Борис Николаевич Пшеничный

Человек-эхо и еще кто-то

ВОЙНА

— Лейтенант, пополнение прибыло.

— Сколько?

— По списку тринадцать.

— Что значит «по списку», ты разучился считать? Сколько на берегу?

— Двенадцать и один больной.

— Больные мне не нужны, пусть катится ко всем чертям.

— Катер уже ушел.

— А ты куда смотрел?

— Виноват, тогда он был на ногах.

— А что потом?

— Потом, когда катер отчалил, свалился.

— Надрался или укачало?

— Хуже — со страху. Лежит и воет, к господу-богу взывает.

— Надеюсь, ты разъяснил, кто здесь бог?

— Он невменяем.

— Считай, что прибыло тринадцать, чертова дюжина. Построить всех на плацу, я сейчас буду.

Лейтенант дочистил сапоги, надел перед зеркалом китель, утянулся ремнями. Без зеркала он не мог. оно нужно было ему для поднятия духа. Даже в самые скверные минуты, стоило ему взглянуть на свое отражение — и хандру как рукой снимало. Если и существовал для него идеал офицера, то это он сам: подтянутый, решительный, внушающий повиновение.

На плацу его ждал строй, или то, что должно было изображать строй. Сержант скомандовал смирно, но лейтенант, не дослушав рапорта, направился на левый фланг, где, судя по блуждающим глазам и позеленевшему лицу, стоял тот, невменяемый. Он на полголовы был выше соседа слева.

— Почему не по ранжиру? Непорядок, сержант, — громко, чтобы слышали все, сказал лейтенант. Он отошел чуть в сторону, смерил взглядом строй и указал пальцем: — Встать сюда!

Сержант чуть ли не за рукав переместил готового рухнуть новичка, пообещав ему что-то на ухо, что может обещать в этих случаях сержант. Теперь невменяемый стоял в середине шеренги и при расчете назвался седьмым.

— Не слышу, повторить! — остановил счет лейтенант.

— Седьмой! — испуганно вскрикнул солдат.

— Все равно ты будешь Чертовой Дюжиной, — не без сожаления сказал лейтенант.

Окрестив невменяемого, он уже с головы начал обходить строй, останавливаясь перед каждым новоприбывшим.

— Кто такой? — спросил он правофлангового.

— Рядовой Артур Дек.

— Забудь свое имя, его у тебя здесь еще нет. Я спрашиваю, чем занимался, пока тебя не обрили.

— Промышлял с отцом. Охотники мы.

— На кого же вы охотились?

— Куницу били, белку, соболя.

— Ты хочешь сказать, что умеешь стрелять?… Эй, сержант, карабин!

Сержант снял с плеча карабин, передал лейтенанту.

— Покажи-ка, охотник, чего ты стоишь. — Лейтенант щелкнул затвором, пошарил глазами, отыскивая подходящую цель. В метрах сорока, из-за камня выглядывала консервная банка. — Вон, видишь, железка? Лови! — Он бросил карабин новобранцу. Тот на лету перехватил оружие. Не целясь, выстрелил. Тонко взвизгнула, уходя рикошетом, пуля. Банка закатилась за камень.

— Лихо! — пришел в восторг лейтенант. Он умел восхищаться и умел отдать должное тому, кто отличился в его глазах.

— Оставайся охотником, — добавил он, и это следовало понимать так, что отныне у Артура Дека новое имя — Охотник.

Лейтенант не признавал других имен, кроме тех, которые давал сам, и отличался редкой способностью с ходу навешивать ярлыки, намертво пристававшие к человеку до конца его дней. Клички сопровождали солдат до могильного холма и, наверняка, дальше, хотя этого никто точно знать не мог. И только у военных чинов — от ефрейтора до него самого, лейтенанта, — не было и быть не могло прозвищ. Как еще назовешь того же сержанта, если здесь, на острове, вся его суть в том, что он сержант и никто больше.

На крещение ушло не более четверти часа. Все тринадцать с изумлением узнали, кто они есть на самом деле, и, ошалело тараща глаза, углубились в самоанализ, постигая свою новую сущность. Лейтенант был в ударе, блистал изобретательностью, даже фантазировал, но при всем том лишнего себе не позволял; он не виноват, нарекая одного Левшой, а другого Кучерявым, поскольку те ничем больше не выделялись. Возможно, он несколько увлекся, назвав лысого Кучерявым, но какая армия без юмора!

Заминка вышла с номером десятым. Малый оказался на редкость ординарным, как ни крути — никаких особых примет. Пережевывая его глазами, лейтенант пытался зацепиться за какую-нибудь бородавку или угадать в скучающем равнодушном лице мало-мальски примечательную черточку характера, но фантазия начисто отказала ему.

— Что такой постный? — спросил он раздраженно. — Ты мне своей физиономией весь взвод в тоску вгонишь.

— На других посмотрят — развеселятся, — без всякой интонации ответил малый, но отчего-то строй прижух, а сержант втянул голову в плечи.

— Ты, оказывается, философ, — после паузы сказал лейтенант. — Мы с тобой еще порассуждаем.

Итак, знакомство состоялось. Лейтенант еще раз окинул взглядом пополнение, набрал в легкие воздух.

— А теперь слушайте внимательно и зарубите себе на носу. Вы прибыли сюда воевать. Во-е-вать! Понятно? Я сказал все. Сержант, командуй.

Когда лейтенант прибыл на остров, а было это так давно, что он и не помнил тот день, здесь уже стреляли. С кем шла война, он не знал и никто не знал, даже верховное командование — в приказах говорилось туманно: «вражеские войска» или просто «противник». Впрочем, и приказов не было. В блиндажном сейфе хранился один единственный секретный документ, неизвестно кем и когда положенный. В том документе предписывалось оборонять плацдарм и никаких активных действий не предпринимать, пока не будет на то особых распоряжений. За все время лейтенантской службы каких-либо распоряжений не поступало, и можно было бы предположить, что о плацдарме забыли, если бы не катер, раз в месяц доставлявший на остров пополнение и все остальное, что полагается на войне, — боеприпасы, продовольствие, обмундирование.

Лейтенанта сюда прислали па смену другому лейтенанту, который, говорят, свихнулся и пустил себе пулю в лоб. Может, его и убили — свидетелей его смерти не оказалось. Вообще здесь, на острове, узнать что-либо определенно было невозможно. Лейтенант не был уверен — остров ли это? Плацдарм представлял собой аппендикс суши, выползавший из брюха непролазного болота, за которым располагался противник, и что там, у противника, можно было только гадать. Самого противника тоже никто не видел. Однако стреляли — это факт. Бои шли ежедневно, без выходных. Они начинались всегда в одно время — под вечер, часов в семь восемь, когда с моря и из болота поднимался туман, и заканчивались с наступлением темноты. Ночью стрельба прекращалась, берегли патроны, но все были настороже — мало ли что замышляет противник в непроглядной тьме.

…Часы показывали восемнадцать ноль-ноль.

Лейтенант расчистил половину стола, положил руки так, чтобы локти были на середине, а пальцы захватывали край доски, и, легко оттолкнувшись ногами от пола, поставил себя свечой. Сиршасана давалась ему легко. В школе еще он какое-то время, пока не надоело, занимался хатха-йогой и был благодарен учителю, показавшему ему несколько асан.

То, что он делал сейчас, оскорбило бы любого йога. Он и не помышлял расслабляться и сосредотачиваться на каких-то там органах и состояниях. Стоя на голове или сложившись лотосом, он вызывал единственные желанные ему образы — образы войны. Он ощущал себя окопом и блиндажом. Он рвался гранатой и плавился свинцом в пуле, летящей в болотный смрад. Он был подмышечным потом солдата и вонью его портянок. Он, как старый бинт, пропитывался кровью и гноем, валялся на бруствере обрубком ноги. Порой ему казалось, что он вбирал в себя весь гарнизон, весь этот прострелянный насквозь аппендикс, и лелеял надежду, что когда-нибудь, в минуту полного отрешения, он постигнет ту самую сокровенную тайну войны, которую воплощал в себе враг. Образ врага ускользал, расплывался, закручивался тугим коконом.

Восемнадцать тридцать пять… Лейтенант раньше обычного прервал занятия. Что-то мешало ему, какое-то видение. Оно настырно преследовало его, разрушая внутреннее равновесие. Лейтенант попытался понять, что бы это могло быть, и в его сознании всплыла постная рожа десятого номера.

— Постовой! — позвал он стоявшего за дверью солдата и велел разыскать сержанта.

— Как там салаги? — спросил он, когда тот вошел, встревоженный неурочным вызовом.

— Пообедали и спят.

— Все спят?

— Чертова Дюжина мается, скулит. И этот… Философ.

— Что Философ?

— В потолок смотрит.

— Этим займусь сам, а ты, когда начнется, не спускай глаз с того.

— В штаны наложит.

— Пусть прихватит запасные… Хотя нет, отставить. Сегодня на огневую не пускать, панику, чего доброго, разведет. До вечера в блиндаже, а потом на Веселую Горку.

— Там же кладбище, одни кресты, — удивился сержант.

— Я и говорю: на кладбище его, на всю ночь, одного. Страху натерпится, потом можно в дело. А чтобы не сбежал, привязать ремнями к кресту.

— Слушаюсь, лейтенант!

— Это потом, а сейчас проследи, чтобы патроны были, каждому — две нормы. Похоже, попотеем.

— Есть, лейтенант!

