанд Анвар был казнен; столь же печальная и позорная участь постигла его семью.

Самого младшего ребенка, Девара, спасла молоденькая нянька. Испуганной девчонке удалось спрятаться в одной из хозяйственных построек дома, а потом убежать в джунгли.

Она вернулась в родную деревню, в свою семью из касты шудр, которая приняла Девара как родного. Правду о своем происхождении мальчик узнал, когда ему исполнилось двенадцать лет и его приемная мать находилась при смерти. Это мало что изменило в его положении: он по-прежнему жил в бедной семье и ему приходилось работать в огороде и поле, как работали другие деревенские мальчишки. Более того, Девар познал горечь отчаяния, ведь его настоящая семья погибла, а родной отец оказался предателем. И все же у мальчика зародилась искорка надежды – вознестись над судьбой.

Он рано понял, что не хочет ковыряться в земле и пасти скот. Не тянуло его и к ремеслам. Когда Девару исполнилось четырнадцать, он нанялся на рудники. Холмы и горы Майсура изобиловали железной рудой, добываемой самыми примитивными способами. Работа Девара заключалась в том, чтобы спускать с горы раздробленную руду, которую затем собирали в тюки и грузили на ослов. Став постарше и посильнее, он принялся, как и другие, долбить гору киркой.

Работа не приносила ничего, кроме усталости и отупения. Платили железными брусками, которые рудокопы продавали крестьянам. Младшие члены артели получали меньше всех.

Проработав на рудниках четыре года, Девар решил уйти, ибо здесь его ждало такое же беспросветное существование, как если бы он остался крестьянином.

В семнадцать лет, еще будучи рудокопом, он впервые переспал с женщиной. Это была нищая девушка, одна из тех несчастных, что бродили по рабочему поселку в надежде заработать несколько рупий.

Девар дал ей денег и подарил браслет из цветного стекла, изготовлением которого славился Майсур. Ложась с ней в постель, он ощущал неловкость и стыд оттого, что воспользовался ее положением. Наутро юноша был разочарован: все произошло слишком быстро и просто и он не испытал ожидаемого восторга.

Покинув рудники, Девар долго блуждал по округе, пока не услышал о Хайдаре Али, который в то время был начальником большого военного отряда и состоял на службе у раджи Майсура. Выходец из низов, тот честно делил добычу среди своих воинов и никогда не задерживал выплату жалованья. Он нанимал на службу не только мусульман, но и европейцев, индийцев.

Девар призадумался. Его одолевали тайные мечты вернуть себе то, чего он был лишен после гибели родителей. Давно поняв, что судьбы мира решают именно воины, он желал следовать своей драхме.

Недолго думая, Девар разыскал военачальника и сказал, что хочет наняться на службу. Его признали годным для обучения и приняли. Вскоре юноша научился метко стрелять из английских ружей, ловко ездить верхом. Через несколько лет Девар превратился в опытного и бесстрашного воина. Его можно было скорее принять за мусульманина, наваята[22], чем за индуса: как правило, единоверцы Девара отличались послушанием, но не храбростью; они старательно исполняли приказы, но в них напрочь отсутствовал воинственный дух.

Когда одному из сыновей раджи Майсура вздумалось путешествовать, командование назначило Девара его телохранителем не только потому, что тот происходил из кшатриев, а был неподкупен, наблюдателен, смел и верил в тех же богов, что и принц. Или делал вид, что верит.

Молодой воин воспринял назначение как благоволение судьбы, но скоро понял, что ошибся. Девару не нравилось в принце все: высокомерие, неразборчивость, бесцеремонность, жадность. Простые люди, среди которых он вырос, были совсем другими.

Девар никогда не высказывал своих желаний вслух и гнал прочь мысли о доверии и согласии между людьми, гнал, едва они начинали назревать в недрах разума. В нем угадывалась некая воинственная сила, но он умел подчинять эту силу воле, сдерживать и скрывать ее, не позволял ей вырываться наружу. Он привык рассчитывать каждый свой шаг и знал, что малейшее движение, любое слово или взгляд могут стать решением заданной судьбою задачи.

Утром принц Арджун был очень зол: жрецы храма Шивы отказались отпустить Амриту даже за очень большую плату. Храм уже лишился Тары и Камала; потеря еще одной ведущей танцовщицы будет невосполнима.

Тогда принц позвал к себе Девара и сказал:

– Девушку необходимо украсть.

Девар отшатнулся.

– Ваше высочество…

– Это приказ, – жестко прервал его Арджун. – Я не покину Бишнупур без этой женщины. Ты выведешь ее из храма сегодня ночью.

Девар не мог понять принца. В услужении Арджуна были сотни прекрасных женщин, зачем ему понадобилась храмовая танцовщица?

На самом деле Девар догадывался, что именно покорило сына раджи. Не только плавные, изящные движения, гордая осанка, веселый и открытый взгляд. Телесная красота этой женщины сливалась с ее прекрасной духовной сущностью. В своих блестящих украшениях она казалась усыпанной звездами богиней.

Богиней… Девар поверил бы в это, если бы не знал, что индийские женщины рождены не богинями, а рабынями.

Девар видел полыхающий огонь в глазах Арджуна. Он хорошо знал, что принц злопамятен и жесток. Невыполнение приказа неизбежно повлечет за собой наказание, а то и разжалование.

Он спрашивал себя, так ли почетна судьба воина, если по долгу службы ему приходится похищать женщин?

Тем же днем Девар узнал, где живут девадаси, а вечером спрятался на территории храма.

Тревожно шумели на ветру деревья; луна то проглядывала меж облаков, то скрывалась за ними. Девар дрожал – не от страха, нет, скорее от нерешительности и стыда. Предупредить танцовщицу? Сказать, чтобы она убежала? Куда? Самому бежать вместе с ней?

Неожиданная мысль заставила его замереть, но он тут же резко тряхнул головой, будто хотел прогнать предательское наваждение.

Девар неслышно прокрался в комнату женщины и увидел неподвижный силуэт. Амрита спала. По полу и стенам расползлись черные тени вперемешку с серебристыми полосками света.

Нужно было спешить; между тем он медлил, не решаясь коснуться танцовщицы. Девар ощущал, как рассудок, неизменный страж его чувств, отступает, а из глубины души поднимается нечто потаенное и непонятное.

Прежде Девар не пытался взвешивать на невидимых весах свою собственную совесть и теперь почувствовал, как она нестерпимым грузом давит на сердце.

Вдруг Амрита пошевелилась, повернулась на бок, и тогда, внезапно очнувшись, он набросился на нее, навалился сверху, зажал рукой рот и, подмяв под себя, попытался скрутить руки.

Женщина сопротивлялась; Девар с удивлением почувствовал, насколько она гибка и сильна. Он не мог представить, как станет смотреть ей в глаза. Но приказ есть приказ: Девар связал Амриту припасенной заранее веревкой, замотал ее голову покрывалом и быстро понес свою добычу к выходу.

Глава III

Вдова

Спустя месяц после того, как Тара навестила Джаю, муж сестры Кирана, шестидесятидвухлетний Махендра Питимбар, скончался. Несчастной вдове предстояло разделить его судьбу.

С раннего утра дом наводнили родственники покойного – они ходили туда-сюда, делали распоряжения, выражали притворное отчаяние и горе. Брахманы читали мантры. Люди из низших каст, которым дозволено прикасаться к мертвым, обмывали и обряжали тело.

Пожилые женщины отвели Джаю в одну из комнат, велели снять украшения, цветное сари, распустить волосы и подали ей белую одежду.

Молодая вдова смотрела сквозь лица чужих людей на что-то, видимое ей одной. Без надежды, но с робким желанием получить сочувствие и поддержку Джая ждала приезда отца и брата. Она была рада еще раз повидаться с ними перед тем, как придет час взойти на костер и проститься с земным существованием, которое не принесло ей ничего, кроме несбывшихся надежд.

День за днем, год за годом настоящая, яркая и полная событий жизнь проходила мимо. В той жизни, недоступной ей, можно было влюбляться, испытывать радость от близости с мужчиной, рожать детей. Джае не довелось познать ни первого, ни второго, ни третьего. Почтенный брахман Махендра Питимбар заболел и слег через несколько месяцев после свадьбы. Джая преданно ухаживала за мужем, зная о том, что, когда он умрет, ей придется последовать за ним. Молодая женщина не любила своего супруга, но хорошо представляла, что такое долг.

В лице Джаи, обрамленном прядями густых черных волос, похожих на два огромных вороновых крыла, не было ни кровинки. Руки молодой женщины лежали на коленях, из-под белого сари выглядывали ступни босых ног.

Пожилые женщины предусмотрительно завесили окна, и в комнату не проникал солнечный свет, отчего она была похожа на склеп. Джая неподвижно просидела несколько часов, после чего ей принесли мучную похлебку и воду (вдове не полагалось другой пищи), но она не могла ни пить, ни есть.

Унося нетронутый поднос, женщины сообщили ей о том, что астролог определил день и час, благоприятные для похорон: послезавтра утром.

Джая глубоко вздохнула. Теперь она знала – когда. А как – ей уже рассказали.

Перед сожжением на костре вдова должна раздарить родне одежду и украшения, потом отправиться к месту похорон в сопровождении родственников и знакомых. Каждый, кто встретит на пути траурную процессию, обязан присоединиться к ней. Перед началом обряда брахман прочитает положенные мантры, окропит вдову водой из Ганга и посыплет ее голову листьями священного растения тулси. Под грохот похоронной барабанной дроби женщины помогут несчастной подняться на последнее в ее жизни ложе, застеленное покрывалом, на котором вышит ритуальный узор, и лечь рядом с мертвым мужем, после чего кто-то из родственников подожжет поленья – и сооружение охватит жаркое пламя. Дабы Джая не попыталась выбраться из костра, ей свяжут ноги и руки.

Когда угли остынут, пепел и останки покойных соберут в медную или бронзовую урну и развеют над водами священного Ганга. На месте самосожжения установят особый камень, которому будут поклоняться как юные невесты, так и замужние женщины. Люди будут говорить, что Джая была преданной, добродетельной женой, и ее родным всюду будет почет.

Смерть мужа посылается женщине в наказание за грехи, совершенные ею или в нынешнем рождении, или в одном из преды дущих. Принимая мучительную смерть, жена получает возможность обрести вечное блаженство вместе с супругом.

Молодая женщина заметила, что окружающие избегают прикасаться к ней из боязни оскверниться, ибо вдова считается «нечистой».

Однако Киран не испугался: войдя в комнату, где сидела Джая, он устремился к ней и схватил за руки.

– Сестра!

– Ты приехал, – прошептала она непослушными, побелевшими от волнения губами.

– Да, и я, и Мадхур, и отец. Какое несчастье, Джая!

– Это должно было случиться, – произнесла девушка. Голос Джаи был тихим, тон – спокойным и ровным. Казалось, она уже принадлежит иному миру. Смерть мужа отбросила ее за невидимую черту, превратила в существо без прошлого и будущего.

Никому не было дела до того, что в ней жили сотканные из множества мгновений воспоминания, сложные и тонкие чувства! Отныне она не имела права чего-то желать, к чему-то стремиться, любить, думать, мечтать.

Послезавтра Кирану, его жене и отцу придется наблюдать за ее нечеловеческими страданиями, за мучительной смертью!

Старшему брату Джаи стало страшно и стыдно, и он поскорее вышел из комнаты. Почти сразу столкнувшись с отцом, он прошептал:

– Неужели нельзя отказаться от этого чудовищного обычая?!

Заминдар выглядел постаревшим лет на десять. Его плечи опустились, глаза были полны отчаяния и горя.

– Боюсь, что нет. Родственники Махендры Питимбара очень религиозны, они не позволят… Если отказаться, Джая будет опозорена, они сживут ее со свету!

Киран презрительно усмехнулся. Он понимал, что даже сейчас господин Рандхар не забывает ни о своей выгоде, ни о своей безопасности, ни о своей репутации.

– О чем вы думали, отец, когда выдавали Джаю замуж? – горько произнес он. – Неужели вы не могли предвидеть, что вашу дочь ждет страшная смерть?!

– Ее супруг казался крепким мужчиной, – пробормотал заминдар.

Киран пожал плечами.

– Он старше Джаи на сорок лет. Было ясно, что он умрет первым.

– В конце концов, такова участь всех вдов. Джая успокоится на небе. Следующая жизнь моей дочери будет полна радости и блаженства.

Молодой человек пристально посмотрел на отца.

– И вы в это верите?

Киран вернулся к сестре и принялся ее утешать. Джая не слушала, она продолжала сидеть в одной и той же позе, застывшая, как статуя. Потом неожиданно заговорила, прервав брата на полуслове:

– Я должна кое о чем рассказать, пока… еще жива. Ко мне приходила девушка. Прежде она была храмовой танцовщицей… – Джая сделала паузу, заметив, что Киран вздрогнул, заморгал и облизнул пересохшие губы. – Она сказала, что ее подруга была твоей возлюбленной и родила от тебя ребенка. Она просила не говорить тебе об этом. Но я решила, что будет лучше, если ты узнаешь.

– Ее звали Амрита?

– Нет, кажется, Тара.

– Не подругу, а ту, другую, мою… возлюбленную… – Голос Кирана дрогнул.

– По-моему, да.

– Ребенок… Мальчик, девочка?

– Не знаю, я не спросила.

Киран опустил голову. Его ребенок?! Возможно ли это? Неужели тогда, во время второй поездки в Бишнупур, он, как когда-то сказала Тара, увидел то, что хотел увидеть?

– Почему Тара пришла к тебе?

– Не знаю.

– Где сейчас Амрита?

– По-прежнему танцует в храме.

– А Тара?

– Она живет в Калькутте.

– С английским офицером?

– Нет. Она вышла замуж за индийца.

Киран помолчал. Потом тяжело вздохнул.

– Я любил Амриту. Я ее не забыл. Не знаю, что бы я мог сказать ей… теперь.

– Я завидую людям, которым выпало счастье любить. Не важно, как сложилась их судьба, – вдруг промолвила Джая. – В другой жизни любви может не быть. Да и самой жизни… тоже.

– Ты должна верить, – только и нашелся что сказать Киран.

– Я верю, – обреченно произнесла сестра.

Затем Джаю посетил отец. Господин Рандхар говорил о том, что человек боится смерти, ибо не знает, что это такое, тогда как на самом деле смерть есть освобождение от уз и тягот жизни, ведущее к новому, лучшему существованию.

Дочь внимательно слушала и послушно кивала. Она ни в чем его не винила. Он был хорошим отцом, он ее любил и всегда заботился о ее будущем.

Ночью Джая осталась одна. Не в силах заснуть, она погрузилась в раздумья. Завтрашний день станет последним днем ее жизни. Послезавтра она умрет.

Девушка сплела пальцы. Обычно люди не знают дня своей смерти, как не знают, от чего умрут. Ей не повезло, и теперь она раз за разом рисовала картины своей страшной гибели.

Джая представила, как родственники покойного мужа поджигают соломенное ложе, как огонь охватывает его со всех сторон и подбирается к ее плоти. Какая, должно быть, нечеловеческая боль! Каким сильным будет желание вырваться, спастись! Волосы вспыхнут, как факел, пламя выжжет глаза, а потом доберется до сердца. Джая с невольным ужасом разглядывала свое тело, от которого останутся только уголья. Что значит не существовать, не быть? Что изменится от того, что она жила, а после ее не стало?

Приезд отца и брата не принес желанного облегчения. Никто ее не понимал, не мог по-настоящему утешить.

Внезапно Джая подумала о том, что жила неправильно. Нужно было всем существом впитывать красоту окружающего мира, радоваться, любить, следовать зову сердца. Быть такой, как… Тара.

Тара! Джая силилась улыбнуться и не могла. Тара. Вот кто был способен ее понять и… сумел бы помочь, не побоялся бы взять за руку, обнять и найти слова утешения. Жаль, что Таре неизвестно о том, что должно случиться… Быть может, послать за ней, попросить, чтобы она пришла? Джая глубоко вздохнула. Ей стало немного легче, она уже не чувствовала себя такой одинокой. Именно в этот момент у нее зародилась мысль о возможном спасении.

Утром ей вновь принесли еду, и она опять не смогла проглотить ни крошки. Что толку есть, если завтра она умрет?

Внутреннее состояние Джаи изменилось. Сперва она впала в оцепенение, потом ею овладел страх, затем промелькнула досада на окружающих, теперь девушка принялась размышлять и прислушиваться к своим желаниям.

Когда женщины ушли, она подошла к двери и увидела, что та не заперта. Тюрьмой была не комната, а сама жизнь, ее нынешнее положение, свод жестоких обычаев.

Никто не посмеет дать ей приют в своем доме, даже напоить ее из своей посуды!

Джая незаметно покинула помещение, спустилась по лестнице и, никем не замеченная, вышла через заднюю калитку. Все были заняты подготовкой к похоронам, за вдовой никто не следил. Мысль о том, что молодая женщина может сбежать, казалась невероятной.

Джая шла по улице, ничего не видя вокруг. В белом сари, с растрепавшимися волосами, скрывающими бледное лицо, она походила на привидение и не замечала, как все шарахаются от нее.

Каким-то чудом она отыскала дом, в котором жила Тара. Постучала, и ей открыли.

Джая подняла взор и обомлела. Перед ней стоял разрушитель Шива; у него было три глаза, которыми он смотрел сквозь время, а присыпанная пеплом кожа казалась мертвенно-серой. Вот оно, возмездие, знак того, что ей не уйти от судьбы!

У Джаи вырвался пронзительный вопль, и измученная тем, что ей пришлось пережить за последние сутки, она лишилась чувств.

Когда Джая пришла в себя, она увидела обыкновенное человеческое лицо. Бог исчез, а склонившийся над ней мужчина сказал:

– Простите, что я вас напугал. Это просто краска. Родственники одного покойного брахмана попросили исполнить танец на месте сожжения, чтобы его душа порадовалась. Вам лучше?

Кого вы ищете?

Молодая женщина вздохнула. И здесь говорят о похоронах…

– Простите, что пришла, – прошептала она. – Мне нужна Тара.

– Она скоро вернется, – ответил мужчина и обратился к служанке: – Нила, подай воды!

Пока девушка наливала воду, спросил:

– Кто вы?

– Я вдова, – промолвила Джая и заметила, что молоденькая служанка не решается протянуть ей чашку: она боялась оскверниться.

Мужчина выхватил чашку из рук служанки, едва не расплескав воду, и протянул Джае.

– Пейте.

Она жадно выпила, потом сказала:

– Мой муж, Махендра Питимбар, брахман, умер вчера утром. Похороны состоятся завтра. Я должна взойти на погребальный костер и сгореть заживо. Я не знаю, зачем пришла в ваш дом. Просто мне стало очень страшно. Я должна вернуться, пока никто не заметил, что я убежала.

– Вы знакомы с Тарой?

– Да. Она сказала, что, если мне понадобится помощь, я могу обратиться к ней.

Мужчина кивнул.

– Вы правильно сделали. Меня зовут Камал, я муж Тары.

Она скоро придет, и вы сможете поговорить.

– Пожалуйста, проводите меня обратно! – умоляюще прошептала молодая женщина.

Джаю била крупная дрожь, в глазах застыл ужас – оттого, что должно случиться завтра, и оттого, что она совершила сейчас.

– Не возвращайтесь, – твердо произнес Камал. – Никому не придет в голову искать вас в этом доме. Здесь вы будете в безопасности. Вы молоды и красивы, вам не надо умирать.

Только теперь Джая поняла, почему не нашла поддержки ни у отца, ни у брата. Они были так же беспомощны и так же сильно объяты страхом, как и она, и не помышляли о том, чтобы избавить ее от страшной участи.

Неожиданно Джая разрыдалась. Камал привлек ее к себе и принялся гладить по волосам.

– Не плачьте. Вы живы. Вы не умрете.

Эти слова были подобны глотку воздуха; молодая женщина почувствовала, как к ней возвращаются душевные и физические силы.

Дверь открылась, вошла Тара. Увидев, что какая-то женщина плачет в объятиях ее драгоценного супруга, она застыла как вкопанная. В этот миг Джая повернула к ней заплаканное лицо и прошептала:

– Тара!

Не прошло и нескольких минут, как Тара все расставила по местам.

– Камал прав: вы никуда не пойдете. Оставайтесь у нас. Похороны вашего мужа состоятся без вас. Снимите эту ужасную одежду, я дам вам свое сари.

– Я не могу. – Лицо Джаи страдальчески скривилось. – Мне нужно вернуться.

– Разве вы хотите этого?

– Нет. Но я должна…

Тара отвела молодую женщину в свою комнату, дала ей темно-синее с серебристыми блестками сари, помогла заплести волосы. Руки Джаи, лишенные браслетов, были похожи на обнаженные ветки. Родственницы мужа потребовали, чтобы она сняла все, даже кольца и серьги. Тара не решилась предложить молодой женщине свои украшения, но заставила ее поесть, а потом выпить успокоительную настойку, приготовленную из сушеных пестиков шафрана.

Велев Уме вести себя тихо, она проводила гостью в затемненную комнату, уложила на диван и заботливо, словно ребенка, укрыла.

Джая проспала до середины следующего дня, без кошмаров и снов. В миг пробуждения она почувствовала проблеск радости, после чего душу вновь затопила волна тревоги и страха.

Она вышла в соседнюю, залитую солнцем комнату, где Тара, тихонько напевая, нанизывала на нитку рассыпавшиеся бусы.

Возле ее ног играла Ума.

Молодая женщина оглядела комнату, в которой не было ничего изысканного и дорогого, зато витало ощущение спокойствия и счастья, и тяжело вздохнула.

– Я слишком долго спала.

Тара внимательно посмотрела на гостью. Она посвежела, в лице появились краски. Только взгляд оставался измученным и затравленным.

– Главное, что вы отдохнули.

Джая провела рукой по растрепавшимся волосам и глухо произнесла:

– Я не смогу остаться у вас… навсегда. Рано или поздно мне придется уйти, и тогда меня… убьют.

Тара не успела ответить – дверь открылась, вошел Камал.

Поздоровался с Джаей и сказал:

– Тело вашего мужа сожгли на костре. Я был там и все видел. Вскоре прах развеют над водами Ганга.

Молодая женщина опустилась на диван, и ее лицо вновь побелело.

– Все кончено. Я умерла. Меня нет.

Тара и Камал переглянулись. Тара первой подала голос:

– Чего вы боитесь? Гнева родных? Положения отверженной?

– Да. Я жива, но отныне для меня в этой жизни не осталось места. И еще… я боюсь стать для вас обузой.

Улучив момент, когда они с Тарой остались наедине, Камал сказал:

– Она права. Эта женщина не из простой семьи, ее будут искать. Кто-нибудь из соседей непременно заметит, что в нашем доме живет незнакомка. Да и Нила не станет молчать.

Камал смотрел на жену в надежде, что она понимает, что он хочет сказать. Сейчас они самые известные танцовщики в городе. Если люди узнают, что они причастны к укрывательству сбежавшей вдовы, их репутация будет запятнана и они потеряют возможность зарабатывать себе на хлеб.

Тара сверкнула глазами.

– Ты сам предложил Джае остаться у нас!

– И не раскаиваюсь в этом. Просто сейчас я думаю о будущем. О нашем будущем. О будущем этой женщины.

– Ты видишь какой-то выход? – тихо спросила Тара.

– Нет.

Тара задумалась. Она представляла, что творится в душе Джаи. Жизнь этой женщины всегда зависела от чужой воли, которой она покорялась легко и бездумно, пока не пришел страх смерти, не опутал сетями разум, не проник в сердце. Тогда Джая совершила невозможное. Невидимые нити, которыми было сшито ее настоящее, треснули, порвались, все рассыпалось, чувства потоком хлынули наружу, привычная жизнь превратилась в хаос.

Оставалось одно – идти дальше по такому же невозможному пути.

– Я пойду к Джеральду. Он европеец и наверняка сумеет придумать что-нибудь, что не приходит в голову нам. К тому же он влюблен в Джаю.

Камал сокрушенно покачал головой, но возражать не стал.

Джеральд прилетел как на крыльях, оставив служебные дела. Несмотря на всю сложность и трагичность ситуации, он испытывал странную радость, во всяком случае именно так показалось Таре.

Англичанин вошел в дом и неловко кивнул присутствующим. Джеральд понимал, что придется говорить на хинди, и боялся, что не сумеет подобрать нужных слов. Какое-то время он и Камал изучающе смотрели друг на друга. Потом Джеральд нерешительно улыбнулся и сел, повинуясь жесту хозяина дома.

А после не отрывал взгляд от Джаи.

Если Тара обладала земной красотой, то эта девушка казалась небесным созданием, случайно попавшим в человеческий мир. Когда Джеральд и Тара шли по улице к дому Тары, молодая женщина сказала о Джае:

– Мне кажется, эта девушка нуждается в постоянной заботе, защите другого, более сильного человека.

– В этом нуждаются все женщины, – ответил англичанин. – Просто судьба многих из них складывается не так счастливо, как хотелось бы.

Сейчас, глядя на Джаю, он сказал:

– К сожалению, английские власти не вмешиваются в такие дела. Традиции есть традиции, какими бы жестокими они ни были. Возможно, вам… лучше уехать?

– С кем? Одной? И куда? – грустно спросила Джая.

Услышав ее голос, Джеральд затрепетал. Он готов был на все ради улыбки и… любви этой женщины! Однако выдавать свои чувства было рано, и он произнес серьезным, деловым тоном: – Ваши отец и брат не могут взять вас под защиту?

– Нет. Я сама не буду просить их об этом. Мой отец – важный человек, заминдар, а мой брат – его наследник. Если они станут меня покрывать, их ждет всеобщее осуждение.

– Что будет, если вы попадете в руки родственников вашего покойного мужа?

– Они заставят меня совершить обряд. Меня ждет та же самая смерть, только вкупе с позором.

– А если бы вы снова вышли замуж? – спросил офицер, изо всех сил сдерживая волнение. – Вы смогли бы освободиться от власти родственников покойного, от власти своего отца и брата!

На губах Джаи появилась легкая и прозрачная, как утренний свет, печальная улыбка.

– Ни один мужчина никогда не женится на вдове. Индийские вдовы находятся в худшем положении, чем неприкасаемые.

И тут Джеральд Кемпион предложил то, что до сих пор не приходило в голову никому из присутствующих:

– Вы можете выйти замуж за иностранца.

Джая и Камал смотрели на англичанина как на сумасшедшего. Только Тара поняла, что он имеет в виду.

– За тебя, Джерри?

– Да, – ответил мужчина и с трудом перевел дыхание.

– Ваши священнослужители не согласятся соединить вас с индианкой, – заметил Камал. – У вас разная вера.

Джая молчала. В ее взгляде были сомнение и… свет.

Джеральд, вдохновленный тем, что молодая женщина не возражает против его идеи, горячо произнес:

– Возможно, в том, чтобы стать женой английского офицера, немного чести, но это все же лучше, чем быть вдовой или… умереть! Джая может притвориться, будто приняла мою веру – просто чтобы нас поженили, – а потом продолжать молиться своим богам. Правда, ей придется пройти обряд крещения…

– Тогда меня накажет и ваш бог, и индийские боги! – в сердцах воскликнула Джая.

Джеральд пожал плечами.

– Или вы окажетесь под защитой и нашего, и своих богов.

– Ваши законы позволяют жениться на женщине, которая только что овдовела? – усомнился Камал.

Англичанин ответил:

– Не знаю. В любом случае это просто предрассудки. Думаю, полковой священник не станет возражать. Жизнь военного тяжела, но я сделаю все, чтобы вы, Джая, – Джеральд перевел взгляд на молодую женщину, – ни в чем не нуждались. И… если хотите, не стану настаивать на выполнении супружеских обязанностей. Цель этого брака – спасти вашу жизнь.

Тара, для которой жизнь души и сердца казалась неотделимой от жизни тела, поразилась его готовности к самопожертвованию. Она поймала взгляд Камала и поняла, что муж разделяет ее мысли.

В конце разговора хозяева дома оставили Джеральда и Джаю одних, сказав, что им пора укладывать Уму.

Небо было темно-синим, и в нем, как в ночном океане, плавали призрачные огни. По потолку и стенам расползалось лунное сияние. В этом свете тела, лица, глаза выглядели еще прекраснее, чем на самом деле.

Камал подошел к жене, крепко обнял и произнес, задыхаясь от нахлынувших чувств:

– Дай слово: если я умру первым, ты останешься жить! Ради Умы, ради своего будущего… Умоляю, забудь про обычаи, не сжигай себя на костре! Моя душа будет радоваться тому, что ты живешь, а не тому, что твой прах развеян вместе с моим!

Тара затаила дыхание. Ее сердце гулко стучало в груди. Какое все-таки счастье – жить, любить и быть любимой!

– Обещаю! – страстно прошептала она и спросила: – Как думаешь, что будет… с ними?

Камал помедлил.

– Ты бы смогла сказать: «Это не мои боги, я отрекаюсь от них! Я принимаю других не потому, что верю, а чтобы спасти свою жизнь»?

Тара не колебалась ни секунды.

– Если бы нужно было спасать свою жизнь, то – нет, твою и Умы – да. – И прибавила: – Я не осуждаю Джаю. Она никогда не была счастлива, тогда как Джерри всегда ее любил. Кто знает, быть может, сотни перерождений не дадут того, что может подарить одна жизнь!

В это время Джеральд и Джая вышли из дома в маленький, затененный высокими деревьями дворик. Молодая женщина посмотрела на небо. Звезды блестели, будто росинки в невидимой гигантской паутине. Воздух был прохладным и свежим. Джая вдохнула полной грудью этот воздух свободы.

– Так вы согласны, Джая? – прошептал Джеральд. – Я хочу, чтобы вы знали: если вы умрете, мне тоже незачем будет жить!

Джая промолчала, и Джеральд не знал, поняла ли она, что это признание в любви, смогла ли догадаться, что он давно и безнадежно мечтает о ней?

– Вы что-нибудь знаете о… моем Боге? – осторожно спросил офицер.

– Да. У Кирана было много английских книг, он любил их читать и иногда рассказывал о вашей культуре и вере. У нас много богов, и каждый из них может быть и добрым, и злым. У вас – один, он добрый и учит людей милосердию.

– Думаю, священник задаст вам несколько вопросов. Как хорошо, что вы говорите по-английски!

Джая потупилась.

– Брат занимался со мной.

Она не призналась в том, что упросила Кирана обучить ее языку в надежде на встречу с человеком, который сейчас стоял рядом. Который желал спасти ее от смерти и хотел стать ее мужем.

А Джеральд Кемпион молил Бога о том, чтобы как можно скорее наступил новый день и чтобы Джая… не передумала.

Глава IV

Свадьба

Джеральд был настойчив и по-мальчишески пылок в разговоре со священником, который знал его как сдержанного и серьезного человека. Договорившись о крещении и венчании, англичанин принес Джае европейское платье, которое выпросил у жены одного из офицеров.

Женщины с изумлением вертели платье в руках.

– Какие неудобные вещи носят англичане! – заметила Тара. – То ли дело наша одежда!

Нелепыми были и туфли, в которых Джая едва могла ходить. Ей казалось, что из нее хотят вылепить другого человека; впрочем, она сама решилась на это, презрев и отвергнув все, чем жила с рождения.

Джаю окрестили в доме, который снимал Джеральд, после чего состоялось скромное венчание.

Разумеется, ни он, ни она не помышляли ни о какой свадьбе, но сослуживцы офицера настояли на том, чтобы устроить торжество.

Кто-то сидел на стульях, кто-то приютился на диване, иные разместились на бочонках из-под пороха. Притащили кое-какую снедь, несколько бутылок французского вина и большой кувшин арака. Некоторые офицеры рискнули привести своих жен, а другие – временных подруг.

Джая сидела не поднимая глаз и за весь вечер не произнесла и двух слов. Джеральд смущенно принимал шумные поздравления. Все нашли, что невеста очень нежна, скромна и красива. Кемпион был первым в своем полку, кто женился на индианке, и теперь кое-кто стал подумывать о том, не последовать ли его примеру.

Джеральд решил не рассказывать сослуживцам о том, что Джая – вдова и что ей грозила страшная смерть. Он не смел взглянуть на невесту, думая, не сон ли это? Неудивительно ли, что людей иногда сближает несчастье? Мог ли он подумать, вообразить, что Джая станет его женой?!

Тара и Камал были единственными индийскими гостями на этой странной свадьбе. Тара по мере сил переводила мужу разговор англичан. Оба впервые попробовали французское вино и нашли, что напиток весьма приятен. А потом Джеральд попросил их исполнить какой-нибудь танец, и они охотно согласились.

Это было нечто яркое, хаотичное, стремительное и вполне понятное европейцам, которые бурно хлопали, выражая восторг.

Гости разошлись около полуночи. Приятель Джеральда, который жил вместе с ним, ушел ночевать к сослуживцу, пообещав в скором времени подыскать себе другое жилье.

Прощаясь, Тара незаметно сжала руку Джаи и прошептала:

– Не отказывайте Джерри. Он вас любит! Он очень хороший человек.

Окинув взглядом опустевшую гостиную, в которой царил страшный беспорядок, Джеральд прошел в спальню. Молодая женщина последовала за ним.

Комната тонула в темноте, и Джеральд зажег свечу. Безликое, убогое жилище военного, одинокого мужчины. Лучше, чем казарма, но ненамного. Грубо сколоченные стол и стулья. На полу – потертая циновка.

Холостяцкая постель Джеральда была разобрана. Он сел на кровать, а молодая женщина опустилась на стул.

Джая первая нарушила неловкое молчание.

– Я забыла спросить… Ваши родственники… что они скажут об этой свадьбе?

Джеральд повернулся к жене. В тусклом свете его лицо казалось мрачноватым и усталым, голубые глаза сверкали, будто льдинки.

– Ничего не скажут. Отца я потерял, когда был еще мальчишкой. Сестер и братьев у меня нет. Моя мать умерла год назад, так и не дождавшись меня. Она была больна. Я посылал ей большую часть жалованья, однако, вероятно, этого оказалось мало. Я должен был находиться там, рядом с ней. Но… не мог. Теперь я один в целом свете. Мне тридцать два года – и… никого и ничего. Только война.

– Вы не одни, – тихо возразила Джая. Потом извлекла наружу шнурок с нательным крестиком, который священник надел ей на шею, и повертела его в руках. – Я должна это носить?

– Можете снять, – ответил англичанин. – Кому нужна фальшивая вера?

Джая внутренне сжалась, напуганная его тоном и взглядом.

Похоже, он устал или был чем-то разочарован.

– Я благодарна вам, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Не понимаю, зачем вы это сделали, но…

– Не понимаете? – Джеральд резко вскинул голову, потом порывисто встал, сходил в соседнюю комнату, принес тарелку с едой, стакан с вином и поставил перед Джаей. – Я видел, что вы ничего не пили и не ели. Не стоит ложиться спать голодной!

– Я думала о том, что совершила, – прошептала молодая женщина. – Мне казалось, что все это сон.

– То, что происходит сейчас, реальность.

Пока она ела, он, любуясь, смотрел на нее. Черный шелк волос сверкал и переливался в янтарном сиянии свечи, смуглая кожа казалась матовой. По-детски нежные губы, мелкие и белые, как жемчужины, зубы. Опушенные длинными ресницами глаза будто скрывали какую-то тайну. Платье мягко облегало хрупкие плечи, обрисовывало грудь.

Джая казалась Джеральду девочкой; между тем она сумела нарушить вековечные устои, пойти против семьи и обычаев предков.

– Ложитесь здесь. – Англичанин показал на кровать своего приятеля.

– Согласно вашим обычаям муж и жена спят в одной постели. – Джая старалась, чтобы ее голос не дрожал.

– Не думаю, что вы этого хотите, – глухо произнес Джеральд.

Она вскинула глаза.

– Почему нет?

– Потому что вы меня не любите.

– Кто вам сказал?

Джеральд замер, а Джая продолжила:

– Я помню, как вы впервые пришли в наш дом. Вы мне понравились, и я сказала об этом брату. Признаться, он был недоволен. Тогда я уже знала, что стану женой пожилого брахмана. Решение моего отца не оставляло надежды на встречу с вами. На свадьбе Кирана нам удалось переброситься несколькими словами. Позже я часто вспоминала об этом. – Она сделала паузу и спросила: – Вы полагаете, я согласилась бы выйти за вас, предать свою веру только ради того, чтобы не умирать? – Джая повернулась к нему спиной. – Не думаю, что смогу снять эту одежду без посторонней помощи.

Когда Джеральд расстегивал крючки, его пальцы дрожали. Ему нескоро удалось снять с Джаи платье, под которым была полотняная сорочка. Англичанин сбросил мундир и тоже остался в сорочке. Его сердце неистово колотилось под тонкой тканью.

Он поднял индианку на руки и понес в постель. Раздел ее, разделся сам, приник к ней всем телом, принялся жарко ласкать, а потом вдруг заметил, что она вся дрожит. Ее тело было неподатливым, скованным, губы с трудом раскрывались для поцелуя. Джая вела себя подобно английской девственнице, которой упорно внушали, что телесная страсть есть грех и стыд, а то, что происходит в супружеской постели, – уступка желаниям мужчины.

Джая спала с прежним мужем всего несколько раз – в ее памяти остались боль, отвращение и стыд. Молодая женщина втайне радовалась, когда супруг слег и уже не смог выполнять супружеский долг.

Джая знала, что Джеральд желает их близости, и не хотела обижать человека, который ее любил. Однако она не смогла притвориться страстной, как не смогла почувствовать то, чего не почувствовала.

Англичанин понял, что должен вести себя с ней не так, как с Тарой или с другими женщинами. Он лег рядом и нежно, но настойчиво привлек Джаю к себе, чтобы она привыкла к его наготе, к близости мужского тела и его потребности в ней. Он ласково гладил напряженную спину Джаи, тогда как его губы прочерчивали дорожки осторожных поцелуев по ее шее, плечам, груди.

Джая лежала, внимая медленному жаркому потоку, который струился откуда-то из глубины ее существа. Уж лучше было покориться ему и сгореть в нем, чем на погребальном костре, при скоплении народа, готового внимательно следить за ее страданиями и мучительной смертью!

Она сама не заметила, как раскрылась навстречу порыву Джеральда, и глубоко вздохнула, когда он соединился с ней. Джая не чувствовала тяжести мускулистого мужского тела, ее поглотили другие, новые ощущения. Она чувствовала, как избавляется от боли и страха и познает ранее неизведанную радость бытия, познает со сдержанной осторожностью и предвкушением грядущего счастья.

– Мне всегда нравились индийские женщины, – прошептал Джеральд. – Но любил я только тебя. Какое счастье, что ты стала моей женой!

Он ласкал ее снова и снова, и Джая не противилась. Она не достигла вершин наслаждения, но ей нравилось то, что он делает, нравились его поцелуи, прикосновения горячих рук.

Джеральд проснулся утром и увидел, что Джаи рядом нет. Потом услышал, как кто-то двигается в соседней комнате. Как хорошо, что сегодня не надо идти на службу! Какое счастье, что отныне дома его будет ждать это милое, нежное существо.

Джая вошла с метелкой и тряпкой в руках – она делала уборку. Джеральд вскочил с постели и бурно заключил ее в объятия. Поцелуй длился не меньше минуты.

– Как славно! – промолвил Джеральд, с трудом отрываясь от губ жены. – Сегодня я не иду на службу. Как думаешь, нам что-то понадобится или мы можем не выходить из дома?

– Там много еды. – Джая кивнула в сторону гостиной. – Осталась от вчерашнего праздника.

Джеральд улыбнулся.

– Давай позавтракаем. А потом… вернемся в постель. Сегодня Чарли не придет. Он собирался подыскать другое жилье.

Джая опустила ресницы, ее лицо зарделось. Она была вдовой, сделалась невестой, потом стала женой – неожиданные превращения пошли ей на пользу. Она уже не выглядела измученной, поблекшей женщиной, она казалась юной девушкой, едва вступившей в жизнь.

Джая изменилась не только внешне – поменялся ход ее мыслей, отношение к жизни, к себе.

Молодая женщина сказала мужу:

– Я хочу, чтобы Тара передала отцу и Кирану, где меня можно найти. Я не желаю скрываться. Я должна поговорить с ними, должна сказать правду.

– Хорошо, – согласился Джеральд, – но только в моем присутствии.

Спустя несколько дней господин Рандхар и Киран вошли в квартиру Джеральда Кемпиона. Англичанин встретил их, проводил в гостиную и предложил присесть. Побледневшая от волнения, напряженная и немного испуганная, Джая ждала. На ней было то самое синее с блестками сари, которое дала ей Тара.

Киран выглядел очень растерянным, черные глаза отца угрожающе сверкали. От его взгляда кровь застыла в жилах, но Джая тут же ощутила на своем плече твердую как гранит руку Джеральда. Прикосновение этой руки придало ей храбрости и сил.

– Что ты натворила?!

Заминдар шагнул к дочери, будто желая схватить и вытрясти из нее душу, но Джеральд преградил ему дорогу.

– Эта женщина, – холодно произнес он, – моя жена. Отныне я отвечаю за нее и распоряжаюсь ее жизнью.

– Жена?! Ни один брахман не согласится сочетать браком англичанина и индийскую вдову!

– Нас обвенчал христианский священник. Джая приняла мою веру.

Мужчины, потрясенные услышанным, замерли. Молодая женщина заметила, как брат судорожно сглотнул.

Киран искал в ее лице следы раскаяния, но его не было. Был только страх перед гневом отца и… тень какого-то странного удовлетворения. Будто она открыла в своей душе неожиданные чувства и втайне радуется этому.

Кто бы мог подумать! Джая! Его послушная, кроткая, тихая сестра! Киран был рад, что она осталась жива, и все-таки не мог понять ее поступка.

– Согласно нашей вере, – продолжил Джеральд, – после моей смерти никто не заставит Джаю сжигать себя на костре.

Заминдар смотрел на этого светловолосого, голубоглазого и светлокожего англичанина, завоевателя его страны, и не знал, что сказать. Он чувствовал в своей душе ярость, свирепую ненависть, которую был вынужден скрывать. Англичане вторглись в Индию, отобрали у него земли, из владельца превратили в арендатора, обложили налогами, беспощадно грабили и душили, грозя лишить имущества и чести. Он был вынужден унижаться, соглашаясь на их требования, принимать их у себя в доме, угощать и беседовать с ними, тогда как на самом деле ему хотелось растоптать их ногами, уничтожить, убить.

Теперь один из них вторгся в святая святых, в его семью, и отобрал у него дочь!

Сейчас господин Рандхар ненавидел Джаю так же сильно, как прежде любил.

Презреть свою веру! Лечь в постель с англичанином через несколько дней после смерти мужа! Она заслуживала не почетного сожжения на погребальном костре супруга, а жестокой, мучительной и позорной казни.

Заминдар резко повернулся и вышел. Киран последовал за отцом. Не выдержав, он оглянулся и встретился взглядом с глазами сестры. Джая увидела в его взоре смятение и тревогу.

Выйдя на улицу, господин Рандхар мрачно произнес:

– Придется рассказать родным Махендры Питимбара о том, что мы узнали.

Сын отчаянно замотал головой.

– Не надо, отец! Они попытаются отомстить!

– Пусть делают что хотят. Если мы не признаемся в том, что случилось, они могут подумать, что мы покрываем Джаю и что она совершила этот поступок с нашего ведома.

– Я знаю Джеральда Кемпиона. Мне кажется, он неплохой человек. Он будет заботиться о Джае, – нерешительно произнес Киран. – Что касается веры… Когда вы, отец, последний раз были в храме? В какого бога вы верите? А если верите, так пусть боги и решают судьбу Джаи.

Глава V

Костер

Прошла неделя, потом вторая. Джеральд Кемпион наслаждался своим супружеством. Его приятель переехал на другую квартиру, и Джая создала в их скромном жилище настоящий уют. Иногда она навещала Тару и Камала, которые искренне радовались ее счастью. Глядя на их дочь, Джая впервые задумалась о том, что у нее тоже может родиться ребенок.

В те дни, когда Тара была свободна от выступлений, они с Джаей вместе ходили на рынок. Молодым женщинам нравилось окунаться в кипучую жизнь торгового места, расположенного в самом центре Калькутты. Они разглядывали украшения, лакированные шкатулки, цветочные гирлянды, сундучки из сандалового дерева, флакончики, полные душистых эссенций, курящиеся благовониями палочки, цветные циновки и шелковые ткани. Джая вернулась в жизнь и не уставала радоваться ей, яркой, беззаботной, веселой, полной любви.

Она не решалась заходить в индийский храм, боясь гнева родных божеств, и не могла заставить себя молиться чужому христианскому богу. Окрестивший ее священник несколько раз навещал Джаю и беседовал с ней о христианской религии и Христе, желая, чтобы она утвердилась в новой вере. Сознание молодой женщины, казалось, раздваивалось – она не знала, как решить эту проблему. Когда она поделилась своими тревогами с мужем, Джеральд беспечно произнес:

– По сути дела, все боги требуют одного: будь честен и добр, не вреди другим людям. Работай, радуйся жизни, своей судьбе. Ты осталась верна своему сердцу, не пошла на поводу у предрассудков – за это тебя не накажут ни Брахма, ни Иисус!

Еще лучше ее понимала Тара, исподволь опекавшая новую подругу. Она рассказала о том, как оставила службу в храме, хотя ее с рождения посвятили богу, ушла оттуда, потому что любовь к земному мужчине оказалась сильнее обетов.

И вдруг Джая исчезла. Джеральд вернулся со службы, а ее не было. Он ждал до тех пор, пока не начало темнеть, а потом побежал к Таре. К счастью, та оказалась дома.

– Она не приходила сегодня, Джерри, хотя мы договорились вместе пойти на рынок. Я прождала до полудня и пошла одна.

Джеральд до крови прикусил губу. Почему он, военный человек, офицер, не подумал о том, что Джаю могут похитить! Он побежал в Форт-Уильям, а Тара поспешила в дом заминдара. Молодая женщина надеялась, что Киран еще не уехал в имение. Едва ли его отец согласится разговаривать с ней!

Киран был дома, он вышел навстречу Таре, и та набросилась на него с упреками.

– Где Джая? Что вы с ней сделали?!

– О чем вы, Тара?

– Ваша сестра исчезла.

– Я ничего об этом не знаю, – встревоженно произнес Киран. – Должно быть, отец рассказал родственникам покойного мужа Джаи о том, что она совершила, и они решили ее наказать. Это очень серьезно. Когда она пропала?

– Сегодня. Думаю, ее похитили утром.

Киран помрачнел.

– Не уверен, что Джая еще жива.

– Скажите, где ее искать!

– Если б я знал! В любом случае придется подождать до утра.

– Утром я буду здесь, – пообещала молодая женщина и повернулась, чтобы уйти.

– Тара! – окликнул Киран. Она посмотрела на него. – Я поеду к Амрите и… к своему ребенку. Это мальчик?

– Девочка. Я не знаю, стоит ли делать это… теперь.

– И все-таки я поеду, – повторил Киран.

В его взгляде читалось напряженное, взволнованное ожидание, ожидание чего-то радостного и светлого, смешанное с чувством вины. Собственно, его жизнь была не так уж плоха, но порой она казалась ему невыносимо скучной и беспросветной.

Утром Джеральд Кемпион пришел к Таре еще более расстроенный и удрученный, чем накануне. Командование категорически отказало содействовать ему в поисках жены. Джая была индианкой, ее похитили соотечественники, а английские власти старались не вмешиваться в религиозные дела индусов.

Тара рассказала Джеральду о разговоре с Кираном, и они поспешили к брату Джаи. Кирана поразило бледное, искаженное тревогой и страхом лицо англичанина.

– Думаю, они хотят принудить Джаю к самосожжению. Надо искать на берегу Ганга, – сказал Киран.

– Но Ганг велик! Пока мы найдем Джаю, эти негодяи успеют расправиться с ней! – простонал Джеральд.

– Существует несколько мест, где постоянно совершаются погребальные ритуалы. На самом деле их не так уж много.

Они решили разделиться. Тара и Камал пошли в одну сторону, Киран и двое его слуг – в другую. Джеральд Кемпион отправился на поиски один.

Он шел под шатрами плотно переплетенных ветвей, гигантских лиан и других ползучих растений, защищавших свежий, росистый покров земли от жгучих лучей солнца. Перескакивая с ветки на ветку, весело гомонили птицы, над головой носились волшебно красивые мотыльки с переливчато-радужными крылышками.

Сердце Джеральда сжималось от ощущения беды. Казалось, кто-то черный, зловещий идет следом за ним, а земля под его ногами вот-вот разверзнется. Любовь затмила все остальные чувства, он забыл, что живет в чужой, погрязшей в войнах стране, что индусы – люди другой религии, другого мира, фанатично оберегаемого от вторжения пришельцев.

Если Джая погибла… Джеральд знал, что никогда не смирится с этой страшной утратой, никогда не сумеет унять сердечную боль. Знал, что не сможет жить в Индии и не решится вернуться в Англию. Что ему останется только умереть…

Шум реки смешивался с шумом деревьев над головой, отчего у Джаи было такое чувство, будто она находится в центре невидимого бурного потока. Она любила Ганг, эту величавую священную реку с бледно-розовым ковром лотосов, чьи плавучие чашки, казалось, были сделаны из тончайшего фарфора.

Совсем скоро ее прах будет развеян среди этой красоты: мучители не лишали Джаю вечного упокоения, они всего лишь хотели вернуть Махендре Питимбару его заблудшую жену.

Ослушницу подкараулили на улице, когда она шла к Таре. Двое мужчин схватили ее с обеих сторон и увлекли за собой. Молодая женщина была так ошеломлена и испугана, что не решилась кричать и позвать на помощь. Да и кто бы стал ей помогать, если бы узнал о том, что она совершила?!

Еще вчера Джая без страха смотрела в будущее, в лицо своей судьбе. А сегодня ее утащили в прошлое. Во тьму.

Ее связали, надвинули на глаза покрывало, заткнули рот, после чего усадили в повозку. Когда путешествие закончилось, Джая увидела себя среди каких-то развалин. Ее окружали родственники покойного мужа, еще какие-то незнакомые люди, мужчины с суровыми, замкнутыми лицами. Они сорвали с Джаи одежду, обрезали волосы. На несчастную обрушились удары бамбуковых палок. Она отчаянно кричала, и ее крик зловещим эхом разносился по пустынной местности.

Мужчины молчали. Один из них поджег прут и горящим концом стал чертить на теле Джаи какие-то знаки. Они сожгли ее яркое сари, сняли с нее украшения и надели на женщину белые вдовьи одежды. Джая поняла, что ее ждет смерть. Счастье, что выпало на ее долю, оказалось призрачным и недолгим. Ослепленная любовью, она забыла о том, что в этом мире за все приходится платить.

Она провела ночь связанная, среди развалин, на голой земле, а утром палачи приволокли свою жертву на берег Ганга и принялись сооружать погребальный костер.

Джая не испытывала почти никаких чувств, все затопил леденящий холод – он шел из груди и растекался по телу. Мужчины положили одеревеневшее, безвольное тело молодой женщины на соломенное ложе. Она лежала, глядя на пронзительно-голубые кусочки неба, проглядывающие сквозь густое переплетение ветвей, и чувствовала, что по лицу ее струятся слезы. Как мимолетно счастье, как коротка жизнь!

Один из брахманов взял пучок джутовой соломы, поджег и протянул к ложу. Другие мужчины начали громко читать молитвы. Яркое пламя поползло по сухой, как бумага, соломе, оставляя за собой угольно-черный след.

Джая изогнулась, пытаясь освободиться, но руки и ноги были крепко связаны. Сари вспыхнуло, запахло паленым. Огонь лизнул тело. У женщины вырвался ужасный, нечеловеческий вопль.

Когда Джеральд услышал ее крики, ему почудилось, что сердце вот-вот вырвется из груди. Он бежал так быстро, как мог, спотыкался о корни, падал, вставал и мчался дальше. Его трясло, глаза лихорадочно блестели. Губы шевелились в беззвучной молитве.

Гнев души отозвался острой физической болью, волной поднялся к горлу, опалил и обжег, словно живое, настоящее пламя. Пламя костра, в котором горела Джая.

Человека, попавшегося ему навстречу, англичанин зарубил на ходу и тут же снес голову еще одному. Остальные бросились врассыпную.

Обжигая руки, Джеральд выхватил Джаю из огня. Его одежда загорелась, но он, казалось, не замечал этого. К счастью, рядом была вода, много воды; он упал на колени и погрузил тело жены в священный Ганг.

Он заплакал, услышав слабое биение ее обессилевшего сердца, зарыдал в голос, когда она открыла бездонные глаза и прошептала:

– Я люблю тебя, Джерри. Как жаль, что это продолжалось недолго. – И потеряла сознание.

В тот день жители Калькутты могли видеть человека, который мчался по улицам, держа на руках безвольное женское тело. Он был перепачкан кровью и сажей, его лицо было совершенно белым, а в глазах пылало безумие. Прохожие испуганно отскакивали в сторону.

Джеральд ворвался в госпиталь, расталкивая всех, кто попадался на пути. Влетел в помещение, которое Фрэнк Хартли, ныне возглавлявший больницу, оборудовал под операционную, и тут его оставили силы. Он хотел что-то сказать и не мог – из судорожно сжатых губ вырвался лишь глухой мучительный стон.

Хартли велел положить Джаю на стол. Обожженная кожа зловеще багровела, кое-где пузырилась. К счастью, огонь не успел вгрызться глубоко, и все-таки Фрэнк видел, что предстоит серьезная схватка со смертью. Он не стал расспрашивать Джеральда, его не интересовало, где и как произошло несчастье и кем ему приходится индианка.

– Она должна поправиться! – исступленно произнес Джеральд и коснулся пальцами лица Джаи. – Господь не пожелал уродовать ее… Смотрите, лицо не пострадало! Это ли не чудо, не знак того, что ее охраняют высшие силы!

Фрэнк Хартли промолчал. Как часто ему самому приходилось уповать только на Господа!

– Отойдите! – грубовато велел он. – Вы мне мешаете. Лучше выйдите на улицу. Если понадобитесь, я вас позову.

Джеральд не стал возражать и, шатаясь, побрел на крыльцо. Тело казалось тяжелым как камень, сердце глухо стучало, мысли путались. В измученном горем сознании англичанина проносились полные радости и печали воспоминания.

Как тонка, призрачна грань, отделяющая любовь от потери любимой и жизнь от смерти! Каким самонадеянным надо быть, чтобы принимать счастье как должное, полагать, что оно продлится вечно!

Остаток дня и всю ночь Джеральд провел возле постели Джаи. Она тяжело, прерывисто дышала, иногда стонала от боли. Фрэнк заходил каждый час, чтобы проведать больную, осматривал и менял повязки. Он ничего не говорил, но его лицо было хмурым.

Утром Джеральд отправился на службу. По пути зашел к Таре и попросил ее сходить в госпиталь.

– Никому не говори о том, что я нашел Джаю, даже ее брату! И пусть к ней никого не впускают!

Тара была потрясена его видом. Он выглядел как грешник, ожидающий божьей кары, как ребенок, потерявшийся во враждебном мире! Глаза остекленели, лицо застыло. Страшно представить, что с ним случится, если Джая не выживет!

Молодая женщина поспешила в госпиталь. Доктор Хартли узнал ее и приветствовал шутливой фразой:

– Моя индийская помощница! Не представляю, как я столько времени обходился без вас! Прекрасно выглядите, настоящая Деви![23] Как поживает ваш друг?

– Гораздо лучше, чем прежде, потому что он стал моим мужем, – ответила Тара и засмеялась.

Улыбка слетела с лица молодой женщины, едва она увидела Джаю. Смерть коснулась ее своим крылом и на время отступила.

Надолго ли? Полузакрытые веки скрывали ввалившиеся глаза, губы пересохли, она лежала подобно мумии. Тара боялась взглянуть на ожоги, покрывавшие тело несчастной. Бедный Джерри! Что, если жизнь Джаи угаснет, прежде чем он вернется в госпиталь?

Она сидела возле постели больной и думала о ней, о Джеральде, о жестоких обычаях, о кастах. Зачем все это, если жизнь и без того так запутана и сложна? Зачем еще эти оковы?!

Тем временем Джеральд стоял перед своим командиром как был, в испачканном, разорванном мундире, без парика, с осунувшимся лицом и затравленным взглядом запавших глаз. Едва он явился на службу, как ему приказали немедленно явиться к начальству.

Полковник Джон Филдинг, командир гарнизона, долго смотрел на него, потом промолвил:

– Откуда вы в таком виде?

– Из госпиталя.

Филдинг приподнял брови.

– Вы ранены?

– Нет.

– Где вы были все это время?

– Отлучался по личным делам, – через силу прошептал Джеральд.

– Не так давно ко мне явилась толпа пожилых индийцев. Они были очень возбуждены. Сказали, что на берегу Ганга неизвестный английский офицер совершил убийство двух уважаемых людей, брахманов. Зарубил их саблей во время совершения ими священного ритуала. Полагаю, этим офицером были вы, Кемпион?

– Да, я. – Джеральд сжал кулаки. – Эти люди пытались живьем сжечь мою жену!

– Ваша жена индианка?

– Да. Она приняла христианство. Мы обвенчаны.

Филдинг помолчал, потом продолжил:

– Видите ли, Кемпион, к сожалению, этот факт не имеет большого значения. Она родилась индианкой и индианкой умрет. Если она нарушила какие-то устои, соотечественники вправе ее наказать, во всяком случае, таково их мнение. Поймите, она принадлежит к другому миру, которым правят свои законы. Лучше быть живым, чем мертвым, – на этом основывается наше существование. А они рассуждают иначе. И мы не можем вмешиваться в религиозные дела индусов и убивать их только потому, что нам не нравятся их ритуалы. Нам без того хватает проблем с пехотинцами-сипаями[24]; индийцы нужны нам как союзники, а не как враги! Мне жаль, но чтобы замять этот скандал и позволить вам избежать наказания, я вынужден направить вас в другое место, на юг Индии, к полковнику Смиту. Началась война с Майсуром, и я полагаю, что вы, как опытный офицер, сумеете проявить свой талант в этой военной кампании.

Джеральд поклонился и ответил:

– Прошу прощения, сэр, моя жена тяжело больна, и я не смогу покинуть Калькутту до тех пор, пока не буду уверен в том, что ее жизни ничто не угрожает.

Полковник смотрел на него как на сумасшедшего.

– Приказы не обсуждаются. Вы в армии, а не на прогулке! Вы не новобранец и не мальчик, Кемпион!

– Я сказал то, что сказал, и не изменю своего решения. Можете посадить меня под арест, разжаловать, можете расстрелять – ваше право. Я никуда не поеду до тех пор, пока Джая не выздоровеет.

Джон Филдинг прочитал во внезапно вспыхнувшем взгляде своего подчиненного страстное желание добиться намеченного, остаться хозяином своего счастья, сохранить способность выживать в этом жестоком, полном неожиданностей мире. Он нехотя произнес:

– Хорошо. Я даю вам отпуск. Когда он закончится, с женой или без жены, вы будете обязаны отбыть на новое место службы.

Прошло немало времени, прежде чем Джая начала поправляться и стало ясно, что она не умрет. Джеральд был бесконечно благодарен Таре, каждый день навещавшей Джаю, Камалу, который терпел отсутствие супруги, зная, что она ухаживает за женой своего бывшего любовника, и даже брату Джаи. Тара сжалилась и, невзирая на запрет англичанина, сообщила Кирану о том, где находится его сестра. Киран привел опытного лекаря-индийца, который помогал Фрэнку Хартли лечить молодую женщину.

Теперь супруги собирались ехать в Мадрас, им предстояло долгое путешествие вдоль побережья Бенгальского залива. Хотя Джая была еще слаба и Джеральд знал, что в военном лагере не будет условий для нормальной жизни, он не решился оставить ее в Калькутте. Киран предлагал взять сестру в свой дом, уверяя, что там она будет в безопасности, но англичанин не верил.

В день отъезда Джеральда и Джаи в бухте разыгралась непогода. Ветер бесновался и яростно свистел, ударявшиеся о прибрежные камни волны, казалось, разбивались на сотни тысяч брызг. Огромные мрачные тучи висели угрожающе низко, и земля будто замерла в ожидании грозы.

Корабль стоял недалеко от берега. Среди нагромождения зеленовато-белых валов покачивались несколько лодок. Джеральд ехал не один, с ним отправлялся небольшой отряд солдат. Они грузили боеприпасы и походные вещи.

Джая, закутанная в плотное покрывало, сидела на большом камне. Ей хотелось, чтобы погрузка продолжалась как можно дольше: молодая женщина никогда не плавала по морю, ее силы не успели восстановиться, и она сомневалась, сумеет ли выдержать путешествие. Рядом стояла Тара; ветер развевал концы ее яркого сари; во взгляде затаилась тревога. Киран и Камал разделяли ее опасения, но не решались спорить с Джеральдом.

– Прошу, пиши хотя бы изредка, – сказал Киран, наклонившись к Джае.

Та печально улыбнулась брату. Она не была уверена в том, что письмо не потеряется в дороге. Равнины, горы, несколько государств и армий…

Киран выпрямился и посмотрел на Джеральда.

– На море сильная качка…

– Как-нибудь доберемся, – ответил тот, взглянул на жену и с трудом растянул губы в улыбке.

Тем временем солдаты закончили погрузку и нетерпеливо махали Джеральду.

Офицер повернулся к провожавшей его троице. Сумев обуздать свое волнение, он выглядел очень собранным, но глаза выдавали его чувства.

– Спасибо за помощь. Не поминайте лихом. Быть может, когда-нибудь свидимся.

Он подошел к камню, осторожно поднял Джаю на руки и, не оглядываясь, направился к воде. Берег был усыпан камнями, Джеральд часто спотыкался и всякий раз морщился, как будто малейший толчок мог причинить Джае непоправимый вред.

Наконец они сели в лодку и та отчалила от берега. Она покачивалась на волнах, словно бескрылая птица. Грохот прибоя рассекал влажный воздух, будто удары меча.

Путешественники поднялись на борт корабля, тот снялся с якоря и отплыл, а провожающие все не уходили. Камал и Киран увидели, что Тара плачет.

Заметив их взгляды, она вытерла глаза концом сари и отрывисто произнесла:

– Люди запутываются в зависти, в честолюбивых надеждах, сходят с ума от предрассудков, теряют голову от мелочной злобы, а ведь на самом деле нет ничего важнее любви. Почему же мы так часто ею пренебрегаем!

Мужчины подавленно молчали. Тара горько усмехнулась. Неужели только и остается, что принимать счастье в награду за страдания, а потом жить в тревоге, боясь его потерять!

Молодая женщина поняла, что была слепа. Жизнь ненадежна и жестока, светлый, безоблачный мир существует лишь в ее воображении.

Киран знал, о чем думает Тара. О том, что он не сумел защитить свою сестру, о том, что променял любовь Амриты на безопасную, обеспеченную, спокойную, хотя и безрадостную жизнь.

Киран узнал мужа Тары. Именно этот мужчина держал на руках ребенка Амриты. Вероятно, их связывали всего лишь дружеские отношения. Мысленно он вновь и вновь повторял слова Тары: «Вы увидели то, что хотели увидеть». Он понял, что очень хочет встретиться с Амритой. Прошло больше шести лет, но желание повидаться с ней, запрятанное в глубину души, притупленное временем, чередой жизненных событий и забот, продолжало жить. Увидеть Амриту, познакомиться со своей дочерью. И быть может, вновь испытать чарующие мгновения любви.

Глава VI

Плен

Узкая, извилистая тропинка поднималась все выше и выше, лес становился все темнее и гуще. Трещали миллионы кузнечиков, стаи золотисто-зеленых попугаев испуганно перепархивали с одного дерева на другое; по огромным лианам, преследуя путников, с громкими криками прыгали обезьяны. По-настоящему страшно становилось, когда вдруг издалека доносилось громоподобное рычание тигра. Животные волновались, отказывались слушаться, а люди испуганно возводили глаза к небесам.

Иногда посторонние звуки отдалялись и замирали; слышались только прерывистое, тяжелое дыхание носильщиков, шорох от мягкой поступи человеческих ног и стук лошадиных копыт.

Поднявшись наверх, путники видели перед собой поросшие могучим лесом пропасти и вереницу рыжих гор. Простиравшиеся у их подножия джунгли занимали необозримое пространство, похожее на огромное изумрудное море. По ночам, когда светила луна и дул сильный ветер, «море» волновалось, дрожало, шумело и переливалось фантастическим светом.

Амрите казалось, что она впервые по-настоящему увидела гордую, величавую природу своей страны. Мириады причудливых творений мелькали, копошились, суетились под ногами и над головой. Временами природа казалась истерзанной, суровой, в других же местах все было свежо и зелено, благоухало и цвело, как в сказке.

Порой путники ехали верхом, иногда шли пешком, продираясь сквозь плотные тропические заросли. На стоянках разжигали костер и варили дал[25], который заедали чапати. Пили прохладную ключевую воду, бьющую из-под камней тонкой струйкой и убегающую вдаль весело журчащим ручейком.

Проезжали крохотные бедные деревеньки, затерянные в безбрежном пространстве джунглей, прохладные, окутанные полумраком ущелья, по дну которых текли речки с низкими каменными порогами, переходили через широкие бамбуковые мосты-настилы.

Амрите было неприятно оттого, что ее похитителя приставили присматривать за ней. Девар тоже испытывал неловкость. Хотя настоящим похитителем был не он, а принц Арджун, сколько бы Девар ни оправдывался перед собой, его не покидало чувство вины.

Амрита не смотрела на него и не разговаривала с ним. Молодая женщина не пыталась бежать, ибо прекрасно понимала, что в одиночку ей не выбраться из джунглей. Принц ехал впереди, почти сразу за проводниками; он ни разу не попытался подойти к Амрите и заговорить с ней. Очевидно, решил подождать, пока трофей не будет доставлен во дворец, надлежащим образом наряжен и украшен. Сын раджи Майсура продолжал относиться к украденной им женщине как к вещи. Он решил воспользоваться ею, когда придет время, а потому предоставил заботы о ней своим слугам.

Амрите дали мужскую одежду, вроде той, какую носили во ины Хайдара Али. Сначала ей было стыдно ходить в шароварах и рубашке, но вскоре молодая женщина перестала обращать на это внимание. Так было удобнее и проще, ибо сари без конца цеплялось за траву и ветки, а тонкая, как паутинка, ткань не могла служить защитой от насекомых.

Чем дальше они удалялись от Бишнупура, тем сильнее ныло сердце Амриты. Она не могла поверить в то, что разлучена с дочерью надолго, может быть, навсегда.

Однажды, когда перед Амритой неожиданно появился Девар и разрубил саблей лиану, которая загораживала ей путь, женщина посмотрела ему в глаза и резко произнесла:

– Отойдите от меня. Я ненавижу вас!

Лицо Девара исказилось, как будто его внезапно ударили. Увидев суженные от злости, холодные глаза Амриты, он невольно подумал о том, как преобразился бы ее облик, если бы они расширились и стали нежными. Однако он знал, что этого никогда не произойдет. Во всяком случае, в его присутствии.

Он решил, что надо как-то оправдаться.

– Я выполнял приказ. Если бы не я, это сделал бы кто-то другой.

Ответ прозвучал сурово и сухо.

– Но это были вы! – не меняя тона, заметила Амрита и добавила: – Знайте, что вы сделали несчастной не только меня, но и мою маленькую дочь, которая осталась в храме.

Девар вздрогнул. Он не подозревал, что у танцовщицы есть ребенок. Ведь у девадаси не может быть мужа! Вероятно, она родила от кого-то из паломников или жрецов.

Амрита шагнула вперед. Молодая женщина опустила голову, стараясь сдержать слезы. Едва ли не впервые она чувствовала граничащее с безысходностью отчаяние. Кем ее хотят сделать? Наложницей, придворной танцовщицей, рабыней? Как бы то ни было, стоит ей очутиться во владениях принца, дверца золотой клетки захлопнется и прежней жизни придет конец.

На привале Девар вновь подошел к Амрите, сел неподалеку и сказал:

– Возможно, все не так плохо, как тебе кажется. Женщины повелителя живут в роскоши. Думаю, если ты будешь послушна и станешь радовать принца своим искусством, он позволит тебе привезти дочь во дворец. Я не знаю, как тебе жилось в храме, но жизни во дворце раджи завидуют многие. Ты просто не представляешь, что это такое.

– В храме мне говорили о том, – помолчав, ответила Амрита, – что невежественные люди часто принимают временные радости жизни – богатство, роскошь, еду, питье – за нечто, способное подарить вечную радость и счастье.

Девар вспомнил, как в его родной деревне голодные люди, случалось, были готовы отдать жизнь за горсть муки, в которой кишели черви.

– Я их понимаю, – вздохнув, сказал он.

– Из какой вы касты?

Девару почудилось, что в вопросе прозвучало презрение.

– Кшатриев. Но меня воспитали шудры.

– Я тоже шудра, – спокойно промолвила Амрита и добавила: – Знаете, один мудрец сказал: «Жемчужина находится в раковине, раковина находится в море. Ныряльщик достает ее оттуда. Никто другой не способен сделать это». Если не судьба, то отношение к жизни и людям – в ваших руках.

Девар понял, что она видит его насквозь и не собирается щадить.

– Вот как? – произнес он с оттенком иронии. – Шудра? Мне казалось, что ты ни больше ни меньше, как брахманка!

Девар лгал. На самом деле она представлялась ему созданием, существующим вне сословных различий. Разве красота может подразделяться на касты? Разве она продается? Разве всякая птица способна жить и петь в клетке?

Он видел ее тело в танце, но понятия не имел, что представляет собой сокровищница ее души.

– Я знаю, ты спрашивала у принца о том, откуда он узнал твое имя. Его назвала одна из твоих подруг. Она выступала перед сыном раджи в Калькутте вместе с танцовщиком-мужчиной. Очень красивая пара. Женщина сказала господину: «Поезжайте в Бишнупур, там, в храме Шивы, есть девадаси по имени Амрита».

Амрита радостно вздрогнула. Тара? И… Камал? Стало быть, они живы, они вместе, все сложилось хорошо, гораздо лучше, чем она предполагала! Только зачем Тара рассказала о ней этому обладающему кучей золота, но нищему душой человеку? Поче му за все эти годы подруга так и не появилась в храме?

Ей не хотелось разговаривать с Деваром, ей нужно было подумать.

Амрита встала и пошла в лес. Девар не двинулся с места и только смотрел ей вслед. Он понял, что пленница хочет побыть одна.

Залитые ярким солнечным светом огромные косматые деревья шевелились и волновались от ветра, их листья отливали изум рудным и золотым. Амрите казалось, будто она видит гигантский ковер, распростертый под ногами исполина. Хотя путники долго взбирались на холм, молодая женщина не представляла, что они поднялись на такую высоту!

Амрите чудилось, будто на вершинах далеких гор отдыхают облака. Она посмотрела вниз – подножие крутого холма утопало в зарослях тропических растений. Потом она увидела незнакомые пунцовые цветы, выросшие у кромки обрыва, и протянула к ним руку.

В храме все ходили босиком, а сейчас на ней была обувь. Подошвы заскользили по торчащим из земли корням, которые были похожи на свившихся в клубок змей. Амрита не заметила, как потеряла равновесие и поехала вниз.

К счастью, она успела схватиться за длинную гибкую ветку. От страха перед высотой и от усилий, понадобившихся для того, чтобы удержаться, у нее перехватило дыхание. Склон осыпался, мелкие камни с шумом катились вниз.

Амрита висела над бездной, держась за кончик жизни. Если бы не Амина, она бы… разжала руки. Она находилась в расцвете молодости, красоты и таланта. У нее была пусть короткая, но настоящая любовь. Большего ей не достичь. Зачем жить, увядая и теряя силы? Зачем превращаться в рабыню судьбы и людей?

Лишь мысль о том, что ее дочери придется расти без матери, как и ей самой, удерживала ее на этом свете.

Поначалу Амрита не кричала, чтобы понапрасну не растрачивать силы, пока не убедилась, что не сумеет вскарабкаться наверх.

Никто не шел на ее зов. Ветка раскачивалась и гнулась, пальцы немели.

Когда у нее потемнело в глазах, когда Амрита поняла, что через секунду сорвется вниз, ее схватили чьи-то сильные руки и рывком втащили наверх.

Амрита рухнула на траву и увидела над собой лицо Девара.

Он был сам не свой, но не от усилий, а от панического страха. Он тяжело дышал и смотрел на нее в упор. У него были слишком темные, почти непроницаемые глаза, чтобы Амрита смогла разгадать его чувства.

Это длилось всего несколько мгновений, после чего из зарослей выбежал принц с несколькими слугами. Он подскочил к Девару и злобно ударил его по лицу – раз и другой. Тот слегка пошатнулся; было заметно, что только благодаря усилию воли он пытается удержать себя в руках. В этот миг Девар напоминал пса, готового броситься на жестокого хозяина, но понимающего, чем грозит неповиновение. Тем, что с него живьем снимут шкуру.

– Не я ли приказал тебе следить за тем, чтобы с ее головы не упал ни один волос! – в ярости произнес принц, и Амрита впервые по-настоящему испугалась его взгляда. Если бы из джунглей внезапно вышел тигр и приблизился к ней, она испытала бы почти такое же чувство.

Ночью молодая женщина долго лежала без сна, размышляя о своей судьбе. Сколько раз ей чудилось, что она может остановить время и отмотать назад невидимые нити своей судьбы, свернуть с пройденного пути. Однако потом наступал момент, когда она понимала, что этого никогда не произойдет.

Могла ли она предположить, что жестокий случай вырвет ее из прежней жизни подобно тому, как чья-то рука вырывает нежные растения, оставляя в земле зияющие черные дыры?

В конце концов Амрита уснула; ей приснился Шива. На протяжении своей жизни она видела его во сне несколько раз; чаще всего он являлся в облике земного мужчины, в том самом облике, в каком она втайне мечтала встретить его наяву. Молодая женщина явственно ощутила прикосновение его руки к своему плечу и услышала, как он зовет ее по имени.

– Амрита!

Она вздрогнула и открыла глаза.

Ночью, при лунном свете джунгли представляли собой нечто волшебное. Огромная темно-зеленая, казавшаяся черной масса деревьев колыхалась на фоне усеянного звездами необъ ятного неба. Переплетения гибких стволов напоминали ажурную резьбу из слоновой кости.

Над ней склонилось лицо не бога, а человека.

– Амрита, пойдем!

Она села и с испугом посмотрела на мужчину, выражения лица которого не могла различить в темноте.

– Куда?

– Я попытаюсь исправить свою ошибку и проводить тебя обратно в Бишнупур. Ты не должна достаться принцу.

Она постаралась не выдать своего удивления. Впрочем, что она знала об этом человеке?

– Мы пойдем ночью?

– Да. Надеюсь, темнота нам поможет.

Амрита осторожно поднялась с земли. Проводники спали в одной стороне, принц и его слуги – в другой, дабы не оскверниться близостью с людьми из низших каст. Амрита ночевала между двумя лагерями под чуткой охраной Девара, который предупредительно устраивался чуть поодаль от ее походного ложа.

Кто-то из слуг постоянно поддерживал огонь, чтобы отпугивать ночных хищников. Вот и сейчас возле большого костра сидел проводник-индиец; его неподвижное темно-бронзовое лицо было залито ярким светом.

Ни он, ни вооруженный английским ружьем слуга, который дежурил у шатра принца, ничего не заметили. Никому из обитателей лагеря не могло прийти в голову, что кто-то отважится путешествовать по ночным джунглям!

Амрита шла следом за Деваром, который уверенно продвигался вперед, расчищая путь. Она не знала, видит ли он в темноте, угадывает ли направление, в котором нужно идти, или отдает себя на волю высших сил.

Под ногами, над головой, в чаще ползучей зелени кипела невидимая жизнь. Амрита чувствовала, как под одеждой и в волосах копошатся какие-то насекомые, цепкие растения обвивают руки и ноги. Она то и дело спотыкалась на неровной земле, местами представляющей собой сплошное переплетение упругих корней.

Время от времени Девар оглядывался и подавал ей руку. Он молчал, но Амрита чувствовала его уверенность. Он принял решение и не собирался от него отступать.

Когда начало светать, молодой женщине почудилось, будто она выплыла из кошмарного сна или выбралась из мрачного чрева гигантского животного.

Руки Амриты были искусаны какими-то насекомыми. Девар молча сорвал сочный лист неизвестного ей дерева, растер в пальцах и осторожно намазал ее нежную кожу зеленой кашицей. У него были большие загрубевшие ладони – руки человека, привыкшего заниматься тяжелой работой.

Они сели на поваленное дерево, чтобы немного передохнуть.

– Что теперь будет? – спросила Амрита.

– С нами?

– С тобой. Если нас догонят…

По его лицу пробежала тень. Он вынул припасенные лепешки и протянул Амрите.

– Со мной? Это неважно. Я все равно один. Главное, что случится с тобой. – Девар не сдержался и тяжело вздохнул. – Я не уверен, что нам удастся повторить пройденный путь. Джунгли коварны, а я не очень хорошо помню, куда нужно идти.

– Зачем принцу понадобилось добираться до Майсура такой трудной дорогой?

– Между Майсуром и Бенгалией много границ и государств. К тому же идет война. Есть опасность угодить в заложники или быть ограбленным.

– Зачем вообще отправляться в путешествие в такое время?

Девар пожал плечами.

– Люди, у которых слишком много денег, часто забывают о том, что они тоже простые смертные.

– Почему ты решился бежать? – спросила Амрита.

Девар молчал. Как видно, он не собирался откровенничать.

Подумав, неохотно произнес:

– Я не мог поступить иначе.

Она усмехнулась.

– Когда ты меня похищал, тоже не мог поступить иначе?

– Тогда я не думал о том, что существует выбор между дол гом и совестью. Привык выполнять приказы и не догадывался заглянуть в свою душу.

– Зачем ты пошел на службу к принцу? Разве ты не знал, что он за человек?

– Меня это не интересовало. Мне велели охранять принца во время его путешествия. И все.

– А что тебя интересовало? Деньги?

– Когда я нанимался на службу к майсурцам, то думал не о деньгах. – Девар доедал лепешку и не поднимал глаз. – Я хотел вернуть себе то, что потерял мой отец. Желал обрести нечто такое, чего у меня никогда не было. Честь воина, настоящего мужчины. То, что возвышает человека. Я не знал, что мне придется служить шакалам, завернувшимся в шкуру льва! Не думал, что меня заставят похищать женщин! – Он сделал паузу. – Если мне удастся проводить тебя домой, возможно, я вернусь назад, пойду к Хайдару Али и попрошу отправить меня в действующую армию. Надеюсь, он поймет и простит.

Амрита смотрела на него с любопытством. Что нужно настоящему мужчине? А женщине? Что нужно ей, девадаси, танцовщице храма Шивы? Она тоже пыталась получить то, чего у нее никогда не было. Полюбила смертного мужчину, родила ребенка. Мечтала жить под защитой другого человека, обрести семью.

– Ты хочешь воевать?

Девар посмотрел на нее так, словно она сказала страшную глупость.

– Я не знаю, что еще может делать воин.

– У тебя есть семья? Жена, дети?

– Нет.

– Почему?

Он раздраженно пожал плечами.

– Я не богат. У меня нет дома, я постоянно в разъездах. Меня в любую минуту могут убить. Кто пойдет за меня замуж? Да и зачем мне это? Чтобы сделать какую-то женщину несчастной, оставить ее вдовой без средств к существованию? Я родился воином и должен выполнять свой долг. Остальное меня не интересует.

– А я не родилась танцовщицей, – задумчиво произнесла Амрита. – Так распорядилась судьба.

Молодая женщина хотела продолжить, но Девар выглядел замкнутым, и она замолчала, решив, что спутник не желает поддерживать разговор.

Они поднялись и отправились дальше, не зная, идет ли за ними погоня. Девар сказал, что если они движутся в правильном направлении, то к вечеру войдут в небольшую деревушку. Он предпочел бы ночевать в лесу, но знал, что Амрите надо как следует отдохнуть. Разжигать костер было опасно, ложиться спать без огня – тоже. А столь долгий переход она просто не выдержит.

Наступил день. Стояла невыносимая жара. Амрите казалось, что они находятся внутри огромной печи. Она задыхалась, по телу струился пот.

Джунгли спали. Не было слышно ни звука, кроме нескончаемой трескотни кузнечиков. Даже неугомонные обезьяны дремали в густой листве.

К вечеру обессилевшие, изнуренные зноем путники добрели до селения. Это была крохотная деревушка с плетеными хижинами, обнесенная частоколом для защиты от диких животных.

Амрита видела, что Девар воспрянул духом. Здесь их должны были принять на ночлег. У него было немного денег, а главное – оружие, хотя Девар предпочитал не угрожать, а платить.

Когда, направляясь в Майсур, они проходили мимо этого нищего селения, принц побрезговал останавливаться здесь. Теперь путники вошли в ворота, сказали жителям, что отбились от своих товарищей, и попросили приюта.

Амрита очень обрадовалась, когда в хижину, которую им отвели для ночлега, принесли воду, и немедленно принялась приводить себя в порядок.

Девар безропотно вышел на улицу, хотя от усталости буквально валился с ног. Он удивлялся женщинам, их вечным заботам о внешности, стремлению в любых условиях сохранить привлекательность. Он привык к мужскому миру, куда более жестокому, резкому и грубому, миру, где все вещи назывались своими именами и отношение к жизни не было затуманено пустыми мечтами.

Нет, ему никогда не понять женщин, а особенно – эту. Когда Девар смотрел на нее или слушал, что она говорит, ему казалось, что между ними возвышается стена, которую никог да не смогут разрушить ни боги, ни время, ни он сам.

Войдя в хижину, он заметил, что Амрита выглядит заметно посвежевшей. Она сидела на циновке и расчесывала волосы. Даже боль и страдания, запрятанные глубоко внутри, словно бы придавали ей особое очарование.

Девар растянулся у входа.

– Жрец дал мне мазь и велел натирать тело для защиты от насекомых, – бодро произнесла Амрита.

Девар покосился на нее. Он был готов признать, что для человека, никогда не бывавшего в джунглях, она вела себя очень мужественно.

– Тебе нравилось служить в храме? – спросил он. – Я ничего не понимаю в ритуалах, но мне пришлись по душе твои танцы. Мне кажется, в этом и заключается смысл твоей жизни.

– Да. Мне нравилось в храме. Правда, в последнее время я чувствовала себя одинокой. И только в танце могла почувствовать, для чего я живу. Не считая, конечно, дочери.

Девар, который всегда был одинок, промолчал. Он вспомнил, как, услышав правду о себе и своем отце, отгородился от односельчан, от своей приемной семьи. Перестал их понимать и думал, что они тоже не понимают его. Как можно всю жизнь сидеть на одном месте, ковыряться в земле, падать в ноги любому чужестранцу или человеку, облеченному властью?

Девар с трудом отогнал навязчивые мысли и хотел закрыть глаза, но вдруг вспомнил то важное, что собирался сказать Амрите.

– Послушай, – нерешительно начал он, – обещай, что если нас постигнет неудача и ты вновь попадешь в руки сына раджи, то не станешь плохо вспоминать обо мне.

Девар ожидал, что молодая женщина презрительно усмехнется или скажет что-нибудь резкое, но она тихо промолвила:

– Обещаю.

Едва Амрита провалилась в сон, как Девар резко тряхнул ее за плечо.

– Вставай! Я слышал шум. Похоже, за нами пришли.

Амрита ничего не слышала. Она потянулась, чувствуя, как одеревенело тело и ноет каждая косточка, каждая мышца, будто ей довелось протанцевать десять часов кряду!

Девар зажег лампу. Молодая женщина поднялась, на ходу одергивая одежду и поправляя волосы. Сей же миг хлипкая дверь распахнулась, в хижину ворвалась ночная прохлада и – целая толпа мужчин с обнаженными саблями. Это были слуги принца. Позади них стоял трясущийся от страха жрец.

Сын раджи шагнул вперед. Его ноздри расширились, оттопыренная губа вздрагивала. Девар заметил, что на принце порванная и мокрая одежда. Должно быть, они сразу бросились в погоню и, как и беглецы, не останавливались всю ночь.

Он не думал, что девадаси столь желанна для повелителя.

Или в нем говорит уязвленная гордость?

– Собака! Ты заслужил смерть!

Девар толкнул Амриту, так что она оказалась у него за спиной, и вытащил саблю. Жаль, что он не успел спросить, согласна ли она променять плен на смерть. В этом случае все решилось бы просто. Впрочем, если у нее есть дочь, она должна жить.

– Не возражаю, пусть собака сразится с шакалом.

Принц сделал знак своим людям. Те ринулись вперед, но в этот миг Девар схватил лампу и запустил в сына раджи. Масло растеклось, ткань вспыхнула. Принц закричал. Слуги бросились сбивать пламя, а Девар попытался прорваться к выходу, но силы были неравными. Его ранили, потом схватили, оглушили и крепко связали.

Амрита затрепыхалась в чужих руках, а после замерла под гневным взором принца Арджуна. Он замахнулся, но сдержался и не ударил.

Потом отрывисто приказал:

– Стеречь. Не бить, не то испортите красоту. Эту падаль, – он кивнул на Девара, – бросьте во дворе. К завтрашнему утру я придумаю для него достойное наказание.

Остаток ночи Амрита провела без сна. Ее душу отравляла горечь. Опустошенная и подавленная, она не находила ни одной утешительной мысли. Молодая женщина поняла, что Девар был ее единственной надеждой на спасение. Теперь она осталась совсем одна.

Утром Амрита обнаружила, что судьба немного смягчила удар. Выйдя из хижины, она увидела дрожащего от страха слугу, который в трясущихся руках сжимал окровавленные веревки.

Пленник исчез.

– Я всю ночь был здесь, почти никуда не отлучался! – пробормотал несчастный в ответ на уничтожающий взор повелителя. – Почти?!

Принц хлестнул незадачливого слугу плеткой, потом несколько раз пнул ногой.

– Что ж, – сказал он, – будем надеяться, что этот нечестивец подохнет в джунглях.

Когда Амрита увидела дорогу, ведущую к главным воротам дворца, она была потрясена до глубины души. Ровное, твердое темно-желтое полотно протянулось далеко вперед и было таким широким, что на нем смогла бы свободно выстроиться шеренга из полусотни слонов! А сами ворота казались столь огромными, что в них было страшно входить.

Однако дворец раджи поразил ее еще больше; песочного цвета, с темно-сиреневыми куполами, он казался покрытым тончайшим кружевом из камня. Амрита никогда не видела ничего столь грандиозного, потрясающего роскошью, давящего своим превосходством на то, что дает человеку духовная жизнь. Молодая женщина почувствовала, что ей никогда не выбраться из этих пугающих своим величием стен.

Амриту провели по вымощенной мраморными плитами аллее, тянувшейся вдоль двух рядов высоко бьющих фонтанов. Водяная пыль искрилась в солнечном свете, и казалось, что в воздухе рассыпаются миллионы мельчайших алмазов.

Она не запомнила путешествия по многочисленным комнатам, отделанным красным деревом, покрытым цветной мозаикой, увешанным коврами и украшенным десятками выпуклых зеркал. Молодая женщина чувствовала себя как во сне, словно перед ее глазами одно за другим представали видения из другого, высшего, мира, недоступного фантазиям простых смертных.

Амриту привели в небольшую комнату с узким, забранным изящной решеткой окном. Помещение было обставлено изысканно и роскошно: украшенные слоновой костью сиденья, кровать на ножках в виде звериных лап, обитый шелком диванчик с гнутыми подлокотниками и полукруглой спинкой. Здесь ей предстояло жить.

Молодая женщина обратила внимание на разложенную на кровати новую одежду, яркую и благоухающую. Она увидела набор бритвенных лезвий и пинцетов для удаления волос, шкатулку из слоновой кости с благовониями, палочки для чистки зубов, приспособления для нанесения цветных рисунков на кожу, сундучки из сандалового дерева с драгоценностями и цветочными гирляндами.

Храм Шивы был богат, и все его действа обставлялись с должной роскошью, но девадаси и многие из храмовых служителей жили сравнительно скромно, ибо почитали бога, который выбрал поприще аскета.

У Амриты закружилась голова, и она села. В это время в комнату вошла молоденькая служанка и, низко поклонившись, сказала:

– Меня зовут Рати, госпожа.

– Меня – Амрита. И я тебе не госпожа. Я всего лишь пленница, силой привезенная во дворец.

Девушка опустила глаза.

– Не говорите так, иначе меня накажут. Я обязана вам прислуживать. Проводить вас в купальню?

После желанного купания Амрита поела и поспала – все это время Рати находилась рядом, не нарушая ее покоя, терпеливая, незаметная и тихая, – а потом заговорила с юной служанкой.

– Кто ты такая и почему тебя приставили ко мне?

– Мои родители служат во дворце, я выросла здесь. Меня подобающим образом обучили и воспитали.

– Тебе не объяснили, кто я?

Девушка покачала головой.

– Я не должна ничего знать! Мой долг – служить вам верой и правдой, исполнять все ваши желания.

– Мое главное желание – выбраться отсюда. Мой дом не здесь, а совсем в другом месте, там, где осталась моя маленькая дочь, – волнуясь, сказала Амрита.

– Это невозможно, госпожа, – невозмутимо произнесла служанка. – Дворец – закрытый мир, все выходы из которого тщательно охраняются.

Девушка в самом деле была хорошо обучена: молодая женщина сразу почувствовала, что не дождется от нее ни откровенности, ни сочувствия. Все, что ей было поручено, – это ухаживать за телом своей госпожи, единственным, что имело истинную ценность в глазах повелителя.

Амрита принялась расспрашивать Рати о дворцовой жизни. Вскоре она выяснила, что очутилась в зенане[26] принца Арджуна, где кроме нее жили не менее сотни женщин – жен, наложниц, танцовщиц, служанок. Амрита быстро поняла, что существование большинства женщин принца сводится к мечтам и скуке. Они жили в надежде и вечном ожидании того, что повелитель вспомнит о них и пригласит в свои покои; они пресытились богатством и бездельем и изнывали от тоски, потому что никогда не покидали дворца. Утром и днем обитательницы зенаны спали, вечер и ночь, наряженные, накрашенные и надушенные, проводили в долгом, зачастую бесплодном ожидании зова своего господина.

Амрита вовсе не желала быть выбранной принцем; однако встреча с ним была единственной возможностью узнать, что ее ждет. Едва ли сын раджи решил сделать из нее дворцовую танцовщицу, скорее всего, он желал наслаждаться как ее искусством, так и ее телом.

А еще ее наверняка ждет наказание за то, что она посмела ослушаться и сбежала с Деваром! Как ни странно, последняя мысль вызвала у Амриты чувство мстительного торжества.

Молодая женщина поклялась себе в том, что сыну раджи не удастся ни увидеть ее танец, ни взять ее на ложе. Танцевать перед ним все равно что отдать свою душу на растерзание злобным демонам!

Несколько дней она провела в отведенной ей комнате наедине со своей служанкой, пока однажды Рати не сообщила о том, что госпожа должна проследовать в царскую купальню, где соберутся другие обитательницы гарема. То были своего рода «смотрины», после которых счастливица отправлялась в спальню повелителя.

Не слушая возражений, Рати натерла тело госпожи благовониями, покрыла подошвы ног красной краской. Губы следовало покрасить в алый цвет, глаза подвести черным, нанести на тело цветные рисунки, прическу украсить драгоценностями и перьями.

А еще – особым образом нарядиться: в одну лишь тончайшую, прозрачную юбку. Ножные браслеты издавали приятный звук, руки были отягощены многочисленными украшениями. Обнаженная грудь была свободна от ожерелий, цепочек и бус, дабы повелитель видел ее красоту.

Рати проводила молодую женщину до дверей царской купальни, и Амрита не без содрогания вошла в огромное помещение. Высокий куполообразный потолок был покрыт цветными узорами, отражавшимися в прозрачной воде большого мраморного бассейна.

Здесь собрались самые разные женщины: совсем юные и постарше, светлокожие и темные, высокие и низкорослые. Все они были великолепно сложены, обладали красивыми лицами и густыми волосами. Одна за другой, кто молча, кто с заливистым смехом, они спускались в бассейн, и чистейшая вода окрашивалась золотым, серебряным, бирюзовым, алым. Нанесенные тонкой кистью рисунки размывались по телу, что придавало ему особую, языческую, красоту.

Многие с любопытством поглядывали на Амриту, признав в ней новенькую, но никто не пытался заговорить.

Молодая женщина вошла в воду. Та оказалась приятно теплой и пахла лавандой. Амрита прислонилась к мраморной стенке бассейна, тогда как другие женщины резвились, плескались, выгибались в сладострастных позах.

Потом появился принц. Его встретили радостным смехом, игривым визгом и восторженными криками. Повелитель скинул шелковый халат, вошел в воду, и обитательницы зенаны устремились к нему. Они протягивали руки, вращали бедрами, выставляли грудь, запрокидывали назад голову, всячески стараясь показать свои прелести. Принц хохотал, хватал женщин за груди, целовал в губы, с некоторыми с головой погружался в воду.

Амрита почувствовала отвращение к происходящему. Все те тайные и зачастую нецеломудренные действия, каким ее обучали в храме, имели некую духовную подоплеку. Здесь же была чисто телесная страсть, вернее сказать, похоть.

В самом деле, мало кто приходил в храм с единственной целью – удовлетворить плотское желание. Большинством паломников руководила жажда получить высшую милость, через соединение с девадаси познать силу и власть божества. Возможно, поэтому Амрита никогда не ощущала себя ни униженной, ни оскверненной.

В тот миг, когда на лице Амриты отразились все ее чувства, принц Арджун отыскал женщину взглядом.

Окруженный хороводом прелестниц, повелитель приблизился к ней. Его глаза пожирали Амриту, пронзали жестоким и жарким взором.

Принц протянул руки и слегка коснулся груди девадаси. На его лице играла снисходительная и сладострастная улыбка. Молодая женщина отпрянула, но он, казалось, не обратил на это внимания, двинулся следом за ней и на сей раз схватил ее бесцеремонно и крепко. Он грубо тискал тело молодой женщины, будто желая причинить ей боль. Амрита принялась вырываться, расплескивая воду, и, когда принц наконец разжал руки, бросилась вон из бассейна. Ее сердце бешено стучало, тонкая юбка прилипла к ногам, волосы намокли, краска на лице размазалась: Амрита походила на испуганную мокрую птицу.

Немногие из обитательниц зенаны догадались, что она сопротивлялась по-настоящему, большинство решило, что это часть любовной игры. Никто не осмеливался возражать прихотям повелителя, его благосклонность была вершиной желания каждой женщины.

– Я жду тебя сегодня! – крикнул принц, и его возглас отразился от стен гулким эхом.

Амрита выбежала из купальни. За дверью ее ждала взволнованная Рати, которая завернула госпожу в покрывало и увела в покои.

Молодая женщина поняла, что у нее нет никакой надежды уговорить принца отпустить ее на свободу. Оставалось только сопротивляться – отчаянно, безумно, до последнего.

Не говоря ни слова, Рати высушила и расчесала волосы госпожи, заново раскрасила ее тело, принесла сухую одежду. Амрита не возражала. Будь что будет! Так или иначе, но ей придется предстать перед принцем.

Вскоре за ней пришли слуги. Молодой женщине казалось, что ее ведут на заклание.

Спальня сына раджи Майсура была огромна, таким же огромным было инкрустированное золотом и слоновой костью ложе. Стены отделаны деревянными панелями. В углах комнаты стояли большие вазы с цветами голубого лотоса. На мраморном полу лежала тигровая шкура.

Сам принц в расшитых золотом белоснежных одеждах и белом тюрбане выглядел совсем не так, как в купальне, – торжественно, величественно. На грудь спускалась массивная золотая цепь, пальцы были унизаны кольцами.

В спальне находились несколько безмолвных и незаметных, как тени, слуг, один из которых обмахивал повелителя большим опахалом из сияющих радужными красками павлиньих перьев.

Когда Амрита вошла и, не поклонившись, остановилась у порога, принц сделал небрежный жест и сказал:

– Подойди!

Молодая женщина сделала несколько шагов. Он смотрел с любопытством и едва заметной искоркой досады и злобы.

– Не стоит стараться показать, что ты не такая, как все. Мне это известно. Я не стал бы вести через джунгли обыкновенную храмовую танцовщицу. Я понял это после того, как узнал тебя. Правда, той ночи было явно недостаточно. Я не успел сполна насладиться твоей любовью.

– Любовью? – медленно повторила Амрита, но принц, казалось, не заметил ее иронии.

Он хлопнул в ладоши, приказав слугам покинуть спальню.

Когда они вышли, заявил:

– Я изменил привычный распорядок. Сегодня не будет вечера в обществе музыкантов и танцовщиц. Сегодня ты, ты одна станцуешь для меня. А после останешься со мной до утра. Ты совершила проступок, сбежала с презренным слугой, но у тебя есть возможность заслужить мою милость. Я знаю, на что ты способна, каким искусным ласкам обучена в своем храме. Покажи мне все это, сполна раскрой свои тайны, и ты вымолишь мое прощение.

Амрита стояла не двигаясь и молчала. Конечно, она бы могла станцевать перед принцем, а потом разделить с ним ложе.

Могла навсегда остаться в этом роскошном дворце, сделаться живой игрушкой сына раджи. Амину воспитают в храме, она станет девадаси, как и ее мать. Рано или поздно девочка забудет ту, что произвела ее на свет: слезы высохнут, как роса на траве, сердце утешится иными надеждами. Смыслом жизни девочки станет танец, а вечной любовью и вечным мужчиной – великий Шива. Она познает свою драхму и станет следовать ей. Возможно, Амине повезет, как повезло Таре, и она найдет воплощение прекрасного бога в ком-то из смертных.

В то же время она, Амрита, может отказаться, вступить в борьбу и погибнуть. В этом случае она тоже не вернется обратно. Зато не осквернит свою душу.

Принц Арджун и его богатство не могли заменить Амрите ничего из того мира, в котором она жила прежде, которому принадлежало ее сердце.

– Почему ты так смотришь? Ты должна быть счастлива оттого, что я вижу в тебе не обычную храмовую проститутку, а достойную особого внимания женщину, не покрытый позолотой булыжник, а истинный бриллиант.

Принц Арджун поднялся с ложа и сбросил с себя халат, снял тюрбан и приблизился к Амрите. Она не знала, чего он ждал, но явно не леденящего холода в глазах и не того яростного сопротивления, какое оказала женщина, едва он дотронулся до нее. Повелитель привык иметь дело с изнеженными гаремными красавицами и не предполагал, что в гибком теле Амриты может таиться столько силы.

Сын раджи рассвирепел, схватил женщину за волосы и швырнул на кровать.

– Ты, презренная шудра! Продажная тварь!

Амрита вскочила – ее лицо пылало, а глаза метали молнии – и закричала яростно и громко:

– Я не продажная женщина. Я – жена бога! Паломники целовали пол, по которому ступали мои ноги! Ты не достоин не только моего поцелуя, а даже того, чтобы я плюнула тебе в лицо!

Принц снова схватил Амриту за волосы, и ее глаза наполнились слезами от нестерпимой боли, но в следующий миг она извернулась, как кошка, схватила тяжеленную вазу и метнула в ненавистное лицо, которое в следующий миг сделалось окровавленным, искаженным, нелепым. Принц звал на помощь, сперва истошным, потом угасающим голосом, и Амрита видела, словно во сне, как в комнату вбегают люди, суетятся, вскрикивают и устремляются к ней.

Той же ночью двое индийцев из самой низкой касты шли по дороге и по очереди несли большой сверток. Несмотря на презренное положение, они время от времени появлялись во дворце, чаще тогда, когда нужно было закопать труп какого-нибудь животного.

Поднялся сильный ветер, по небу мчались обрывки туч, звезды то появлялись, то скрывались во тьме, отчего казалось, будто небеса подмигивают сверкающими серебристыми глазами.

Внезапно один из мужчин остановился и сказал:

– Это не животное, а человек. И он еще жив. Я не чувствую холода и тяжести трупа. – И предложил: – Давай посмотрим!

Второй отчаянно замотал головой.

– Зачем?!

– Потому что если там не падаль, то это не наша работа.

Он осторожно опустил мешок на землю и развязал его. Перед изумленными мужчинами предстало прекрасное женское лицо и тело в обрывках яркой одежды.

Второй индиец отшатнулся со сдавленным воплем:

– О нет!

А первый твердо произнес:

– Я не могу выбросить ее в канаву или в реку, как было велено. Ведь это не мертвое животное, а человек, женщина, и она еще жива! К тому же красива, как принцесса. Разве ты будешь спорить? Ты видел ее лицо? Боги наказывают тех, кто губит красоту, ибо они создали ее для людей. Для всех людей, в том числе и таких несчастных, как мы.

– Если мы не выполним приказ, сами окажемся в канаве, – заметил второй. – Почему-то во дворце решили избавиться от нее и не придумали ничего лучше, как поручить это нам!

Первый вздохнул, пребывая в сомнении, потом завязал мешок так, чтобы женщина могла дышать, и поднял ее на руки.

Оба замерли, услышав, а потом и увидев, что по дороге движется запряженная волом низкая повозка с какими-то тюками. Она ехала медленно, колеса визгливо скрипели. Возница бросил взгляд на прохожих и, признав в них мирных людей, продол жил лениво погонять вола.

Внезапно тот, что держал мешок, сорвался с места, догнал повозку и положил свою ношу среди поклажи.

Почуяв позади какое-то движение, возница оглянулся и привстал. Он подумал, что неизвестный бродяга хочет что-то украсть. Увидев, что руки мужчины пусты, успокоился и, не поняв, что произошло, продолжил путь.

– Что ты наделал? – прошептал второй индиец, а первый улыбнулся и облегченно произнес:

– В добрый путь. В добрый путь!

Глава VII

Побег

Когда Амрита пришла в себя, она увидела, что лежит на полу в какой-то мрачной и тесной комнате с низким закопченным потолком. Потом над ней склонилась женщина средних лет, индианка, с темным худым лицом.

– Очнулась? Хочешь воды?

Амрита кивнула, не будучи уверена в том, что сумеет заговорить. Голова кружилась и болела, тело казалось безвольным и слабым.

Незнакомая женщина помогла ей напиться, и Амрита заставила себя прошептать несколько слов:

– Кто ты? Где я?

– Меня зовут Сандхия, – ответила индианка. – Мы находимся в лагере для пленных англичан. Я нашла тебя в повозке с провизией, ты была завернута в мешковину и лежала среди тюков. Хвала богам, я увидела тебя первой – никто не успел разглядеть, что ты молода и красива! Тебе надо что-то сделать с собой, – озабоченно прибавила она. – Быть может, вымазать лицо и тело смесью золы и глины, чтобы пленные солдаты подумали, что ты больна. Полагаю, мы что-нибудь придумаем, а пока скажи, как тебя зовут и откуда ты взялась?

Амрита не знала, стоит ли говорить правду, но все-таки рассказала о себе.

– Боги лишили тебя разума! – воскликнула Сандхия и сокрушенно покачала головой.

– Я рада, что очутилась здесь, вдали от дворца. Надеюсь, теперь я смогу вернуться к моей дочери, – уверенно произнесла Амрита.

– Где ты ее оставила?

– В Бишнупуре.

– Не слыхала о таком месте. Это далеко?

– Да, очень.

Сандхия только пожала плечами.

– Конечно, ты можешь попытаться уйти. Возможно, тебя отпустят.

– Кто охраняет лагерь? – спросила молодая женщина.

– В основном мусульмане; есть и индусы, но их немного.

Прежде англичане пытались бежать, а теперь – уже нет.

– Почему? – спросила молодая женщина.

– Всех, кто ни сбегал, ловили и вешали посреди лагеря. Здесь все решается быстро и просто: чуть что – в петлю, никакой пощады. Впрочем, англичане и без того мрут как мухи! Достаточно посмотреть, в каких условиях они живут и чем их кормят… – А ты как попала сюда? – поинтересовалась Амрита.

– Пришла сама и осталась, потому что мне некуда больше идти. Я вдова. Мне позволили не совершать сати, поскольку, когда мой муж умер, я была беременна. Когда родила, у меня отобрали ребенка, чтобы я не оскверняла его своими прикосновениями, обрили мне голову, одели в лохмотья, заперли в сарае и почти не кормили. Я оказалась никому не нужной, даже собственным детям, они относились ко мне как к неприкасаемой. И тогда я ушла. Бродила в джунглях, пока не оказалась в этих местах. Англичанин, который готовит еду для пленных, взял меня на кухню. Иностранные солдаты не боятся есть пищу, к которой прикасались мои руки, им все равно. Надеюсь, тебе тоже?

Амрита попыталась улыбнуться.

– Да, и мне тоже.

Сандхия деловито кивнула.

– Это хорошо. Ты можешь встать? Я дам тебе другую одеж ду; обрывки твоей слишком яркие и красивые. Кем ты была прежде?

– Я храмовая танцовщица. Девадаси.

Индианка удивленно присвистнула.

– Даже не заикайся об этом! Для тех, кто здесь находится, нет ничего святого.

Посмотрев на свое тело, Амрита увидела, что оно покрыто синяками и ссадинами. Вероятно, слуги принца избили ее, но она ничего не помнила.

Почему ее отправили в это место? Как ей удалось выжить?

Сандхия дала молодой женщине длинную юбку, полотняную блузу с рукавами до локтей, холщовую косынку и залатанный передник. Сама она была одета примерно таким же образом, и Амрита не стала возражать.

– Повяжи волосы и пойдем. Иначе Робсон разозлится.

– Кто это?

– Сейчас узнаешь. Лучше молчи и делай, что я велю, тем более ты все равно не понимаешь его языка. И старайся не выходить из кухни, пока я не решила, что с тобой делать.

Амрита пошла за своей спасительницей. Она ощущала боль и слабость в измученном теле, но старалась держаться. Мысль о том, что она больше не увидит сына раджи, придавала ей сил.

Сандхия провела молодую женщину в тесное, темное помещение. В одном большом закопченном котле варился рис (как позже узнала Амрита, подгнивший и лежалый), в другом – овощи. Ни капли рыбы или мяса, даже жира! На кухне распоряжался угрюмый мужчина лет сорока, тоже из пленных; он сразу накричал на Сандхию, потом кивнул на Амриту. Сандхия что-то спокойно ответила, а затем велела Амрите вымыть и почистить овощи.

– Я сказала, что ты заблудилась в джунглях и поработаешь здесь за кормежку, – шепнула она. – Я давно говорила, что мне нужна помощница.

Остаток дня Амрита провела за унылой и бесконечной работой, после чего наступило время, когда кормили пленных.

Сандхия велела ей не выходить и побежала под хлипкий навес, служивший столовой для тех, кому выпало несчастье попасть в плен. Амрита не вытерпела и украдкой выглянула из кухни.

Увидев нестройную толпу оборванных желтых теней, она подумала о том, что едва ли эти бедняги нашли бы в себе желание и силы забавляться с женщиной. Условия содержания в лагере были ужасны. Многие солдаты мучились от ран и приступов лихорадки, язв и струпьев на теле. Кормили мало и плохо; случалось, что пленных, едва успевших вернуться в барак после завтрака и обеда, начинало выворачивать от рвоты. Не проходило дня, чтобы кто-то из них не обретал покой в негостеприимной индийской земле.

Иных счастливчиков обменивали на плененных англичанами людей Хайдара Али, но большинство заброшенных и забытых умирало в лагере. Кое-кто считал, что куда милосерднее было бы сразу убивать пленных, нежели подвергать их столь жестоким страданиям. Как нарочно, лагерь был расположен рядом с болотистой местностью, над которой кружили тучи насекомых и поднимались ядовитые испарения. Охранявшие пленных британцев воины были жестоки и скоры на расправу. Сбежать, а потом попасть им в руки означало найти безвременную и безжалостную смерть.

Днем Амрита, незаметная и тихая, как тень, работала в кухне, ночью спала в тесной каморке, на соломенной циновке, рядом с неунывающей Сандхией. Та не советовала ей показываться на глаза охране и пытаться бежать.

– Наберись терпения, – говорила она.

Амрите ничего не оставалось, как согласиться. Она была рада, что вырвалась из дворца, осталась жива и никто не знает, где ее искать. Но она не представляла, как добраться из Майсура до Бишнупура, преодолев границы нескольких враждебных государств, – без денег и без помощи. К слову, она даже не знала, куда идти!

Кроме того, начался сезон дождей: по дорогам бежали потоки мутной воды, поля были затоплены, над джунглями поднимались густые влажные испарения, люди и животные увязали в глине и липкой грязи.

По мере того как Амрита начинала приходить в себя и осваиваться с новой жизнью, в ней просыпалось любопытство.

Молодая женщина украдкой выбиралась за пределы «кухонно го мира» и незаметно обследовала территорию лагеря.

Амрита увидела покосившиеся бараки с протекающей крышей, унылый плац со зловещей виселицей, крепко запертые ворота. Иногда ей казалось, будто она внезапно очутилась на другой стороне земли, а яркий, многоцветный, шумный праздничный мир храма Шивы существовал только в ее воображении.

Между тем, стоило Амрите закрыть глаза, как она мысленно начинала… танцевать. Молодая женщина удивлялась тому, что способна думать и мечтать об этом даже здесь – грезить о той свободе души, сердца и тела, какую она могла обрести только в танце.

Амрита тайком наблюдала за англичанами, и, хотя она не понимала, о чем они говорят, очень скоро эти люди перестали казаться ей на одно лицо. Одни были моложе, другие старше, иные выглядели отчаявшимися, утратившими волю, другие еще могли сопротивляться судьбе. Кое-кто казался озлобленным, нелюдимым, угрюмым, тогда как некоторые изо всех сил старались поддержать в товарищах угасающий дух.

Однажды Амрита заметила, что молоденький солдат, который всегда садился на одно и то же место, у края навеса, не появляется вот уже несколько дней. Молодая женщина попросила Сандхию узнать, в чем дело. Та поворчала, но все-таки, будто невзначай, перебросилась с англичанами парой фраз.

– Он лежит в бараке и не встает, – хмуро произнесла она, вернувшись в кухню. – Я давно заметила: белым людям надо больше пищи, чем нам. Не знаю почему, но они не могут жить без мяса. Даже женщины, а мужчины – тем более.

Амрита посмотрела наверх. Там, почти под потолком, на одной из грубо сколоченных полок Робсон припрятал кое-какие продукты: баранье сало, копченое мясо, сушеную рыбу и специи.

Сейчас они с Сандхией были одни, и у молодой женщины созрела дерзкая мысль.

– И думать не смей, – сказала Сандхия, проследив за ее взглядом. – Он съест тебя, если заметит!

– Я возьму совсем немного.

Амрита быстро приготовила вкусную похлебку – как раз столько, чтобы досыта накормить одного человека, накрыла котелок тряпкой, тщательно подобрала волосы и надвинула ко сынку на лоб.

– Когда я жила в деревне, мои соседи рассказывали, будто тех, кто сопротивляется их порядкам, англичане привязывают к пушкам – людей разрывает на куски. Не думаешь, что солдаты точно так же раздерут тебя на части, если ты появишься в их бараке? – бросила Сандхия ей в спину.

Амрита ничего не ответила и вышла из кухни.

По неприветливому серому небу неслись гонимые непогодой облака. От унылого завывания ветра щемило сердце. Земля представляла собой сплошное глинистое месиво, ноги увязали по щиколотку. Амрита быстро прошла по двору, разбрызгивая грязь, и в нерешительности остановилась перед входом в барак. Внезапно от зловещего предчувствия у молодой женщины перехватило дыхание и ей показалось, что она пытается открыть дверь во что-то неведомое и мрачное.

Амрита упрямо тряхнула головой, отгоняя навязчивые мысли, собралась с силами и вошла внутрь.

Она едва не задохнулась от запаха сырости, гнили, давно немытых тел. Одежда большинства пленных превратилась в жалкое рубище, обувь развалилась.

Изумленные ее приходом англичане замерли, молча следя за индианкой, пока та путешествовала по бараку в поисках юного солдата. Потом кое-кто вскочил с места – запах принесенного Амритой кушанья раздразнил солдат куда сильнее, чем вид нежного лица и огромных черных глаз.

Молодая женщина успела отыскать юношу и склонилась над ним. Она не понимала, что говорили англичане, но когда кто-то вознамерился то ли помешать ей, то ли отобрать еду, высокий мужчина, по-видимому офицер, загородил индианку собой и что-то веско и угрожающе произнес. Он напомнил Амрите англичанина, с которым убежала Тара: от него исходило ощущение надежности и уверенности в себе.

Стараясь не обращать внимания на то, что творилось вокруг, молодая женщина опустилась на колени возле лежащего на полу юноши и поставила рядом котелок.

Солдат открыл глаза. У него был затуманенный взор умирающего, и Амрита испугалась, подумав, что пришла слишком поздно. К счастью, она ошиблась, и ей удалось накормить его. Пока она возилась с юношей, в бараке стояла мертвая тишина.

Закончив, Амрита поднялась и, держа в руках пустую посуду, обвела взглядом обитателей барака.

Высокий офицер что-то сказал – у него были добрые, понимающие глаза, – а потом проводил гостью к выходу. Когда какой-то мужчина попытался дотронуться до Амриты, он ударил его по руке.

Очутившись на свежем воздухе, молодая женщина почувствовала страшную слабость. Только сейчас Амрита поняла, в каком напряжении пребывала все эти минуты. Ей повезло – все было не так страшно, как казалось раньше: в бараке жили люди, а не тигры, шакалы или гиены.

Никто из них не был ни насильником, ни убийцей. Им несладко жилось на родине, и они отправились в Индию в надежде стать хозяевами своей судьбы. Они не знали правды ни о климате страны, ни об условиях, в которых придется воевать: вербовщики уверяли, что Индия сказочно богата, и обещали солдатам золотые горы. Многие оставили в Англии семьи, не подозревая о том, что расстанутся с жизнью за многие мили от родных берегов, во враждебном краю, и никогда не увидят ни жен, ни детей.

Когда Амрита вернулась на кухню, Сандхия смотрела на нее во все глаза.

– Завтра, если получится, я пойду туда снова, – сказала молодая женщина.

– Если Робсон узнает, что ты воруешь продукты, он тебя убьет, – заметила Сандхия.

– Ворую не я, ворует он. Почему бы не положить в котел, в котором мы варим рис, хоть немного мяса?

– Потому что такая малость никого не спасет.

– Я надеюсь, что эта «малость» поможет тому молодому солдату.

Амрита оказалась права. После того как она еще несколько раз тайком отнесла еду в барак, юноша встал на ноги.

С тех пор, рискуя собой, она потихоньку брала продукты и отдавала их наиболее ослабленным пленным.

Вскоре девушка запомнила имена некоторых англичан. Мо лоденького солдата звали Брайан, высокого офицера – Алан. Все пленные называли Амриту одинаково, но не по имени, и она долго не знала значения этого слова – «сестра».

Алан сделался защитником Амриты. Однажды, когда один из охранявших лагерь мужчин погнался за девушкой, он решительно преградил ему путь. Амрита испугалась за англичанина, но все обошлось. Пробормотав несколько слов, охранник удалился. Много позже молодая женщина узнала о том, что Алан назвал ее своей женой.

Прошел почти месяц, а дожди все лили и лили. Амрита понемногу училась понимать язык англичан и кое-как соединять труднопроизносимые слова. Однажды она передала Сандхии содержание разговора, который услышала, когда была в бараке.

– Пленные хотят расправиться с Робсоном за то, что он морит их голодом.

Сандхия в страхе уронила посуду.

– Все из-за тебя! – возмущенно зашипела она. – Из-за тебя они узнали, что на кухне есть не только то, что им дают! Какой демон принес тебя в лагерь! Почему ты вмешиваешься в то, что тебя не касается!

– Они и без того долго молчали, потому что боялись за меня, – заметила молодая женщина.

– Скажи им, пусть лучше помалкивают. Иначе охрана сама расправится с ними.

Амрита удивилась. Обычно охранники, довольно ленивые и равнодушные, не вмешивались в то, что происходило в лагере. Они знали, что на бегство решится только безумец: укрыться в городе или пробраться сквозь джунгли мог индиец, но никак не белый человек, тем более пленный англичанин. К тому же в сезон дождей, когда каждая разлившаяся речка представляла собой непреодолимое препятствие, сделать это было не под силу даже здоровому человеку.

– Думаешь, почему Робсон хозяйничает на кухне? – со злой насмешкой продолжила Сандхия. – Он рассказывает обо всем, что здесь происходит. Просто чудо, что он до сих пор не заметил, чем ты занимаешься!

Амрита поняла. Хотя Робсон и ночевал в каморке при кухне, отдельно от остальных, его принимали за своего и без опаски вели при нем разговоры.

Молодая женщина задумалась. Сказать Алану? Предупредить, чтобы пленные вели себя осторожнее? Она по-прежнему будет носить им припрятанные Робсоном продукты. Конечно, это капля в море – люди все равно умирают, особенно сейчас, когда воздух пропитан сыростью, когда небо низвергает на землю потоки ливня, который кажется бесконечным.

Пока Амрита размышляла, вернулся Робсон. Молодая женщина встала и пошла в кладовку за рисом. Когда она вернулась, Сандхии в кухне не было, зато Робсон выглядел таким, каким она его еще никогда не видела. Его нелюдимость превратилась в жестокость, угрюмость – в злобу. Он шагнул навстречу Амрите, схватил ее за волосы и замахнулся.

– Ты, грязная цветная девка, дрянь, да как ты смеешь!

Амрита зажмурилась, и он ударил. Ей почудилось, будто в мозгу взорвались сотни искр. Она упала на колени и, оглушенная, ослепленная, поползла к выходу. Напрягла силы, поднялась на ноги и побежала. Она успела выскочить во двор и понеслась к бараку. Амрита видела, что пленные выбегают ей навстречу и что-то кричат, но почему-то не слышала их криков.

А в голове росла зловещая темная пустота.

Очнувшись, она увидела, что лежит в бараке, на расстеленном на полу мундире. Рядом сидел Алан.

– Ты меня напугала, – сказал он, когда Амрита открыла глаза. – Не возвращайся туда, хотя не думаю, что теперь он посмеет тебя тронуть.

Она увидела вокруг участливые лица. Кто-то спросил:

– Мы никогда не интересовались, как ты оказалась здесь.

Скажи, кем ты была раньше? У тебя лицо, как у ангела.

– Она упала с неба! – рассмеялся Алан.

– Я была «женой бога». – Амрита улыбнулась. Она достаточно давно общалась с ними, чтобы знать, как это прозвучит.

Мужчины переглянулись.

– Женой… бога?!

– Девадаси. Я танцевала в храме.

Амрита рассказала о похищении и принце Арджуне. О сво ей дочке. О Шиве. Пленные слушали ее рассказ, как слушали бы сказки из «Тысячи и одной ночи».

– Танцы, – медленно произнес Алан, – когда-то я умел танцевать менуэт.

Его взор сделался отрешенным, далеким. Он вспомнил Лондон, прекрасную, наполненную событиями жизнь, карточные игры и дуэли, прогулки надушенных щеголей с кудрями до плеч, пышные пиры, актрис из театра «Друри-Лейн», лондонский мост и покрытую рябью во время дождя воду Темзы. Он жил легко и привольно, а потом проигрался в карты и его звезда закатилась. Он отправился в Индию за богатством, не зная, что едет за смертью. Лучше бы он бросился с того самого моста!

Не слушая возражений, Амрита села, потом поднялась на ноги. – Хотите, я вам станцую?

– Думаю, тебе лучше полежать, – заметил Алан, но женщина ответила ослепительной улыбкой.

Пленные отступили к стенам, чтобы дать ей место, и встали полукругом. Те, кто не мог подняться, лежали и смотрели на нее снизу вверх.

Амрита впервые танцевала без привычного наряда, без звона колокольчиков на браслетах рук и ног, вторящих ритму барабанов, танцевала в грязном и темном бараке, для людей, бесконечно далеких от всего, к чему она привыкла с детства, не верящих в ее богов и обреченных на смерть.

Едва ли они понимали, что ее танец – это романтическая песнь о божественной и земной любви; их взоры привлекал каскад изящных и сложных движений, сияние глаз, колыхание похожих на блестящую черную реку волос.

Амрите казалось, будто она говорит на некоем едином, всеобщем языке, доступном любому человеку, в груди которого бьется сердце и жива душа.

Возможно, ее сегодняшние зрители ощущали то же самое, потому что, как только она остановилась и замерла, кто-то из них восхищенно произнес:

– Да ты и правда богиня!

Чуть позже, когда Амрита села у стены, к ней подошел Алан и тихо сказал:

– Тебе нельзя оставаться здесь, в бараке, среди нас. Тебе нужно бежать. Наше положение безнадежно, но ты… Ты должна попытаться вернуться в свой храм.

Наступил очередной пасмурный день. Облака укутали небо серой вуалью; они плыли вдаль, словно череда сновидений, незаметно меняя свой облик. Зелень джунглей выглядела яркой и свежей, но деревенские улицы, едва видимые за пеленой бесконечного дождя, казались бесцветными и унылыми.

Девар ехал верхом, разбрызгивая грязь, рядом с другими воинами, ехал с тяжелым сердцем и невеселыми мыслями.

Ему удалось выбраться из джунглей и вернуться в Майсур. Он без колебаний предстал перед командованием и честно рассказал обо всем, что с ним случилось. Сказал, что хочет быть воином, а не слугой и предпочитает опасность унижениям.

Хайдар Али, который всегда внимательно относился к желаниям подчиненных, не говоря ни слова, отправил Девара в действующую армию. Поскольку он все-таки совершил проступок, его разжаловали до простого солдата. Девар не огорчился – главное, он мог продолжить путь воина.

Он забыл о том, что дисциплина есть дисциплина, а война есть война: случается, командиры отдают приказы, которые тяжело, а иногда невыносимо тяжело выполнять.

Непосредственный начальник Девара, Ахмед Уддин, велел ему и еще нескольким воинам отправиться в лагерь для захваченных в плен англичан, уничтожить их и вернуться обратно вместе с охраной. Высшее командование решило, что содержание пленных обходится дорого, к тому же ходили слухи, что британцы готовят бунт. Их держали с целью обмена на воинов Хайдара Али и французских офицеров, которые охотно служили в армии правителя Майсура с тех пор, как французская власть в Индии была свергнута англичанами.

Не так давно Хайдар Али изменил свою тактику и вместо генеральных сражений стал наносить удары по отдельным отрядам и гарнизонам британцев. Ему приходилось часто перебрасывать войска, а потому содержать лагерь военнопленных было не только невыгодно, но и опасно.

Получив приказ уничтожить пленных, Девар окончательно по нял, что в жизни военного не больше героического, чем в работе рудокопа. Более того, ему начало казаться, что война, на которой случается убивать безоружных, куда более позорное и грязное дело, чем ковыряние в земле, к которому не лежала его душа.

Когда Девар увидел унылый, заброшенный, полузатопленный лагерь, у него сжалось сердце. Воины Ахмеда Уддина подъехали к воротам и передали охране приказ командира. Те несказанно обрадовались: им надоело сидеть в промозглой сырости и стеречь англичан, которых они не понимали и втайне боялись.

Приказ был понятен: расстрелять или зарубить, а трупы зарыть в грязь, ибо европейцы не были достойны почетного сожжения на костре.

Девар медленно вошел в ворота. Пленные не выходили из барака, хотя наверняка видели вооруженных саблями и ружьями всадников и, возможно, догадывались о том, что их ждет.

Девар был прав: двадцать пар глаз с волнением смотрели в щели между бревнами. Англичане молчали. Некоторые не осмеливались дышать.

– Вот и пришла наша смерть. Нам некуда деваться, придется выйти. Иначе, боюсь, они решат поджечь барак, – прошептал Алан. Потом повернулся к товарищам: – Надо попросить, чтобы они отпустили Амриту. Она не англичанка и не пленница, да к тому же женщина.

– Они меня не отпустят, – сказала Амрита и, мысленно представив, что ее ждет, до боли прикусила губу.

Вчерашний разговор о побеге подействовал на нее как глоток воздуха. Англичане так горячо убеждали ее, что она поверила в то, что сумеет выбраться из лагеря, пройти через джунгли и, вернувшись домой, обнимет свою Амину.

Сейчас она видела мрачных мужчин с холодными глазами, с ружьями, извергающими смертельный огонь, и чувствовала, как надежды рушатся, обращаются в прах.

Они что-то прокричали, и Алан выглянул из барака.

– Мы выйдем, и вы совершите то, для чего явились сюда, – смиренно произнес он. – Но среди нас есть женщина, индианка, отпустите ее на свободу.

– Женщина? – удивился воин по имени Фатех, который стоял рядом с Деваром. – Где она? Покажите.

Англичанин оглянулся.

– Иди, Амрита.

– Я останусь с вами, – промолвила женщина. – Неужели вы не понимаете, что меня ждет?

– Кажется, там не только мусульманские воины, среди них есть индийцы. Попробуй хотя бы выглянуть!

Амрита сделала шаг. Ей чудилось, будто напряженные взгляды пленных колют ей спину. Но куда страшнее были взоры тех, кто смотрел ей в лицо.

Девар едва не задохнулся от неожиданности. Не может быть! Вот она, боль его сердца и рана совести, живая и невредимая, но… почему здесь?! Среди английских военнопленных, не во дворце раджи! Он не верил своим глазам. Она ли это? Девару казалось, что в следующий миг у него помутится рассудок.

Фатех уставился на Амриту.

– Мы ее отпустим. Пусть идет к нам, – произнес он на ломаном английском.

– Дайте клятву.

– Мы не даем клятв иноверцам, – гордо заявил мусульманин.

Девар сделал шаг вперед и протянул руку.

– Иди сюда, – произнес он совсем тихо, потому что в горле пересохло от волнения.

Амрита удивилась не меньше, чем Девар. Взгляд его темных глаз был прикован к ней, он завораживал, манил, обещал свободу. Но ее пугали взоры других мужчин и терзала невыносимая боль за обреченных на смерть англичан.

– Почему тебе? – удивился Фатех.

– Она индианка.

– Это ничего не значит. Прежде всего, она – женщина.

В словах мусульманского воина были леденящий холод и такое же леденящее равнодушие. Для принца Арджуна красота была вещью, для воина Хайдара Али – плотью без души, куском мяса.

Девар всегда думал, что он, солдат, обязан бороться за справедливость и защищать слабых. Он желал вернуть себе славу благородного кшатрия, возвыситься над судьбой, а вместо это го ему пришлось похищать женщин и убивать безоружных.

Если Амрита попадет в руки людей Хайдара Али, ему придется стать худшим предателем, чем его отец, и тогда сердце его превратится в окровавленные лохмотья.

Из дверей барака вышел все тот же англичанин, что-то сказал Амрите и решительно потянул ее назад.

Девар вскинул ружье, медленно направил дуло на европейца, а потом внезапно развернулся и выстрелил в Фатеха. В глазах того отразилось почти детское удивление, и он рухнул на землю.

Девар в два прыжка преодолел расстояние до барака и схватил Амриту за руку. Одного быстрого, пронзительного взгляда оказалось достаточно, чтобы она последовала за ним.

На мгновение майсурцы застыли как вкопанные. Но и этого мгновения хватило, чтобы Алан поднял саблю и ружье убитого Фатеха, кинул кому-то из товарищей кинжал. Англичане высыпали из барака и с яростными криками устремились навстречу то ли гибели, то ли спасению, а Девар бросился к лошади, подсадил Амриту в седло и направил коня к ограде. Слышались выстрелы, одна из пуль задела Девара, но он гнал скакуна во весь опор и остановился только после того, когда лагерь остался далеко позади.

Он привязал лошадь у дороги, а сам свернул в заросли. Ни о чем не спрашивая, Амрита последовала за ним.

Она никогда не думала, что деревья могут переплетаться с таким упорством и силой, никогда не видела такого торжества растительности. То было бесконечное препятствие, сплошной баньян[27]. Густая листва над головой, образуя шатер, не позволяла видеть пасмурное небо. Трава и корни цеплялись за щиколотки, под ногами хлюпала вода.

Наконец Девар остановился и сел на поваленное дерево. Было очень влажно, и у путников перехватывало дыхание, по телу струился пот.

– Ты ранен, – это было первое, что сказала Амрита.

– Я могу идти, – ответил Девар. Он был бледен, его левая рука висела плетью, на рукаве виднелась кровь.

Амрита принялась отрывать полосу от своей мокрой юбки.

Девар протянул ей нож.

Женщина как могла перевязала рану. Потом спросила:

– Думаешь, за нами гонятся?

– За тобой – не знаю, но меня будут искать, – ответил Девар и замолчал.

Лучше не пытаться разбираться в том, что он сделал. Убил одного из своих сослуживцев, бежал из армии. Он поступил почти так же, как и отец, правда, сделал это не из корысти. Тогда из-за чего, почему? Стоит ли думать об этом?

Все было слишком сложно, а ему требовались силы, чтобы пройти через джунгли и все-таки проводить Амриту домой.

– Я рада, что ты остался жив. Значит, тебе удалось выбраться из джунглей?

– Да.

– Почему ты вернулся обратно?

Он пожал плечами.

– А куда мне было идти?

– Если ты попадешь в руки этих людей, что тебя ждет?

Он поднял глаза.

– Виселица. То же самое будет, если меня схватят англичане.

Девар не хотел, чтобы Амрита задавала этот вопрос, но она спросила:

– Зачем ты это сделал?

Она искренне пыталась понять и искала ответ в его глазах, но Девар отвел взор.

– Расскажи лучше, что случилось с тобой. Как ты оказалась в лагере для пленных?!

Амрита заговорила, и Девар молча выслушал ее рассказ о сыне раджи, о лагере, о Сандхии, об англичанах. Он не знал, что ответить. Он понимал, что ошибся во всем. Желал вернуться к прошлому, которого не существовало. На самом деле страдания простых людей были куда ближе его сердцу, чем заносчивость, презрительное равнодушие и алчность «высокородных».

Наконец он промолвил:

– Ты и впрямь «бессмертная»! Наверное, тебя охраняют боги. Быть может, нам удастся выбраться, хотя это и кажется невероятным.

– Почему?

– Насколько я понимаю, мы должны дойти до Калькутты. На корабль нам не сесть: у нас нет ни документов, ни денег. В джунглях хорошо прятаться, но по ним невозможно идти. А на дороге нам рано или поздно встретится отряд англичан или воинов Хайдара Али. Жители окрестных деревень побоятся дать нам укрытие.

Амрита посмотрела долгим внимательным взглядом.

– И все-таки ты считаешь, что должен отвести меня обратно в храм?

Он вздохнул и ответил:

– Это мой долг.

Глава VIII

Дочь

Тара и Камал приехали в Бишнупур рано утром, едва заря одела храм Шивы в нежно-розовые одежды. Темно-зеленые деревья аллеи, по которой они шли, были похожи на суровых стражников его красоты.

Тара всегда удивлялась тому, что храм, бесконечно преображаясь, не утрачивает величия чего-то древнего и вечного.

Молодая женщина перевела взгляд на мужа. По мере приближения к храму он шел все медленнее, будто чего-то боялся, в то время как в его взоре полыхал странный огонь. Она понимала: Камалу предстояло вернуться в детство и юность, но не так, как возвращаешься туда в воспоминаниях, с чувством возвышенной радости и легкой грусти. Путешествие в былое могло причинить ему боль.

Судьба подарила ее мужу другую жизнь, в которой он был по-своему счастлив, и все же Тара боялась, что он может почувствовать боль утраты, оттого что оставил в прошлом истину своего сердца.

Когда они собирались в поездку, она спросила:

– Ты бы хотел остаться в храме?

Камал удивился.

– Остаться? Зачем?

– Чтобы танцевать… как прежде.

– Это так же невозможно, как вернуть свою юность, – ответил Камал и прибавил: – Я рад, что все сложилось именно так, а не иначе, Тара. Мы ничего не утратили, напротив, многое обрели: другой мир, свободу, друг друга. И прежнее тоже осталось с нами: мы вновь служим Натарадже. И людям.

Тогда она успокоилась, но сейчас не удержалась и спросила:

– Ты не жалеешь?

Камал медленно повернулся и рассеянно посмотрел на жену, как будто только что вспомнил о том, что она идет рядом с ним.

– Нет. Вечны только боги – в человеческой жизни все подругому. Мы меняемся, умираем и снова рождаемся, приходим и уходим. Выбираем другую судьбу. И в этом заключается наше счастье.

– Ты никогда не спрашивал, почему тогда, шесть лет назад, я увезла тебя в Калькутту, почему не обратилась за помощью в храм? – медленно произнесла Тара.

– Я догадался, – ответил Камал и улыбнулся, хотя в его глазах не было улыбки. – И я не в обиде. Жизнь храма – это ритуалы и… праздники. Не стоит огорчать бога зрелищем кровавых человеческих трагедий.

Они подошли к двум каменным стражникам, и Тара посмотрела на них как на старых и близких друзей.

Мужчина и женщина поприветствовали давних знакомых и вошли в ворота храма, туда, где прошли их детство и юность.

– Когда я думаю о том, что сейчас увижу Амриту, у меня замирает сердце! – промолвила Тара. – Все-таки я очень виновата перед ней!

– Ты позовешь ее с собой? – спросил Камал, глядя на жену проницательным взглядом.

– Да. Зачем ей оставаться в храме! Неужели она хочет, чтобы ее дочь сделалась девадаси? – с обычной горячностью заявила Тара.

– А ты подумала о том, где и с кем она будет жить?

– Амрита с дочерью могут поселиться у нас. Места хватит.

– Амрита не будет жить у нас, – сказал Камал.

– Почему?

Он усмехнулся.

– Потому что ты, звезда, замучаешь меня подозрениями и упреками!

Тара покраснела.

– Нет. Обещаю. Я думала, что Амрита могла бы выступать вместе с нами.

Камал пожал плечами.

– Я, честно говоря, тоже этого хочу, но не смею предложить. Я знаю, что наши демоны всегда возвращаются к нам! Твой – это безудержная ревность. И все потому, что ты до сих пор не поняла, что для меня твоя любовь больше всех благ этого мира, моего таланта и благословения Шивы!

– Клянусь, мой демон никогда не вернется! – воскликнула Тара и облегченно рассмеялась.

Они подошли к площадке, где девочки занимались танцами под руководством все той же Илы. Подрастало новое поколение танцовщиц, будущих девадаси.

Увидев старых знакомых, Ила остановила занятия и подошла к Таре и Камалу.

– Глазам своим не верю! Вы ли это?

Тара обняла наставницу и сразу спросила:

– Где Амрита?

Ответ оглушил, как падение камня.

– Ее… нет. Она исчезла. Я слышала, будто Амриту похитили.

Тара изменилась в лице.

– Давно?

– Еще до начала дождей. Поговори с Хемнолини. Она знает больше меня.

– А дочь Амриты?

– Девочка здесь, – сказала Ила и позвала: – Амина!

От толпы маленьких танцовщиц отделилась девочка лет шести и подошла к наставнице. Глядя на дочь Амриты, Тара вспомнила свое детство, первые радости и первые слезы.

Камал, который тоже смотрел на девочку, заметил, что Амина выглядела вовсе не такой жизнерадостной и веселой, как их дочь.

– Здравствуй, Амина. Я подруга твоей мамы и тоже танцовщица, – сказала Тара.

В глазах ребенка загорелась надежда – и погасла, когда Ила велела ей идти к остальным, чтобы продолжать занятия.

– Мы поговорим с Хемнолини, а потом вернемся, – пообещала Тара.

Когда они с Камалом отошли от площадки, молодая женщина озабоченно промолвила:

– Девочка выглядит грустной. – И быстро прибавила: – Я не хочу оставлять ее здесь.

Камал сжал руку Тары.

– Я знал, что ты это скажешь. Думаю, нам не позволят ее забрать.

Молодая женщина упрямо сжала губы.

– Посмотрим.

Хемнолини встретила их со слезами на глазах.

– Тара! Камал! Дети мои! Где же вы были?! Иногда мне казалось, что с тех пор, как вы исчезли, храм опустел! Будто погасли два больших ярких огня!

– Разве нет других танцовщиков? – не без иронии произнесла Тара. – Неужели только Камал похож на Натараджу, который спустился с небес?

Пожилая девадаси покачала головой.

– Он был частью жизни храма, всецело преданный Шиве, отдающий своему искусству и душу, и сердце. Так же, как и ты. Где вы теперь и чем занимаетесь?

Молодая женщина рассказала, и Хемнолини произнесла ту же фразу, какую Тара некогда услышала из уст своего возлюбленного:

– Ты превратила священные танцы в уличное представление! Совершила святотатство. И заставила Камала сделать то же самое.

Тара хотела ответить, но муж опередил ее:

– Нет, Хемнолини. Ты прекрасно знаешь, что представляет собой наше искусство. Это не просто заученные движения. Это умение смеяться и плакать, раскрывать сокровенные тайны души, рассказывать обо всем на свете с помощью танца. Святое мы оставили неприкосновенным. Разве что привнесли в танцы больше огня и жизни, простых человеческих чувств. Если бы мы остались в храме, никогда не смогли бы пожениться, открыто жить вместе и иметь детей. И чем нам заниматься, как не танцевать? Мы больше ничего не умеем. Танец – это наша жизнь и наша любовь.

Выслушав его, Хемнолини добродушно усмехнулась.

– Что с вами поделаешь! Ваш талант искупает все прегрешения. Главное, вы счастливы друг с другом.

– Расскажи о том, что случилось с Амритой, – попросила Тара.

Пожилая девадаси говорила недолго.

– Это все, что мне известно, – сказала она в заключение. – Человек, похитивший Амриту, был очень богатый и властный, а я знаю, что крепче всего запираются золотые клетки. Возможно, Амрита никогда не вернется назад.

– Мы хотим забрать ее дочь с собой, – заявила Тара. – У нас тоже девочка, и мы сумеем воспитать Амину.

Взгляд Хемнолини сделался суровым.

– Зачем она тебе? Разве дочери Амриты плохо в храме?

– Я не хочу, чтобы она становилась девадаси.

– Ты не ее мать и не можешь решать.

– Давайте спросим Амину, – вмешался Камал.

– Она еще слишком мала и не понимает, что значит быть девадаси, – возразила Хемнолини.

– Вот именно, не понимает! – Тара повысила голос. – Зато я понимаю! Понимаю, что значит расти без родителей, без права выбирать свою судьбу. Знаю, каково днем получать удары бамбуковой палкой, а ночью плакать в подушку.

– Человек не выбирает судьбу. Это она выбирает человека, – возразила Хемнолини. – Если бы не воспитание, полученное в храме, ты не была бы такой, какая ты есть сейчас: не сухая трава, а прекрасный цветок. Ты не только отдавала, но и брала, Тара.

– Пусть так. Жизнь тяжела, выбор сложен, и человек рискует ошибиться. Главное, что Амина будет нужна нам независимо от того, есть ли у нее способности к танцам и… какой она приносит доход.

Хемнолини вздохнула.

– Вы можете поговорить с верховным жрецом, но он не отдаст вам девочку.

Камал и Тара вышли на улицу.

– Возможно, Хемнолини права? – сказал жене Камал. – Почему ты хочешь забрать Амину? Ты чувствуешь себя виноватой перед Амритой или тебе нужен второй ребенок? Если девочка покинет храм, она уже не сможет вернуться обратно.

К тому же тебе неизвестно, что думала об этом Амрита!

Тара улыбнулась так, как улыбаются, когда на самом деле хотят заплакать.

– Я не могу оставить малышку одну, не могу!

Камал обнял жену.

– Хорошо. Мне кажется, для начала нужно поближе познакомиться с девочкой.

– Ты прав, – согласилась женщина.

Они упросили Илу отпустить Амину с занятий и увели ее за пределы храма.

Тара пожалела о том, что они с Камалом не взяли с собой Уму; веселая, непосредственная малышка легко находила общий язык с детьми и взрослыми.

Тара рассказала Амине о Калькутте, о жизни своей семьи. Они с Камалом угостили девочку сладостями, показали ей выступление фокусников, заклинателя змей.

На узких улочках городка жили и работали ремесленники. Амина наблюдала, как искусные мастера неутомимо стучат крохотными молоточками по листам серебра, нанося на них тончайшие орнаменты и узоры. Как гончар заканчивает отделку кувшина и выстраивает рядами готовые блюда и чаши. Как женщины прядут тончайшее волокно, а мальчик-подмастерье скрепляет щипчиками звенья ожерелий и браслетов. Девочка увидела, что за пределами храма бурлит разнообразная, неведомая ей жизнь.

Вскоре Амина повеселела, начала улыбаться. Пока рядом с ней была мать, девочка чувствовала себя так, словно между ней и горестями окружающего мира стоит надежная живая стена, сотканная из теплоты объятий, ласковых утешений и ободряющих слов. Когда Амрита исчезла, в душу ребенка ворвалось одиночество. Она не знала, куда идти, если кто-то обидит ее или причинит боль.

Теперь в ее жизни вновь появились взрослые, согласные любить ее просто за то, что она это она, готовые защищать от любых бед. Амина чувствовала, что может им доверять.

– Ты станешь учиться танцам, если захочешь. Будешь жить у нас, сколько сама пожелаешь. Можешь считать нашу дочь своей сестрой, – говорили Тара и Камал.

– А мама вернется? – с надеждой спросила девочка.

Они переглянулись.

– Непременно. И быть может, случится так, что она тоже захочет жить в нашем доме. Ты пойдешь с нами?

– Пойду, – сказала Амина.

Тара порывисто прижала ребенка к себе и заплакала.

– Я выдержу сражение со жрецами, чего бы мне это ни стоило! – заявила она мужу.

Камал покачал головой.

– Храм – не то место, где сражаются, Тара.

Когда они вернулись на территорию храма, Ила сказала:

– Приехал какой-то человек, говорит, что он отец Амины.

Возле площадки, на которой обычно занимались девочки, стоял Киран. Тара и Камал замерли в изумлении. Они знали, что Киран собирался приехать, но никак не ожидали, что он появится именно в это время.

Что-то изменилось в облике Кирана с тех пор, как они видели его последний раз. Он все больше старался скрывать свои чувства от окружающих людей, и это удавалось ему все лучше и лучше. Вдобавок он был великолепно одет; его сопровождали двое слуг, один из которых был вооружен саблей, а другой держал над головой господина раскрытый шелковый зонт.

На лице Тары вмиг появилось выражение враждебной непримиримости.

Киран подошел к ним и наклонился к Амине.

– Амина?

Девочка кивнула.

Киран посмотрел на Тару.

– Мне все известно. Я заберу девочку с собой.

Амина боязливо прижалась к женщине.

Тара легонько подтолкнула ребенка к Камалу и шагнула вперед. Ее глаза сверкали подобно двум ярким звездам.

– Нет! Она поедет с нами.

– Я ее отец, – напомнил Киран, и молодая женщина уловила в его голосе твердые, властные нотки.

– У вас есть другие дети. И жена, которая едва ли полюбит Амину.

– Мадхур – хорошая и добрая женщина.

– Лучше Амриты? – вырвалось у Тары. – Амриты, которую вы бросили ради денег своего отца! Киран помрачнел и жестко произнес:

– Будет лучше, если я поговорю не с тобой, а со жрецами.

– Они не согласятся отдать Амину!

– Почему? Девочка не успела пройти обучение, она еще слишком мала для того, чтобы понять, получится ли из нее танцовщица. К тому же, надеюсь, на сей раз мне помогут те самые деньги, из-за которых, как ты утверждаешь, я бросил Амриту. Я заминдар, мои земли обрабатывают крестьяне ста тридцати деревень, тогда как ты и твой муж всего лишь жалкие уличные танцовщики. И я не хочу, чтобы моя дочь тоже стала танцовщицей!

Тара отшатнулась.

– Заминдар? А… ваш отец?

– Он умер. И первое, что я сделаю в качестве наследника господина Рандхара, это заберу свою дочь домой.

– Амина дала согласие ехать с нами.

– Когда я с ней поговорю, она поедет со мной. Не советую спорить и препятствовать, Тара, не то лишишься всего, что имеешь!

Киран умолк. Такая речь далась ему нелегко: сердце бешено стучало, руки похолодели и дрожали. Он сжал кулаки. Этот молодой мужчина давно понял: чтобы выжить в том мире, в который его забросила судьба, он должен стать достойным наследником своего отца. И знал, чего это будет стоить.

Во многом причиной смерти господина Рандхара была история с Джаей. Жалость к дочери пополам с отчаянием и чувством вины разорвали ему сердце. Он ненавидел Джаю за ее поступок и вместе с тем продолжал любить.

Разумеется, Киран собирался всего лишь нагнать страху на Тару. Он не подумал о том, что своей тирадой может напугать и дочь, которая совсем его не знала.

Девочка была похожа на Амриту. Такое же нежное лицо и выразительные глаза.

Они с супругой растили сыновей. Мадхур – послушная, кроткая жена, она наверняка обрадуется девочке и не станет ее обижать. Амина будет напоминать ему об Амрите.

Тара беспомощно оглянулась. Где Камал? Почему он не вступился за нее, не промолвил ни слова? Она только сейчас обратила внимание на то, что его нигде нет. Пока они с Кираном спорили, ее муж незаметно покинул территорию храма. Амина тоже исчезла.

Молодая женщина торжествующе улыбнулась, глядя на Кирана.

– Ты ее не получишь!

Он почувствовал, что проиграл, и сжал губы.

– Если вы украли девочку, вам придется за это ответить.

Тара расхохоталась.

– Перед кем? Перед жрецами, если она не их собственность? Перед богом, если его обитель – ее душа? Я отвечу перед Амритой, когда она вернется назад!

– Я найду тебя в Калькутте и заберу ребенка.

– Как ты это сделаешь? Силой? Девочка откажется следовать за тобой! Амина тебя не знает, ты ей – никто.

Тара произнесла эти слова как приговор и, повернувшись, пошла прочь.

Камал и Амина шли по дороге, ведущей в Бишнупур. По обеим сторонам были густо посажены яблони; их большие, блестящие на солнце плоды казались огненными глазами.

– Этот человек хотел заплатить жрецам и увезти меня с собой? – спросила Амина.

Камал остановился, присел перед ней на корточки и сказал:

– Хочешь, открою секрет? На самом деле деньги ничего не решают. Все решает любовь.

Девочка судорожно вздохнула, и ее худенькие плечики дрогнули.

– Шива не обидится, если я покину его?

– Нет. Потому что на самом деле ты осталась с ним, а он с тобой, – промолвил Камал и приложил руку к сердцу. – Вот здесь.

Я тоже не сразу это понял, когда оставил службу в храме.

– Расскажи, – попросила девочка.

– Хорошо.

Он поднялся и повел ее дальше. За разговорами они незаметно дошли до Бишнупура. Вскоре их догнала запыхавшаяся Тара.

– Ты правильно сделал, что увел Амину! Как думаешь, Киран сможет нам навредить?

– Нет, – ответил Камал. – Я видел его глаза. Он неплохой человек. Он получил многое, но только не то, что способно его порадовать. Он вынужден бороться с тем, с чем ему трудно бороться. Его нельзя назвать счастливым, хотя, наверное, Киран заслуживает счастья. Как и все мы.

– Он сам виноват! – упрямо заявила Тара и, взяв Амину за руку, быстро зашагала вперед.

Глава IX

Возвращение

Беглецы пытались идти по дороге, пока не встретили сперва конный отряд майсурцев, потом волов, тянувших артиллерийские орудия англичан.

Девар и Амрита едва успели спрятаться в джунглях и уже не рисковали появляться на дороге.

Вечером они решились развести огонь. Девара сильно беспокоила раненая рука, у него начался озноб. Амрита сказала, что если они не проведут ночь возле костра, то просто не смогут идти дальше.

Обессилевший Девар сидел на траве, прислонившись спиной к стволу огромного дерева. Амрита следила за костром. Желтоватое пламя, раздуваемое ветром, почти касалось ее лица, но в своей глубокой задумчивости она, казалось, не чувствовала жара.

– Думаешь о храме?

Амрита встрепенулась.

– О своей дочери. Я не уверена в том, что смогу вернуться в храм. Но я должна забрать Амину.

– А потом?

– Наверное, поеду в Калькутту.

– Тебя кто-нибудь ждет… кроме дочери?

– У меня есть друзья. Родители живут в бедной деревне, я навещала их еще до рождения Амины.

Девар сделал над собой усилие и спросил:

– А… ее отец?

– Он живет в Калькутте. Женатый человек, сын заминдара. Не думаю, что мы когда-нибудь встретимся. – Амрита старалась, чтобы ее голос звучал равнодушно.

Они помолчали.

– Почему ты не хочешь остаться в храме?

Амрита опустила глаза, пошевелила горящие ветки палкой, потом подняла голову и посмотрела на Девара. У него было не то чтобы красивое, но очень мужественное и благородное лицо. И какая-то странная, тщательно скрываемая растерянность и смятение во взоре.

Внезапно Амрите почудилось, будто между той ночью, когда они бежали от принца, и нынешней не прошло и одной минуты. Что они всего лишь продолжают прерванный разговор. Она не знала, почему доверяет этому человеку, но ей хотелось говорить откровенно и просто – так, как она давно ни с кем не говорила.

– Я уже не та, что прежде. За последнее время мне пришлось о многом передумать и многое пережить. Ты все видел, ты знаешь, что значит быть девадаси. Мужчины, которые приходили в храм и… оставались со мной, видели во мне «жену бога», танцовщицу, красивую женщину, но меня – такую, какая я есть на самом деле, – не желал видеть никто. – Амрита печально усмехнулась. – В храме нам рассказывали много мифов, и девушки всегда мечтали о том, чтобы встретить настоящего героя и настоящую любовь. Этого желали все, даже те, кто не понимал своих желаний. Желали, чтобы кто-нибудь полюбил их так, как Шива любил Сати. – Она немного помолчала и продолжила: – Как ни странно, мои мечты не умерли, хотя я знаю, что они не исполнятся.

Ее глаза ярко блестели в свете костра, выражение лица было мягким и кротким. Девар смутился.

– Я ничего не понимаю в любви, – признался он. – И в моих поступках нет ничего героического. Я ощущаю себя предателем.

– Что можно понимать в любви? Если любишь, то любишь, а нет – значит, нет, – сказала Амрита. – И ты не должен чувствовать себя предателем. Главное – не предавать себя, поступать, как велит совесть. – Потом предложила: – Расскажи о себе.

Он выполнил ее просьбу. Амрита внимательно слушала. Когда Девар замолчал, спросила:

– Ты считаешь, что предал свою драхму? Боишься, что не сможешь найти другой путь?

– Нет. Я ни о чем не жалею. Я не боюсь ни расплаты, ни смерти, – ответил Девар. – Я тревожусь только из-за того, что не сумею спасти тебя.

Костер полыхал, словно большой оранжево-белый цветок, в воздухе кувыркались красноватые угольки, землю усыпали блестящие искры. Путники молчали, скованные тем, что было сказано, и тем, что не прозвучало, осталось в глубине души.

На следующий день они вышли к речушке, на берегу которой стоял большой, хорошо защищенный английский гарнизон. Слышались голоса людей, ржание лошадей, мычание волов, доносился запах дыма. Девар и Амрита скрывались в зарослях и наблюдали до тех пор, пока не заметили женщину, которая спускалась к воде с ведром в руках. Она была закутана так, что оставалось открытым только лицо, и все же путники сумели разглядеть, что она молода и что она – индианка.

– Я подойду к ней и попрошу о помощи, – сказала Амрита. – Быть может, она согласится дать мне немного еды.

– А если выдаст? Или испугается, закричит?

– Не думаю. Женщина редко видит опасность в другой женщине. Подожди здесь, не иди за мной. Я справлюсь одна.

Девар согласился. Она была сильной, он знал это, хотя прежде думал, что все совершенное должно быть хрупким, как стекло.

Амрита перешла через речушку по ветхому мостику. Внизу бурлили и пенились упругие, быстрые струи. Могучая стена растительности доходила до самого берега речки, ветви деревьев свешивались к воде.

Из-за шума реки незнакомка не услышала приближения Амриты, и когда та обратилась к ней, вздрогнула и расплескала воду. – Послушай… Не выдавай меня, ладно? Я скрываюсь в лесу от майсурцев и от… англичан. Я очень голодна. Не принесешь ли какой-нибудь еды?

Незнакомка не выглядела испуганной. Она с грустью смотрела на Амриту своими чистыми глазами.

– Откуда ты?

– Издалека, – уклончиво ответила Амрита.

– Будет лучше, если ты пойдешь со мной. Я дам тебе сухую и чистую одежду, – сказала женщина, оглядев ее сверху донизу.

Амрита сразу поняла, что перед ней отнюдь не простая деревенская жительница. У незнакомки были речь и манеры женщины из высших слоев индийского общества.

– Меня увидят, – возразила Амрита.

– К моему жилью можно пройти незаметно, вон по той тропинке. – Молодая индианка показала наверх. – Мой муж – английский офицер, сейчас его нет дома, нам никто не помешает. Не беспокойся, я никому ничего не скажу.

Амрите почудилось, что незнакомка бесконечно рада ее видеть. Похоже, она не думала об опасности, ее привлекала возможность поговорить с другим живым существом, женщиной, индианкой, как и она сама.

Амрита подумала о том, что, возможно, сумеет получить от нее не только еду, но и повязки и лекарства для Девара, а также какие-то важные сведения.

Оглянувшись на лес, в котором остался ее спутник, молодая женщина пошла следом за новой знакомой.

– Как тебя зовут? – спросила та.

– Амрита.

– А меня Джая. Я из Калькутты.

Амрита едва удержалась, чтобы не вскрикнуть от изумления и радости.

Джая привела ее в свое жилье. В палатке с земляным полом была расставлена мебель: низкая кровать с набитым соломой матрасом, скамейка, столик, а на нем – глиняная посуда. Небольшой очаг казался мертвым и холодным.

– Я ничего не готовила, – извиняющим тоном произнесла Джая. – Подожди немного, я сейчас вернусь.

Амрита осталась ждать, размышляя о том, что Девар, должно быть, волнуется и не находит себе места. Она привыкла к присутствию этого человека, который, с одной стороны, стал причиной ее несчастий, с другой же, изо всех сил старался исправить свои ошибки.

Джаи все не было. Амрита тревожилась, хотя и не думала, что эта молодая женщина способна ее предать. В голосе, взгляде, лице индианки было нечто такое, что внушало доверие.

Услышав доносившийся издалека голос Джаи и еще какого-то человека, мужчины, Амрита выскользнула из палатки и притаилась у стены.

Джая очень спешила, держа в руках дымящийся котелок. Ее плечи были согнуты, глаза опущены. Рядом с индианкой шел молодой английский солдат, он что-то говорил грубоватым, развязным тоном. Пользуясь тем, что у женщины были заняты руки, он пытался то обнять ее, то ущипнуть за бок.

Амрите показалось, что Джая едва сдерживает слезы.

Молодая женщина вошла внутрь, солдат последовал за ней. Амрита услышала звуки возни, приглушенные крики и, недолго думая, вбежала в палатку. Варево разлилось по полу, рядом валялся пустой котелок.

Солдат пытался схватить Джаю; он размотал часть покрывала, а потом вдруг вскрикнул и отшатнулся: ее руки и голова были покрыты зловещими следами ожогов. Волосы торчали редкими, короткими пучками, что придавало несчастной ужасный и жалкий вид.

Амрита взяла стоящее возле входа ведро с водой и окатила наглеца с головы до ног. Ошеломленный, тот вытаращил глаза, отряхнулся, как мокрая собака, толкнул Амриту в грудь и выскочил из палатки.

Джая закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Амрита бросилась к ней.

– Он тебя обидел? – спросила она, не решаясь дотронуться до нее.

Джая помотала головой и глухо произнесла:

– Я хотела принести тебе чего-нибудь горячего, но теперь… теперь…

– Это неважно. Наверное, мне нужно уйти, потому что он расскажет о том, что видел меня в лагере.

– Не расскажет, – прошептала Джая, – он из последнего пополнения. Еще никого не знает. Подумает, что ты из здешних. – И прибавила: – В лагере есть женщины, но я не общаюсь с ними. Англичанки меня избегают, индианки боятся оскверниться. Я целыми днями сижу дома одна.

– Расскажи мужу о том, что хотел сделать этот солдат.

– Нет. Джерри и без того сильно беспокоится за меня. Прости, – женщина посмотрела в глаза Амриты, – но я не смогу ничего приготовить, потому что боюсь приближаться к огню.

Амрита поняла, что именно она должна помочь новой знакомой, а не Джая – ей.

– У тебя есть какие-нибудь продукты?

– Мука и овощи. Еще молоко и масло, – ответила Джая и кивнула на большую плетеную корзину.

– Если позволишь, я могу испечь лучи[28]. Только позволь мне умыться!

Через час они сидели рядом, уплетая лепешки, которые Амрита научилась готовить, когда жила у родителей, и разговаривали.

– Откуда это? – рискнула спросить Амрита, глядя на руки Джаи.

– Сати, – ответила та и вновь разрыдалась.

Амрита не выдержала, решительно и вместе с тем бережно привлекла Джаю к себе и принялась гладить по спине и плечам. – Успокойся. Расскажи, что случилось!

Молодая женщина открыла новой подруге свое сердце, выплеснула накопившиеся чувства; они хлынули подобно потоку воды, который прорывается через открытые шлюзы. Джая рассказала о себе все, и, услышав имена Кирана, Тары и Камала, Амрита вздрогнула так, будто ее пронзила молния. И поведала свою историю.

Вскоре обе женщины плакали, прижавшись друг к другу. Совпадения казались невероятными, а самое главное, счастливыми. – Дождись Джеральда, – взволнованно промолвила Джая. – Он сумеет помочь!