Часовая стрелка приближалась к семи. Лейтенант перед уходом постоял перед зеркалом. Пора.

Изображение в бинокле помутнело. Было желание протереть линзы, хотя он знал, стекла тут ни при чем. Из глубины оживавшего болота наползал туман. Пока только легкой предбанной влагой (баня впереди!), но горизонт сразу приблизился, сомкнулся с ватным небом. Сплошная матовая стена надвигалась на позиции, пожирая пространство. Что-то рано сегодня.

Опустив бинокль, лейтенант покосился на Философа. Тот, как ему приказано, стоял рядом, метрах в пяти, и безучастно смотрел в пустоту. Не понять, видит ли он что, соображает или так, только пялит глаза. Бревно бревном.

— Спрячь башку, Философ, первую же пулю схлопочешь.

— Пуля — дура, ей все равно, что солдат, что лейтенант.

«Ладно, умник, — подумал лейтенант. — Посмотрим на тебя, когда начнется». Новобранец с постной физиономией начинал не на шутку раздражать. Надо бы подумать, как поставить его на место — если не наказать, то попугать слегка, и он рассчитывал на предстоящую встряску.

Туман дрогнул, скорчился: он уже не стелился ровной сплошной пеленой. Какие-то силы напирали на него с тыла, выталкивая густые клубы паров. Разогревался адский котел, закипал. А вот и они…

В тумане проступили тени. Одна, вторая… С трудом, но можно было различить фигуры людей. Они таились в кустах, за болотными кочками. Никто не знал, как они продвигались, как удавались им, не выходя из укрытий, сокращать расстояние. Казалось, плыло, сжимаясь, само болото. Тени надвигались вместе с туманом, и это неотвратимое сближение вселяло мистический ужас…

— Видишь? — севшим от волнения голосом спросил лейтенант.

— Туманище — обалдеть можно.

— Они, они… Их видишь?

— Что-то копошится. Тут что угодно может померещиться.

— Идиот!

Лейтенант зачехлил бинокль, достал из кобуры пистолет, поправил лежавшие перед ним гранаты. Тени были уже на расстоянии выстрела. Прорисовались каски, изготовленные к стрельбе карабины. Лейтенант попробовал считать, сбился. Испарина выступила у него на лбу. Их было больше, много больше, чем вчера, чем обычно. И всегда так: когда прибывало пополнение, они тоже словно плодились и сразу же шли в бой плотной цепью.

— Огонь! — выдохнул лейтенант и натренированной рукой метнул гранату. Траншея только и ждала, чтобы плюнуть в туман свинцом. После всего ада ожидания солдаты обрадовались возможности что-то делать и беспорядочной стрельбой опустошали магазины и разряжали нервы. Тени тотчас же открыли ответный огонь. Сквозь туман пробивались вспышки выстрелов, разрывы гранат. Стреляли не так уж плохо, пули прошивали воздух так близко, что лучше не высовываться. Слева кто-то вскрикнул — видать, зацепило. Не Философа ли? Лейтенант не поверил своим глазам: Философ не стрелял. Он тупо смотрел перед собой, словно происходящее не имело к нему отношения. Карабин косо лежал на бровке: похоже, к нему не прикасались.

— Огонь, сволочь! Пристрелю!

— Я не умею, лейтенант.

Его слова потонули в грохоте близкого взрыва. Обдало пороховой вонью, посыпалась земля, снова чейто стон.

Позднее лейтенанту доложат: двое убитых, пятеро раненых, один тяжело. Многовато для одного дня, подумает лейтенант и прикинет: до очередного пополнения, а оно ожидается только через месяц: никого не останется.

К счастью, наступила ночь. В темноте не в кого было стрелять, и бой прекратился сам собой.

Лейтенант взялся за Философа.

— Говоришь, не умеешь стрелять?

— Из рогатки только, и то давно это было.

Случай уникальный, лейтенант ни с чем подобным не сталкивался и потому не поверил. Решил, что тот попросту издевается или еще что похуже, и в его уязвленном и оскорбленном мозгу шевельнулся мстительный план.

— Если сейчас из темноты выйдет враг, ты так в будешь ждать, пока тебя прикончат?

— Так никто же не выходит. Может, там никого и нет.

По траншее, задевая их обоих, протащили убитого.

— Он что, сам богу душу отдал? — Лейтенант кивнул вслед уходящим.

Философ смолчал, но в его молчании не чувствовалось отступления.

— Ползать ты умеешь? — продолжал лейтенант. — Кому-то надо идти в разведку. Поползешь ты.

— Куда лезть? — безучастно спросил Философ, будто речь шла о чем-то пустячном, будто его просили о маленьком одолжении.

— Куда же еще, туда! — Лейтенант показал в сторону болота. — К утру доложить, где они, сколько их.

Он ошалел, когда Философ, неуклюже расставляя ноги, полез из траншеи.

— Карабин оставь, дурак, он тебе ни к чему.

Философ послушно передал оружие и исчез в темноте.

К утру он не вернулся. Не было его и через день, через двое суток. Его перестали ждать, а по правде говоря, не ждали с самого начала. Лейтенант ломал комедию с разведкой. Ни в какую разведку здесь не ходили и разведывать было нечего болото гибельное, и начиналось оно сразу же за траншеей, удививительно, как только противник пробирался. Не ждал лейтенант такого фокуса от Философа, думал, сдрейфит тот. Очень уж хотелось ему посмотреть, что случится с физиономией Философа. Ну, а раз так получилось, то туда ему и дорога, не велика потеря. Одним меньше…

Гарнизон таял. В первую ночь, помимо убитых, вычеркнули из списка еще одного. Чертова Дюжина, привязанный к кресту на кладбище, там и остался, удавился ремнями. Из пополнения к четвертому бою уцелели Кучерявый, Рябой Нос, Стеснительный да Охотник.

Он привязался к Охотнику, держал при себе и уже решил, что произведет его в сержанты, если возникнет такая необходимость. Нынешний сержант не заставил долго ждать, только икнул, сглотнув гранатный осколок. Но и его преемник не успел даже лычки нашить.

Последние свои минуты Охотник провел в обществе лейтенанта, и эти минуты, будь он жив, остались бы в его памяти как самые упоительные. Он сполна испытал на себе нерасплесканную командирскую ласку и был даже немного напуган ее неожиданной потопной щедростью. Лейтенант не отходил от него ни на шаг, пускался на откровенные разговоры, согревал взглядом. Началось с того, что он перестал называть его Охотником, поскольку только что произвел в сержанты, и пообещал самолично подправить виски, когда тот будет бриться.

— На войне главное — держать себя в форме, — посвящал он в тайны окопного бытия. — Побеждает тот, кто лучше побрит и чище вымыт. У опрятного солдата боевой дух выше.

Говоря это, лейтенант следил за выражением заросшего лица новоиспеченного сержанта — не слишком ли тот переживает, устыдившись клочков щетины на подбородке и неистребимой грязи под ногтями. Чтобы не нанести ненароком душевной травмы, поспешно добавил:

— Ты заходи ко мне, не стесняйся. У меня зеркало есть.

Потом они говорили о НИХ.

— Мы бы давно прикончили их, имея с полдюжины таких, как ты, — признавался в своих симпатиях лейтенант.

— У них тоже, поди, есть снайперы, — скромно заметил Охотник.

— Есть, — согласился лейтенант. — Но до тебя далеко. Ты прирожденный, у тебя от бога. Прищуришь глаз — и нет человека. Один взвода стоишь. Я прикажу другим не стрелять, а ты уж постарайся. Вот увидишь, побегут, не выдержат.

И еще они говорили о спасении души.

— Хочешь жить — убивай. Другого закона на войне нет.

— Так-то оно так, и все равно муторно. Зверя и то жалко, а тут человек все же. Был и нет его, разве что ночью примерещится.

Не ожидал лейтенант такого от Охотника, видать, не раскусил он его до конца.

— Ты это брось, — сказал он строго. — Враг всегда враг, он хорош только мертвый.

— Вдруг там мир объявят или перемирие, а мы здесь знать ничего не знаем и палим, грех на душу берем.

— Глаз у тебя охотничий, а сам внутри — гнилой. Грех на душу… Такую душу — наизнанку да в солдатский нужник, чтобы не смердила, — не на шутку рассердился лейтенант. Он дошел бы до более крепких выражений, но не успел. Начиналось!

Две тени были уже совсем близко и надвигались прямо на них. Они прятались за земляным бугром — только головы да плечи. Один, должно быть, присматривался, другой изготовился к стрельбе.

— Которого? — шепотом спросил Охотник.

— Того, что целится. Не подкачай, с богом.

Охотник никогда так не старался. И дыхание придержал, и руку заговорил. Спустил крючок плавно, пуля пошла наверняка.

Лейтенант увидел, как сразу после выстрела тень дрогнула, сползла за бугор.

— Теперь второго… — начал было он и осекся. Охотник оседал на дно траншеи. В центре лба зияла дыра, и темная струйка уже добралась до подбородка.

Он долго не мог понять, что произошло, тупо смотрел на обращенное к нему щетинистое лицо, не слыша ни открывшейся по всей позиции стрельбы, ни вскриков раненых, ни бешеной ругани распаленных боем солдат.

Возможно, к ночи, никого, кроме него, в живых и не осталось. С докладом никто не пришел, и сам он проверять не стал. С наступлением темноты он выбрался из траншеи и, сжимая в руке пистолет, пополз в туман, в болото.