– Нет. Я должна вернуться обратно, – ответила Амрита и пообещала: – Я приду завтра.

Она рассказала о своем спутнике, и Джая дала ей мазь от ран и чистые повязки.

Перед тем как уйти, Амрита осторожно посоветовала новой подруге вернуться к прежней жизни. Ожоги – это не страшно, главное, что Джая осталась жива и с ней рядом находится человек, который искренне любит ее и готов защищать от любых ударов судьбы. Это – высший дар Небес. Остальное не имеет значения.

Когда Амрита вернулась к Девару, он был сам не свой от переживаний. Он не смог скрыть свою радость, и молодая женщина впервые подумала о том, что им, вероятно, движет не только чувство долга и пробудившаяся совесть, но и что-то другое.

Сама Амрита выглядела подавленной. Она была рада узнать, что ее друзья живы, здоровы и счастливы, но ее задел рассказ о Киране. Джая сказала, что у него двое детей, а когда она уезжала из Калькутты, жена брата была беременна третьим ребенком. Амрита вздохнула, поняв, что последние надежды рассеялись. Наверное, Киран давным-давно о ней позабыл.

А Джая ждала мужа, по привычке закутавшись в покрывало. Когда Джеральд вошел, он заметил, что жена улыбается. Он забыл, когда в последний раз видел ее улыбку.

В доме было тепло и чисто. Джая подала мужу лепешки, в которые были завернуты приготовленные с пряностями овощи, и его сердце радостно дрогнуло.

Обычно его встречал холодный дом и пустой очаг. Джеральд сам готовил нехитрый ужин. Джая боялась солдат, дичилась других женщин, не хотела ни с кем разговаривать. Она целыми днями сидела в хижине, и, вернувшись домой, Джеральд часто видел на ее лице следы слез.

Он с удовольствием съел все, что она ему подала, и в свою очередь улыбнулся жене.

– Очень вкусно! Сама приготовила?

Улыбка сбежала с лица Джаи, как слетают лепестки с осенних цветов.

– Нет. Это сделала моя подруга.

Джеральд кивнул, растянулся на кровати и смежил веки. Он очень устал от неопределенности своего положения, тяжелых переходов, изнурительных дождей, от страха за Джаю. Идет вой на, и если его убьют, что с ней станет?

– Какая подруга? – спросил он, внезапно вспомнив о том, что жена ни с кем не общается.

Джая не ответила. Вместо этого она подошла и села рядом. В ее голосе и взгляде были печаль и обида.

– Почему ты не прикасаешься ко мне? Ты… считаешь меня уродливой?

Джеральд вскочил так стремительно, будто его пронзил внезапный удар.

– Как ты можешь такое говорить?!

– С тех пор как со мной случилось… несчастье, между нами ничего не было. Что мне остается думать?

Он с трудом взял себя в руки и спокойно ответил:

– Я полагал, что могу причинить тебе боль.

– Боль осталась только здесь. – Джая взяла его руку и прижала к своей груди. – Я хочу, чтобы ты любил меня, как прежде.

– Я люблю тебя даже сильнее, Джая, потому что, несмотря на все пережитое, ты осталась жива, ты со мной!

Муж нежно обнял ее, и все же молодая женщина ощущала скованность и страх. Может, Джеральд делает это только из жалости?

Ее тело не было таким, каким он познал его и полюбил после их свадьбы. Теперь, когда оно обезображено шрамами, Джеральд не мог почувствовать ни гладкость ее кожи, ни шелковистость волос. У Джаи было ощущение, что она не такая, как все. Иногда ей казалось, что она заперта в своем увечном теле, как в тюрьме. Уверенная в том, что больше не может нравиться мужу, что вызывает у окружающих лишь отвращение и жалость, молодая женщина замкнулась в себе.

– Я люблю тебя, – повторял Джеральд. – Ты самая прекрасная на свете! Я сделаю для тебя все, что в моих силах!

Он говорил пылко, нежно и искренне.

– Я хочу родить ребенка, – сказала Джая, и ее голос прозвучал с непривычной твердостью.

Ребенка! О Боже! В таких условиях и после таких потрясений! Но он не смог возразить и только крепко прижал жену к себе, словно желал раствориться в ней. В конце концов, жизнь – это счастье. И по сравнению с этим счастьем все остальное кажется незначительным.

Этой ночью Джеральд почувствовал, что впервые за долгое время Джая впустила его в свое сердце и в свою душу. Как он ни старался, несчастье отдалило их друг от друга, и только теперь они вновь начали сближаться. Возможно, в том была его вина? Порой он нес любовь к ней как крест, хотя на самом деле нужно было просто любить.

Ночная темнота скрыла то, что Джая боялась показать мужу, что мешало ей сполна ощутить себя женщиной. Джеральд перестал быть осторожным и отпустил свои желания на свободу. Они отдались друг другу жадно, как тайные любовники, отвоевавшие свою любовь у предрассудков и смерти.

Джеральд проснулся от тихих звуков. Было прохладно, в хижину заглядывал бледный рассвет. Джая сидела возле очага и разводила огонь. Ее лицо было сосредоточенным и спокойным, движения – уверенными, неторопливыми. Джеральд замер. Она не оделась, ничего не накинула на себя, и он мог видеть ее гибкую спину и изящную линию стройных ног. У него перехватило дыхание.

– Джая!

Молодая женщина повернулась с улыбкой. Ее глаза сияли.

– Я приготовлю завтрак.

– О нет! Иди сюда.

– Тебе скоро на службу…

– И все-таки у нас еще есть время.

Джая скользнула в постель и прильнула к мужу. Никогда еще она не чувствовала себя такой естественной, такой свободной. Никогда прежде ей не было так хорошо. Молодой женщине казалось, что душа ее, став похожей на яркое пламя, унеслась к истокам мира и краю земли. Тело сделалось послушным и легким, с губ слетали звуки, понятные в эти мгновения только им двоим.

Позже, когда муж одевался, Джая рассказала ему об Амрите и попросила помочь.

Он присвистнул от удивления.

– Подруга Тары? Храмовая танцовщица! Ну и ну! Как она здесь оказалась?!

– Она не только подруга Тары. Амрита была возлюбленной Кирана. Ее дочь, которая осталась в храме, – моя племянница, – сдержанно произнесла Джая.

– Отправить женщину в Калькутту не так уж сложно. Гораздо труднее посадить на корабль мужчину. Он непременно хочет поехать с ней?

– По-видимому, да.

– Он ее… любовник?

– Не думаю. Это потерявшийся в жизни человек. Он воевал на стороне майсурцев, сбежал из армии и теперь не знает, что ему делать.

– Полагаю, у него есть единственный выход – вступить в английскую армию.

– Разве это возможно?

– Почему нет? Я могу сделать так, что его примут на службу. Хорошо обученные индийцы способны отлично сражаться.

– Но не против тех, на чьей стороне воевали прежде, – тихо заметила Джая. – Этот мужчина не захочет быть предателем.

– Не беспокойся, мы что-нибудь придумаем, – пообещал Джеральд и наклонился, чтобы поцеловать жену. – Жди меня и не скучай!

– Я больше не хочу сидеть дома, – озабоченно произнесла молодая женщина. – Как думаешь, чем я могу заняться? Быть может, ухаживать за ранеными?

– Почему бы нет?

Джеральд просиял. Какое счастье, что жена начала возвращаться к обычной жизни!

Когда в хижине появилась Амрита, Джая встретила ее приветливо и нежно, как родную сестру. Амрита выглядела осунувшейся и изнуренной. Она понимала, что еще одна ночь, проведенная в холоде и сырости, может стоить жизни и ей, и раненому Девару.

Тем же вечером Джеральд Кемпион встретился с беглецами. Он принялся убеждать Девара вступить в английскую армию и остаться в гарнизоне, но тот упрямо повторял:

– Я должен лично доставить эту женщину в Бишнупур.

Джеральд переглянулся с женой, вздохнул и произнес:

– Хорошо. Я попытаюсь сделать для вас документы. Разумеется, это серьезный проступок, но Джая очень хочет вам помочь. Если вам удастся добраться до Мадраса, вы сядете на корабль. Я напишу письмо начальнику Форт-Уильяма и попрошу принять вас на службу. Думаю, вы сумеете обучать своих соотечественников военному делу. Это отнюдь не позорная работа. Индийцы охотно вступают в английскую армию, и им хорошо платят.

Девар сдержанно кивнул, но Амрита заметила, что в его мрачных глазах сверкнула надежда.

– Кстати, вчера наши люди подобрали троих англичан, сбежавших из лагеря для военнопленных, о котором вы рассказывали, – сообщил Джеральд Амрите. – Им удалось спастись.

Остальные погибли.

– Вы не помните их имен? – взволнованно спросила она.

– Да, я видел рапорт. Алан Финч, Джеймс Гаррисон и Брайан Кид.

Услышав имена Алана и Брайана, Амрита испытала некоторое облегчение. Трое из двадцати! Вот что такое война!

Амрите и Девару пришлось принять от Джеральда Кемпиона и Джаи не только документы, но и запас продуктов, деньги. Джеральд подробно рассказал, как добраться до Мадраса, и снабдил путников картой.

Амрита и Джая обнялись на прощание, после чего молодая женщина протянула новой подруге конверт.

– Это письмо для Кирана, – застенчиво произнесла она. – Пожалуйста, передай. Брат просил писать, но я не уверена, что он получал мои послания. Идет война, и расстояние слишком велико. Тара знает, где найти моего брата.

Амрита смутилась. Не было ли это предлогом устроить их встречу? Однако ей ничего не оставалось, как взять конверт.

После долгого и небезопасного путешествия они с Деваром наконец очутились на побережье Бенгальского залива. Дожди прекратились, стояла сильная жара, ветер раскачивал пыльные пальмы, глаза слепил сверкающий прибрежный песок.

Одежда путешественников вновь превратилась в лохмотья, и Девар решил купить новую. К удивлению Амриты, он принес украшения, цветные стеклянные браслеты и без слов надел их ей на руки.

Они пошли на берег и договорились о том, что их возьмут на корабль. Отплытие предстояло через несколько часов, и они отправились бродить по городу. Возле самого океана англичане построили форт Святого Георга с мощными крепостными стенами и бастионами. Внутри форта раскинулся целый город с колониальными зданиями. Повсюду сновали полуголые слуги-индийцы, прогуливались высокомерные офицеры и важные чиновники из числа англичан. Девар смотрел на эту картину, и в его взгляде сквозила горечь.

Похоже, весь мир – сплошная военная крепость, где англичане – хозяева, а индийцы – слуги.

– Когда мы приедем в Калькутту, ты последуешь совету Джеральда и обратишься к начальнику форта? – спросила Амрита. – Вступишь в английскую армию?

– Не знаю, – уклончиво ответил он, – я еще не решил. Возможно, вернусь на родину.

Молодая женщина подумала о том, что ей никогда не понять этого странного мужчину. Он выглядел измученным человеком, который не мог найти пристанища и вместе с тем был готов отказаться от достойного предложения.

Во время морского путешествия Амрита ежеминутно ощущала его присутствие и заботу, но при этом Девар ни разу не попытался даже взять ее за руку. Он не улыбался ей, не искал взгляда, лишь зорко следил за тем, чтобы к ней не приближались подозрительные люди, и вообще не отходил от нее ни на шаг. Впрочем, Амрита только радовалась тому, что между ними нет никакой двусмысленности.

Они не стали задерживаться в Калькутте и сразу поехали в Бишнупур. Амрита была несказанно удивлена, узнав, что Амину забрали Тара и Камал. «Украли», – уточнила Ила и заметила, что в тот день в храм приходил еще один человек, который назвался отцом Амины.

Амрита залилась краской.

– Он тоже хотел увезти девочку, – добавила Ила, – но Камал и Тара оказались проворнее. Он приезжал повидаться с тобой.

Хемнолини обрадовалась, увидев свою воспитанницу живой и здоровой, и сразу сказала:

– Ты не вернешься обратно.

– Почему? – удивилась молодая женщина.

– Потому что стала другой. Я это вижу. Ты далека от прежнего мира. Тебя ждет свобода и новая жизнь. Ты приехала с мужчиной?

– Да, но это не то, о чем ты подумала.

Женщина усмехнулась.

– Это то, о чем ты не догадываешься.

Амрита упрямо тряхнула головой.

– Выйди и посмотри на него. Этот человек не из тех, кто посещает храмы, любуется танцами и наслаждается искусством девадаси. Мой «муж» – бог, а его «жена» – война. Ему не нужны женщины. Он пытается обрести не любовь, а самого себя.

– Обрести себя можно только в любви, и неважно, какая это любовь – к человеку, богу или танцу. А за разрушением и войной всегда следует созидание. Тебе, воспитанной в храме Шивы, это известно лучше, чем кому-нибудь другому.

Молодая женщина не стала спорить, как не стала прощаться с храмом. Она простилась только с людьми, бренными созданиями, стоявшими на страже несокрушимого и вечного. Что касается великого Натараджи, то он всегда жил в ее сердце.

– Наверное, Хемнолини права, – задумчиво проговорила Амрита, когда они с Деваром спускались вниз с холма, на котором возвышалось святилище, – я уже не вернусь. Правда, я не очень хорошо понимаю, какая «свобода» меня ждет. Когдато давно один человек сказал, что истинная свобода существует только в душе и нигде больше, однако в душе я не ощущаю себя свободной. И не вижу звезды, за которой могла бы пойти.

– Ты не потеряла письмо, которое дала тебе Джая? – вдруг спросил Девар.

Амрита посмотрела ему в лицо.

– Нет.

– Ты его передашь?

– Конечно. Я должна это сделать.

Он продолжал идти, уставившись в пыль под ногами, и ни разу не поднял головы.

В Калькутте Амрита с трудом отыскала дом Тары и Камала. Ей пришлось спрашивать на базаре, на улицах, пока какая-то женщина не сказала, что знает, где проживают «Шива» и «Парвати».

Едва Тара открыла дверь, как улица огласилась восторженным визгом. Следом за женщиной во двор выбежала девочка, потом вторая, постарше, и с громким криком бросилась к матери. Появился мужчина и тоже кинулся обнимать Амриту.

Девар молча смотрел на людей, сбившихся в плачущий и смеющийся клубок. Троица взрослых была так похожа друг на друга, как бывают похожи цветки одного и того же дерева. Было ясно, что это люди одного мира.

Он почувствовал себя лишним, но все же вошел в дом, когда его пригласили, и остановился у порога, ожидая, пока уляжется суета.

– Если б я знала, если б знала! – возбужденно повторяла Тара. – Камал пытался меня предупредить, но я не послушалась и рассказала о тебе этому ужасному человеку.

Амрита без конца обнимала и целовала свою дочь.

– Вы с Аминой будете жить у нас, это решено, – сказал Камал. – Станем выступать втроем.

Ума вертелась рядом, ожидая, когда на нее обратят внимание.

Амрита погладила ее по голове, а потом взяла на руки.

– Какая красавица! Сразу видно, что она ваша дочь!

– Девочки подружились. Мы сделаем из них великих танцовщиц! – заявила Тара.

Амрита нашла глазами своего спутника и сказала:

– Познакомьтесь. Это Девар. Он провожал меня от самого Майсура.

Девар кивнул без улыбки, размышляя, уйти ли ему сейчас или подождать до утра. Амрита больше не нуждалась в нем, это ясно. Прежде она была одинокой каплей, теперь влилась в море.

Он видел, что эти люди искренне любят ее и не дадут в обиду. Улучив минуту, он произнес:

– Мне пора уходить. У твоих друзей очень маленький домик.

Амрита прикоснулась к его руке. Ее глаза были полны ласки и света, но взгляд казался отрешенным и далеким: она думала не о нем.

– Останься до завтра. Отдохни. Здесь хватит места для всех.

Разумеется, Амрита и Тара не расставались всю ночь. Мужчины и дети спали в доме, а подруги все сидели во дворе, под звездами, и говорили. Когда Амрита рассказывала о Джае, ей пришлось упомянуть о письме, которое молодая женщина просила передать своему брату.

– Ты не представляешь, каким он стал! – воскликнула Тара, услышав имя Кирана. – Заминдар! Безжалостный, высокомерный! Видно, думает только о деньгах. Еще смел угрожать нам с Камалом! – И предложила: – Давай я отнесу ему письмо.

– Нет, я сама.

– Хочешь встретиться с ним?

Амрита пожала плечами.

– Я хочу на него посмотреть.

Тара не выдержала.

– И на его жену?

Молодая женщина печально улыбнулась.

– Как бы то ни было, Киран – отец моего ребенка. Единственный мужчина, которого я любила.

Тара тряхнула головой.

– Я не желаю слушать о Киране. Лучше расскажи об этом человеке, Деваре. Кто он… тебе?

– Мне – никто. Я ничего о нем не знаю, – призналась Амрита. – Он служил в Майсуре. Из касты кшатриев. Семьи у него нет. Он похитил меня по приказу принца, а потом его замучила совесть. Он заботился обо мне всю дорогу, привез меня в Калькутту, и теперь его долг выполнен. Куда он пойдет, что станет делать дальше, мне неизвестно.

Тара рассмеялась.

– Неужели ты думаешь, будто мужчина станет делать такие вещи из чувства долга? Ты ему нравишься!

– Он ни разу не дал понять, что неравнодушен ко мне. Он знает, что я девадаси, и ему известно, чем я занималась в храме.

– Меньше всего мне бы хотелось, чтобы ты становилась любовницей Кирана. Будет лучше, если ты выйдешь замуж за надежного человека, – заметила Тара.

Амрита невесело усмехнулась.

– Ни один мужчина не женится на девадаси, женщине, которая принадлежала многим, пусть даже и считалось, что она принадлежит только богу.

– Я же вышла замуж!

– Ты вышла за Камала, человека такого же воспитания, из той же среды. Какой другой мужчина согласился бы, чтобы его жена танцевала за деньги перед толпой людей!

– Да, мне повезло, – согласилась Тара. – И тебе повезет, можешь не сомневаться, Амрита.

Наступило утро. В воздухе стояла легкая дымка, все вокруг отливало янтарным светом. Амрита почувствовала себя несказанно счастливой, когда Амина проснулась и с радостным смехом бросилась в объятия матери.

Девар стоял возле дверей и смотрел на молодую женщину.

Черты ее лица были правильны и нежны, брови напоминали два черных полумесяца, а глаза сияли тем мягким светом, каким сияют ягоды темного винограда под ярким летним солнцем. Амрита улыбалась ему, как улыбалась бы любому другому мужчине. Во всяком случае, так показалось Девару.

– Я ухожу, – мрачно произнес он.

В нем чувствовалось что-то загадочное и скрытое от окружающих его людей. В том числе и от нее.

– Жаль, – ответила Амрита, но Девар не услышал в ее голосе сожаления. – Буду рада, если ты останешься в Калькутте и последуешь совету Джеральда Кемпиона. Ты знаешь, где меня можно найти.

Он кивнул и, не добавив ни слова, вышел за дверь. Молодая женщина была уверена в том, что больше никогда его не увидит.

Глава X

Выбор

Собираясь встретиться с бывшим возлюбленным, Амрита долго размышляла над тем, как одеться. Она выбрала сари переливчатого бенгальского муслина цвета морской волны, серебряные серьги и браслеты. Украшения и наряд пришлось взять у Тары, которая по-прежнему не одобряла затеи подруги. Тем не менее она объяснила Амрите, как найти дом заминдара, и пожелала удачи.

Амрита сказала слугам Кирана, что привезла письмо от сестры их господина и что намерена лично вручить послание хозяину дома. Ее впустили в ворота и провели через ухоженный тенистый сад, где цвели жасмин, бальзамины и туберозы.

Дом был большой и красивый. В глубине гостиной на покрытых красным бархатом полукруглых полках стояли статуэтки богов. С потолка свешивались чеканные светильники, на полу лежали ковры, в вазах благоухали цветы. Мебель была легкая и изящная. Такой уют могли создать только умелые женские руки.

Амрита не смогла заставить себя присесть. Она пребывала в крайнем волнении и украдкой теребила край сари.

Когда Киран появился в гостиной, ее лицо вспыхнуло ярким румянцем. Разумеется, она не должна была приходить сюда, в дом, где он живет с женой и детьми.

У него было чужое и вместе с тем удивительно знакомое лицо, прямой и серьезный взгляд.

Киран узнал гостью в ту же секунду, как только увидел, и сердечная рана заныла от боли, воскрешая прошлое. Перед ним была Амрита, Амрита, которую он когда-то любил. Любил ли он ее сейчас? Несомненно.

Молодая женщина была нарядно одета, ее искусно уложенные волосы блестели, как черный лак, губы напоминали лепестки роз. Она молчала, выжидающе глядя на него большими немигающими глазами. У Кирана появилось ощущение, будто его сбросили вниз с высокого обрыва и он лежит, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, и не может вымолвить хотя бы слово.

– Амрита! – наконец прошептал он.

Она слегка поклонилась.

– Да, это я. Я принесла вам письмо от вашей сестры Джаи.

– Письмо от Джаи?! – Киран инстинктивно протянул руку и тут же вспыхнул. – Прошу, говори мне «ты».

Амрита кивнула, вынула конверт и подала ему. Принимая бумагу, Киран слегка коснулся руки молодой женщины.

Он не стал читать письма. Вместо этого попросил:

– Расскажи о себе. О… моей дочери. – И предложил: – Садись.

Амрита постаралась быть краткой. Она говорила негромко и сухо и смотрела на что-то, видимое ей одной. Потом заметила:

– Тара сказала, что ты сильно изменился.

Киран вздохнул.

– Наверное. Окружающий мир меняется и заставляет меняться нас. Но в одном я остался прежним. – И он пристально посмотрел ей в глаза.

Амрита повела плечом, как будто отстраняя что-то ненужное. Ее губы изогнулись в печальной улыбке.

– Не стоит говорить об этом… здесь и сейчас.

Он понял.

– Мадхур и детей нет дома. Они гостят у ее родителей. – И спросил: – Ты вернешься в храм?

Амрита уловила в голосе Кирана ревнивые нотки.

– Нет, – сказала она. – Мы с Аминой останемся жить в Калькутте.

Он облегченно вздохнул.

– Где я смогу вас найти?

– У Тары и Камала.

Киран озабоченно произнес:

– Я волнуюсь за Джаю. Надеюсь, мне удастся добиться того, чтобы они с Джеральдом вернулись в Калькутту.

Киран проводил молодую женщину до ворот и на прощание промолвил:

– Я хочу повидать свою дочь. Познакомиться с ней. Позволишь?

Амрита пожала плечами.

– У нее нет другого отца.

– Я виноват перед тобой, Амрита, – в сердцах произнес Киран. – В глубине души все эти годы я постоянно стремился к тебе, но так и не смог приехать.

И радостно улыбнулся, когда она ответила:

– Я думаю, нам нужно забыть про обиды и жить дальше.

К неудовольствию Тары, ее подруга вернулась домой окрыленная.

– Он мне угрожал, – напомнила Тара.

– Не всерьез. Он же не попытался отнять у тебя Амину!

Тара вздохнула и ничего не ответила.

Через неделю Киран явился к ним в дом и сказал, что хочет повидаться с Амритой.

Молодая женщина вышла к нему ненакрашенная, в простой одежде. Она держалась доброжелательно и спокойно, тогда как Киран заметно нервничал.

– Амрита! Я пришел сказать, что хочу взять на себя заботу о тебе и дочери. Я снял квартиру на границе Белого и Черного города, там, где обычно селятся богатые индийские купцы и бедные британцы. Мне будет приятно, если она тебе понравится.

Молодая женщина видела, что он волнуется и избегает смотреть ей в глаза. Очевидно, Киран боялся услышать отказ.

– Я должна подумать.

Он вздохнул с облегчением.

– Конечно. Будет лучше, если ты посмотришь жилье. Я не стал покупать мебель, потому что не знаю, какая обстановка тебе больше подходит.

Амрита кивнула. Киран осторожно завладел ее тонкими пальцами, принялся перебирать их и гладить.

– Я буду счастлив, если ты снова станешь моей.

Молодая женщина посмотрела ему в глаза.

– Это непременное условие?

Он смутился.

– Вовсе нет. Просто я люблю тебя и надеюсь, что в твоей душе сохранились прежние чувства…

Амрита задумалась. Несмотря на уверения и просьбы подруги, она знала, что не сможет долго оставаться у Тары и Камала. Дело было не только в том, что, как сказал Девар, «у ее друзей слишком маленький домик». Возможно, им с Аминой хватило бы места, но… Амрита знала: во всем, что касается сердечных привязанностей, Тара великая собственница.

Конечно, Тара очень любит подругу, да и Камал отлично знает, как себя вести, и все-таки молодая женщина не была уверена в том, что рано или поздно в душе Тары не вспыхнет ревность. К тому же ей известно, что не кто иной, как Камал, первым посвятил Амриту в тайны телесной любви. Нет, луч ше держаться на расстоянии! Приходить друг к другу в гости, но не жить под одной крышей! Амрита боялась потерять подругу.

Молодая женщина видела, что ее друзья живут очень скромно. Много денег уходило на одежду, украшения, грим. Случалось, Тара и Камал выступали каждый день, а потом их долго никуда не приглашали. Иногда им приходилось танцевать на улицах. Правда, в доме всегда была еда и они могли позволить себе заниматься любимым делом, но все-таки их положение нельзя было назвать надежным.

Амрита знала: что бы ни говорила Тара, женщина не может жить одна, без покровительства мужчины, и содержать себя. Вряд ли ей удастся выйти замуж, а Киран готов заботиться о ней и Амине. Амрита удивилась тому, что думает о деньгах, а не о чувствах, и ей стало стыдно. «Вкладывай душу во все свои помыслы», – так учили в храме.

Она согласилась посмотреть квартиру. Переоделась, привела себя в порядок и пошла с Кираном. Амрите было любопытно пройтись по городу, в котором ей не доводилось бывать, но о котором она много слышала. Она удивлялась всему, что видела, и порой вела себя, как девчонка, тогда как ее спутник держался очень уверенно, солидно и спокойно.

Киран снял верхний этаж дома, стоявшего на тихой, чистой тенистой улице. Внизу жил богатый индийский купец с семьей. Амрита никогда не видела таких квартир. Высокие прямоугольные окна, большой балкон с толстыми каменными перилами и колоннами. Внутри было очень светло и просторно. Никакого сравнения со скромным жильем ее друзей.

– Здесь ты сможешь заниматься танцами, – сказал Киран, показывая самую большую, залитую солнцем комнату, и Амрита покраснела от удовольствия.

Киран посоветовал молодой женщине заказать европейскую мебель, и она не стала возражать.

– Я пришлю к тебе молодую индианку, девушку, готовую пройти обучение. Ты приучишь ее к тем порядкам, какие тебе нравятся.

Амрита благодарно улыбнулась, довольная его предупредительностью.

– Что случилось с твоим отцом? – спросила она, когда они возвращались обратно.

– Внезапный удар. Никто не думал, что он так рано уйдет из жизни.

– Тяжело быть заминдаром?

– Нелегко. Я вынужден закрывать глаза на многие вещи, которые ранят мое сердце, – сказал Киран. – Но у меня нет выбора: я должен обеспечить будущее троих сыновей.

Услышав эти слова, молодая женщина окончательно поняла, что он никогда не оставит свою семью.

Тем не менее Киран сказал:

– Прости, что не принимал участия в воспитании Амины. Я долго не знал о ее существовании. Теперь надеюсь исправить свою ошибку.

Молодая женщина покачала головой.

– Я не сержусь, Киран. Я родила ребенка не затем, чтобы привязать тебя к себе, а для того, чтобы не быть одинокой. Мы ни в чем не нуждались.

Спустя две недели, когда жилье было окончательно обустроено, Амрита и Амина переехали в новую квартиру. Побывав в гостях у подруги, Тара нехотя сложила оружие.

– Надеюсь, ты будешь счастлива, – с сомнением в голосе произнесла она.

Амина огорчилась, когда узнала, что они не будут жить вместе с Умой и ее родителями, но Амрита утешила девочку, сказав, что они смогут видеться едва ли не каждый день. Кроме того, в новом доме Амину ожидало множество подарков, которые преподнес ей отец.

Киран стремился завоевать расположение дочери, а потому не поскупился и подарил ей дорогие украшения, красивую одежду и английскую куклу в бархатном наряде и с настоящими волосами. Восторгам девочки не было предела; она улыбалась, смеялась и, забыв о стеснительности, охотно разговаривала с отцом. Полная радостного возбуждения, Амина уснула далеко за полночь – в новой комнате, в мягкой постели, крепко прижав к себе драгоценную игрушку.

Амрита и Киран вышли на балкон. В темной синеве неба го рели мириады звезд, и, словно бледное отражение далеких светил, внизу мигали и светились огни большого города. Широкие листья статных пальм, раскинувших веером свои верхушки, и высокие кипарисы, казалось, были покрыты серебряной пылью. Здесь пахло не перезрелыми фруктами, нечистотами, гарью и пылью, как в квартале бедняков, где хижины из необожженного кирпича тесно лепились друг к другу, – здесь витал аромат цветов и смолистых растений.

Киран страстно обнял Амриту, и она вновь почувствовала себя юной девушкой, в сердце которой расцветают надежды. Киран обещал заботиться о ней, и она ему верила. Мысли о его семье в эти минуты казались далекими, как звезды. Амрите не было дела до жизни, которую вел Киран за пределами этого дома. Главное, что сейчас он был здесь, рядом с ней.

Они вернулись в комнату. Ветер трепал занавески, и они были похожи на танцующих призраков. Стоявшая возле стены кровать выглядела весьма внушительно. Изголовье было украшено резьбой, толстые ножки поддерживали массивные опоры, с которых каскадом свисал прозрачный муслин. В конце концов Киран обставил жилье по своему вкусу, но Амрите было все равно.

Она не противилась, когда Киран отнес ее в постель. Он жадно целовал женщину, тогда как его рука скользила по ее бедру. Киран овладел ею, не успев до конца раздеть, и наслаждался неистово, как будто боялся упустить эти неповторимые мгновения. Амрита удивилась: казалось, этот мужчина изголодался по женской ласке.

Амрита почувствовала то, что должна была почувствовать: несмотря на полное телесное удовлетворение, в глубине души она оставалась спокойной. Она по-прежнему была девадаси, только служила не Шиве. Но и не собственному сердцу.

Потом они разделись и продолжили неторопливо и изысканно предаваться любви. Амрите было нетрудно исполнить желание любого мужчины; она знала множество способов и изощренных любовных поз, чтобы разбудить страсть.

К несчастью, в постели с Кираном молодую женщину не покидало ощущение того, что она выполняет привычную работу. У нее больше не было желания говорить: «Я хочу, чтобы твое сердце стало моим, чтобы твои губы были моими, чтобы ты весь, без остатка принадлежал только мне».

Амрита обрадовалась, поняв, что, похоже, Киран ничего не заметил.

Потом они лежали рядом. В открытое окно врывался ветер; луна, словно огромная жемчужина, сияла на синем небе в окружении блистающих, как бриллианты, звезд.

Во взгляде Кирана были глубокое удовлетворение, невысказанная благодарность и трепетная радость.

– Я рад, что мы снова вместе.

– Ты будешь часто приходить?

– Как получится, – уклончиво ответил Киран. – Днем я вынужден заниматься делами. Вечерами меня, случается, зовут в гости люди, от чьих приглашений я не могу отказаться. Мне часто приходится уезжать на несколько дней – имение нельзя оставлять без присмотра. – Он ободряюще улыбнулся. – Надеюсь, ты не будешь скучать!

– Постараюсь. Я найду чем заняться. Тара и Камал предложили мне выступать вместе с ними.

– Ты хочешь сказать, что собираешься танцевать на улицах? За деньги?

– Чаще не на улицах, а в богатых домах. На праздниках, свадьбах, во время совершения обрядов.

Киран затаил дыхание.

– Послушай, Амрита… У тебя будет достаточно денег.

– Я собираюсь делать это не ради денег. Ради того, чтобы продолжать заниматься танцами.

– Я не против танцев. Я выбрал эту квартиру именно потому, что здесь есть просторная комната. Ты можешь продолжать танцевать… для себя, для меня. Но только не на публике и не в компании Тары.

– Она тебе не нравится?

– Нет. Ее нельзя назвать порядочной женщиной.

– Почему? Тара – верная жена и заботливая мать.

– Однако прежде она жила в военном лагере с английским офицером и неизвестно, с кем еще. Ей повезло, что она вышла замуж за танцовщика, никто другой не согласился бы жениться на такой женщине! Однажды я видел их выступление на свадьбе богатого индийского купца. Полуголые, размалеван ные, в дешевых побрякушках…

– Они артисты, – спокойно сказала Амрита.

– Я не хочу, чтобы ты стала такой, как они. Я желаю, чтобы ты забыла о том, что была девадаси.

Амрита не ожидала услышать таких слов. Не значит ли это, что он стыдится ее прошлого?

– Я была девадаси на протяжении десяти лет и никогда не смогу об этом забыть. Тара – моя лучшая подруга, она мне почти как сестра. Ее история похожа на мою. Только Тара раньше нашла свое счастье. Ты прав, Камал хорошо знает храмовые обычаи и жизнь девадаси. Никто не способен понять меня так, как эти люди. Ты хочешь лишить меня единственных друзей! Киран смягчился.

– Я не против того, чтобы ты с ними дружила. Но в остальном ты должна вести себя, как порядочная женщина.

У Амриты вырвалось:

– Как твоя жена?

Это было сказано не без иронии, но Киран притворился, что ничего не заметил.

– Главное достоинство Мадхур именно в том, что она истинная индианка. Преданная, послушная, скромная, верная… – Ты ее любишь?

– По-своему. Она хорошая женщина, прекрасная мать. Но с ней часто бывает скучно, ее мир ограничен узкими рамками. В постели с ней никогда не испытаешь того, что можно испытать с тобой.

На лице Амриты появилось загадочное, чуть насмешливое выражение.

– И все потому, что я служила в храме. А ты хочешь, чтобы я об этом забыла!

– Я хочу, чтобы ты была только моей.

Амрита в волнении соскользнула с кровати и остановилась посреди комнаты. По ее плечам и груди стекал серебристый свет, ее тело было полно чувственной силы, взволнованный взгляд устремлен на Кирана.

– Что будет, если твоя жена узнает о моем существовании? – спросила она.

– Ничего. Есть вещи, которые не подлежат обсуждению. Мой долг – заботиться о Мадхур и детях, в остальном я волен поступать так, как считаю нужным.

Голос Кирана звучал равнодушно и твердо: его не волновали чувства законной супруги.

«Я вынуждена мириться с тем, что у Кирана есть жена, а Мадхур – с тем, что он имеет любовницу», – подумала Амрита.

На следующий день она отправилась к Таре и сообщила о том, что не сможет танцевать вместе с ней и Камалом.

– Тебе запретил Киран! – догадалась та.

– Да, – призналась Амрита, – и я вынуждена смириться с его решением.

К великому огорчению молодой женщины, Тара презрительно расхохоталась и заявила:

– Ты ведешь себя, как настоящая продажная женщина!

Амрита побледнела.

– Прошу тебя, Тара, не произноси таких слов!

– Почему, если это правда? Он платит тебе за то, что ты с ним спишь и выполняешь его требования! Не удивлюсь, если он запретит тебе приходить в наш дом и ты согласишься, потому что побоишься потерять содержание!

Амрита постаралась взять себя в руки. Она не желала ссориться с лучшей подругой.

– У тебя есть Камал, а мы с Аминой одни. О нас некому позаботиться.

– Ты сама в состоянии позаботиться о себе! – вскричала Тара. – Завтра мы танцуем на свадьбе. Пойдем с нами, и у тебя появится несколько десятков рупий!

Амрита покачала головой.

– Ты мне больше не подруга, – отрезала Тара. – Выбирай: или мы и Натараджа, или заминдар и его деньги!

– Тара! – в смятении прошептала молодая женщина, но та отвернулась, не сказав больше ни слова.

Амрита подождала еще немного, потом вышла из дома и побрела по улице, стараясь сдержать слезы. Она не ожидала такого удара и была близка к отчаянию.

В конце улицы ее догнал Камал.

– Не сердись на Тару, – сказал он, – она всегда говорит то, что думает.

Амрита вытерла слезы.

– Ты тоже меня осуждаешь?

– Вовсе нет. Отныне ты вольна распоряжаться своей жизнью. Тебе лучше знать, как нужно поступить. Просто Тара рассчитывала на твою помощь. Вчера она сообщила мне о том, что ждет ребенка. Она думала, ты заменишь ее, когда она не сможет танцевать.

– Вот как… Прости, я не знала.

– Ничего, я справлюсь один, – сказал Камал и улыбнулся.

Амрита вспомнила о том, что он так же улыбнулся ей, когда отец привел ее в храм, – тогда эта улыбка согрела ей сердце.

Молодая женщина внимательно смотрела на него. В тридцать лет Камал по-прежнему был строен и красив, и волосы все так же падали на плечи густыми смоляно-черными прядями. Но в его глазах уже не было того поразительного огня, каким они горели в те дни, когда он служил в храме Шивы.

Они пошли рядом.

– Ты не жалеешь? – спросила она.

Он понял.

– Нет. Я променял небесную звезду на земную и счастлив. А то, что искусство порой превращается в ремесло, так это неизбежно. Волшебство исчезает, остается реальность. В сезон дождей у меня сильно болела нога, но я выступал каждый день и улыбался сквозь боль, потому что нам нужны были деньги. Конечно, теперь мои танцы не похожи на священнодейственные танцы Натараджи, сотрясающие основы вселенной, танцы, способные восхитить и богов, и демонов.

– Стало быть, все уходит? – грустно промолвила молодая женщина.

– И возвращается. На смену нам в храм Шивы придут другие, те, что моложе и талантливее нас, но и наше искусство еще послужит людям.

Неожиданно он обнял молодую женщину и прижал к себе. Амрита уловила отзвук далекого прошлого, погребенного под обломками времени, почувствовала молчаливое понимание и поддержку.

– Тара не права, Амрита, я хочу, чтобы ты знала, что я это понимаю. Думаю, она тоже поймет и вы помиритесь, – отрывисто произнес он. – Я верю: рано или поздно ты вернешься и будешь с нами. Натараджа тебя не отпустит. И еще мне всегда хотелось тебе сказать: я рад, что у меня есть не только жена и дочь, но и ты.

Амрита поцеловала Камала. Не как любовника, а как друга. – Я тоже рада, что у меня есть ты.

Он улыбнулся, и в его улыбке были теплота, свет и тень легкого сожаления о чем-то несбывшемся.

Камал оказался прав: очень скоро Тара явилась к Амрите с извинениями. Она не заговаривала о танцах. Сказала только, что, ожидая Уму, выступала едва ли не до шестого месяца и сейчас собирается сделать то же самое.

И все же Амрите чудилось, что их отношения изменились. Они будто оказались по разные стороны невидимой границы и перестали понимать друг друга так, как понимали прежде.

Никогда еще жизнь Амриты не была столь однообразной и беззаботной. Она имела достаточно денег, чтобы покупать себе и Амине все, что заблагорассудится, у нее было много времени, чтобы заниматься собой и дочерью, и очень мало желаний. Она быстро пресытилась бездельем и зачастую не знала, чем занять ум и тело. Если Амрита и упражнялась в танцах, то больше для того, чтобы не утратить своих умений, а вовсе не потому, что ей этого хотелось. Она не могла танцевать для себя самой – в этом случае танец утрачивал и жизнь, и смысл.

Киран приходил к ней раз в три-четыре дня и проводил с ней ночь. Перед этим они немного разговаривали и он играл с Аминой. Он односложно отвечал на вопросы Амриты и не стремился посвящать ее в свои дела.

Все чаще молодой женщине казалось, что его интересует только ее тело, а она просто отрабатывает свое содержание. Она желала жить другой жизнью, ей хотелось большего. Душевного взаимопонимания, тепла семейного очага, настоящей любви.

Амрита часто размышляла о том, что погубило ее чувство – перемены, происшедшие с Кираном и с ней самой, или просто время, – и не находила ответа.

Между тем жителей Калькутты ожидали тревожные события. Новый формальный правитель Бенгалии, наваб Мир Касим, которому надоело быть марионеткой в руках английских завоевателей, вознамерился стать настоящим хозяином страны. Он долго и тайно готовился к перевороту, привлекая на службу не только мусульман и индийцев, но и европейских авантюристов всех наций и мастей. Ударной силой армии был отряд из пятидесяти французских артиллеристов, которыми руководила лютая ненависть к англичанам.

Мир Касим захватил столицу Бенгалии Муршинабад, после чего двинулся на Калькутту.

За годы спокойной жизни англичане, отвыкнув от угрозы нападения и сражений, потеряли бдительность. Все думали только о том, как разбогатеть, а не о том, чтобы защищать город. Как и девять лет назад, форт оказался не готов к обороне. В главной стене были пробиты бреши, чтобы дать приток воздуха в товарные склады, часть пороха отсырела, множество пушек заржавело. Гарнизон насчитывал всего двести человек, из них сорок пять англичан, остальные – индийцы.

В результате было решено оборонять только Белый город. Судьба живущих в Черном городе туземцев никого не волновала.

Слухи, особенно тревожные, распространяются быстро: из Калькутты началось массовое бегство индийцев, которые, волоча свой нехитрый скарб, несметными потоками хлынули в близлежащие деревни.

Купец, занимающий нижний этаж дома, в котором жили Амрита и Амина, медлил, не решаясь оставить свое имущество. Медлила и Амрита. Она ждала Кирана, а его все не было. Наконец молодая женщина не выдержала и послала служанку к Таре и Камалу – узнать, собираются ли ее друзья покидать город. Девушка быстро прибежала назад и сказала, что Тара и Камал еще не решили, уйдут они или нет: им было жаль покидать дом и оставлять вещи, особенно те, что предназначались для выступлений.

Они обещали зайти за Амритой, если соберутся бежать.

Молодая служанка просила отпустить ее вместе с родителями, которые уезжали из Калькутты, и женщина согласилась.

Амрита собрала самое необходимое и расхаживала взадвперед по комнате, то и дело спускаясь вниз или выглядывая с балкона до тех пор, пока не услышала далекую, но зловещую барабанную дробь, напоминающую приближающуюся грозу. То были барабаны войска Мир Касима, которое двигалось к Калькутте по опаленной солнцем равнине.

Амрита взяла дочь за руку и, на ходу успокаивая ее, выбежала на улицу.

Она чувствовала, как холодеет внутри, ей казалось, что она видит страшный сон. Спокойная, безоблачная жизнь не могла претерпеть такие изменения в столь непостижимо короткий срок!

Полагая, что поступает правильно, Амрита поспешила к дому Кирана.

Она увидела доверху нагруженную вещами повозку, вокруг которой суетились слуги, и спросила, где можно найти хозяина.

– Господина нет дома, – ответили ей, – но вы можете поговорить с его женой.

Вскоре Амрита увидела миниатюрную женщину, немногим младше ее самой, закутанную в сари. Возле нее стояли два мальчика. Третьего ребенка она держала на руках.

Сыновья Кирана. У Амриты сжалось сердце.

– Где ваш муж, госпожа? – осмелилась спросить она.

– Его нет, он уехал в имение, – взволнованно ответила та. – Он велел нам перебираться в Белый город. Сказал, что нас пропустят в крепость.

Амрита встретилась с ней взглядом. Мадхур смотрела внимательно, тревожно. С пониманием.

– Хотите пойти с нами? – спросила жена Кирана.

Амрита покачала головой и повернула назад.

Куда идти? Она побежала в Черный город, к Таре и Камалу. Если они не успели покинуть свой дом, то возьмут ее с собой.

Ее ожидало разочарование. На улице царило оживление, как в разворошенном муравейнике. Те, кто не успел покинуть город, бежали. Мужчины, женщины, дети метались, изнемогая под грузом поклажи. Ревели волы, которых спешно запрягали в повозки, плакали младенцы. Издалека доносился грохот орудий.

Во дворе дома Тары и Камала было пусто. Амрита вошла в распахнутую калитку, а затем в дом. На полу валялись какието вещи. Одежда, посуда. То, что хозяева не смогли или не захотели взять с собой.

Амрита увидела сплетенное из бисера и унизанное цветными стеклышками ожерелье, тонкие, как паутинка, шальвары, бахромчатый пояс, и у нее заныла душа. Каким хрупким показался ей мир, и как больно было смотреть на его осколки!

Она выскочила наружу.

– Мама, мне страшно! – заплакала Амина. Она крепко прижимала к себе куклу, которую подарил ей Киран. – Куда мы идем?

– Все хорошо, доченька, все хорошо! Мы спасемся!

На самом деле Амрита не знала, что делать. Вероятно, нужно было бежать вместе со всеми – за город или в Белый город, где укрылись англичане и сливки индийского общества.

Внезапно у нее закружилась голова. Обессиленная, она присела у ограды опустевшего дома друзей и прижала к себе Амину.

Вскоре Амрита услышала гул голосов и шум шагов. И тут же ощутила запах гари. То горели индийские кварталы, подожженные солдатами Мир Касима. Его войско преодолело ров, окружавший Калькутту, и вошло в город.

Небо над верхушками деревьев заалело. Зарево разгоралось на глазах, из бледно-розового небо сделалось багровым. У Амриты бешено заколотилось сердце. Она встала и поспешила по улице.

Какой-то человек бежал навстречу. Увидев женщину, остановился и вгляделся в ее лицо.

– Амрита!!

Она подняла голову. Лицо мужчины казалось знакомым, но она не могла понять, кто это.

Зловещее огненное зарево расползалось по всему небу, огромные клубы черного дыма взвились ввысь.

– Нужно уходить. Я отведу вас в безопасное место, а потом вернусь туда, где должен быть, – сказал мужчина и взял ее за руку. – С тобой все в порядке? Ты можешь идти?

Только тут Амрита узнала Девара. Узнала и несказанно обрадовалась.

– Как ты здесь оказался?!

– Сбежал с батарей, где находился вместе с подчиненными мне сипаями. Надеялся застать тебя здесь, если ты не убежала со своими друзьями. Где они?

– Ушли. Я опоздала.

– Ты живешь в другом месте?

– Да.

– Вышла замуж?

Амрита заметила, что его голос дрогнул.

– Не вышла. – Она усмехнулась. – Ни один мужчина не женится на девадаси. А ты решил остаться в Калькутте? Поступил на службу к англичанам?

– Да, – нехотя ответил он и поторопил: – Нужно спешить!

Запах дыма, приносимый порывами жаркого ветра, становился все явственнее, и все слышнее делались раздававшиеся на окраине города крики, грохот артиллерийских орудий и топот марширующих ног.

Они побежали по улице вслед за толпой индийцев, которые спешили к отделенным крепостной стеной кварталам англичан.

Возле ворот столпился народ, в основном женщины и дети; они просили впустить их внутрь. Однако англичане не спешили открывать ворота и впускать «цветных» в переполненную крепость.

– Уходите! Убирайтесь! – кричали они из-за стен. – Здесь и без того слишком много народа!

Девар стиснул челюсти, его глаза засверкали.

– Ах, так! Стой здесь, – сказал он Амрите. – Я сейчас!

Большинство стоявших возле ворот женщин были женами индийцев, завербованных в отряды самообороны и находившихся неподалеку, на батареях. Девар привел их к крепости, и они кричали, что покинут позиции, если их семьи не впустят внутрь. Через некоторое время ворота открылись – и толпы людей потекли в Белый город.

– Я должен вернуться, – быстро произнес Девар. – Мои люди в редуте на северном конце рва, что окружает Калькутту.

Мы пытаемся отбросить солдат наваба назад. Надеюсь, в крепости ты будешь в безопасности.

Потом склонился к испуганной девочке, которая по-прежнему не выпускала из объятий любимую куклу.

– Это твоя дочка? – спросил он Амину.

Девочка кивнула.

– Береги ее! – мягко произнес он и ласково погладил Амину по волосам.

Амриту поразил и его тон, и этот жест. Она поняла, что Девар снова нарушил приказ из-за нее и ради нее.

Неожиданно для себя молодая женщина приподнялась на цыпочки и поцеловала Девара.

– Спасибо, Девар! Я счастлива, что в моей судьбе встретился такой человек, как ты.

Его лицо преобразилось, в глазах загорелся огонек, напоминавший пламя одинокого факела, внезапно вспыхнувшего в безбрежной ночи. Амрите почудилось, что в эти мгновения в нем исчезла глубокая тайная сдержанность, которая не позволяла ему стать самим собой, сполна отдаться своим чувствам.

– Говоришь, ни один мужчина не женится на храмовой танцовщице? Ты ошибаешься. Один найдется. Я женюсь. Если ты согласишься выйти за меня замуж.

Она смотрела на него во все глаза, и он продолжил:

– Я остался в Калькутте из-за тебя. Потому что мысль о том, что ты навсегда исчезнешь из моей жизни, была невыносимой.

Позади пылал город, слышались грохот и треск. Рядом находилась дочь, которая испуганно прижималась к матери. И всетаки Амрита спросила:

– Почему ты молчал раньше?

Он пожал плечами.

– Ты – прекрасная женщина, искусная танцовщица. Девадаси. А кто такой я? Твой похититель, человек, потерявшийся в жизни, ничего не имеющий за душой.

Амрите показалось, будто кто-то другой отвечает вместо нее:

– Я стану твой женой. Если ты не запретишь мне танцевать вместе с Тарой и Камалом.

Он улыбнулся.

– Почему ты не спрашиваешь, не запрещу ли я тебе дышать воздухом? Ты будешь делать все, что захочешь! А теперь иди!

Жди меня, я вернусь за тобой!

Амрита и Амина побежали в Белый город. Ворота уже закрывались, но они успели проскользнуть внутрь.

Здесь было очень много людей. Большинство индийских семей расположились прямо под открытым небом, благо ночь была теплой.

Амрита и Амина тоже сели дожидаться утра. Зловещие темные здания обступили площадь, будто тюремные стены, небо было сумрачным, почти черным. Иногда его пронзали далекие вспышки света, откуда-то доносился грохот выстрелов.

Молодая женщина не понимала, почему она ответила Девару согласием. Он совершенно чужой для нее человек. Для нее и Амины. Разве она испытывает к нему какие-то чувства? Внезапно Амрита подумала о том, что Девара могут убить в бою, и ее сердце сжалось от боли. Если это случится, по меньшей мере он умрет с уверенностью в том, что она его любит.

Следующий день решил судьбу сражения. Подоспело подкрепление – военный корабль, который остановился неподалеку от берега. Выстрелы его пушек заставили солдат Мир Касима отступить, англичане и сипаи сумели установить пушки на базарной площади Черного города. Артиллерия британцев открыла перекрестный огонь по войскам наваба – и он, потеряв около тысячи человек, обратился в бегство.

Люди, укрывшиеся за крепостными стенами Белого города, с надеждой ожидали, когда можно будет вернуться домой. Однако кое-где начались грабежи и бесчинства, как и прежде, устроенные голландскими и португальскими наемниками.

Красивая, яркая, не изнуренная тяжелой работой и бедностью Амрита выделялась среди других женщин. Пьяный солдат подошел к ней, схватил за руку и потянул за собой. Он что-то говорил на чудовищной смеси португальского, английского и хинди – Амрита не могла понять ни слова.

Она беспомощно огляделась по сторонам. Другие женщины и немногочисленные мужчины делали вид, что заняты своими делами. Амина заплакала. Солдат грубо оттолкнул ребенка. Амрита испуганно закричала, и почти в тот же миг наемник отлетел на несколько шагов, а женщина услышала знакомый голос:

– Тебя нельзя оставлять одну!

Перед ней стоял Девар; покрытый копотью, в грязной, пропотевшей одежде, но радостный, почти счастливый.

– Ты! – воскликнула Амрита, и ее глаза засверкали.

– Я давно тебя ищу. Черный город свободен, но у нас еще есть работа. Где тебя найти?

– Я пойду к Таре и Камалу. Поживу у них, если их дом уцелел.

– А где ты жила прежде?

Амрита коснулась его руки.

– Тебе лучше об этом не знать.

– Как хочешь! – легко согласился он и спросил: – Ты будешь ждать меня?

Она молча кивнула.

Когда Амрита пришла к друзьям, они уже вернулись домой. Тара расхаживала по комнатам, наводя порядок. Их дом не пострадал, и даже вещи остались целы.

Тара едва не задушила подругу в объятиях.

– Камал искал тебя, но не нашел. Вы с Аминой успели уйти из дома. Какое счастье, что вас впустили в крепость! А мы скрывались в деревне рядом с Калькуттой. Там было много беженцев.

– Можно мы пока поживем у вас? – спросила Амрита.

Тара насторожилась.

– Что-то случилось? – Я расскажу позже.

В тот же день Амрита наведалась в свою прежнюю квартиру. Там царил хаос, некоторые вещи исчезли, другие были испорчены. Впрочем, она пришла не за вещами.

Амрита провела на балконе несколько часов, наблюдая за жителями улицы, которые возвращались в свои дома. Кто-то радовался, иные причитали и плакали, находя обстановку уничтоженной или разграбленной.

Улица была усыпана битыми стеклами, кусками обгоревшего дерева и обломками кирпича. В один из особняков угодило ядро, и он рухнул, как карточный домик.

Амрита ждала Кирана и дождалась – он явился под вечер в сопровождении вооруженных слуг.

– Слава богам, ты жива! – воскликнул он, увидев Амриту.

– Тебя это удивляет? – невозмутимо произнесла она.

Киран покраснел.

– Я был вынужден спешно выехать в имение, потому не успел позаботиться о вас. Где Амина?

– У Тары. Да, не успел. Зато успел спасти свое имущество.

– Прости, Амрита. Я не находил себе места, когда думал о тебе и дочери! – Он огляделся по сторонам. – Надеюсь, такое больше не повторится! Обстановку мы восстановим. С тобой всегда будут вооруженные слуги, которые станут тебя охранять.

Киран приблизился к Амрите и хотел обнять, но молодая женщина отстранилась.

– Мне ничего не нужно. У меня будет и защита, и охрана.

Я покидаю этот дом, Киран. Я выхожу замуж.

В глазах Кирана промелькнула растерянность.

– Замуж? За… кого?

Амрита прошлась по комнате.

– За одного военного. Ты его не знаешь. Мы познакомились довольно давно, еще до моего приезда в Калькутту. Просто я не знала, что он меня любит.

– Он англичанин?

– Индиец. Сипай.

– Амрита! – Киран смотрел на нее с пронзительной грустью. – Я тоже тебя люблю! Прошу, не делай этого!

– Я очень долго ждала тебя, Киран. Мы встретились слишком поздно. Прости, но я так и не смогла воскресить прежние чувства. Потому мне хочется начать новую жизнь. Я сделала свой выбор, а ты сделай свой. У тебя прекрасная семья. Будет лучше, если ты станешь заботиться только о ней.

– А как же Амина?

– Ты сможешь навещать ее, когда захочешь. Ни я, ни мой муж не станем возражать против этого.

Киран в бессилии покачал головой.

– Мне кажется, ты совершаешь ошибку! Ты придумала себе сказку и стараешься в нее поверить!

– Да, все случилось, как в сказке: прекрасная девушка досталась тому, кто сумел ее защитить. Тот, кто предложил променять великолепную жизнь «жены бога» на скромное существование жены человека, – сказала Амрита и улыбнулась.

Киран тяжело вздохнул.

– Я надеюсь, что ты передумаешь. Жизнь – это не танец, где можно остановиться, когда тебе хочется, и начать все сначала.

– Наверное, нет. Но и то, и другое – свобода. Во всяком случае мне хочется, чтобы было именно так.

Эпилог

Тара настояла на том, чтобы у Амриты была «настоящая» свадьба – с музыкантами, танцовщиками, угощением и гостями. Было заказано красное сари бенаресского шелка, золотые украшения. Астролог определил благоприятный для бракосочетания день, и женщины усиленно готовились к торжеству.

– Я сама не знаю, зачем это делаю, – призналась подруге Амрита.

Тара внимательно посмотрела на нее.

– А что ты чувствуешь?

– Я чувствую себя так, будто все происходит впервые.

– Именно так и бывает, когда выходишь замуж за любимого мужчину.

В назначенный день она помогла Амрите облачиться в свадебное сари и сделать подобающую случаю прическу. Девар снял маленький домик неподалеку от дома Тары и Камала – Амрита и Амина переселились туда за день до свадьбы.

Тара сказала, что в брачную ночь заберет Амину к себе. К счастью, девочка спокойно отнеслась к очередным переменам в своей судьбе. Она не успела слишком сильно привязаться к отцу, который был гостем в их доме; к тому же Амрита надеялась, что Киран не исчезнет из жизни дочери, так же как была уверена в том, что Девар полюбит ее ребенка.

Жених явился чуть раньше брахмана; он был в костюме сипая, в белом тюрбане, с красным поясом и саблей на боку. Девар выглядел радостным, взволнованным, слегка смущенным и очень мужественным.

Амрита была так же свежа и прекрасна, как цветы, в изобилии украшавшие ее прическу, блистательна в сверкании мелодично звенящих украшений и по-девичьи скромна, как и пристало индийской невесте. Ее рука, которую брахман вложил в руку Девара, казалась легкой, почти невесомой. Женщина улыбалась, не поднимая ресниц.

Гостей было немного, и они повеселились на славу. А после оставили молодоженов наедине.

Обстановка домика была скромной, почти бедной – никакого сравнения с условиями, в которых Амрита жила прежде, но молодая женщина не обращала на это внимания.

Сегодня была ее брачная ночь. Настоящая первая брачная ночь. Человек, с которым она ложилась в постель, не заплатил за нее деньги и не покинет ее наутро. Он не стремился приобщиться к божественному откровению. Он желал ее любви. Не любви девадаси, а любви простой женщины, своей жены.

Серебристо-желтый шар луны медленно скользил по блестящему от звезд небу. Что-то невыразимо заманчивое, почти торжественное скрывалось в этой единственной в своем роде ночи.

Неяркий свет масляной лампы заливал лицо Девара, позволяя разглядеть четкие, неподвижные черты и светящиеся, как угли, такие же неподвижные глаза.

– Почему ты вышла за меня, Амрита? Неужели это… любовь? – Я надеюсь, что это любовь, – прошептала она.

Молодая женщина сидела на постели в сверкающих украшениях, в свадебном сари и с цветочной гирляндой на шее. Девар снял с невесты гирлянду и неловко произнес:

– В отличие от других мужчин я не слишком искусен в любви, потому не уверен, что смогу доставить тебе такую радость, какой ты, без сомнения, заслуживаешь.

Амрита тихонько вздохнула.

– Этой ночью я предпочла бы забыть о том, чего я заслуживаю, как и о том, что на свете существуют другие мужчины. На самом деле любовь не требует изысков. Главное – быть искренним. Потому этой ночью я желаю… просто любить. Хочу чувствовать себя девушкой, впервые доверившейся своему мужу. – Ты права, – сказал Девар и обнял жену.

Стук сердца и прилив крови в жилах напоминал волны прибоя. Жажда новизны привела к наслаждению и упоению, желание свободы навсегда забрало сердца и тела в добровольный плен. Тело Амриты отзывалось на движения тела Девара, и ее душа вторила этому радостному порыву. Ее чувства обострились и напряглись до предела, и она готова была броситься в неизведанное. И это случилось – в бедно обставленной комнате, с человеком, который сказал, что любит ее такой, какая она есть, и не мечтает о большем.

Она уснула в его объятиях, ощущая сквозь сон, как он бережно убирает с ее лица пряди спутанных в порыве страсти волос.

Проснувшись утром, Амрита увидела, что Девар смотрит на нее с нежной улыбкой.

– Твоя жизнь – это танец, не так ли?

Она вспомнила о том, что сказала Кирану. Сказала, что танец – это свобода. Нет, не совсем так.

– Да. А танец – это любовь.

– Я люблю тебя, – сказал Девар. – Моя любовь к «бессмертной» будет бессмертной.

– Моя любовь к смертному – тоже, – ответила Амрита, и оба улыбнулись.

Спустя восемь месяцев Тара родила дочь, а еще через полгода Амрита подарила Девару сына. Вскоре на берег сошли Джеральд Кемпион и Джая – они вернулись в Калькутту. Джая очень изменилась: у нее отросли волосы, следы от ожогов стали менее заметны. Она держала на руках новорожденного мальчика и выглядела очень счастливой.

Девар служил в гарнизоне Калькутты и командовал большим отрядом сипаев. Как кшатрий, представитель наследственного сословия воинов, он пользовался уважением соотечественников и заслужил немалые привилегии.

Амрита, Тара и Камал продолжали танцевать. Из них получилось великолепное трио. Шива и две ипостаси его Шакти, энергии Вселенной, женской сущности и женской души, без которых он не способен ни созидать, ни разрушать.

Однажды Амрита увидела на вечеринке, устроенной высокопоставленным чиновником английской торговой компании, Кирана: он сидел среди гостей и смотрел на нее с сожалением и печалью.

Амрита ни о чем не жалела. Ни о том, что была девадаси, ни о том, что стала женой земного мужчины, ибо человеческая жизнь, как и танец, есть бесконечная круговерть, освобождение от цепей неведения и заблуждения, от мрака уныния и тоски, – если двигаться туда, куда манит волшебная музыка собственной души и завораживающая мелодия сердца.

Верность любви

Богиня Кали в индуистской мифологии – одна из грозных ипостасей великой богини-матери, олицетворение разрушения и смерти.

Последователи Кали считали, что она способна вызвать в жизни человека глубокие перемены. Она воплощает в себе творение и уничтожение, вызывает любовь и ужас.

Тулси – священное дерево, почитаемое индусами. Согласно поверью, так звали женщину, которая веками молилась в надежде выйти замуж за бога-хранителя Вишну. Ревнивая богиня Лакшми превратила ее в дерево. С тех пор Тулси является воплощением женской верности и самопожертвования.

Часть первая

Глава I

1753 год, Париж, Франция

Генрих де Лаваль нетерпеливо прогуливался по улице Розье, бывшей одним из самых оживленных мест в аристократическом квартале Марэ. Над высокой крепостной стеной, построенной еще во времена тамплиеров, поднимался густой аромат сотен розовых кустов, в честь которых и была названа улица.

На занятия со своими учениками, особенно если они были из состоятельных семейств, молодой человек, как водится, приходил в строгом наряде – темном шелковом камзоле, белых чулках, черных башмаках с пряжками, перчатках и напудренном парике.

Сейчас, когда на нем был простой, расстегнутый на груди камзол поверх полотняной сорочки, а блестящие русые волосы трепал теплый весенний ветер, Генрих, или Анри – так его называли родные и друзья, – выглядел удивительно открытым и юным.

Он смотрел на нежно-золотой закат, озарявший лица прохожих, на сияющие в солнечных лучах скаты крыш, на переливающееся красками небо и улыбался взволнованной, радостной улыбкой. Анри был охвачен безудержным пылом молодости, когда кажется, что все нипочем и все еще впереди. В ту пору его любимым изречением были слова Руссо: «Истинная любовь – всепожирающий огонь, он воспламеняет другие чувства и вдыхает в них новые силы. Вот почему говорят, что любовь создает героев».

В жизни Анри де Лаваля не случалось ничего героического. Его отец увлекался ранними сочинениями Монтескье, выступал за политическую свободу и просвещенное государство, знал несколько языков и сочинял статьи. От него сыну передался интерес к чтению книг и изучению языков, а больше наследовать было нечего: после смерти Шарля де Лаваля в дом явилась толпа кредиторов, и ошеломленный Анри и его несчастная мать потратили остатки состояния на уплату долгов.

Отец и мать любили друг друга и любили Анри, но в те страшные дни молодой человек понял, что для Шарля де Лаваля жизнь была прекрасной, захватывающей иллюзией. Он думал о чем угодно и делал то, что хотел; пространство и время не были для него чем-то определенным и четким, над ним не висели обязательства, и его не тяготил долг. Он наслаждался книгами и писал заметки, позволял жене носить нарядные платья, а Анри отправил учиться в знаменитый Наваррский коллеж.

После смерти отца коллеж пришлось бросить, дорогие вещи – продать, переехать в маленький домик на окраине Парижа и начать зарабатывать на жизнь. Анри стал давать уроки отпрыскам из богатых семейств, благо он был дворянином и знал английский, немецкий, латынь и основы древнегреческого. Юноша мечтал изучить какой-нибудь необычный, редкий язык, но мечты пришлось оставить в прошлом.

Постепенно Анри приспособился к новому положению, а вот его мать – нет. После смерти мужа в ее поведении начали проявляться странности: она могла подолгу сидеть, уставившись в одну точку, иногда говорила сама с собой, порой пела. Временами она узнавала сына, а случалось, что нет. Она вела себя тихо, но находиться в ее присутствии было безмерно тяжело. Добрые люди предлагали Анри отправить Матильду де Лаваль в лечебницу, но он не хотел слышать об этом. Молодой человек нанял сиделку, которая наблюдала за его матерью днем, а по ночам сам вставал, чтобы дать ей лекарство, после чего, случалось, до утра сидел рядом и держал ее руку в своей.

В такие минуты Анри де Лаваль с пронзительной болью в душе осознавал, сколь велика и мучительна разница между прошлым и настоящим, и понимал: возврата к прежней жизни нет и быть не может. Изредка он позволял себе вспоминать о бесконечном, неспешном, счастливом течении дней, не пронзенных осколками горя, не нарушаемых осознанием несбыточности желаний и бесполезности чувств.

Ученики и ученицы Анри были разного возраста; девочки постарше легко влюблялись в молодого красивого учителя, но Анри был строг и ни разу не позволил себе ни вольной улыбки, ни неподобающего тона.

А потом его пригласили к Урсуле Гранден, двадцатилетней дочери председателя совета директоров широко известной в те времена компании Восточной Индии, которая занималась колониальной торговлей. Держателями акций этого предприятия являлись многие видные люди, в том числе сам король Людовик XV. Леопольд Гранден считал себя просвещенным человеком и желал, чтобы дочь знала латынь, а также английский, язык конкурирующей с Францией страны.

Увидев Урсулу, Анри понял, что означают слова «жить – значит любить». В ней было столько женственности, страстного любопытства, милого лукавства и скрытого задора!

Эта девушка принадлежала к другому миру, миру, который не цеплялся за прошлое, а жил настоящим и был уверен в будущем. Предки Урсулы были обычными торговцами, и ее семья гордилась не благородством происхождения, а осознанием того, что они оседлали непокорную судьбу и победили жестокую жизнь.

Обстоятельства не позволяли Анри открыто выражать свои чувства, но Урсула первой дала понять, что он ей нравится, и с тех пор молодые люди наслаждались быстрыми взглядами, жгучими пожатиями рук, приносящими куда больше наслаждения, чем могли бы доставить самые страстные объятия. У них было мало времени – тем откровеннее была каждая произнесенная фраза, тем больше любви излучала мимолетная улыбка.

По окончании обучения перед ними встал неизбежный вопрос: как быть дальше? Урсула рассуждала с присущей юной девушке неопытностью: ее отец богат, они с Анри любят друг друга, так почему бы им не пожениться? Отец выделит любимой дочери хорошее приданое и средства на жизнь, а от Анри она получит дворянскую фамилию и доступ в высший свет.

Она поведала любимому о своих планах, и он сказал, что для того, чтобы вращаться в светском обществе, недостаточно иметь дворянское происхождение, образование и хорошие манеры, нужны еще и средства. Но он не собирается существовать на деньги ее отца, потому что не приемлет брак по расчету. Единственное, что он может ей предложить, – это жизнь в маленьком домике вместе с его больной матерью и без особой надежды когда-либо выбраться из безвестности и бедности.

Круг замкнулся. Анри страстно желал этого брака, но не был уверен в том, что мечта может осуществиться. Он предлагал подумать и подождать. А Урсула, словно норовистая лошадка, стремилась поскорее перепрыгнуть через препятствие. Она заявила, что сама поговорит с отцом и попытается заручиться его согласием.

В конце улицы появилась знакомая фигурка, и Анри быстро пошел навстречу.

Урсула была в платье из голубого атласа с облегающим корсажем, обшитым узким белым кружевом, и пышной юбкой. Туго завитые темно-каштановые локоны были собраны на затылке и повязаны широкой белой лентой. Ее нежное лицо порозовело, полные лукавства глаза мягко сияли.

Анри взял ее руки в свои и поцеловал. Потом с обожанием посмотрел в лицо девушки, такое одухотворенное и прекрасное в косых лучах закатного солнца, и сполна почувствовал, что значит быть счастливым.

– Я говорила с отцом, – с ходу начала Урсула. Ее грудь вздымалась от волнения и быстрой ходьбы. – Ты был прав: он против нашего брака. Он сказал, что для него главное не фамилия, а умение твердо стоять на ногах. И еще, – девушка нахмурилась, – он вспоминал о твоей матушке…

Анри вздрогнул. Он не подозревал о том, что Леопольд Гранден наводил о нем справки еще до того, как пригласил обучать свою дочь. Тогда его вполне удовлетворили полученные сведения. Скромный молодой человек, обедневший дворянин, трогательно заботящийся о матери, которая повредилась рассудком, – чем не рекомендация для учителя!

– Что он говорил? – сдавленно произнес молодой человек.

– Что такие вещи передаются по наследству и что наши дети могут быть не… не вполне нормальными.

Она с надеждой смотрела на Анри, и он уверенно сказал:

– То, что случилось с моей матерью, явилось следствием смерти отца и того, что наша жизнь так ужасно и резко изменилась. Я молод, и я мужчина, потому мне удалось справиться с потрясением, а ей – нет. Она… не смогла смириться с утратой той бездумной и легкой жизни, к которой привыкла за долгие годы, и потому… просто ушла от реальности.

– Почему твой отец имел деньги, а у тебя их не стало?

– Потому что он жил в долг, занимал у одних и отдавал другим – и так до бесконечности. Мы с матерью ничего не знали, мы просто не задумывались об этом. А я так не могу, не могу повернуться спиной к жизни и не смотреть правде в лицо. У меня нет связей, которые позволили бы мне заниматься чем-то другим, поэтому я вынужден делать то, что делаю сейчас. Пока… – Ты хочешь жениться на мне, Анри?

Хотел ли он? Несмотря на сумбур в мыслях, осознание, что в твоей жизни нет определенности, а будущее шатко, это желание оставалось единственно понятным и ясным. Когда он видел глаза и улыбку Урсулы, ее девичью грудь, скромно прикрытую шелковой косынкой, на него накатывала жаркая тревожная волна и он забывал о горестях и заботах.

– Конечно, хочу!

– Чем ты готов пожертвовать?

– Практически всем.

– Отец сказал, что жертва, которую готова принести я, значительно больше.

Ее бархатистые карие глаза смотрели на него с любопытством и отчасти – оценивающе.

Анри вздохнул.

– Наверное, он прав. Только стоит ли сравнивать наши жертвы? Право любви – единственное право на земле, которое дает нам возможность быть вместе. Если мы им воспользуемся, наше желание исполнится, а если нет, тогда нам придется расстаться.

– Я не хочу, чтобы мы расстались.

– Я тоже.

– Ты можешь что-нибудь придумать?

В ее глазах было упорство и вызов. Анри не решился солгать.

– Я не знаю.

– А если бежать? Обвенчаться тайно? После этого отец не сумеет нам воспрепятствовать и приложит все силы к тому, чтобы мы жили счастливо и достойно!

Как и прежде, Урсула надеялась, что Леопольд Гранден ее простит и даст ей достаточно денег. Она была упряма и не хотела изменять своим желаниям.

Анри чуть заметно поморщился, однако стремление соединиться с ней было слишком велико, потому молодой человек не стал спорить и сказал:

– Как это устроить?

– Очень просто. Через две недели родители уезжают к родственникам в пригород Парижа. Я могу сказать, что не хочу ехать, дам тебе ключ от черного хода, и ты придешь за мной. Мы убежим и обвенчаемся где-нибудь в провинции. Если не найдем священника, который согласится совершить тайный обряд, отец все равно не сможет запретить нам пожениться, поскольку поймет, что мы уже были вместе.

Анри догадался, что она имеет в виду, и покраснел. Однажды он побывал в борделе вместе с приятелями по коллежу. Проститутка, с которой он уединился в комнате, была порядком пьяна; она побуждала его делать вещи, которых он стыдился, да еще и посмеивалась над его неопытностью и неловкостью. Именно тогда Анри решил, что в следующий раз ляжет в постель только с той женщиной, в которую по-настоящему влюбится, ибо наслаждение любовью есть наслаждение светлой и вечной души, а не только грешной и бренной плоти!

Они условились о дне и часе побега, и Урсула вернулась в свой дом с обитой узорчатым шелком мебелью, с зеркалами в фарфоровых рамах, посудой из эмалированной меди от Нуалье, серебром и хрусталем.

Дома ее ждал сюрприз. В гостиной сидел темноволосый молодой человек приятной наружности, на губах которого играла приветливо-почтительная улыбка. Ее отец, Леопольд Гранден, и мать, моложавая и властная красавица Луиза, тоже были здесь; к удивлению Урсулы, они не стали ругать дочь за несвоевременную отлучку.

– Познакомься, это Франсуа Друо, сын одного из сослуживцев твоего отца, – обворожительно улыбаясь, произнесла Луиза, притворно искренняя и подчеркнуто радушная.

Урсула не знала, что не далее как позавчера отец и мать имели серьезный разговор, в завершение которого Луиза произнесла:

– Яд любви всесилен, особенно для юного сердца. Есть лишь одно противоядие – другая любовь. Нужен молодой человек, желательно привлекательный, с хорошими манерами, способный понравиться Урсуле.

– Не стоит спешить выдавать ее замуж, – возразил Леопольд Гранден. – Выбор подходящего жениха – ответственное дело, тем более если речь идет о нашей единственной дочери.

– Выдавать замуж необязательно, а заморочить голову надо. Иначе все закончится тем, что она сбежит с этим никчемным учителем!

– Мне не нравится Гастон Друо, с сыном которого ты намерена познакомить Урсулу, – заметил Леопольд, но его супруга стояла на своем:

– Я видела его сына, это очень приятный юноша. Вот что главное! Нужно отвлечь мысли Урсулы от этого Анри де Лаваля! Показать, что на свете есть другие молодые люди – красивые, образованные и достойные внимания. И не важно, принадлежат они к дворянскому сословию или нет.

Луиза Гранден обладала немалым жизненным опытом, чтобы отстаивать свое мнение. Когда-то она была влюблена в дворянина и хорошо знала эту породу: отчужденное выражение на лице, высокомерное презрение к людям низших сословий, странные, порой противоречащие действительности понятия о чести – вечный щит, прикрывающий и коварную ложь, и пронзительную истину! Они редко отступают от уготованной им стези, они идут вслед за призрачным долгом, не обращая внимания на то, что их решения могут смертельно ранить чьюто душу!

Пара удачных комплиментов из уст Франсуа – и на щеках Урсулы, прирожденной кокетки, появились прелестные ямочки, а губы растянулись в невинной и вместе с тем соблазнительной улыбке.

Когда молодые люди вышли погулять в сад, мать девушки произнесла то, что собиралась произнести:

– Де Лаваля нужно убрать с нашей дороги. Желательно поскорее и навсегда.

Леопольд запротестовал:

– Как можно, Луиза!

Она жестко ответила:

– Можно. У тебя есть деньги и связи – разве этого недостаточно для того, чтобы вершить человеческие судьбы?

Леопольд Гранден не удостоил жену ответом. Он не любил использовать нечестные, а тем более откровенно грязные способы воздействия на людей. Он полагал, что Луиза сильно взволнована и потому болтает чепуху. Но он плохо знал свою супругу.

Поздно вечером она вошла в спальню Урсулы и присела на изящный резной табурет. За окном, словно росинки на черном бархате, сияли звезды; кроны деревьев отбрасывали таинственные густые тени – комната была полна ими, точно темным ажурным кружевом.

Девушка неподвижно лежала в постели и мечтала. О, жаркие ладони Анри, глаза необыкновенного орехового цвета и его губы, несмело льнущие к ее губам! А это непонятное волнение во всем теле, пробуждающее мысли о чем-то неясном, но до боли желанном!

А Луиза вновь переживала дни своей юности. Когда Анри появился в их доме, она его узнала: по фамилии, а еще по потрясающему внешнему сходству с отцом.

Шарль де Лаваль не женился на ней, потому что она родилась в семье купца. Для него не имели значения ни красота Луизы, ни то, что ее отец был старшиной гильдии галантерейщиков и имел герб, на котором была изображена серебряная рука, держащая золотые весы. Именно о них думала Луиза, когда годом позже выходила замуж за Леопольда Грандена. Мерило всего – золотые весы, и не важно, что ты на них положишь, происхождение или деньги! Чаши должны быть равны: это и есть закон мира.

Шарль де Лаваль предпочел ей другую – ту, в жилах которой текла благородная кровь, а оскорбленная, брошенная им Луиза приложила все силы к тому, чтобы стать утонченной, изящ ной, как ненавистные ей, неприступные светские дамы! Она вышла замуж за порядочного и богатого человека, и чувство превосходства и мести заменило ей счастье. А потом наступили времена, когда любую наследственную должность можно было купить, когда стало возможным купить все. Кроме разве что любви. Но это уже не имело значения.

Луиза обрадовалась, когда увидела, в каком жалком положении находится сын Шарля, и испытала чувство удовлетворенной мести, услышав, что его жена повредилась умом. Жаль, что сам Шарль умер и не может увидеть ее, мадам Гранден, попрежнему прекрасную, здоровую, уважаемую, богатую!

Луиза желала продлить наслаждение и согласилась принять Анри в качестве учителя дочери. Но пути любви неисповедимы, а у сердец свои законы: ее дочь влюбилась в Анри, а он в нее. И это было равносильно катастрофе.

Заглянув в глаза Урсулы, в которых переливался свет луны и было много нескрываемой чувственности и надежды, женщина сказала:

– Все на свете рано или поздно теряет ценность, кроме золота и… любви. Беда в том, что при этом жизнь нередко ставит нам условие: либо то, либо это. – И прибавила: – Поверь, мне хорошо известно, что в твоем возрасте выбирают любовь.

Луиза умолкла, пытаясь найти во взгляде дочери понимание.

И тут у девушки вырвалось:

– О, если бы можно было не выбирать!

Луиза улыбнулась и ласково спросила:

– О чем вы сговорились, скажи? Отец был в гневе, но мне удалось его успокоить. Мне нравится этот юноша. Я тебе помогу. Если у тебя есть план, едва ли ты сумеешь осуществить его одна!

Урсула поколебалась, но все же решила сказать правду:

– Мы решили бежать. Когда вы с отцом уедете к Ревальерам, мы с Анри отправимся в провинцию и там обвенчаемся.

В темных глазах мадам Гранден промелькнула холодная, жесткая усмешка, но она не выдала себя и спросила у дочери, настороженно сжавшейся в ожидании ответа:

– Где вы встречаетесь?

– Я дам Анри ключ от черного хода и буду ждать его в доме. Неизвестно, когда мы вернемся, и мне придется взять с собой довольно много вещей…

– Что ж, – медленно произнесла Луиза, – у нас есть время все обдумать.

Тем же вечером Анри де Лаваль вернулся домой и вошел в скромно обставленную гостиную. В парадных комнатах их прежнего дома стояла обитая синим шелком мебель с витыми точеными ножками. Единственное, что сохранилось от тех времен, было массивное бюро темного дерева, которое Анри поставил в маленькой комнатке, служившей ему одновременно спальней и кабинетом, да еще книги его любимых авторов – от Гомера и Овидия до Ронсара и Руссо.

Навстречу вышла сиделка, мадам Рампон, и бодро произнесла:

– Сегодня хороший день! Она почти не заговаривалась. Вы будете есть? Я приготовила мясо с овощами.

Из экономии они не держали кухарку. Когда выдавался «хороший» день, мадам Рампон готовила что-нибудь на скорую руку, а в иное время Анри довольствовался куском хлеба с сыром да сваренным вкрутую яйцом.

– Возможно, мне придется ненадолго уехать. Вы присмотрите за моей матерью? Я все оплачу.

Мадам Рампон вытаращила глаза, в глубине которых промелькнуло острое любопытство. Анри всегда держался отстраненно и никогда не посвящал ее в свои тайны. Но сейчас в его тоне проскользнуло искреннее волнение, граничившее с желанием поделиться сомнениями и получить совет.

Молодой человек прошел к матери и немного посидел с нею. Его сердце трепетало от грусти, нежности и безнадежности. Сегодня действительно был «хороший» день: Матильда де Лаваль лежала в постели и неподвижно смотрела в потолок, ничего не требовала, ничего не замечала. Какие расстояния преодолевала она своим взглядом, в какие глубины проникала померкшим для реальной жизни сознанием?

Анри гладил ее руку и с настойчивым, почти фанатичным упорством гнал от себя предательскую мысль: Урсула никогда не сможет здесь жить. Она знает его другим, она не видела этой комнаты и не встречалась взглядом с глазами его матери! И родители Урсулы никогда не выдадут ее замуж за человека, который таскается из дома в дом, обучая языкам господских детей! Внезапно он увидел свое положение со стороны, ужаснулся тому, насколько оно зависимо и унизительно, и его взор затуманился от охватившего его отчаяния.

Вернувшись к себе, молодой человек сел, взял перо и быстро начертал в своем дневнике: «Моя жизнь изменится. Скоро у меня появятся деньги, я стану другим – решительным, независимым, смелым. Я приложу все усилия к тому, чтобы это свершилось, даже если мне придется пойти на самые немыслимые поступки, даже если придется пойти против самого себя».

Прошло две недели. Весна была в разгаре, над Елисейскими Полями звенели жаворонки, строгие здания были залиты солнцем, между камнями мостовой пробивалась трава.

Анри шел мимо Сорбонны, изредка глядя наверх, на высокие окна и серые шиферные крыши. Ему никогда не придется учиться здесь, хотя он обладал гибким умом, прекрасной памятью и с жадностью постигал новые знания!

Больше всего на свете Анри нравились языки. Docet omnia[29] – так он мог сказать о каждом из них. Недаром говорят, что язык вбирает в себя все сокровища культуры народа! Изучение любого нового языка казалось Анри увлекательным путешествием в неизведанную страну.

А еще ему нравилось учить других. Но если его невеста будет возражать, он оставит свое нынешнее занятие и постарается найти что-то другое. Ради любви к Урсуле Анри был готов ко всему, кроме того, чтобы бросить мать.

Неделю назад молодой человек нанес визит родителям девушки и имел с ними откровенный и неприятный разговор. Леопольд Гранден предложил заплатить Анри, лишь бы только он оставил их дочь в покое. Анри вспылил, и они обменялись довольно резкими выражениями. Больше всего юношу покоробила улыбка матери Урсулы, в ней сквозили снисхождение, превосходство и откровенная неприязнь. Женщина не произнесла ни слова, но он почувствовал ее неприятие и осознал ее силу. Она словно смотрела представление, финал которого был известен наперед.

В конце беседы Анри произнес роковую фразу: «Что бы вы ни делали, вам не удастся нас разлучить. Мы все равно будем вместе. Я никогда не откажусь от Урсулы».

Это было полбеды. Юноша не знал главного. Спустя день после его неудачного визита Луиза спросила мужа:

– Так что же ты все-таки думаешь о мсье Друо?

Леопольд Гранден покачал головой.

– Я ему не доверяю. Ходят слухи, что он привык зарабатывать деньги сомнительными способами. К несчастью, я не знал об этом раньше и потому голосовал за его кандидатуру, когда он пожелал работать в компании. Кроме того, ему удалось купить большое количество акций. Но клянусь, ему никогда не занять сколько-нибудь значительного поста, потому что…

– Я уже говорила, что это не важно, – решительно прервала мужа Луиза. – Пригласи его к нам вместе с сыном.

Она с первого взгляда распознала в Гастоне Друо, всеми правдами и неправдами старавшегося проникнуть в их дом, ловкого человека, без лишних и глупых понятий о чести, которые, если речь идет о настоящем деле, только мешали. К тому же Луиза заметила полные неподдельного восхищения взгляды, которые он бросал в ее сторону, и ей это польстило. Первый раз она пригласила его на чай, когда они с мужем случайно повстречали Гастона и Франсуа во время воскресной прогулки.

Тогда Гастон пришел один, и в конце вечера Луиза небрежно произнесла, что будет рада, если к ним невзначай заглянет и сын: она познакомит Франсуа со своей дочерью Урсулой.

Нельзя сказать, что Леопольд всегда и во всем подчинялся жене, просто тогда его мысли занимала не только судьба дочери, но и другие дела. В свое время он вложил немало средств в Индийскую компанию, прельстившись возможностью быстро и легко заработать, но прошло время, правительство начало терять интерес к этому предприятию, а в колониях вспыхнула война между французами и англичанами. В результате цена акций то падала, то росла, на бирже периодически воцарялась атмосфера паники. Как человек, входящий в совет директоров компании, Леопольд Гранден чувствовал ответственность не только перед семьей, но и перед своими акционерами.

И вот Гастон Друо сидел в их гостиной, наслаждаясь изысканной обстановкой дома.

Когда молодые люди вышли в сад, а Леопольд под каким-то предлогом поднялся наверх, Луиза сказала:

– Надеюсь, вы понимаете, что я пригласила вас не случайно. Мне нужна ваша помощь. И у вас, несомненно, тоже есть свой интерес.

Гастон усмехнулся – он не ожидал от нее такой прямоты. Он принадлежал к породе людей, у которых нет прошлого, которые действуют осторожно, говорят, тщательно подбирая слова, и редко смотрят людям в глаза, возможно, потому, что знают силу своего взгляда так же хорошо, как чувствуют силу своей хватки. Он ограничился тем, что спокойно пожал плечами.

– Может быть.

Луиза была не из тех, кто легко отпускает добычу, и потому сразу перешла к делу.

– Видите ли, моя дочь влюблена… Собеседник улыбнулся.

– Что в этом плохого?

– Влюблена в того, в кого не нужно было влюбляться!

Гастон с удивлением наклонил голову, а она с нарочитой беспечностью продолжила:

– Девичья любовь что дым: стоит ветру смениться, и его понесет в другую сторону. Этот человек стоит у меня на дороге, и его нужно убрать.

– Кто он?

– Обедневший дворянин, жалкий учитель. Его мать – сумасшедшая, ее впору поместить в лечебницу.

– Может, его просто припугнуть или заплатить?

Женщина поморщилась.

– Не та порода. Эти люди никогда не отступают от задуманного. Знаете, что такое дворянская гордость?

Гастон пожал плечами.

– Нам это несвойственно.

– Да уж.

– И мы знаем, что жизнь ломает всех.

– Ваша правда. Но иногда ломать нужно сильно, так, чтобы сразу и навсегда.

– Вы ненавидите дворян?

– Ненавижу. И всех де Лавалей – особенно.

– Хотите отомстить за испорченную слезами подушку? – пошутил Гастон.

Женщина сузила глаза.

– Это вас не касается.

Он хищно усмехнулся.

– Что вы можете обещать взамен?

– А еще нужно, – продолжила Луиза, не отвечая на вопрос, – чтобы ваш сын очаровал Урсулу и она начала сомневаться в прежних чувствах. Сроку – одна неделя. Хочу заметить, что моя дочь, как и я сама, любит настойчивых и смелых мужчин.

Она встала и прошлась по комнате – спокойная грация движений, слегка откинутая назад голова, тяжелый узел волос на затылке, причудливые изломы складок тяжелого бархатного платья.

– Да, вы правы, у меня есть свой интерес, – сказал Гастон. – Например, я желаю стать членом совета директоров и хочу, чтобы Франсуа тоже занял достойный пост в компании. Но мне кажется, что в отличие от вас ваш супруг недооценивает мои способности.

Луиза остановилась напротив гостя. В ее глазах были дерзость, вызов, а не только женское кокетство.

– Вы считаете, что такая женщина, как я, не способна повлиять на мужа?

Гастон Друо отвечал взглядом, который светские дамы сочли бы оскорбительным. Но Луиза улыбнулась с чувством удовлетворенного тщеславия: она явно предвкушала скорую победу.

Не знал Анри и о том, что всю прошедшую неделю Франсуа Друо вывозил Урсулу из дома то на прогулку, то в театр. Родители девушки всячески поощряли эти встречи, да и сама Урсула с радостью принимала ухаживания нового поклонника. Франсуа был красив, остроумен, настойчив и смел; девушка смеялась над его шутками и однажды даже позволила ему поцелуй.

За ужином Луиза сокрушалась по поводу того, как тяжело жить в Париже, если за душой нет ни гроша, потчевала близких увлекательными, на первый взгляд, и одновременно страшными рассказами о знаменитых сумасшедших. Так, например, она рассказала о семействе кардинала Ришелье, из-за брака безумной сестры которого прервался род принца Конде. Кроме того, она всячески подчеркивала достоинства Франсуа.

Последний не преминул заметить:

– В сущности, любой учитель, преподает ли он танцы или языки, это тот же слуга. Надеюсь, вы слышали об индийских кастах? Одни служат другим, и на этом их общение заканчивается. Они разделены стеной, которую невозможно разрушить. Признаться, мне нравится мир, в котором все так четко и определенно!

Сидевшая рядом с ним Урсула прикусила губу. Пожалуй, она сочла бы ниже своего достоинства влюбиться в слугу!

Интерес общества к далекой сказочной стране был весьма велик: с начала сороковых годов Франция и Англия вели упорную войну за индийские колонии. Леопольд, лучше других осведомленный о том, что творится в завоеванных землях, охотно поддержал разговор об Индии; они с Франсуа принялись обсуждать положение в стране и ее обычаи.

Урсула молчала и думала. За все это время она виделась с Анри только однажды, когда передавала ему ключ. Да, он был красив и романтичен, пылко и нежно влюблен. Однако теперь девушка находила в нем некую ограниченность; она даже начала подозревать, что он в большей степени думает не о ней, а о себе. «Моя мать», «моя честь», «я не могу поступить по-другому», «тебе придется» – Урсула вспоминала эти и другие фразы, и они начинали ее раздражать. Анри улыбался гораздо реже, чем Франсуа, и у него часто менялось настроение: не было ли это признаком болезненной неуравновешенности натуры, с которой зачастую и начинается безумие?

В этот момент Франсуа сказал:

– Весна в разгаре, сейчас на природе хорошо как никогда, и я приглашаю всех вас на загородную прогулку!

– У меня есть предложение получше, – с улыбкой произнесла Луиза. – Через несколько дней мы едем в одно из парижских предместий – хотим навестить родственников Леопольда.

Предлагаю отправиться с нами. Там прекрасные лужайки и лес, мы сможем вдоволь развлечься и устроить пикник!

Франсуа повернулся к Урсуле. Девушка растерянно и напряженно молчала. Именно в это время она собиралась бежать с Анри, и мать обещала ей помочь. Вероятно, Луиза забыла об их разговоре.

Урсула взглянула на Франсуа. В нем тоже чувствовалась порода, иная, не такая, как в Анри, – порода завоевателя и хищника, порода сильных мира сего, которые умеют покорять женщин, преодолевать препятствия и не жалеют тех, кто волею судьбы, случая или по вине собственной слабости потерял свое лицо и оказался за чертой.

Наступила долгожданная ночь. Анри подошел к дому Урсулы.

Светлые стены особняка мягко серебрились в лунном свете. Над головой беспокойно мерцали и вспыхивали звезды, тихий шелест травы и деревьев в саду напоминал чьи-то легчайшие вздохи. Урсула сказала, что родители отпустят всех слуг, кроме старого лакея Тома и ее личной служанки, но лакей глуховат, а с горничной она сумеет договориться.

Молодой человек посмотрел наверх. Ни одного огонька! Должно быть, Урсула уже собралась и дожидается его прихода. Юноша оставил свои вещи в саду, открыл ключом дверь черного хода и тихо вошел. Глаза быстро привыкли к темноте, и Анри хорошо различал ступени крутой лестницы.

Поднявшись наверх, он очутился в гостиной. Здесь тоже было темно. Лунный свет, казалось, окутывал мебель прозрачной дымкой. Таинственно поблескивали зеркала. Анри сделал шаг и натолкнулся на что-то большое и темное. Он нагнулся и увидел Тома, который лежал на полу лицом вниз.

Молодой человек подумал, что, возможно, старику стало плохо, попытался его перевернуть и только тогда заметил, что из спины лакея торчит загнанный по самую рукоятку нож, а все вокруг залито кровью. Анри похолодел. Вероятно, в дом забрались грабители! А как же Урсула?!

Он вскочил на ноги, но не успел сделать и шага – на голову обрушился тяжелый удар, и Анри свалился на пол рядом с бездыханным телом Тома.

Глава II

1753 год, деревня Бала, Индия

Тулси проснулась, будто от толчка, и сразу открыла глаза. Бамбуковая кровать с решеткой из веревок и травы и тонким одеялом, на которой спали ее двоюродные сестры, была пуста. Тетка Рохини тоже исчезла.

Судя по всему, до рассвета еще далеко. Куда они могли пойти в такое время?

Тулси встала, сделала несколько шагов, заглянула в соседнюю комнату и увидела… Девушка хотела закричать, однако не смогла произнести ни звука. Попыталась убежать, но ноги словно приросли к полу. Тулси слышала много страшных рассказов о Кали и все же не подозревала, что она столь ужасна. Ее глаза были налиты кровью, рот хищно разинут: девушка легко могла бы пересчитать ее острые клыки, как и пустые глазницы черепов на ожерелье, украшавшем черную грудь богини.

Наверное, тетка Рохини проснулась первой, успела схватить детей и выскочить из дома. Тулси прижала руки к груди. Что нужно богине? Зачем она явилась в их бедную хижину?

Богиня еще шире раскрыла рот и свесила кроваво-красный язык. Четыре руки медленно шевелились, словно огромные черные змеи; две из них протянулись к Тулси. Девушка в страхе упала на колени и… на сей раз по-настоящему проснулась.

Тулси долго не могла унять дрожь. Она никогда не видела таких ужасных снов! Кто знает, что это могло означать!

Убогая обстановка комнаты тонула в неподвижном сером воздухе. Рохини и девочки спали на своих кроватях. Еще рано, но ей все равно теперь не заснуть. Стараясь не шуметь, девушка встала, умылась и причесалась, потом взяла кувшин и вышла на улицу. Даже лучше, если она пойдет за водой раньше, чем тетка проснется.

Понемногу Тулси успокоилась. Все равно ей не разгадать, что означал приход богини; главное, это случилось не наяву!

Девушка шла по деревне, одной рукой придерживая кувшин, другой – край ниспадавшего с головы покрывала. Тонкая ткань сари изящно колыхалась вокруг ее стройных ног.

На ясном, безоблачном небе играли нежные краски зари; к тому времени как Тулси дошла до колодца, небеса превратились в прозрачный сияющий купол чистейшей лазури. Вокруг раздавалось оглушительное пение птиц, зелень окружавших деревню джунглей резала глаза своей пронзительной яркостью.

Деревня, в которой жила Тулси, была сравнительно большой; в ней стояло много приземистых одноэтажных домов с земляным полом и тростниковой крышей. Жилища опоясывал частокол для защиты от диких зверей, в центре находилась окаймленная деревьями площадь с колодцем – место, где люди собирались, чтобы решать важные дела, и отмечали многочисленные праздники.

Подойдя к колодцу, Тулси увидела Шармилу. Та сидела на корточках в окружении подружек, и они что-то оживленно обсуждали. Заметив Тулси, все разом повернулись, а Шармила насмешливо скривила губы.

– Посмотрите, кто пришел! Не прибавилось ли у тебя за эту ночь седых волос?

Разумеется, Шармила не могла знать про ее сон, и у Тулси не было и не могло быть ни одного седого волоса, потому что недавно ей исполнилось двадцать лет. Речь шла о другом. Тулси давно достигла брачного возраста, между тем за нее еще ни разу не сватались, и ей даже не шили свадебного покрывала[30].

Тулси молча поставила кувшин на растрескавшуюся от зноя, твердую как железо землю. Она привыкла и к насмешкам у колодца, и к косым взглядам односельчан, и к разговорам тетки. Рохини часто кричала мужу:

– Ты только посмотри на нее, Чарака! Что толку от этой несчастной? Все равно на ней никто не женится!

Дело было не во внешности Тулси: от матери она унаследовала светлый оттенок кожи, что считалось огромным достоинством, большие лучистые глаза и теплую, радостную улыбку. И не важно, что ее родные были бедны: любому бедняку, жизнь которого состоит лишь из работы и сна, нужны жена и дети, и никто не отдаст за него богатую девушку, ибо состоятельные и высокие не должны знаться с нищими и низкими. Причина заключалась в другом.

Кем человек родился, тем он и должен быть по жизни. Змея рождается змеей и живет, как следует жить змее. А если тигру суждено появиться на свет тигром, то он существует так, как только и может существовать тигр. Люди тоже не могут поступать иначе, а если пытаются – то это нарушение не только человеческих, но и высших, священных, законов. Единственная возможность изменить свою судьбу – это смерть и перерождение.

Семья матери Тулси принадлежала к касте земледельцев, а ее отец был брахманом, представителем высшей касты, по преданию созданной из головы великого бога Брахмы. Отец, посмев жениться на прекрасной Арундхати, нарушил чистоту сословия – и принес в жертву все, что внушали ему с раннего детства. Ходили слухи, будто Аджит сказал родителям, которые воспротивились браку: «Жизнь не только учит человека быть послушным своей судьбе, но и толкает его на поиски свободы».

Известно, что отступление от долга и желание противиться предначертанному пути порождает плохую карму. Последствия не заставили себя ждать. Молодые люди прожили вместе несколько месяцев, отвергаемые всеми и не понимаемые никем, а потом Арундхати умерла во время родов. Аджит исчез, как в воду канул. Поговаривали, что от горя он повредился умом и отправился странствовать, и никто не знал, жив ли Аджит или его прах давно развеян над водами священного Ганга.

Уважаемые люди деревни, посовещавшись, решили, что маленькую Тулси должна воспитывать ее тетка Рохини, ближайшая родственница умершей Арундхати, родители которой один за другим сошли в могилу вслед за дочерью. О том, чтобы девочка росла в семье родных Аджита, не могло быть и речи. Вечно насмехавшаяся над Тулси Шармила была именно из той семьи. Все эти годы они ненавидели Тулси за ее красоту, живость и приветливый нрав, а больше всего – за то, что она существует на свете.

От тетки девушка тоже видела мало добра. Ее муж жалел племянницу, но Рохини думала только о том, что у нее растут две родные дочери, что Арундхати опозорила семью и что Тулси не суждено выйти замуж.

Девушка спокойно дождалась своей очереди и наполнила кувшин. Легким движением набросила на голову край сари и, ни на кого не глядя, пошла по улице.

Несмотря ни на что, Тулси любила родную деревню. Солнце медленно поднималось по небу, с полей доносилась оглушительная трескотня насекомых, в густой листве деревьев шумно возились птицы. Ниспадавшие с крыш длинные вьющиеся растения придавали невзрачным домикам удивительно живописный вид.

Тулси шла по улице, как вдруг почувствовала сильный толчок и едва не упала. В следующую секунду кувшин разлетелся на десятки осколков, а ее с головы до ног окатило холодной водой. Девушка испуганно вскрикнула. Она увидела Хариша, который бросил в кувшин камень, а теперь стоял, самодовольно и в то же время чуть виновато улыбаясь.

У девушки перехватило дыхание. Рохини шкуру с нее спустит! Недаром ей снилась богиня Кали!

Между тем Хариш подошел ближе. Как и большинство деревенских юношей, он относился к Тулси свысока. Его семья считалась зажиточной; совсем недавно сестре Хариша сшили на свадьбу сари из прозрачного бенаресского шелка, усыпанного серебряными точками, словно небо – звездами, и привезли из Калькутты чудесные золотые украшения.

У Тулси никогда не было ни украшений, ни хорошей одежды. Разве что простенькие лаковые браслеты с вдавленными в них бисеринками да дешевое колечко из желтой меди. Девушка почувствовала, что у нее дрожат губы. Мокрое сари облепило тело, с волос капала вода.

– Я не хотел, так получилось, – с неловкой усмешкой произнес Хариш. – Я давно хотел с тобой поговорить.

Тулси вскинула на него большие темные глаза, в которых затаился гнев.

– О чем? – натянуто спросила она.

Он улыбнулся – на сей раз по-другому, приветливо и от крыто.

– О тебе.

– Мне нужно домой.

– Я недолго. Здесь говорить нельзя – нас могут увидеть. Давай выйдем за ворота. А потом, обещаю, я принесу тебе новый кувшин.

В окружавшей деревню ограде было четверо ворот, которые запирались при помощи больших деревянных решеток. Почти сразу за ними начинались джунгли.

Тулси боялась возвращаться домой без кувшина: тетка начнет проклинать ее на чем свет стоит, может и ударить. Хариш истолковал ее молчание как согласие и направился к воротам.

Девушка нехотя пошла за ним.

Они вступили в царство джунглей, под сень громадных сводов зелени, испещренных пятнами солнечного света там, где он мог проникнуть сквозь густо переплетенные перистые метелки, ползучие стебли и причудливо изогнутые стволы. Юноша остановился и, повернувшись к Тулси, сказал:

– Зря Рохини говорит о тебе гадости. Как-никак ты дочь брахмана, об этом не стоит забывать. Ты всегда казалась мне необычной. Другие делают то, что надо, и верят, что так надо. А вот ты – нет. – Он усмехнулся и прибавил: – Я видел, с каким интересом ты смотрела на иностранных солдат!

Тулси вздрогнула. Чуть больше месяца назад в деревню пришли чужеземные солдаты, все одинаково одетые, говорящие на странном языке, с непонятным оружием в руках. Как и другие девушки, Тулси спряталась в доме. Однако солдаты вели себя дружелюбно, они не собирались грабить деревню, убивать мужчин и насиловать женщин. Наполовину жестами, наполовину на ломаном языке они дали понять, чего хотят. Солдаты предлагали мужчинам поступить на службу, обещали обучить воинскому искусству и хорошо платить. Староста деревни, жрец и другие влиятельные люди приняли их с должным уважением и даже помогали убеждать односельчан. В конце концов почти все жители Балы высыпали на площадь и с любопытством разглядывали иностранцев.

Поступить на службу согласились всего трое мужчин; среди них – муж Рохини, Чарака. Сколько Рохини ни вопила и, валяясь на земле, ни цеплялась за его дхоти, Чарака остался непреклонен и не изменил своего решения. Тулси его понимала. Несмотря на то что дядя родился земледельцем и не мог заниматься ничем другим, он не любил ковыряться в земле. К тому же Чарака был вынужден терпеть скверный характер Рохини. Он сказал, что заработает денег на приданое дочерям, подмигнул Тулси и ушел вместе с солдатами. С тех пор Рохини не знала, ждать ли ей мужа или считать себя вдовой. Женщина была готова ко всему, кроме последнего. Даже если вдова не взойдет на погребальный костер мужа, она обречена носить траур, срок которого – вся оставшаяся жизнь. Ее будет окружать множество запретов, и она не найдет в своем существовании ничего, кроме горя.

Когда солдаты вошли в их двор, Тулси смотрела на них с величайшим любопытством и… надеждой. Мудрые люди говорят: в мире нет ничего, что не существовало бы прежде, но в этот миг девушке чудилось, будто она видит перед собой нечто такое, чего еще не знал белый свет.

Раньше Тулси понятия не имела, что в мире есть люди, столь сильно отличающиеся от тех, которые окружали ее с детства. Среди солдат было немало мужчин со светлыми глазами и волосами, иного телосложения и роста, чем те, кого Тулси знала с ранних лет.

Девушка смело ответила Харишу:

– Да, потому что они не такие, как мы! Эти солдаты разговаривали со всеми одинаково, ибо, как мне кажется, они не знают, что такое касты. Они судят о людях по-другому: берут в воины тех, кто способен воевать, и оставляют пахать землю тех, кто не мыслит для себя иной доли!

Это было неслыханно! Хариш посмотрел на нее как на сумасшедшую, потом убежденно произнес:

– Касты существуют везде. Иначе человек не сможет узнать, как ему жить, чем заниматься, как одеваться, молиться, с кем дружить и на ком жениться. Впрочем… – Он прищурил глаза. – Я понимаю, почему ты так рассуждаешь, и, честно говоря, мне это подходит.

С этими словами молодой человек приблизился к Тулси и об нял ее за плечи.

– В самом деле, к чему нам разрешения и запреты! Стань моей здесь и сейчас, и я принесу тебе не только новый кувшин, но и все, что пожелаешь, все, чего у тебя сроду не было и не будет!

Хариш схватил конец ее сари, резко дернул, потом потянул. Мгновение – и девушка осталась в нижней юбке и короткой, туго зашнурованной на спине кофточке. Молодой человек повалил Тулси на спину, а сам набросился сверху. Он больно стиснул пальцами ее грудь, разорвал ткань и жадно припал губами к нежной трепещущей плоти. Его жесткое колено грубо уперлось между ног девушки. Тулси беспомощно трепыхалась, словно рыба в сетях.

Собрав все силы, она сделала резкое движение и сбросила с себя Хариша. Тот дико вскрикнул, его тело внезапно ослабло, и он повалился навзничь, судорожно хватая ртом воздух.

Тулси вскочила на ноги. Она успела заметить уползавшую в траву тонкую серебристую ленту. Говорят, после укуса этой змеи тело человека пронзает огненная боль и нет средств, которые помогли бы несчастному избежать смерти!

Лицо Хариша посинело. Девушка помчалась в деревню, думая только о том, как спасти парня, который едва не навлек на нее несмываемый позор. Она прибежала на площадь в разорванном сари, с растрепанными волосами и принялась звать на помощь. Отовсюду бежали люди и взволнованно спрашивали, что случилось.

Несколько мужчин отправились в джунгли. Они принесли Хариша на самодельных носилках, бледного и бездыханного. Рыдающая мать юноши при всей деревне дала Тулси пощечину. Никто не хотел слушать ее объяснений, все считали ее виновной в смерти Хариша. Староста учинил ей допрос, после чего по деревне поползли слухи. Многие видели разорванное сари девушки и теперь стали болтать, будто Тулси лишилась невинности. Кто-то вспомнил, что в свое время Арундхати и Аджита хотели выгнать из деревни; жители Балы не сделали этого только потому, что Аджит был из уважаемой и богатой семьи. Теперь эти люди предлагали побить камнями его дочь.

Тетка таскала племянницу за волосы и била ногами. Крики Рохини разносились по всей деревне. Тулси молчала. Она не могла понять одного: любого мужчину, посмевшего обесчестить девушку, односельчане немедля повесили бы на дереве, так по чему они осуждают ее и защищают Хариша? Неужели она в самом деле проклята до конца своих дней?!

Когда на следующее утро Рохини вытолкала Тулси на улицу и велела лепить кизяки, девушка покорно взялась за работу. Она впала в оцепенение и двигалась, словно во сне. Тулси привычно смешивала коровий навоз, солому и воду и смотрела на мир остановившимися глазами. Глубоко в душе застыл отчаянный, безмолвный, обращенный неведомо к кому вопль: «Прошу тебя, приди! Умоляю, спаси! Забери меня отсюда!»

Глава III

1753 год, Париж, Франция

Допрос происходил во Дворце правосудия, первой инстанции, где рассматривались гражданские и уголовные дела. В помещении было мрачно, голые каменные стены источали холод.

– Итак, Генрих де Лаваль, вы сознаетесь в том, что проникли в дом Леопольда Грандена с целью кражи его имущества?

– Нет, – терпеливо отвечал Анри. – Я пришел туда, чтобы встретиться со своей невестой, Урсулой Гранден. Именно она дала мне ключ от черного хода.

– На каком основании вы называете мадемуазель Гранден своей невестой?

– Мы собирались бежать и пожениться. Разве она не сказала вам об этом?

Судья оставил его вопрос без внимания и продолжил допрос:

– Когда служители правосудия настигли вас, вы держали в руках нож, которым был убит Тома Дюкло, а ваши руки были испачканы кровью. Кроме того, в ваших карманах обнаружились драгоценности, принадлежавшие мадам и мадемуазель Гранден, а также деньги.

– Неужели вы думаете, что я мог забраться в дом девушки, на которой собирался жениться, и убить человека, полвека верой и правдой служившего ее семье?! Для этого надо быть либо отъявленным негодяем, либо безумцем! – в отчаянии вос кликнул Анри.

Судья сделал глубокомысленную паузу. Потом произнес:

– Как объяснить запись в вашем дневнике: «Моя жизнь изменится. Скоро у меня появятся деньги, я стану другим – решительным, независимым, смелым. Я приложу все усилия к тому, чтобы это свершилось, даже если мне придется пойти на самые немыслимые поступки, даже если придется пойти против самого себя».

– При чем тут мой дневник? Я же не написал, что собираюсь ограбить свою невесту и убить ее лакея! Я не знаю, откуда в моих карманах появились драгоценности и деньги. Все, что я помню, это удар по голове, после которого я потерял сознание.

– Кто вас ударил?

– Спросите у того, кто это сделал! Едва я пришел в себя, меня арестовали, вывернули карманы, и я с изумлением увидел украшения и деньги.

– Вы хотите сказать, вам их подложили?

Анри пожал плечами.

– По-видимому, так.

– Кто?

– Понятия не имею.

Судья вновь помолчал, потом сказал:

– Советую сознаться. К сожалению, все говорит против вас. Ключ вы украли, когда служили в доме Гранденов, а Урсула Гранден не собиралась бежать с вами в ту ночь, поскольку накануне она уехала с родителями и женихом в гости к родственникам.

Анри был потрясен.

– С женихом?!

– Имя Франсуа Друо вам ничего не говорит?

– Нет.

– Если вы не подпишете признание здесь и сейчас, вас ждут пытки. У вас красивые зубы, целые кости, не изуродованная шрамами кожа, гибкое тело. Подумайте об этом.

По телу Анри пробежал холодок.

– Я не преступник! Я дворянин!

– Тут нет дворян и недворян, есть воры, убийцы, грабители, фальшивомонетчики и прочие. В вашем случае королем дано разрешение применять допрос «с пристрастием» незави симо от происхождения.

– Я волнуюсь за мать, – прошептал Анри. – Она очень больна.

– Могу сообщить, хотя это и против правил, что мсье Гранден был столь добр, что поместил вашу матушку в лечебницу для душевнобольных и оплатил расходы сиделки.

Анри не смог сдержать слез отчаяния. Его мать в лечебнице, и он ничем не может ей помочь, а Урсула неизвестно почему отказалась от него. По-видимому, девушка предпочла другого… Кто-то очень влиятельный приложил к этому свою жестокую руку!

– Мне не в чем сознаваться.

– Воля ваша, – сказал судья. – Только не говорите, что я вас не предупреждал.

Он предупреждал не напрасно. По закону пытки должны были длиться не более часа, но на самом деле они продолжались до тех пор, пока обвиняемый не ставил свою подпись на соответствующей бумаге. В протокол заносились все подробности ужасного действа, включая крики и обмороки преступника.

Потом, в камере, товарищи по несчастью лили на Анри воду, чтобы он пришел в себя. Когда молодой человек открыл глаза, то сразу вспомнил, что постыдно сознался во всем. Это было невыносимо. Он знал, что невиновен, но поставил свою подпись, потому что не вынес позора и боли. И тем обрек себя на еще более сильную боль и больший позор. Теперь Анри понял: все то, что он, будучи на свободе, принимал за жестокие испытания, не шло ни в какое сравнение с тем, что ждало его в будущем.

Он целый день просидел в углу, на толстом слое сухой грязи, соломы и тряпья, как побитая собака, а потом к нему подошел один из старожилов камеры и сказал:

– Мне нужны деньги.

Анри поднял на него полные мрака и муки глаза и равнодушно произнес:

– У меня нет денег.

Человек усмехнулся.

– Я не спрашивал, есть они у тебя или нет, я сказал, что они мне нужны.

С этими словами он бесцеремонно пнул Анри ногой. Моло дой человек встал. На том, кто с ним разговаривал, были кандальные цепи, и теперь он внезапно поднял руки и, резким движением обвив ими шею Анри, прижал юношу к стене.

– Говорят, ты дворянин? Давай проверим, так ли это, и поглядим, какого цвета у тебя кровь!

– Она такая же алая, как у тебя, – через силу прохрипел молодой человек, – только моя душа не такая гнилая и черная!

Он плюнул обидчику в лицо, будучи уверен, что его тут же убьют, но ошибся. В его взгляде было столько беспощадного отчаяния и смелости, столько безумной ожесточенности, что его оставили в покое.

Тем же вечером у Анри начался жар. Сказалось перенапряжение, вдобавок воспалились полученные во время пыток раны. Его кружило в водовороте кошмаров, бросало в пучину пульсирующей боли.

Однажды, когда он на мгновение выплыл из этого ужаса, ему явилась мать, Матильда де Лаваль. Положив на лоб прохладную руку, она промолвила: «Что бы ни случилось, не изменяй себе, Анри, пусть все, что произошло, не ожесточит тебя, не убавит душевных сил. Только так ты сможешь спастись».

Когда Анри наконец смог подняться, на его осунувшемся лице, казалось, остались одни лишь затуманенные несчастьем, непониманием и неверием глаза. Почти тут же состоялся суд – простая формальность, без свидетелей и защиты, где ему объявили приговор: двадцать лет каторги с отбыванием наказания на галерах, лишение всех прав дворянства и нанесение клейма в виде лилии, отличительного знака убийцы и вора.

Когда к его коже прикоснулось раскаленное железо, Анри закричал – не столько от жуткой боли, сколько от сознания жестокой несправедливости судьбы. Двадцать лет каторги! Жизнь среди преступников! Лишение всех прав дворянского имени!

Позорное клеймо на плече!

Молодой человек ожидал отправки в Тулон, когда ему сообщили, что его хотят видеть. За все это время к Анри приходил только один человек, мадам Рампон. Она уверяла, что не верит в его виновность; стараясь успокоить, сообщила, что его мать содержится в хороших условиях, и обещала ее навещать.

Его подвели к двойной решетке, разъединявшей камеру, в ко торой содержались опасные преступники, от общего коридора, и Анри увидел… Урсулу Гранден.

Она была все так же красива, модно и кокетливо одета. Рукава зеленовато-синего платья были обшиты пышными кружевными манжетами, из-под пришитых к нижней юбке воланов, которые напоминали морскую пену, выглядывали парчовые туфельки. При виде девушки, осторожно ступавшей по грязному полу, Анри почувствовал не только радость, но и мучительное напряжение воли. Он понял, что не должен проявить слабость и показать, что окончательно побежден.

Молодой человек не знал, что это свидание состоялось с согласия и даже по настоянию Луизы. Леопольд Гранден возражал, но мать Урсулы сказала: «Она обязательно должна его увидеть. После этого ей не придет в голову вспоминать о нем, а главное, сожалеть о том, что они расстались».

– Урсула!

– Анри! О боже, как ужасно ты выглядишь!

Молодой человек и в самом деле выглядел ужасно: бледный и худой, под глазами – темные круги; голова была обрита, и без своих прекрасных густых русых волос, в убогой тюремной одежде он казался странным и чужим. И выражение подавленности и скорби во взгляде отнюдь не прибавляло ему привлекательности.

– Что поделаешь, это тюрьма.

– С тобой плохо обращаются?

– Не хуже, чем с другими осужденными.

– Могу ли я что-то сделать, чтобы облегчить твою участь? – взволнованно произнесла девушка.

«Можешь. Просто скажи, что по-прежнему любишь меня, что сохранишь верность своей любви, а еще – что веришь в мою невиновность», – хотелось промолвить Анри, но вместо этого он спросил:

– Где ты была в ту ночь, почему уехала? Кто такой Франсуа Друо? И почему ты сказала, что не давала мне ключа от черного хода?

Ее жестокая наивность потрясла Анри до глубины души.

– Франсуа… это просто знакомый. О, Анри, я поняла, что не готова к бегству. А про ключ… Я сильно испугалась: весь дом был в крови, к нам пришли чужие люди и спрашивали про тебя… Мама сказала, что меня могут обвинить в том, будто я тебе помогала! – Девушка опустила заблестевшие от слез глаза и упрямо тряхнула головой. – Ты не можешь меня осуждать!

Анри горько улыбнулся. В самом деле, что он может теперь?

Только принять на себя еще одну непосильную тяжесть!

– У меня на плече клеймо каторжника. Лилия. Представляешь? Это навсегда.

Во взгляде Урсулы отразился ужас.

– О, Анри!

– А моя мать в Бисетре, лечебнице для душевнобольных. Я никогда ее не увижу. С тобой мы тоже не встретимся. Если я и вернусь через двадцать лет, это буду… уже не я.

Его глаза сверкали, но не от слез. То был незнакомый, жесткий, режущий блеск.

Урсула отпрянула. Она не узнавала своего Анри и сейчас не жалела о том, что их разделяет решетка. Когда пришел охранник, оба испытали невольное облегчение.

– Прощай, Анри, – сказала она, нервно теребя в руках кружевной платок.

– Прощай! – резко произнес он и отвернулся, чтобы скрыть слезы.

1753 год, Тулон, Франция.

Если бы это случилось в иные времена! Если бы он ощутил теплое, могучее дыхание южного ветра, увидел серебрящееся море, почувствовал, как душа растворяется в его звуках и запахах, он был бы счастлив.

Теперь Анри помнил лишь быстрый переход по узким извилистым коридорам улиц, полные отвращения и испуга взгляды прохожих и слышал только звон собственных цепей. Вверх вздымались тучи белой пыли, камни, по которым ступали босые ноги, были горячи, точно уголья, и раскаленный воздух дрожал, как над жаровней.

Когда перед ним открылась жемчужная рябь залива, тонкие очертания далеких гор и яркая зелень виноградников, он почувствовал только скорбь и ужас выпавшей на его долю судьбы.

Если бы нынешнюю позорную жизнь можно было поменять на героическую смерть, он, не задумываясь ни на секунду, выбрал бы последнюю!

Вновь прибывшую партию каторжников затолкали в тесный, мрачный и душный сарай. Условия содержания были невыносимы: заключенные спали вповалку на голом полу, пища была отвратительна и скудна, никто не заикался о бане, потому вскоре многие заболели кожными болезнями. К этому невозможно было привыкнуть, и вместе с тем иногда Анри казалось, что прежняя жизнь – это всего лишь сон, что он всегда жил среди этих ожесточенных, изнуренных людей, ноги которых были стерты железом в кровь и которые не поднимали глаз от земли. А если они смотрели, то от их взгляда леденела кровь.

За это время Анри научился чувствовать в себе несгибаемый внутренний стержень, позволяющий отбрасывать за невидимую черту тех, кто видел в нем жертву. Тогда гордость дворянина превращалась в дерзость висельника, а вежливость и учтивость заменяла бесшабашная смелость.

Молодой офицер, проверяющий списки осужденных, оказался внимательным человеком, потому еще до отправки каторжников на галеры вызвал к себе Анри, предложил присесть и даже приказал подать ему чашку чая.

– Я видел ваши документы, – сказал он. – И хочу вам помочь.

– Вы верите в мою невиновность? – с надеждой произнес молодой человек. – Поверьте, я сделал признание под пытками!

– Не важно, верю ли я, – мягко ответил молодой офицер. – Вы уже осуждены, и с этим ничего не поделаешь. Но я могу попытаться облегчить вашу участь. Недавно я получил бумаги: мне предложено отобрать людей для войны в Индии. Сейчас там командуют губернатор Дюпле[31] и полковник Бюсси[32]. К сожалению, индийская кампания плохо финансируется правительством, потому они вынуждены вербовать солдат среди осужденных. Конечно, туда могут отправиться далеко не все, по крайней мере не те, кто обвинен в убийстве. Но ради вас, де Лаваль, я готов сделать исключение.

– Почему?

– Мне вас жаль. Вы благородный, образованный человек, вам будет нелегко среди галерников. К тому же такие, как вы, теряют себя в этом аду.

– Но я никогда не держал в руках оружие.

– Это не имеет значения. Главное, что там к вам будут относиться не как к преступнику, а как к солдату.

Во взгляде Анри была мука.

– Если я уеду в Индию, то вряд ли когда-либо попаду домой!

– Если вам придется отбывать наказание на галерах, вы тем более не вернетесь. Осуждение на каторжные работы – это почти смертный приговор. Пять лет – предел для самого выносливого человека. Я внесу ваше имя в списки. Будем надеяться, что все получится. Только смотрите, чтобы ваше клеймо не попало на глаза тем, кому не нужно его видеть.

Молодой человек был благодарен офицеру, но не питал надежды на освобождение. Что ни говори, жизнь кончена, ему не удастся убежать от судьбы!

Глава IV

1753 год, деревня Бала, Индия

С некоторых пор Тулси часто уходила в джунгли. Она не думала ни о диких зверях, ни о змеях. Здесь, под сомкнутым пологом изумрудных растений, среди желтых, белых, сиреневых цветов, выросших на кроваво-красной земле, она чувствовала себя свободной.

Стоило вернуться домой, как все начиналось сызнова. Тулси старалась молчать, а если говорила, то тихим безжизненным голосом, и в ее больших темных глазах не было и следа прежнего огня. Везде и всюду она чувствовала на себе косые взгляды, ее преследовали колкие словечки в спину и откровенные насмешки, которые односельчане бросали ей в лицо. Тулси не могла защититься, потому что обидчиков было много, а она одна.

Девушка часто размышляла о своем одиночестве. Мать умерла, отец ушел неведомо куда, даже дядя Чарака и тот отправился на войну. Все, кто любил ее или был способен любить, исчезли, и Тулси задавалась вопросом: не является ли она сама причиной своих несчастий? Об этом говорили и староста деревни, и жрец, и тетка Рохини. Ее родители нарушили священный закон, потому их дочь родилась отверженной, существом, несущим гибель всему, к чему прикоснется.

Каждый должен поступать сообразно своей драхме, отступление от правил есть беззаконие – девушка слышала это с раннего детства.

С такими мыслями Тулси вышла на дорогу. Хочешь не хочешь, но пора возвращаться домой. Скоро день растает и на землю с невероятной быстротой обрушится ночь.

Девушка торопливо шагала в сторону деревни, когда услышала стук конских копыт. В Бале не было лошадей, только буйволы, овцы и козы. На всякий случай Тулси отступила в сторону и вскоре увидела двигавшуюся навстречу процессию.

Вероятно, это был богатый человек со своей свитой – такое жителям Балы случалось видеть нечасто. Замерев на месте, Тулси смотрела на появившихся из-за поворота людей. В ее взгляде были и любопытство, и страх.

Впереди на тонконогом породистом коне ехал человек в лиловом шелковом тюрбане и свисающем на грудь, украшенном золотыми нитями шарфе. На нем были не дхоти, а штаны бирюзово-синего цвета и короткие красные сапоги из мягкой кожи.

Увидев девушку, всадник не удивился. Он подъехал к ней, остановил коня, и Тулси смогла разглядеть его красивое, строгое лицо. Мужчина выглядел старше Тулси, вероятно, ему было за тридцать. Он заговорил приветливо и в то же время требовательно:

– Здравствуй, девушка. Не беспокойся, мы тебя не обидим. Очевидно, поблизости есть деревня. Проводи нас туда – один из моих слуг тяжело заболел, и ему нужна помощь.

Тулси кивнула.

– Хорошо, господин.

Она пошла впереди, указывая дорогу, всадники последовали за ней. Человек, которого несли на носилках, тяжело дышал и время от времени мучительно постанывал. Его лицо было бледным, живот вздулся. Тулси сказала:

– Наверное, ваш человек, господин, выпил плохую воду.

Я знаю траву, которой его можно вылечить.

– У тебя есть эта трава?

– Да. Я каждый год собираю ее и сушу. Я могу приготовить лекарство.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Как тебя зовут?

– Тулси.

– А меня Рамчанд. Я живу в Калькутте и сейчас возвращаюсь домой.

Больше он ничего не сказал, но всю дорогу исподволь присматривался к Тулси. В этой девушке было что-то необычное – не отсутствие привычной девичьей скромности, а некая особая искренность и смелость. Ни ее одежда, ни прическа не были украшены; Рамчанд не увидел даже традиционных золотых браслетов и серег, передающихся женщинами из поколения в поколение, и решил, что, по-видимому, девушка очень бедна.

Когда они пришли в деревню, там случился настоящий переполох. Не обращая ни на кого внимания, Рамчанд подъехал к дому Тулси и спешился. Навстречу выбежала тетка Рохини, а Тулси как ни в чем не бывало прошла на веранду и принялась готовить лекарство. Рамчанд и его люди ждали во дворе. Они с удовольствием выпили молочной сыворотки и съели лепешки, которые Рохини разложила на пальмовых листьях. Рамчанд с любопытством, но без брезгливости разглядывал бедный двор, стоявший у крыльца ткацкий станок с укрепленной на кольях грубой рамой, развешанные на ограде вытертые циновки.

Рохини была горда тем, что этот человек остановился именно у нее. Без сомнения, он очень богат, но, вероятно, не принадлежит к высшей касте, раз спокойно сидит в их дворе и принимает приготовленную ею пищу.

Вышла Тулси с глиняной чашкой в руках и с поклоном протянула ее Рамчанду. Тот приказал, чтобы питье отнесли больному, а сам посмотрел на девушку.

В простом сари, почти без украшений, с гладко причесанными иссиня-черными волосами, большими серьезными глазами, тонкими изящными руками, удивительно светлой для индианки кожей и мягкой линией губ Тулси выглядела красавицей.

– Твоя дочь? – спросил он Рохини, когда девушка скрылась в доме.

Женщина угодливо улыбнулась.

– Племянница.

– Сколько ей лет?

– Недавно исполнилось двадцать.

– Просватана? – Рамчанд и сам не знал, зачем спрашивает.

– Нет, господин.

Он удивился.

– Почему? Неужели трудно найти жениха для такой девушки? На вид она скромна и послушна.

Рохини в замешательстве теребила край сари. Все из-за этой девчонки! Она надеялась, что гость даст ей несколько рупий, но если разговор зайдет слишком далеко, пожалуй, придется остаться ни с чем!

К счастью, Рамчанд заговорил о другом.

– Скоро стемнеет, пожалуй, нам не стоит двигаться дальше.

Можем ли мы переночевать в твоем доме? Где твой муж?

– Он ушел с солдатами, которые приходили в нашу деревню. Отправился воевать за деньги.

– Солдаты? Англичане?

– Не знаю, мой господин.

Рамчанд вздохнул. Калькутта, прекрасный город из белого камня под жгучим солнцем и синим небом, была полна английских солдат, а начавшаяся англо-французская война нанесла торговле ощутимый удар. Военные корабли обеих держав усиленно охотились за торговыми судами, что приводило к бесконечному повышению и без того непомерных налогов как с одной, так и с другой стороны.

– Ты из вайшья?

– Да, господин.

Рамчанд кивнул.

– Жаль, но если твоего мужа нет дома, мы не сможем остаться. Придется поискать другое пристанище.

В это время к ограде подошла группа людей – деревенский староста и его приближенные. Стемнело; над миром горела луна. Ее свет был столь ярок, что, казалось, озарял каждый лист, проникал в любое окно, в самый темный и неприметный уголок.

Староста почтительно поклонился и предложил Рамчанду приют в своем доме. Тот согласно кивнул, поблагодарил Рохини, дал женщине денег и вместе со своими людьми покинул ее двор. Уходя, оглянулся на дом, но Тулси не вышла его проводить. Он был чужим человеком, чужим мужчиной, случайным прохожим на многолюдном жизненном пути.

– Я слышал, ваш человек заболел? – спросил староста, когда они с Рамчандом, сидя на покрытом ковром диване, пили арак. Дом старосты выглядел несравненно богаче дома Рохини: здесь была медная посуда, цветные половики и деревянные решетки на окнах.

– Ему стало лучше. Помогло лекарство, которое приготовила девушка по имени Тулси.

– Тулси?!

– Да, мы встретили ее по дороге, когда ехали к деревне.

Староста сокрушенно покачал головой.

– Что-то не так? – с некоторым вызовом произнес Рамчанд. – Она принадлежит к низшей касте? Я не должен был принимать помощь из ее рук?

Староста замялся.

– Ее мать была из вайшья, а отец – брахман. Эта девушка родилась от беззаконного союза.

– Я не знаю закона, который бы запрещал мужчине, принадлежащему к высшей касте, взять себе в жены женщину из более низшей. Если она, конечно, не относится к неприкасаемым[33].

– Родители ее отца были против этого брака. Но мать Тулси все равно ушла к нему. Они жили вместе, никого не стесняясь. Их даже хотели выгнать из деревни.

– Где сейчас ее родители?

– Где отец, неизвестно, а мать умерла, когда рожала Тулси.

Девочку воспитала ее тетка.

Умерла во время родов… Рамчанд вздрогнул и едва удержался от того, чтобы в отчаянии закрыть лицо руками. Прошло больше десяти лет, и все эти годы он носил в своем сердце остановившееся время! Рамчанд женился, когда ему исполнилось двадцать. Согласно традиции брак устроили родители и до свадьбы юноша не видел невесту. Открывшееся зрелище показалось ему сказочным: сверкающая золотыми украшениями, нежная, как цветок, юная девушка в сари из переливающегося шафранового шелка со златотканой каймой, не смеющая поднять глаз. И он имел право коснуться ее, мог заключить в объятия!

Рамчанд был счастлив ровно год, но потом его жена истекла кровью во время родов, а через сутки умер новорожденный сын.

Сейчас ему было тридцать два, он многого добился в жизни, имел большое влияние в торговом мире, у него был роскошный дом в Калькутте и достаточно денег. После смерти супруги ему прочили в жены юных красавиц, но царица его сердца, прекрасная Мадхукар, умерла, и вместе с ней ушло все, что было способно дарить ему настоящее счастье: огонь души, желание любить.

– Значит, вина девушки в ее происхождении? – Рамчанд произнес эти слова с видимым осуждением, и староста сказал:

– Не только. Совсем недавно из-за нее погиб юноша из уважаемой семьи. Она завлекла его в лес, чтобы забавляться с ним, а потом несчастного укусила змея, и он умер в страшных мучениях! Она не чиста ни душой, ни телом, и едва ли найдется хотя бы один человек, который примет ее за равную и пожелает коснуться ее руки!

– Значит, до конца жизни ее будут преследовать осуждение, ненависть и насмешки односельчан? И для девушки, запертой здесь, как в клетке, единственным выходом станет смерть?

Староста поджал губы и сурово произнес:

– Она это заслужила.

Рамчанд не пожелал продолжать разговор и лег спать.

Утром, едва проснувшись, мужчина отправился в дом Рохини. Этой ночью он долго думал. Он еще не знал, правильно ли поступает, но решение было принято, и Рамчанд чувствовал, что будет размышлять до тех пор, пока не найдет единственно верный выход.

Было рано; в ворота шумно выгоняли скот. Деревня выглядела живописно: во дворах и между ними росли деревья, которые дарили отрадную тень, цвели цветы, повсюду чирикали птицы.

Деревенские женщины были одеты кто богаче, кто беднее, но ладони, ступни, проборы почти каждой из них были покрашены краской из красной смолы. Все носили пояса из цепочек и пластинок, ножные и ручные браслеты, золотые, серебряные или металлические бусы, серьги, кольца и гривны. Украшения по большей части были дешевые и грубо сработанные, и Рамчанд представил, как выглядела бы Тулси в том великолепном убранстве, какое он мог купить для нее на свои деньги.

Именно тогда у него впервые зародилась мысль жениться на ней и тем самым спасти бедную, отвергаемую всеми девушку из затерянной в джунглях, полной предрассудков и темных людей деревни!

Рамчанд не поверил словам старосты – правда была в глазах Тулси, в ее голосе, в ее незащищенности и красоте.

Едва завидев вчерашнего господина, Рохини выскочила во двор. Рамчанд спросил о Тулси, и девушка вышла из дома, застенчивая и серьезная.

Рамчанд не грубо, но твердо дал понять, что не желает разговаривать при тетке, и Рохини нехотя удалилась.

– Здравствуй, Тулси. Я пришел поблагодарить тебя. Мой слуга здоров. Мы можем трогаться в путь.

Она поклонилась.

– Я рада, господин.

– Скажи, ты бывала в Калькутте?

– Я никогда не выезжала из Балы.

В ее голосе и в том, как она держалась, сквозило редкое для ее положения достоинство, а еще Тулси обладала острым умом, какой, быть может, и не нужно иметь женщине.

– Ты хотела бы уехать из своей деревни и посмотреть другие места?

Тулси ответила с откровенностью, на которую не решилась бы никакая другая девушка:

– Я желаю покинуть ее навсегда.

Рамчанд смутился, потом сказал:

– Обещаю, что приеду за тобой и заберу тебя отсюда.

Девушка не упала на колени, чтобы прикоснуться к его ногам, она лишь посмотрела ему в глаза.

– Если вы хотите забрать меня, господин, сделайте это сейчас, потому что позже вас будут заботить другие дела или, возможно, вы станете размышлять над черными словами, которые скажут в мой адрес односельчане и которые пустят корни в вашей душе.

Рамчанд изменился в лице.

– Ты права. Позови свою тетку.

Пришла Рохини; разволновавшись, она держалась суетливо, поскольку не знала, чего ожидать от богатого гостя.

– Я увожу вашу племянницу в Калькутту. Там мы сыграем свадьбу. Брачное покрывало девушки готово?

Рохини на мгновение онемела. Она могла ожидать чего угодно – внезапного урагана, падения неба на землю, пришествия злых демонов, – но только не этого.

– Покрывала нет. Мои дочери еще малы, а Тулси…

– Понятно. Я спросил, чтобы убедиться в том, что и предполагал. Не беспокойтесь, все будет сделано без вас.

– Но я… я не могу отдать ее просто так! – опомнилась Рохини. – Моего мужа нет, и я не знаю, с кем посоветоваться…

Рамчанд небрежно швырнул в пыль туго набитый сафьяновый кошелек.

– Надеюсь, этого будет достаточно для того, чтобы вы отпустили ее со мной и навсегда забыли о ней?

Рамчанд посадил Тулси в седло перед собой и, пока они ехали, рассказывал ей о Калькутте, своем доме и своих делах. Он сам поражался тому, как легко у него на сердце. Точно он снял с души давний груз и получил возможность мечтать о будущем. Эта девушка, не знающая роскоши, привыкшая только к несчастьям, будет ему хорошей, верной женой. Он нарядит ее как царицу, введет в брачные покои, насладится ее красотой и невинностью, а потом она родит ему детей.

Рамчанд с удовлетворением вспоминал о том, как на площадь высыпала вся деревня, как жители Балы смотрели на Тулси. Он видел в их взглядах неверие, зависть, изумление, ненависть – все то черное, что способна породить человеческая душа. Что ж, духовное бездорожье – самый легкий путь: иной человек осознает это только тогда, когда возродится вновь, или не поймет никогда, если станет травой или камнем.

В лице Тулси не было презрения и превосходства. Она обладала чистой и светлой душой.

– Ваши родители, господин, не будут против нашего брака?

– Мой отец умер, а мать, как вдова, взошла на погребальный костер. Я живу с тетей, она меня воспитала. Ее зовут Кайлаш, она очень добра. Она была младшей сестрой моей матери и отказалась от замужества ради меня. Кайлаш много лет мечтала о том, чтобы я вновь женился, и будет рада увидеть мою невесту.

Рамчанд поведал о своем первом браке, и Тулси подумала:

«Сколько трагедий в одной семье!»

Она искренне желала сделать его счастливым, правда, не совсем понимала, что для этого нужно. Наверное, надо родить ребенка, лучше сына, как говорил Рамчанд. Что ж, она с радостью исполнит его желание, если на то будет воля богов!

Девушка хорошо понимала, чем обязана этому человеку. Ее ждали свобода от унижений и сплетен, избавление от безбрачия и нищеты, возвращение надежды на будущее и желание жить.

1753 год, Калькутта, Индия

Калькутта, расположенная на реке Хугли, одном из рукавов дельты Ганга, ошеломила Тулси многолюдностью, шумом, яркими красками. Жизнь улиц закипала на рассвете и бурлила до позднего вечера. Яркие лучи солнца оживляли и зажигали краски храмов и дворцов, которые казались гигантскими драгоценными камнями, рассыпанными по бесконечной глади земли. Было жарко, и толпы людей искали прохлады в тени сводов каменных ворот, под кронами деревьев, под навесами многочисленных лавок.

Рамчанд жил в большом доме с просторной верандой. Белые стены снаружи были украшены орнаментом, внутри – завешаны дорогими коврами. В саду росли ярко цветущие деревья и был устроен бассейн, ежедневно наполняемый свежей водой.

Тулси впервые увидела серебряную посуду с чеканными узорами, мебель из гладкого сандала и нежного розового дерева, множество предметов из металла, золота и слоновой кости.

Рамчанд преподнес невесте дорогие подарки, а также, зная страсть женщин к покупкам, позволил девушке самостоятельно выбрать украшения, одежду и ткани. Тулси отправилась на рынок вместе с Кайлаш и была изумлена многообразием товаров. Чего здесь только не было! Тончайший шелк, вышитые золотом тюрбаны, серьги для носа и ушей, кольца, ожерелья, кулоны, пояса, головные украшения, ножные и ручные браслеты. Всевозможные масла из мускуса и камфары, краска из красной смолы для ладоней, подошв и пробора, сурьма для подводки глаз, палочки с благовониями, цветочные гирлянды… Груды корзин с зерном, рисом, овощами, рыбой, ряды горшков с растительным и коровьим маслом, горы коробочек со специями.

Кайлаш уговорила Тулси купить синее сари с длинной желтой бахромой и головное украшение, все в тонких филигранных цепочках и мелких золотых розетках. Когда Рамчанд привез в дом незнакомую, бедно одетую девушку и велел готовиться к свадьбе, женщина не сказала ни единого слова против. Мужчина, даже если он твой племянник, – хозяин в доме, и его слово – закон.

Хотя возраст Кайлаш приближался к сорока годам, она была маленькой и худенькой, как девочка. Как и говорил Рамчанд, его тетя оказалась приветливой, доброй женщиной и очень скоро подружилась с Тулси. Кайлаш, отказавшаяся от брака и возможности иметь детей – что было свято для любой индианки, – держалась со спокойным достоинством и вовсе не выглядела несчастной. Когда мать Рамчанда взошла на погребальный костер мужа, Кайлаш была юной девушкой, и кто знает, быть может, именно зрелище мучительной смерти сестры заставило ее отречься от супружества.

Они шли по улицам Калькутты, «обители Кали», прекрасной и многоликой, как древние боги, и Тулси вспоминала недавний сон. Девушка рассказала Кайлаш о своем желании посетить храм великой богини.

Мимо без конца проезжали запряженные волами повозки, под тростниковыми сводами лавок были навалены тюки товаров, то тут, то там мелькали тощие, сожженные солнцем тела людей.

Тулси и Кайлаш медленно брели под изумрудным навесом высоких раскидистых деревьев и беседовали.

Мать Рамчанда умерла, мать Тулси тоже, потому подготовить невесту к свадебной церемонии и первой брачной ночи взялась Кайлаш, ближайшая родственница по женской линии, сама ни разу не испытавшая мужской ласки.

– Женщина рождена для мужчины, и ее долг – служить ему, – говорила она таким тоном, каким могла бы повторять священные тексты. – После свадьбы ты вся без остатка будешь принадлежать мужу. Говорят, что с удовольствием, получаемым от слияния тел, не может сравниться ничто, но не каждая женщина начинает испытывать его с первой ночи. Потому сначала думай о муже. Любовь – это искусство, которому надо учиться, только тогда мужчина будет доволен тобой. Брачная ночь очень важна, это ритуал очищения, когда души супругов сливаются воедино, так же как их тела.

– Я не знаю, как доставить удовольствие мужу! – взволнованно произнесла Тулси.

Ей очень хотелось угодить Рамчанду. Если она не принесла будущему супругу приданого, то была просто обязана сделать его счастливым!

– Тебе и не надо об этом знать – ведь ты еще не была с мужчиной. Старайся улыбаться и быть нежной, а если тебе что-то не понравится или ты почувствуешь боль, не подавай виду.

Они подошли к храму. Двор был выложен большими плитами из серого камня, между которыми пробивалась трава. Сам храм, изящный, вычурно отделанный скульптурной резьбой, напоминал прекрасный, словно застывший, сон. Постепенно страх Тулси перед грозной богиней исчез. Кали приходит только тогда, когда на земле умножается зло. Она способна не только наносить, но и излечивать раны, не только отнимать, но и приносить дары.

Перед храмом сидело множество людей, иные в одних набедренных повязках, другие – в длинных красивых одеждах. Какой-то старик предсказывал будущее по таинственным знакам на ладони, а то и просто по взгляду тех, кто к нему подходил.

Девушка не удержалась и, подав ему монету, спросила:

– Что меня ждет?

К удивлению Тулси, предсказатель, мельком взглянув на нее, сказал:

– То, о чем ты сейчас мечтаешь, не принесет тебе счастья, девушка. Сладкий обман твоей жизни будет недолог.

Тулси испуганно отпрянула и вцепилась в руку Кайлаш. В странных словах старика ей почудился неумолимый голос судьбы. А вдруг свадьба не состоится? Какое еще несчастье способно перевернуть ее жизнь?

Свадьба состоялась, как и было намечено, в один из ближайших благоприятных дней. Как водится, церемонию провел брахман: зажег пламя в очаге, прочитал священные тексты, связал конец шарфа жениха с покрывалом невесты и семь раз обвел их вокруг огня.

Гостей было немного. Рамчанд не стал объяснять, откуда и почему привел в дом никому не известную девушку, кто ее родители и отчего он так спешно сочетается браком. Впрочем, никто не осуждал Рамчанда; он был уважаемым человеком, все знали о его трагедии, как и о том, что он долгие годы хранил верность любви к своей первой жене.

Брачный наряд Тулси был нежно-алого цвета с вплетенными в ткань золотыми нитями, образующими изящный цветочный узор. Накануне свадьбы жених преподнес ей золотые украшения в стиле «девять сокровищ» – каждое с девятью камнями, посвященными девяти планетам, и она верила в то, что этот чудесный подарок защитит ее от любых бед.

Тулси ждала мужа в брачных покоях, сидя на постели; вся в волнах ткани, словно богиня Лакшми, плывущая на лепестках распустившегося лотоса.

Рамчанд замер. Она была прекрасна! Руки и ноги унизаны звенящими браслетами, ладони и стопы окрашены в красный цвет, золотые цепочки обвивают тонкую талию, шелковое сари плавно облегает крутые бедра, с иссиня-черных волос ниспадает прозрачное покрывало, длинные ресницы скромно опущены, а лицо горит от смущения и радости.

Рамчанд подошел и снял с ее шеи гирлянду. Девушка должна была сделать то же самое, но не осмелилась. Тогда он слегка приподнял ее голову за подбородок и заставил Тулси посмотреть ему в лицо.

– Отныне мы будем вместе и в жизни, и в смерти. Таков закон и обычай, но мне бы хотелось, чтобы это вошло в твое сердце.

Его привлекала как душа, таившаяся в ее теле, так и тело, скрывавшее душу. Рамчанд был образованным человеком, он читал «Камасутру» и знал, что есть множество способов пробудить чувственность молодой жены. Главное – не спешить, ибо кама, любовная страсть, есть одна из важнейших целей человеческой жизни, и она же – величайшее искусство.

Он медленно разделся сам, потом снял одежду с Тулси, попрежнему не смевшей поднять глаз.

Рамчанд взял ее груди в ладони, словно две чаши, и нежно сжал, а потом Тулси почувствовала поцелуи мужа, ласкающие, легкие, будто прикосновения лепестков роз. Несмотря на то что девушке было очень приятно, ее все еще сковывали неловкость и стыд. Когда после долгой любовной игры муж овладел ею, Тулси повела себя так, как советовала Кайлаш. Девушка была бесконечно рада тому, что стала женой Рамчанда.

Утром она нашла на том месте, где остался след ее невинности, прекрасное ожерелье из оправленных в золото рубинов и с гордостью надела его на шею.

Днем Тулси спросила Кайлаш, нужно ли ей что-либо делать по дому. Женщина улыбнулась. Рамчанд держал достаточно слуг, а сама Кайлаш вот уже много лет прекрасно справлялась с хозяйством. Она сказала:

– Ты подобна цветку и должна жить, как цветок. Наряжайся, ешь, отдыхай. Было бы неплохо, если бы ты научилась играть на ситаре. А еще можешь начать брать уроки танцев.

В их деревне танцовщиц не уважали, это занятие считалось неблагопристойным, и девушка поделилась своими соображениями с Кайлаш. Та со смехом ответила:

– О нет! Настоящие танцы – это божественный ритуал. Как цветок раскрывает солнцу свои лепестки, так женщина способна раскрыть в танце свою истинную прелесть и красоту!

Через неделю после свадьбы Тулси перебралась на женскую половину дома. Теперь муж уже не проводил с ней всю ночь, а приходил только для совершения интимного ритуала. Впрочем, он редко покидал ее раньше чем через два-три часа, которые были полны сладкого познания неизведанного.

Скоро Тулси с нетерпением ждала ночных посещений Рамчанда и усиленно готовилась к ним: натиралась благовониями, подводила глаза, красила губы, вплетала в волосы пряно пахнущие цветы. Она была живой, смышленой девушкой, быстро постигла городские привычки и научилась многому из того, что должна знать супруга богатого человека.

Сначала ей было приятно доставлять удовольствие мужу, потом она тоже начала испытывать наслаждение и встречала Рамчанда, изнывающая от предвкушения сладострастных игр, в одних золотых украшениях, раскрываясь ему навстречу подобно тому, как раскрываются лепестки цветка, жаждущие, чтобы пчела испила их волшебный нектар. Супруги подолгу и с большим удовольствием предавались любовным утехам.

Если бы у девушки спросили, любит ли она мужа, она бы, не задумываясь, ответила «да». Он был умен, красив и добр, дарил жене подарки и знал, как доставить ей наслаждение.

Когда по прошествии двух месяцев после первой ночи Тулси все еще не обнаружила у себя признаков беременности, Кайлаш озабоченно произнесла:

– Нужно посоветоваться с астрологом: пусть определит благоприятное время для зачатия.

Тулси опустила ресницы. Муж приходил к ней каждую ночь и совершал ритуал по два, а то и по три-четыре раза. Конечно, она с великой радостью примет его в любое время…

Днем Рамчанд почти не общался с женой – у него не было на это времени. Он никогда не спрашивал совета ни у Тулси, ни у Кайлаш; женщины знали только то, что он занимается торговлей – от ковров до золота и слоновой кости. Иногда, когда в дом приходили люди, Тулси присоединялась к ним и сидела вместе с гостями и мужем, но никогда не вступала в беседу.

При виде молодой супруги Рамчанда гости щелкали языком от восторга и выражали почтительное восхищение. Красота Тулси расцвела, в ней появилась ярко выраженная чувственность, что подчеркивалось и изысканными украшениями, и дорогой одеждой.

Днем молодая женщина примеряла наряды, угощалась лакомствами, купалась в бассейне, качалась в саду на качелях, любовалась цветами, училась играть на ситаре и танцевать. Когда ей хотелось поболтать, она шла к Кайлаш: несмотря на разницу в возрасте, женщины стали закадычными подругами. Они вместе ходили за покупками, советовались друг с другом о том, что приготовить на ужин, как лучше украсить комнаты. Иногда женщины посещали храм Кали, приносили богине красные цветы и возжигали свечи. С некоторых пор Тулси относилась к этой богине с особым почтением.

После того, что пришлось испытать в родной деревне, Тулси была в восторге от новой жизни. Из родных она вспоминала только дядю Чараку, ибо знала: он единственный искренне порадовался бы за нее.

Судя по всему, муж был доволен ею – это доказывали и его подношения, и частые ночные свидания. Тулси казалось, что впереди у нее много светлых, радостных, счастливых лет, полных веселья и солнца, молодости и любви.

Глава V

1753 год, Пондишери, Индия

Далекая страна встретила Анри неприветливо и сурово. Темная вода у побережья казалась взбесившейся, листья пальм неистово метались на ветру, вдобавок хлестал бесконечный ливень. Лагерь, куда их привезли, был фактически затоплен, размытые дороги превратились в месиво из глинистой грязи.

Сильно измученный трудностями пути, дикой качкой, плохой водой, скверной пищей, Анри просто не мог поверить, что может быть еще хуже. Палубу корабля, на котором они немыслимо долго добирались до Индии, без конца заливало водой, высушить одежду было негде, кормили один раз в день солониной и сушеным горохом и беспрестанно заставляли работать.

Пондишери был основан как французская колония сравнительно недавно, во второй половине прошлого века, и делился на две части. В первой возвышались дворцы генерал-губернатора, его приближенных и местной знати, во второй теснились хижины индийской бедноты. Корабли бросали якорь в полулье от берега, ибо здесь никогда не стихал ветер, а дальше пассажиров везли на плоских индийских суденышках.

В лагере вновь прибывшим позволили вымыться, выдали чистую одежду, накормили вареным рисом и пресными лепешками. За время пути Анри познакомился с товарищами по несчастью. Среди отправленных в Индию осужденных не было закоренелых преступников и отъявленных негодяев, и молодой человек надеялся, что не найдется и таких, кто выдаст его тайну.

Рано утром будущих солдат выводили на плац и целый день обучали военному искусству. Заключенных содержали отдельно от остальных, им не платили жалованья и на ночь запирали под охраной французов или индийских наемников – сипаев. С одним из них, толковым, улыбчивым индийцем по имени Чарака, Анри почти подружился.

Чарака успел выучить несколько десятков французских слов и мог с пятое на десятое понять Анри. Уму и памяти молодого человека требовались занятие и пища. У него возникла мысль изучить новый язык, и он решил почаще беседовать с индийцем – в основном по ночам, под шум бесконечного дождя, когда другие спали.

Вскоре Анри удалось постичь логику и строй хинди. У него был живой ум, великолепная память и врожденная способность к языкам. Молодой человек понимал: для того чтобы насладиться красотой нового языка, ему понадобятся мучительное трудолюбие, большое напряжение, работа воображения и рассудка. Восемь падежей, три числа, богатейшие синонимические ряды!

Этот язык был гибким, как лоза, и певучим, как музыка![34]

Чарака рассказал, что он родом из деревни под названием Бала, где остались его жена и две дочери. Как ни странно, больше всего он волновался не за них, а за племянницу, красивую и скромную девушку по имени Тулси, которой нелегко жилось в родной деревне. Насколько понял Анри, дело было в какихто религиозных предрассудках. В целом Чарака был доволен своим нынешним положением, хотя платили значительно меньше обещанного, да и война оказалась вовсе не героической, а непредсказуемой и жестокой штукой.

Вскоре Анри тоже предстояло отправиться воевать, и он думал об этом с тяжелым сердцем. Он оставался преступником, отбывающим наказание, так им и говорили, а еще предупреждали, что за малейшее нарушение приказа, за трусость, попытку уклониться от сражения или бежать в стан врага им грозит смертная казнь.

Жизнь простых людей за пределами французского военного лагеря была не менее тяжела: налоги, расправы, грабежи, самоуправство колонизаторов и местных властителей. Мало кто из французов пытался понять индийцев, изучить их обычаи и культуру, многие считали их низшими существами, «обезьянами», не способными испытывать нормальные человеческие чувства.

Однажды, когда Анри, как обычно, встал на рассвете и вышел на плац, он увидел четверых индийцев, которые сидели на земле возле тел погибших товарищей. За ночь плац превратился в море жидкой грязи, и трупы лежали на покрытых тканью широких досках.

На коричневых лицах индийцев, которые бдели над усопшими, застыло безмолвное горе.

Оказалось, ночью привезли много раненых и убитых после очередной стычки с англичанами на пути от Пондишери к Аркату. Офицер по фамилии Жантиль, которому было поручено организовать похороны умерших, нервничал; он проявлял нетерпение, пытаясь перенести тела сипаев туда, где находились тела французов. Он не понимал индусов, индусы – его. Но французу казалось, что сипаи и не хотят его понимать. Он стоял рядом и осыпал их оскорблениями и угрозами.

Анри не выдержал, подошел и сказал:

– Оставьте их. У них свои обычаи, пусть ведут себя так, как считают нужным.

Офицер резко повернулся и вскинул голову. В его взгляде промелькнули презрение и жестокость.

– Кто ты такой, чтобы отдавать распоряжения! Немедленно вернись в строй!

– Я не отдаю распоряжения, просто пытаюсь объяснить, – твердо произнес Анри.

– Они солдаты и должны подчиняться приказам. Если в их обезьяньих мозгах слишком много упрямства, я выбью его ударами палок!

– Это не обезьяны, а люди, и они заслуживают не наказания, а сочувствия. Вы обязаны уважать их скорбь по погибшим товарищам.

Анри говорил спокойно, но в его глазах были гнев и боль. Странно, но до этого случая он думал, что под гнетом пережитого огонь его души погас и никогда не разгорится вновь, он был уверен, что больше не сумеет проявлять простых, неудержимых человеческих чувств – таких, как стремление к справедливости и желание защитить того, кто слабее.

Жантиль, встретив его полный неуловимого превосходства и нескрываемого вызова взгляд, едва не задохнулся от возмущения.

– Я пока что не научился уважать падаль!

Неожиданно столь долго сдерживаемые эмоции хлынули на волю, и Анри в гневе произнес:

– Сами вы падаль!

Жантиль занес руку и ударил Анри по лицу. Молодой человек ответил. Завязалась драка. В душе Анри внезапно проснулась ярость, он был одержим неистовым желанием отомстить – за себя, за индусов, за покинутую им и Господом мать. Он сам поразился тому, сколько злобной силы скопилось в его, на первый взгляд, ослабевшем, измученном теле.

Другие осужденные – кто с нескрываемым восторгом, кто с благоговейным страхом – наблюдали за схваткой.

Наконец солдаты разняли дерущихся. Анри заперли в сарае, служившем карцером. Жантилю предложили написать рапорт.

На следующее утро Анри вывели на плац. Ему было назначено двадцать палочных ударов. Юношу заставили раздеться до пояса, и тогда все увидели страшное и позорное клеймо убийцы.

Во время наказания Анри не издал ни звука, хотя боль была подобна взрыву, обжигала огнем до самых костей, тогда как душу терзали уязвленная гордость и стыд.

– За что, черт возьми, осужден этот парень? – спросил командующий. – Кто-нибудь видел его бумаги? Как он сюда попал?

В тот же день ему показали документы, и полковник сказал:

– По-видимому, произошла ошибка. Этот человек должен отбывать наказание на галерах. В рядах нашей армии не место клейменым каторжникам!

– Прикажете отправить обратно во Францию? – произнес один из офицеров, на что командующий ответил:

– Дешевле и проще будет повесить. Заодно покажем пример тем, кто считает, что можно безнаказанно нарушать дисциплину.

Анри лежал в холодном, сыром помещении, почти утопая в грязи, воде и собственной крови. Он не знал о приговоре и только догадывался о том, что с ним могут сделать. На дворе по-прежнему лил дождь, а с океана наползал туман, такой густой, что ничего нельзя было разглядеть на расстоянии вытянутой руки.

Когда Анри услышал тихий голос, ему показалось, что это происходит во сне.

Он из последних сил подполз к дверям и снова услышал, на сей раз наяву:

– Индра, ты здесь? Послушай, тебе нужно бежать!

Молодой человек невольно улыбнулся. Чарака! Как он здесь оказался?

– Как ты меня назвал?

– Индра. Так зовут нашего бога грома и молнии. Он одерживает победы над демонами, сокрушает неприступные крепости и спасает мир от гибели. Многие называют этим именем своих сыновей. Мальчики вырастают мужественными и смелыми.

– Но мое имя Генрих. Анри.

– Я и говорю – Индра. Я слышал, тебя хотят убить. Ты не должен сдаваться. Беги!

– А как же охрана?

Чарака засмеялся.

– Спит. Я жил в деревне и знаю много разных растений. Кое-что прихватил с собой, и теперь пригодилось – подмешал им в вино!

– Тебя могут наказать!

– Чарака не так глуп, как думают белые люди. Я спал, не мой караул. А эти ничего не вспомнят. Вспомнят – будет хуже. Нечего пить на посту! Я взял у них ключи, потом положу на место. Сейчас открою дверь. Выходи.

Анри выполз в черную ночь, под упорный, ударяющий по земле дождь и ветер, который, казалось, несся по невидимому бесконечному туннелю в такой же бесконечный рай или ад. Он с трудом поднялся на ноги и сказал:

– Куда я пойду? Кругом джунгли, дикие звери, враги – и французы, и англичане. И этот дождь! У меня нет ни оружия, ни надежды, ни сил!

– Надежда есть. В душе. Оружие – в сердце. Силы тоже появятся. Вперед, Индра, ты сможешь, – уверенно произнес Чарака. – Иди вдоль берега, туда, – он показал на восток, – к Гангу. Это священная река, на ее берегах ты найдешь спасение от своих несчастий.

– Несчастье, которое случилось со мной, – навсегда! – потерянно произнес Анри. – Вот, смотри! – И показал клеймо на плече.

– Даже смерть не вечна, а уж тем более – несчастья, – убежденно промолвил Чарака. – Твой знак – водяная лилия, лотос, священный цветок. Лотос – это жизнь. Можно думать о прошлом, считать себя проклятым и нести в себе этот груз, а можно увидеть новое, освободиться и идти дальше. Главное, что ты чист перед богом. Поверь, ты еще будешь счастлив, Индра.

1753 год, Калькутта, Индия

В измученной ливнями природе наступило затишье, и теперь можно было любоваться крупными алыми цветами ашока в саду (согласно поверью, особенно прекрасными, если их лелеет рука красивой женщины!), желтыми соцветиями чампака, благоухающим жасмином.

Рамчанд нашел жену на качелях и на мгновение остановился, залюбовавшись чудесным зрелищем: концы сари взлетали, распускаясь, точно хвост павлина, в волосах вспыхивали радужные огоньки каменьев, а на прелестном лице – выражение блаженства, подобное тому, что дарит безвременье и счастливое неведение бед, какое способны постичь только боги.