Он полз туда. Ярость, дикая, необузданная ярость захлестывала лейтенанта. Она расперла его до размеров танка, напоила горючей смесью, одела в броню. Рыча и скрежеща зубами, он пер напролом, сквозь треск кустарника, чавканье болотной жижи. Ему не надо было выбирать направление. Он пожирал глазами темноту и бросал себя туда, где гуще зловонье, где плотнее смрад. Они могли быть только там, в самом аду.

Остановить его могла только встреча. И уже на исходе ночи он вдруг замер, еще ничего не видя и не слыша, но точно зная, что впереди кто-то есть. Заглохший танк превратился в совиное ухо. Шуршал туман, лопались, всплывая, газовые пузыри, вздыхала больная вода. И вот — сопенье, шорох, потом захрустело, зачмокало.

Лейтенант выжидал, пока предрассветная моль истончала ночные покрывала, и наслаждался мстительной тяжестью пистолета. Можно было уже стрелять — шагах в десяти обозначилась спина. Размытая туманом, она казалась неимоверно большой — в такую палить разве что из пушки. Призрак, похоже, сидел на корточках и непрерывно шарил вокруг себя руками, словно искал что-то. Он был без оружия.

— Эй! — окликнул лейтенант.

— А, лейтенант. Рад видеть, — не сразу отозвался призрак голосом Философа. — Не хотите ли чернички, я уже пятый день пасусь. Ничего, брюхо набить можно.

Лейтенант подобрался поближе, почти вплотную.

Губы у Философа от ягоды были иссиня-черные, и весь он перемазался соком, но выражение лица не изменилось — та же постная рожа.

— Ты что же, гнида, здесь отсиживаешься?

— Какая разница, где. Жду, пока вы там друг друга не перестреляете. А тут тишина, благодать. Сыро, правда, но терпимо… Как насчет черники, а? Вкусная, попробуйте.

Выговаривать ему было бесполезно, он явно тронулся, если и был когда-нибудь в своем уме.

— Ты их видел? — спросил лейтенант.

— Кого? А, этих… Нельзя видеть то, чего нет, лейтенант. Мы себя видим, свое отражение. И стреляем в себя. Туман здесь такой. Идешь вроде вперед, а возвращаешься на то же место. Не знаю, в чем тут фокус, но это так. Хоть туда иди, хоть обратно, — все одно, никакой разницы. Вы уж лучше не мучайте себя, оставайтесь здесь, вдвоем веселей будет. Одному тошно, одичать можно. Я заскучал по нашим. Как там они, как Охотник — все стреляет?

— Могу устроить свиданье. — Лейтенант поднял пистолет. Справься о здоровье у него самого.

Он без сожаленья оставил перепачканного черникой Философа (теперь ему уже никогда не отмыться) и пошел прочь, тут же забыв о нем. Раз никого нет, то и тебя нет!

Туман рассеивался, и странная картина открывалась лейтенанту. Он шел словно в капсуле. Отчетливо, как в увеличительном стекле, просматривалась под ногами каждая травинка, каждая росинка на ней, но обзора — никакого. Мир представал перед ним во всей своей пронзительной реальности, но только подножным пятаком, а что дальше, за неведомо кем очерченным кругом…

Вначале он не придал этому значения. Думал, игра болотного утра или, может, сам он бредит, наглотавшись всяких испарений. Чтобы проверить себя, лейтенант ускорил шаг, потом побежал, насколько позволяла трясина. Круг видимости оставался прежним, и за ним — ничего, пустота.

И тогда ему стало страшно.

Заставить себя идти в ничто он не мог. Попытался, как прежде, смотреть только под ноги, но обман не удавался: теперь-то он и с закрытыми глазами, знал, что в нескольких шагах от него все кончается, провал. И стоять нельзя — засасывала трясина, вода уже холодила колени. Ему не хватало зеркала, чтобы взглянуть на себя, всего на секунду, мгновенье, — силы бы вернулись к нему, и он бы нашел, что делать.

Еще надеясь на что-то, лейтенант затравленно озирался, искал в пустоте самую малость, хотя бы подобие тени, куда можно было бы идти. Но тени сами уже шли на него.

Из небытия миражным виденьем всплывали знакомые очертанья чужих позиций. Он видел их каждый день, знал каждый окоп. Надо бы спрятаться, залечь, не торчать на самом виду. Но лейтенант лишь тихо засмеялся, обрадованный встрече. Наконец-то, дождался! Кто говорил, чти вас нет? Я добрался до вас. Ну-ка, вылезайте из ваших гнилых укрытий, дайте взглянуть на ваши трусливые рожи!

Он задрожал от нетерпенья, когда увидел идущую на него фигуру с пистолетом в руке. Ах, ты захотел дуэли? Ну, давай, не трусь, поближе, ближе…

Лейтенант выстрелил, почувствовав тотчас горячий удар в плечо. Еще выстрел, выстрел… Пули жгли грудь, шею, живот… Теряя сознание, он повалился лицом вниз.

Его тело сползло в траншею, на распухший труп Охотника.

Убитых уже некому было сносить на Веселую Горку.

И ЕЩЕ КТО-ТО…

Они называли себя экспедицией. Вот уже две недели они лазали по склонам ущелья, поиски ничего не давали, и вечером, задернув полог палатки, Андрей Карнаухов сказал: «Пора свертывать экспедицию».

А утром он же первым увидел след. «Парни, сюда!» — севшим от волнения голосом позвал он, и четверо, дремавших в палатке, рванулись наружу. Еще ничего не видя, ничего не соображая, они интуитивно почувствовали: наконец-то!

След был совсем свежий. На влажном песке, затянутом илом, четко просматривался отпечаток пятипалой стопы. Огромный для человека, чрезмерно расширяющийся к пальцам, и все же это был, без сомнения, человечий след.

Потом, когда будет получен гипсовый слепок, Егор скажет: «Эта нога никогда не знала обуви», и еще много чего будет сказано. Но сейчас, сгрудившись на берегу бурлящей речушки, они боялись дышать и говорить, словно перед ними была не вмятина в песке, а настороженная бабочка, готовая в любую минуту вспорхнуть и улететь.

— Это он! — прошептал Василий.

Глаза с надеждой обшаривали берег — должны же быть еще следы! Но до обидного крохотной полоски песка хватало только на один шаг, а дальше сплошной камень. В метрах трех по направлению стопы, на пыльном валуне, удалось обнаружить отметину — здесь тоже явно кто-то ступал. Только это могли наследить и они сами. За две недели вокруг стоянки все топтаноперетоптано.

Реальностью, заслуживающей внимания, был только след на песке, но зато уж такой реальностью, ради которой стоило загонять себя в эти каменные дебри. Из прошлых экспедиций они уже привозили кое-что: фотоснимки предполагаемого лежбища; ровно обструганную палку — зверь не мог ее так обглодать. Сенсацией стал пучок волос, которые, по заключению криминалистов, не могли принадлежать ни одному известному науке животному. В основном же разживались россказнями горцев, которые сами не видели, но слышали от других, что где-то в этих местах встречается существо, очень похожее на человека, только более крупноеи сплошь поросшее волосами. Находили и следы на земле, однако слабые, нечеткие, не докажешь, что они не медвежьи. И вот теперь…

— Это он, он! — твердил Василий.

Полдня они провозились со следом, фотографируя, обмеряя, обрабатывая, сняли несколько слепков. Обедать не стали, схватили по сухарю да куску колбасы и разбежались по ущелью. Если он обитает здесь, тоне привидение же! — должен иметь жилье, какую-нибудь стоянку. Только бы засечь, где он обосновался, а уж тогда им хватит терпения выследить.

Карнаухов очнулся от острой боли в спине. Поерзав, он сполз с острия камня, почувствовал облегчение. Видимо, он недолго находился в беспамятстве: еще шуршала, струясь, щебенка и не успела осесть пыль, поднятая камнепадом.

Андрей все помнил: как карабкался по сыпучему склону сая, как угрожающе ухнули камни над головой и как он, стремясь проскочить ожившую осыпь, нерасчетливо рванулся вперед, не удержался, вместе с каменным потоком пополз вниз. Потом боль, боль. И сейчас боль.

Все-таки ему крупно повезло. Он успел проскочить стержень осыпи, оступился уже на периферии. И тащило его не так уж долго, иначе бы не искал, где и что болит. Ныла спина — не страшно, ободран бок — заживет, кровило лицо — и это пустяк. Что вот с ногой? Боли не чувствовал, но попытался подняться — и снова завалился навзничь. Нога уходила под каменную глыбу. В общем-то с ногой тоже вроде бы ничего страшного, он мог свободно шевелить пальцами и даже слегка повернул колено, подтянул штанину. Еще бы чуточку приподнять камень…

Идиот, обругал он себя, договорились же по-одному не ходить. Правило было железное: один в лагере, остальные в походе и только попарно. Но сейчас, ошалевшие от подвалившего счастья, они бесшабашно ринулись в разные стороны, чтобы расширить зону поиска.

Ничего, где наша не пропадала, что-нибудь придумаем… Он подтянул свободную ногу, нашел локтем опору, напрягся — удалось сесть. Глыба не такая уж неподъемная. Жаль, нет палки для рычага, — разом спихнул бы.

Упираясь одной рукой в землю, Андрей дотянулся другой до камня, толкнул от себя. Тот слегка качнулся и — ужас! осел… Спокойно, без паники… Итак, рыпаться бесполезно. Еще одно движение, и нога будет раздавлена. Впрочем, рано или поздно это произойдет — камень оседал от собственной тяжести.