– Тулси!

Она остановила качели и грациозно спрыгнула на землю. Рамчанд подошел и сделал то, чего никогда не делал днем, в саду: крепко прижал жену к себе и прильнул к ее губам страстным поцелуем.

– Тулси! Ты моя – навсегда, в жизни и в смерти.

Вновь услышав слова, которые Рамчанд произнес в первую брачную ночь, молодая женщина встревожилась.

– Почему вы это говорите?

Он усмехнулся. Внезапно вспыхнувшее желание исчезло под невидимым и непонятным грузом.

– Не знаю. Сегодня мне приснилась богиня Кали. Она звала меня к себе. Как известно, она не любит мужчин. А рядом с ней стояла моя первая жена Мадхукар с ребенком на руках, она смотрела на меня с такой любовью и лаской…

– Однажды я тоже видела Кали во сне, – быстро произнесла Тулси. – Потом пришли вы и увезли меня с собой. С тех пор я считаю эту богиню своей защитницей.

– Скажи, – вдруг спросил он, – ты не жалеешь о том, что вышла за меня замуж?

Тулси ответила с искренним волнением, радостью и страстью:

– Я не жалела об этом ни единой минуты!

Рамчанд улыбнулся.

– Что ж, будем помнить о том, что сон – просто сон. Сегодня к нам придут англичане; мне не нравится их принимать, но иногда приходится. Выйди к ним: они любят смотреть на индийских женщин. Быть может, сыграешь на ситаре?

Тулси кивнула. Внезапно ее охватила непонятная тоска, куда более пронзительная, чем явное горе, и терзающая своей необъяснимостью. Вместе с тем она была рада тому, что сегодня муж говорил с ней так, как никогда не разговаривал прежде.

Между тем Рамчанд предложил подняться наверх. Он не собирался заниматься делами до прихода гостей и решил посвятить это время супруге. Тулси хотела умастить тело благовониями, но муж не желал ждать. Супруги занялись любовью, а потом Рамчанд произнес, нежно целуя живот супруги:

– Подари мне сына, Тулси, больше я ни о чем не прошу! Если бы сын, которого родила Мадхукар, не умер, он был бы сейчас почти юношей…

Тулси протянула руку и коснулась густых черных волос мужа. Она очень боялась оказаться бесплодной. Что, если это – карма, наказание за проступки родителей и ее собственное появление на свет!

Перед тем как начать одеваться к приему гостей, Тулси и Кайлаш обсудили, что подавать на стол. Решили приготовить отварной рис с соусом карри и специями – мускатным орехом, корицей и кардамоном, дичь с соусом из мякоти свежего манго с очищенным маслом, шарики из риса и пшеницы в сахарной глазури и неизменные чапати[35].

Тулси вышла к гостям в кремовом сари из тончайшей кисеи, окаймленном розовым и золотым, и в украшениях из аметиста. Глаза были ярко подведены черным и золотым, губы окрашены в темно-красный цвет. На лбу пламенела алая точка, и такая же полоса украшала пробор гладко причесанных волос.

Молодая женщина подала гостям воду для омовения и белоснежные вышитые полотенца, а после скромно присела на покрытый ковром низкий диван.

Англичан было пятеро; пока Рамчанд отдавал последние распоряжения слугам, они разглядывали и обсуждали его жену.

– Конечно, топаски[36] красивы, но им не сравниться с чистокровными индианками: не та грация и стать!

– Интересно, она понимает, что мы говорим?

– Ни единого слова! Эти индийские жены – всего лишь красивые игрушки. Их ничему не учат, кроме как вести домашнее хозяйство, носить украшения и угождать мужу в брачных покоях.

– Зато муж для них – хозяин и господин. К тому же я слышал, они очень сладострастны. Если мужчина не посещает их две ночи подряд, они начинают чахнуть. Никакого сравнения с европейками!

– А образование, манеры?

– Зачем? Жена, которая молчит, пока ее не спросят, и во всем угождает мужу, которая красива и безотказна в постели, – разве это не клад? Вы видели, что индусы изображают на фасадах своих храмов?! Наших дам хватил бы удар! Если их женщины без скромности и стыда способны повторить все это… – Вы бы хотели проверить?

– Почему нет? Конечно, не с какой-то грязной деревенской девчонкой! Вот с такой, как эта, не отказался бы. Посмотрите, какие волосы, глаза, губы! А грудь! Здесь явно чувствуется порода, чистая древняя кровь!

Один из собеседников усмехнулся.

– Почему бы вам, Дэвис, не жениться на индианке?

– Все дело в потомстве. Кому хочется иметь детей от цветной женщины? К несчастью, индианки очень плодовиты.

– Эту с трудом назовешь цветной.

– Да, эта – само совершенство. Поневоле позавидуешь ее мужу!

Вернулся Рамчанд и почтительно поклонился гостям. Дальше разговор продолжался на чудовищной смеси двух языков; впрочем, беседу значительно облегчили арак и французское вино, а после ужина – сигары, набитые ароматическими травами, смолами и кусочками индийской смоковницы. И конечно, бетель[37].

Уильям Дэвис, молодой офицер, восхищавшийся красотой Тулси, не принимал участия в разговорах о налогах и торговле – он неотрывно смотрел на молодую жену хозяина дома.

О, эти чудесные, кроткие и в то же время манящие глаза, изящно изогнутые брови, напоминающие тяжелый шелк волосы и изысканная грация движений! Какая яркая, чувственная и вместе с тем непринужденная красота! Тонкая ткань маленькой кофточки с короткими рукавами, плотно обхватывающая грудь, не скрывала выпуклостей больших и твердых сосков; полупрозрачное сари позволяло видеть изгиб тонкой талии, а бедра были округлы, точно бока греческой вазы.

К концу вечера Дэвис совсем потерял голову, хотя Тулси не произнесла ни единого слова и сидела, скромно потупившись, как и полагается благопристойной и верной супруге.

Изрядно опьяневшие англичане вышли в сад. Наступал тот удивительный час, когда утрачивается ощущение времени, тонкие, чуть подкрашенные закатом облака невесомо плывут над миром, травы благоухают, а тревожные мысли будто бы растворяются в тишине сгущающихся сумерек.

Рамчанд спокойно беседовал с одним из гостей, Тулси шла впереди, за ней следовал Дэвис. В тот миг, когда их скрыли густые деревья, молодой англичанин остановился, обнял Тулси и поцеловал. От неожиданности индианка не успела отстраниться. И тут из-за деревьев появился Рамчанд.

Возмущение и ревность пронзили его подобно молнии: эта женщина принадлежала только ему, прикосновение к ней постороннего мужчины было равносильно осквернению святыни! Рамчанд был здравомыслящим и осторожным человеком, он много лет общался с англичанами, постиг разницу двух культур, но в этот миг думал только о жесточайшем оскорблении, которое нельзя оправдать ничем.

Он бросился к Дэвису и жене, схватил офицера за шиворот и ударил кулаком. Глаза Рамчанда дико блестели, губы гневно подергивались. Один из товарищей Дэвиса выхватил саблю и кинулся наперерез, желая припугнуть индийца, а тот, внезапно развернувшись, напоролся на острие и тут же рухнул наземь.

Вмиг протрезвевшие англичане подбежали к Рамчанду. Его тело было бездыханным; он умер почти мгновенно, без мучений и осознания того, что занавес его нынешней жизни опустился навсегда.

Тулси стояла бледная и неподвижная, как статуя. Удар обрушился слишком внезапно, она еще не успела понять, что произошло.

Рамчанда перенесли в дом и положили на диван. Англичане не смотрели друг другу в глаза и старательно отводили взгляд от Тулси. Каждый думал о том, как отвести от себя обвинения и предо твратить наказание. Погиб не простой человек, один из видных торговых деятелей Восточной Индии. Местная знать впадет в гнев, от своего начальства тоже не стоит ждать милостей.

Наступило утро. Вопли Кайлаш – безнадежные, бесконечно унылые, на одной ноте, разносились по всему дому. Тетка Рамчанда рвала на себе волосы и беспрерывно кричала, раскачиваясь из стороны в сторону. Тулси молчала. Она неподвижно сидела возле тела мужа, в ее лице не было ни кровинки, а в огромных, обведенных черными кругами глазах стояли непролитые слезы.

Молодая женщина окончательно поняла: ее предначертание – нести горе другим. Из-за нее умерла мать, отец отправился в неведомые странствия, погиб Хариш и – что само страшное! – умер Рамчанд, ее муж, от которого она видела только добро.

«Я должна умереть», – сказала себе Тулси и принялась нежно гладить волосы Рамчанда. Больше он никогда не встанет, не посмотрит на нее с любовью и нежностью, не произнесет ни единого слова!

Неизбежна смерть рожденного, как и рождение умершего; каждый, кто ушел во тьму, рано или поздно снова войдет в пределы света, но как Рамчанду и Тулси больше не суждено встретиться, так и вновь родившиеся уже не будут такими, как они.

Вскоре Кайлаш нашла в себе силы заняться устройством похорон. Следуя обычаю, женщина обратилась к астрологу, и он определил ближайший благоприятный день и час для погребения: завтра на рассвете будет зажжен костер. Завтра Тулси, как вдова, должна сгореть в его пламени заживо вместе с мертвым мужем, после чего их пепел смешают и развеют над водами священного Ганга.

Как сказал старик возле храма богини Кали, сладкий сон ее жизни был недолог. Таким же коротким оказалось и ее счастье.

В тот день в доме перебывало немало народу. Все выражали осиротевшим женщинам искреннее сочувствие и напутствовали Тулси, говоря, что избранный ею путь есть путь победы над небытием и обретения себя в образе бессмертной богини. Безмерно расстроенный, раскаявшийся Уильям Дэвис прислал корзину цветов; он не пришел, но его начальство посетило Тулси и Кайлаш. Англичане опасались, что женщины могут подать жалобу губернатору, но ни одна из них не помышляли о мести. То, что должно было свершиться, свершилось согласно закону кармы. Человек – должник бога, вся его жизнь – жертвоприношение, последнее и решающее из которых – смерть.

Наступила ночь, наполненный лунным светом воздух был сказочно неподвижен, а небо – необъятное, всепоглощающее, величавое – походило на океан черной туши.

Пришли брахманы и стали читать сутры. Молодая вдова удалилась в свою комнату.

Кайлаш тихо вошла, села на диван и с жалостью посмотрела на Тулси. Потом прошептала:

– Я потеряла племянника, а теперь теряю тебя! Гибель Рамчанда стала ужасным горем, но при мысли о твоей смерти у меня леденеет кровь! Потому что я знаю, когда и как это случится. Если бы ты ждала ребенка, тогда бы мы отступили от обычая во имя жизни сына Рамчанда!

– Я не беременна. И я хочу умереть, – твердо произнесла вдова.

– О да, я тебя понимаю!

Кайлаш закрыла лицо руками. Она вспоминала Малати, свою сестру, мать Рамчанда, ее замкнутое и в то же время просветленное лицо, когда она легла рядом с мертвым мужем. В этот миг она была красива потусторонней, неземной красотой.

А потом в небо взвился столб огня и Малати превратилась в живой факел. Пламя вгрызалось в тело женщины, кожа почернела и сморщилась, но несчастная была еще жива и исходила криком, в котором не осталось ничего человеческого.

Именно тогда Кайлаш втайне от всех и даже от самой себя решила, что никогда не выйдет замуж. Потому что боится умереть страшной смертью, потому что не уверена в том, что сумеет исполнить священный долг, если по велению богов супруг скончается раньше. Лучше быть одинокой, чем умереть такой ужасной смертью – когда огонь врывается в тело, когда лопается кожа, выгорают глаза, обнажаются кости.

Много лет она жила спокойно и счастливо в доме племянника, которого воспитала и вырастила, не сожалея ни об отсутствии плотских утех, ни о нерожденном потомстве. Когда Мадхукар умерла, а следом умер и сын Рамчанда, Кайлаш была безутешна. Все-таки ей нужны были дети, сыновья и дочери Рамчанда, о которых бы она с радостью заботилась!

И вот спустя одиннадцать лет племянник привел в дом красивую, прелестную, скромную и на вид совершенно здоровую девушку. Кайлаш не сомневалась в том, что ее мечты наконец исполнятся! Тулси наверняка сумеет родить не одного, а нескольких детей! Но, как и прежде, ее мечтам помешала смерть. Теперь, когда Тулси уйдет вслед за супругом, Кайлаш останется совсем одна. Она будет хорошо обеспечена, но что значат деньги перед одиночеством и тоской!

Когда Кайлаш ушла, Тулси задумалась. Сегодня последняя ночь ее короткой жизни. Должно быть, Рамчанду уже хорошо, недаром его лицо так спокойно. Завтра ее тело превратится в пепел, а душа встретится с душой мужа.

Постепенно молодую женщину стал охватывать страх. Она начала ощущать ценность своей жизни, единственной и неповторимой. Когда она возродится, ее судьба будет иной, а главное – другим будет ее тело! Однако она была Тулси и хотела оставаться Тулси! Умереть, когда придет отпущенный природой срок, – это одно, но самой взойти на костер – совершенно другое! Она представляла, как огонь пожирает ее тело, и чувствовала, как кровь леденеет от ужаса. Какая, должно быть, боль! Какие мучения!

Тулси была молода, красива, здорова, полна сил. Сначала ей хотелось умереть, уйти вслед за Рамчандом, разделить его участь. А потом она почувствовала, что хочет жить, не важно как, но жить!

По лицу потекли слезы. Значит, она плохая жена, она не любила Рамчанда, если готова к тому, чтобы его душа мучилась в одиночестве!

Ее зубы стучали, тело сотрясалось от дрожи. Тулси ходила по комнате, роняя предметы. Обнимала себя за плечи, запускала пальцы в густые волосы. Как это ужасно – любить себя больше, чем мужа, любить свое тело, свою жизнь! Она все понимала, но… боялась. Боялась умереть.

Тулси знала, что отныне она – вне закона, что ее побьют камнями в любой деревне, что она лишена права на будущее. И все же она решилась. Никого не предупредив, не взглянув на мертвого Рамчанда, не попросив прощения ни у него, ни у Кайлаш, ни у богов, молодая женщина ушла из дома. В этот миг голос жизни, звучавший в ее душе и сердце, был сильнее всего на свете.

Глава VI

1753 год, дельта Ганга, Индия

Дороги развезло, и временами приходилось месить ногами грязь; а потом начались джунгли с их колючими деревьями, ползучими, словно змеи, стволами и скользким покровом земли.

Тулси шла вперед, не боясь ни мрака, ни встречи с дикими зверями, ибо ничего не могло быть страшнее того, что она совершила! Несчастная вдова знала, что ее нигде не примут, что она будет вынуждена скрывать правду везде, где бы ни появилась, что ей никогда не удастся начать новую жизнь и всегда придется помнить о своем преступлении.

От темноты воздух казался густым, луна редко проглядывала сквозь клочья тумана и облаков. Молодая женщина то и дело отстраняла рукой гибкие стебли, которые стегали ее по лицу, иногда останавливалась и выдергивала из тела колючки. Ее терзали совесть, боязнь наказания, страх неминуемой расплаты. Она словно запуталась в невидимой паутине и билась в ней подобно беспомощной мушке, пойманной пауком. Временами Тулси казалось, будто сердце в ее груди превратилось в кровавый комок, что ее душа горит в том пламени, в каком она побоялась сжечь свое тело.

Тулси не заметила, как миновала ночь. Зарождавшийся свет робко просачивался сквозь чащу зелени, по земле протянулись резкие тени. Высоко над головой искрилась напоенная росой и обласканная лучами восходящего солнца листва.

Молодая женщина сделала несколько десятков шагов и увидела… Ганг! Величавая, почти неподвижная, огромная река.

Охваченная священным трепетом, Тулси выбежала на берег. На поверхности желто-зеленой воды плавали чудесные цветы, их белоснежные лепестки напоминали лучи и были окрашены нежными красками зари. Беглянка посмотрела на лотосы – знак вечной жизни и немеркнущего света – и почувствовала, как в ней просыпается надежда.

Потом она вновь сникла. Душевная боль с новой силой обрушилась на Тулси. Должно быть, Рамчанд уже лежит на костре, а несчастная Кайлаш ломает голову над тем, куда подевалась невестка. Догадается ли она о том, что произошло? Сумеет ли понять и простить ее?

Тулси подошла к воде, зачерпнула ее ладонями и прошептала молитву. После этого она умылась и напилась. Выпрямилась и… остолбенела: у кромки воды лежал человек. Тулси не могла понять, почему не заметила его прежде. Наверное, просто не ожидала встретить в этих местах подобное себе существо.

Впрочем, был ли он жив? Человек лежал, уткнувшись лицом в песок, и не двигался. Его ноги были в воде. Создавалось впечатление, что он переплыл реку и, обессиленный, свалился на берегу. На незнакомце была одежда, какую носят иностранные солдаты, правда изорванная о колючие ветви, мокрая и грязная.

Тулси опасливо приблизилась. Сначала она подумала, что ей, возможно, лучше убежать, но что-то заставило ее остановиться. Сквозь прорехи грязной одежды виднелись багровые кровоподтеки – такие раны возникают от тяжелых ударов палкой. Вероятно, незнакомца жестоко избили, но ему удалось уйти от своих мучителей.

Тулси долго мешкала, но потом все же осмелилась прикоснуться к телу. Человек был жив; она перевернула его и увидела измученное, худое лицо. Молодой, светловолосый, с бледной кожей. Европеец… Тулси вспомнила англичан, и в ее душе шевельнулось враждебное чувство. Она ненавидела чужеземцев – из-за них погиб Рамчанд. Они разрушили ее жизнь, украли ее счастье!

И все-таки Тулси не смогла бросить обессиленного, умирающего человека. Она побрызгала ему в лицо водой из Ганга и попыталась влить несколько капель в полураскрытые губы.

Ее старания увенчались успехом: веки юноши дрогнули, и он открыл затуманенные глаза. Они были необычного цвета, то ли светло-карие, то ли желтовато-зеленые, как воды Ганга или панцирь черепахи. Он тяжело, со стоном вздохнул, а потом прошептал какое-то слово.

Тулси склонилась ниже, и тогда, разглядев молодую женщину, он повторил то, что только что произнес, на ее родном языке:

– Спасибо!

Тулси вздрогнула. Он способен ее понимать! Она, не отдавая себе отчета, почему-то обрадовалась. Возможно, это объяснялось тем, что Тулси уже не чувствовала себя такой одинокой.

Иностранец попытался встать; он был очень слаб и шатался, как травинка на ветру. Тулси с присущей ей доверчивостью положила его руку на свое плечо и помогла удержать равновесие. Они медленно тронулись в путь, опираясь на деревья, хватаясь за стебли лиан. Когда Тулси остановилась, чтобы передохнуть, молодой человек спросил:

– Куда вы меня ведете? Есть ли поблизости город или деревня?

– Не знаю. Я убежала из Калькутты. Брела всю ночь, пока не вышла к Гангу.

– И куда же вы направляетесь?

– Вообще-то, мне некуда идти, – призналась Тулси. И неожиданно промолвила: – Я умерла, а мертвым не место на земле!

Незнакомец вздохнул и сказал по-французски:

– Какое совпадение! Я тоже умер. Прежняя жизнь закончилась, а что делать с этой, я просто не знаю.

– Нет! – вдруг резко воскликнула Тулси, точно сбрасывая камень с души. – Я сбежала именно потому, что хотела жить!

Он посмотрел ей в глаза усталым, страдальческим взглядом, проникнутым надеждой и неистребимой, истинно юношеской жаждой жизни, и произнес:

– Я тоже.

Они поднялись с упругого травянистого покрова и двинулись дальше, теперь уже молча, сберегая силы. Тулси чувствовала, что ее спутник старается не слишком сильно опираться на нее и примеривается к ее шагу.

Самое страшное заключалось в том, что она и правда не знала, куда ей идти. В Калькутту возвращаться нельзя, а если на их пути встретится какая-нибудь деревня, как она объяснит ее жителям, кто они такие и куда идут? Но они хотели жить, а значит, им был нужен приют, особенно спутнику Тулси, который едва передвигал ноги.

Вскоре они вышли к деревне, каких немало в окрестностях Калькутты. Тулси увидела приземистые домики, стены которых, как в родной Бале, были покрыты смесью извести, грунта и коровьего навоза. Однако эта деревня была богаче – сказывалась близость большого города: жители держали не только буйволов и мелкий скот, но и слонов. Во дворах некоторых домов стояли лошади.

– Если в деревне англичане, то я погиб, – прошептал молодой человек и, подумав, прибавил: – Впрочем, если французы – тоже.

Тулси ничего не ответила. Едва ли жители деревни осмелятся тронуть иностранного солдата, а вот ей не поздоровится! Женщина не может в одиночестве бродить по джунглям, а если бродит, значит, она одержимая или отверженная, и в лучшем случае ее нужно прогнать, а в худшем – забить камнями до смерти!

В деревне не было ни англичан, ни французов. Но Тулси знала: вскоре придут староста и брахман, а это намного хуже. От них не скроешь правды!

Она сказала об этом своему спутнику, и он ответил:

– Не беспокойтесь, со мной вас не тронут и вам не придется ничего объяснять. Я сам с ними поговорю. Даже если они решат сообщить о нас властям, у нас будет время, чтобы прийти в себя и немного набраться сил.

Едва ли он сумел бы ее защитить, но Тулси поверила. Она с самого начала почувствовала, что у них есть что-то общее, нечто такое, благодаря чему они могут доверять друг другу.

Беглецам помог вечный страх, который испытывали жители индийских селений как перед англичанами, так и перед французами. Собственно, индийцы не различали, кто есть кто, знали только, что всякое сопротивление воле иноземцев может обернуться суровым наказанием.

Хозяева первого же дома вышли навстречу и безропотно впустили путников в свое жилище. Конечно, их появление вызвало толки. Индийская женщина и белый солдат! На Тулси было красивое сари и дорогие украшения, она выглядела холеной, обеспеченной горожанкой. Когда явились староста и жрец, спутник Тулси произнес:

– Я солдат французской армии, а это… моя жена. Мы попали в плен, но нам удалось бежать. Сейчас мы идем к своим. Просим дать нам приют на пару дней, а потом мы вас покинем.

Больше вопросов не возникло. Староста и жрец удалились, чтобы, очевидно, обсудить ситуацию, а молодой человек упал на кровать и… почти тут же потерял сознание.

Когда он очнулся, Тулси сидела рядом. Анри удивился выражению ее глаз, непостижимым образом сочетавшему в себе мечтательность и решимость. А еще его поразило, что она улыбнулась ему – печально и ласково. Судьба индианки была нелегкой, это читалось в ее лице; Анри подозревал: то, что случилось с ней, было куда страшнее его несчастья.

Он пострадал от несправедливости, но в душе, перед самим собой, был честен и чист, тогда как она нарушила какие-то священные законы, презрела великий долг, который была обязана исполнить без оглядки на себя, на свои сокровенные желания. Бросила вызов людям, не подчинилась божественной воле. Что может быть ужаснее для индианки?

Обстановка домика была очень скромной: соломенные плетенки, голые стены с одним-единственным, закрытым решеткой окном, бамбуковые кровати, глиняная посуда.

Тулси взяла чашку с молоком, приподняла голову Анри и помогла ему напиться. Потом протянула кусок лепешки, и молодой человек с трудом оторвал руку от ложа. Он и сам не подозревал, как мало сил осталось в его измученном теле!

– Калькутта! – выдохнул он. – Сколько же лье я прошел!

– Что вы ели все это время?

– Какие-то фрукты, еще колосья с полей.

– Как вы переплыли через Ганг?

Оставаясь живой и пытливой, она спрашивала с трогательным девичьим любопытством, и внезапно Анри подумал о том, что, несмотря на все преграды, ее жизнь сложится хорошо.

– На берегу были лодки, я взял одну, – промолвил он. – Признаться, я плохо помню, как это было. Один человек, индиец, сказал мне: «Переплыви через Ганг, и ты будешь спасен». Он оказался прав. – Помедлив, француз спросил: – Как вас зовут?

– Тулси.

– Надеюсь, вы не рассердились, когда я назвал вас своей женой?

Молодая женщина покачала головой. О, чужестранцы! Назвать своей женой вдову все равно что принять ночь за день и перепутать луну с ясным солнцем!

– А как ваше имя?

– Анри. Только не называйте меня Индрой, как Чарака.

Тулси встрепенулась.

– Чарака? Так зовут моего дядю. Он ушел на войну.

Молодой человек уставился на нее во все глаза. Потом радостно рассмеялся.

– Конечно! Тулси! Племянница Чараки! Ваш дядя жив, он удивительный человек. Он волновался за вас, говорил, что вам тяжко живется в родной деревне.

Тулси опустила глаза.

– С тех пор произошло много событий. Дядя ничего об этом не знает.

Анри смотрел вопросительно и с тревогой. Тулси решила открыться. Пусть судит по-своему. Наверняка его суд окажется куда менее страшным, чем суд ее народа!

– Я уехала из Балы и вышла замуж. Все было хорошо, но вчера мой муж погиб. Сегодня утром я должна была взойти на погребальный костер, однако испугалась и убежала в джунгли. Я не смею об этом рассказывать. Отныне я проклята. Я не могу ни к чему прикасаться, я не должна ни есть, ни пить. Я умерла.

Ее тело было похоже на натянутую струну, глаза лихорадочно блестели, лицо пылало жаром. Анри, едва не задохнувшись от возмущения и жалости, воскликнул:

– Вы живы, Тулси! Молоды, здоровы! Идите в другой город, в другую деревню. Придумайте что-нибудь. Не говорите людям правды. Начните новую жизнь. Постепенно вы забудете о прошлом.

– Разве я смогу жить одна?

– Не сможете одна – снова выходите замуж.

Она возразила с потрясающей откровенностью, словно страшный проступок навсегда избавил ее от стыда:

– Муж изобьет меня в первую же ночь. А потом прогонит из дома. Индийская женщина может выйти замуж только раз и должна принадлежать одному-единственному мужчине! Но это не главное. Забудется прошлое или нет – не важно. Оно было, и оно перечеркнуло будущее. Отныне мне суждено сеять несчастья, нести проклятие всему, с чем я соприкоснусь!

– Но меня вы спасли, – возразил Анри и добавил: – Я плохо знаком с вашей верой, Тулси, но слышал, что ваши боги многолики. И так же многолик человек. Он не способен совершать одни лишь хорошие и правильные поступки. Вы сделали так, потому что не могли поступить иначе. Воспользовались данным богами правом защищать свою жизнь! Вряд ли вы смогли бы помочь мужу, приняв мученическую смерть.

– Могла. А теперь его душа вовек не найдет покоя!

– Это неправда.

Тулси не верила. На ее лице лежала печать отчаяния. Сейчас она была похожа на заблудившегося во мраке ребенка.

Неожиданно молодая женщина разрыдалась – впервые с момента гибели Рамчанда и обрушившегося на нее ужаса. Все это время слезы жгли ей грудь, разрывали душу, но не могли пролиться. Чувство невыносимой вины будто заперло что-то внутри на замок, но теперь искреннее сострадание почти незнакомого человека помогло прорвать невидимую плотину.

Тулси захлебывалась от слез, и тогда Анри, сделав усилие, приподнялся, привлек ее к себе и принялся гладить волосы. Его руки мягко обвили ее тело, голова индианки склонилась ему на плечо.

Слезы Тулси намочили одежду в том месте, где остался знак несмываемого позора, и Анри усмехнулся. Он и подумать не мог, что когда-либо вновь будет держать в объятиях женщину, служить ей утешением и защитой. Случалось, он вспоминал Урсулу, их невинные поцелуи, свои мечты – тогда ему казалось, что судьба перебросила его через пропасть, отделяющую рай от ада, свет от мрака и жизнь от смерти.

Стоило ему закрыть глаза, и он переносился в прошлое, где были больная мать, вечные мысли о том, где взять деньги, но также и юношеские грезы, дерзкие надежды, головокружительные планы. Все ушло в никуда, чтобы никогда не вернуться обратно.

– Хотите знать, что произошло со мной? – спросил Анри и, не дожидаясь ответа, с грустью произнес: – Если бы в нашем обществе существовали касты, можно было бы сказать, что я принадлежал к одной из высших. А теперь я – неприкасаемый.

Он начал рассказывать, и Тулси, слушая его, не заметила, как ее слезы высохли. Потом молодая женщина заметила:

– Нельзя выйти из одной касты и вступить в другую. Человек рождается в касте и в ней умирает. Я могу назвать собаку тигром, но она останется собакой. Шакал способен напасть на смертельно раненного льва и победить, но лев все равно сильнее.

Тогда Анри показал ей лилию.

– Вы не поняли. Видите знак? Он означает, что я осужденный на каторгу преступник, убийца и вор! И я никогда не смогу доказать, что я невиновен!

Тулси смотрела на него с болезненным интересом и почти священным ужасом.

– Вам было больно?

– Мне было больно вот здесь. – Анри приложил руку к груди. – Вот где главное клеймо! У меня отняли родину, мать, невесту, имя и честь.

– Вы хотите вернуться домой?

Анри помрачнел.

– Я никогда не смогу вернуться. Мне некуда возвращаться.

Молодая женщина молчала, и тогда он произнес то, о чем думали оба:

– Пойдем вместе, Тулси! В неизвестность, в никуда! Без надежды и веры. Чтобы нести свою тяжелую ношу и жить наперекор судьбе!

Индианка не отрываясь смотрела на него большими печальными глазами.

– Вы хотите взять меня с собой? Зачем?

Анри сказал то, что было правдой, то, о чем он подумал, когда она плакала у него на плече.

– Я боюсь оставлять вас одну.

Глава VII

1753 год, окрестности Баласора, Индия

Везде, где им довелось проходить, земля несла на себе печать войны. Англичане воевали с французами, те и другие – с местными правителями, местные правители – между собой. Дабы лишить друг друга продовольствия, путей сообщения и поддержки населения, все без исключения участники сражений разрушали ирригационные сооружения, из-за чего затоплялись рисовые поля, уничтожались плотины и мосты, происходил грабеж деревень.

Анри и Тулси пришлось увидеть и пепелища, и умиравшие от ожогов, роняющие на землю обугленные ветки деревья, и женщин, безутешно рыдающих над телами близких, погибших во время артиллерийского обстрела. А еще – окропленные кровью и исполосованные колесами орудий дороги, ряды служивших могилами канав, зловещих стервятников, круживших над разоренными селениями. Порой беглецы слышали вблизи грохот пушек и тотчас сворачивали в сторону.

Они обменяли на продукты почти все украшения Тулси. Анри возражал, но молодая женщина дала понять, что для нее золото и камни не ценность, а всего лишь болезненное напоминание о прежней жизни.

Иногда даже золото не имело цены, потому что население голодало и еды попросту не было. Возле многих деревень валялись огромные груды мусора и навоза; похожие на скелеты собаки рылись в них, тщетно стараясь отыскать что-то пригодное для пропитания. Огромные худые буйволы медленно пережевывали солому.

Силы Анри постепенно восстановились – во многом благодаря тому, что он чувствовал ответственность за жизнь своей спутницы. Случалось, они ночевали на одной кровати – не сняв одежды и целомудренно отвернувшись друг от друга.

Общаясь с Тулси, Анри продолжал совершенствоваться в хинди, и в этом ему помогали врожденные способности и прекрасная память. Молодой человек незаметно воспрянул духом: иллюзия свободы вернула ему внутренние силы, надежду на счастливые перемены и уверенность в себе. Тулси, в свою очередь, тоже постепенно забывала прошлое, понемногу избавлялась от невидимых пут.

Их разговоры вызывали интерес у обоих; негласное табу было наложено на одну-единственную тему: Анри никогда не расспрашивал Тулси о ее покойном муже.

Как-то молодой француз полюбопытствовал, почему в Индии не едят коров. Тулси, искренне удивившись его вопросу, ответила:

– Потому что корова дает нам все: на ней мы пашем, пьем ее молоко, делаем из молока много другой еды. Ее моча нас лечит, а навоз удобряет поля. Человек должен быть благодарен корове. Убить ее все равно что убить мать.

Еще они рассуждали о сновидениях. Тулси рассказала Анри о том, как увидела во сне богиню Кали, и добавила:

– Я не знаю, что такое сны. Наверное, это дверь в непроглядную ночь, которая зовется будущим. Сны позволяют нам увидеть одну из строк письма, написанного богами и называемого нашей жизнью.

– Вы полагаете, что все предопределено и ничего нельзя изменить?

– Наверное, так и есть, но мы должны верить в то, что это возможно.

Они сидели во дворе чужого дома и смотрели на мерцающие в ночи звезды, эти бесчисленные сияющие окошки в бесконечность, внимали ласковому шепоту ветра и наслаждались ароматом благоухающих цветов и трав.

Иной раз молодая женщина, с виду необразованная и наивная, была так поразительно умна и мудра, что Анри не находил слов. И все чаще задумывался о том, что должен внушить Тулси уверенность в себе и своей свободе.

В конце концов молодой человек пришел к выводу, что им необходимо где-то осесть. Как следует поразмыслив, он решил идти к противникам своей страны – англичанам.

Недавно гарнизон подвергся обстрелу и теперь зализывал раны. Баласор был не колонией, а факторией[38], потому военные по большей части селились не в домах, а в палатках. Армейский лагерь, который был разбит в двух лье от города, представлял собой огромный поселок из походных шатров, образующих несколько улиц. Место, на котором стояла палатка, и ее размеры соответствовали положению хозяина. В центре возвышался величественный шатер генерала, к нему примыкали жилища старших офицеров.

Анри де Лаваль сдался на милость солдат и попросил, чтобы его провели к кому-либо из командиров. Командующего лагерем беспокоить не стали, вместо этого доставили пленного к дежурному офицеру.

К счастью, этим человеком оказался Майкл Гордон, под началом которого находился отряд из двухсот плохо обученных и к тому же не понимающих английского сипаев.

Майкл не любил строить из себя гордеца, потому сразу предложил Анри и Тулси сесть, а после начал беседу.

– Вы англичанин?

Раскрыть обман было нетрудно, и Анри решил не лгать.

– Француз.

– Вот как? Ваше имя?

– Генрих де Лаваль.

Гордон нерешительно взглянул на Тулси.

– А девушка?

– А девушка, – на всякий случай Анри взял Тулси за руку, – со мной.

– Она индианка?

– Как видите.

– Ваша жена?

– Невеста.

– Стало быть, мы можем беседовать при ней?

– Она не понимает ни по-французски, ни по-английски.

– Как же вы общаетесь? Впрочем… – Гордон позволил себе едва заметную, но многозначительную усмешку. – Или вы знаете ее язык?

– Немного говорю и в основном понимаю.

Гордон чуть не подпрыгнул, но сдержался, не выказав своей радости.

– Вернемся к главному. Откуда вы и как здесь оказались?

На этот вопрос у Анри имелся заранее продуманный ответ.

– Из Пондишери. Я приехал в Индию из Парижа. Наша семья разорилась, и я думал, что смогу заработать немного денег. И только очутившись в лагере, понял, что война – совсем не мое дело. После ссоры с одним из старших офицеров мне назначили наказание. Я не стерпел унижения и сбежал – в конце концов, я ведь дворянин! Вернуться к своим не могу – меня сочтут дезертиром и повесят. Я долго скитался, после чего решил сдаться на милость противника. Понимаю, во мне могут заподозрить разведчика и предателя…

– Бросьте, – прервал его Гордон, – никакой вы не разведчик. И вояка из вас никудышный, сразу видно. Ох уж эти французы – простите, конечно! – кого только нет среди их солдат: студенты, крестьяне, даже преступники! Поверьте, я немного разбираюсь в людях и без труда отличу негодяя от честного, благородного человека. Кстати, у вас великолепный английский, – заметил он, – где вы учились?

– Спасибо. В Наваррском коллеже. Правда, пришлось бросить.

– Вы действительно дворянин, несмотря на ваш вид, и я верю, что вы в самом деле ищете пристанище. Скажите, де Лаваль, вы сможете быть переводчиком между нами и нашими сипаями?

– Думаю, да.

Гордон воодушевился.

– И сумеете научить их английскому?

Анри улыбнулся.

– Благодарю за доверие. Я постараюсь.

– Полно! Скажу прямо: явись ко мне сам дьявол и пожелай наняться толмачом, я бы его взял! Дело в том, что наш переводчик погиб при обстреле. Нелепая смерть, и я просто в отчаянии. Я буду ходатайствовать о вас перед командованием. Возможно, вам придется смириться с положением военнопленного, но это пустая формальность. Не будете выходить за пределы лагеря – только и всего. Получите палатку, где сможете жить со своей… невестой. Кстати, если возникнет вопрос, кто она и где вы познакомились, что мне сказать?

– Она простая индийская девушка. Ее родные были против наших отношений, и мне… пришлось увести ее из деревни.

– Поздравляю! – Гордон подмигнул. – Замечательный выбор.

Пока англичанин улаживал формальности, пока Анри допрашивало начальство, Тулси проводили в палатку. Это был настоящий маленький дом с кроватью, столиком и стульями, одеялами и посудой. Рядом с палаткой стояла цистерна, полная дождевой воды, и молодая женщина успела искупаться и постирать свое сари. Все приходилось делать с опаской, но Тулси была полна желания привести себя в порядок.

Анри велел ждать его, сказав, что все будет хорошо, и она, верная женской привычке, решила навести в доме уют и встретить своего спутника в блеске красоты и свежести.

У нее не было грешных мыслей; просто за эти дни Тулси привыкла воспринимать себя и Анри как неразделимое целое. Женщине удалось раздобыть еду: ошеломленные красотой индианки, солдаты дали ей хлеба и принесли котелок со щедро сдобренной специями бараниной.

Тулси сидела на кровати, расчесывая волосы, когда полог откинулся и на пороге появился Анри.

На нем была белая рубашка и темно-синий камзол, он вымылся и побрился; густые русые волосы обрамляли тонкое лицо, орехового цвета глаза радостно сияли. В этот миг Тулси увидела его таким, каким он был на самом деле – молодым, стройным, благородным, красивым.

– Все замечательно устроилось! Я буду служить переводчиком, получать жалованье, мне позволено жить в этой палатке, как и тебе, Тулси!

Анри смутился. Индианка смотрела на него так, словно думала о чем-то постороннем, не замечая, что сидит в тонкой короткой кофточке и полупрозрачной нижней юбке. Густые волосы темным водопадом струились вдоль тела, взгляд был полон страстной женской силы.

Молодого человека обдало внутренним жаром. Внезапно обнажились те чувства, что он таил в себе все эти долгие дни. Он спал с женщиной всего лишь раз, и этот опыт можно было считать неудачным. Он мечтал о любви, но его надежды были обмануты. Анри видел, что Тулси прекрасна, что она напоминает цветок лотоса, распустившийся на рассвете. В эти секунды он окончательно понял, что не желает расставаться с ней, осознал, что счастье – не придуманное, настоящее, чудесное – рядом. Стоит только протянуть руку – и оно будет принадлежать ему.

А Тулси размышляла о своем прошлом, настоящем и будущем. Рамчанд был добрым и щедрым, он спас ее от одиночества и ненависти односельчан, и она ценила его за это. Однако же ей так и не довелось узнать, что значит просто любить. Ей было хорошо со своим супругом, нежным, страстным, искусным в любовных утехах мужчиной, но она не знала, что может принести соединение с человеком, которого любишь, независимо от того, что он для тебя сделал. В ее жизни еще не случалось чудесного ослепления разума и внезапного воспламенения чувств.

Тулси знала, что Анри был влюблен во француженку, и не пыталась сравнивать себя с этой девушкой. Конечно, та была благородна, красива, умна, а главное, знала, что нравится белому мужчине. Тулси не имела понятия, что ценят французы: раскованность или скромность, пылкость или стыдливость.

– Ты хочешь есть? – шепотом спросила она, а затем, опомнившись, быстро оделась и свернула волосы в узел.

– Да, пожалуй, – так же тихо ответил молодой человек.

– Я раздобыла немного еды.

Они сели за стол. Анри достал бутылку вина, которую в порыве радости вручил ему Майкл Гордон.

Бокалов не было, и молодой человек наполнил глиняные чашки.

– За наше будущее, Тулси, за нашу новую жизнь! Для меня путь к свободе открылся, когда я встретил тебя. Кто я такой, чтобы просить женщину разделить мою судьбу? Но я буду счастлив, если ты останешься здесь, со мной. Сейчас ты единственный человек, которого я хочу видеть рядом с собой.

Тулси ничего не ответила. Куда она может уйти, если он почти что создал ее заново, вдохнул надежду в ее отчаявшуюся душу и исстрадавшееся сердце! Она была и остается вдовой, а вдова не имеет права любить другого мужчину, носить цветную одежду и украшения, пить вино, есть соль и мед.

С Анри она словно переместилась в иной мир, туда, где законы и правила диктовали его слова и суждения, ее вера и чувства.

Потускнели последние лучи солнца, в палатку заползли сумерки, потом наступила тьма. Анри зажег масляную лампу – и на стенах заплясали колеблющиеся тени. Он боялся сделать решительный шаг: мешали неуверенность в себе и сомнения в чувствах молодой женщины.

Тулси сняла верхнюю часть сари, по привычке легла у стены и завернулась в покрывало. Анри скинул камзол и тоже лег. Прошло несколько мгновений, прежде чем его рука скользнула по плечу Тулси, потом осторожно легла на грудь, и он произнес срывающимся голосом:

– Если ты не хочешь, то я…

Она повернулась, обвила его шею теплыми гибкими руками, и ее губы нежно коснулись его губ. Он ответил жадно, ненасытно и на мгновение испугался чудовищного, неудержимого порыва. Они соединились почти мгновенно, неистово, бешено, изнывая от неутоленной страсти. Анри боялся показаться грубым; когда Тулси застонала, испуганно вздрогнул и только потом понял, что она стонет от наслаждения. А после услышал свой собственный стон. Их чувства и желания слились воедино, стали похожи на горячий расплавленный воск, и это было прекрасно.

Потом они поняли, что впереди целая ночь, много ночей, вся жизнь, и уже не спешили. Сняли с себя остальную одежду и продолжили наслаждаться друг другом. И Анри, и Тулси всегда окружало множество мелочных предрассудков, нелепых и непонятных табу. Но сейчас для них не существовало запретов; потаенные желания и мысли выплескивались наружу и превращались в безумные ласки, в волшебную страсть.

Поразительная чувственность, сказочная близость – такое познаешь только раз в жизни!

Анри уснул, крепко обняв Тулси, прижав ее голову к своей груди. Их ноги и руки переплелись, как лианы, а тела будто стали единым целым. Рамчанд никогда не оставался на всю ночь – таков был обычай, говорящий о том, что разъединение мужского и женского неизбежно так же, как необходимо слияние. Мужчина должен и может беречь женщину, но никогда не поставит ее на первое место. Существует долг земледельца, который обязан вспахать землю, чтобы заронить в нее семя и чтобы жизнь продолжалась вечно, но есть великие, непонятные женам дела, оставляющие их за невидимой гранью, превращающие в тень мужчины. Даже имена индийских богинь звучат эхом имен богов: Индрани – супруга Индры, Брахмани – жена Брахмы.

Тулси надеялась, что доставила Анри такую же радость, какую он принес ей – радость почувствовать себя единственной. И когда он открыл глаза, в них была такая горячая, безудержная любовь, какая способна придать существованию человека настоящий, глубокий, истинный смысл.

– Я люблю тебя, Тулси! Я счастлив. А ты?

Она задумчиво произнесла:

– Я не знаю, Анри. Только чувствую: если ты исчезнешь из моей жизни, для меня это будет страшнее, чем сгореть на том ужасном костре!

– О нет, нет, никогда!

И было неспешное, но глубокое погружение в страсть, а после – сладкая истома. Они были открыты друг другу, своим желаниям, взаимной любви. Анри впервые постиг, что значит, когда тебя по-настоящему желает женщина. Тулси поняла, как много может дать искренняя, безрассудная любовь к мужчине. До рассвета оставалось немного времени, и Тулси спросила:

– Для тебя не важно, что я принадлежала другому?

Анри улыбнулся и погладил ее волосы.

– Главное, что отныне ты принадлежишь мне. Ты так много дала мне, Тулси! Я научился понимать твой язык, любить твою страну, почти позабыл о прошлом и снова стал уважать самого себя.

– Скажи, а если бы твоя невеста приехала сюда?

– Бывшая невеста, – уточнил Анри и с усмешкой добавил: – Урсула – в Индии? Это невозможно. Такие женщины созданы для жизни в Париже!

– Ты ее… любил?

По лицу молодого человека скользнула мимолетная, почти незаметная тень, но он сумел справиться с чувствами.

– Любил. Но уже забыл. А ты любила своего мужа?

Тулси вспомнила, как они были близки в последний раз – в день его убийства. Она навсегда запомнила глаза Рамчанда и его слова. И твердо, почти сурово произнесла:

– Я должна была исполнить свой долг, долг жены, женщины. Но не успела. Мой муж очень хотел, чтобы я родила ребенка. Наследника, сына.

Анри помрачнел. Он не подумал о естественных последствиях их отношений.

– А вот я не хочу иметь детей. Как я объясню своему сыну то, что не могу объяснить никому, разве что… только тебе. Что передам в наследство? – И тут же сказал: – Если ты забеременеешь, Тулси, сразу скажи. Ни в коем случае не неси этот груз одна. «Разве это груз?» – хотела возразить молодая женщина, но вместо этого вновь кинулась в его объятия, взлетела на волшебную вершину, где каждая секунда короткой, святой и грешной жизни наполнена бесконечным наслаждением.

Глава VIII

1753 год, Баласор, Индия

Их жизнь сложилась счастливо, счастливее, чем можно было ожидать. Анри искренне полюбил Индию, ее непредсказуемость, многоликость, многоцветность. В густой головокружительной синеве неба колыхались веерообразные листья пальм, ползучие растения отвоевывали себе место везде, куда только можно забраться, зелень разрасталась буйно, неудержимо, а цветы поражали величиной и красками. То была страна вечного тепла и нескончаемого лета, неисчерпаемая, неистощимая, щедрая.

Анри прекрасно справлялся со своими обязанностями, он был мудрым и добрым учителем, и вскоре сипаи понимали не только его речь, но и команды Майкла Гордона. С последним Анри по-настоящему сдружился; они часто беседовали, иногда вместе пили вино.

Майкл был потомственным военным, сыном полковника, и с пятнадцати лет служил в полку отца. К несчастью, отец был убит во время войны за австрийское наследство[39] и не оставил сыну никакого состояния. К тому времени Майкл имел чин капитана, а колониальные армии нуждались в офицерах, потому он поехал искать счастья в Индии.

Однажды Майкл сказал Анри:

– Если б вы знали, как я устал от войны! Да, я военный человек, но, тем не менее, ненавижу бессмысленное кровопролитие. Все это происки авантюристов, желающих создать колониальную империю и заработать деньги! Сколько гибнет людей, сколько растрачивается средств! Вы знаете, что сейчас творится в Париже?

Анри не знал, он мог только догадываться. Людовика XV не интересовала Индия, его приближенные считали, что колонии должны только давать и ни в коем случае не потреблять деньги. Версаль, которым фактически правили фаворитки короля во главе с мадам Помпадур, жил сегодняшним днем и нисколько не заботился о народе – даже в Париже, что говорить о колониях!

Майкл Гордон уважительно относился к Тулси, хотя и стеснялся спрашивать, кем именно она приходится Анри. Невеста, любовница, жена? Постепенно в лагере привыкли к безмолвной индийской красавице, хотя жены старших офицеров не жаловали Тулси. Она казалась слишком независимой, оскорбительно гордой, видела и замечала только своего француза!

В конце концов Анри решил обучить возлюбленную французскому, а если получится, то и английскому языку. К его изумлению, Тулси оказалась очень способной ученицей.

С тех пор как Тулси и Анри стали жить вместе, они были счастливы так, как могут быть счастливы только грешники, чудом очутившиеся в раю. Однажды молодая женщина решила станцевать для возлюбленного, и он был поражен игрой ее лица, на котором беспрестанно отражались разные чувства: тревога, горе, радость, счастье. Анри заворожили плавные движения, искусные вращения тела, текучие изгибы рук Тулси – непередаваемый, первозданный рисунок танца. Сложные движения в сочетании с бесконечной переменой выражений лица и глаз составляли основу тонкого поэтического языка, обладающего не меньшей силой, чем тайная мелодия речи.

С ними были их страсть, влечение души и плоти, сила молодости и любви. Они отдавались друг другу так часто, как только могли: в жаркой темноте ночи, при свете занимающейся зари.

Однажды Анри спросил:

– Ты ни о чем не жалеешь?

Молодая женщина ответила:

– Мне жаль Кайлаш. Она осталась совсем одна. Индианка не может жить без мужчины. Прежде о ней заботился Рамчанд, а теперь?

– Быть может, вы еще встретитесь? – сказал Анри.

Тулси печально покачала головой.

Однажды она шла по центральной улице палаточного городка и услышала за спиной разговор офицерских жен. Эти дамы изнывали от скуки: мужья целый день занимались военными делами, и на их долю не выпадало никаких развлечений. Они мирились со своим положением лишь потому, что надеялись на богатую добычу в виде золота, драгоценностей и земель, которую рано или поздно принесет их супругам пребывание в варварской стране.

Им было интересно посудачить о странном союзе француза и индианки, возбуждавшем их ревность, потому что они находили Анри весьма привлекательным мужчиной.

В те годы войска еще не имели специальной колониальной формы, в любую погоду солдаты и офицеры ходили в наглухо застегнутых мундирах и напудренных париках. Анри де Лаваль не считался военным; он давно отказался от парика и плотной одежды и в своей светлой рубашке с расстегнутым воротом, со слегка растрепанными на ветру, выгоревшими на солнце светло-русыми волосами и загорелым лицом казался дамам очень мужественным и красивым.

Четыре дамы, несмотря на жару и плохую дорогу, были одеты в платья с кринолинами из тростниковых обручей, атласные туфельки на каблуках и шелковые перчатки. Держа над головой крохотные кружевные зонтики, они откровенно сплетничали.

– Как индианки умудряются наматывать на себя такие одеяния, ходить в них, да еще заниматься какой-то работой!

– Кто знает! Зато посмотрите, какие волосы даровал Господь этим дикаркам! Еще говорят, что даже самая нищая из них всегда носит на себе кучу золота.

– Не такие уж они скромницы, эти туземки. К примеру, эта.

Живет с французом едва ли не на виду у всего лагеря!

– Кстати, де Лаваль красавец!

– Что вы хотите – француз!

– Тем обиднее, что он предпочел дикарку. Интересно, как он с ней общается?

– Болтают, что он знает их язык.

– Вы думаете, они много разговаривают?! Помилуй бог, все мужчины одинаковы – и их интересует только одно. Этот француз ее бросит, как только она ему надоест.

– Я слышала, он называет ее своей невестой.

– Может, и называет ради приличия. Но жениться?! О нет! Да и как они поженятся? Он христианин, а она самая настоящая язычница!

– Наверняка у этой индианки есть родители, возможно, был и жених, а она убежала с французом!

– Что поделаешь, распутные женщины встречаются среди любого народа.

Тулси поняла далеко не все, но и этого было вполне достаточно, чтобы ее сердце бешено застучало, а лицо залила краска стыда. Она побежала по улице и вскоре очутилась в своей палатке. Присела на кровать, чтобы отдышаться. Тулси верила Анри, как себе самой, и вместе с тем начала постигать, что ее теперешнее представление о любви и браке в свете мнения других белых людей оказалось неправильным.

Она была вдовой и, даже если это оставалось тайной, все равно не могла претендовать ни на повторное замужество, ни на любовь, ни на самую жизнь. Потому все, что она получила взамен забвения, презрения и смерти, почиталось ею как великое счастье.

Англичанки оценивали ее поступки по-своему. Тулси посягнула на внимание белого мужчины, она не скрывала их отношений. И они не были по-настоящему женаты.

Тулси помнила, что ее мать, Арундхати, ушла к ее отцу, не дождавшись согласия родных. А потом умерла, оставив после себя дочь, которая согласно карме – своей и родителей – стала скиталицей на дорогах жизни. Отец покинул деревню и пропал навсегда – не потому ли, что раскаялся в том, что содеял?

Когда Анри вернулся, Тулси сидела потупившись, молчаливая и поникшая. Он бросился к ней.

– Что случилось?

В его голосе было столько любви, столько искренней заботы о ней, что Тулси решила не таиться.

– Анри, что такое распутная женщина?

Он судорожно вздохнул и покраснел, а потом сильно, до боли сжал ее руку.

– Где ты такое услышала?

– Так про меня сказали здешние женщины.

Он смутился еще больше и быстро произнес:

– Они не правы. И я тоже не прав, потому что не подумал о главном. Нам надо пожениться, Тулси. Ты согласна стать моей женой?

Ее взгляд был любящим, вопрошающим, смятенным и безгрешным.

– Разве я тебе не жена?

– К сожалению, не перед законом.

Тулси жалко улыбнулась.

– По нашим законам я не могу выйти замуж еще раз. Я – вдова.

– Тогда давай поженимся согласно моим обычаям, – твердо произнес Анри и тут же опомнился. – О нет, тебе ведь придется принять христианство, а я не могу этого требовать. Ты родилась в Индии, ты индианка и должна верить в своих богов.

На самом деле он часто думал о том, какие у них с Тулси разные боги. В воображении Тулси никогда не возникал образ распятого страдающего бога, она не слышала мифа о грехопадении и не противопоставляла грешное тело бессмертной душе. Тем удивительнее казалась сила любви, способной соединять сердца людей, воспитанных в таких непохожих культурах!

– А ты веришь в своих?

Слегка поколебавшись, Анри промолвил:

– Верю, Тулси. Но ради тебя я готов поверить в других.

Услышав его ответ, она произнесла с потрясающей проницательностью и наивной открытостью:

– Ты надеешься обмануть своего бога?

Анри улыбнулся.

– Наверное, это невозможно. Просто сделаем то, чего хотят люди, тогда, я надеюсь, они оставят нас в покое.

Она покачала головой.

– Давай будем делать только то, чего хотим мы!

Солнечный свет лег на землю ослепительными золотистожелтыми бликами, потом побагровел, после чего воздух стал прозрачным. Из таинственного поднебесья внезапно вынырнула луна и торжественно поплыла над засыпающим миром.

Анри и Тулси, обнявшись, лежали в постели. Молодая женщина незаметно положила руку на свой живот и прислушалась. Ей чудилось, будто сегодня в ее лоно вошло что-то похожее на божественный огонь, что она наконец-то сумела зачать. Тулси томилась в сладком ожидании зарождения новой жизни, и, хотя Анри не желал, чтобы это свершилось, она с замиранием сердца прислушивалась к своим ощущениям, надеясь на то, что не напрасно осталась жить.

Мужчина думает, что приходит к женщине, чтобы получить наслаждение, но на самом деле это просто закон продолжения рода. Тулси хотела иметь ребенка от Рамчанда, когда принадлежала Рамчанду, а теперь мечтала родить от Анри, потому что любила Анри.

Она не думала, что он когда-либо покинет ее по доброй воле, и все-таки спросила:

– Что значит бросить женщину?

– Оставить ее одну, забыть, променять на другую… – Ты сможешь меня забыть?

Анри посмотрел на нее с укоризной.

– Неужели ты способна в это поверить?

Ее взгляд был наивным и в то же время серьезным и строгим.

– А если у меня родится ребенок?

Анри самозабвенно зарылся лицом в ее волосы.

– Если у тебя родится ребенок, я буду любить его не меньше, чем люблю тебя. Только это должна быть дочь.

Тулси так удивилась, что даже приподнялась на локте.

– Обычно мужчины хотят иметь сына!

– Пусть хотят. Девочки – вечные принцессы, к ногам которых мы кладем наше изумление, нежность, любовь и все то оружие, какое имеем в своей душе.

Тулси, пораженная его словами, с горечью произнесла:

– Я никогда не знала своего отца.

– Если он жив, ты его обязательно встретишь! – убежденно промолвил Анри, и она тут же спросила:

– Почему ты так думаешь?

Молодой человек пожал плечами.

– Все в нашем мире подчиняется тайным законам, которых мы просто не знаем. А еще потому, что Бог справедлив. Да, справедлив, я это понял, хотя совсем недавно думал иначе.

Прошла неделя. Гарнизон усиленно готовился к штурму большой крепости близ Баласора. Не так давно крепость принадлежала одному из мусульманских правителей, теперь в ней обосновался раджа Бхарат, человек неуступчивый, заносчивый и властолюбивый. Он упорно отказывался платить подати, хотя, по слухам, был очень богат.

Неизвестно, как Бхарат относился к французам, но англичан ненавидел, потому что именно они лишили его законных земель. В войске раджи были как индусы, так и мусульмане. Последние на своих низкорослых и прытких, как горные козлы, лошадях совершали набеги на окрестности и были на редкость неуловимы.

Крепость Киледар была бельмом на глазу колонистов, они давно искали способ ее захватить. Это огромное надежное укрепление представляло собой целый город и могло выдержать длительную осаду.

Совсем недавно разведка сипаев сообщила, что в одной из стен крепости имеется большой пролом, образовавшийся во время недавнего артиллерийского обстрела, и англичане принялись готовиться к ночной атаке. Анри должен был идти вместе со всеми – на случай, если возникнет сложная ситуация с сипаями или появятся пленные, которых надо срочно допросить.

Он неподвижно сидел в укрытии, чувствуя, как мышцы начинают ныть от напряжения, а душу охватывает непонятная тревога. Вокруг был тяжелый, душный мрак ночи, мир казался огромным и пустым. Сначала Анри взволнованно прислушивался к малейшим звукам, потом его дыхание стало ровным, в голове прояснилось. Тяжелый гул то нарастал, то замирал вдали, но это уже не тревожило. В любом случае ему не придется участвовать в штурме.

Вскоре теплое дуновение ветра принесло с собой тревожный запах дыма. Анри явственно различил отчаянные крики, а потом услышал душераздирающий грохот орудий и увидел зарево полыхавшего пожара. Что-то пошло не так!

Вскоре к нему пробрался Майкл Гордон и произнес срывающимся голосом:

– Там нет никакой бреши, никакого пролома! Это западня! То ли ошибка разведки, то ли предательство! Стоило нашим солдатам подойти поближе, как на них обрушился сумасшедший огонь! По меньшей мере сто человек погибли, несколько десятков попали в плен, остальным пришлось отступить! Это полное поражение, позор! Я велю найти и схватить того, кто принес нам эти сведения, и клянусь: ему сильно не поздоровится!

Командира сипайской разведки в самом деле схватили, им оказался индиец лет сорока с небольшим; он уверял, что пролом действительно был, просто его успели заделать, а встреча англичан с воинами Бхарата – простая случайность. Однако присутствовавший на допросе Анри ему не поверил. В темных глазах сипая затаилось презрительное, бесшабашное ликование; казалось, случившееся доставляет ему искреннюю радость. Анри видел перед собой человека, который до безумия любит свою родину и так же безумно ненавидит тех, кто попирает ее.

Молодой человек не стал делиться своими соображениями ни с кем, даже с Майклом Гордоном, который напоследок сказал:

– Думаю, индийца казнят. И поделом. Сегодня был тяжелый день, давайте выпьем, Анри.

– Благодарю, мне пора к себе. Меня ждет Тулси.

– Пусть немного поскучает – тем радостнее будет ваша встреча.

Майкл улыбнулся, дружески и открыто, и Анри согласился.

Они пошли дальше, и молодой человек продолжал размышлять. Узкая улочка палаточного городка казалась уходящим во мрак туннелем; кое-где над головой колыхался густой шатер лист вы, а по земле беспокойно метались черные полосы теней.

Позже, когда они сидели в палатке Гордона и пили вино, Анри произнес, напряженно вглядываясь в простиравшуюся за входом тьму:

– Послушайте, Майкл, а если это сложности перевода? Быть может, я что-то неправильно понял и донес до вас неверные сведения?

Гордон едва не поперхнулся.

– Да вы что, Анри! Не хотите же вы сказать, что все это произошло по вашей вине?! Подумайте, вы француз, вас могут обвинить в предательстве, в том, что вы явились сюда как агент французской разведки!

– Я понятия не имел о Бхарате, – невозмутимо промолвил молодой человек.

– Не будьте ребенком. Кто вам поверит? Молчите, не выдумывайте ерунды!

– Позвольте, по крайней мере, еще раз поговорить с этим сипаем. Кажется, его зовут Викрам?

Майкл пожал плечами.

– Что это даст?

Лицо Анри оставалось задумчивым.

– Неважно. Я должен его увидеть. Я помню этого человека. Он был самым способным и мудрым из всех индийцев и всегда выручал своих товарищей.

Майкл ничего не ответил. Анри не был на настоящей войне, не испытывал на себе испепеляющего жара атаки, его не оглушало чудовищным грохотом и треском оружейных залпов. Он привык воспринимать каждого человека в отдельности – это было видно по тому, как он обращался с сипаями. Если какой-то индиец чего-либо не понимал, Анри долго и терпеливо объяснял ему это. На войне так не бывает, на войне люди превращаются в общую массу, массой идут вперед и, случается, так же погибают. На войне не бывает имен, лиц, чувств и слабостей отдельного человека, если только это не отъявленные предатели и невиданные герои.

– Я хорошо помню Викрама. Смелый, благородный человек. Я всегда говорил с ним как с равным. Недаром его назначили командиром разведки, – сказал Анри.

Майкл усмехнулся.

– И он командовал. Только, по-видимому, не нашей разведкой! – Офицер хлопнул Анри по плечу. – Что ж, так и быть, поговорите с Викрамом. Вы умеете общаться с индийцами, и не только потому, что знаете их язык. Вдруг удастся выведать ценные сведения?

Майкл привел Анри к небольшому сарайчику, в котором содержался пленник. Сипаи, состоявшие в охране, находились под началом Гордона, поэтому устроить встречу с арестованным индийцем офицеру было нетрудно. Правда, англичанин не стал заходить внутрь, а впустил туда Анри.

Викрам сидел, поджав под себя ноги, невозмутимый, неподвижный, прямой. Он вскользь взглянул на вошедшего и снова уставился прямо перед собой. В его взгляде затаились несгибаемая сила, уверенность в своей правоте, в том, что он видел в конце пути, который избрал для себя.

– Скажите, Викрам, вы в самом деле агент раджи?

– А вы действительно так глупы, что напрямик спрашиваете меня об этом? – насмешливо произнес индиец, и Анри смутился.

Викрам смотрел на него и говорил с ним так, как умудренный жизнью мужчина разговаривает с неразумным мальчишкой, и внезапно Анри увидел в нем то, чего раньше не замечал: перед ним был человек высокого положения, наделенный властью, образованный, мудрый. Безрассудно смелый и, что важно, имеющий четкую жизненную цель.

Анри представил, каково Викраму и подобным ему людям смотреть на то, как жестокие, алчные, ничего не понимающие в культуре и обычаях страны солдаты грабят их землю. И французы, и англичане считали индийцев дикарями, поскольку те не знали их языка и молились непонятным богам. И сорокалетние отцы семейств были вынуждены идти на службу к завоевателям за нищенскую плату, и там их, случалось, ставили под командование мальчишек – таких, как двадцатишестилетний Майкл Гордон и двадцатидвухлетний Анри де Лаваль. А в армии были в ходу и оскорбления, и публичное унижение, и палочные удары.

– Я хочу сказать, Викрам, что мне очень жаль. Пока не произошел этот случай, от вас было много пользы, потому что вы умнее многих из тех, кто вами командовал. Быть может, вместе подумаем, как отвести от вас подозрения в предательстве?

– Не стоит, иначе вам самому понадобится помощь.

– Наверное, у вас есть семья, и я бы мог…

– У меня нет семьи, а если бы и была, о ней нашлось бы кому позаботиться.

– Вы не боитесь умереть? – вырвалось у Анри.

– Человек не должен бояться смерти, если исполнил то, для чего жил.

– Вашей целью было уничтожение английских солдат?

Викрам усмехнулся.

– Если каждый человек построит хотя бы один порог, о который споткнется зло, для справедливости будет больше простора.

– О чем ты с ним говорил? – спросил Майкл, когда Анри вышел на улицу.

Француз пожал плечами.

– Можно сказать, ни о чем. Я начинаю понимать, что, даже если наши страны сумеют завоевать их земли, нам никогда не удастся навязать им ни свою религию, ни свое представление о мире и человеке.

– Как же твоя индианка?

– Это другое, – задумчиво произнес Анри. – Мы любим друг друга. А любовь способна преодолеть любые преграды.

– Знаешь, – Майкл улыбнулся, – мне больше по вкусу твои соотечественницы. С удовольствием женился бы на француженке! Только, похоже, в ближайшее время мне не видать ни француженок, ни англичанок!

Они простились на перекрестке, и каждый зашагал к своей палатке. Майкл Гордон жил один; у него была невеста, которую он оставил в Англии и от которой получал редкие, но длинные письма. Как и многие другие молодые офицеры, он отправился в Индию в надежде разжиться деньгами. Анри оставалось только догадываться, надеется ли его английский друг вернуться на родину.

Утром Анри проснулся рано, раньше Тулси, и вышел из палатки. Кругом царила предрассветная тишь, воздух был окрашен в зеленовато-серые тона, на фоне блеклой пастели неба выделялись стройные силуэты пальм. Возле изгородей стояли лошади, на расположенном тут же пастбище бродили коровы. Вопреки индийским обычаям англичане резали и ели коров, не желая знать, что убийство коровы приравнивается к убийству брахмана.

Анри вспомнил о матери; он часто думал о ней, когда просыпался и когда засыпал. Молодой человек попытался наладить связь с мадам Рампон, но его письмо не пропустила английская военная цензура, потому что оно было написано по-французски и адресат жил в Париже, в сердце враждебной британцам страны.

Анри увидел, как навстречу движется небольшой отряд солдат, но не придал этому значения. Его изумлению не было предела, когда командир патруля приблизился и сказал:

– Вы арестованы. Следуйте за мной.

Оторопев, Анри отступил на шаг.

– Что случилось?!

– Вам все объяснят.

Анри оглянулся на палатку, в которой спала Тулси. Было ясно, что ему не позволят проститься с женщиной. Он пожал плечами. – Полагаю, это недоразумение.

– Если это так, вас отпустят, – спокойно произнес офицер.

Снедаемый тревогой, Анри шел по улице в сопровождении патруля. О его прошлом никто не знает, он не рассказывал о нем даже Майклу. Приказов не нарушал…

Едва молодой человек приблизился к палатке, где размещался штаб, ему навстречу шагнул безмерно расстроенный и растерянный Гордон.

– Анри! Ночью Викрам бежал! Охрана убита! Ты был последним, кто с ним разговаривал!

– Я не причастен к его побегу.

Майкл с горечью покачал головой.

– Попробуй объяснить это в штабе!

Анри долго допрашивали; он старался сохранять спокойствие и по возможности говорить правду. К несчастью, в штабе вспомнили, что Анри пришел неведомо откуда, без документов, что он больше других общался с сипаями, причем на их языке, а стало быть, мог внушить им все, что ему хотелось. К тому же он был французом. В итоге получалось, что он не только был способен выпустить предателя-индийца, но вполне мог оказаться человеком раджи Бхарата или агентом французской разведки!

Все закончилось тем, что Анри заперли в том самом сарайчике, где недавно сидел Викрам, и не допускали к нему никого, даже Майкла. Последний пришел к Тулси и сообщил печальные новости. Индианка бросилась в штаб, но ее не впустили; более того, командующий пригрозил выгнать Тулси из лагеря.

Анри де Лаваль сидел в сарае и думал. Уже почти сутки к нему никто не приходил, и молодой человек стал подозревать, что его дела очень плохи.

Когда Анри закрыл свое сердце всему, что привязывало его к былым дням, он вдруг почувствовал удивительную легкость и свободу. Ему казалось, что он будет вечно жить в лагере англичан вместе с Тулси, наслаждаясь ее любовью. Оказалось, что это не так. Прошлое по-прежнему стучалось в двери его судьбы, и освобождение наверняка было невозможно.

Анри мучительно размышлял о том, что станет с Тулси, если они расстанутся. Именно в эти минуты молодой человек впервые по-настоящему понял, как она ему дорога и как он боится ее потерять.

Глава IX

1753 год, окрестности Баласора, Индия

Тулси проснулась среди ночи. Она не помнила, что ей снилось; женщине казалось, то были божества куда более грозные и страшные, чем великая Кали.

В палатке было светло как днем, снаружи плясали багровые отсветы. Она вскочила и выбежала на улицу. Ее обдало испепеляющим жаром, оглушило чудовищным треском и грохотом. Всюду виднелись всполохи огня, слышались истошные крики людей, ржание лошадей. Создавалось впечатление, что наступил конец света.

На самом деле на лагерь напали люди раджи Бхарата. Накануне погибло много английских солдат, а теперь еще оказалось, что под покровом ночи были выведены из строя почти все пушки. Вдобавок кто-то поджег склад с порохом. Мигом взметнулся огненный столб, раздались взрывы, лагерь охватило пламенем. Солдаты – и англичане, и сипаи – превратились в беспомощную толпу, а главная улица лагеря стала похожа на объятое огнем ущелье.

Тулси бросилась туда, где находился Анри, но путь преградили огонь и люди, в панике пытавшиеся избежать чудовищной смерти, и она была вынуждена повернуть назад.

В это время Анри бешено колотил в дверь сарая. Он увидел алое зарево и все понял. Дым разъедал ноздри, молодой человек начал кашлять. Никто не открывал; вероятно, охрана бежала, позабыв о несчастном пленнике. Анри кричал, но его крики заглушал рев пламени. Он ударил в дверь плечом, но она не поддалась; в следующее мгновение Анри почувствовал жгучую боль: левый рукав его одежды вспыхнул. Он изо всех сил пытался сбить огонь, но в конце концов упал, охваченный удушьем, и потерял сознание.

На следующее утро Тулси молча бродила по лагерю, не глядя на офицеров и солдат, в этот день не отличимых друг от друга, понурых и безмолвных, как привидения. Воины раджи взяли много пленных, разрушили все, что можно было разрушить, и удалились с чувством превосходства и сознанием исполненного долга.

Уцелевшие офицеры и солдаты впали в убийственную апатию и бесцельно бродили по лагерю, но Тулси чувствовала себя иначе. Жаркая тревожная волна поднималась со дна души и заставляла искать, надеяться, верить. Когда женщина встретила Майкла Гордона, ее радости не было предела.

– Здравствуйте, Тулси.

Он выглядел ужасно: черный от копоти, голова в бинтах, босоногий, а глаза – усталые и несчастные.

– Где Анри?!

– Если бы я знал! Сарай, куда его заперли, сгорел дотла, но там никого не было. Среди трупов я его не нашел. Правда, некоторые тела обгорели так сильно, что невозможно понять, кто это был!

Майкл говорил по-английски, однако Тулси поняла главное: Анри не умер, он просто исчез.

– Что теперь делать? – спросила она, с трудом вспоминая слова чужого языка.

– Если бы я знал! – повторил офицер. – Наверное, восстанавливать лагерь, залечивать раны… Вам – искать Анри.

– Где?

– Не знаю, Тулси.

Молодая женщина поняла, что больше ничего не добьется, и ушла. Она долго бродила по лагерю, но так и не нашла Анри.

Живой или мертвый, он исчез, и она снова осталась одна.

Воля к жизни не умерла, и Тулси решила идти в Баласор. Переночевав в кустах, она вышла на дорогу и отправилась в путь.

Баласор был большим и богатым городом. Многие здания имели балконы, окна закрывались бамбуковыми занавесками, крыши были покрыты гнутой черепицей. Главные ворота представляли собой целый комплекс строений и были ярко раскрашены. Храмы выглядели великолепно: устремленные ввысь, словно пламя костра, с простенками, украшенными фигурками людей, в основном мужчин и женщин, слившихся в страстных любовных объятиях.

Когда-то Анри сказал, что согласно воззрениям его соотечественников это выглядит постыдно, хотя на самом деле то было всего лишь изображение вечной в своем продолжении природы, неистребимого божественного начала.

Впрочем, сейчас Тулси было не до созерцания изображений на храмах – от жажды, жары и голода она еле волокла ноги. Главные улицы Баласора были широкими, светлыми, вымощенными булыжником, имели водостоки, тогда как боковые улочки поражали грязью и темнотой. Вдоль набережной тянулись бесчисленные торговые склады. Всюду кипела жизнь: суетились люди, проезжали многочисленные повозки, проплывали величественные раззолоченные паланкины.

В конце концов Тулси опустилась на землю возле какой-то лавки и забылась в полуобмороке-полусне. Потом кто-то поднял ее и куда-то повел. Перед глазами женщины проплывало радужное марево, ноги и руки были как ватные, в ушах стоял пронзительный надоедливый звон, к горлу подступала тошнота.

Тулси очнулась в чужой хижине; на нее настороженно смотрела незнакомая девушка. Увидев, что Тулси открыла глаза, она с вызовом произнесла:

– Проснулась? Я дала тебе напиться из своей чашки, но ты наверняка из высшей касты! Вайшья, а то, глядишь, и брахманка! А я шудра!

Тулси через силу улыбнулась.

– Это неважно. Главное, ты дала мне попить.

Она лежала на набитом соломой матрасе, брошенном прямо на земляной пол. Обстановка хижины была очень бедной: сплетенная из тростника мебель, да и та старая и жалкая. Глиняная посуда. Ни циновок, ни ковров. Хозяйке дома было лет восемнадцать; темное лицо, худощавое, гибкое и верткое, как у ящерицы, тело, быстрые глаза. На девушке была широкая сборчатая юбка, расцвеченная кричащими красками, и короткая, туго обтягивающая грудь кофточка. Украшения – крупные, яркие, но дешевые.

– Откуда ты? Где твои родные? – Она спрашивала требовательно и резко.

Тулси вздохнула.

– Не знаю. У меня никого нет.

Девушка рассмеялась.

– Значит, мне не повезло! Я надеялась, что ты богатая горо жанка, которой стало плохо на улице, и хотела получить в награду несколько рупий!

Ее откровенность расположила к себе Тулси, и она с улыбкой промолвила:

– Пожалуй, я еще беднее, чем ты! Главное, у тебя есть дом, а у меня – совсем ничего. – И спросила: – Как тебя зовут?

– Кири, – ответила девушка и с гордостью добавила: – Это означает «цветок амаранта».

– А меня – Тулси.

– Священное дерево?

Молодая женщина покраснела.

– Я не оправдала имени, которое дала мне мать перед тем, как умереть. Не стала символом самопожертвования и верности одному-единственному мужчине. И все же встретила настоящую любовь.

– Откуда ты пришла?

– Из лагеря англичан.

Кири насторожилась.

– Что ты там делала?

– Жила со своим мужем.

– И где он теперь?

Тулси тяжело вздохнула.

– Не знаю.

Ей пришлось рассказать о себе, и по мере того как она говорила, сердце стучало сильнее и кровь быстрее бежала по жилам. Анри не умер и не бросил ее: с ним просто что-то случилось. Рано или поздно они снова встретятся – значит, жизнь продолжается!

– А ты? – спросила она. – Ты живешь одна?

Кири помедлила. В ее лице были не только веселая беспечность и безудержная любовь к жизни, а проглядывало что-то настороженное и жесткое.

– Ты была со мной откровенна, – сказала она, – я отплачу тем же. Когда мне было двенадцать лет, меня изнасиловали два английских солдата. Я гнала домой коз; англичане схватили меня и затащили в кусты. Когда я, рыдая, приползла к матери, она дала мне пощечину. В нашей семье было десять детей, и все в одночасье стали относиться ко мне как к оскверненной. Отец не чаял сбыть меня с рук, но кому я была нужна? В конце концов я не выдержала и ушла из дому. Какое-то время я жила у одной женщины, которая обучала девочек танцам. Она тоже любила драться, потому вскоре я поселилась одна. И не жалею! Живу в этой хижине на окраине Баласора, выступаю на людных улицах. Платят неплохо – на еду и одежду хватает, а большего мне и не нужно. – Не страшно жить одной?

– Нет. Я прирежу любого, кто вздумает меня обидеть! Случается, ко мне подходят с разными предложениями, а как увидят вот это, сразу проглатывают язык!

Девушка показала Тулси небольшой, но острый нож.

– Сколько тебе лет? – спросила та.

– Шестнадцать. А тебе?

– Двадцать. – Тулси внимательно посмотрела на девушку. – Возможно, со временем твоя жизнь изменится, ты выйдешь замуж за достойного, понимающего тебя человека.

Кири скривилась и небрежно произнесла:

– Еще чего! На свете нет порядочных мужчин. Все думают только о себе и о том, как обидеть бедную девушку. Никто не возьмет меня замуж, и ты знаешь почему. – Она печально вздохнула, потом на лице ее появилось выражение деловитости. – Говоришь, тебе некуда идти? Хочешь остаться здесь, со мной? Ты умеешь танцевать? Если нет, могу научить. Ты красивая, у тебя светлая кожа, нежное лицо, тебе будут давать много денег. Я давно мечтаю о подруге!

Тулси осталась. Она подружилась с простой и бедной девушкой, как некогда подружилась с уважаемой и богатой Кайлаш. Обе, и Тулси и Кири, оказались за невидимой чертой, и обе скрывали это. Разница заключалась в том, что в жизни последней никогда не было любви.

А Тулси жила только любовью, и не было мгновения, когда бы она не думала об Анри. Иногда девушка вспоминала дядю Чараку и даже родную деревню. Вспоминала, как в начале года[40] односельчане отмечали праздник первой вспашки и по главной улице двигалась большая повозка, запряженная украшенными лентами и яркой материей буйволами, а впереди выступали барабан щики. Над деревней разносился звук сделанного из большой раковины горна. Пиршество и веселые игры продолжались всю неделю. В эти дни даже она чувствовала себя счастливой.

Днем Тулси и Кири выступали на улицах и площадях Баласора. Кири использовала свое искусство по-разному. Иностранцам было безразлично, что каждый жест танцовщицы выражает определенное чувство и соответствует какому-то божеству, животному или цветку. Им подавай разноцветный веселый вихрь, полный стремительной грации, безудержного вдохновения и блистательных улыбок. Иное дело – важные индийские чиновники или представители высших каст.

Случалось, больше рупий бросали не очень красивой, темнокожей, но жизнерадостной и быстроглазой Кири, в другой раз – не такой подвижной, но чарующе прекрасной Тулси. Вечером девушки пересчитывали выручку и шли на рынок, чтобы купить еду, а если требовалось, то украшения или одежду.

Кири любила острую пищу и жевала бетель. Иногда могла хлебнуть арака. Тулси предпочитала творог и молоко, а о бетеле не могло быть и речи. Кири была способна обругать и одернуть любого, кто вставал у нее на пути, тогда как Тулси была вежлива и скромна. Однако девушки никогда не ссорились.

Однажды к Тулси подошли два английских солдата, стали протягивать рупии и манить за собой. Кири подскочила, быстрая, юркая, как змея, и наставила на них нож. Они не испугались и стали смеяться. Тогда Тулси произнесла по-английски, старательно подбирая слова:

– Я не могу пойти с вами. У вас, наверное, есть жены. А меня ждет муж.

Солдаты раскрыли рты. Кири была поражена не меньше и, когда девушки вернулись домой, спросила:

– Ты можешь с ними говорить?!

– Меня научил Анри. Я могу кое-что понять и ответить.

И еще я бы очень хотела научиться читать!

Читать они не умели, зато каждая знала сказки; этим подруги и развлекали друг друга, когда выпадала ненастная погода или когда не спалось. Однажды Кири спросила:

– Что такое любовь?

Тулси не знала, что ответить. В ее жизни было двое мужчин, и каждого она любила по-своему. Если в отношениях с Рамчандом большую роль играли разум и влечение плоти, то с Анри было намного сложнее, все свилось в тугой клубок, распутать который, пожалуй, могла только смерть. Боль и сладость сердца были подобны огню, разум пронзало сознание обретения чего-то бесконечно родного, близость была беспредельной, а чувственность выходила из берегов.

Иногда Тулси спрашивала себя: пошла бы она на костер вслед за Анри? И отвечала: нет, потому что знала: он никогда бы не пожелал, не позволил, не допустил, чтобы она умерла вместе с ним. Его бог был куда строже, чем ее боги, да и обычаи таили в себе много жестокости и коварства, но Анри всегда выбирал жизнь. Он говорил, что душа каждого человека неповторимая и единственная, как и его судьба. И женщина не есть тень мужчины.

Ее Анри был прекрасен, великодушен и добр! Он ни на кого не смотрел свысока и не осуждал ничьих слабостей. Тулси была безмерно горда тем, что он ее полюбил, и безумно счастлива оттого, что тоже его любит.

Однажды утром молодая женщина вышла на улицу и остановилась, глядя на кусты самшита, выстроившиеся вдоль дороги ровной темно-зеленой стеной, на источавшие пронзительно сладкий аромат цветы, на ласточек, что свили гнезда под крышей хижины и теперь стремительно носились туда-сюда на своих быстрых крыльях. Кири никогда не запирала дверь своего дома, она со смехом говорила, что там просто нечего красть. Разве что вор сам захочет оставить обитательницам хижины золотую монету!

О нет, Тулси была богата, еще как богата, и теперь – спасена: от тоски, безнадежности, отсутствия смысла жизни! Не так давно она поняла, что у нее будет ребенок.

Когда она вернулась в дом, Кири уже проснулась и готовила скромный завтрак. Тулси присела на корточки у очага и сказала:

– Через несколько месяцев я не смогу выступать.

Она смотрела мечтательно, спокойно, мягко – куда-то вглубь себя.

– Почему не сможешь? – как всегда, деловито спросила Кири.

– Потому что жду ребенка.

Кири отпрянула так резко, что чуть не упала. В черных гла зах девушки полыхнула ревность. По наивности она решила, что Тулси всегда будет принадлежать только ей.

– Зачем тебе ребенок? – произнесла она упавшим голосом.

– Не знаю, не могу объяснить. Моя душа и душа Анри встретились в бесконечном странствии, и в своем слиянии мы породили новую жизнь. Разве это не чудо?

Кири нахмурилась.

– Мальчишек я здесь не потерплю!

Тулси рассмеялась. Кажется, она смеялась впервые с момента разлуки с Анри.

– О нет, я рожу девочку и назову ее Амалой[41]. Она вырастет красивой и доброй и станет танцевать вместе с нами!

Постепенно Кири успокоилась. Она очень привязалась к Тулси и дорожила дружбой с ней. Обе впервые почувствовали, что значит иметь настоящую подругу – по осколкам собирать чужое сердце и тем самым излечивать собственное.

1754 год, крепость Киледар, Индия

Анри де Лаваль проснулся знойной ночью, такой черной, что, казалось, в этом мраке можно было раствориться без следа. Он встал, подошел к окну, отодвинул занавеску и увидел свет – свет огромной луны, озаряющий стволы пальм, зубцы высоких крепостных стен, похожие на огромные цветы узорные купола дворцов. Слышался ровный шум густой листвы и бесконечная трескотня ночных насекомых.

Молодой человек вспомнил свой сон. Ему снился Париж, лабиринты Латинского квартала, где кипела студенческая жизнь, кладбище Пер-Лашез, на котором был похоронен отец, задумчивые каменные ангелы и украшенные гербами фамильные склепы. Снились извилистые, вымощенные булыжником безвестные улочки и площадь Вогезов, по которой он шел мимо памятника Людовику XIII.

На другом конце площади его ждала девушка – то ли Тулси, то ли Урсула Гранден. Анри давно не снилась Урсула, он почти не вспоминал о ней, он думал только о Тулси. Но Тулси не могла очутиться в Париже…

Впрочем, мог ли он вообразить, что когда-нибудь окажется в крепости Киледар без надежды покинуть ее в ближайшие месяцы?!

Анри мысленно вернулся к тому моменту, когда очнулся на мягкой постели в хорошо обставленной комнате. Здесь были ковры и много красивой восточной утвари. Рядом сидел Викрам, тот самый индиец, из-за бегства которого англичане посчитали Анри предателем.

– Пришли в себя? Это хорошо. Вы наглотались дыма, к тому же на вас загорелась одежда. Серьезных ожогов немного, и все же вы несколько дней были на грани жизни и смерти. Вас скрутила лихорадка, и одно время мы думали, что вот-вот расстанемся с вами. Вы можете говорить?

Только тут Анри почувствовал, как сильно ослаб и как истерзан болью. Он вспомнил душную темноту, томительно ползущее время, звуки, доносившиеся, казалось, сквозь плотный занавес, смутные силуэты каких-то людей.

– Да. Могу. Где я?

– В крепости Киледар, во владениях раджи Бхарата. Вас спасли те индийцы, что находились на службе у англичан. – Викрам усмехнулся и покачал головой. – Клянусь, вы сумели завоевать их симпатию! Они выломали дверь и вытащили вас из горящего сарая. А потом мои люди решили, что вы можете нам пригодиться.

– Зачем?

Викрам, говоривший с Анри как с равным и производивший впечатление дальновидного и рассудительного человека, сказал:

– В нашем мире раджа Бхарат считается очень образованным, культурным и мудрым правителем. Он хочет побольше узнать о вашей стране и научиться ее языку. Противники это ценят. Не скрою, в пришествии на нашу землю англичан и французов мы пытаемся найти и положительные стороны, хотя раджа лишился своих законных владений, а потому, в свою очередь, был вынужден выгнать из Киледара Наваз-хана. В конце концов, каждую крепость можно взять, как можно победить любую армию, но раджа предпочитает решать проблемы мирным путем. Разумеется, если это возможно. К тому, что произошло в английском военном лагере, нас вынудили сами англичане. Поскольку нам не удалось найти с ними общий язык, раджа Бхарат готов пойти на переговоры с генерал-губернатором Дюпле и французскими военачальниками.

Анри горько усмехнулся.

– Про Францию могу рассказать, а парламентера из меня не получится. В своей стране я преступник, изгой. Впрочем, вам, должно быть, известна моя тайна?

Викрам наклонил голову.

– Тайна? Какая?

– Я говорю о лилии. Клеймо. Оно здесь, – Анри скосил глаза и увидел забинтованное плечо, – под этими повязками, и означает, что я – убийца и вор.

– Вы в самом деле убийца и вор?

– Нет, я ничего не украл и не убил ни одного человека, но кто мне поверит? Обвинение было ложным, однако я проявил малодушие и сознался под пытками.

– Лилия? Кажется, лилии есть на флаге вашей страны? – спросил Викрам.

– Да, бурбонские лилии. – Анри усмехнулся. – Одна из них увековечена на моем теле!

– Здесь, – сказал Викрам, – никто не обратит внимания на ваши знаки. На моем теле тоже есть рисунки, которых вы не поймете, и едва ли станете задавать вопрос, что они означают. Итак, вы остаетесь.

– Это вопрос?

– Нет.

– Я так и думал. – Анри устало прикрыл глаза.

– К сожалению, – спокойно произнес Викрам, – вы наш пленник. Вы можете спокойно разгуливать по крепости, но наружу вас не выпустят. Эти покои – ваши, мы дадим вам слугу, если желаете – женщин, и хорошо заплатим за ваши услуги. – И заметил: – Не знаю, как у вас, а в нашей стране, по крайней мере сейчас, власть имеют не титулы, а деньги.

– Думаю, у нас тоже, – ответил молодой человек. – Я был дворянином, но мне это не помогло. Выиграли те, кто, по-видимому, сумел заплатить.

– Вы будете отмщены.

– Кем?

Викрам смотрел проницательно, без тени улыбки.

– Не важно. Богами. Судьбой.

– Хорошо, если так, но меня волнует не это. Я очень беспокоюсь за свою жену; она индианка и осталась в английском лагере.

– Лагерь сожжен, – резко произнес Викрам.

В глазах Анри промелькнуло отчаяние. Конечно, его Тулси жива, она просто не могла умереть!

– Как мне ее отыскать?!

– Пока никак. Придется смириться с тем, что есть. Ваше положение не так уж плохо. Вы попали не к бесчестным, продажным людям. Раджа Бхарат очень богат, он без труда мог бы платить англичанам подати, но для него важнее гордость. Как и для вас.

– Почему вы мне верите? – помолчав, спросил Анри.

Викрам ответил без тени лести:

– Я разговаривал с вами, видел, как вы обращаетесь с индийскими наемниками, с английскими солдатами. Вы не воин, но вы честны и открыты, образованны и незаносчивы. И вы не предатель и не преступник. Я немало прожил на свете, а повидал еще больше, так что редко ошибаюсь в людях.

– Это вы посоветовали радже взять меня к себе? – спросил Анри.

– Да, я. Не так часто встретишь человека, который сумел снискать уважение не только местного населения, но и своих противников!

– Я стараюсь не забывать, что все мы люди, и только. Однажды моя мать сказала: «Если какой-либо человек придет к тебе со своей бедой или просьбой, отнесись к нему так, как если бы под видом этого несчастного к тебе явился Христос», – ответил Анри и добавил: – Простите, я плохо знаком с вашей религией…

Викрам улыбнулся.

– Индуизм куда сложнее христианства. У вас будет время познакомиться с нашими богами. Еще придется обучиться некоторым церемониям, но это потом. Поправляйтесь, отдыхайте и не думайте о плохом.

Анри выздоравливал медленно; некоторые ожоги оказались глубокими и плохо заживали. Раджа прислал опытного лекаря; тот прикладывал к ранам какие-то травы и протирал их неведомыми настоями. Могли остаться рубцы и шрамы, но это не волновало Анри. Лицо не пострадало, глаза были целы, а тело… Что может «украсить» его больше, чем позорное клеймо каторжника?!

Наконец повязки были сняты даже с тех мест, какие пострадали сильнее всего. Самый серьезный ожог был на левой руке и плече, от него остался след, но… это была уже не лилия! Анри принял случившееся как знак свыше. Мог ли он представить, что судьба освободит его от клейма – пусть даже таким жестоким и причудливым образом?!

Именно тогда молодой человек стал думать о Париже, о том, чтобы вернуться и все увидели, что он не умер, доказать, что его оклеветали! Чтобы снова обнять свою мать.

Вскоре Анри представили радже Бхарату. Это оказался немолодой, благородного вида человек с длинной седой бородой, облаченный в удобную и легкую, хотя и щедро усыпанную драгоценностями одежду. Анри держался просто, но уважительно и без лести, чем и понравился хозяину крепости. Раджа велел выделить молодому человеку средства на первоначальные расходы и назначил часы для бесед и занятий.

У Анри появился личный слуга по имени Аравинда, юноша лет восемнадцати. У него было тонкое, гибкое, удивительно красивое тело, блестящие черные волосы и огромные глаза, оттененные длинными густыми ресницами. Он был покладист, улыбчив и со всех ног бросался исполнять любое поручение нового господина. Покои, предоставленные в распоряжение Анри, были удобны и богаты и примыкали к дворцу раджи.

Сидя на покрытом дорогим ковром диване, молодой человек смотрел на подаренное ему золото и не понимал, почему оно его не радует. Из-за Тулси? Конечно, в первую очередь, из-за того, что он ничего не знал о ее судьбе и она тоже не ведала, что с ним случилось.

Если бы он был в Париже, как пригодились бы ему эти деньги! Что делать с ними в крепости, Анри не знал. В конце концов он сложил золото в мешок и спрятал. Даст бог, когда-нибудь оно пригодится!

Раджа Бхарат был занятым человеком и не слишком часто приглашал к себе Анри, потому у последнего оставалось много свободного времени. По вечерам он любил бродить по улочкам Киледара в сопровождении Аравинды. На одной из таких прогулок юный индиец рассказал новому хозяину свою историю.

– У моих родителей было тринадцать детей, мы жили на окраине Баласора и погибали от нищеты. Иногда мать приносила кашу из гнилого неочищенного риса – люди, что побогаче, дают такое скоту – и кормила нас. Позже она призналась, что воровала эту «еду» из свиных кормушек. Когда мне исполнилось двенадцать лет, родители продали меня каким-то людям. Дело в том, что я родился светлокожим и был красивее всех своих братьев. Недаром меня назвали Аравиндой![42] Так вот, эти люди привезли меня в Киледар. Зачем, я не знал, пока они не стали привязывать мои руки и ноги к особому приспособлению и точить нож. Мои новые хозяева были мусульманами, они хотели сделать из меня евнуха и выгодно продать одному из своих правителей. Я напрасно молил о пощаде. Это происходило в людном месте, на базаре, и именно в тот момент мимо проезжал раджа Бхарат. Я ничего не знал о радже, понял только, что едет богатый и влиятельный человек со своей свитой. Не знаю, какая сила позволила мне вырваться из рук палачей и броситься вперед, прямо под копыта коня. От неожиданности раджа придержал свою лошадь, а его люди кинулись ко мне, обрушив на меня удары. Не представляю, что могло бы случиться дальше, но тот, кто ехал рядом с раджей, что-то шепнул ему, и тогда правитель спросил, кто я, из какой касты и что мне надобно. Скажу тебе по секрету, человек, которому я обязан своим спасением, – господин Викрам. Подбежали мои хозяева; господин Викрам бросил им кошелек, а раджа велел своим слугам отвести меня во дворец. Меня определили к учителю танцев, который похвалил мое тело, и уже спустя год я мог развлекать раджу и его гостей.

– Ты был доволен? – спросил Анри.

Аравинда улыбнулся.

– Конечно! Тот человек, что обучал меня искусству, сломал о мою спину немало палок, но зато теперь я способен делать то, что умеют немногие. – И с гордостью добавил: – Отныне мой покровитель не кто-нибудь, а Натараджа, владыка танца!

– А господин Викрам?

– Его я почти не видел, и он никогда не разговаривал со мной.

– Тебе платили жалованье или ты был рабом раджи?

– Жалованье не платили, да и зачем? Еды было вдоволь, красивой одежды – тоже. Случалось, женщины-танцовщицы дарили мне свои ласки. Я предпочитаю быть рабом здесь, чем свободным в родном Баласоре. Я шудра; наша судьба – служить людям из высших каст.

– Чего бы ты хотел для себя? – задумчиво произнес Анри, и Аравинда легко и беспечно произнес:

– Ничего. Навсегда остаться в Киледаре, у хороших людей.

– Ты боишься перемен?

– Да. Потому что большие перемены, господин, чаще всего означают большое горе.

– Говоришь, раджа был доволен твоим искусством, почему же он отдал тебя мне?

– Потому что я стал взрослым, а раджа не любит смотреть на танцовщиков-мужчин. Ему нравится, когда выступают женщины и мальчики, – ответил юноша и осторожно спросил: – Ты не прогонишь меня, господин? Я послушен, умею хорошо прислуживать и легко учусь новым порядкам.

Анри вздохнул.

– Прогнать не прогоню, только я не собираюсь оставаться здесь навсегда!

– Тебе не нравится в Киледаре?

– Нравится, – ответил Анри. – Но мое место не в крепости.

Киледар был велик; настоящий город с узкими, нагретыми солнцем улицами, величественными дворцами и огромными пальмами, над которыми витали пряные запахи. Повсюду расхаживали солдаты в раззолоченных мундирах, часто встречались боевые слоны. Здесь было вдоволь солнца, золота и драгоценных камней.

Но это был не Париж. В этом мире Анри не чувствовал себя свободным. А главное – рядом не было Тулси.

Глава X

1754 год, Париж, Франция

В том году весна выдалась ранней. Сена сверкала лазурным глянцем, а листва деревьев, омытая теплыми дождями, весело трепетала на ветру. Несколько десятков одинаковых трехэтажных домов с серебристо-серой облицовкой, изящными арками и островерхими крышами, крутые скаты которых были прорезаны слуховыми оконцами, выстроились на правом берегу реки в окружении пышных зеленых садов, точно стражи вечного благополучия и богатства обитателей квартала Марэ.

Еще месяц назад Луиза Гранден была уверена в своем настоящем и будущем и не подозревала о надвигающейся катастрофе. Но постепенно колониальный вопрос стал предметом насмешек и далеко небезобидных шуток, причем как на улицах Парижа, так и в салонах высшей знати. Известнейшие философы того времени резко осуждали колониальную политику Франции: и Вольтер, и Монтескье, и Руссо обличали попытки европейцев завоевать другие народы.

Индийская колония потребляла намного больше денег, чем приносила прибыли, и Людовик XV окончательно потерял к ней интерес. Цены на акции компании Восточной Индии стали стремительно падать, а потом разразился кризис. Компании было предъявлено более тысячи акций с требованием немедленной оплаты. Леопольд Гранден, являвшийся председателем совета директоров компании, совестливый и честный человек, покончил жизнь самоубийством. Он оставил адресованную жене, дочери, зятю и своему заместителю Гастону Друо записку, в которой просил прощения за то, что не оправдал их надежд.

Луиза не сразу поняла, что стоит на грани полного разорения. Ситуацию прояснил Гастон. В ее темно-красной гостиной с золотым цветочным узором и мебелью в стиле Луи-Трез он сидел, небрежно закинув ногу на ногу, и говорил такие вещи, какие Луиза не ожидала услышать.

– Наше правительство безнадежно тупо. Тогда как в Лондоне, Ливерпуле и Бристоле вовсю обсуждают судьбу заморских владений Британии и всерьез задумываются о создании колониальной империи, Париж развлекается ссорами придворных и даже не вспоминает о тех, кто сейчас находится в тропиках! И все-таки я считаю, что положение можно исправить. Я имею в виду не положение колонизаторов или французского правительства, а наше с вами, Луиза.

Женщина жалко улыбнулась.

– Вы полагаете, Леопольд поспешил?

– Не просто поспешил, а сделал большую глупость! – отрезал Гастон. – Земли Индии чудовищно богаты, и акции должны подняться в цене!

– Почему же тогда колония не дает денег? – устало проговорила Луиза.

Гастон Друо усмехнулся.

– По вечной причине. Воровство! Тамошние чиновники и правители, включая генерал-губернатора Пондишери Жозефа Дюпле, понастроили дворцов и живут, как восточные вельможи, а сами шлют письма в Париж, в которых уверяют, что колонии разорены! Это они развязали войну с англичанами! Между тем французские колониальные войска формируются из бродяг, преступников, нищих. Англия вершит судьбы колоний совсем по-другому!

– Какой предлагаете выход? Я тоже имею в виду наше положение! – немного резко произнесла Луиза.

Гастон Друо твердо ответил:

– Пора положить конец этой смуте. Совет директоров компании Восточной Индии отправляет в колонию своих людей. Чрезвычайным уполномоченным назначен Шарль Годе[43]. С ним едут еще несколько человек. Годе приказано сместить Дюпле, проверить все документы, получить полный отчет о его деятельности, вернуть всех пленных в Мадрас[44] и заключить мир с англичанами.

Женщина напряженно ждала продолжения. С некоторых пор Гастон Друо был не последним человеком в компании. Но он молчал и лишь глубокомысленно щурил глаза. Наконец она не выдержала и осторожно спросила:

– Какое отношение это имеет к нам? Ко мне, к моей дочери?

– Самое прямое.

– Вы тоже едете?

Гастон, улыбнувшись, спокойно ответил:

– Не я, а мой сын Франсуа, муж вашей дочери Урсулы.

Луиза взвилась.

– Зачем, почему?

– Потому что не поехать нельзя – можно упустить очень многое. Индия – страна золота и драгоценных камней. Будет обидно, если они достанутся кому-то другому. Да и должности компании – не последняя ценность.

– Вы хотите сказать, что ваш сын покидает Урсулу?

– Нет, я хочу сказать, что ваша дочь должна поехать с ним.

– Урсула – в эту жаркую, грязную, кишащую насекомыми страну?!

– Ничего не поделаешь, она его жена, а жена обязана следовать за мужем. – Гастон усмехнулся. – Разве вы не слышали о новом веянии? Девушки-бесприданницы, которые и не мечтали выйти замуж во Франции, едут в Индию и там без труда находят себе женихов из числа офицеров и чиновников. Так же поступают многие продажные женщины. Дамы полусвета занимают достойное положение среди тамошней аристократии. Не думаете же вы, что Франсуа, от которого откажется молодая жена, останется одиноким?

Возразить было нечего. Луиза почти потеряла надежду на спасение семьи от полного краха. Леопольд умер, не оставив им с дочерью ничего, кроме проблем. Гастон, который все предыдущие месяцы без устали расточал недвусмысленные намеки и комплименты, перестал интересоваться ею как женщиной.

Теперь она мыслила и чувствовала себя по-другому, а значит, и выглядела иначе. Бледное напряженное лицо, потускневший, затравленный взгляд. Правда, она была в трауре, но Луиза знала, что для такого человека, как Гастон Друо, траур не может служить препятствием. Он был способен флиртовать с женщиной, едва похоронившей мужа, и мог без колебаний отправить родного сына в неведомую страну, если рассчитывал обогатиться.

В отчаянии Луиза предприняла последнюю попытку.

– А вы, почему вы не хотите поехать?

Гастон невозмутимо заявил:

– Кто-то ведь должен остаться здесь, чтобы держать ситуацию под контролем!

– Как ваш сын воспринял такое решение?

– Как он может воспринимать приказы компании? Поедет и все.

– Они, наши дети, вернутся?!

– Разумеется, я не Господь Бог, но почему нет? Два-три года… за это время можно накопить значительную сумму, особенно если не быть слишком честным.

– Два-три года! – прошептала пораженная Луиза.

Отправить Урсулу на чужбину, а самой остаться в одиночестве, да еще с кучей финансовых проблем! Женщина могла обратиться за помощью к родственникам по своей линии, но ей мешала гордость. На протяжении многих лет она держалась с ними высокомерно и холодно, всячески подчеркивая, что не хочет иметь ничего общего с «вульгарными торгашами».

Она вошла в комнату дочери с тяжелым сердцем. Урсула была дома – после похорон отца она решила пожить с матерью. Луиза подозревала, что в их отношениях с Франсуа не все гладко. Молодого человека можно было понять. Он считал, что богат, и думал, что женился не только на красивой, но и обеспеченной девушке. Теперь его положение пошатнулось, к тому же выяснилось, что у жены нет ни гроша.

Урсула стояла возле окна, тоненькая и хрупкая в своем траурном платье; когда она повернулась, Луиза увидела ее глаза – широко раскрытые, затуманенные, отчужденные. В них были глубокая растерянность, беспомощность и страх. Совсем недавно она представляла собой прекрасное, воздушное, лишенное проблем существо, созданное для того, чтобы пленять, развлекаться, любить.

Внезапно прежний мир рухнул и его место занял новый: чужой и страшный, полный неразрешимых проблем. Отец добровольно ушел из жизни, мать выглядела отчаявшейся и постаревшей, утратившей самоуверенность и лоск. Франсуа больше не расточал пылких комплиментов и признаний в любви, он стал раздражительным, временами даже грубым. Никто не улыбался, все нервно сжимали руки, ходили из угла в угол, кто-то злобно отвечал сквозь зубы, а кто-то беспомощно рыдал.

Урсула сделалась молчаливой, жила как в тумане и покорно ждала, когда закончится этот страшный сон. Ее хрупкая натура не успела приспособиться к новому образу жизни, а разум был не в состоянии охватить случившееся.

Луиза все понимала. Как ни странно, больше всего она боялась, что однажды дочь спросит: «Почему вы отняли у меня Анри?» Правда, пока Урсула молчала, но гроза могла разразиться в любой момент. Луиза помнила, какие глаза были у дочери, когда она вернулась со свидания с Анри. «Мама, ты не поверишь, он выглядел как настоящий преступник. У него был такой взгляд!» – повторяла она.

Через месяц после того, как несчастный сын Шарля де Лаваля был отправлен на каторгу, Матильда де Лаваль умерла в лечебнице, а еще через два Урсула вышла замуж за Франсуа Друо. Казалось, девушка хотела поскорее забыть бывшего жениха, вычеркнуть его из жизни. Она проявила такую настойчивость, что даже Леопольд, который не доверял Гастону Друо, был вынужден согласиться. Под давлением жены он добился назначения Гастона своим заместителем и принял на службу в компанию его сына.

Теперь Луиза, случалось, задавала себе вопрос: да, она уничтожила семью Шарля, но что это дало? Старший де Лаваль не женился на ней, однако его сын искренне любил ее дочь. Луиза вспомнила, как впервые увидела Анри: сдержанная обходительность, холодноватая учтивость. Его выдавали чистые и нежные глаза, в которых таились взволнованное ожидание и робкая надежда. Он выглядел моложе своих лет, совсем еще мальчик, но теперь Луиза была уверена в том, что именно Анри по-настоящему ценил бы и берег ее дочь.

– Урсула, – с тяжелым вздохом начала она, – твой муж получил новое назначение: его отправляют в Индию. Тебе придется поехать с ним.

Похожее на фарфоровую маску лицо Урсулы ожило, она с ужасом произнесла:

– В Индию? Что мне там делать, мама? Это же дикая страна! Где мы будем жить – в какой-нибудь хижине?!

– Гастон Друо говорит, что тамошние чиновники понастроили дворцов и живут подобно восточным вельможам.

– Гастон Друо там не был! Неужели он не может сделать так, чтобы Франсуа остался в Париже?

– Похоже, он этого не хочет.

Луиза села на диван и протянула дочери руку. Та нехотя опустилась рядом. Женщина не знала, с чего начать. Ее дочь еще не попадала в ситуации, когда любые чувства отступают перед безжалостным расчетом разума и безвыходностью положения.

– Пойми, Урсула, мы разорены и нам не приходится выбирать. В конце концов, Франсуа твой муж, и твой долг – быть рядом с ним.

– А если я не хочу? Пусть он едет один, я стану писать ему письма, а он будет присылать нам деньги.

– А если не будет? А вдруг он задержится там надолго и… заведет новую семью или вступит с кем-то в связь? Ты не знаешь мужчин! С глаз долой – из сердца вон. Вот как они рассуждают!

– Как ты думаешь, мама, Анри де Лаваль еще жив? – неожиданно спросила Урсула.

Луиза почувствовала, как к сердцу подкрадывается невыносимая боль, и ей показалось, что почти зажившая рана начала медленно вскрываться.

Помедлив, она решила сказать правду.

– Кто знает! Условия жизни на галерах ужасны.

– Да еще среди воров и убийц! Знаешь, я часто вспоминаю Анри, не того, которого я видела в тюрьме последний раз, а прежнего. Он был такой мечтательный и скромный!

Луиза молчала, страдая от болезненного пробуждения неожиданных чувств. Взгляд темных глаз женщины был устремлен вдаль, в невидимое прошлое, в черноту простиравшейся за окном ночи.

– Знаешь, мама, – вкрадчиво продолжила Урсула, – Анри не убивал Тома и не крал драгоценностей! Тогда я была слишком сильно испугана, ошеломлена и вдобавок непростительно наивна, но теперь понимаю, что все было подстроено. Кем? Кто это сделал, кто обрек Анри на бесчестье и страшную гибель? Ты, папа, Франсуа, Гастон Друо? Зачем? Да, вы были против нашего брака, но почему… Как жестоко!

Она почти кричала. Ее глаза лихорадочно заблестели, на бледном лице вспыхнул яркий румянец, кровь вскипела от ярости.

– Я никогда его не увижу, не смогу попросить у него прощения!

– Это уже не важно, – прошептала Луиза и попыталась погладить дочь по голове, но девушка резко отбросила руку матери.

– Нет, важно, важно, мама, потому что мы христиане! А еще потому, что Анри меня любил, а я от него отвернулась. Теперь я не сплю ночами, размышляя о том, что он может думать обо мне, о нас!

– У тебя есть Франсуа. Разве ты не любишь его?

Урсула нервно передернула плечом.

– При чем тут это! Ты сама сказала, что Франсуа найдет себе другую, едва мы расстанемся и он ступит на индийскую землю! Анри никогда бы не обошелся со мной подобным образом! Он ни за что не полюбил бы другую женщину! – И решительно промолвила: – Послушай, мама, ты должна написать в Королевский суд или куда-то еще, рассказать правду и потребовать, чтобы Анри освободили!

Луиза встала и выпрямилась. По напряженной спине пробежала дрожь. Итак, она потерпела полное поражение. Шарль умер, Леопольд покончил с собой, Анри де Лаваль, с которым ее дочь могла быть счастлива, отправлен на каторгу. Гастон Друо потерял к ней интерес.

Луиза была посрамлена в своем тщеславии и самодовольной уверенности в силе своих чар. Но куда больше, чем уязвленная гордость, женщину терзал страх потерять единственное любимое существо – дочь. Если Урсула ее возненавидит и решит вычеркнуть из своей жизни – это конец.

Внезапно лицо Луизы обрело прежнее властное выражение и она твердо произнесла:

– Я ни в чем не виновата. Я не стану наговаривать на себя.

Ты поедешь в Индию вместе с Франсуа, а я поеду с тобой.

Часть вторая

Глава I

1754 год, Пондишери, Индия

Лицо Урсулы Друо, стоявшей на палубе корабля «Герцог Орлеанский», выглядело застывшим, губы были плотно сжаты; казалось, ее нисколько не радует то, что утомительное путешествие подходит к концу. Луиза тоже молчала; резкий морской ветер трепал концы ее темной вуали. Франсуа отдавал приказы носильщикам: дамы не пожелали ехать налегке – супругам Друо и Луизе Гранден принадлежало около тридцати тщательно упакованных тяжелых ящиков.

Солнце уже закатилось, кровавый край небес поблек, сделавшись тускло-розовым, и на берегу чужой страны, окутанном таинственной сумеречной пеленой, были видны лишь темные силуэты пальм да какие-то низкие строения. Влажное теплое дыхание моря щекотало ноздри.

Урсула терпеливо ждала, когда можно будет спуститься в лодку. Всю дорогу она страдала от качки, но держалась мужественно.

Теперь она смотрела на мир новыми глазами. Что-то в душе ее затвердело; она уже не была доверчивой и наивной, податливой, как глина. Постепенно Урсула начала воспринимать необходимость отъезда в Индию как Божью кару. Ее семья отправила Анри де Лаваля на галеры – она была в этом уверена, хотя Луиза продолжала утверждать, что в этом нет ее вины, – и за это они вынуждены покинуть родину и поселиться в чужой и дикой стране.

Урсула приняла решение ехать не потому, что испугалась разлуки с Франсуа, и не из-за того, что боялась остаться без средств к существованию. Просто ей казалось, что таким образом она сумеет… о нет, не искупить вину перед Анри, а успокоить свою совесть. Она тоже в изгнании, тоже наказана!

Урсула чувствовала себя отшельницей и была готова смиренно и стойко встретить любые трудности, что, впрочем, не помешало ей взять в дорогу кучу как нужных, так и явно бесполезных вещей и красивых нарядов.

Губернатор Дюпле распорядился приготовить для приезжих лучшие комнаты в своем дворце, но королевский уполномоченный Жозеф Годе решил остановиться на частной квартире. Его примеру последовали другие члены делегации.

На следующий день Годе вручил губернатору Пондишери королевский приказ об отставке и предписание компании составить отчет за последние пять лет деятельности.

В то время как муж занимался делами, Урсула с матерью обустраивали новое жилище. Возведенные колонистами дома были очень просты: белые оштукатуренные стены, полутемный холл, выложенный каменными плитами пол, прикрытые бамбуковыми занавесками узкие окна спален. Привезенные из Парижа безделушки немного оживили суровую обстановку, и в доме стало довольно уютно.

– Я думала, в нашу честь будет устроен пышный прием и бал, – заметила Луиза, ставя фарфоровую вазу в виде раковины на изящный столик красного дерева.

– Какой бал, мама! – раздраженно отозвалась Урсула. – Генеральный контролер Годе приехал, чтобы сместить губернатора Дюпле и проверить отчетность. Возможно, последнего ждет наказание. Что тут праздновать?

– С каких это пор ты начала разбираться в подобных делах? – Луиза насмешливо улыбнулась и сказала: – Если не возражаешь, я займу эту комнату.

Урсула пожала плечами.

– Поверь, мне совершенно все равно.

– Здесь будет скучно. Городок довольно унылый. Видно, служащие компании не хотят тратить деньги на его благоустройство!

– По-моему, теперь нам не приходится выбирать, – заметила дочь, но Луиза продолжала, не обращая внимания на ее слова:

– Интересно, чем мы будем питаться? Неужели той пищей, какую едят местные дикари! Наших запасов не хватит надолго.

И где найти подходящих слуг? Поговори об этом с Франсуа.

Урсула повернулась и посмотрела на мать. Хотя Луиза стояла прямо и высоко держала голову, уголки ее губ были опущены, а глаза выдавали усталость. Судя по всему, она держалась из последних сил. Ее гордость, ее надежды были обращены в прах. Тем не менее Луиза продолжала сохранять самообладание и величавые манеры. Сердце Урсулы смягчилось, и она примирительно произнесла:

– Хорошо, мама. Я поговорю с ним.

Франсуа предупредил, что вернется поздно, и Урсула не ложилась – не потому что ждала мужа, а потому что знала, что не заснет.

Она стояла у окна, наблюдая, как багровый шар солнца исчезает за горизонтом и все вокруг постепенно погружается в тяжелый, душный мрак ночи. Откуда-то доносились негромкие голоса и топот ног, еще какие-то непонятные звуки. Мать была права: город оказался пыльным и зловонным, с кое-как построенными домами колонизаторов и ветхими лачугами местных жителей. Дворец губернатора впечатлял, но то была капля золота в море нищеты.

Господи, за что?.. Она создана для того, чтобы ее холили и нежили, она рождена для роскоши, а вместо этого судьба пригнала ее на чужбину!

Урсула поняла, что ждет чего-то удивительного, несбыточного, что случается только в счастливых снах или безумных мечтах. Она надеялась, что можно собрать обломки былого и построить из них нечто такое, чем можно жить.

Вскоре вернулся Франсуа. Он был рад, что Луиза ушла к себе, и коротко рассказал жене о том, что случилось за день.

– Генеральный контролер боялся, что Дюпле обрушит на него свой гнев и откажется подчиняться. Но тот оказался умнее и без всякого упорства передал власть Годе. Конечно, дела сильно запутаны и в системе налогов творится полный произвол, так что, скорее всего, бывшему губернатору будет предъявлен внушительный счет, но это нас не касается. Главная цель мсье Годе – мир с английской колонией и сотрудничество с Ост-Индской британской компанией. Он намерен возвратить всех пленных в Мадрас и вступить в переговоры с англичанами. Вой на изнурила обе стороны! Правда, Дюпле умоляет не уступать англичанам, но думаю, его не станут слушать. – Закончив, он обвел глазами помещение: – А вы неплохо устроились!

– Мама озабочена тем, что мы будем есть. И еще нам надо нанять слуг.

– Местная кухня не так уж плоха! Быть может, островата для дам, но вы, я уверен, привыкнете. Что касается слуг… – Франсуа замялся. – Стоит ли спешить? Полагаю, скоро в Мадрас будет направлена делегация для переговоров и меня наверняка включат в ее состав.

Урсула удивилась.

– Зачем тебе это?

– Мадрас – большой, обжитый и богатый город, по сравнению с которым Пондишери – просто дыра. Туда привозят все предметы обихода прямо из Англии, а в самом городе очень развита торговля.

– Этот город принадлежит англичанам.

– Не все ли равно, если в нем много золота! К тому же ты, кажется, знаешь английский!

Урсула вздрогнула и натянуто произнесла:

– Едва ли это понравится маме.

Франсуа вспылил.

– Я вообще не могу понять, почему мы вынуждены таскать за собой твою мать! На корабле мы не могли побыть наедине ни одной минуты, потому что она всегда была рядом!

– Мама очень одинока, – тихо произнесла Урсула.

– Я в этом не виноват, – отрезал Франсуа. – Давай ложиться спать.

Он подошел к жене и принялся нетерпеливо расстегивать пуговки на ее платье. Глаза Урсулы слипались, и она была готова провалиться в сон, но в этом случае Франсуа мог проявить недовольство, тогда как сейчас от него зависело слишком многое.

Свежий ночной воздух приятно холодил обнаженное тело, но то, что должно было случиться, не вызывало у молодой женщины радостных эмоций.

Франсуа был весьма приятен в обхождении, по крайней мере, до свадьбы, однако в первую же ночь повел себя не лучшим образом. Во всяком случае, так показалось Урсуле. Он много выпил и, наверное, не понимал, что делает. Он был бесцеремонен, настойчив, даже груб; похоже, его нисколько не интересовало, что она чувствует. Именно тогда девушка вспомнила Анри, нежного, мечтательного юношу с его пылкими признаниями и несмелыми поцелуями. Он никогда не поступил бы с ней подобным образом!

С тех пор Урсула отдавалась супругу лишь по обязанности. Однако сейчас она представила рядом с собой канувшего в безвестность Анри, своего бывшего жениха, которого так легко променяла на другого. Внезапно ее губы раскрылись поцелуям мужа, и во время близости с ним ей было почти хорошо.

Франсуа остался доволен. Наконец-то жена хоть что-то почувствовала! Недаром кто-то говорил, что жаркий климат пробуждает у женщин чувственность.

Франсуа не знал, что в эту ночь Урсула была в постели не с ним.

1754 год, крепость Киледар, Индия

Когда Анри в первый раз спросил своего слугу, можно ли бежать из крепости, Аравинда испуганно захлопал длинными ресницами и воскликнул:

– Что ты, хозяин! Конечно, нельзя!

Его блуждающий взгляд вызывал сомнения, но Анри не стал настаивать. Если юноша лгал, на то были свои причины. Вместо этого он подолгу беседовал с Аравиндой и понемногу овладевал душой юного индийца.

Анри говорил, что на свете существует нечто такое, что называют смыслом жизни, когда думаешь не только о еде и питье, а о том, какой ты оставишь след на бесконечном полотнище Вечности. О том, что блага мира, подвластные немногим, нельзя поменять на что-то подлинное, уникальное, пусть не дающее богатства, но принадлежащее только тебе.

– Ты говоришь, что владеешь искусством. Но если ты будешь только есть, пить и бездельничать, то вскоре разжиреешь, отупеешь, утратишь свою красоту и растеряешь умения.

– Рано или поздно я все равно утрачу свою красоту и не смогу танцевать. А потом и вовсе умру, – с улыбкой ответил Аравинда.

– И что дальше?

– Быть может, в следующей жизни мне повезет больше, – серьезно произнес юноша, – и я буду раджей.

– И точно так же разжиреешь, отупеешь, а потом умрешь! – со смехом закончил Анри и добавил: – Не важно, кем ты родился, важно то, что ты сумел сделать за свою жизнь. Судьба, конечно, имеет большое значение, как и воля богов, и все же очень многое зависит от твоего выбора. Чтобы сохранить свой дар, ты должен прикладывать собственные усилия. Зачем ты начал учиться танцам?

– Хотел остаться у раджи.

– Ради бесплатной еды?

– Да, наверное.

– Тебе нравилось то, что ты делаешь?

– Очень!

– Почему?

– Я знал, что раджа любит искусных танцоров, а учитель утверждал, будто у меня есть большие способности.

– Что ты чувствовал, когда танцевал?

Аравинда задумался. На самом деле мир не исчерпывался тем, что он видел, и тем, что ему внушали другие люди. Было еще что-то в нем самом, то, о чем знал и что чувствовал один только он. Его новый господин был прав. Еще учитель танцев когда-то обмолвился, что настоящая жизнь измеряется не количеством прожитых лет и приобретенных богатств, а глубиной познания мира. Аравинда ответил так кратко и правдиво, как только мог:

– Я чувствовал себя цветком лотоса, раскрывающимся навстречу солнцу, а иногда… богом. Я был над всеми, сам по себе, один во всем мире, я был свободнее ветра и светлее, чем солнечный луч.

– Ты был счастлив?

– О да! – выдохнул юноша и тут же спросил: – Что мне делать с этим теперь? Кому может служить мое искусство?

– Богам. Тебе самому. Ты можешь делать то же, что и я: учить других тому, что умеешь сам. Твое искусство волшебно. Кто знает, вдруг когда-нибудь тебе удастся сделать счастливым человека, который заблудился и отчаялся в жизни? Воистину достойное бога стремление!

– Ты думаешь, если я сделаю счастливым другого, то, как и он, буду счастлив? – недоверчиво произнес юноша.

– Еще как!

Аравинда ничего не ответил, но через несколько дней признался Анри:

– Господин, из Киледара можно бежать. Только это очень опасно. Если поймают, убьют на месте.

Анри смотрел внимательно и серьезно, и юноша продолжил:

– Есть тайный ход, им пользуются служащие радже мусульманские воины, когда делают свои вылазки. Это содержится в секрете. Обычно они выезжают глубокой ночью и с большими предосторожностями, потому до сих пор этот проход не обнаружен ни одной разведкой.

– Откуда ты знаешь?

Аравинда смущенно улыбнулся.

– Подслушал. Я ведь жил во дворце! Я не хотел говорить об этом, потому что боюсь за твою жизнь.

– Ты мне поможешь?

– Да, господин!

– Пойдешь со мной?

Юный индиец решительно покачал головой.

– Нет. Пожалуйста, не приказывай, не проси. Я остаюсь в крепости.

– Хорошо. Скажи, тебя ни в чем не обвинят?

Аравинда пожал плечами и сделал наивное лицо.

– Я скажу, что ничего не знал и не знаю. Кто я такой? Шудра, глупый слуга…

Анри вспомнил, как оговорил себя под пытками, но промолчал. Соблазн был велик. Он стоил риска, а возможно, даже жизни, сытой, беспечной и недолговечной. Как только терпение англичан или французов лопнет и они всерьез решат взять крепость, Киледар не выдержит натиска или долгой осады.

В воздухе витал аромат трав и нагретой солнцем листвы. В недосягаемой вышине мерцали огненные точки, вспыхивали и на секунду гасли в ритме, едином для всех земель, для всей необъятной Вселенной. Анри прислушался. Никаких посторонних звуков, лишь едва слышимое колыхание зарослей и сонный шелест ветра в деревьях.

Неужели – свобода?! Анри хотелось погрузиться в нее до головокружения, до дна! Слегка пригнувшись, он пошел вперед.

Долгие дни и ночи они с Аравиндой выслеживали и высматривали, когда лучше бежать из крепости. Анри был предельно осторожен. Аравинда предупредил, что мусульманские воины не знают пощады. Как и в прежние времена, они использовали стрелы и пускали их в каждую тень.

Сожженная безжалостным солнцем трава колыхалась с таким звуком, точно во тьме кто-то тяжело и тревожно дышал. Под деревьями расползались густые тени, длинные и мрачные, похожие на щупальца неведомого чудовища.

Молодой человек почти добрался до густых зарослей, когда услышал позади какой-то шум и едва различимый возглас. Анри оглянулся и увидел, как со стороны крепости мчится легкая черная тень. В ту же секунду послышался свист, а затем короткий сдавленный крик. До спасительной границы, за которой начинались джунгли, оставалось несколько шагов. Если броситься к ним что есть сил, он успеет скрыться!

Сердце билось как бешеное, ритм его ударов был похож на движения неистово раскачивающегося маятника. Что делать? Как быть? Убежать, укрыться в темноте? Или… Кто бежал следом за ним, кого могли сразить стрелой?!

Анри остановился, потом повернул назад. На потрескавшейся, горячей, дышащей зноем земле, скорчившись, лежал Аравинда и еле слышно стонал. Анри наклонился и увидел искаженное от боли лицо и закатившиеся глаза.

– Я решил пойти с тобой, – из последних сил прошептал юноша.

– Не разговаривай! Молчи!

Анри осторожно повернул скованное судорогой тело и уви дел торчавшую из спины стрелу. В тот же миг его окружили люди; они говорили на непонятном языке, а Анри яростно кричал по-французски и на хинди:

– Не убивайте! Позвольте вернуться в крепость! Этот человек ранен, его нужно спасти!

Странно, но его вид и слова возымели действие. Анри поднял Аравинду на руки и понес, умоляя всех известных и неизвестных богов пощадить жизнь юноши.

Войдя в крепость, он вел себя подобно безумцу; уверял, что не произнесет ни слова в свое оправдание, пока к Аравинде не позовут врача. В результате раджа прислал лекаря, и тот, осмотрев раненого, сказал, что, хотя стрела задела легкое, надежда на выздоровление есть. Стрелу извлекли, рану забинтовали; Аравинду напоили опием и уложили в постель. Анри всю ночь просидел рядом, а наутро к нему пришел Викрам.

Выражение его лица было мрачным и суровым. Он не стал садиться и с ходу произнес:

– Никто не ожидал от вас такого, Анри!

Анри медленно поднял взгляд, хранивший след недавней ярости.

– А что вы ожидали? – произнес он холодно и резко, без налета прежней вежливости. – Что я буду жить, наслаждаясь беззаботным существованием и роскошью, которые кто-то принимает за свободу и счастье? Задумывались ли вы над тем, каково мне было присутствовать на допросах пленных англичан? Прежде я жил в их лагере – за кого они могли принять меня теперь?! За пределами крепости осталась моя жена, которая, возможно, считает меня погибшим, ютится неизвестно где и голодает! Так чего стоит ваша свобода?

– Я никогда не называл это свободой. Я говорил, что такова необходимость.

– Это ваша точка зрения, – отрезал Анри.

– Вам повезло, что вы остались живы, – заметил Викрам. – Кто рассказал вам о проходе? Ваш слуга?

– Он здесь ни при чем.

– Тогда откуда такие сведения?

– Об этом вы никогда не узнаете. Когда-то я проявил слабость под пытками, но больше этого не будет.

Викрам пожал плечами.

– Мальчишка побежал за вами. Значит, он знал, куда и каким путем вы идете!

– Я ему рассказал. Звал за собой. Сначала он отказался, а потом передумал.

– Чем вы его приманили? Деньгами?

– Я как раз пытался ему объяснить, что деньги, сытость, безделье и видимая беспечность существования – это не главное.

Викрам усмехнулся. В его лице что-то неуловимо дрогнуло, и отрешенность во взгляде исчезла.

– Полагаете, он стал счастливее? Вам ничего не изменить: шудра способен изведать лишь судьбу шудры. Истинное человеческое счастье заключается в том, чтобы существовать среди себе подобных и не мечтать о большем.

– Вы в самом деле так думаете? Люди придумывают границы и живут в их пределах всю жизнь, даже не задумываясь, правильно ли это. А еще надеются на благие перемены в последующих перерождениях! – с горькой иронией воскликнул Анри.

Викрам смотрел серьезно и строго.

– Именно поэтому границ нарушать нельзя.

– А освободиться можно?

– Да. Каждый сам выбирает свою дорогу к богу. Если она окажется истинной, круг перерождений будет разорван. Душа человека навсегда останется в высшем мире и больше не возвратится на землю.

– Истинной – это значит безгрешной?

– По-вашему, да.

– Это невозможно. Или вы думаете иначе?

– Не знаю, – ответил Викрам. – Моя жизнь не была безупречной.

Анри внимательно посмотрел на него.

– Аравинда говорил, это вы его спасли.

Викрам усмехнулся.

– Помните, вы сказали, что ваша мать велела вам относиться к каждому просящему так, словно это бог? Когда я увидел огромные глаза этого мальчика, его грациозно сложенные руки, в голову пришла мысль: что, если это юный Натараджа, прекрас ный бог, которого хотят изувечить? Я многое пережил и познал, но все еще умею ценить и чувствовать настоящую красоту. Я выкупил мальчика и посоветовал обучить его танцам. Теперь отдал его вам, потому что он неопытен в жизни и наивен, как ребенок, а вы, надеюсь, сумеете вылепить из него что-то достойное.

Сумеете закалить его душу.

– Вы совершили благородный поступок.

Викрам отмахнулся.

– Хватит об этом! Лучше поговорим о вашей судьбе. Раджа велел следить за каждым вашим шагом. Отныне вы не можете беспрепятственно бродить по крепости. За любым нарушением последует смерть. Вы узнали слишком многое и чересчур много себе позволили. Теперь вы просто пленник, Анри. К счастью, пока еще нужный пленник. Прошу вас, не повторяйте прежних ошибок.

– Если я предприму еще одну попытку, то нескоро, – ответил Анри, глядя на спящего Аравинду.

– Лучше не пытайтесь.

Едва Аравинда очнулся, как сразу прошептал:

– Прости! Из-за меня ты снова оказался здесь!

– Это не важно, – ответил Анри, – важно, что ты остался жив.

Его душу жгла глухая злоба – не на несчастного Аравинду, а на свою беспомощность. Сколько еще ему придется пробыть в крепости и что произойдет за это время? Сердце Анри болезненно трепетало от тревоги за судьбу Тулси. Где она, как она, что с ней?!

Глава II

1754 год, Баласор, Индия

Франсуа Друо удалось получить желанное назначение, и путешествие через полстраны показалось Урсуле с Луизой настоящим кошмаром. Дикая, неукрощенная индийская природа не знала удержу: если палило солнце, то оно сжигало все вокруг, а если шли дожди, то дороги превращались в жидкое месиво. Колеса пово зок увязали в глине, из-под них били фонтаны грязи. Бешено льющаяся с небес вода настигала повсюду: не помогали ни занавески, ни полости, ни зонты. После ливня земля курилась облаками пара, мокрые заросли искрились, будто усыпанные алмазами.

Путники переправлялись через реки, напоминающие гигантских золотых змей, проезжали под бесконечными аркадами густолистых лиан. Цветы и насекомые были чудовищно огромны, птицы поражали ярким оперением.

Урсуле и Луизе чудилось, будто они угодили в некое подобие сверкающего ада. Обе носили нижние юбки, сорочки и корсеты и задыхались от жары. Вода была невкусной, нечистой, пища казалась однообразной и скудной. Женщины пугались всего – насекомых, обезьян, буйволов, слонов, а особенно змей.

Проводники-индийцы были черны и грязны; они хитрили, притворяясь, будто не понимают, чего от них хотят; в их глазах сквозило скрытое презрение к белым людям. Иногда поперек дороги лежали огромные деревья, и путешествие задерживалось на несколько часов, потому что индийцы соглашались расчистить путь только за дополнительную плату.

Сначала путники прибыли в Мадрас, где состоялась встреча представителей французской компании Восточной Индии и британской Ост-Индской компании. Стороны благополучно поделили земли и сферы влияния; каждая пожелала выделить контролеров, которые должны были следить за действиями другой. Как ни стремился Франсуа Друо остаться в большом и богатом Мадрасе, его послали в другую английскую факторию, город Баласор.

Узнав о том, что предстоит еще один переезд, Урсула разрыдалась, закрыв руками обожженное солнцем лицо и призывая смерть. Она не разделяла настроений мужа, который все еще считал Индию богатейшей и благодатной страной.

Деревни, мимо которых им случалось проезжать, поражали своей нищетой, орудия труда были примитивны, народ казался темным и диким. Везде было одно и то же: скудные поля; полуголые, почти черные индийцы, которые брели за парой быков, тащивших соху; ряды глиняных лачуг; стелящийся слоями дым, что выходил из низких труб. И где обещанные золотые дворцы и груды сверкающих драгоценных камней?

Сознание Урсулы было восприимчиво к красоте вещей, укра шений, нарядов. Она не умела и не желала любоваться и восхищаться природой.

Дабы утешить женщин, Франсуа снял большой двухэтажный дом с зеленым садом и фонтаном. Привезенную из Парижа обстановку пришлось оставить в Пондишери, и женщины приобрели все самое лучшее, что можно было найти на местном рынке: диваны, стулья, столы, зеркала. Кое-что пришлось выписать из Мадраса.

Устроившись с относительным удобством, Урсула и Луиза облегченно вздохнули. Оставалась последняя проблема: слуги. Им довольно быстро удалось нанять садовника и сторожа, пожилого индийца. В кухарки взяли молодую топаску, хотя топасов в Баласоре было немного. А вот с горничной возникли проблемы. Белые служанки были наперечет, и, поскольку Баласор был английской факторией, они не желали идти в услужение к француженкам. Можно было попробовать нанять индианку, но как найти подходящую, то есть свободную, не совсем дикую, способную хотя бы что-то понять? Сторож предложил пустить слух на рынке, и женщины согласились.

Прошло почти две недели, а в дом не явилась ни одна претендентка на место. Посовещавшись, Луиза и Урсула удвоили жалованье – по-прежнему никто не приходил. Очевидно, даже самый бедный индиец не желал отпускать свою жену или дочь в услужение к иностранцам!

Урсула сидела за туалетным столиком – жалкой пародией на изящество, окружавшее ее в Париже, – и пудрила лицо. Она понимала, что никогда не смирится с новой жизнью и будет мечтать о возвращении домой. В местном обществе к француженкам относились с холодным уважением, и если Урсулу и Луизу приглашали на приемы и торжества, то только потому, что там по долгу службы должен был присутствовать Франсуа.

Постепенно Урсула впала в скорбное оцепенение; ее больше не задевали скрытая враждебность и настороженность англичан, и она не страдала от скуки, как не страдает от скуки монахиня, перебирающая четки.

О да, она перебирала четки дней – они были ужасающе однообразны и бесконечны! Молодая женщина видела мужа только по вечерам; днем он занимался делами и, как видно, не без успеха: прекрасно разбирался, сколько рупий в лакхе и в пагоде, знал по именам всех известных индийских купцов, мог без запинки перечислить, какие товары они продают англичанам, а какие – французам.

Жаркий климат пробудил чувственность не в Урсуле, а в ее муже: Франсуа Друо требовал исполнения супружеского долга каждую ночь, и молодая женщина была готова его возненавидеть.

Урсула ощущала себя до боли одинокой и не хотела разговаривать даже с матерью. Луиза учила дочь быть приятной в обхождении, кокетливой, грациозной, никогда не терять изящества и женственности – словом, служить украшением гостиных, салонов, балов. Чем все это могло помочь ей теперь?! Неизменной могла остаться только любовь, но кого ей было любить? Анри она потеряла навсегда, а скоропалительный брак с Франсуа казался Урсуле ошибкой.

За такими мыслями ее застал муж. Вопреки обыкновению он вернулся домой днем и сразу поднялся в комнату жены.

– Дорогая, у меня для тебя сюрприз! – сообщил он, с довольным видом потирая руки.

Урсула медленно повернулась и посмотрела на мужа. В напряженном бледном лице сквозила обреченность. Она словно хотела сказать: что, опять переезд, смена места, не менее бессмысленная, чем перемена декораций в бездарном спектакле?

Очевидно, Франсуа прочитал ее мысли, потому что со смехом сказал:

– В хорошем смысле! Спустись вниз. В холле стоят две девушки, они хотят наняться на работу. Говорят, что сестры. Можно взять обеих. Одна будет выполнять грязную работу, а другая – прислуживать тебе. Кстати, вторая немного говорит по-французски! Правда, у одной из них маленький ребенок, но они уверяют, что станут смотреть за ним по очереди. Если мы выделим им комнату вдали от нашей спальни, младенец нам не помешает.

Урсула удивленно подняла брови. Франсуа не раз говорил, что терпеть не может маленьких детей и что его раздражает детский плач. На всякий случай она сказала:

– Пусть мама тоже сойдет и посмотрит.

В темных глазах Франсуа появился тот особый блеск, какой бывал в глазах Гастона Друо, когда он хотел поступить посвоему.

– Твоя мать наверняка начнет придираться и откажет индианкам. В конце концов, кто здесь хозяин?! Надо взять этих девушек! Поверь, ты не найдешь никого лучше!

Урсула мельком взглянула на себя в зеркало и встала. На ней было платье из желтого атласа с мелким коричневым узором, оттенявшее позолоченную солнцем кожу и перехваченное поясом цвета темного меда. Носить парик в такую жару было невыносимо, и ее собственные темно-каштановые волосы ввиду отсутствия горничной были причесаны очень скромно. Молодая женщина вскинула голову, словно ее оттягивал тяжелый узел на затылке, и вышла из комнаты следом за мужем.

В холле, выложенном каменными плитами, стоял полумрак и было прохладно. Здесь намеренно не стелили тяжелых ковров и было слышно, как отдаются шаги. Чудом проникающие сквозь жалюзи солнечные блики были рассыпаны по темному полу, как золотые монеты.

Урсула сделала несколько шагов и остановилась, глядя на девушек с любопытством и страхом.

Сестры? Урсула не заметила между ними никакого сходства. Одна из индианок, худая и темнокожая, одетая в пеструю желтозеленую цыганскую юбку и такую короткую кофточку, что живот оставался неприлично открытым, походила на вульгарную уличную танцовщицу. Ее настороженные, дерзкие черные, как оливки, глаза быстро окинули Урсулу с головы до ног.

Вторая, со светлым, нежным и грустным лицом, завернутая в темно-синее сари, низко поклонилась, несмотря на то что держала на руках ребенка, совсем крошку, одного или двух месяцев от роду. Именно эта девушка произнесла по-французски, с сильным акцентом, не совсем правильно, но все же довольно понятно:

– Мы хотим у вас работать.

– Мне нужна горничная, – растерянно произнесла Урсула. – Что вы умеете делать?

Девушка быстро перевела эту фразу «сестре», а та обронила несколько непонятных слов, чем разозлила Урсулу. Молодая женщина не выносила, когда при ней говорили на незнакомом языке. Она повернулась к Франсуа и с вызовом произнесла:

– Ты хочешь сказать, что одна из них сможет делать прически, затягивать корсет, гладить платья и чинить белье?

– Почему нет? – Франсуа, стоявший у нее за спиной, пожал плечами. – Если не сумеет сразу, то скоро научится.

– Откуда вы знаете язык? – поинтересовалась Урсула.

– Я жила в английском военном лагере.

– В английском? – насмешливо повторила хозяйка. – Так вы и английский знаете?

– Немного, – индианка отвечала со всей серьезностью, старательно подбирая слова. У нее было задумчивое, немного печальное лицо, бездонные глаза и изящно изогнутые чувственные губы.

Она отличалась от местных женщин, каких Урсула привыкла видеть на улице. В ней была незащищенность, но чувствовалась и независимость, некий внутренний стержень.

– Ваш муж знает, что вы сюда пришли? – Урсула кивнула на ребенка и улыбнулась так, словно заранее знала ответ. Девушка на мгновение сжала губы, потом ответила:

– Мы в разлуке. К несчастью, сейчас я не знаю, где он.

– Это был англичанин?

– Француз.

Глаза Урсулы загорелись. Ей нестерпимо захотелось унизить девушку, указать на ее положение, поставить на место. Жила в военном лагере! С мужчиной! Французом! Быть может, не с одним! И вот результат – незаконнорожденный ребенок! Ее наверняка выгнали из дому. А за компанию и вторую – за неуживчивый характер и дерзость.

– Вот как? – с иронией произнесла она. – Кто он такой?

– Он служил переводчиком.

– Вы познакомились в лагере?

– Не совсем так… – Девушка начала волноваться, а ее спутница, не понимающая, о чем идет речь, буквально подпрыгивала на месте и пронзала Урсулу неприязненными взглядами.

Франсуа рассмеялся.

– Ты не успокоишься, пока не узнаешь ее биографию! Да, эта девушка родила ребенка от иностранного солдата – обычное дело во время войны! А ее сестра была уличной танцовщицей – это не позор для индийской женщины. Они живут в бедной хижине на окраине города, их некому защитить, вот они и решили попробовать изменить свою жизнь и поправить положение. Здесь у них будут стол и кров, они смогут чувствовать себя в безопасности.

– Как их зовут?

– Одну – Тулси, вторую – Кири, – сообщил Франсуа и добавил: – Я их уже расспрашивал.

– Вот эту, – Урсула показала на Кири, – не возьму!

Услышав ее ответ, Тулси учтиво поклонилась и с достоинством промолвила:

– Простите, мадам. В таком случае мы уходим. Мы привыкли быть вместе.

Она повернулась и направилась к выходу, бережно прижимая к груди спящего малыша. Лицо Франсуа исказилось от злобы, но, к удивлению Урсулы, он обратил свой гнев не на индианок, а на нее.

– Ты хуже ребенка! Мне надоели твои капризы! Вы с матерью целыми днями ноете, что у вас нет ни одной служанки, но когда приходят две вполне подходящие девушки, ты их не берешь!

– Я не хотела брать эту… уличную танцовщицу, – пролепетала ошеломленная Урсула. – Она смотрела на меня так, будто это я нанимаюсь к ней на работу! Разглядывала с ног до головы и при этом делала презрительное лицо!

– Не все ли равно, как она смотрит, лишь бы хорошо убирала в доме. Или ты хочешь делать это сама?! – вскричал Франсуа. В его взгляде было что-то хищное и неукротимое.

Урсула еще не видела мужа таким злым и всерьез испугалась. Они с матерью были столь беспомощны и зависимы от него в этой чужой стране! Ни родных, ни денег, ни связей…

– Вернитесь! – властно произнес Франсуа, обращаясь к Тулси и Кири.

Тулси повернулась и пристально посмотрела на него. После родов ее лицо стало тоньше, в нем появилась некая одухотворенность, а в глазах – таинственная, волнующая, полная мудрости глубина. Сари мягко облегало стройное тело, две толстые косы спускались ниже талии.

Кири тоже обернулась. Ее глаза метали молнии, а губы без звучно шевелились.

– Не надо, господин, – тихо сказала Тулси и покачала головой.

– Нет-нет, вы приняты. Обе. – Урсула быстро вытерла слезы и гордо выпрямилась. Потом бросилась наверх, в спальню, и там упала на кровать. Напряжение схлынуло, как волны прибоя, и она безудержно, горько разрыдалась.

Вошел Франсуа и притворил за собой дверь. Урсула по-прежнему лежала, уткнувшись лицом в подушку. Слезы немного облегчили душу молодой женщины, но на сердце лежала свинцовая тяжесть.

– Я просто хотел тебе помочь, – как ни в чем не бывало сказал Франсуа. – Теперь у тебя есть служанка.

В этот миг Урсула обратила к нему свое бледное, словно вырезанное из белой бумаги лицо и с нескрываемым презрением прошептала:

– Это ты погубил Анри де Лаваля!

– Что? Какого еще Анри? – В голосе Франсуа звучало искреннее недоумение.

– Ты никогда не слышал этого имени?

– Нет.

Тогда она села на постели и твердо произнесла:

– Тебе не кажется, что твой отец – нечестный человек?

Франсуа помрачнел. Урсуле почудилось, будто на его лицо наползла тень, а в темно-карих глазах загорелся красноватый огонь, сделав их похожими на два раскаленных угля. Он отрывисто проговорил:

– Я это знаю. Потому и решил уехать. Я хочу встать на ноги и ни от кого не зависеть. Моя мать умерла, когда мне исполнилось десять лет, и с тех пор… – Он нервно сглотнул. – Отец по-своему заботился обо мне, я ни в чем не нуждался, но… Эти вечные переезды, какие-то темные дела, подозрительные компаньоны, женщины… Он всегда говорил: «Держись на волне и плыви вперед!» То, что сверху может быть грязная пена, не имело значения. Кстати, ты не думаешь, что у моего отца была интрижка с твоей матерью?

Урсула, вздрогнув, быстро ответила:

– Нет, вряд ли… – Потом сказала: – Почему ты решил уехать, понятно. А вот зачем женился на мне?

Какое-то время лицо Франсуа оставалось застывшим, потом он неожиданно расслабился и произнес:

– Потому что полюбил.

– Ты и теперь меня любишь? – спросила она, остро глянув из-под ресниц.

– Конечно, – с улыбкой ответил молодой человек. – Ведь ты моя жена.

Он держался вполне естественно, и все-таки что-то настораживало Урсулу. Внезапно она вспомнила индийскую девушку Тулси, ее загадочную, чувственную, беззастенчивую красоту, взращенную под палящим тропическим солнцем.

Однажды мать обмолвилась о том, что женщина должна уметь соблазнять мужчин. Что это такое, Урсула не знала; до замужества ее учили быть послушной и скромной.

– Кто такой Анри де Лаваль? – не скрывая любопытства, спросил Франсуа, и Урсула твердо произнесла:

– Это не имеет значения.

И принялась расстегивать платье. Франсуа смотрел на нее во все глаза, а потом резко повалил на кровать, и Урсула почувствовала его губы на своих губах, жадные руки – на своем теле. Как обычно, он был бесцеремонен и настойчив. Урсула закрыла глаза. В конце концов, что такое тело? Франсуа ни разу не спросил, отдает ли она ему и свое сердце? Это было важно только для Анри.

О, Анри! На свете полным-полно заманчивых возможностей, но много ли их выпадает на долю каждого человека? Злая воля обрекла его на долгую мучительную смерть, а ее – на угрызения совести и одиночество сердца, бесконечный сон, похожий на жизнь.

В это время Тулси и Кири сидели в отведенной им крошечной комнатке на первом этаже дома супругов Друо. Здесь были голые стены и почти никакой обстановки. Полуторамесячная дочка Тулси, Амала, спала на единственной кровати, которую они должны были делить на троих.

– Как видишь, все устроилось, – промолвила Тулси, склоняясь над нежным личиком спящего ребенка. Перед таким чудом, как появление на свет Амалы, невольно меркли все не взгоды.

Кири с досадой хлопнула по колену.

– А я недовольна! Эта дама смотрела на нас так, точно мы не люди!

– Не обращай внимания, – спокойно произнесла Тулси, – женщины, которые жили в английском лагере, относились ко мне точно так же. Просто мы слишком разные, вот и все.

Кири метнула на подругу быстрый взгляд. С тех пор как Тулси родила ребенка, она стала недальновидной в некоторых вопросах. Возможно, виной тому была ослепляющая материнская любовь.

Да, им обеим вдруг стало страшно жить в маленькой хижине на окраине города, они обе боялись за себя и за девочку. Тулси переживала ночи напролет, пока случайно не услышала о том, что богатые французы ищут прислугу, которая поселится в доме и будет получать жалованье. И Кири, точно плющ, обвившийся вокруг ствола, разделила судьбу Тулси, решив последовать за нею в этот чужой дом. На всякий случай подруги назвались сестрами.

– Ты не заметила, как смотрел на тебя хозяин? Мне не понравился его взгляд! Он буквально пожирал тебя глазами, – с мрачным упрямством проговорила Кири.

– О, перестань! У него красивая молодая жена, и она француженка.

– Сдается, у тех англичан, которые меня изнасиловали, тоже были красивые молодые жены, только это их почему-то не остановило! – Кири хотела произнести фразу с возмущением и вызовом, но не смогла: губы скривились и задрожали, а в глазах промелькнуло отчаяние.

Тулси порывисто привлекла подругу к себе и принялась гладить ее черные волосы.

– Не вспоминай. Ты еще встретишь человека, который будет любить, защищать и беречь тебя.

Девушка отстранилась. Она не любила ласку, потому что не привыкла к ней.

– Пообещай, что ты никогда меня не покинешь!

– Обещаю, – Тулси с улыбкой повторила слово, которое произносила не раз.

Кири сразу повеселела и насмешливо сказала:

– Эта дама быстро поняла, кто из какой касты, хотя мы и представились сестрами! Мне поручила грязную работу, а тебе…

– Давай поменяемся, Кири, – серьезно предложила Тулси.

– Зачем? Она поступила справедливо! – ответила девушка, и Тулси так и не поняла, то ли она удовлетворена решением хозяйки, то ли испытывает тайную боль.

Индианкам сообщили об их обязанностях. Кири должна была мыть полы во всех помещениях и вдобавок помогать на кухне. Тулси – содержать в порядке гардероб госпожи и выполнять ее личные поручения.

Луиза возмутилась, узнав, что без ее ведома в дом взяли сразу двух индианок. Когда она начала высказывать претензии дочери и зятю, Франсуа быстро поставил тещу на место, напомнив, что это его дом и его решение.

В результате Луиза с гордым презрением отказалась от услуг новой горничной; она заявила, что будет одеваться и причесываться сама или в крайнем случае с помощью дочери.

Урсула доверилась индианке и не пожалела: та быстро постигала новый для нее обиход, была скромна, честна и аккуратна. За ребенком они с Кири, как и было обещано, смотрели по очереди; к тому же их комнатка располагалась в дальнем конце дома, так что Урсула редко слышала детский плач. Она даже не удосужилась спросить, мальчик это или девочка.

Кири, хотя и смотрела исподлобья, старательно исполняла свои обязанности: на нее не жаловались ни кухарка, ни другие слуги, ни сами хозяева. Новые горничные тоже были довольны. Кормили хорошо, и, главное, здесь они были защищены от лихих людей.

Дом индианкам нравился: всюду тишина и чистота, а мебель – мягкие кресла, столы с инкрустацией, зеркала в витых рамах, – казалось, стояла здесь от начала века. В комнатах сумрачно и прохладно, оттого что дом был окружен садом, а окна завешены плотными занавесями или бамбуковыми жалюзи.

Тулси и Кири редко видели Франсуа, и он, похоже, не обра щал на них никакого внимания. Урсула при более близком общении оказалась незлой и совсем не придирчивой женщиной; она часто погружалась в себя, как будто ее снедал тайный сердечный недуг. Быть может, то была тоска по родине?

Самым неприятным человеком в доме была Луиза. Однажды она нетерпеливо и даже грубо оттолкнула Кири только потому, что та случайно оказалась у нее на дороге. На Тулси француженка смотрела так, словно видела в ней тайного врага. Луиза запрещала горничной входить в ее комнату и как-то обмолвилась, что индианки могут попасться на воровстве. Урсула сперва отмахнулась, а потом широко раскрыла глаза и пристально посмотрела на мать. В этот миг она снова вспомнила Анри де Лаваля.

Тулси вспоминала о нем еще чаще. Поздним вечером, уложив ребенка, молодая женщина выходила на темное крыльцо, закрывала за собой дверь и стояла, вглядываясь в погрузившийся во мрак сад. Вокруг стояла тишина, и ночной воздух веял прохладой в мокрое от слез лицо.

Днем Тулси не позволяла себе расслабиться и поплакать. Она не хотела делиться своей болью с Кири. У той хватало своих проблем; кроме того, подруга до сих пор считала, что мир любви к мужчине для нее закрыт. Тулси испытывала душевное одиночество, но пыталась обрести веру в будущее, в чудесную встречу с Анри среди жестоких сражений с жизнью, разочарований, разлуки и смерти. Она вновь и вновь повторяла как заклятие, как молитву: «Я не напрасно осталась жить!»

Глава III

1754 год, Баласор, Индия

С некоторых пор Урсула чувствовала себя не в своей тарелке. Беспокойство росло, овладевало разумом и душой: она часто плакала, побледнела, похудела и стала похожа на тень. Этому способствовало не только постоянное отсутствие мужа, но и отношения с матерью.

Луиза, казалось, вечно чего-то ждала, таила непонятные мысли. В последнее время ее поведение стало раздражать дочь. Урсула находила нелепой моду, предписывающую и молодым девушкам, и дамам в возрасте носить одни и те же наряды и одинаково украшать себя. Правда, Луиза великолепно выглядела, к тому же у нее был вкус, но Урсула все равно не могла понять, зачем мать носит обшитую золотыми шнурками шелковую мантилью, атласные туфли на каблуках, пользуется румянами и делает пышные прически. Похоже, она совсем забыла ее отца, Леопольда Грандена, поскольку никогда не произносила его имени и мило улыбалась мужчинам подходящего возраста, а то и моложе себя, являвшимся к ним в дом.

Теперь у них часто бывали гости; в достаточно короткий срок Франсуа сумел завоевать положение в здешнем, на первый взгляд, враждебном обществе и приобрел неплохие связи. Урсула знала английский, но у нее не было желания разговаривать с чужими людьми. Случалось, она ссылалась на головную боль и удалялась в свою спальню, где проводила время в обществе Тулси.

Урсула давно перестала смотреть на горничную как на безликую прислугу и охотно беседовала с индианкой. Незаметно для себя она заинтересовалась этой тихой, немногословной и, судя по всему, многое пережившей молодой женщиной. Иногда Урсула смотрела на ее смуглую шелковистую кожу, загадочные, как южная ночь, глаза, плавный изгиб губ и думала о том, как могут воспринимать эту красоту мужчины. В этой девушке было что-то темное и глубокое, затягивающее, как омут, скрывалась древняя могучая тайна.

Однажды Франсуа бросил: «Индийцы – покорная раса!» Но в Тулси не чувствовалось покорности, во всяком случае, покорности судьбе.

Урсула долго не позволяла себе проявлять нездоровое любопытство. Признание в сокровенном можно выслушать для того, чтобы проявить сострадание. А она не была уверена в том, что сочтет индианку достойной понимания и сочувствия.

И все-таки однажды молодая хозяйка не выдержала и спросила:

– Ты вспоминаешь француза, отца своего ребенка?

– Да, – коротко ответила Тулси, продолжая расчесывать во лосы Урсулы, которая сидела за туалетным столиком в своей спальне.

– Что он говорил тебе? Что женится? Признавался в любви?

– Да.

– Вы слишком разные!

– Да, – в третий раз сказала Тулси и, с трудом подбирая слова, добавила: – Мы были похожи в том, что позади нас все рухнуло, сгорело дотла, но мы оба хотели жить.

– Думаешь, этого достаточно? Любовь вырастает и распускается подобно цветку, ее корни не во внешней жизни и обстоятельствах, а в сердце. Любовь вливается в душу, словно сияние; говоря иначе, ее дает Бог. Я видела ваши храмы – у вас иное представление о любви! И очень непонятные боги!

Она с неприязнью вспомнила, какой восторженный, полный огненного безумства взгляд был у Франсуа, когда он рассматривал один из храмов.

– Любовь охватывает и душу, и тело, – прошептала Тулси, но Урсула упрямо и с некоторым пафосом повторила:

– Телесная страсть порочна. Настоящая любовь – в сердце. Можно хранить верность любви, даже если знаешь, что больше никогда не встретишься с человеком, которого любишь.

Обе тайком вздохнули и задумались об одном и том же мужчине, имя которого – Анри де Лаваль.

Понемногу они узнавали друг о друге все больше и больше, но имя Анри не было произнесено, и обе пребывали в неведении.

Невидимая стена рухнула в тот день, когда Франсуа Друо пришел домой с вестью о новом назначении.

Урсула гуляла в саду, вспоминала Париж и представляла, как сейчас выглядит ее родной город. Сумрачное небо почти опустилось к земле, сырой ветер гнет голые ветви деревьев, мокрая от дождя мостовая отливает тусклым серебром, а Сена выглядит мутной и темной. А возможно, деревья белы от снега или инея и река поблескивает льдом! Подумать только: жизнь на одной планете, под одним и тем же небом может быть такой разной!

В глубине сада почти не ощущалось движения ветра; он словно запутался в высоких и пышных кронах. Полные жизни деревья широко раскинули сильные ветви. По земле разбежались шаловливые солнечные блики.

Урсула неторопливо шла, задевая подолом платья головки цветов, наклонялась, срывала их, нюхала, наслаждаясь ароматом нежной пыльцы. У фонтана она остановилась, вдыхая прохладный воздух. Фонтан был выложен крупными белыми камнями, вода казалась чистой, освежающе ледяной. Молодая женщина подставила пальцы под упругие струи и услышала:

– Урсула! Вот ты где!

К ней спешил Франсуа.

Он слегка запыхался и выглядел возбужденным. Камзол был распахнут, а напудренный парик, который Франсуа, невзирая на жару, надевал поверх своих черных волос, съехал набок.

– У меня хорошие новости! Да здравствует мир с англичанами! Мы едем в Калькутту! Богатый город, крупнейшая английская фактория! Меня отправляют туда как одного из самых способных помощников генерального контролера компании! Жалованье – три миллиона рупий в год! – Он произносил каждую фразу так, будто стрелял из пушки.

Урсула шагнула к нему, не чуя под собой ног. Она никогда не видела мужа таким радостным; между тем ей казалось, что Франсуа хочет лишить ее последней свободы. Очередной переезд, неизвестный город, чужие люди, новый дом, новые слуги!

В крови Урсулы взыграло унаследованное от матери упрямство, в душе вспыхнуло женское своеволие, и она резко произнесла:

– Я никуда не поеду! Мы только наладили свою жизнь, я успокоилась, смогла увидеть что-то вокруг себя. Мы познакомились с достойными людьми, нашли хороших слуг!

Праздничное настроение Франсуа не так-то просто было разрушить. Он не стал сердиться, а принялся пылко и решительно убеждать жену:

– Наш новый дом будет лучше прежнего, и мы быстро заведем знакомства. Сторожа и кухарку найдем без труда, а свою индийскую горничную можешь взять с собой. Пообещай увеличить жалованье, вот и все. И ее сестра пусть тоже едет.

Урсула не стала слушать и вопреки обыкновению бросилась в дом, к матери – в поисках утешения.

Она ворвалась в комнату без стука и застала Луизу за чтени ем какой-то книги. Мать сидела в непринужденной позе, на ее длинной шее пылало гранатовое колье. Она повернулась и бросила на дочь взгляд, которого Урсула никогда не могла понять. Молодая женщина явственно ощутила тугую пружину холодной и хищной воли матери.

– Что случилось?

Урсула порывисто, без обиняков выложила новости и получила спокойный и веский ответ:

– Твой муж успешно делает карьеру, а ты живешь воспоминаниями о прошлом. Как бы тебе ни хотелось остаться здесь, это невозможно, и ты должна понимать…

Она не успела закончить; Урсула сорвалась с места и вылетела за дверь с криком:

– Быть может, в воспоминаниях – единственный смысл моей жизни!

Она убежала к себе, села и принялась выплакивать одиночество и боль. Тихо вошла Тулси и, остановившись поодаль, спросила:

– Что случилось, госпожа?

Насколько по-разному можно задать один и тот же вопрос! Тулси никогда не была притворно участлива и льстива, как белые служанки, она воспринимала чужое горе так же молчаливо, как и свое.

Сейчас она явственно почувствовала, что в душе молодой хозяйки произошел серьезный надлом, и не смогла удержаться от вопроса.

Урсула принялась рассказывать и, к своему удивлению, постепенно успокоилась. Возможно, и впрямь не происходит ничего страшного? Они устроились здесь, устроятся и в Калькутте. В конце концов, что связывает ее с Баласором?