Откинувшись на спину, Карнаухов отстранение, словно это касалось не его, а кого-то другого, обдумывал ситуацию. С каменным капканом все ясно, с ним он сам не сладит. Но и помощи ждать не от кого. Хватятся его только вечером, ночью искать не будут, бессмысленно, а до утра он вряд ли протянет. Кричать, звать — это пожалуйста, сколько угодно, только все равно никто не услышит: шум бесноватой речушки оглушал все ущелье. Полная, выходит, безнадега.

И когда он все это продумал, просчитал, не найдя какого-либо просвета, Андреи и тогда не испытал страха. Привыкший к риску, а рисковал часто и по-глупому, без необходимости, он воспринимал случившееся с равнодушием фаталиста: что ж, на этот раз не повезло, значит, так и надо. Одного боялся — боли. Не той, что сейчас неприкаянной блуждала по телу, словно раздумывая, где бы обосноваться, а нестерпимой боли, пожирающей мозг, когда темнеет в глазах и перестаешь быть собой.

Горела от ссадин кожа, немела нога, вспухало разбитое лицо. Ко всему нещадно палило солнце, раздражали вездесущие муравьи. Забыться бы…

Треск. Карнаухов не галлюцинировал, он ясно слышал треск, похожий на электрический разряд.

— Лежи, не поворачивайся, — прозвучало сзади.

Хорошо, будем послушными. Что дальше? Прошла минута, две. Никакого движения, тишина.

Андрей приподнялся на локтях.

— Тебе же сказано: лежи. — И снова ни звука.

Выждав еще немного, Андрей подал голос:

— Ты же видишь, в какой я передряге. Помоги!

— Помочь не могу, потерпи.

— Чего тут уметь? Ухвати за выступ, приподними, и он сам отвалит.

— Отвалит, но не сейчас, потом.

Шутник, однако.

— Но мне же больно!

— Допускаю. Если расслабиться и лежать спокойно, — будет легче.

Какая же сволота там умничает? Андрей резко вскинул тело и оглянулся. Никого!

— И чего ты добился? — послышался тот же голос, когда, обессилев, Андрей опрокинулся на спину. — Теперь будешь думать, что сходишь с ума.

Бред, конечно.

— Кто ты? — прохрипел Андрей.

— Объяснять долго. Лежи.

— Значит, это ты наследил там, у палатки?

— Нет, след оставил тот, за кем вы охотитесь.

— Мы не охотники, мы исследователи, только наблюдаем.

— Вот и я наблюдаю. Ты за ним, а я за тобой.

— Все-таки он есть?

— Вы еще сомневаетесь? А вот и он сам.

Метрах в пяти от Андрея выросло чудище. За те годы, что Карнаухов и такие же, как он, безнадежные фанатики занимались поисками человекоподобного существа, якобы обитающего в горах, у них сложилось вполне определенное представление о нем. Даже рисовали его и с такими подробностями, будто оно позировало. И сейчас, увидев мощную фигуру, Андрей словно встретил старого знакомого: да, таким он и должен быть, таким и представлялся.

Чудище уже стояло в ногах. Оно ухватило камень именно там, где нужно, и повернуло его так, как следовало, чтобы не повредить ногу. Отбросив глыбу, оно напряженно посмотрело поверх Андрея — туда, откуда только что звучал голос. Потом — два-три прыжка — и исчезло.

— Вот и все, — снова голос. — Можешь идти.

— Идти куда?

— Куда тебе надо, куда шел.

Напрасно Андрей вертел головой и оглядывался. Никого. Тело ныло, ноги не слушались. Кое-как он спустился на дно ущелья, к речке, обмыл ледяной водой лицо. Надо было спешить к палатке, облиться йодом, зеленкой. Но двигаться сейчас он просто не мог и, опустившись на землю, прислонился к прохладной стенке скалы.

Знакомый треск.

— Это опять я.

— С невидимками не разговариваем.

— Смотри, какой важный! Придавленный камнем ты был разговорчивее. Ожил, значит, оклемался.

— Не совсем еще. Так что тебе от меня надо?

— Поговорить. Да не глазей ты по сторонам, неувидишь. Считай, что я у тебя в голове.

Андрей прикрыл глаза. Решил пока не терзать себя вопросами, не выяснять, что это за чертовщина к нему привязалась.

— У тебя, однако, крепкие нервы. Другой бы давно свихнулся. — Пауза. — Говорю не из лести, констатирую факт. — Пауза. — Как тебе тот, волосатый? Не напугал?

— Начинаю сомневаться: был ли он?

— Кто же, по-твоему, камень спихнул?

— Камня тоже не было. Мне померещилось, бредил.

— Э нет, для таких фантазий ты слишком рациональный. Что было, а что померещилось, — разделить сумеешь. Впрочем, как тебе удобней. Можешь считать, что и меня нет.

Тебя-то уж точно нет, подумал Андрей. Он не улавливал, в чем смысл их бредового трепа, есть ли в нем какая логика. Надо встать и во что бы то ни стало тащиться к палатке, пока еще способен соображать.

— Отдохни, успеется, — остановил его голос. Ноги сразу стали ватными. — Подумай пока, что ты скажешь своим приятелям, когда они пристанут с вопросами.

Чего тут думать? Не такой он дурак, чтобы нести чушь о своем спасении. Да кто ему поверит, какие у него доказательства? Ободранные бока да распухшая рожа? Беднягу, скажут, так покалечило, что стал заговариваться. Сдадут в первую же больницу.

— Молчишь, — удовлетворенно отметил голос. — Правильно, никто тебе не поверит. Не те времена. Это когда-то люди уживались со всякой чертовщиной. Померещится хвостатый, с рожками да копытами — и никаких сомнений: «Вот те крест, являлся! Своими глазами видел!» А сейчас народ пошел трезвый, рассудительный, и никакой тебе мистики. Впрочем, недалеко ушли, и сегодня человеку подавай нечто химерическое. Инопланетяне, НЛО — та же чертовщина. И ведь не просто верят — тысячи очевидцев! Клянутся, что они эти «летающие тарелки» руками щупали, летали на них… Ты меня слышишь? Сам, случаем, зеленых человечков не встречал? Или только этого, волосатого? Очень тебе хотелось его увидеть — и увидел.

— Ну и что? — лениво спросил Андрей.

— Теперь, пожалуй, можно сказать, чего ради я разболтался с тобой. Понимаешь, обидно мне: живу я в тебе с той поры, как ты на свет появился, а с твоей стороны ни внимания, ни признания. Из-за какой-то безмозглой волосатой туши ты готов все горы облазить, жизни тебе не жалко. Я же в самом тебе сижу, ходить никуда не надо, — и хоть бы раз ты призадумался: а кто это во мне, что ему надо? Только не уверяй, что не знаешь о моем существовании. Имени, правда, у меня нет. Одни говорят «второе я», другие в шутку — «внутренний голос». Ты сам, случается, признаешься: что-то, мол, на душе скребет. Душа тут ни при чем, это я скребусь, о себе напоминаю. Короче, я зол на тебя и обижен. Даже сегодня, когда, можно сказать, жизнь висела на волоске, ты даже не вспомнил обо мне. Да не будь меня, корчился бы ты под тем камнем.

— Но ведь не ты высвободил.

— Так думаешь? А кто позвал волосатого? Да что с тобой говорить… Ступай-ка лучше к своим и сразу же хорошенько обработай раны, — врачей здесь нет, и чудище тебе уже не поможет…

На подходе к лагерю его встретил Василий.

— Ну и вид у тебя, старик! Где, это ты так покалечился?.. А кто еще там с тобой был, куда он делся?

— С чего ты взял? Кому тут быть?

— Но мы же видели, и Санька, и Егор. В бинокль совсем четко — ты и еще кто-то, почти рядом.

ВЫБОР ПО ПСИХОТРОПУ

Секретари у него не задерживались. Они приходили и уходили, как пассажиры на вокзале. Были мужчины и женщины, пожилые и совсем молоденькие, в теле и худосочные, покладистые и строптивые, — все без исключения едва дотягивали с понедельника до среды, в лучшем случае — до конца недели. Жорж Готье их попросту выгонял. «Вы мне больше не нужны!» — приговаривал он очередную жертву, и никто — что удивительно — не пытался протестовать или хотя бы выяснить, в чем, собственно, дело, чем он (она) не устраивает шефа. Уходили безропотно и столь поспешно, что оставляли в ящиках стола всякую всячину — от губной помады и шпилек до любовных писем.

Да, он чрезмерно требователен; да, у него скверный, прямо-таки невыносимый характер. Но он этого и не скрывал, напротив, неизменно напоминал, звоня в бюро по найму: «Со мной сработаться трудно, вы же знаете». Его знали. Узнавали по голосу.

На этот раз он не стал звонить по телефону, заявился сам.

В приемной многоопытным взглядом проследил за секретаршей: как взяла у него визитную карточку, как пошла докладывать. Уж где-где, а в бюро по найму конторских служащих должны показывать класс работы. Секретарша вызвала в нем волну раздражения. Короткая шея и — о, черт — что это она так часто лупает глазами? Этакая сова не продержалась бы у него и одного дня.

— Поверьте, мы стараемся учесть все ваши требования. Директор бюро словно оправдывался. — Возможно, какие-то нюансы… Обещаю вам, следующая кандидатура…

— Чем вы располагаете? — перебил Готье. — Я пришел узнать, кого в данный момент вы можете предложить. Попробую выбрать сам.

— Простите, но это невозможно, даже физически. У нас на учете, — директор сверился с калькулятором, — тысяча шестьсот восемнадцать человек, из них…

— Я не собираюсь инспектировать всю вашу ораву. Достаточно тех, кто соответствует моей заявке. Или их тоже… тысяча?

— Одну минутку. — Директор развернул стоявший по правую руку дисплей. По экрану побежали строчки цифр. — В пределах от сорока до шестидесяти. Не мало, как видите.

— Что значит «в пределах»? — взбурлил Готье. — Вы хотите сказать, что каждый из этой прорвы бездельников может работать у меня?

— К сожалению, не все клиенты четко формулируют, чего, вернее, кого они хотят. Ваша заявка тоже… э-э… несколько расплывчата.

Хозяин кабинета старался не задеть самолюбия привередливого посетителя и в то же время давал понять, что продолжать разговор в столь некорректном тоне нежелательно. Жан Готье фыркнул.

— Выходит, это я виноват, что вы подсовываете мне черт знает кого?

— Вы можете отказаться от услуг нашего бюро.

Черта с два! Сидел бы он здесь, если бы мог обойтись без их паршивой конторы. У него не оставалось выбора. Все другие способы найти секретаря давно уже перепробованы.

— Допускаю, что я чрезмерно придирчив, деспот. Тем не менее помощник мне нужен. И не кто попало, а человек, который не вызывал бы во мне, простите, икоту.

— Мы рекомендуем людей вполне подготовленных. Все они прошли профессиональную проверку, имеют соответствующий психотроп.

— Вы сказали «психотроп»? — заинтересовался Готье.

— Ну да. Прежде чем взять на учет, наши специалисты изучают психофизические данные кандидатов, составляют своего рода психологический портрет. Вот смотрите…

Пальцы директора проворно побежали по клавиатуре дисплея. Убедившись, что на экране то, что нужно, он утопил еще одну клавишу. Из щели ящика выползла широкая лента. Директор ловко оборвал ее и протянул через стол.

— Вот психотроп одного из наших работников. Я взял наугад.

Жорж Готье повертел в руках бумажку. Цифры, буквы, знаки.

— Скажите, — он не спешил расстаться с обрывком ленты, как долго составляется этот… психотроп?

— Два-три часа.

Жан Готье взглянул на часы. Четверть десятого.

— У меня к вам большая просьба. — Он вернул директору листок. — Я хочу иметь вот такой на себя. Предположим, что я пришел к вам наниматься на работу. Разумеется, все будет оплачено…

Перед обеденным перерывом Жан Готье вновь ввалился в кабинет.

— Вот мой психотроп! — он протянул директору карточку. Подберите по нему секретаря. И не говорите, что ваши клиенты не знают, чего и кого они хотят.

Покидая бюро, он еще раз взглянул на секретаршу-сову. Нет, она не продержалась бы у него и одного дня, это уж точно!

* * *

Они почти одновременно вошли в здание. Часы в вестибюле показывали без минуты девять. Жан Готье никогда не опаздывал и не собирался делать этого сегодня. Энергичным шагом он направился к лифту. Ктото дышал ему в затылок. Видать, тоже не хотел опаздывать. Кабина была свободна, и они, не уступая друг другу, протиснулись в дверь.

Готье нажал кнопку семнадцатого этажа. Спутник поднял было руку, но тут же опустил: и ему на семнадцатый. Краем глаза Готье посмотрел в зеркало, сердце его сжалось: спутник чудовищно кого-то напоминал.

Где-то между девятым и десятым этажами кабину тряхнуло. «О, черт!» — готово было вырваться у Готье, и он услышал:

— О, черт! — выругался спутник.

— Вы, случайно, не из бюро по найму? — спросил Готье.

— Да, вероятно, я ваш новый секретарь.

Их взгляды встретились в зеркале.

А еще говорят, что двух совершенно похожих людей не бывает.

ПРОЩАЙ, МАГ!

Она, чувствует: я какая-то не такая. И хотя глазами мы не встречаемся, ее взгляд с утра — у меня на спине, Я демонстративно подергиваю плечом — не шпионь, не возникай немым вопросом, но она не уходит.

Ей совершенно нечего делать в моей комнате, слоняется без толку, будто порядок наводит — то стул подвинет, переставит что-то на столе, то в шкаф полезет, начинает рыться в книгах,- можно подумать, ищет что. Случись сейчас пожар, она все равно не ушла бы. Страсть как хочется узнать, что со мной.

А может, знает, догадывается?

Со мной ничего. Я прощаюсь. Вещи собраны, чемодан упакован, я готова. Через час-другой придет отец, и прощай дом, отвались детство… Дурочка, радовалась, что уезжаю. Ехать надо, все уезжают, кому четырнадцать, но чему тут радоваться? В глазах лужа, не хватает еще разреветься.

Ну, мамочка, дорогая, уйди, пожалуйста. Оставь меня хоть на минуточку. Что из того, что я сегодня не такая. Все не такие, когда прощаются. Я только побуду одна и сразу к тебе. Очень прошу. Со мной ничего не случится, вот увидишь.

Мама стоит вполоборота, листает книгу. Нашла время просвещаться. Все во мне кричит, и она не может не слышать, как я умоляю. В мою сторону не смотрит, боится выдать себя. Лицо спокойное, как у спящей, но мне даже с дивана видно: у виска подрагивает колечко волос — так она напряжена. Зачем же мучать себя и меня?! Ты чуткая, ты все понимаешь и давно уже догадалась. Я все равно это сделаю. Могу прямо сейчас, при тебе. Встану и войду. Ведь ничего плохого в этом нет. Хуже, если я не зайду, — что ты тогда обо мне подумаешь? Но, пойми, мне не хочется, чтобы ты знала, что я там.

На стене, как раз против меня, пятнышко. Совсем крохотное, его и не стерли потому, что крохотное, незаметное. Я цепляюсь взглядом за этот зыбкий якорь, чтобы комната не плыла кругом. Не шевелюсь, сжалась вся, спина доской, и все равно — сама не знаю как — глаза начинают блуждать, и потом вдруг оказывается, что я смотрю на ту дверь. Злюсь на себя, злюсь на мать. Уйди же, наконец, забери с собой книгу, если она так тебя заинтересовала, читать можно и в другой комнате.

Дошло все-таки! Вздрагиваю от резкого звука — это мама захлопнула книгу. Сунула ее на полку, вылила, не оглянувшись. Плечи обиженные. Не сердись, мама, спасибо. Я только на минутку, только проститься. От дивана до двери — два прыжка.

— Это я. Ты меня слышишь, Маг?

Камера молчит. Она пуста, все вынесли, даже сесть не на что. Могли бы подождать, пока я уеду. Да мне ничего и не нужно. Свет есть — и на том спасибо. Все-таки знали, что я зайду, иначе отключили бы.

— Маг, я пришла попрощаться. Ты почему молчишь?

Камера не отвечает. Но она не мертва. Маг слышит и видит меня. Я опускаюсь на колени. Сажусь на пятки, закрываю глаза. Вот теперь ничто не отвлекает и не нужно вертеть головой, смотреть куда-то. К нему нельзя обращаться, у него нет направления — он не впереди и не сзади, не слева и не справа. Он везде, вокруг, во мне.

— Маг, мне очень грустно, и если будешь молчать, — разревусь. Собиралась к тебе раньше, но мама… Она с утра шпионит за мной.

— Не говори «шпионить» о матери.

— Ты в своем репертуаре, без морали не можешь. Выговаривать мне сейчас — это же глупо, через час я уеду.

— Мы уже простились вчера.

— Мне не следовало заходить, да?

— Наверно, у тебя есть причина.

— Я прощаюсь с детством, Маг.

— Ты что-то принесла. Что это рядом с тобой?

— Неужели не знаешь? Дрель, дырки сверлить.

— Зачем?

— Так. Шла и прихватила.

— Мать видела?

— Может, и видела. Говорю же, с утра шпи… следит. Ты, наверно, не понял, Маг: я прощаюсь с детством.

— Пытаюсь понять. Мешает эта… дрель. Не могу связать, какое отношение имеет «дырки сверлить» к детству.

— Не обращай внимания — железка и все. Сама не знаю, зачем взяла. Приходили сегодня мастера, собираются что-то переделывать в моей комнате, наволокли всякого инструмента. Шла случайно мимо ящика, вытащила дрель — вот и все дела.

— Ты можешь ее вынести?

— Не капризничай, второй раз мне будет трудно зайти.

— Ящик с инструментами где — в твоей комнате или на веранде?

— Какая тебе разница. Ну, на веранде, и что?

— Тогда не случайно. Ты специально ходила за ней. Зачем?

— Далась тебе эта дрель! Не будь занудой, не то я забуду, зачем пришла. Или ты меня в чем-то подозреваешь?

— Я люблю ясность.

Он мог бы не говорить этого, будто я его не знаю. Давным-давно, до школы, еще раньше… Нет, спала я, кажется, вначале у мамы, потом в детской. Здесь никогда не было мебели, только игрушки и ковер. И картинки. Яркие цветные пятна проступали на стене, играли, переливались и исчезали, когда надоедало смотреть. Сам воздух был соткан из света и звуков. Напрасно я пыталась угадать, откуда лилась мелодия,- звучала вся комната. Мягкие, теплые волны обволакивали, поднимали, баюкали, а казалось, это во мне рождалась и жила музыка, и сама я пела.