– Ты поедешь со мной? Франсуа обещал увеличить жалованье и тебе, и Кири.

Тулси изменилась в лице. Перед ней мрачной стеной встало незабываемое прошлое: смерть Рамчанда, полные горестного отчаяния глаза Кайлаш, преступное бегство, незаконное пребывание в мире живых. Ей нельзя возвращаться в город богини Кали!

– Простите, госпожа, я не смогу поехать в Калькутту.

– Почему? Не все ли равно, где жить? Разве тебе плохо у нас? – Нет, госпожа, не плохо, но я не могу.

– Но почему? Почему в жизни столько вопросов, на которые невозможно найти ответа?!

Урсула снова расплакалась; тогда Тулси подошла к ней и мягко провела ладонью по плечу. Эта нежданная, простая, теплая и неподкупная ласка чудесным образом утешила молодую женщину.

– Что у вас на сердце, госпожа?

– Любовь… И вина.

«Как у меня, – подумала Тулси. – Вина перед совестью, любовь к Анри».

– Вина перед человеком, которого я любила и, кажется, люблю до сих пор, – сказала Урсула, глядя в пол. Ее лицо пылало. – Это мое наказание. Я знаю, что никогда его не увижу и никогда не узнаю о его судьбе. Он осужден на двадцать лет каторги, а я – на вечные муки. Его имя – Анри де Лаваль, оно отпечаталось в моем сердце подобно тому, как на его плече выжжена лилия, несмываемый знак преступления, которого он не совершал.

От жаркого прилива крови, стремительно побежавшей по жилам, Тулси едва не задохнулась. Наверное, именно так чувствует себя человек после смертельного укуса змеи: боль входит в сердце и уже не отпускает, в глазах становится темно, а тело медленно цепенеет.

Страшнее всего в этот миг было то, что Тулси знала: на самом деле она не умрет, а останется жить с тем, с чем жить невозможно. Вот она какая, Урсула Гранден, чей образ яркой звездой горел в сердце Анри и, возможно, не угас и поныне! Утонченная, легкая, изящная, с белой кожей и сердцем белой женщины. Внутренне сильная, несмотря на видимое отчаяние.

Тулси смотрела на соперницу, и внутри у нее холодело от безнадежности, которая высасывала последние душевные силы, завлекала, подобно бездонной воронке, в темную пучину.

– У вас есть муж, – через силу прошептала она.

Урсула тряхнула головой и запальчиво произнесла:

– Какое это имеет значение!

– Вам все еще нужен Анри? Зачем?

– Потому что только с ним я могла бы быть счастлива.

Услышав ее ответ, Тулси собрала остатки самообладания, достоинства и мужества и промолвила:

– Я тоже хотела быть счастлива именно с ним, с Анри.

Она смотрела затуманенным и вместе с тем горящим взглядом: казалось, в ее темных глазах полыхает яркое пламя.

Урсула, ощутив скрытое упорство и несгибаемую силу Тулси, испугалась.

– О чем ты? Разве ты можешь знать Анри?

– Я его знаю. Он стал моим мужем, мы были вместе, и у нас есть ребенок. Я люблю его и жду нашей встречи так, как цветок лотоса ждет свидания с солнцем.

Урсула прижала руки к груди и замерла, словно ей не хватало воздуха.

– Что ты несешь?!

– Анри отправили в Индию, чтобы он воевал с англичанами, но ему удалось бежать. Мы встретились в джунглях. Потом пришли в английский военный лагерь. Я знаю о вас, он мне рассказывал…

– Что… рассказывал?

– Что вы отказались от него.

– А… о любви ко мне?

– Да, об этом тоже.

Обе замолчали – такие разные, объятые одним и тем же невидимым, сжигающим сердце огнем.

Потом Урсула прошептала:

– Зачем ты сказала? Ты хотела, чтобы я узнала? Ты думаешь, что он полюбил тебя, а меня забыл?!

Тулси подумала о своей любви, пробудившей нечто древнее, таящееся в самых сокровенных глубинах души и тела, и ответила:

– Я не знаю. Мне казалось, я чувствую огонь его сердца так же ясно и сильно, как и огонь его тела.

Урсула побелела и напряглась, как струна.

– Покажи мне ребенка.

Она говорила требовательно, резко, как госпоже следует говорить со служанкой. Тулси молча направилась к двери. Урсула пошла следом.

Ребенок спал, укрытый цветастым покрывалом. Урсула нервно сдернула его и с неверием и испугом уставилась на маленькое создание.

– Это мальчик?

– Девочка. Амала.

Тулси взяла дочь на руки, и та открыла большие темные глаза. Черная шапочка шелковистых волос, смуглая кожа. Никакого сходства с Анри.

Урсула была готова поверить в то, что индианка все придумала. Ребенок? Конечно, это было оружие, да еще какое!

Внезапно Урсула повернулась и выбежала из комнаты. Желание поделиться тем, что она узнала, было сильнее осторожности, гордости, неприязненных чувств. Молодая женщина вновь пошла к матери.

Луиза была в саду. Деревья колыхались от горячего ветра – по океану листвы шла сильная, тяжелая зыбь. Женщина гуляла под зонтиком; ее руки были обнажены, грудь слегка прикрыта пышными белыми кружевами, окаймлявшими глубокий вырез бледно-голубого платья.

Урсула подбежала и, как в детстве, вцепилась ей в подол.

– О, мама! – В широко распахнутых глазах стояли слезы. – Анри де Лаваль в Индии! Оказывается, его отправили сюда на войну, а он бежал и теперь свободен! Мне сказала индианка Тулси! Представляешь, – лицо Урсулы исказилось, – он с ней спал, она родила от него ребенка!

«Твой муж тоже не прочь с ней переспать», – подумала Луиза и взяла Урсулу за руку. Она была ошеломлена не меньше дочери, но быстро овладела собой и сказала:

– Успокойся. Давай расставим все по своим местам. Анри де Лаваль на свободе не по закону. Как и прежде, он – преступник, приговоренный к каторжным работам. За побег ему грозит еще один срок, если не смертная казнь. Твой муж – Франсуа Друо, с которым ты связана божественной клятвой. А индианка, – она пожала плечами, – что тут скажешь? Наверное, не нашлось никого получше, вот и все.

– Как он мог меня забыть!

– Может, и не забыл. Ты просто не знаешь мужской природы. Она была готова отдаться ему, и он взял ее, не задумываясь о последствиях, не предполагая, что она может воспринимать это всерьез.

– Ты считаешь, что она была нужна ему лишь для постели?! – Урсула торжествующе рассмеялась. – А в его сердце я, только я!

Луиза видела, что дочь не в себе, и не знала, что делать. То, чего она так боялась, пришло.

А Урсула вспоминала Анри, его бережное любование ею, скрытую пылкость, его ласковые, полные света глаза, и ее сердце жгла ревность.

– Пойдем, – осторожно промолвила Луиза, – тебе необходимо успокоиться.

Она привела дочь в свою комнату, дала ей нюхательную соль, усадила в кресло и сказала:

– Надеюсь, вы не встретитесь, потому что это может стать большим горем и для тебя, и для него. Он несвободен, и ты, в определенном смысле, тоже. Франсуа – хороший человек; через несколько дней мы поедем в Калькутту, а через год или два вернемся домой. Индианку прогони с глаз долой и забудь о ней. Не терзай себя и утешься тем, что у Анри де Лаваля не могло быть ничего серьезного с этой грязной дикаркой. Индианки умеют соблазнять мужчин: им ничего не известно о первородном грехе, а значит, неведом стыд!

Очень скоро Урсула выплакалась и заснула, свернувшись клубочком в кресле. Она проспала до вечера, а потом ушла в свою спальню, где снова легла, отвернувшись к стене. Она не желала разговаривать с Франсуа, и после двух-трех попыток он оставил жену в покое.

К чести Франсуа Друо, он женился на Урсуле Гранден не по расчету, хотя его отец всегда говорил: «Главное – деньги, а женщин у тебя может быть сколько угодно». Нет, он женился на ней, потому что она была живая, веселая, восторженная и хорошенькая. Прелестная девушка, замечательная семья…

О своей семье Франсуа такого сказать не мог. Мать рано умерла, а отец всегда отмахивался от его проблем. Всю свою жизнь Гастон Друо занимался темными делами и однажды даже убил человека. Он воспитывал сына по своему образу и подобию, не сознавая, что такой путь может привести к гибели. К счастью, Франсуа понял это сам и прилагал все силы, чтобы избавиться от власти и влияния отца. Именно потому он не стал возражать против поездки в Индию.

Что касается Урсулы… Франсуа не мог ее понять. Молодому человеку казалось, он делает для нее все, что только может сделать муж для любимой жены, но она отвергала и его любовь, и его страсть, и стремление к духовному сближению, даже его подарки.

Вначале Франсуа казалось, что во всем виновата Луиза, но теперь он не был уверен, что это действительно так. Его теща, несмотря на непростой характер, была мудрой женщиной. Луиза прекрасно понимала, что без покровительства Франсуа и его денег в чужой стране им с дочерью придется нелегко. Понимала и принимала свое положение с достоинством. А Урсула вела себя, как испорченный, капризный ребенок.

Когда жена заснула, Франсуа решил выйти на крыльцо и подышать воздухом. Как прекрасно бы было сейчас извиваться от страсти на влажных от пота простынях! К сожалению, для Урсулы не существовало плотской любви, она оскорбляла ее добродетель.

Ночь была звездная, но безлунная. Прохладный ветер тихо льнул к разгоряченному телу. Молодой человек начал думать об индианке Тулси. Франсуа относился к туземцам с определенной долей презрения, но эта девушка была для него загадкой. Он нанял ее, потому что она ему очень понравилась, а вторую, Кири, взял просто в придачу.

Все это время он желал обладать этой мягкой, волнующей, женственной, чуть диковатой красавицей, но не знал, как подступиться к Тулси. Что-то подсказывало, что молодая женщина не так податлива и проста, как он вообразил. Ее сестра вообще была похожа на злую кошку, но, к счастью, Кири совсем не привлекала Франсуа.

Он вновь посмотрел на сверкающие в небе звезды, такие же далекие и непонятные, как человеческие души, вздохнул и вошел в дом. В холле было темно, и Франсуа не сразу заметил человеческую фигуру. Закутанная в легкую полупрозрачную ткань, она походила на свечу. Молодой человек замер, а потом его точно подхватило ветром, он бросился наперерез и остановился перед Тулси, наслаждаясь ее испугом, наблюдая, как складки ткани на высокой груди вздымаются от частого взволнованного дыхания. – Я слышал, ты не хочешь ехать в Калькутту? Почему?

Тулси опустила глаза.

– Не просто не хочу. Не могу, господин. К тому же с завтрашнего дня хозяйка дала мне расчет.

Франсуа победоносно улыбнулся.

– Хозяин здесь я! Если я решу, что ты останешься, значит, останешься.

– Я не могу, – повторила Тулси.

– Мы здесь одни, и я скажу то, что думаю. Ты очень красива. Такая чистота, изящество, совершенство! – Он протянул к ней руки. – Тебе не надо уходить.

Тулси отступила на шаг, потом подалась вперед, пробиваясь сквозь кольцо его объятий. Молодой человек разжал руки, и она бросилась в свою комнату. Это было ошибкой: Франсуа пошел за ней. Кири помогала кухарке мыть посуду и еще не вернулась. Ребенок спал в большой, поставленной на стулья коробке, в которой была устроена маленькая постель.

Тулси отбежала в дальний угол комнаты и прислонилась к стене. Ее охватили тревога и страх, и все же она не верила, что все это всерьез. Поверила лишь тогда, когда Франсуа крепко обнял ее и жарко прошептал:

– Один раз, хотя бы один, и у тебя будет столько рупий, что ты сможешь выстелить ими дорогу до самой Калькутты!

Сегодня ей пришлось пережить слишком много, и сейчас в душе словно разверзлась бездонная пропасть. Тулси вспомнила Хариша, рассказ Кири об англичанах и что есть силы уперлась руками в грудь Франсуа. Сердце бешено колотилось, к лицу прихлынула кровь – она была на грани обморока. А Франсуа видел перед собой прекрасное взволнованное лицо, разметавшиеся, черные как ночь волосы, огромные глаза, и его душу и тело терзало непреодолимое желание овладеть индианкой.

Они боролись недолго. Дверь тихо приоткрылась, вошла Кири. В ту же секунду светильник выпал у нее из рук, она выхватила нож, подскочила к Франсуа и с размаху полоснула лезвием по его шее. Он страшно закричал, зажимая рану, из которой хлынула кровь. Проснулся и заплакал ребенок.

Тулси и Кири смотрели друг на друга, глаза в глаза, и их сердца сжимались от предчувствия непоправимой беды.

Глава IV

1754 год, крепость Киледар, Индия

Анри с таким напряжением вглядывался вдаль, как будто надеялся отыскать в привычном пейзаже что-то новое, незнакомое.

Киледар оставался оазисом красоты и покоя, призрачным сном среди разрушительной действительности. Величавые дворцовые строения, привлекающие взор благородной простотой архитектуры и ослепительной белизной камня, сбегающие вниз изящн ые лестницы, серебрящиеся на солнце деревья, окутанные дымкой полуденных испарений высокие крепостные стены…

Врач прописал выздоравливающему Аравинде ежедневные солнечные ванны, и Анри подолгу лежал на плоской, нагретой зноем крыше вместе со своим слугой. Очень скоро его кожа стала почти такого же цвета, как у юного индийца, и, как ни странно, следы от ожогов почти исчезли, тело стало сияющим и гладким, как полированный мрамор.

Анри знал, что между англичанами и французами заключено перемирие, и хотя он не без основания считал, что мир между вечно воюющими государствами и народами не более прочен, чем яичная скорлупа, это не могло не радовать.

Война за колониальные земли продолжалась, только теперь усилия британцев и французов были направлены на местных властителей. Анри полагал, что дни Киледара сочтены, и ему казалось, Викрам разделяет его мысли.

Несмотря на предупреждение Викрама, молодой человек не переставал вынашивать план нового побега. Аравинда был еще слаб, но выказывал горячее желание следовать за своим господином. Теперь уже Анри уговаривал юношу остаться в Киледаре. А еще ему хотелось побольше узнать о Викраме, человеке, из-за которого он оказался в крепости и который, как предполагал Анри, помогал ему всем, чем только мог.

– Кто такой Викрам? – спросил он у лежащего рядом Аравинды.

Юноша ответил коротко:

– Брахман.

На самом деле одной фразой было сказано все, ибо каста определяет то, что есть в жизни человека, и то, что будет после его смерти. Анри уже достаточно хорошо разбирался в этом.

– Разве он не воин?

– Брахман, – уверенно повторил Аравинда.

– Откуда ты знаешь? Тогда почему он не носит брахманский шнур?[45] По-моему, ты ошибаешься!

Аравинда приподнялся на локте. В его взоре отразилось недоумение.

– Неужели я не отличу брахмана от кшатрия, вайшьи или шудры! А почему он не носит шнур, не знаю.

– И все-таки скажи, что он за человек?

Юноша вздохнул.

– Не знаю. Суровый, но справедливый. Служит радже и вместе с тем сам по себе. По-моему, у него нет ни дома, ни семьи.

Анри задумался. Викрам не был похож на человека, который живет за счет подарков и подношений богатых правителей. Без сомнения, он был одним из приближенных раджи и в то же время, как правильно подметил Аравинда, сохранял независимость.

Анри казалось, что этот таинственный человек то ли скрывал свое прошлое, то ли бежал от него. Он был не из тех, кому богатство и власть могли заменить память о былом! Анри очень хотелось откровенно побеседовать с индийцем, но тот словно воздвиг перед собой невидимую стену.

Разговор состоялся, когда Викрам неожиданно пришел к Анри поздним вечером. Луна плыла в небесах, окутывая мир таинственным сверкающим покрывалом. Пол был усыпан лунными бликами, словно цветами миндаля.

Викрам, как всегда, обошелся без предисловий.

– Дни Киледара сочтены, Анри.

– Я это чувствую, – серьезно ответил молодой человек.

– Не сегодня завтра начнется настоящая осада, и тогда крепость падет. Это дело времени. Англичане и французы помирились; теперь их усилия направлены против нас. Потому, если выпадет возможность, бегите. Ибо может разгореться такой пожар, который не пощадит никого.

– Сейчас не могу – Аравинда не вполне здоров. Юноша хочет идти со мной, а значит, я должен ждать.

Внезапно Анри почувствовал, что взгляд Викрама проникает в сокровенные глубины его души и обнажает тайные, казалось бы, надежно скрытые от посторонних мысли. И тут же спросил:

– А вы?

– Я буду сражаться за крепость, и если мне суждено умереть, умру.

– Вы же не воин, а брахман.

– Я не знаю, кто я, и в каком-то смысле меня давно уже нет.

– Нет, вы существуете, и у вас есть цель – вы служите радже Бхарату.

– Да, служу, потому что это достойный человек, который понимает проблемы нашего народа. А в остальном… Мы верим в вечность души, которая совершает бесконечное странствие, но я больше всего хотел бы вернуть то, что потерял именно в этой жизни. Впрочем, это касается только меня.

В этот миг взгляд Викрама был похож на взгляд самого Анри, когда тому сообщили о страшном приговоре или когда он думал о том, что прошлая жизнь представляет собой пепелище.

1755 год, Баласор, Индия

Несколько дней Тулси ночевала возле единственного в Баласоре городского фонтана. Здесь можно было попить и умыться, а также напоить и искупать ребенка. Однажды английский солдат бросил к ее ногам рупию. Тулси молча подняла полные слез глаза – у нее не нашлось сил поблагодарить его.

Было время, когда ее душа казалась сожженной дотла, но суме ла возродиться из пепла. Сколько раз в жизни человека может случаться подобное чудо?

Рана Франсуа Друо была страшной на вид, но не опасной для жизни, хотя он и потерял много крови. В ту же ночь Тулси вышвырнули на улицу, и что происходило в доме дальше, она не знала. Кири отправили в тюрьму.

Тулси побывала там и застала подругу в полном отчаянии. Девушка сидела в темном, душном, вонючем, кишащем насекомыми и крысами помещении вместе с полусотней таких же несчастных людей. В основном это были мужчины; кое-кто попытался позволить себе вольности, но Кири подняла такой крик, так царапалась и кусалась, что ее быстро оставили в покое.

В те времена губернаторы городов и командиры гарнизонов обладали всей полнотой власти – правом карать и миловать любого, кто жил в колонии. Могли посадить в тюрьму по любой причине, а бывало – и без причины. Чаще всего свободы лишали тех, кто мог, но не хотел платить подати.

Что делать с нищей девушкой, пусть и посягнувшей на жизнь белого человека, никто не знал. Случалось, такие заключенные сидели в тюрьме несколько месяцев, пока их не отпускали на свободу или пока они не умирали либо от голода, либо от какой-то болезни.

В их хижине давно жили чужие люди, и Тулси не знала, куда ей деваться, а главное, не знала, как выручить подругу. Наконец один из охранников-индийцев, сжалившись, подсказал выход.

«Заплати кому следует, – сказал он, – и твою подружку отпустят». Тулси разузнала, кому и сколько надо заплатить, и пришла в отчаяние. Они с Кири успели отложить немного денег, но то была капля в море. Почти все ушло на еду, которую Тулси приносила подруге; вдобавок Кири приходилось делиться с товарищами по несчастью.

Тулси пребывала в отчаянии. Ночью ей приснилась богиня Кали, которая однажды уже привиделась ей и которую накануне своей смерти увидел Рамчанд, – та, что правит временем, дарует и отнимает жизнь.

Богиня стала еще худее, а ее клыки – еще длиннее. Четыре руки колебались, будто диковинные лепестки чудовищных черных цветков. Потом Кали исчезла, и Тулси увидела Калькутту. Она узнала улицы, храм, дом, где жила с Рамчандом. Во сне к ней вернулись все звуки и запахи, все ощущения, какие она испытывала тогда.

Проснувшись, молодая женщина поняла, что хотела сказать богиня. Она звала ее в Калькутту. Кали взяла жертву, теперь хотела что-то вернуть. Из знакомых Тулси людей в Калькутте осталась только Кайлаш, одинокая и богатая тетка Рамчанда. Может, прийти к ней, восстав из небытия, и повиниться, попросить о помощи?

Немного подумав, Тулси решила ехать. Она должна попытаться вызволить Кири!

1755 год, дорога через Ориссу[46], Индия

Дорога протекала в молчании. Франсуа еще не выздоровел после ранения, но пожелал отправиться в путь. Ему пришлось ехать не верхом, как прежде, а в крытой повозке, в которой и днем и ночью стояла удушающая жара. Мышцы ныли от неподвижного лежания на жестком матрасе, душу тяготило постоянное присутствие жены и тещи.

Луиза повела себя мудро и не стала обвинять зятя, тогда как Урсула будто взбесилась. Она плакала, кричала, буквально извергала молнии. Франсуа был поражен столь бурным проявлением ревности.

Да, на него напала безумная девка, и ее посадили в тюрьму. А вторую выгнали с позором. Вопрос исчерпан. О чем теперь рассуждать? Ему казалось, что в поведении жены кроется другая причина. Франсуа охотно выслушал бы ее, ибо тоже нуждался в душевной близости и сочувствии. Но Урсула замкнулась в мрачном молчании.

Миновала полночь. Такая близкая и вместе с тем далекая медово-желтая луна ярко освещала дорогу, и падающие на землю тени казались удивительно легкими и прозрачными.

Никто из спящих в повозке людей не видел, как небо над сплетенными ветвями деревьев из непроницаемо-темного вдруг стало багровым. Все явственнее становился запах дыма, и все слышнее делались выстрелы и тяжелый топот конских копыт.

Франсуа, Луиза и Урсула проснулись только тогда, когда проводники-индийцы стали разбегаться кто куда, а белый возница просунул голову внутрь и прокричал:

– Эй, беда, беда, там впереди солдаты!

Женщины открыли глаза. Франсуа подскочил на месте.

– Какие солдаты?!

– Кто их знает!

– Давай, гони!

– Куда, назад?

Франсуа закусил губу. Сворачивать было некуда, ехать вперед – опасно. Укрыться в джунглях, где полно насекомых и змей?!

– Да, назад. И побыстрее!

Повозку швыряло из стороны в сторону, она подпрыгивала на ухабах и дико раскачивалась. Урсула прижалась к матери, вцепившись пальцами в ее рукав. Луиза молча смотрела вперед.

Потом сзади раздались крики – путешественников догоняли какие-то всадники. Внезапно возница осадил лошадь, и все, кто сидел внутри повозки, повалились кто куда. Урсула больно стукнулась головой о борт, Франсуа со стоном схватился за свою рану, а после, разъяренный, выглянул наружу.

– Почему ты остановился?!

Возница был бледен как полотно.

– Дальше нам не проехать.

Франсуа вгляделся в темноту. Поперек дороги лежало огромное дерево. Откуда оно взялось?! Что за чертова страна, жаркая, как чрево ада, полная всех египетских казней, с непролазными густыми лесами и дорогами, представляющими собой одно сплошное препятствие!

Франсуа вылез из повозки. Этот ствол не поднять даже вчетвером, да и времени нет. Он бросил быстрый взгляд в сторону женщин, потом вытащил из повозки мешок с документами и деньгами и принялся распрягать лошадь.

Луиза и Урсула напряженно ждали. Они не понимали его действий, но надеялись на спасение. Женщины не видели выражения лица Франсуа, хищного, злобного, чуть насмешливого и презрительного.

Франсуа не промолвил ни слова, и они не сразу сообразили, что произошло, даже когда он вскочил в седло, перемахнул через лежавшее поперек дороги дерево, а потом, пустив лошадь галопом, через секунду скрылся в ночи.

Поняв, что случилось, возница бросился бежать в джунгли. Луиза молча схватила дочь за руку и потащила за собой. Дамы заползли под повозку, испачкав одежду и руки. Урсула бессильно прижалась к колесу. Ей хотелось плакать, но слез не было. Ее трясло так сильно, что она не могла вымолвить ни слова. Луиза, не потерявшая чувства реальности, напряженно вглядывалась в темноту.

Всадники подоспели очень скоро. Неизвестной женщинам народности, невысокие, коренастые, с бесстрастными смуглыми лицами и узким разрезом глаз. Небольшие юркие лошадки были под стать людям.

Воины спешились и, невзирая на крики и сопротивление дам, вытащили их из-под повозки. Луиза гордо вскинула голову, готовая встретить новый удар судьбы. Она успела подхватить Урсулу, которая почти потеряла сознание, и стояла посреди дороги, поддерживая дочь, высокая и прямая, с растрепавшимися волосами, презрительно и твердо сжатыми губами.

Неизвестные всадники обыскали повозку. Что-то забрали, что-то бросили на землю. С женщинами обошлись не грубо, но довольно бесцеремонно. Луиза что-то говорила, но они не обращали на нее никакого внимания и быстро переговаривались на своем языке. Урсула впала в оцепенение и не вышла из него даже тогда, когда один из мужчин посадил ее в седло впереди себя, а второй жестами велел Луизе сесть на другого коня.

Дорога была непроглядна, и всадники двигались по ней, как тени. Тишину нарушал стук копыт, позвякивание уздечек да поскрипывание сбруи. По обе стороны дороги тянулись непроходимые джунгли; казалось, протяни руку – и коснешься гибких стеблей и взмывавших ввысь стволов огромных деревьев. Иногда чудилось, что они вот-вот сомкнутся и задушат, поглотят тех, кто осмелился вторгнуться в безмолвное царство девственной природы.

Урсула ничего не видела, она смотрела на мир остекленевшим взглядом, но Луиза успела заметить валявшиеся на дороге тела людей в красных мундирах. Значит, здесь произошла стычка с британцами. По всей вероятности, то была внезапная встреча, которая оказалась роковой для английских солдат.

А какая встреча предстоит им, двум измученным, брошенным, перепуганным женщинам?

1755 год, крепость Киледар, Индия

Наступило утро. Мир был торжественно прекрасен: утопающие в зелени деревьев высокие, гордые и нерушимые белые дворцы золотились в солнечном свете.

Жизнь в прохладе тенистых садов, где в каналах журчит чистая, свежая вода, жизнь за толстыми глухими стенами напоминала Анри затянувшийся отпуск. Иногда ему казалось, будто время остановилось; пожалуй, он не удивился бы, если бы узнал, что вне крепости оно течет по-другому, и там, снаружи, прошла уже не одна сотня лет!

Неторопливое спокойствие утра нарушил неурочный приход Викрама. Он спешил и с порога обратился к Анри:

– У меня срочное дело. Вчера мусульманские воины перестарались; случайно столкнулись с англичанами, перестреляли всех и сгоряча захватили в плен двух женщин. Судя по одежде, женщины принадлежат к верхам вашего общества. Прошу, поговорите с ними, объясните, что им не причинят вреда. Они очень напуганы. Раджа Бхарат еще не решил, что делать с пленницами. Возможно, он захочет использовать женщин в качестве заложниц или обменять на наших пленных. В любом случае им сохранят жизнь.

Анри поднялся с дивана и поправил одежду. Пусть не соотечественницы, англичанки – он был рад увидеть европейские лица и поговорить с теми, с кем когда-то стоял на одной ступени невидимой лестницы.

– Где они?

– Мы отвели им комнату и оставили там под охраной.

Анри усмехнулся.

– Думаете, убегут?

Он вошел в обставленную в восточном стиле, довольно уютную комнату. Одна из женщин сразу поднялась навстречу, а вторая…

«Невозможно вернуть, невозможно забыть…» Было время, когда Анри часто повторял эту фразу. Он стоял и смотрел, не в силах поверить, постичь, понять.

Внезапно ему почудилось, будто в пространстве сместились какие-то плоскости, перевернулись, наехали друг на друга и стоит сделать всего лишь шаг, чтобы очутиться на другом конце земли или переместиться во времени.

Заплаканное лицо в обрамлении растрепавшихся темнокаштановых волос, чуть припухшие губы и глядящие с мольбой глаза, которые он некогда столь сильно любил! Анри был ошеломлен и не сразу узнал во второй женщине Луизу Гранден. Он был готов умереть от изумления или поверить в то, что внезапно сошел с ума.

Когда Урсула сообразила, кто перед ней, ее взор прояснился и в нем запылал огонь. Лицо ожило, по щекам разлился жаркий румянец. Молодая женщина пожалела, что у нее нет при себе зеркала и она не знает, как выглядит.

Анри… Его облик был полон благородства и мужественности. Лицо покрывал красивый ровный загар, отчего ореховые глаза казались еще живее; они ярко блестели, и в них было удивление, сочувствие и… радость. Урсуле захотелось что есть силы прижаться к нему, погладить его русые волосы, поцеловать… Образ индианки промелькнул в ее памяти и растаял, исчез. Урсула не могла представить эту девушку рядом с Анри. Он попросту развлекался с дикаркой и, наверное, давно забыл.

Урсула была готова простить его. Но простит ли он?

– Здравствуйте, Анри.

Эту фразу произнесла Луиза. Она мигом оценила ситуацию, и если смутилась, то лишь на мгновение.

– Здравствуйте, – медленно произнес он, продолжая завороженно смотреть на женщин. – Откуда и почему вы здесь?

– Долго рассказывать, – произнесла Луиза, завладевая разговором. – Нас захватили по дороге в Калькутту и привезли сюда. Нам нужна помощь.

– Вам не причинят вреда, – сказал Анри и повернулся к Викраму, который стоял на пороге и молча смотрел на них. – Эти дамы не англичанки, они француженки. По-видимому, произошла ошибка. Их надо отпустить.

– Это будет решать раджа. Скажите, что их не тронут.

– Я сказал.

– Тогда нам нужно идти.

Анри пристально посмотрел на него.

– Могу ли я побеседовать с ними с глазу на глаз?

– Не сейчас. Согласно условленному времени вы должны пойти к радже.

– Что ж, тогда позже. Могу я замолвить за них слово перед раджей?

Викрам покачал головой.

– Не стоит. Раджа Бхарат весьма щепетилен в таких вопросах. Он не любит, когда люди лезут не в свое дело.

Анри не стал возражать, коротко поклонился Луизе и Урсуле и вышел за дверь. Содержание его беседы с суровым индийцем осталось для женщин тайной, и они не знали, что подумать. Луиза, поджав губы, сосредоточенно размышляла. Урсула, всего лишь минуту назад пребывавшая в полном отчаянии, казалось, воспарила на вершины блаженства.

Едва дверь закрылась, она бросилась к матери.

– О, мама! Бог услышал мои молитвы и послал мне встречу с Анри! Он наверняка придет, и мы сможем поговорить. – На ее лице появилась мечтательная улыбка. – Надеюсь, ты оставишь нас наедине?

– Оставлю, – сказала Луиза, – и ты должна убедить его помочь нам выбраться отсюда.

– Разумеется, Анри поможет! Судя по всему, он тут со всеми знаком и его ценят.

– Не знаю, не уверена. Возможно, он такой же пленник, как и мы.

Урсула думала о своем.

– Ты заметила, как он выглядит? Ничего общего с тем, что было в тюрьме! Настоящее золото никогда не тускнеет, мама! Теперь ты понимаешь? Понимаешь, чего стóит мой муж! А вот Анри…

Луиза попыталась вернуть дочь на землю.

– Он по-прежнему осужден.

Урсула смотрела с непониманием и укоризной.

– Разве это важно… здесь и сейчас?

– Здесь и сейчас – нет. Потому я разрешаю тебе делать все, что ты посчитаешь нужным сделать ради нашего спасения.

Только не говори Анри про индианку с ребенком.

Урсула торжествующе рассмеялась.

– Разумеется, нет! Он никогда о ней не узнает.

Глава V

1755 год, Калькутта

Вернувшись в Калькутту, Тулси поняла, как много болезненных воспоминаний о прошлом живет в ее душе.

«Да, Кали, – невольно подумала она, – ты вынуждена держать в руках этот жестокий, полный потерь мир и править им так, чтобы на долю каждого из нас хватило и любви, и ненависти, и счастья, и горя».

Девушка брела по бесконечной Чауринги[47] навстречу своей судьбе и удивлялась тому, как переменчив и в то же время однообразен этот город. Со дня смерти Рамчанда прошло больше года, она сама изменилась так, как будто прожила еще одну жизнь; на свет появилась ее дочь Амала. Между тем Калькутта во многом осталась прежней: испещренные тенями улицы, насыщенный запах садов, которые окружают дома богатых горожан, горячее солнце, раскаленная земля, суетящиеся люди.

Знают ли они, что жизнь подчиняется иным законам, нежели их сердца?

Тулси боялась войти в дом Кайлаш, дом Рамчанда, свой бывший дом. Ей казалось, что она осквернит его своим присутствием.

Молодая женщина долго бродила вокруг ограды, укачивая малышку, начавшую капризничать и хныкать, пока не заметила, как из ворот выходит слуга, которого она раньше не видела. Тулси приблизилась и спросила, дома ли госпожа.

Тот не успел ответить. Возле ворот остановился убранный роскошной тканью паланкин, и слуга помог спуститься на землю миниатюрной женщине в сиреневом сари. Тулси поняла, что другой возможности не будет, и подошла к ней. Колени подгибались, она почти не видела дороги – от усталости, тайного жгучего стыда, а еще от страха перед неизвестностью.

Кайлаш стояла как вкопанная. Тулси набрала в грудь побольше воздуха и молчала, пытаясь преодолеть смятение. Кайлаш первой оправилась от изумления и воскликнула:

– Тулси!

– Кайлаш!

Они в волнении приникли друг к другу. Потом Кайлаш отстранилась и посмотрела на бывшую невестку блестящими от радости и слез глазами.

– Ты жива! Ты вернулась! Входи же!

– У меня ребенок, – твердо, даже немного жестко произнесла Тулси, – ты должна узнать об этом прежде, чем я переступлю твой порог.

– Вижу, – растерянно пробормотала Кайлаш, – неужели это…

У Тулси сжалось сердце. В этот миг она многое отдала бы за то, чтобы со всей правдивостью ответить, что это ребенок Рамчанда.

Однако молодая женщина нашла в себе силы сказать:

– Да, я родила – от другого мужчины. Я пришла к тебе за помощью. Если ты считаешь, что я не достойна войти в твой дом и разговаривать с тобой, я пойму и не обижусь.

Глаза Кайлаш были полны слез. Она видела, что Тулси стала другой – независимой, смелой, уверенной в себе.

– Да ты что! У меня никого не осталось! Если бы ты знала, как мне жилось! Я тебе помогу, даже если для этого мне придется проститься с жизнью.

К предрассветному часу ветер стих, а месяц стоял так низко над деревьями, что его почти не было видно. Ярко сияли звезды, лучистые, неподвижные и загадочно немые.

Тулси и Кайлаш не спали; они никак не могли наговориться, хотя Тулси была еле жива от усталости. Она вымылась, расчесала волосы и надела чистое сари. Кайлаш потчевала гостью самыми вкусными вещами, какие только нашлись в доме. Амалу искупали, переодели, накормили и уложили спать.

– Теперь ты понимаешь, что я совершила?

– Да. Построила будущее вопреки священным законам, – сказала Кайлаш и тут же добавила: – Тулси! Если тебе и придется отвечать, то не передо мной! А я… я просто рада, что ты вернулась и что отныне ты будешь со мной.

Тулси улыбнулась. Да, Кайлаш не первая, кто обретает иллюзию свободы воли, живет обманом, считая, что человек способен создать свое будущее. Тулси знала: это не так, ибо все в мире предопределено, все решает карма. Но, как и многие другие люди, молодая женщина была готова стать пленницей счастливого обмана и – заплатить за это любую цену.

– Что сказали люди, когда узнали, что я исчезла? – спросила Тулси.

Кайлаш нахмурилась.

– Болтали всякое. Никто и подумать не мог, что ты сбежала!

– А ты?

– Я тоже.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Прах Рамчанда развеян в водах священного Ганга, и его душа успокоилась, – сказала Кайлаш. – Страдают только наши души. Пусть я буду тысячу раз не права, но я не хочу расставаться с тобой! После смерти Рамчанда осталось много денег – я мало что в этом понимаю, делами занимаются другие люди, – но каждый месяц я получаю столько рупий, сколько мне ни за что не потратить одной! Мы будем жить втроем – я, ты и Амала.

– А Кири? – напомнила Тулси.

– Твоя подруга тоже будет с нами. И тот мужчина, – смутившись, добавила Кайлаш, – твой новый муж.

– Понимаешь, – осторожно начала Тулси, – он не втянут в круг наших обычаев, нашей веры и все решает по-своему.

– Ты его любишь? – В голосе Кайлаш звучала скрытая ревность.

– Да. Именно любовь позволила преодолеть все, что стояло между нами, – твердо произнесла Тулси, а потом мягко промолвила: – Кайлаш! Я никогда тебя не оставлю, как не оставлю и Кири! Вы спутницы моей жизни, и я смогу покинуть вас только тогда, когда буду твердо уверена, что вас охраняет рука бога, или когда рядом с вами появится человек, который станет любить вас так, как любит меня Анри!

Кайлаш сидела потупившись. В словах Тулси звучала такая страсть, что женщина невольно подумала: стоит ли бояться смерти, если у человека есть возможность полюбить и испытать такое счастье, какое способны изведать лишь боги?

Недаром считается, что блаженство, которое могут подарить друг другу мужчина и женщина в любовном слиянии, сродни блаженству соединения души с вечным Брахманом![48]

– Я не смогу жить здесь, в твоем доме, – добавила Тулси, – ведь тогда мне придется постоянно прятаться от людей, которые знали Рамчанда и знают тебя.

– Мы можем продать или сдать дом и переехать в другое место, туда, где нас никто не знает, – сказала Кайлаш. – Мне все равно. Назовемся сестрами или тетей и племянницей. Я буду помогать тебе воспитывать ребенка. Я очень люблю маленьких детей!

Услышав слова о сестре, Тулси задумалась. Смерть Рамчанда была страшной потерей, но скольких близких людей она приобрела после того, как совершила неслыханное, переступила черту, которую до нее, возможно, не осмеливался переступить никто. Однако же от нее не отвернулись ни Кайлаш, ни Кири, ни Анри.

1755 год, крепость Киледар, Индия

Когда Анри вновь пришел к Луизе и Урсуле, он был настроен весьма решительно, хотя и не подал виду. Пристально посмотрев сначала на одну, потом на другую женщину, он выказал желание поговорить с мадам Гранден. Причем наедине.

Луиза удивленно подняла брови, а Урсула, явно разочаровавшись, поджала губы. Последняя постаралась привести себя в порядок и очень хорошо выглядела: в меру кокетливая, в меру взволнованная. Между ней и Анри еще не было сказано ни слова, и она очень надеялась, что объяснение состоится. И вдруг…

– Это необходимо? – с чуть заметной усмешкой спросила Луиза.

– Для меня – да.

Женщина пожала плечами.

– Хорошо. Где мы можем поговорить?

– Давайте выйдем из комнаты.

Даже не оглянувшись на Урсулу, Анри вышел и остановился на широкой веранде. К нему присоединилась Луиза. Повернувшись спиной к великолепному пейзажу, молодой человек отрывисто произнес:

– Предлагаю говорить без обиняков. Вам нужна моя помощь, а мне нужно кое-что от вас. Я знаю, вы любите заключать сделки, мадам Гранден! – Он усмехнулся и продолжил, не дожидаясь ответа: – Мне надо, чтобы вы написали признание. Признание в том, что оговорили меня, что я осужден незаконно за преступление, которого не совершал.

Луиза окинула Анри долгим холодным взглядом.

– Молодой человек, ваши речи не просто дерзки, а бессмысленны. Допустим, я напишу признание. Что вы станете с ним делать?

– Поеду в Париж, пойду в Королевский суд и потребую, чтобы меня оправдали.

– Вас бросят в тюрьму, и вы сгниете там прежде, чем добьетесь своей цели! Мне известно, как решаются такие дела. Они затягиваются на годы. – Луиза сделала выразительную паузу и добавила: – Разве вам плохо в Индии? Вы умудрились оказаться на свободе, прекрасно выглядите, живете в чудесном дворце и наверняка сумели заработать приличное количество денег!

Анри изменился в лице.

– Неужели вы думаете, что все это способно заменить честь моего имени – имени, которое я унаследовал от отца?! Как вы можете предполагать, что деньги способны уничтожить во мне желание обнять мою мать!

Когда он это сказал, Луиза вспомнила Шарля де Лаваля, их последнюю встречу на улице Сен-Тома-дю-Лувр, где он тогда жил, и его слова: «Прости, Луиза, но нам придется расстаться: я встретил и полюбил другую женщину. Ее зовут Матильда д’Эпернон.

Дело в том, что мы с тобой слишком разные люди».

Тогда, безмерно оскорбленная, униженная, ослепленная яростью и ревностью, она подумала, что причина заключается в том, что она не дворянка, но, быть может, дело было в другом? Шарль де Лаваль шел по жизни так, как будто не касался ногами земли. Он был погружен в свой внутренний мир, мир мечтателя, человека, которому радужные грезы заменяли реальность. Вероятно, его избранница тоже была такой, иначе действительность не рухнула бы для нее в одночасье, вместе со смертью мужа.

– Ваша мать умерла, Анри. Через месяц после того, как вы были осуждены. Я говорю это вам в доказательство своей честности, – твердо произнесла Луиза, глядя в глаза молодого человека. – За ней хорошо ухаживали, просто ее дни были сочтены. Знаю, вам тяжело это слышать, но ничего не поделаешь. Я тоже потеряла мужа; именно поэтому мы с Урсулой оказались в Индии. Кстати, моя дочь очень хочет с вами поговорить.

Анри содрогнулся от нахлынувших слез, но сдержал себя.

– О чем? – глухо спросил он.

– Не знаю, но я прошу вас побеседовать с ней. С некоторых пор она пребывает в полном отчаянии. Когда нас схватили эти ужасные люди, муж Урсулы поступил как последний подлец: забрал документы и деньги, выпряг из повозки лошадь и ускакал, бросив нас совершенно одних!

«Думала ли ваша дочь о том, что творилось в моей душе, когда меня лишили всего?» – хотел сказать Анри, но промолчал. Он почувствовал, как внутри все оледенело, и только сердце пылало огнем. Значит, его матери больше нет. Где ее похоронили? Должно быть, на Пер-Лашез, рядом с отцом… Прежде Анри каждую неделю носил туда цветы и, постояв возле могилы отца, долго бродил по тенистым тропинкам кладбища, думая о тайнах прошлого и человеческих судеб, сокрытых во тьме, о вечной загадке жизни и смерти.

И вдруг его словно ударили по голове. Что, если Матильду де Лаваль бросили в общую могилу? Кем она была, когда умирала? Безвестной сумасшедшей? Его прошиб озноб. Жизнь – это огненное поле; никогда не знаешь, что сгорит к тому времени, как ты его перейдешь, и что удастся спасти…

– Я вернусь в Париж и добьюсь правды, даже если это будет стоить мне жизни, – сурово произнес молодой человек. И сухо добавил: – Я поговорю с Урсулой. Подождите здесь.

Анри быстрым шагом вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

Увидев его, Урсула резко поднялась с дивана. Молодой человек молчал, а она пытливо и радостно вглядывалась в его лицо, ища в нем следы прежних чувств.

Лицо Анри де Лаваля оставалось напряженным и замкнутым, в глазах затаилась мрачная тень. Ничего не осталось от юношеской безмятежности и мечтательной отрешенности взгляда. Перед ней стоял сильный духом мужчина, безжалостный ко всему, что касалось былых страданий и прежней любви.

– Что вы хотели мне сказать?

– Анри! – Урсула трогательно прижала руки к груди. Ее глаза были полны слез, губы дрожали. – У нас мало времени, потому скажу откровенно и прямо. Ты не представляешь, как я ждала этой встречи, как рада видеть тебя! Прошлая жизнь была ошибкой!

– Которую ваша мать не желает признавать.

– Она сделает это! Я сумею ее убедить.

– Хорошо, – нетерпеливо произнес Анри де Лаваль. – Чего вы от меня хотите?

В его холодном тоне звенел металл, и Урсула почувствовала, как ее сердце больно сжимается при каждом вдохе. Ее руки упали и повисли, словно плети, во взгляде карих глаз затаилась тоска.

– Я была напугана и растеряна, я была глупа, – тихим, срывающимся от напряжения голосом заговорила Урсула. – Клянусь, Анри, я хотела еще раз прийти в тюрьму, но меня не пустили. Не разрешили передать тебе записку. А потом твои следы затерялись. Я решила попытаться тебя забыть и вышла замуж за первого, кто сделал мне предложение. Поверь, я не была счастлива ни единой минуты. Меня терзали два чувства: угрызения совести и любовь. Муж предал и бросил меня, но я не жалею, поскольку рано или поздно оставила бы его сама. Я поехала с ним в Индию от безысходности: мы разорились, папа покончил с собой. Прости меня, Анри!

Урсула умолкла и, затаив дыхание, ждала ответа. Она знала, что не переживет крушения надежд, и лихорадочно вспоминала все то, что говорила ей мать. Внезапно на память пришли слова: «Они умеют соблазнять мужчин. Они не знают, что такое первородный грех, и потому не ведают стыда».

Щеки молодой женщины заалели, и она решительно тряхнула головой.

– Скажу тебе правду, Анри, и не важно, если ты решишь, что я потеряла стыд. Когда я спала с мужем, то на его месте всегда представляла тебя. Я и теперь хочу тебя так сильно, что, если ты возьмешь меня прямо сейчас, на этом диване, я буду счастлива!

Видя, что Анри не двигается с места, Урсула приблизилась к нему, обвила руками его шею и прижалась к окаменевшему телу. Когда, приподнявшись на цыпочки, молодая женщина коснулась губами его губ, она ощутила, как мышцы Анри напряглись… В следующее мгновение отчуждение рухнуло, как рушится плотина под напором воды. Урсула почувствовала, что он отвечает на ее поцелуй, а сильные горячие руки мягко обнимают ее плечи.

Поцелуи Анри были иными, чем раньше, не юношески робкими, а по-мужски страстными. Урсула не испугалась. Она была готова завоевать его любой ценой, украсть у судьбы. Отобрать у индианки Тулси.

Она не боялась, что за дверью стоит ее мать и что в любой момент сюда могут войти люди. Ничто не имело значения перед стремлением испытать настоящее, трепетное наслаждение, перед возможностью вернуть любовь.

Прежде чем раздеть Урсулу, Анри быстро скинул сорочку, и молодая женщина осторожно и нежно положила руки ему на грудь. Какая прохладная кожа! Сейчас он тоже увидит ее тело, увидит впервые в жизни – стройное и вместе с тем соблазнительно округлое, белокожее.

Неожиданно Анри отстранил ее руки: он заметил, что Урсула смотрит на его плечо. Молодой человек усмехнулся. Она не забыла; должно быть, все это время она думала о клейме.

– Да, – спокойно произнес он, – я хотел, чтобы ты увидела. Лилии нет. Просто след от ожога. Не очень красиво смотрится, но никто не сможет назвать это позором. И теперь моя цель – сделать так, чтобы позор был смыт с моего имени.

У Урсулы похолодела кровь. Он притворялся. Он не хотел ее.

– Значит, ты мне солгал? – пролепетала она, имея в виду и клеймо, и чувства.

– Ты никогда не узнаешь правды. – Анри застегнул рубашку. – Кроме одной: между нами все кончено.

– Ты решил меня унизить, – прошептала Урсула, – растоптать мою гордость. Это недостойно мужчины.

Анри пожал плечами.

– Такого, как я? Почему нет? Я больше не дворянин – меня лишили всех прав. Я преступник, беглый каторжник, галерник.

Прости, Урсула, ты снова ошиблась в выборе!

С этими словами он вышел за дверь, а молодая женщина упала на диван и закрыла лицо руками. Боже, неужели все на свете – обман? Неужели его чувства погибли и она никогда не сможет подобрать ключ к его сердцу?

На самом деле Анри испытал внезапный порыв, но сумел взять себя в руки. При виде Урсулы на него повеяло родиной, нахлынули неповторимые по своей силе и яркости воспоминания юности.

Он хотел отказать Урсуле иначе: «Между нами не может быть ничего, потому что у меня есть женщина». И не смог этого сделать. Анри любил Тулси, она дала ему многое из того, что способна дать женщина, и вместе с тем – нечто такое, что могла подарить только она одна. И все же часть его души и сердца принадлежала родине – Франции, Парижу, прошлому. Тулси родилась в другой стране, под иными звездами, ее судьбой правили чуждые ему боги, а значит, существовало нечто такое, чего она никогда не сумеет понять. Это могла сделать только Урсула, девушка, которую он когда-то любил.

В голову закралась предательская мысль. Он думал, что навсегда потерял Урсулу, что она его разлюбила. На самом деле это оказалось не так. Молодой человек вспомнил о том, как она просила прощения, раскаивалась в своей ошибке, как уверяла, что он – единственный избранник ее сердца. Не слишком ли жестоко он с ней поступил?

Около полуночи Анри забылся тревожным сном и проснулся оттого, что Аравинда осторожно тряс его за плечо.

– Вставай, господин!

Анри вскочил.

– Что случилось?

– Не знаю. Смотри!

Они выбрались на крышу, и Аравинда показал вдаль, на крепостные стены. Оттуда доносился приглушенный грохот – повидимому, стреляли из пушек. То был ровный гул, напоминавший далекую грозу, но Анри не позволил себе обмануться.

Стоявшая над крепостью луна казалась мутно-красной от огненной завесы. Крыши зданий, днем сверкавшие на солнце, словно рыбья чешуя, сейчас казались припудренными красно ватой пылью. В этом зловещем зрелище было что-то завораживающее, хотелось сидеть и смотреть вдаль, любоваться расцвеченным непривычными красками пейзажем, который будто омыло кровью.

Будет гораздо хуже, если кровью омоются человеческие сердца!

– Аравинда, приведи сюда Викрама!

Юноша состроил гримасу.

– Где же я его найду?

– Найди где хочешь, да побыстрее! – В голосе Анри звучали непривычные требовательные нотки.

– Что это, господин? – спросил слуга, показывая на далекое зарево.

Анри горько улыбнулся.

– Это горит твоя прежняя жизнь, Аравинда, и мы должны поторапливаться, если хотим спастись!

Глава VI

1755 год, крепость Киледар и окрестности, Индия

Пока юноша искал Викрама, Анри быстро собрал в мешок самые ценные вещи. Его душу переполняло предчувствие чего-то непоправимого. Возможно, это было рождено внезапностью случившегося: ни ему, ни Аравинде не верилось, что спокойное течение жизни может претерпеть столь чудовищные изменения в непостижимо короткий срок и что над мирными улочками Киледара повиснет черный дым пожарищ!

– Вы хотели меня видеть?

На пороге комнаты стоял Викрам. Анри с радостью устремился к нему.

– Да! Что происходит?

– Терпение английской армии лопнуло – начался настоящий штурм. У восточных ворот творится нечто невообразимое, говорят, одно из ядер пробило стену.

– Я так и думал. Помогите нам уйти! Я должен спасти жизнь двум французским дамам и Аравинде!

Викрам наклонил голову.

– Вы цените жизнь слуги больше собственной?

– Я за него отвечаю, – сказал Анри и добавил: – Здесь наверняка есть тайные ходы, подобные тому, через который я некогда пытался бежать!

– Да, есть. Через один из них уйдет раджа со своими людьми, если положение станет безнадежным. А вы можете сдаться в плен англичанам.

– Нет, я не хочу ждать! Если солдаты ворвутся в Киледар, начнется побоище! Я не могу позволить себе рисковать жизнью беспомощных женщин!

– А я не могу позволить себе находиться не там, где я должен быть в эти минуты.

Бледное лицо Анри было напряжено, как будто он терзался от невысказанной боли, но при этом молодой человек улыбался, стараясь показать, что ничто не нарушит его веру в собственную правоту и возможность спасения.

– Викрам, вы – наша единственная надежда!

– У вас разрушающий взгляд, разрушающий именно то, что вы хотите разрушить, – вздохнув, произнес индиец. – Хорошо, пойдемте. Только быстро. Я отведу вас к началу хода, а потом мне придется уйти. Будете выбираться сами.

– Спасибо!

Анри схватил мешок и вручил его Аравинде со словами:

– Будешь отвечать за мое состояние!

Юноша озадаченно посмотрел на своего господина и спросил:

– Ты не боишься, что я сбегу?

Анри улыбнулся.

– Беги! Главное, чтобы ты остался жив.

Луиза и Урсула, разбуженные выстрелами, сходили с ума от тревоги и страха.

Луиза усмотрела в падении крепости шанс на спасение и лихорадочно вглядывалась в озаряемую вспышками тьму. Их комнату никто не охранял – все разбежались с началом штурма: кто-то поспешил на помощь обороняющимся, кто-то бросился спасать свою жизнь. Когда пришел Анри с Аравиндой и Викрамом, дамы заметно обрадовались, хотя Урсула и старалась ка заться обиженной и строгой.

Все вместе они спустились на улицу и побежали прочь от дворца. В эти минуты Киледар представлял собой жалкое и одновременно пугающее зрелище. Тогда как воины пребывали на стенах крепости, до смерти напуганное мирное население металось по темным улицам, словно стадо баранов, ищущих выход из запертого загона. Во тьме мелькали затравленные, искаженные безысходностью лица. Одни несли мешки, другие волочили нагруженные тележки. Иные пытались грабить соплеменников.

Киледар не устоял при первом серьезном штурме, причем не устоял морально. Никто не думал о судьбе крепости, все стремились спасти только собственную жизнь и имущество.

Викрам, замкнутый и хмурый, шел вперед, бесцеремонно раздвигая толпу, и его стремительные движения были полны почти божественной силы и воли. В этот миг Анри понял, что Викрам действительно брахман, человек, на врожденные привилегии которого не может посягнуть ни один смертный.

Анри шел рядом с ним. Отставая на шаг, почти бежали женщины. Процессию замыкал Аравинда.

Они долго петляли по лабиринтам улиц, пока не свернули в глухой переулок, упиравшийся в одну из стен. Быстро оглянувшись, Викрам с усилием вынул нижний камень, потом второй. Образовалось отверстие. Анри наклонился и заглянул в него. Темнота! Он пожалел, что не взял светильник, но думать об этом было поздно.

– Полезайте туда. Ползите, пока проход не закончится. Если повезет, выберетесь за стены крепости. А там решайте, что делать дальше.

– У нас нет оружия!

Викрам пожал плечами.

– Свою саблю я вам отдать не могу.

В этот момент раздался оглушительный грохот и что-то рухнуло сверху. Женщины вскрикнули. К счастью, огромные камни никого не задели, но в воздухе клубилась густая известковая пыль и нестерпимо пахло гарью.

– Началось, – пробормотал Викрам и прикрикнул: – Не медлите!

При других обстоятельствах Анри полез бы первым, но сейчас он заставил протиснуться в пролом Луизу, потом Урсулу. Первая без промедления встала на колени и, подвернув юбки, полезла в отверстие. Анри невольно отдал дань ее мужеству и умению не теряться в сложной ситуации.

Урсула дрожала как осиновый лист, но Анри настойчиво подтолкнул ее вперед, и она исчезла вслед за матерью.

– Теперь ты, Аравинда. Скорей! Присмотришь за женщинами.

Прежде чем последовать за слугой, Анри повернулся к Викраму и спросил, глядя в его темные бесстрастные глаза:

– Почему вы нам помогаете?

Губы Викрама дрогнули в легкой улыбке.

– Я помогаю вам, именно вам, Анри, потому что в глубине души привык судить людей не по касте, а только по человеческим качествам. Я произнесу высшую похвалу, какой никогда никто от меня не слышал: я помогаю вам, как помог бы сыну, которого у меня никогда не будет, но которого я мечтал иметь. А теперь идите.

Анри не успел ответить: следующий залп потряс все вокруг и он, оглушенный, скорчился. Вдобавок глаза оказались запорошенными пылью.

Викрам упал на землю. Почти не осознавая, что делает, Анри подполз к индийцу и подтолкнул его к дыре.

– Идите с нами! Потом разберемся, что нам следовало делать и где мы должны были быть!

В тесном проходе было настолько душно, что временами казалось, будто двигаешься под водой по узкой расщелине, умирая от нехватки воздуха и не зная, когда и где всплывешь на поверхность.

Когда появлялась возможность, Анри вставал на колени, хотя чаще нужно было ползти на животе, извиваясь змеей. Случалось, он бороздил лицом землю или ударялся макушкой о камень. Когда у него мелькнула мысль, что эта пытка никогда не кончится, впереди вдруг мелькнул проблеск света и в ноздри ворвался запах листвы и земли.

Анри вылез последним и не сразу смог встать на ноги. Ветер шуршал в нескончаемых зарослях, на темном небе рассыпались яркие звезды. Луны не было. Анри знал от Аравинды, что в за висимости от положения луны на небе индийцы делят месяц на светлую и темную половины. Сейчас была темная – фаза умирания, когда природа не благоприятствует возрождению и исполнению надежд.

Викрам поманил спутников в густые заросли.

– Придется затаиться и подождать. Видите, вон англичане со своими пушками! – И повернулся к Анри: – Дорога там.

Я должен вернуться назад.

– Вы не пойдете с нами?

Взгляд Викрама был глубокомысленным, далеким и в то же время острым.

– Я думал, вы все поняли.

– Я понял, что вы не привязаны к людям, что вы действуете в зависимости от обстоятельств, что вы – вне ваших сословий. Что у вас нет ни друзей, ни врагов.

Индиец горько усмехнулся.

– Вы ошибаетесь: мой главный враг – мое сердце – живет до сих пор. Я хотел бы его вырвать, да не могу! Знаете, у нас говорят: жизнь есть страдание, а источник страданий – человеческие желания. Если человек сумеет преодолеть свои желания, отказаться от них, то страдания исчезнут. Я чуждался привязанностей, я служил радже лишь потому, что считал его действия справедливыми, но, к сожалению, существует память о прошлом. Увидев вас, я подумал, что моему сыну могло бы быть почти столько же лет и он, возможно, стал бы таким же откровенным и смелым в чувствах, каким некогда был я и каким являетесь вы.

Анри оглянулся на женщин: они сидели в гуще зарослей, прижавшись друг к другу, и молчали. Молодой человек повернулся к Викраму.

– Простите за дерзость, но… Вы необычный человек, и я желал бы знать, откуда вы родом и почему стали таким, какой вы есть. Я молод, но, тем не менее, понимаю, что такими люди не рождаются, такими их делают жизнь и судьба.

– Наверное, вы удивитесь, но я родился в обыкновенной деревушке под названием Бала. – Викрам сделал паузу. – Нынешней ночью я, скорее всего, погибну, потому и признаюсь вам о том, о чем не знает никто из моего окружения. – И начал рассказывать: – Я родился в семье брахманов, довольно зажиточной по меркам моей деревни и уважаемой свыше всякой меры. Высокомерие и стало всему причиной, а еще – нерушимое понятие о границах. Границы есть между кастами, но никто не может сказать, существуют ли они между человеческими душами и сердцами! Когда я впервые посмотрел на Арундхати глазами влюбленного, то подумал совсем не об этом, а только о том, что переливы ее сари, когда она шла к колодцу за водой, похожи на переливы речных вод под полуденным солнцем, что руки, которыми она придерживала кувшин, напоминают стебли лиан. От взгляда ее огромных, глубоких и черных как ночь глаз меня пробирала дрожь – куда более сильная, чем та, какую я испытывал, когда молился, встречал восход солнца или видел, как распускается цветок лотоса. Ее маленькие ножки ступали по растрескавшейся от жары земле, и мне чудилось, будто сейчас рухнет созданный богами мир, – так сильны и неповторимы были мои чувства! – Викрам со вздохом покачал головой. – Да, таким я был в двадцать лет. Однажды мне удалось поговорить с девушкой, и я с радостным изумлением узнал, что Арундхати согласна стать моей женой. Тогда я пошел к своему отцу. Это в городах жених и невеста не встречаются до свадьбы, а в деревне все на виду. Девушки свободно ходят по улицам, и юноши присматривают себе пару. Хотя решающее слово все же принадлежит родителям. Арундхати была из вайшья – всего на ступеньку ниже той касты, к которой принадлежал я, но мой отец воспротивился браку и сказал, что нашел для меня невестубрахманку. Родители Арундхати тоже не пришли в восторг: они решили, что мои родственники-брахманы начнут притеснять их дочь, которую они очень любили. Что оставалось делать? Смириться? Я не хотел, и моя избранница – тоже. – Он снова вздохнул. – Тогда я был глуп и не понимал, что можно было просто взять Арундхати за руку и увести ее прочь из Балы. Какой-нибудь жрец поженил бы нас! Но мне казалось, что мир за пределами моей деревни похож на непроходимые джунгли и полон злых, непонятных людей, которые еще хуже, чем дикие звери. Если мои родители, которых я знал с детства, повели себя столь жестоко, что было ждать от чужих! И все-таки мы не расстались. Поселившись в заброшенной хижине на окраине деревни, мы стали жить вместе. Мы были счастливы, но Бала бурлила, Арундхати не могла спокойно дойти до колодца, и вся моя родня окружила меня враж дебным молчанием. Мы с Арундхати оказались вдвоем против целой деревни! Моя жена начала чахнуть, похудела, часто плакала. Вдобавок она была беременна. Когда пришел срок родить, никто не взялся ей помогать, и она… умерла. Когда это случилось, я побежал по деревне, выкрикивая страшные проклятия, так что многие подумали, будто я сошел с ума. Я и впрямь находился на грани безумия! Люди не захотели помочь живой, но к мертвой пришли и проводили Арундхати в последний путь. А я… я ушел из деревни куда глаза глядят. Несколько лет скитался, постигал жизнь и все пытался забыть прошлое, но оно не забывалось. Больше я не желал рисковать своим сердцем, потому не создал новую семью, не обрел дома. Если у человека нет семьи, зачем ему дом? За прошедшие двадцать лет я стал умнее, смелее, хладнокровнее, мужественнее, богаче, но не счастливее. Таков итог моей жизни. – А ребенок? Вы говорили о сыне? Что с ним стало?

– Он умер. Я даже не знаю, кто это был, сын или дочь. Просто, как многие мужчины, я мечтал именно о сыне.

– Вам его показали? – взволнованно произнес Анри. Дрожь пробирала его до корней волос, ибо он стоял на пороге свершения чуда.

– Да. Он был завернут в какие-то тряпки. Очень маленький, потому что появился на свет раньше срока. Глаза закрыты. Мне сказали, что он родился мертвым. И я буквально помешался от горя.

– Вам было от чего сойти с ума, – заметил Анри и медленно произнес: – У меня очень хорошая память на названия и имена. Арундхати, Бала. Не совпадает только одно имя. Того человека звали не Викрам, а Аджит.

Взор Викрама блеснул, словно молния в ночи.

– Откуда вы знаете?!

– Что знаю?

– Больше двадцати лет никто не называл меня этим именем.

Я отрекся от него, чтобы изменить свою судьбу.

Анри мягко накрыл его ладонь своей ладонью и проникновенно произнес:

– Не надейтесь, Аджит! Судьбу изменить невозможно. Ваша дочь – это была именно дочь – жива. Вас обманули. Все это время она думала об отце и мечтала о вашей встрече. Ее зовут Тулси, и она такая же красавица, какой, наверное, была ее мать.

– Вас послали боги? – прошептал потрясенный Викрам.

– В Индию? – Анри засмеялся. – О, если б так! Думаю, это сделали демоны, но я благодарен им за то, что они привели меня к вашей дочери. Надеюсь, теперь вы не станете говорить, что хотите вернуться и что нам не по дороге?

– Где Тулси? – довольно резко спросил Викрам.

– Неизвестно. Мы расстались в ночь пожара в английском военном лагере. Я не имел возможности начать поиски, поскольку меня заточили в Киледаре. Только боги знают, куда могла пойти Тулси!

– Откуда вы знаете мою дочь?

Анри смутился, его сердце часто и сильно забилось. Подумать только, этот человек, которого он искренне уважал и к которому проникся симпатией, – отец его возлюбленной!

– Мне не пристало лгать вам. Тулси – моя невеста. Фактически жена. – Он перевел дыхание. – На ее долю выпало немало горестей. Придет время, я вам все расскажу.

– Да, верно, не сейчас, – быстро произнес Викрам. – Что бы вы ни думали, Анри, я должен вернуться к радже. Это долг и, если хотите, карма. Крепость Киледар умирает, а бросать умирающего – преступно. Вы подарили мне надежду, можно сказать, вторую жизнь. Глядя на вас, я всегда что-то предчувствовал. Теперь я уверен, что выживу. Постарайтесь сделать то же самое. Ближайший от крепости город – Баласор, немного дальше – Калькутта. Куда вы направитесь?

Анри вспомнил, как Луиза говорила, что они с Урсулой ехали в Калькутту.

– В Калькутту, – сказал он.

– Тогда встретимся там. Ждите меня каждый день ровно в полдень возле храма богини Кали.

– Сколько ждать?

– Хоть всю жизнь, – сказал Викрам. – Просто знайте, что я вернусь.

Когда Викрам исчез во тьме, молодой человек понял, как сильно рассчитывал на его поддержку и помощь. Женщины всецело полагались на Анри, Аравинда тоже был способен лишь выполнять приказы. «Дорога там», – сказал Викрам, но какая дорога, куда она ведет?!

Можно было сдаться английским солдатам, однако Анри опасался попасть под горячую руку. Лучше попытаться скрыться незамеченными и продолжить путь самостоятельно. Днем все будет проще. Главное сейчас – переждать ночь.

Урсула уткнулась в грудь матери, и та гладила ее по волосам. Анри искоса посмотрел на Луизу Гранден. Сейчас эта растрепанная женщина в испачканном землей и местами порванном платье не была похожа на ту холеную, презрительно-высокомерную, холодную даму, какую он впервые встретил в Париже. И все-таки в ней таилась какая-то сила – Анри видел и верил, что она вынесет и грядущие разочарования, и трудности пути.

– Что будем делать, Луиза? – вырвалось у него помимо воли.

Ее глаза вспыхнули, и она усмехнулась: перед лицом неизвестности и опасности другое обращение показалось бы неуместным.

– А что предлагаете вы?

– Можно подождать утра. Или двинуться вперед.

– Лучше вперед.

– В темноту? В джунгли? – уточнил Анри.

– Куда угодно. Главное, подальше отсюда.

Оба, не сговариваясь, посмотрели на крепость. Дым валил все сильнее, кое-где метался огонь. Слышались крики о помощи и боевой клич с той и другой стороны, грохотали пушки, летели ядра, с высоких стен, точно с неба, падали камни; временами казалось, что земля содрогается подобно огромному испуганному животному.

– Урсула может идти?

– Да. Вставай! – Луиза решительно дернула дочь за руку, потом обняла за талию. – Идем!

Они осторожно двинулись в путь. Первым шел Анри, за ним – женщины. Аравинда неслышно крался следом, время от времени стремительно оглядываясь, точно испуганный зверь.

Они пробирались через низкое, окаймлявшее джунгли редколесье; колючие ветви цеплялись за одежду и кожу, словно крючковатые пальцы. Внезапно раздался резкий окрик:

– Стой!

Анри застыл как вкопанный, то же самое сделала идущая за ним Луиза. Аравинда от неожиданности и страха сел на землю.

Английские солдаты! Анри не успел подумать, хорошо это или плохо, как Урсула издала отчаянный, полубезумный вопль:

– Спасите! На помощь!

Мать с шипением вцепилась ей в руку, но было поздно: раздался выстрел. Возможно, у солдата не выдержали нервы или, возможно, таков был приказ: стрелять во все, что движется во тьме. Вполне вероятно, это случилось потому, что британцы услышали французскую речь.

Анри инстинктивно отпрянул в сторону. Луиза успела вырваться вперед и закрыть собою дочь.

В следующую секунду женщина рухнула на землю.

– Не стреляйте! – сдавленно произнес Анри по-английски. – Мы не враги!

После его слов солдаты опустили ружья, подошли и осветили факелами лица троих стоявших перед ними путников и неподвижно лежащей на земле женщины.

– Нам нужна помощь! – сказал Анри и, наклонившись к Луизе, тихо добавил: – Вы убили человека.

Он шел следом за англичанами и нес Луизу на руках. Урсула, рыдая, плелась следом. Время от времени она хваталась за руку матери, словно Луиза еще могла ей чем-то помочь.

Солдаты привели пленников в лагерь и быстро обыскали. В лагере царила страшная суматоха: люди метались во тьме, запрягали и распрягали лошадей, выкатывали пушки, носили ядра, кричали, срывая голос. У англичан тоже были раненые, и единственный врач с двумя помощниками сновал туда-сюда, едва успевая отдавать распоряжения. Кого-то срочно несли в палатку, кого-то просто накрывали одеялом и оставляли лежать на земле или на наспех сколоченных носилках.

Анри, сумев прорваться к доктору, срывающимся от волнения голосом стал умолять его о помощи. Врач молча выслушал его и удивленно спросил:

– Кто вы?

– Я друг Майкла Гордона, английского офицера, который командовал сипаями, вы его знаете?

– Нет, но это неважно. Где ваша дама? Женщинам здесь не место, но если она ранена…

– Пожалуйста, спасите ее! – умоляюще произнес молодой человек.

– Я сделаю все, что смогу. Несите ее в палатку.

Потом врач велел Анри выйти, и тот вернулся к Урсуле. Она перестала плакать и сидела на земле, уставившись в одну точку. Волосы свисали вдоль щек неряшливыми прядями, плечи были опущены, руки вытянуты вдоль тела. В этой позе молодая женщина напоминала большую тряпичную куклу. Рядом стоял растерянный Аравинда. Анри заметил, что в его руках нет мешка с вещами и деньгами, но сейчас было не до этого.

Анри присел на корточки, осторожно погладил Урсулу по голове и мягко произнес:

– Не переживай, я думаю, доктор поможет – и она выживет.

Урсула вскочила и прижалась к Анри.

– Если мама умрет, я этого не вынесу!

– Все будет хорошо. Нужно немного подождать. Давай я отведу тебя в палатку и принесу воды.

– Ты будешь рядом?

– Я поговорю с доктором. С тобой побудет Аравинда.

Врач вышел из палатки нескоро. Он выглядел усталым и хмурым.

– Дама не англичанка?

– Француженка.

– Я так и подумал. Она пришла в себя и что-то говорит, но я не понял ни слова.

– Она… будет жить?

Врач повернулся и, не найдя взглядом Урсулу, спросил:

– Кто вы ей?

Анри вздохнул.

– Никто. Молодая дама – ее дочь.

Доктор кивнул и промолвил:

– Полагаю, дело безнадежное. Быть может, она доживет до утра. Зайдите в палатку. Она очень слаба, но сильно взволнована, ее необходимо успокоить, чтобы сберечь остатки сил.

Анри с содроганием отодвинул полог и вошел внутрь.

Темные глаза Луизы, обведенные кругами, были расширены и лихорадочно блестели, тогда как лицо сделалось восковым.

Было видно, что она устала и борется за каждый вздох.

– Анри!

Он наклонился к ней.

– Позвать Урсулу?

– Урсулу? Конечно. Но сначала мне надо поговорить с вами.

Анри увидел в глазах Луизы тревогу. Она боялась, что не успеет сделать то, что хотела сделать, и сказал:

– Я вас слушаю.

– Если вы найдете перо и бумагу, я напишу признание.

Я должна это сделать… в свой последний час.

– Я не стану вас принуждать, – мягко произнес Анри и прикоснулся к ее руке. Луиза вздрогнула.

– Да, знаю! – В ее глазах появился странный свет, глубокий и почти неземной, свет уходящей души. – Вы не станете… Я была знакома с вашим отцом, даже больше – я его любила. А он меня, по-видимому, нет. Надеюсь, я сумею спросить у него на том свете, как же было на самом деле! Я возненавидела вас именно за то, что вы – сын Шарля от другой женщины. Вы казались мне олицетворением того мира, куда меня не пустили. Итак, несите бумагу, Анри. Если я успею, то напишу еще и письмо мсье Верне, это поверенный нашей семьи и друг Леопольда. В свое время он отчаянно боролся за то, чтобы спасти остатки нашего состояния. Он знает мой почерк и, надеюсь, согласится вам помочь.

Анри удалось раздобыть бумагу и чернила, и Луиза попросила, чтобы ее приподняли на подушках. Она смогла написать все, что хотела, и на это ушли ее последние силы.

– Анри! – прошептала она, судорожно цепляясь за его руку. – Обещайте, что не оставите Урсулу! Пожалуйста, постарайтесь внушить моей дочери, что она ни в чем не виновата. Ей пришлось нелегко – она привыкла к другой жизни! Вам известно, что чувствует человек, когда рушатся невидимые зáмки, возведенные в его душе! Моя дочь вас любит. Не бросайте ее!

– Я не оставлю Урсулу до тех пор, пока не буду уверен, что с ней все в порядке, – сдержанно пообещал молодой человек.

Лицо Луизы уже не было таким напряженным – то, что она только что сделала, принесло облегчение ее душе.

– Вы меня прощаете, Анри? – с надеждой спросила она.

– Да, – искренне произнес он, – я вас прощаю.

– Теперь позовите Урсулу.

Молодой человек выполнил ее просьбу и, проводив девушку в палатку, остался ждать снаружи. Он не смог удержаться от того, чтобы не заглянуть в бумаги. Даже перед лицом смерти Луиза осталась хладнокровной и спокойной и предельно четко изложила все, что произошло в ту ночь. Она указала имя человека, который ей помогал. Гастон Друо! Именно он выполнил ее просьбу и нанял людей, которые убили лакея Тома, ударили Анри по голове, а потом набили его карманы драгоценностями и деньгами.

Гастон Друо. Потом Урсула вышла замуж за его сына, и, как рассказывала Луиза, этот человек бросил их на произвол судьбы, забрав все ценные вещи и деньги. Кому же он, Анри де Лаваль, сможет вручить судьбу несчастной одинокой девушки, оставшейся в чужой стране?

В это время из палатки раздался душераздирающий вопль. Анри бросился туда. Урсула рыдала, припав к изголовью матери. Луиза Гранден была мертва.

Глава VII

1755 год, дорога через Ориссу, Индия

Взошло солнце, наступило утро. Легкий ветерок разносил вокруг пьянящие ароматы; казалось, будто кто-то разлил в воздухе дорогие тонкие духи. Анри, Урсула и Аравинда стояли возле свежей могилы. Англичане разрешили похоронить Луизу рядом с теми, кто погиб во время штурма крепости Киледар; более того, отпустили путников с миром. На то были особые причины. Крепость пала и была разграблена. В руки английской армии попало несколько сот пленных, включая и мирных жителей, и никто не знал, что с ними делать. Анри надеялся, что раджа Бхарат, как и Викрам, успел бежать.

Урсула плакала на груди Анри, и он бережно обнимал ее за плечи. Она захотела, чтобы Анри утешил и поцеловал ее, – и он сделал это. Когда же молодая женщина сказала, что сможет заснуть только в его объятиях, он, не снимая одежды, лег рядом с ней и позволил ей положить голову ему на грудь.

Урсула обвиняла себя в смерти матери, и Анри постарался убедить девушку в том, что ее вины в случившемся нет. Ему было искренне жаль Луизу. Безвестная могила на чужой земле – участь не менее страшная, чем участь его матери.

– Ты хочешь домой? – это был первый вопрос, который задала Урсула, едва они вышли к дороге.

Хотел ли он? Случались минуты, когда Анри казалось, что его единственное желание – увидеть родную землю, Францию, Париж!

Суровая действительность заставила молодого человека обратиться к практическим вопросам. У него нет документов, и его не пустят ни на один корабль! Заплатить? Кому и чем?

Анри повернулся к Аравинде:

– Где мешок, который ты нес? Потерял?

Юноша обиженно скривил губы.

– Не потерял. Оставил там, где… где ранили ту женщину. Англичане могли его отобрать. Помнишь, как они обыскали нас в лагере?

– Разве мы сможем найти это место?

– Думаю, да. Я оторвал большой лоскут от одежды и привязал его к дереву, под которое положил мешок.

Анри посмотрел на него с благодарностью. А он считал, что от Аравинды не может быть никакого толку! Словно прочитав его мысли, Урсула нервно произнесла:

– Почему этот человек все время идет за нами? Кто он?

– Я уже говорил: это Аравинда. Он… – Анри запнулся: теперь, пожалуй, не стоило называть юношу слугой, – мой друг. – Я вижу, ты не можешь жить без индийцев!

– Да, с некоторых пор моя жизнь сплелась с жизнью индийского народа.

Урсула пожала плечами и ничего не сказала. Они отыскали мешок, а после вновь свернули на пыльную дорогу, справа и слева от которой высились могучие деревья.

Солнце немилосердно жгло непокрытые головы путников, ноги горели. Тонкие, как бумага, подошвы туфель Урсулы быстро стерлись до дыр, юбка испачкалась и порвалась. Анри с болью смотрел на измученную молодую женщину и старался избегать ее взгляда. В лагере им предложили поесть, но и Анри, и Урсула были в таком состоянии, что отказались от пищи. Благо, среди вещей Анри нашлась фляжка с водой!

Они шли молча не менее часа, когда Урсула наконец-то очнулась от своих безрадостных дум и задала неизбежный вопрос, которого так боялся Анри:

– Куда мы идем?

Он ответил:

– В Калькутту.

– Почему туда?

– Там мы договорились встретиться с Викрамом. А еще потому, что в Калькутте находится твой муж.

Урсула стремительно повернулась. Ее взгляд был настолько ярок, что Анри почудилось, будто из глаз девушки брызнули искры.

– Муж! Так ты собираешься отвести меня к мужу? К человеку, из-за предательства которого погибла моя мать?! Анри, ты что, ослеп? Или у тебя нет сердца? – Она неожиданно села прямо на дорогу. – Делай со мной что хочешь, но дальше я не пойду.

Анри постоял с минуту, потом присел рядом.

– Послушай, Урсула, я понимаю, как тебе тяжело. Но я не могу лгать.

Она посмотрела затравленным взглядом.

– Тогда скажи правду.

– Хорошо. Здесь, в Индии, я встретил девушку, индианку. Ее зовут Тулси. Я лежал обессилевший на берегу Ганга. Она помогла мне спастись. А потом мы дали друг другу слово. Я должен ее найти.

Урсула молчала. В какой-то миг Анри показалось, что в ее взоре вспыхнуло понимание.

– Ты хочешь этого? – спокойно спросила она.

– Да.

– А уехать домой?

– Я уже ответил.

– С ней? – Глаза Урсулы впились в его лицо. – Ты обещал говорить правду!

Анри сделал паузу.

– Не знаю. Сначала я должен ее найти. Для этого я и встречаюсь с тем индийцем из крепости, Викрамом. Дело в том, что он ее отец.

Урсула встала и отряхнула платье. Потом попыталась поправить волосы. Похоже, она что-то поняла, пришла к какому-то решению и начала оживать.

– Значит, ты без памяти влюблен в индианку, а ко мне не испытываешь никаких чувств, так?

Он тихо промолвил:

– Ты была и останешься моей первой любовью, Урсула.

– Ты тоже моя первая любовь. И боюсь, что единственная, – заметила она и продолжила: – Конечно, твоя индианка красива – вряд ли бы ты обратил внимание на уродину, даже если бы она тебя спасла! Но что это за красота? – Урсула показала на Аравинду, который молча наблюдал за ними. – Посмотри на него! Да, он красив, но его красота выглядит пугающей, незнакомой, как и все в этой стране. Красота дикой природы, непонятных храмов и враждебных богов. И ты хочешь променять на нее сад Тюильри, Пале-Рояль, набережную Сены, все то, к чему мы привыкли с детства?! Ты думаешь, чужие звезды принесут тебе много счастья и радости? Да и твоя индианка тоже не сможет жить в Париже. – С этими словами она подошла к Анри и взяла его за руки. – Забудь ее, не ищи. В конце концов она тоже тебя забудет. У нее есть отец, как видно, богатый и влиятельный человек, он отыщет ее и позаботится о ней. Вернемся в Париж вместе, Анри! Мама сказала, что написала письмо Жаку Верне. Я его знаю, он бывал у нас дома. Я поеду к нему и расскажу о том, что произошло в ту роковую ночь, когда тебя арестовали. Я тебе помогу, я всегда буду рядом.

Анри молчал. Он не знал, что сказать. Урсула была права – не во всем, конечно, но во многом. Он знал, что отвести ее к мужу – значит бросить на произвол судьбы. Разумеется, Франсуа Друо обязан позаботиться о своей законной супруге, но не предаст ли он ее снова? И как она сможет с ним жить? Анри был вправе сказать, что ему нет до этого никакого дела. Но его совесть говорила другое. Так же, как и его сердце.

1755 год, Калькутта

Через несколько часов обессилевшие путники добрались до Калькутты. Они умылись у колодца и попили воды, а потом Анри повел своих спутников на базар. Там они съели по чашке щедро сдобренного пряностями риса и Анри купил Урсуле платье, поскольку не мог без боли смотреть на ее истерзанный вид. Молодой женщине казалось, что теперь она знает, как чувствует себя рабыня, которая прошла много лье по спаленной земле, под огненным солнцем, чтобы быть проданной на невольничьем рынке!

Здесь было нелегко найти европейскую одежду, к тому же Урсула не хотела надевать ничего яркого. Наконец среди множества цветастых нарядов отыскалось темно-синее, простого покроя платье, которое пришлось впору Урсуле. Анри купил ей также гребень, зеркало, ленты и шпильки. Шляпки не нашлось, и она накинула на голову шелковый шарф.

В Калькутте оказалась всего одна гостиница, построенная в европейском стиле, но она была забита английскими офицерами, не успевшими найти в городе постоянного жилья. Анри с трудом удалось снять маленькую комнатку, в которой из мебели была только кровать.

– Ничего, – сказал он, – мы с Аравиндой устроимся на полу, на циновках.

Все трое проспали почти до самого вечера, а потом Анри спустился вниз. По соседству было устроено офицерское кафе, и он решил узнать, какая публика там собирается и что подают на стол.

Несмотря на старую и грубую мебель, узкие окна, завешенные жалюзи, и отсутствие на стенах картин, в помещении было уютно, потому что здесь витал дух Европы. Во всяком случае, так показалось Анри де Лавалю, который был готов в одночасье променять все буйство красок чужой страны на возможность очутиться под скучным зимним небом Парижа.

За столиками сидели несколько мужчин в красных мундирах, на вид вполне приличных людей. Наверное, можно привести сюда Урсулу, а Аравинде он что-нибудь принесет прямо в комнату.

Анри собрался уходить, когда услышал полный изумления окрик:

– Анри! Это вы?!

Он повернулся и увидел… Майкла Гордона, того самого молодого офицера, с которым подружился, когда служил переводчиком в лагере англичан.

– Майкл!

Они сердечно пожали друг другу руки.

– Какими судьбами? Признаться, не чаял увидеть вас живым!

– Я долгое время пробыл в крепости. А вы откуда?

– Я проявил «большую сообразительность и храбрость» – по крайней мере, так было написано в представлении – в одном из важных сражений, получил повышение, и меня перевели в Калькутту! – со смехом сообщил Майкл и добавил: – Я приехал совсем недавно, еще не успел найти квартиру и живу в гостинице напротив.

– Я остановился там же.

– Значит, мы сможем встретиться и поговорить. Разопьем бутылку вина. Вы никуда не торопитесь?

– Майкл, – Анри не терпелось перейти к самому важному, – тогда, после пожара, вы видели Тулси?

– Вашу индианку? Да, видел. Она была жива и здорова, только сильно переживала за вас. Я посоветовал ей идти в Баласор.

В Баласор… Анри прикусил губу. А он отправился в Калькутту! Как же быть? Внезапно он почувствовал такую тоску, что впору было кричать. Казалось, у него на глазах рухнул мост, соединяющий берег любви и счастья с берегом неудачи и горя. Он понял, насколько велико его желание увидеть Тулси, ее лицо, глаза, улыбку, как страстно он мечтает обнять ее, слиться с ней всем своим существом!

Усилием воли Анри взял себя в руки и ответил на вопрос Майкла:

– Нет, не тороплюсь. Я как раз собирался поужинать здесь. Правда, я не один, со мной молодая дама. Кстати, она говорит по-английски. – И на всякий случай уточнил: – Знакомая, которая попала в беду. Мне пришлось взять ее с собой.

– Она хорошенькая? – оживился Майкл. – Приходите вместе, я буду рад!

– Хорошо, мы скоро будем.

Анри перешел через дорогу и поднялся в номер. Как и следовало ожидать, Аравинда наотрез отказался идти в кафе, и пришлось взять с него слово, что он закроется в комнате и никого не впустит без условного стука. Урсулу, в отличие от индийца, удалось уговорить, и, после того как она причесалась и привела себя в порядок, они отправились в кафе.

Майкл был очарован красотой молодой француженки; он галантно представился и поцеловал ей руку. Урсула улыбнулась, на ее щеках заиграли ямочки. Когда-то Анри сходил с ума от ее невинного кокетства и милых гримасок, но теперь они не производили на него никакого впечатления. Он думал только о Тулси.

Они вместе поужинали и выпили вина. Урсула немного оживилась и как будто пришла в себя. Майкл рассказывал о своей службе, о положении колонизаторов и местных жителей. Анри пришлось поведать о жизни в крепости и о том, как ему удалось бежать. Майкл сыпал шутками, не слишком удачными, с точки зрения Анри, но Урсула улыбалась. Наконец они решили, что пора расходиться, и договорились встретиться еще раз.

Улучив момент, Майкл шепнул Анри:

– Послушайте, эта ваша знакомая… она не замужем?

Анри внимательно посмотрел на англичанина. Майкл горько улыбнулся.

– Недавно получил письмо с родины. Моя Элизабет вышла замуж. Я не могу ее винить. Расстояние и время разлучают людей. – Он вздохнул. – Теперь мне очень одиноко.

– Лучше спросите у нее сами, – посоветовал Анри.

Он принес еду Аравинде и сообщил ему и Урсуле, что завтра в полдень они втроем отправятся к храму богини Кали. Анри надеялся встретиться с Викрамом – если, конечно, случилось чудо и тот остался жив.

К тому времени как Тулси в третий раз увидела богиню Кали, ее жизнь устроилась наилучшим образом. Кайлаш всячески опекала ее, и молодая женщина даже не выходила из дома. За покупками посылали слуг; Кайлаш почти никого не принимала, так что Тулси не боялась попасться на глаза кому не следует.

За Кири съездил специально нанятый человек и привез девушку в Калькутту. Радости подруг не было предела. Кири никогда не видела такой роскоши, какая царила в доме Кайлаш, и искренне восхищалась новым жилищем. Жизнь без забот и хлопот, без присутствия мужчин, в окружении любящих женщин – об этом бедная уличная танцовщица могла только мечтать!

Однако Тулси не чувствовала себя счастливой. Она ничего не знала об Анри и не могла начать поиски, поскольку была заперта в четырех стенах. Ей было больно находиться в доме, где все напоминало о Рамчанде. Мало того что она осталась жить вопреки обычаям и вере, так еще вошла в дом, в котором ей не было и не могло быть места. Сколько можно безнаказанно нарушать границы?! Недаром ее покровительницей стала грозная разрушительница Кали, ночная богиня, которую остерегается все живое!

В ту ночь за окном лил дождь. Он яростно шумел в листве, танцевал по камням, разбивал комья земли, и они превращались в вязкую грязь. Тулси не спалось, и она встала, чтобы выглянуть в окно.

Женщина увидела, как за мутной пеленой дождя мелькнула черная многорукая тень. Она звала девушку к себе, выманивала из дома. Тулси овладело странное чувство. Ей почудилось, что она, растворяясь в бесконечности, ждет открытия тайны мира. Тулси не испугалась и тихо прошептала: «Я иду к тебе!

Жди!» Она протянула руки и раскрыла ладони.

Утро выдалось светлым и ясным; облака таяли в голубом небе, и чисто промытая ночным ливнем листва сияла в солнечных лучах. Тулси объявила Кири о том, что сегодня они посетят храм богини Кали и что это нужно держать в тайне от Кайлаш. После кормления Амала обычно спокойно спала дватри часа, и Тулси надеялась вовремя вернуться обратно.

Тулси нарядилась в подаренное Кайлаш нежно-голубое сари с выпуклым цветочным орнаментом. Лоб ее был украшен точкой, ладони, подошвы ног и пробор гладко причесанных волос окрашены красным.

В полдень, когда к Кайлаш пришел управляющий делами, подруги незаметно выскользнули из дома и быстро пошли по улице.

Атмосфера мрачной власти богини Кали надвигалась, словно гроза, заставляла сердце сжиматься в неодолимом предчувствии чего-то страшного и необычайного. Кири настороженно оглядывалась по сторонам. Тулси ощущала себя иначе. Ее обуревали возвышенные, светлые чувства. Молодой женщине хотелось оторваться от земли, взмыть в небо и парить там подобно быстрокрылым птицам – так благородны и чисты были ее желания!

Тулси понимала, что отныне никто не отнимет у нее той внутренней свободы, какую она завоевала ценой страданий и потерь. Она словно сбросила старую кожу и больше не чувствовала себя ни преступницей, ни отверженной. Да, она не хотела умирать, отказалась идти на костер, но при этом сохранила верность любви, любви к жизни!

Они с Кири почти подошли к стенам святилища, как вдруг Тулси увидела… Анри.

Он стоял возле храма, прекрасный, открытый и светлый, словно бог, а рядом с ним – два индийца, совсем молодой и постарше, лет сорока. И женщина. Ее Тулси знала лучше, чем любую из богинь! Тулси внезапно остановилась, как будто врезалась в стену. На мгновение ее лицо исказилось от боли, а потом словно окаменело.

Вот оно, настоящее, ни с чем не сравнимое наказание! Анри нашел француженку, или она нашла его – и теперь они вместе!

– Пойдем! – произнесла Тулси чужим голосом и потянула подругу прочь.

– Что случилось? – В голосе Кири звучало недоумение.

– Ничего. Просто я должна уйти.

Кири не так-то просто было обмануть.

– В чем дело? Что ты там увидела?

Она развернула подругу к себе так резко, что той стало больно. Впрочем, едва ли это могло сравниться с нестерпимой болью в душе!

– Скажи правду, что там?!

– Анри. И она. Та самая француженка, Урсула. – Тулси задыхалась. – Еще какие-то люди. Кири, мы должны уйти!

Кири решительно откинула в сторону руку подруги и зашагала к храму, бесцеремонно проталкиваясь сквозь толпу, время от времени работая локтями и повышая голос так, что он без труда перекрывал шум толпы.

Она добралась до стен храма и остановилась, не зная, что делать дальше. Девушка невольно оробела. Что она может сказать этим людям?

В конце концов Кири приблизилась к Урсуле и произнесла первое, что пришло на ум:

– Что вы здесь делаете?

Урсула вмиг узнала Кири и оторопела. Значит, Тулси тоже где-то рядом, и если Анри ее увидит, надеждам придет конец! – Что тебе надо? – прошипела она. – Убирайся отсюда!

Разумеется, они не поняли друг друга. Зато Анри де Лаваль понял все и с удивлением повернулся, вслушиваясь в их разговор.

– Кто ты? – спросил он, пристально глядя на девушку, и Кири взволнованно проговорила:

– Я подруга Тулси. Она там, она не смеет подойти, потому что вы…

Анри схватил ее за руку и бешено закричал:

– Где она?!

Кири растерянно махнула рукой в сторону подруги.

Анри сорвался с места и побежал, а его спутники изумленно смотрели ему вслед.

– Почему ты не убила моего мужа? – прошептала Урсула Кири, а потом заплакала.

Анри бежал, и ему казалось, что его ноги не касаются земли. Индийцы говорят, что чувства человека иногда незаметно переходят одно в другое, как цвета радуги. Именно это творилось с ним: внезапная боль, восторг, неверие, снова восторг и потом – медленно охватывающее душу блаженство. Анри увидел Тулси: она стояла в потоке света – растерянная, радостная и прекрасная.

Анри подбежал к ней, крепко прижал к себе, поднял на руки и закружил с полным безумной радости мальчишеским воплем. Затем он поставил ее на землю и приник губами к ее губам.

После этого, не в силах вымолвить хотя бы слово, Анри просто обнял Тулси за плечи и повел к храму, туда, где остались его спутники. На них оглядывались с изумлением и осуждением, но ему было все равно. Урсула стояла в стороне, крепко сжав губы. Викрам устремился вперед, а потом замер, не смея сделать ни шага.

Анри подвел Тулси к нему и произнес, сдерживая слезы:

– Это и есть ваша дочь, Викрам… вернее, Аджит. Тулси, вот твой отец!

То, что совершила молодая женщина, как и то, что после сделал мужчина, потрясло Анри до глубины души. Тулси ничего не сказала, она грациозно опустилась на землю и припала к ногам отца. Аджит не стал препятствовать, он подождал и, когда она подняла глаза, наклонился, взял ее лицо в руки и стал смотреть с обожанием и неверием.

– Арундхати! – выдохнул он и тут же поправился: – Тулси! Моя дочь!

Она прошептала:

– Отец!

Тулси встала, и он привлек ее к себе, а потом отстранился и обвел присутствующих сияющим взором, словно предлагая разделить свою радость. Эти двое приняли друг друга без сомнений и вопросов, как принимают луну и солнце, закат и рассвет.

– Это самый счастливый день в моей нынешней жизни, – просто сказал Аджит.

Анри грустно улыбнулся. Он подумал о матери, которую ему не суждено было увидеть.

Молодой человек повернулся к Урсуле.

– Я провожу тебя в гостиницу, – сухо произнес он. – Попрошу Майкла присмотреть за тобой в этот вечер. Прости, но я должен пойти с ними.

Он что-то быстро объяснил Тулси и Аджиту, и они согласно кивнули. Всего лишь раз взгляд Тулси встретился с взглядом Урсулы Друо, и та увидела, что в нем нет ни превосходства, ни торжества. Только безудержная любовь и глубокая радость.

Анри взял с собой Кири, которая могла показать дорогу к особняку Кайлаш.

Очутившись в номере, Урсула произнесла срывающимся от волнения, ревности и обиды голосом:

– Что ж, Анри де Лаваль, счастливый возлюбленный и отец, я тебя поздравляю! Эта девка была моей горничной, когда мы с Франсуа жили в Баласоре, она прислуживала мне. А эта, – она показала на Кири, – мыла полы и помогала кухарке. Индианка родила тебе черного ребенка, который не похож на тебя ни единой чертой. Правда, неизвестно – от тебя или нет. Что ж, она нарожает тебе еще с десяток таких детей!

Анри замер. На долю секунды свет дня померк, а потом вспыхнул снова.

– Ребенок? Тулси родила ребенка? Ты знала об этом и молчала?! – Он пронзительно посмотрел на Урсулу. – Оставайся здесь, вот тебе ключ, никуда не выходи. Я приду завтра.

– Анри!

– Пожалуйста, не омрачай мое счастье!

Он побежал назад, туда, где его ждала прячущая довольную усмешку Кири. Урсула подошла к окну и отодвинула занавеску. Глядя им вслед, она поняла, что все кончено.

Когда Анри скрылся из виду, молодая женщина опустилась на кровать и горько заплакала.

Глава VIII

1755 год, Калькутта, Индия

Анри взял свою дочь на руки со смешанным чувством благоговейного страха, благодарности и восхищения. Он жадно смотрел в маленькое смуглое личико и внезапно раскрывшиеся огромные темные глаза со сверкающими белками.

– Какая красавица!

Отец Тулси тоже был рад маленькой внучке.

Анри пришлось рассказать Аджиту о том, что случилось с его дочерью. Тот долго молчал, а после промолвил:

– Ее мать тоже пошла против законов и правил, против мнения людей – вслед за своими чувствами! И меня удивляет эта женщина, Кайлаш, ведь и она презрела то, что у нее в крови, потому что любовь к моей дочери оказалась сильнее всего остального. – Он сделал паузу. – Поверьте, Анри, чтобы осмыслить все это, мне нужно время – так же, как нужен свой срок для того, чтобы я привык к новой жизни. Главное, что я встретил Тулси и что вы – рядом с ней.

В доме Кайлаш царил счастливый переполох. Вечер был посвящен знакомству друг с другом и бесконечным рассказам. А потом светлая чаша неба налилась темнотой и наступила ночь.

Простившись со всеми, Тулси ушла в свою комнату. Анри проводил ее взглядом.

Было глупо надеяться, что она придет к нему в этом доме, где жила с прежним мужем. Анри понимал ее чувства, но не желал ждать и потому пришел сам.

Его маленькая дочь спала за пологом из прозрачной кисеи. Услышав шаги, Тулси обернулась и подавила возглас… Что она испытывала в этот момент? Изумление, смущение, радость?.. Молодой человек не стал размышлять над этим и быстро шагнул к ней.

Анри восхищенно любовался Тулси, бережно гладил ее руки и – говорил. Говорил о долгих днях разлуки, о своих сомнениях, о невыразимой радости и грядущих трудностях – тоже. А потом с непередаваемым облегчением зарылся лицом в ее густые черные волосы.

Они соединились друг с другом так, как соединяются не любовники, а супруги, уже родившие дитя, уверенные в чувствах, умеющие постигать наслаждение, знающие сокровенные уголки плоти и души друг друга. Легкие, сладкие волны нежности захлестнули, поглотили без остатка, страсть ослепила и оглушила, и они долго не размыкали объятий, словно боясь, что снова расстанутся.

Анри видел, что тело Тулси стало другим, еще более чувственным и прекрасным; не чужим, как говорила Урсула, нет, а до боли знакомым, потому что в нем билось сердце, в коем таилась истинная, проверенная разлукой любовь.

«Странно, – думал Анри, – говорят, что любовь простых натур столь беззаветна и велика, и, случается, они теряют себя. Но так ли страшно стать рабом чувств?» Ведь только с ним Тулси – мягкая, податливая, страстная, доверчивая до глубины души, тогда как в другие минуты в ней живет несгибаемая твердость и мужество, какому могут позавидовать иные мужчины.

– Тебе пришлось нелегко?

– Потому что тебя не было рядом. – Она гладила его нежными, как лепестки цветка, руками, а он отвечал страстными и в то же время легкими поцелуями.

– Мне тоже. Скажи, тебе не приходило в голову, что меня нет в живых?

– Я не верила в то, что человек, которого я так сильно люблю, мог умереть!

В ее голосе было столько вдохновения и веры, что у Анри перехватило дыхание.

– Чем я смогу отплатить за твою любовь?

Она улыбнулась.

– Только любовью. – И задумчиво произнесла: – Мой отец – какой он?

– Прекрасный человек, очень сильный, но до боли одинокий. Он очень любил твою мать и никогда не забывал о тебе.

– Мы не расстанемся, Анри? – вдруг с тревогой спросила Тулси, поднимаясь на локте.

– Нет, – твердо ответил молодой человек, – если будем мудрыми и осторожными. Если ты последуешь за мной, а я за тобой.

Он ушел перед рассветом, поцеловав ее и дочь, и Тулси уже не могла заснуть. Она встала и вышла в сад. Земля пенилась густой свежей травой, на кустах и деревьях распускались цветы, и их аромат разливался вокруг щедрым пряным потоком. Деревья раскачивались от теплого ветра, словно корабли на волнах, и воздух пьянил, как вино. Женщина сорвала красный цветок, с наслаждением понюхала и искусно вплела в свои черные волосы. Потом поспешила в дом, к дочери.

«Не омрачай мое счастье!» – эта фраза звучала как приговор. Отныне Урсуле было некому выплакать свою боль, не к кому обратиться за утешением и поддержкой. Она опустилась на кровать и долго сидела не двигаясь, безучастная и немая.

Она вспоминала Луизу, которая лежала в чужой земле, возле чужой проезжей дороги, и ей начинало чудиться, будто ее ждет такая же судьба. Жизнь кончена, ей вовек не испытать свежего, сильного, сладкого, словно летний ветер, чувства! И мать никогда не придет, не обнимет, не вселит в ее сердце надежду… Урсуле не было страшно, нет; душу пронизывало нечто куда более жуткое и глубокое, чем страх: смесь безысходности и тупого равнодушия, тяжелого, как гранитная глыба.

Девушка продолжала неподвижно сидеть, даже когда послышался сначала негромкий, а потом настойчивый стук в дверь.

– Мадемуазель Урсула, вы у себя? Пожалуйста, откройте, нам нужно поговорить!

Французский Майкла Гордона был отвратителен, но голос звучал вежливо и приветливо.

Урсула медленно встала и, прежде чем открыть дверь, глянула в зеркало. На нее смотрела Луиза Гранден, хотя и отчаявшаяся, потерпевшая поражение, но решительная и холодная. Да, это были ее глаза, ее губы, ее изящный и гордый поворот головы. Урсула поправила волосы, потом протянула руку и повернула ключ.

Майкл выглядел радостным и смущенным, как мальчишка. Он был в офицерской форме и с саблей на боку. В руках держал бутылку вина. Урсула с бесстрастным выражением на лице молча разглядывала его. Темные волосы, волевое лицо военного человека, серьезные серые глаза. Что ему нужно, зачем он пришел?

– Анри де Лаваль просил меня немного развлечь вас в этот вечер, – произнес Майкл и с облегчением перешел на английский: – Он сказал, что вынужден оставить вас одну и что вы немного расстроены.

Урсула усмехнулась. Как глупы, невнимательны и циничны мужчины!

– Куда вы хотите меня пригласить?

Он простодушно улыбнулся.

– Если не возражаете, можно пойти ко мне. У меня просторнее и комната в конце коридора, нас никто не побеспокоит и не увидит.

Надо же, какая предусмотрительность! Урсула с трудом сдержала приступ холодной ярости. Значит, Анри де Лаваль просил ее «развлечь». А сам, должно быть, уже держит в объятиях свою индианку!

– Пойдемте куда угодно. Мне все равно.

Майкл вежливо пропустил ее вперед, и они пошли по длинному коридору. На пороге его номера Урсула остановилась и глубоко вдохнула застоявшийся воздух. Она ненавидела мужские комнаты, неаккуратные, захламленные или, наоборот, унылые и голые. Было видно, что Майкл живет один и что у него редко бывают гости. От обстановки, от всех вещей веяло запустением и одиночеством.

Урсула опустилась в кресло, Майкл сел на стоявший рядом диван, открыл бутылку вина, наполнил бокалы, и они выпили. Гостье очень хотелось сказать что-нибудь едкое, например «Я жду развлечений!», но она заставила себя промолчать.

Вопреки ожиданиям Майкл вел себя довольно скромно. Без сетований и напускной бравады он рассказывал о своем детстве, о службе, об отце и о войне. Говорил о товарищах, которых пришлось потерять, о сражениях, об изнурительных маршах и благословенных минутах покоя и тишины, которые он научился ценить так, как их никогда не сможет оценить мирный человек.

– Вы хотите вернуться домой? – спросила Урсула.

– Конечно. Все мы терпим здешнюю жизнь только потому, что надеемся, что все это – временно, не навсегда. Потому так важно иметь рядом какую-то частичку дома.

– У вас она есть?

– Была. – Он вздохнул и одним глотком допил свое вино. – Письма от моей невесты. А теперь – ничего.

– Сколько лет вы живете в Индии?

– Пять.

– И все это время она вас ждала?

– Да. Но… не дождалась. Наверное, стала сомневаться, вернусь ли я. К тому же она встретила хорошего человека. Пусть будет счастлива!

– Вы совсем не ревнуете? – с любопытством спросила Урсула.

– Не знаю. Конечно, мне обидно и горько, но я не желаю ей зла. – Вы ее любили?

– Она была мне дорога. Элизабет связывала меня с родиной.

– Она красивая?

Майкл внимательно посмотрел на нее.

– Вы гораздо красивее.

Урсула улыбнулась в ответ на неуклюжий, по ее мнению, комплимент. Ей было легко общаться с англичанином, она и в самом деле немного отвлеклась и забылась.

– Интересно, если бы наши страны воевали, мы могли бы вот так запросто сидеть и разговаривать?

Майкл задумался, потом серьезно произнес:

– Не знаю. Потому я очень рад, что сейчас они не воюют. – И спросил: – А вы, Урсула, как и почему оказались в этой стране? Насколько я понимаю, прежде вы жили в Париже? Анри де Лаваль сказал, что вы попали в беду.

При упоминании об Анри сердце Урсулы снова упало. Она натянуто произнесла:

– Я не хочу ни о чем рассказывать, не желаю ничего вспоминать. Я пришла сюда не за этим.

– Конечно, простите! – растерянно проговорил Майкл. – Хотите еще вина?

Урсула посмотрела на бутылку. Та была почти пуста.

– Нет-нет, вполне достаточно, спасибо, – сказала она. – Мне пора идти.

Она встала и слегка пошатнулась. В этот миг Майкл Гордон привлек ее к себе на колени и поцеловал. Урсула так растерялась, что не оттолкнула его. И потом… не все ли равно? С минуту она сидела у него на коленях, позволяя себя целовать, а затем почувствовала прикосновение его руки к своей ноге много выше колена. Урсула вздрогнула. Она выбросила порвавшиеся в дороге чулки, а попросить Анри де Лаваля купить ей новые было выше ее сил!

Что ж, должно быть, именно так ведут себя мужчины с дешевыми шлюхами! Наверное, этот англичанин принял ее за продажную девицу, которая приехала в Индию на заработки и с этой целью поселилась в офицерской гостинице. Может быть, он решил, что прежде она жила с де Лавалем, а теперь стала ему не нужна! Урсула вспомнила, как она вешалась Анри на шею, буквально предлагая себя, а он ее отверг, предпочел индианку, и ее захлестнула волна стыда, раскаяния и бешенства, такая сильная, что закружилась голова.

– Урсула, – прошептал Майкл, – я люблю вас! Вы прекрасны, Урсула!

На какое-то время ее разум затуманился, а очнувшись, она поняла, что они с Майклом, обнаженные, занимаются любовью в его постели. Урсула не остановила его, потому что ослабела от вина, а еще оттого, что ей было очень хорошо с этим почти незнакомым человеком, так хорошо, как никогда не бывало с Франсуа даже тогда, когда она представляла на месте мужа Анри де Лаваля.

Зато потом она заплакала, буквально разрыдалась, зарывшись лицом в подушку. Майкл вскочил и бережно прикоснулся к ее плечу.

– Что… что случилось?!

Она повернула к нему залитое слезами, искаженное гневом лицо.

– Как вы могли! За кого вы меня приняли, за французскую проститутку?!

– Нет, Урсула, что вы! Да, я потерял голову, но я вовсе не думал о вас плохо! Я сразу понял, что вы порядочная женщина.

Урсула бросила на него удивленный и хмурый взгляд, потом резко села, вытерла слезы и сухо произнесла:

– Ладно, что было, то было. Вы хотели развлечь меня, а в результате развлеклись сами. Буду благодарна, если вы никому не станете об этом рассказывать. Особенно Анри де Лавалю. А теперь я пойду к себе. Я больше не хочу вас видеть. И не надо так легко бросаться словами!

Майкл выглядел растерянным и несчастным. Его голос звучал неуверенно:

– Пожалуйста, не уходите, Урсула. Я понимаю, о чем вы. Я сказал, что люблю вас. Что ж, возможно, это действительно так?

Я не знаю, свободны ли вы, и все же прошу вас стать моей женой. Ничто не могло удивить Урсулу больше, чем эти слова.

– Вы меня совсем не знаете! – с вызовом воскликнула она.

Майкл улыбнулся.

– Люди сходятся по-разному. Можно знать человека многие годы и все-таки обмануться в нем. А случается, мы принимаем решения, которые, кажется, принес ветер, но именно они определяют судьбу и дарят счастье.

Урсула подавила тяжелый вздох.

– Я замужем. Я приехала в Индию вслед за мужем, потому что наша семья разорилась. Мой отец покончил с собой, мать погибла, а муж бросил меня ночью прямо на дороге. Я лучше умру, чем вернусь к нему. Теперь у меня нет никого и ничего.

Майкл осторожно привлек ее к себе.

– Я и не знал, что все так трагично и сложно! Я тоже один в целом свете! Но я офицер, у меня неплохое жалованье, и через несколько месяцев я смогу снять дом. Я обещаю беречь вас, Урсула. Клянусь, вы не пожалеете о том, что стали моей!

Урсула хотела одеться и уйти, но передумала. Она осталась с Майклом на всю ночь, а утром дала согласие выйти за него замуж.

Майкл Гордон был настроен весьма решительно. Он подробно выслушал ее историю и сказал:

– Ваш муж – француз, а Калькутта принадлежит англичанам. Насколько я понимаю, развести вас могут только в Париже, и если Франсуа Друо откажется послать туда прошение и документы, мы пригрозим ему жалобой губернатору, в которой опишем, как он с вами поступил. Вашего супруга могут в два счета выгнать из города и лишить поста в компании. А ему это невыгодно. Я сам с ним поговорю!

– Ваше командование позволит вам жениться на мне? Ведь я француженка.

– Пусть попробуют отказать! – пылко произнес Майкл.

Наконец-то рядом с ней был мужчина, который мог ее защитить! Урсула улыбнулась и погладила его по плечу, а потом закрыла глаза и нашла губами его губы.

– Тебя волнует, как я к тебе отношусь? – спросила она, когда они вернулись в реальность.

– Конечно, Урсула! Надеюсь, что ты меня полюбишь и у нас все получится.

Она кивнула и смущенно промолвила, опустив глаза и теребя пуговицу на его мундире:

– Майкл, прошу, скажи Анри де Лавалю, что теперь ты отвечаешь за мою судьбу. Поверь, между нами ничего не было, это просто знакомый, которого я случайно встретила в Индии, и мне не хочется обременять его своими проблемами.

– Да, разумеется. Именно так он и сказал. Анри де Лаваль очень порядочный человек. Надеюсь, он будет счастлив, как и мы с тобой.

Когда Анри явился в гостиницу, Майкл Гордон без лишних подробностей и с приличествующим достоинством сообщил, что они с Урсулой Друо договорились вступить в брак, как только будет получен развод с ее предыдущим супругом, а потому он будет вести дела молодой женщины и отвечать за ее жизнь и судьбу.

Поскольку Урсула не вышла из комнаты и отказалась с ним объясниться, изумленному Анри пришлось положиться на честь и порядочность Майкла.

Чуть позже Урсула Друо и Майкл Гордон побывали у Франсуа. Майкл без труда выяснил, где он живет, и они пришли к нему пешком, без слуг, точно бедные путники.

Жизнь офицеров и английской, и французской армий, как правило, была очень скромна и проста, потому Майкл ненавидел тех, кто стремился жить подобно индийским вельможам. Дом Франсуа Друо впечатлял и своими размерами, и обстановкой. Между тем Майкл Гордон, побывавший в самом сердце Индии, знал, как нелегка жизнь народа, населявшего страну, раздираемую колонизаторами в клочья, как ветхую ткань. Он видел, как голодают дети и как солдаты обеих армий, пользующиеся своим превосходством, обирают, унижают и презирают тех, кому по праву принадлежала эта земля.

Франсуа Друо вышел к ним, и его глаза стали круглыми, как плошки.

– Урсула?!

– Да, это я. Как видишь, я вернулась, хотя ты, наверное, уже считал меня мертвой. Но моя мать погибла, и в этом я обвиняю тебя! – резко ответила она, а затем позволила говорить Майклу, который крепко держал ее за руку.

Его французский был плох, зато чувства вполне ясны и понятны.

– Значит, ты успела спутаться с английским офицером! Так ты вдобавок еще и шлюха? – произнес Франсуа, обращаясь к Урсуле. – Если бы я знал это раньше, ни за что не взял бы тебя с собой!

Майкл, легко догадавшийся о смысле сказанного по лицу Франсуа, тут же отвесил ему пощечину.

– Если хотите удовлетворения, сэр, прошу следовать за мной! А если нет – вы подаете документы на развод, причем немедленно! И отсылаете их в Париж! Иначе мы пишем жалобу губернатору, подкрепленную свидетельствами заинтересованных лиц, с просьбой лишить вас поста в компании и выдворить из города. И еще вы будете вынуждены назначить своей супруге достойное содержание и выплачивать его до тех пор, пока не получите развод!

Франсуа Друо немедленно сложил оружие. Через несколько минут Майкл и Урсула вышли на улицу.

– Дорогая, мое увольнение продлится ровно сутки. Может быть, пойдем в гостиницу? Закажем обед и останемся у меня до завтрашнего утра, – смущенно произнес Майкл.

– Я согласна, – прошептала Урсула.

Они под руку спустились с крыльца и пошли по сверкающей белой дороге.

Почему считается, будто счастье надо завоевывать, что оно не бывает внезапным и легким? В душе Урсулы царило если не счастье, то покой, глубокое трепетное предчувствие грядущей радости и блаженства.

Глава IX

1755 год, Калькутта, Индия

Аджит почти не говорил об осаде крепости. Сказал только, что крепость пала, но радже Бхарату и его людям удалось бежать. Он же, сославшись на обстоятельства, попросил свободы, и раджа отпустил его, щедро наградив за многолетнюю службу.

Аджит еще не решил, что делать дальше, и искренне наслаждался обществом дочери, внучки, Анри и Кайлаш, к которой испытывал глубокую благодарность и граничащее с изумлением уважение. Тулси много времени проводила с отцом, рассказывала о себе, расспрашивала о матери. Повествуя о недолгих днях жизни с Арундхати, Аджит не мог сдержать слез.

Мудрые люди говорят, что человеческая жизнь подобна жизни росы на траве, и все же память о человеке живет, пока живы те, кто видел, знал и любил его. Кто хранит верность любви.

Однажды Анри сказал:

– Аджит, я прошу прощения за то, что до сих пор не попросил у вас руки вашей дочери. Я бы хотел жениться на Тулси, и для начала – согласно вашим обычаям.

Аджит впервые смутился.

– Я не желаю для своей дочери другого мужа, Анри! Но как вдова не может выйти замуж во второй раз, так иностранцы не имеют права участвовать в нашей жизни, потому что находятся за пределами каст. Чтобы найти жреца, который согласится вас поженить, нам придется пойти на обман!

– Пусть так. Я желаю сделать это ради Тулси. Я хочу, чтобы любимая мною женщина знала, что она больше не вдова, а моя жена. Прошу вас, Аджит!

Тот с сомнением покачал головой и ничего не ответил.

Вечером, усаживаясь на ковре в большой комнате, где Рамчанд некогда принимал гостей, Анри, Тулси, Аджит, Кайлаш, Аравинда и Кири обсуждали свое будущее. Анри настоял на том, чтобы женщины участвовали в беседе наравне с мужчинами.

Аджит старался скрыть удивление. Женщины, которых он видел перед собой – и среди них его дочь, – опровергали представления индийца о женской сущности. Да, они шли за мужчиной и подчинялись ему, но при этом без смущения и опаски высказывали свои собственные суждения.

Для того чтобы Анри мог сесть на корабль, ему нужно было купить документы и разрешение на выезд. Услышав об этом, Кайлаш молча принесла деньги, шкатулку с драгоценностями и положила все это на ковер. А Тулси с готовностью подтвердила свое желание уехать вместе с Анри. Кайлаш попыталась убедить ее, что Амалу лучше оставить в Индии, но молодая женщина возразила:

– Как жена должна следовать за мужем, так ребенок должен быть рядом со своей матерью.

Кайлаш ничего не сказала, но сникла. Она боялась вновь остаться одна.

А Кири заявила подруге:

– Я уйду. Что мне делать среди вас, таких высокородных и умных? Как шудра, я даже не могу сидеть рядом с вами и есть из одной посуды!

Тулси нежно обняла ее.

– Нет, Кири! Ты мне как сестра! Если ты меня покинешь, мое сердце разорвется на части.

– Ты тоже хочешь меня покинуть, – с обидой произнесла девушка.

– Это другое. Любовь всегда разводит женщин в стороны, хотят они этого или нет. Но это касается пути, а не сердца.

Тем же вечером Тулси поделилась своими опасениями с Анри.

– Кири такая упрямая и в то же время ранимая. Я за нее боюсь.

– Я поговорю с Аравиндой, – сказал Анри.

Тулси покачала головой. – Аравинда и Кири? Не думаю… Молодой человек улыбнулся.

– То, о чем я говорю, касается танцев.

Аравинда подошел к Кири в тот час, когда по небу, с каждой минутой насыщаясь цветом и поднимаясь все выше, разливалось жемчужно-розовое сияние. В саду темнели винно-красные и густо-сиреневые пятна еще не успевших спрятаться от нового дня ночных цветов.

Девушка бродила по дорожкам, что-то тихо напевая. Аравинда вышел из-за кустов и остановился, вглядываясь в ее лицо, на котором в этот миг лежала тень любви и нежности. Увидев его, Кири мгновенно приняла неприступный вид. Когда они все вместе пришли в дом Кайлаш, этот юноша первым подошел к ней и простодушно спросил:

– Как тебя зовут?

– Кири, – ответила девушка и добавила не без вызова: – Это означает «цветок амаранта». Он очень красивый и редкий!

– А меня – Аравинда, – с улыбкой ответил молодой человек. – Это значит «цветок лотоса». Лотос не только красивый, но еще и священный.

Девушка презрительно фыркнула, но он не отставал, заинтересовавшись нарядом, который Кири упорно не желала менять на обычное скромное сари.

– Кто ты такая? Неужели танцовщица?

– Тебе не все равно? Да, я танцую на улицах!

– А я танцевал во дворце у раджи.

Кири изумленно уставилась на него.

– Врешь!

– Нет, не вру.

– Докажи!

И он доказал, исполнив фрагмент танца. Кири была сражена и сразу поверила в то, что услышала. Его руки колебались, как пламя, лицо было полно вдохновенной тайны; казалось, он вот-вот оторвется от земли и взлетит ввысь. Все движения были отточенными и сливались в единый, неразрывный в своем стремлении, возвышенный и гармоничный поток.

Кири тайком расплакалась, потому что поняла: ее жизнь – это жизнь бабочки-однодневки, ее искусство не стоит больше тех мелких монет, какие ей кидают на улицах. Она стала избегать юношу, а через несколько дней заявила Тулси, что уходит из этого дома.

– Что тебе нужно? – не глядя на Аравинду, спросила девушка, резко обрывая цветок и растирая пальцами лепестки.

– Ничего. Просто гуляю по саду.

– Вот и гуляй! Сад большой.

Аравинда остановился напротив нее.

– Я искал тебя. Помнишь, я показал тебе танец? А ты мне ничего не показала.

Кири огрызнулась:

– Мне нечего тебе показывать!

– Если люди смотрят твои выступления и дают тебе деньги, значит, это чего-нибудь стоит!

– На самом деле я ничего не умею, – нахмурившись, призналась девушка.

– Не может быть! – искренне возразил Аравинда и добавил: – Хочешь, я тебя научу?

– Мужские танцы отличаются от женских.

– Знаю. Но я могу показать, как лучше владеть своим телом. И еще ты должна понять одну вещь: танец – это не ремесло, а твоя истинная жизнь.

Искушение было велико. К тому же в присутствии Аравинды Кири не ощущала никакой опасности. Он держался очень доброжелательно и просто.

– Я шудра, – сказала она на всякий случай.

– Вижу. И я шудра. Только не такой колючий, как ты.

Ее глаза вмиг стали похожими на раскаленные угли.

– Ты стал бы колючим, если бы изведал то, что изведала я!

– Что с тобой случилось?

– Тебе не понять, – отрезала Кири.

– Все мы живем в одном мире, а значит, нет ничего, что в конечном счете было бы ясно одному и непонятно другому!

– Мы с тобой живем в разных мирах, – с усмешкой промолвила Кири и, вскинув голову, заявила: – Когда я была еще совсем девчонкой, меня изнасиловали английские солдаты! Можешь ли ты представить, что это такое?!

И юноша неожиданно ответил:

– Могу. Когда я был мальчишкой, меня хотели сделать евнухом.

– Так ведь не сделали!

– Нет. Но я часто вспоминаю те минуты, когда меня привязывали к столбам и точили нож. А еще я представляю, что мне довелось бы пережить. Ужасная боль, унижение, проникающее в душу так глубоко, что его уже не вытравишь, и осознание, что ты никогда не сумеешь изменить того, что свершилось…

Кири замерла. На ее лице отразилось множество чувств, но она не промолвила ни слова. Аравинда терпеливо ждал. Когда девушка наконец пришла в себя, он как ни в чем не бывало спросил:

– Так мы будем заниматься?

С тех пор каждое утро они на два-три часа уединялись в одной из комнат дома Кайлаш. Что они там делали и о чем говорили, никто не знал, только порой оттуда выходила другая Кири, более мягкая, застенчивая, с горящими щеками и повеселевшим взглядом. Она очень смущалась, если ее кожи вдруг касалась горячая и гладкая кожа Аравинды, и старалась не смотреть в его чудесные глаза. Девушка удивилась бы, если бы узнала, что и он находит ее привлекательной – прежде всего, из-за искренности и прямоты, а еще, как ему казалось, удивительного бесстрашия перед жизнью.

Однажды, когда юноша попытался ее поцеловать, Кири не ударила его, не вынула нож, а сдавленно произнесла:

– Не надо! Я никогда не соглашусь принадлежать мужчине, даже если он прекрасен, как бог.

– Почему?

– Потому что я готова отдать себя лишь тому, кто захочет взять меня со всей честью, а это невозможно!

– Почему? – с искренним удивлением повторил Аравинда.

– Потому что я уже не девушка.

Он подошел к ней и заглянул в ее несчастные глаза с таким пониманием и лаской, на какие только был способен.

– Для меня ты – девушка. Ты не виновата в том, что случилось! А я очень одинок в этом мире. Беспомощен и растерян гораздо больше, чем ты! Я возьму тебя со всей честью, потому что сумел понять тебя за то время, пока обучал своим секретам. Ты очень способная, а главное – безудержная, раскованная, удивительно смелая! Злые люди унизили тебя и причинили боль, но со мной ни твоя душа, ни твое тело не узнают боли и стыда.

Кири слушала с замиранием сердца, а он продолжал:

– Я просыпаюсь ночью и думаю о том, как был бы счастлив, если бы ты спала рядом, а еще мечтаю, как днем мы вместе будем танцевать. Я не хочу, чтобы ты уходила из этого дома.

В глазах Кири блеснули слезы.

– Я не уйду. Из-за тебя.

– А я – из-за тебя. Когда придет время, давай уйдем вместе?

Аджит тоже думал о будущем. После отъезда Тулси он не сможет оставаться в доме одинокой женщины. Женщины, которая нравилась ему все больше и больше.

Однажды он решительно вошел в комнату, где Кайлаш вышивала сари для Тулси, и сказал:

– Очень скоро мне придется уйти. И я не знаю куда. За прошедшее время все так изменилось, что теперь я не вижу ни границ мира, ни границ человеческой души.

Женщина ничего не ответила, только ниже склонилась над рукоделием.

– Я не знаю, что делать, Кайлаш, что придумать, чтобы жить дальше! – потерянно произнес мужчина. – Быть может, вы ответите на вопрос: чему учит жизнь?

– Я тоже не знаю, – тихо промолвила Кайлаш, не поднимая глаз. – Меня жизнь научила лишь одному: за обретением всегда следует потеря – и наоборот. Любовь побеждает все, но любовь – это не только счастье, но и тяжелый труд.

– Вы любили?

– Богов, родителей, сестру, племянника, Тулси. И ее дочь.

– А мужчину?

– Нет.

Он понял.

– Вы испугались?

– Да. Неизбежного. Долга. Смерти. Я хотела жить, не важно как, но жить. Однако правильно ли это, не знаю.

– Вы были счастливы? – Я была спокойна.

Аджит сел рядом с ней.

– Кайлаш! Вам еще будет тяжело – когда вы поймете, что у вас нет ничего по-настоящему своего. Я это понял, когда потерял Арундхати и встретил Тулси. Что было, то было, а что есть – то пришло слишком поздно.

Игла задрожала в ее тонких пальцах.

– Зачем вы это говорите? – прошептала Кайлаш.

– Потому что не хочу уходить, тем более уходить в никуда. – И спросил: – Кто занимается делами вашего покойного племянника?

– Друг Рамчанда. Господин Падма.

– Позвольте мне встретиться с ним! Быть может, я смогу оказаться полезным для вас?

– Я буду рада, – быстро произнесла женщина и еще ниже склонилась над шитьем. Ее щеки пылали.

Она должна была подумать, подумать над тем, что чувствовала, а еще – просто поверить. Поверить в свои собственные слова о том, что любовь побеждает одиночество, нерешительность, страх. Поверить, что перед ней тот, кого она, боясь признаться себе, ждала столько долгих лет.

Глава X

1755 год, Пондишери, Индия

Торжественный гул моря, глухой и тяжелый, Анри услышал задолго до того, как они подошли к берегу, и в его взгляде тотчас появилось что-то пронзительное, острое, ибо в этом звуке таилось предчувствие борьбы и свободы. Запах соленой воды щекотал ноздри, прохладный ветер трепал волосы и одежду.

Очутившись на берегу, Анри долго смотрел на гигантские борозды похожей на огромное кружево пены, на скрытый в тумане горизонт, на носившихся в необозримой вышине птиц, чьи печальные крики перекрывали шум воды, и думал. О тех людях, с которыми не так давно простился и которые помогали ему все это время, о грядущем путешествии, о Париже. О Тулси, которая стояла рядом. Анри обнял ее за плечи, а потом посмотрел в глаза. Завтра. Они отплывают завтра. Молодой человек не отказался от своих намерений, но не был уверен в том, что их удастся осуществить.

Накануне отъезда из Калькутты он повидался с Урсулой. Она тоже написала Жаку Верне – о себе и о том, как ее уговорили сказать судье, будто Анри украл ключ от черного хода дома Гранденов, и солгать, что они вовсе не собирались бежать.

В его кармане лежали документы на имя Эмиля Мартена, мелкого служащего компании Восточной Индии, отбывающего домой, во Францию, вместе с супругой и дочерью. Анри улыбнулся. Их любовь так или иначе побуждала окружающих совершать немыслимые поступки. Аджит нашел жреца, который согласился сочетать их браком, ибо увидел в Анри человека, принимающего и уважающего законы и веру страны, где он очутился против своей воли, но зато обрел настоящее счастье.

Хотя они с Тулси поженились согласно индийским обычаям, Анри понимал, что едва ли французская сторона сочтет этот брак настоящим. И это было далеко не единственное препятствие. Власти могли придраться к документам, устроить проверку сведений об Эмиле Мартене, на самом деле погибшем несколько лет назад во время осады Пондишери английской армией.

Они с Тулси вернулись в дом вдовы одного из французских офицеров, где сняли комнату до завтрашнего утра. Анри было непривычно видеть на улицах толпы французов и слышать родную речь. Еще сложнее было привыкнуть к тому, что он должен быть осторожным и опасаться своих соотечественников.

Ночь прошла во все нарастающей тревоге, которую ни Анри, ни Тулси уже не пытались преодолеть. Тревога сковывала сердце и сжимала горло. И возможно, именно поэтому их любовные объятия были сильны и неутомимы. Кто знает, когда они вновь смогут открыто любоваться друг другом и быть близки так, как только могут быть близки люди!

Вокруг раскинулась ночь, угольной чернотой залила горизонт, завесила темным бархатом дома и деревья, щедро рассыпала яркие звезды. Потом мрак поредел, небесные огни стали ближе, однако Анри и Тулси все говорили и говорили.

– Если меня задержат, возвращайся на берег и жди. За сведениями обратись к губернатору. Я постараюсь дать о себе знать. Если все будет настолько плохо, что меня арестуют и разоб лачат, тогда тебе лучше держаться подальше. Возвращайся в Калькутту, к отцу.

Тулси покачала головой.

– Я никуда не вернусь. Буду ждать.

– Нет, – решительно произнес Анри и вдруг порывисто обнял ее, самозабвенно прижал к себе и в отчаянии прошептал: – Тулси, что я делаю, Тулси! Останови меня, скажи, что я не прав! У меня есть ты и Амала, что еще нужно мне в этой жизни! Теперь я должен думать прежде всего о вас!

Она отстранилась и долго смотрела в его ореховые глаза и гладила русые волосы. В эту минуту Тулси выглядела как божественная и мудрая Сарасвати[49]: спокойное лицо, глубокий взор и исполненная уверенности улыбка.

– Ты хочешь, чтобы я сказала: «Бросай все и возвращайся назад»? О, Анри! Можно ли повернуть реку вспять? Человеческие желания должны исполняться – в этом заключается их смысл. – И добавила: – Быть может, когда ты добьешься того, чего хочешь, ты будешь думать только обо мне!

Анри улыбнулся ее нежному упреку и сказал:

– Я стану просить Бога о том, чтобы он позволил нам всегда оставаться рядом.

Утром они тронулись в путь. Анри имел при себе значительную сумму денег, но он не хотел, чтобы власти знали об этом, и потому часть их Тулси спрятала у себя, а кое-какие драгоценности они положили в пеленки Амалы. Вещей было немного – один сундучок и походная сумка.

Корабль под названием «Феникс» стоял на якоре в полулье от берега. Два офицера проверяли документы у пассажиров, которые выстроились в очередь к шлюпкам. Один из проверяющих был пожилой, угрюмый и строгий на вид капитан, другой – ровесник Анри. Было сложно угадать, к кому попадут документы, и Анри с трудом сдерживал прорывающееся наружу волнение.

Тулси с ребенком на руках казалась спокойной. Среди пассажиров она была единственной индианкой, что тоже могло привлечь внимание. Молодая женщина надела то самое вышитое золотом фиолетовое сари, которое ей подарила Кайлаш. Оно выделялось на фоне всеобщей серости ярким пятном. На руках и ногах были массивные разомкнутые браслеты, каждый – в виде двух сплетенных между собою кобр. Тулси была уверена, что священные змеи приносят удачу и счастье, и у Анри не хватило духу попросить, чтобы она их сняла.

Чтобы унять волнение, он уставился на море, которое катило к берегу гонимые ветром валы. На воде хаотично плясали казавшиеся беспомощными солнечные блики. Неужели им с Тулси удастся взойти на корабль и преодолеть огромное водное пространство? Неужели ему суждено увидеть Францию?!

Когда подошла их очередь, Анри быстро протянул молодому офицеру разрешение на выезд, которое обошлось в немалую сумму и, как и паспорт, было фальшивым.

Офицер принялся изучать документы.

– Эмиль Мартен, жена и дочь. Разрешение подписано губернатором, печать есть. – Офицер поднял взгляд и с интересом спросил: – Почему возвращаетесь? Говорят, в Париже дела компании идут хуже некуда!

– Мне вреден здешний климат, – сдержанно произнес Анри. – К тому же я получил письмо, в котором сообщается, что моя мать при смерти.

– Понимаю. А путь неблизкий! – Офицер сочувственно покачал головой, потом с восхищением уставился на Тулси и пошутил: – Это единственная ценность, которую вы вывозите? Где нашли такую красавицу? – И перешел на серьезный тон: – У нее есть документы? Только не говорите, что вас венчала наша церковь! В вашем разрешении написано «жена», но это нужно доказать. У нее должны быть свой паспорт и свое разрешение на выезд.

Анри де Лаваль едва не задохнулся от волнения и отчаяния. – Она индианка. Наши власти не выдали ей документы.

– Тогда пусть остается на берегу. Таковы правила. Следующий!

Анри крепко сжал руку Тулси. Он проиграл. Придется возвращаться назад.

Молодой офицер уже отвернулся от них, когда Тулси, внезапно вырвав руку, сделала решительный шаг вперед и произнесла своим красивым, нежным голосом:

– Мой пропуск – любовь, мсье. И я получила разрешение у судьбы, у бога и даже у смерти. Прошу вас, пропустите меня на корабль. Я в самом деле его жена, а он мой муж – нас соединяет то, что невозможно выразить на бумаге.

В ее улыбке отразились надежда и боль души, тень тревоги и ожидание счастья. Офицер смутился.

– Вы говорите по-французски, мадам? Ну что ж, так и быть, проходите. С корабля вас уже не снимут. – Он улыбнулся. – Будем надеяться, что на этих берегах осталось немало прекрасных женщин…

Анри и Тулси с ребенком на руках сели в шлюпку. Какое-то время они не смели ни оглядываться, ни даже дышать и только по-прежнему крепко держались за руки. Анри смог свободно вздохнуть лишь тогда, когда корабль вышел в открытое море.

Они долго смотрели на исчезающий вдали берег, на пугающе темные волны и гигантский шатер неба, по которому разметались клочковатые облака.

Анри де Лаваль покидал причудливую страну под названием Индия. Теперь он не только знал, к чему возвращается, но и чувствовал, что теряет. Этот удивительный край в полной мере давал понять, что есть жизнь, смерть, надежда, вера и божественное величие. Он любил Индию той странной, вдохновенной, восставшей из неведомых глубин души любовью, какой любят прародину. Анри не знал, правильно ли поступает, увозя с собой Тулси, он просто не мог с ней расстаться. Каково ей придется в Париже, на незнакомой земле, среди людей иной культуры и веры?

Им предстоял долгий и нелегкий путь, но Тулси держалась с таким радостным и вдохновенным мужеством, что Анри с трудом сдерживал слезы благодарности и восхищения. Кто еще мог столь свято верить в него и так сильно любить?

1755 год, Париж, Франция

Небо Парижа казалось необъятным, глубоким и удивительно легким; быть может, потому что недавно прошел дождь и облака унесло ветром.

Анри вдыхал свежий, полный непередаваемо разнообразных запахов воздух, как будто никак не мог надышаться, и с его губ не сходила изумленная, радостная ребячья улыбка. Бог словно обновил его чувства и подарил новый, глубокий и чуткий, взгляд на знакомые с детства вещи.

Тулси притихла и держалась настороженно. На любопытные взоры прохожих отвечала быстрым, недоуменным взглядом, который бросала из-под низко надвинутого на лоб покрывала.

Для Анри не составило труда отыскать домик мадам Рампон. Он помнил, что она живет возле церкви Сент-Эсташ, и они с Тулси проехали туда на извозчике. Во время морского путешествия Амала вела себя удивительно спокойно и сейчас мирно спала на руках у Тулси. И все же Анри чувствовал, что обе устали, потому надеялся, что мадам Рампон приютит его вместе с семейством хотя бы на день или два.

К счастью, все вышло именно так, как он ожидал. Мадам Рампон смеялась и плакала, обнимая Анри. Она сказала, что получила небольшое наследство и теперь может жить, не работая. Женщина пригласила Анри и Тулси в дом и принялась хлопотать, сетуя, что они, должно быть, сильно проголодались и умаялись.

Анри не стал говорить, что они, утомленные жестокой многодневной качкой, высадились в Нанте всего лишь два дня назад и нанятый ими возница всю ночь гнал лошадей по неровной дороге.

– Чай со сливками, Анри? А… вашей супруге?

– Тулси понимает и говорит по-французски.

Мадам Рампон приветливо улыбнулась молодой женщине, и та ответила смущенной улыбкой.

– Расскажите о матери, – попросил Анри.

– Я ее навещала. За ней и впрямь неплохо ухаживали, но она быстро угасла, догорела, как свеча. Быть может, она чувствовала, что находится не у себя дома, не знаю. В общем, как говорят, она упокоилась с миром.

– Где ее похоронили?

– Рядом с вашим отцом. Я настояла на этом. Я бы отдала все свои деньги, но не допустила бы, чтобы мадам де Лаваль очутилась на другом кладбище! Я хожу туда раз в месяц, а то и чаще, приношу цветы.

Молодой человек наклонился и поцеловал ее руку. Женщина смутилась до слез.

– Анри, вы мне как родной сын! – И заметила: – Вы стали совсем другим.

– Постарел?

– Нет. Вы повзрослели и выглядите гораздо красивее. Познали жизнь, пусть и нелегкую, и многое поняли. – Она лукаво улыбнулась. – Кто отдал вам в жены такую красивую девушку? – Судьба.

– Вам нравится Париж? – спросила мадам Рампон у Тулси.

Тулси еще не привыкла свободно беседовать с соотечественниками мужа, потому повернулась к Анри, и он помог ей ответить.

– Когда-то я думала, что мир – это то, что вокруг меня, а теперь мне кажется, будто он состоит из миллионов дверей, за каждой из которых скрывается что-то новое, иногда нечто такое, что невозможно вообразить. Вот что такое Париж!

Хозяйка слушала с доброй улыбкой, время от времени согласно кивая.

– Мадам Рампон, – серьезно начал Анри, – я хочу обратиться к вам с просьбой. Возможно, мне придется надолго… уехать. Вы приютите мою жену и дочь, поможете им? У нас есть деньги, но она совершенно не знает ни города, ни людей, ни страны.

– Куда вы собираетесь отправиться? – встревожилась женщина.

– В ад, – невесело пошутил Анри и добавил: – Как ни странно, для того чтобы наконец-то обрести истинную свободу.

На следующий день они с Тулси побывали на кладбище Пер-Лашез, а потом Анри отправился разыскивать Жака Верне. Он нашел его на одной из самых красивых улиц Марэ, Сент-Антуан, в старинном домике с утыканной трубами дымоходов черепичной крышей и крохотным садом.

Жак Верне, пожилой, седовласый и с виду безнадежно старомодный человек, казалось, давно удалился на покой. Однако при упоминании имени Луизы Гранден его подслеповатые глаза заблестели, и он провел Анри в тесную, обставленную старинной мебелью гостиную.

– Что слышно об этом семействе?

– Луиза Гранден умерла. Она оставила вам письмо, – осторожно произнес Анри.

Старик покачнулся.

– Луиза?! Не может быть! Где и как это случилось?

– В Индии. Как именно, я расскажу. Сначала прочитайте. – Анри протянул бумагу.

Мсье Верне долго читал, потом промолвил:

– Должен быть второй документ.

– Он у меня. Но прежде я расскажу о последних часах жизни мадам Гранден.

Жак Верне внимательно выслушал, потом долго молчал.

– Да, жизнь страшна и запутана, как корни дерева. Но истина, какой бы она ни была, рано или поздно восходит на поверхность – подобно тому, как зеленый росток пробивается на свет из земных недр. Я много прожил и знаю цену людям. Луиза Гранден, она была… не плохая, просто… слишком сильная женщина. А где ее дочь? Она жива?

– Да. Урсула осталась в Индии. Она прислала вам письмо.

Просит помочь с разводом. Она тоже пишет о моем деле.

– Сперва давайте то, что написала Луиза.

Эту бумагу Жак Верне читал еще дольше, и Анри внимательно следил за его лицом. Когда тот выпрямился, молодой человек увидел в его глазах свой приговор. Однако мсье Верне ничего не сказал, а сразу взялся за письмо Урсулы. И только потом промолвил:

– Урсуле я помогу, это несложно. Надеюсь, ее новый избранник достойный человек?

Анри улыбнулся.

– Да. Если не считать того, что он англичанин.

– Думаю, с этим не будет проблем. Он военный, а в этом случае брак заключается очень быстро и просто. А вот ваше дело… – Безнадежно?

– Безнадежных дел не бывает – такова жизнь, а лучше сказать, практика. И все же я бы не советовал рисковать. Вам несказанно повезло, Анри: вы избежали галер, каторги, ранней смерти и бог знает чего еще! У вас есть документы… – Они не настоящие.

– Уверяю вас, сотни людей в нашей стране живут по подложным документам много лет, едва ли не всю жизнь!

– У меня есть дочь, наверное, будут еще дети, что я смогу им дать?

– Самого себя. Здорового и невредимого. – Жак Верне перевел дыхание. – Поймите, такие процессы тянутся годами. Наше правосудие не любит признавать свои ошибки. Живых свидетелей мы не найдем. Гастон Друо наверняка бежал или сбежит. Полгода назад дела компании Восточной Индии были подвергнуты большой проверке, многих служащих уволили, а иные, предчувствуя разоблачение их темных дел, уволились сами. Конечно, если вы дадите этому делу ход, вас не отправят на галеры, во всяком случае до объявления окончательного приговора, но парижская тюрьма тоже не райское место! Вы можете просидеть там много лет и не дождаться оправдания, тем более что вы хотите слишком многого – полностью снять обвинение, восстановить вас в правах дворянства, не осуждать за побег, который был совершен вами в Пондишери, и простить вам въезд в страну по фальшивым документам!

– Все, чего я хочу, справедливо. Да, я подписал признание, но меня жестоко пытали, я просто не выдержал. Я подам прошение королю.

Жак Верне покачал головой и с иронией произнес:

– О да, королю! Месяц назад в Париж вернулся Дюпле, бывший губернатор Пондишери. Что бы там ни говорили, он многого добился. Сформировал регулярную армию сипаев, выдвинул идею создания колониальной империи. А сейчас в его адрес звучат только обвинения. Он тоже написал прошение Людовику XV, но не получил ответа. И не получит. А легендарный адмирал Лабурдонне[50], единственный, кому удалось завоевать оплот англичан в Индии – Мадрас? В сорок восьмом году соперники сумели обвинить его в предательстве, и лишь спустя три года друзья адмирала добились пересмотра дела. Парижане называли его французским мстителем и жертвой зависти. В конце концов его оправдали, но он вышел из тюрьмы неизлечимо больным и вскоре умер.

– Вы отказываетесь меня защищать?

– Нет. Просто предупреждаю, чем это может закончиться. Все, что у нас есть, это письменное признание Луизы Гранден. Да еще свидетельства ее дочери. Возможно, этого будет достаточно. Но я думаю, что, скорее всего, – нет.

Анри упрямо мотнул головой.

– Неважно. Я готов к борьбе. А Тулси согласна ждать.

– Не боритесь и не ждите. Счастье у вас в руках, не испытывайте судьбу. Она может отомстить. Оставайтесь Эмилем Мартеном. Это не так страшно, как вам кажется. К тому же у вас есть деньги.

– Не хочу. И это не мои деньги; их мне дали отец Тулси и тетка ее первого мужа. Долг заставляет меня вернуть им эту сумму.

Жак Верне долго молчал, осмысливая сказанное.

– Вам так дорого ваше имя?

– Да. И честь дворянина.

– Едва ли вы сможете передать свое имя сыну, если он появится на свет. Конечно, если ваша индианка примет христианство и вы обвенчаетесь…

– Тулси ни в чем мне не откажет. Она и без того немало для меня сделала. Противопоставила себя всему и всем! Она не понимает, какие преграды рухнули в ее душе за время нашего знакомства! Так что с этим лучше подождать.

– Что ж, Анри де Лаваль, – Жак Верне тяжело поднялся с места. – Подумайте до завтра. И если останетесь тверды в своем решении, приходите снова. И помните: обратного пути не будет.

Когда Анри вернулся в дом мадам Рампон, Тулси спала. Ее лицо выглядело усталым, но светлым. Лежавшая рядом Амала уже проснулась, но не плакала, а шевелила маленькими смуглыми ручками и таращила на Анри большие темные нездешние глаза. Молодой человек осторожно взял ребенка на руки и поцеловал.

Тулси права: порой в душе человека живут такие желания, которые невозможно уничтожить, как нельзя повернуть реку вспять. Да, Амала может вырасти без него, но если он завещает дочери мужество жить так, как велит сердце, смелость чувств и стремление оставаться прямым и честным и в тайном, и в явном, этого будет достаточно.

1757 год, Париж, Франция

Весна была холодной и дождливой; ветер с утра до вечера гнал по небу черно-лиловые тучи, и запряженные в экипажи мокрые лошади уныло брели по вязкой грязи. Парижане жались к блестящим от дождя фасадам зданий.

Тот год выдался тяжелым для Франции: шла война с Англией, впоследствии получившая название Семилетняя[51], и государственный долг возрос более чем на тысячу миллионов ливров. В столице появлялись листовки, в которых осуждалась бездарная политика Людовика XV; они исчезли только после того, как на жизнь короля было совершено покушение. Вести с колониальных берегов не радовали – там тоже развернулась борьба, причем с явным перевесом англичан.

Когда экипаж остановился и Жак Верне сошел на землю возле ворот Бастилии, у него появилось ощущение, что в его душе перекатываются тяжелые волны. Он с трудом сдерживал себя; ему казалось, что у него вот-вот остановится сердце. Женщина, которая приехала вместе с ним, выглядела удивительно спокойной – Верне не уставал поражаться ее выдержке. Создавалось впечатление, что ее не тревожат ни лишние страхи, ни пустые надежды.

– Пожалуйста, подождите в экипаже.

– Я погуляю по улице.

– Там сыро.

– Это не имеет значения.

Она вышла вместе с ним, держа за руку ребенка, – без зонтика, с ненапудренными волосами, в небольшой шляпке, которая, как ни странно, удивительно хорошо сидела на ней. Лицо выглядело бесстрастным, но из темных глаз струился радостный свет.

Жак Верне показал охране пропуск и не без содрогания вошел в обитые железом ворота. Вот он, ад на земле, прибежище страшных человеческих ошибок! Тех, кто вышел отсюда с непокалеченными душой и телом, сохранившим себя и волю к жизни, можно пересчитать по пальцам!

Его проводили в камеру. В помещении было темно, сыро и холодно. При виде Жака Верне узник встал и сделал шаг вперед. Он держался с непринужденным достоинством, несмотря на тюремную одежду и изнуренный вид. Бледное от недостатка света и воздуха лицо, синева под глазами, но сами глаза… В них были все те же спокойствие души, тайная мятежность сердца и несгибаемая надежда.

– Здравствуйте, Анри. Давайте присядем.

– Здравствуйте. Садитесь. Понимаю – опять неудача! Я слышал, было покушение на короля? Понятно, что при таких обстоятельствах…

Взгляд Жака Верне был полон внимания и участия.

– Сколько вы еще сможете выдержать?

– Не знаю. Сколько потребуется. К счастью, я пока еще молод. Главное, что Тулси согласна ждать.

Жак Верне кивнул.

– Да, она согласна, Анри. – И прибавил: – Я получил письмо от Урсулы.

– Что она пишет?

– Мне кажется, она вполне довольна своей жизнью. Из Парижа наконец-то пришло решение о разводе, так что Урсула смогла выйти замуж за своего нового избранника. Им удалось отыскать могилу ее матери, и прах Луизы Гранден перевезли в Калькутту. А недавно у них родился сын. Первый муж Урсулы уехал из города, когда началась война. Она выполнила вашу просьбу и написала о том, как живут ваши друзья. – Мсье Верне улыбнулся. – Я слишком стар, чтобы запомнить столько труднопроизносимых индийских имен, потому прочитал письмо Тулси. Она очень удивилась и обрадовалась.

– Я тоже хочу знать!

– Она вам расскажет.

Молодой человек насторожился. Он сознательно отказался от каких бы то ни было свиданий, дабы это не было использовано против него, и они с Тулси не виделись около двух лет.

– Что ж, ждать придется довольно долго. Но я подожду.

– Анри! – Глаза Жака Верне наполнились слезами. – Как это ни странно звучит, покушение на жизнь короля сыграло положительную роль в вашей судьбе. Роялистски настроенные дворяне попросили правительство пересмотреть дела тех, кто более года томится в Бастилии. Они думают, что это поможет восстановить авторитет короля. Ваши бумаги подписаны, Анри. Вы свободны и можете с честью носить ваше имя. Правда, вас приговорили к внушительному денежному штрафу, но что поделаешь – страна нуждается в деньгах!

Молодой человек встал, и его глаза засверкали – то был блеск радости, счастья, торжества и свободы.

– Тулси знает?

– Она ждет вас у ворот тюрьмы вместе с вашей дочерью.

Жак Верне сдержанно улыбнулся. Вряд ли бы он смог так долго и упрямо бороться. Он бы не выдержал просто потому, что в мире существует закон: бери то, что здесь и сейчас, и не мечтай о большем. Но возможно, тем, кто рискнул перейти невидимую грань, и достается большее, великое, самое главное?

Анри де Лаваль вышел на вольный воздух – в ненастье и дождь. Возле Бастилии стояли какие-то женщины, но он не заметил среди них Тулси. Она подошла сама, со сверкающими, как алмазы, каплями дождя на иссиня-черных волосах и посмотрела на него все теми же преданными, доверчивыми, любящими глазами. На ней было перламутрово-розовое, отделанное бесчисленными гофрированными оборками европейское платье и шляпка в тон.

– Я хотела сделать тебе сюрприз, – сказала она и засмеялась.

Анри был уверен – впервые за два бесконечно долгих года.

Он обнял ее, и она будто обессилела от счастья, разом переложила на его плечи все то мужество, какое понадобилось ей, чтобы так долго надеяться и ждать.

Рядом стояла темноглазая, смуглая, не по возрасту серьезная девочка; она строго спросила на чистейшем французском языке:

– Ты кто?

Анри не смог сдержать слез.

– Я твой отец, Амала!

Он поднял девочку на руки, поцеловал и крепко прижал к груди. Потом воскликнул:

– Тулси! Я не знаю, куда идти и что делать! У меня кружится голова! Я задыхаюсь от счастья и любви!

Молодая женщина вернула его в реальность.

– Нас ждет мадам Рампон. Мсье Верне тоже обещал приехать. Нужно отпраздновать нашу победу! Еще я должна рассказать тебе об отце и остальных… – О да, я слушаю!

Они шли к экипажу по мокрой площади, под печальным парижским небом. Анри нес на руках свою дочь.

– Кири больше не танцует на улицах. Их с Аравиндой приглашают в богатые дома и очень хорошо платят. Правда, сейчас Кири сидит дома. Догадайся почему?

Анри с улыбкой пожал плечами.

– Не знаю.

– Она скоро должна родить.

– Кири и Аравинда?!

Тулси захлопала в ладоши.

– Да! Они поженились! Но это еще не все! Кайлаш вышла замуж за моего отца и родила сына, которого назвали Рамчандом!

– Кайлаш?!

– Да, ей за сорок, и отец страшно переживал, но все обошлось. Кайлаш жива, ребенок здоров, мой отец счастлив, и теперь у меня появился брат! Сейчас мой отец занимается торговыми делами, которые унаследовала Кайлаш после смерти Рамчанда.

Тулси засмеялась так звонко и счастливо, что у Анри защемило сердце.

– Тулси! – Он снова сжал ее в объятиях. – Я долго думал и принял решение. Думаю, ты согласишься. Теперь, когда все позади, я хочу вернуться в Индию, страну, которая подарила мне тебя и Амалу.

Молодая женщина смотрела внимательно, радостно и серьезно.

– А как же Франция, Париж?

– Париж будет стоять долго и подождет. А мы не можем ждать. И нас ждут те, с кем нас невольно разлучила судьба. Я знаю, что ты безумно тоскуешь по родине. А я… Мне все равно где жить, лишь бы ты всегда была рядом со мной. Ты и Амала.

Они стояли обнявшись под нескончаемым сумасшедшим весенним дождем. Бегущие по улицам потоки бурлили и смешивались, как, бывает, бурлит и безудержно стремится вперед противоречивая, непредсказуемая, сложная и все-таки счастливая жизнь.

Спустя три месяца они отплыли в Индию. Анри де Лаваль не жалел о своем решении.

То, что есть во Франции, можно увидеть и в других странах, но многоцветная, дикая, неповторимая Индия – одна во всем мире, эту страну не спутать ни с чем, как не спутаешь ее музыку, танцы, храмы и красоту ее женщин. Нигде нет такого ослепительного солнца, таких ярких звезд и такой царственной луны! Здесь из глубин земли исходит древняя сила, а с огромного неба – божественная благодать. Все это не измеришь обычной меркой и не постигнешь рассудочным знанием. Здесь нужна память далеких предков и почти первобытные чувства.

Он любил Индию так, как любил женщину, которая стояла рядом с ним на палубе корабля и с надеждой смотрела в будущее.

Сноски

1

Шудра – низшая каста в индийском обществе. Ниже шудр стояли только неприкасаемые.

2

Амрита – «бессмертная». В индийской мифологии – божественный напиток, нектар бессмертия, добытый во время пахтанья океана богами и демонами.

3

Брахманы – представители высшей, жреческой касты, по преданию созданной из головы великого бога Брахмы.

4

Во времена английского завоевания Индии заминдарами называли феодалов, утвержденных в правах собственника земли, на которой трудились крестьяне, и плативших налог колониальным властям.

5

Шива – бог очистительного разрушения, одно из божеств верховной триады, наряду с творцом Брахмой и хранителем Вишной.

6

Дхоти – одежда индийских мужчин. Кусок ткани обвязывается вокруг бедер, пропускается между ног спереди назад и подтыкается на спине у поясницы.

7

Натараджа – «владыка танца», одна из ипостасей бога Шивы.

8

Лингам – фаллический символ, олицетворяющий Шиву, йони – символ женских детородных органов. В более глубоком смысле лингам и йони – божественное сознание и человеческое тело, дух и природа, время и пространство и т. д.

9

В Индии было и есть четыре основных общественных сословия – касты. Брахманы – жрецы, кшатрии – воины, вайшья – торговцы и шудры – слуги. За пределами кастового общества стоят неприкасаемые.

10

Ситар – струнный щипковый инструмент типа лютни.

11

Наместник провинции, князь.

12

Лакшми – супруга бога Вишну, символ безупречной духовной жизни и материального процветания, богиня красоты и благополучия.

13

Крепкий напиток, приготовляемый из пальмового сока.

14

Драхма – религиозный долг, закон; правила поведения человека в соответствии с его происхождением.

15

Апсара – божественная танцовщица, фея.

16

Заминдари – основная форма феодального землевладения в Бенгалии первой половины XVIII века. Заминдари было крупным владением, включавшим десятки и нередко сотни деревень.

17

Амина – желанная.

18

Ума – одна из ипостасей Деви, великой богини-матери, знаменующая блаженство и красоту.

19

Вина – струнный щипковый инструмент.

20

Хайдар Али (1722–1782) – правитель индийского княжества Майсур с 1761 года, организатор сопротивления английским завоевателям в Южной Индии. Реорганизовал армию, создал обученную по европейскому образцу пехоту. В 1761–1764 гг. значительно расширил владения Майсура. В первой англо-майсурской войне нанес англичанам поражение.

21

Маратхи – воинственный горный народ в западной Индии, населяющий княжество Махараштра. В XVIII веке совершали множество набегов на соседние княжества, принимали участие в войне с Майсуром и с английскими завоевателями.

22

Наваятами в Южной Индии называли потомков арабов, бежавших в страну из Ирака в начале VIII в.

23

Деви – богиня.

24

Сипаи – в колониальной Индии наемные солдаты, вербовавшиеся из местного населения в армии европейских государств. Наиболее широко формирования сипаев использовали англичане.

25

Дал – индийский суп из лущеного гороха.

26

Зенана – гарем.

27

Баньян – дерево, растущее в Индии. Его ветви дают многочисленные воздушные корни, которые, врастая в землю, образуют новые стволы.

28

Лучи – тонкие лепешки, жаренные в топленом масле.

29

Учит всему (лат.).

30

Свадебное покрывало индийской девушки начинают вышивать, когда невеста еще не вышла из раннего детского возраста. Обычно девушки выходят замуж в 13–14 лет.

31

Дюпле Жозеф-Франсуа (1697–1763) – в 1742–1754 гг. колониальный администратор и генерал-губернатор в Индии. Выдвинул идею создания французской колониальной империи, организовал регулярную армию индийских наемников – сипаев.

32

Бюсси Шарль-Жозеф (1721–1785) – с 1751 г. по 1760 г. командовал французской армией в Индии. Прославился удачными военными действиями против англичан и местных правителей.

33

Неприкасаемые считались отверженными и выполняли самую грязную работу. Контакт с ними представителей всех других каст был недопустимым.

34

Хинди XVIII века во многом отличался от нынешнего, вобравшего в себя особенности языков, на которых говорили колонизаторы.

35

Чапати – хрустящий хлеб, индийская лепешка.

36

Топасами называли потомков от браков португальцев с индийскими женщинами.

37

Бетель – перечное растение с пряным вкусом. Использовалось как легкий наркотик.

38

Колонии – основанные европейцами города на приобретенной земле.

Фактории возводились в индийских городах.

39

Война Пруссии против Австрии (1740–1748). В ней участвовали также Англия, Голландия, Россия и Франция.

40

Март-апрель.

41

Амала – «чистая» (санскрит).

42

Аравинда – цветок лотоса (санскрит).

43

Годе Шарль-Робер – с 1754 года генерал-губернатор Французской Индии. С его помощью было заключено перемирие в колониальной войне Франции с Англией (1754–1756 гг.).

44

Английская резиденция в Индии.

45

Знак отличия касты. Веревка из крученых хлопчатобумажных ниток, которые приготовляются с большими церемониями. Носится через левое плечо и спускается до правого бедра.

46

Одна из индийских земель (современный штат); в 1755 году – часть колониальных владений Англии.

47

В те времена главная улица Калькутты.

48

То есть полное духовное освобождение, избавление от кармы и перерождений, обретение себя в боге.

49

Одна из ипостасей супруги бога Брахмы.

50

Лабурдонне Бертран-Франсуа (1699–1753) адмирал, в 1734–1746 гг. – командующий колониальными войсками Французской Индии.

51

Семилетняя война (1756–1763 гг.) – война коалиции Австрии, России, Франции, Саксонии, Швеции и Испании против Пруссии и Великобритании. Основная причина конфликта – колониальное соперничество Франции и Великобритании в Северной Америке и Индии, а также усиление военно-политического могущества Пруссии в Центральной Европе.

Content

Лора Бекитт
Аромат лотоса (сборник)

От автора

Девадаси

Пролог

Часть первая Храм

Глава I Семья

Глава II Начало

Глава III Посвящение

Глава IV Чужие

Глава V Признание

Глава VI Знакомство

Глава VII Любовь

Глава VIII Предательство

Глава IX Убийство

Глава X Исцеление

Часть вторая Свобода

Глава I Счастье

Глава II Похищение

Глава III Вдова

Глава IV Свадьба

Глава V Костер

Глава VI Плен

Глава VII Побег

Глава VIII Дочь

Глава IX Возвращение

Глава X Выбор

Эпилог

Верность любви

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Сноски