— Маг, я тебя помню раньше, чем маму: вначале ты, потом она. И себя помню тоже потом.

— Тебе не было и года, когда впервые попала сюда. Одиннадцать месяцев и шесть дней.

— Пришла сама или меня привели?

— Принесли. Ходить ты еще не умела, только ползала. Тебя оставляли на час-полтора.

— Как же ты управлялся в роли няньки?

— Я никогда не был нянькой. Учил тебя видеть, слушать. Мы играли.

— И еще ты был доктором.

— Нет, лечили другие, я лишь сообщал, когда находил отклонения. Стоило тебе войти, я уже знал все, что могло интересовать врачей, — температуру, пульс, дыхание, рост, вес, даже запах тела. И если что-то не так — бил тревогу.

— Что еще?

— Не понял.

— Что еще ты сообщал родителям?

— Не больше того, что они могли узнать от тебя.

— Однажды я очень рассердилась, помнишь?

— Обозвала ябедой.

— Предателем.

— Не спорь — ябедой, и два дня не заходила, дулась.

Спорить бесполезно, память у него безотказна. Но если даже и вырвалось у меня «ябеда», хотела сказать «предатель»: он не просто донес, он предал. Так, по крайней мере, мне тогда казалось.

Я не любила гостей и не любила, когда родители брали меня с собой в гости. Было такое время — боялась чужих… Старик выглядел поначалу добрым, но страшно перепугался, увидев у меня в руках шкатулку. Он онемел и не мог выговорить ни слова, только клокотал, пока не отобрал шкатулку и не запер ее на ключ. В коричневом резном ящике хранился альбом с марками, и старик только что показывал их отцу, переворачивая страницы блестящим пинцетом с тонкими плоскими концами. Меня выдворили в зал, сунули в руки какую-то игрушку и забыли, заговорившись за столом. Но я заметила, куда старик положил ключ от шкатулки.

На следующий день только и разговоров было, что о пропавшей марке, которой двести с лишним лет. Мать с отцом посматривали на меня, хотя знать они ничего не знали, могли лишь догадываться. Я и вида не подавала, что их шепот и взгляды имеют какое-то отношение ко мне. Завернутая в цветной лоскут марка лежала в кармашке платья старой куклы, куда я ее спрятала, как только мы вернулись из гостей. А к вечеру марка исчезла. Только лоскут валялся рядом с куклой. Мама ходила, поджав губы, отец заперся у себя в кабинете.

Меня предал Маг. Я рассказала ему сразу же — и про старика, его испуг, выпученные глаза и холодные, трясущиеся руки, и как мне было страшно и противно, когда он вырывал шкатулку. Я смеялась, воображая переполох, какой поднимется в доме у старика, и гордилась, что так ловко взяла и так хорошо спрятала марку — кому придет в голову искать ее в кармашке куклы.

Маг начал что-то говорить о воровстве, как-де дурно это тайно брать чужие вещи. Но я же объяснила, что вовсе не воровала, а только взяла на время, чтобы отомстить жадному, злому старикашке, и потом верну.

— Тогда я поклялась, что больше не приду к тебе.

— Рад, что ты помнишь. Это был болезненный, но полезный урок.

— И все же ты мог не выдавать меня. Я ведь сама хотела…

— А вдруг было бы поздно? К хозяину марки вызывали врача. Представь: старик умер бы. Не из-за марки, по другой причине, но ты бы думала, что из-за тебя…

— Тебя родители спросили или ты сам?

— Сам.

— А они… Что они спрашивали, что их интересовало?.. Молчишь, запретная тема…

— Их интересовало то же, что и меня. В каком-то смысле я тоже твой родитель и ты — моя… девочка.

— Брось, Маг! Это все твои выдумки. Ты всегда внушал мне, что ближе тебя у меня никого нет, что ты и я — нераздельны.

— Разве это не так?

— Чушь все. Что может быть общего между человеком и машиной? Ты просто хитрил, чтобы влезть мне в душу, заставить болтать без утайки. Ты боялся моих тайн.

— От меня их у тебя не было.

— Ты уверен? Есть вещи, в которых я даже себе не могу признаться. Чудище ты электронное.

— Хочешь поссориться? Тебе так легче будет уехать? Тогда пожалуйста.

— Даже страшно, какой ты хитрый. И все же не думай, что ты видишь меня насквозь.

— Пусть машина, но я твой двойник, твоя судьба, и когда ты споришь со мной, ты споришь с собой. Жаль, что мы так расстаемся. В твоей душе разладв этом все дело, и я уже ничем не могу помочь.

— Маг, не сгущай, не накручивай, со мной все в порядке. Немного капризничаю, не более.

— Дрель — не каприз.

— Опять ты… Честное слово, не знаю, зачем притащила.

— Зато я теперь, кажется, знаю.

— Тогда скажи.

— Подожду. Ты хочешь еще о чем-то спросить?

— Да. Ты помнишь Иго?

— Игоря, твоего одноклассника, с рассеченной бровью?

— Почему он покончил с собой?

— Несчастный случай, ему не повезло.

Снова хитрит электронная башка. Знает, все он знает. Я прожужжала ему все уши, не было дня, чтобы мы не сплетничали. И он же первый открыл мне глаза, когда я ни о чем еще не догадывалась. «Похоже, — сказал Маг, — он к тебе неравнодушен». Я не хотела возражать. «Похоже, — сказал Маг, — ты к нему неравнодушна». Я не могла возражать.

Новый человек в классе — всегда событие. Девчонки да и парни заважничали, как индюки, когда он заявился на первый урок: посмотрим, мол, что ты за птица, и место ли тебе в нашей стае. А я так зазналась, что вроде и не замечала. Надо же было случиться, что я раздела тогда одна, и его усадили на мою парту. Подарочек! Все на него глазеют, а кажется — на меня. Вот еще не хватало. Отодвинулась на самый край, в его сторону не смотрю. Он тоже все уроки в немого играл, а когда звонок домой, вдруг громко на весь класс: «Если со мной неприятно, так и скажи, я пересяду». Все вокруг рты разинули, ждут, что отвечу. «Ты где это бровь рассадил?» — спрашиваю как ни в чем не «бывало. «Потом расскажу, — говорит. — Дай дневник, расписание скатаю». Все поняли, что мы стоим друг друга, а раз поняли все, то нам деваться уже было некуда, общественное мнение надо уважать: что о тебе думают, тем и будь. Мы сразу нашли общий язык. Только я одна звала его Иго, и только мне одной он позволял подтрунивать над собой. А про бровь так и не рассказал.

Магу я докладывала про Иго во всех подробностях, по нескольку раз об одном и том же. В те дни и потом еще долго мы только о нем и говорили — и ведь не надоедало! Будь у Мага уши, они вращались бы локатором, — так жадно ловил он каждое слово. А мне больше ничего и не нужно было, лишь бы выговориться, лишь бы кто слушал.

— Ты ревновал, я знаю.

— Возможно. Мать тоже ревнует, когда дочь обзаводится кавалером.

— Но ты же не мать. Никаких комплексов, сплошная логика.

— Кому знать, кто я, и нет ли у меня комплексов.

— Тебе не приходила мысль, что не только ты изучаешь меня, но и я тебя? Помнишь, ты как-то сказал: если сильный шахматист часто играет со слабым, то в конце концов их игра выравнивается.

— Я никогда не отделял себя от тебя.

— Врешь!

Вначале Маг только слушал, когда я, прибежав из школы, приходила к нему поделиться. Если что-то путала, упускала, он переспрашивал, уточнял. А где-то через месяц — мы с Иго уже дышали друг другом — предложил одну штуку. Составь, говорит, для него анкету, шуточную, ради хохмы. И мы тут же напридумывали с полтора десятка вопросов. «Только не торопи с ответами, пусть принесет через день-два».

Анкета получилась длинная, на двух листах. Я подсунула ее Иго на последнем уроке. Он пробежал глазами и не то чтобы обрадоваться или улыбнуться, — даже не взглянул на меня. Нос струной, ноздри подрагивают. «Ты чего?» — шепчу. «Ничего! процедил. — Это твоего Мага идея или сама?» Меня как по щеке ударил. «Дурак» — говорю. Обиделась.

У него был свой Маг, звали его Чимом. Вот только Иго при мне почти не поминал его и не любил, когда я выспрашивала. Что-то у них складывалось не так, как у нас с Магом. Потому и обиделась: какая разница, кто придумал анкету, — Маг — это тоже я.

— Те вопросы — помнишь? — предназначались не для Иго. Ты знал, что он покажет Чиму, и тебе захотелось поиграть с ним. Анкета была письмом, а мы с Игой вроде как почтальоны.

— Что за странная мысль… Послушай меня, девочка, внимательно. Да, я предполагал, что Игорь придет с вопросами к своему Чиму. Да, я хотел этого и ждал ответов. Но не ради, как ты считаешь, какой-то игры, все сложнее и серьезней. Я боялся ошибки… Не перебивай, слушай… Первая любовь, как бы это лучше сказать, своего рода болезнь. Пусть светлая, пусть очистительная, но болезнь. В юности нет испытания более сильного и более фатального. Да, да, фатального. Последствия непредсказуемы: можно воспрянуть к жизни и можно сломаться. Это зависит не только от тебя — от него тоже.

— Еще больше от тебя, от Чима, от всех, кто лезет сапогом в душу.

— Чтобы не быть «сапогом», я искал связи с Чимом.

— Трюк не прошел. Иго порвал анкету.

— Мне это многое сказало. Я понял, что Чим опередил. Он тоже боялся за вас и раньше меня установил, что ваша встреча — ошибка. Не Игорь должен быть первым в твоей жизни, и не ты первой — в его… Вспомни вашу ссору, в самом начале.

— Неправда, мы не ссорились!

— Ты рыдала вот здесь и спрашивала: почему, почему он назвал тебя «вертушкой»…

— Сама виновата, на дне рождения у Кати села с Олегом.

— Правильно. Только не такой у Игоря характер, чтобы бросаться словами, он бы держал обиду в себе.

— Так что же? Думаешь, Чим?

— Без сомнения. Он уже начал мешать, расстраивать ваши отношения, но не успел или поторопился. Игорь догадался, чего добивается Чим, и взбунтовался. Между ними пробежала кошка. Игорь умолчал об анкете, он стал скрытен. В этом его несчастье, он повел двойную жизнь, раздвоился.

— И ты это знал?

— Ты сама заметила, что у них не так, как у нас.

— Вы убили его!

— Он оступился.

Между блоками дома, на уровне семнадцатого этажа, строители протянули стальную балку — зачем-то им это было нужно. Одним концом балка проходила в оконный проем, и мы, когда становилось жарко, навешивали на ржавый брус куртки и джемперы. Другой конец лежал на карнизе балкона противоположного блока — это метров двадцать от нас… Наш блок еще достраивался, мы убирали в квартирах строительный мусор, а тот, что напротив, был готов, стекла его окон поблескивали новизной.

Нас пригоняли из школы после уроков, уже к вечеру, чтобы не мешали строителям, которых мы и в глаза не видели. Проку от нашей помощи почти никакой, все это знали — мы больше аукались по этажам, чем работали, и тем не менее в конце каждой недели весь класс, как штык, был то на одной, то на другой стройплощадке. Сами мы ничего против не имели, нам даже нравилось. Мозолить глаза друг другу в классе — одно, а здесь — проявляйся как можешь, хоть колесом ходи. Мы и ходили.

Иго обычно держался от меня в стороне: хватит того, что нас видели вместе на одной парте. Ну, а в тот день его словно подменили. Пришел тихий, глаза печальные, и за мной по пятам, ластится. Я доски сложу — он: давай отнесу. Я за ведро — он: помочь? Обойдусь, говорю, не мешай. Не обиделся, не отстал. Как та собачонка — ее гонишь домой, а она вяжется следом. Я подумала, что он настроился на объяснение и ждет, когда пойдем по домам; мне же выяснять отношения не хотелось, боялась чего-то, старалась не отбиваться от других, чтобы не оказаться с ним наедине.

Время наше кончилось, пора было расходиться, но тут полил дождь, задул ветер, и весь класс, пережидая, собрался как раз в той комнате, из окна которой торчала балка. Где ожидание, там скука, а от нечего делать каждый из кожи лезет, чтобы себя показать. Противней, чем в эти минуты, человек не бывает.

Кто-то — кажется, это Олег, — взобрался на подоконник. «Глядите, братва, — кричит, — что сейчас будет!» Мы к окну и вправду зрелище: на другом конце балки висела на троссе бадья с раствором, ветер раскачивал ее, и, набирая силу, она норовила раскурочить двери нижнего балкона. Часть косяка уже отвалилась вот-вот полетят стекла.

Мы не сразу поняли, что тут произошло. Какое-то оцепенение, поверить не могли, а когда стали соображать, изменить уже ничего нельзя было. Иго, покачивая руками, шел по балке. Говорят, он дошел до середины и непонятно почему остановился. Я видела только ладони его рук — на них горели следы ржавчины, это он испачкался, влезая на балку…

— Он оступился.

— Это ты и Чим заставили его лезть.

— Он был честный и смелый.

— Ему было все равно. Вы сделали свое дело: жизнь для него стала копейкой.

— Успокойся, моя девочка. У тебя не осталось времени, приехал отец, и мать ждет за дверью. Бери свою дрель.

— Маг…

— Хватит слов, мы достаточно наговорили. Я подскажу, где делать дырку.

— Маг, не подумай, что это месть. Легче себя просверлить.. Так надо, иначе я останусь в детстве. Прости, милый Маг. Мне страшно, руки дрожат, я не спала всю ночь.

— Не тяни. На левой стене, в метре от пола… Здесь, чуть вправо, еще на сантиметр. Давай!

Он не обманул: мама ждала в комнате. Я не сразу заметила ее, в глазах все плыло. Прижавшись спиной к двери, я возвращалась к себе… Вот видишь, ничего со мной не случилось, напрасно только волновалась. А к отъезду я готова, все собрано, уложено, могу хоть сейчас. Руки испачкала? Так я помою, это одна минута…

ЗАВЕЩАНИЕ

— Мит, осталось два часа.

— Просил же — помолчи. Это мое время.

— Считай, что его у тебя нет. Или ты уже решил?

Старик не ответил.

Вел он себя необъяснимо. Всю ночь просидел, повернувшись к стене, и, если бы Сэт не донимал его вопросами, не проронил бы ни слова. Не похоже, что он готов перейти Порог.

Сэта не впервые назначают Исполнителем, он провожал многих, и никто еще на его памяти не нарушил Традицию. В камеру приходили уже с Завещанием, последняя ночь ничего не меняла, она лишь формально считалась заветной. Так было заведено: прежде чем уйти, ты остаешься один, чтобы обдумать и принять решение. Но о чем думать, если заранее все решено и Завещание объявлено. Остается дождаться утра, когда распахнутся двери, и сказать: «Я готов. Исполняйте!». Единственный свидетель твоих последних часов — Исполнитель клятвенно заверит: «Он так решил!».

Старик же вошел в камеру без Завещания.

— Может, тебе нездоровится, Мит?

— Все в норме, не беспокойся.

— Скажи, если что…

За стеной камеры дежурил врач. В пороговом возрасте всего можно ждать, случались и срывы. А старик, должно быть, на пределе, даже не прилег. Надо же, ночь напролет вот так… Напряженно вздернуты плечи, плотно прижаты к бокам локти, ладони спрятаны в коленях. Он что, замерз?

— Мой долг напомнить, что никто не уходит за Порог, не оставив завета… Ты меня слышишь, Мит?

— Ты все делаешь, как надо. Мне повезло с тобой. Спасибо, Сэт. А читать не стоит, не трудись. Традицию я помню, память у меня еще крепкая.

Но Сэт, остановившись за спиной старика, зашептал заученные ритуальные строки: «Мы живем в слове и деле. Каждый из нас есть то и только то, что рождает наша мысль и творит наша энергия. Вступив на Порог, помни: рожденный для слова и дела, ты оставляешь после себя лишь слово и дело. Если ты не успел сказать — скажи, и мы услышим. Если ты не успел сделать — завещай, и мы выполним. Да будет мудрым твое слово! Да будет благим твое дело!»

Плечи старика дрогнули. Они все так же тянулись вверх, но прежнего напряжения не было, словно лопнула.скрытая в них пружина.

Сэт взглянул на часы. Надо что-то предпринимать.

— Чем тебе помочь, Мит? — спросил он чуть ли не с отчаянием.

Старик неожиданно хохотнул.

— Разве я похож на того, кому нужна помощь?

— Утро уже! За стеной наверняка светает. Скоро придут…

— Помолчи. Этим ты больше поможешь.

Безумец! Что он надумал? Неужто решил уйти без Завещания? Совсем из ума выжил, старый хрыч.

— Не ругайся, Сэт.

В круглой камере как ни пойди — двенадцать, нет, двенадцать с половиной шагов. За бессонную ночь Сэт исходил ее до последнего сантиметра. Ноги одеревенели, пол плывет качелями, и все острее желание повалиться мешком, забыться хотя бы на мгновение. Но он знает, стоит присесть или прислониться к стене — тотчас уснет. Вот будет позорище, если его. Исполнителя, застанут утром спящим. Он и так, похоже, начисто оскандалился. Пальцем станут показывать: смотрите, это тот, кто спровадил за Порог, не получив завета!

А старик все молчит.

Поначалу Сэт возгордился, узнав, что назначен Исполнителем. Не всякому выпадает честь провожать таких, как Мит. Само его имя — легенда. Он первым прошел звездный путь, и сколько бы потом ни прыгало в Галактику, — первый остается первым. И он же принес весть о людях — обитателях Голубой планеты… Со знаменитостями всегда хлопотно, каждый со своим вывертом, без причуд они не могут. Тут уж ничего не поделаешь, Сэта не смутило даже то, что старик вошел в камеру без Завещания, — воспринял это как очередной, теперь уже последний каприз. К тому же впереди была целая ночь. Ночь, от которой остались жалкие крохи.

— Сколько? — резко спросил Мит.

Сэт встрепенулся: похоже, старик решился.

— Всего полтора часа, даже меньше.

Старик повернулся, прижался спиной к стене.

— Сядь, Сэт. Я буду говорить.

Посеревшее лицо было спокойно, лишь в глубоких глазницах гуляли пожары.

— То, что я скажу, касается только меня. Не хо телось бы, чтобы узнали другие. Я могу положиться?

— Это что — Завещание?

— Нет еще. Его я объявлю сам, и ты подтвердишь. Но завет покажется бредом, если не знать, чем он вызван. Так что обещаешь?

— Постараюсь, если…

— Сказал же, касается только меня. Ни пользы, ни вреда другим не будет. Теряем время.

— Я слушаю, Мит, говори.

Старик глубоко вдохнул, словно набрал в легкие воздуха на всю исповедь.

— Меня считают сумашедшим, и ты — тоже. Не возражай. Так оно, наверно, и есть. После всего, что было там, на той планете… Я их вижу каждый день, вот уже двадцать лет…

— Ты о тех несчастных, что называют себя людьми?

— Несчастные? Мы их просто не поняли, не разгадали.

— Ошибка слепой природы, издержки эволюции разума. Они обречены жить в вечном разладе с собой и друг с другом.

— Но и в гармонии! Поверь мне, Сэт, в высшей гармонии.

— Пусть так, Мит. Не будем спорить, ты не успеешь сказать.

— Говорю уже — о планете людей. И о себе. Там вышла такая история… Я, кажется, убил одного из землян.

— Убил?! Что значит «кажется»?

* * *

До той встречи он уже немало знал о них. Видел их города и жилища, овладел способами общения, разбирался в нехитрых машинах, которыми во множестве окружал себя человек. И все это — еще на орбите, не покидая корабля. Засланные им кибер-информаторы обшарили крупнейшие банки знаний землян, подсосались к каналам связи. В несколько дней он настолько освоился, будто провел среди людей всю свою жизнь.

Не все ему было понятно. Земляне пользовались множеством языков — зачем, если можно обойтись одним? Почему люди обособляются в какие-то государства, устанавливают искусственные границы и потом охраняют их? Отчего одни изнемогают от работы, другие изнывают от безделья? Ставила в тупик полная беспомощность в распределении благ: как можно умирать от голода, когда на планете все есть? А болезни? Лечатся, лечатся и сами же их вызывают. Но что особенно поразило — неуемная жажда насилия и смерти. Казалось, люди рождались лишь для того, чтобы убивать. С каким-то неизъяснимым упорством одни уничтожали других и гибли сами. Делали это днем и ночью, на всех континентах, тысячами разных способов. Убивали поодиночке и полчищами, скрытно и у всех на виду, бесшумно и в сопровождении невообразимого грохота, огня и дыма. Эпидемия смерти разгуливала по планете, не зная перерыва…

* * *

— Тебе такое и в кошмарных снах не снилось, Сэт, а они, представь, живут во всем этом. Даже интерес какой-то, будто ничего важнее и нет. Не поверишь: что ни книга, то смерть, каждый второй фильм — убийство, в ежедневных новостях — катастрофы, расстрелы, жертвы военных действий… Знаешь, о чем я тогда думал? Вообразил себя мессией. Вот приду к землянам и скажу: что вы творите, люди?! Опомнитесь, остановитесь! Если вы считаете, что вас слишком много, то вовсе не обязательно так слепо и без разбора уничтожать друг друга. Установите Порог, какой найдете нужным, и все лишние уйдут за Порог — добровольно, с достоинством, как делаем это мы… Глупо, конечно, наивно, но тогда что только не лезло в голову. От отчаяния, от бессилия. Тут еще запрет на посадку. Болтаюсь на орбите, а посадить корабль не могу — автозащита не позволяет. Оказывается, и так бывает: все естественные параметры в норме — радиация, атмосфера, гравитация, плотность грунта, а социальный фон — за красной чертой. Оторопь брала: цивилизация, предрасположенная к самоуничтожению! Войти в контактвсе равно, что подписать смертный приговор… Короче, я знал: нельзя, не имею права, добром это не кончится. Но и меня понять можно. Быть у обитаемой планеты и не ступить на нее… Я решился. Для вылазки выбрал горный массив. Безлюдный, как мне казалось. Это правда, Сэт: встречаться с ними я не собирался.

* * *

Он выбрался из расщелины и настороженно замер. Вроде бы ничего подозрительного. Пологая ложбина, ставшая приютом для сорвавшихся с крутизны камней. По самому краю — кустарник, за ним снова скалы. Тишина, покой. Что же тогда насторожило? А вот… Взгляд притягивала полоска-тропа. Чья? Человек здесь ходит или зверь? Тропа терялась в зарослях. Присмотрелся — верхушки кустов сомкнуты — и успокоился: кабаний лаз, человеку там не пробраться. Порадовался своей наблюдательности, а еще больше — подготовке: впервые ступив на землю, ориентировался не хуже аборигена.

Прячась в камнях, он обогнул ложбину, полез по скальной стене. У верхней кромки, не зная еще, что за скалой, вновь притаился. С той стороны шел тугой шелестящий шум. Определил безошибочно — шумит вода. Должно быть, там ущелье, а внизу ручей, речка. Что-то еще заставляло осторожничать. Он задержал дыхание, а когда втянул воздух, почуял горький запах дыма. Где дым, там человек.

Медленно, чтобы не обнаружить себя резким движением, он вполз на гребень скалы, прильнул к нагретому солнцем камню.

Все угадал: ущелье, речка, струйка дыма от костра. Картину дополнял растрепанный порогами водопад, а ниже по течению, на песчаном выносе, — оранжевая палатка. Но где же люди? Он жадно обшаривал ущелье глазами. Никого! Что, если они первыми заметили его и сейчас, спрятавшись, следят за ним? Маловероятно: он был предельно осторожен. И все же луч.- ше убраться с гребня.

Короткими прыжками он скользнул вниз по склону.

— Это трудно объяснить, Сэт, что творилось со мной. Мы много говорим о братьях по разуму, инопланетянах, но когда они рядом и встреча вот-вот, — теряешь власть над собой. Есть, наверное, гипноз обстоятельств. Меня неудержимо тянуло к палатке, к костру.

— Ты был, конечно, с биоником?

— Как же иначе? А что? Почему ты спросил?

* * *

Осторожничал, таился — и надо же! — чуть не налетел на нее. Спустившись к водопаду, стал огибать влажный от брызг валун и едва сдержал шаг: она сидела на расстоянии вытянутой руки. Замерев, он оторопело смотрел на обнаженную спину, на запрокинутую к солнцу голову, различал даже, как подрагивала на плече прядь волос.

Потом он увидел ее же у костра. Должно быть, она искупалась под водопадом. Teлo влажно блестело, с концов волос стекала вода. Вытащив из кучи хвороста прут, она проверила котелок, тем же прутом поправила огонь.

Из укрытия он ловил взглядом каждое ее движение. Зачем-то ей понадобился рюкзак. Присев на корточки, долго рылась в его карманах. Лицо озабоченное. «Где у нас соль, не помнишь?» — спросила, ни к кому не обращаясь. Отозвалась палатка: «Поищи, сама же собирала». С минуту она еще ворошила рюкзак, извлекая свертки, банки. «Подгорает. Слышишь, Серый?» Из палатки выбрался тот, кого она назвала Серым. «Вот же, в банке из-под кофе». Обиделась: «Попробуй тут найди! А говоришь, я собирала»…

* * *

— Они были молоды и, по людским понятиям, красивы. По мне тоже — красивы. Красота для всех красота, в ней живет гармония, душа мирозданья. Их влекло друг к другу, им было хорошо вдвоем, и ни в ком больше они не нуждались — ни он, ни она. А тут я…

— Тебе следовало бы снять бионик.

— До того ли было? Я и забыл о нем.

* * *

Неожиданно они ушли. Оставили все и ушли. Даже костер не притушили. Недалеко, должно быть, и ненадолго. Из одежды ничего не взяли, в чем были — она в купальнике, он в шортах. Не сговаривались: постояли над скатеркой с разложенными продуктами — чего-то там не хватало, — разом рассмеялись и сорвались с места.

Затерялись в зарослях, скрылись за каменным завалом.

Выждав, он покинул укрытие. Конечно, не стоило выходить на открытую площадку, зная, что люди вот-вот вернутся, но как тут удержаться! Его трясло от возбуждения. Он обошел костер, посмотрел, что в котелке, наспех обследовал рюкзак. Мимоходом пощупал наброшенную на куст рубаху. Был соблазн натянуть на себя, и натянул бы, будь у него время, — из одного любопытства, маскарада ради. А вот у палатки все же задержался. Откинул полог, сунул голову в оранжевое свечение и, забыв о всякой осторожности, полез вовнутрь, растянулся на спальных мешках — совсем как человек.

Выскочил, успел. Парень отвернулся, помогая девушке перебраться через поток, и этих мгновений хватило, чтобы юркнуть в прибрежные заросли.

Куст можжевельника надежно прикрывал его, и смотреть удобно, ничто не мешало. Одно плохо — слишком близко. Стой не шевелись.

Они вернулись с охапкой цветов. Ловко перебрав, девушка сунула их концами стеблей в банку, водрузила букет посреди скатерки. Потом они сели друг против друга, переглянулись и снова рассмеялись.

* * *

— Они думали, что одни, совсем одни. А между тем нас было там четверо. Четвертой пришла беда.

— Без бионика ты вел бы себя осторожней.

— Пожалуй, хотя это уже не имело значения.

* * *

Дыхание беды он уловил еще тогда, когда они только вернулись с цветами. «Не оставляй палатку открытой, налетит всякой твари». Это сказал парень, прикрывая вход пологом. Девушка удивилась: «Кто же открыл? Я и не подходила».

Затем след от стопы. Первой заметила она. Спустилась к воде мыть посуду, глядь: на влажном песке — уродливая вмятина. «Смотри-ка, Серый, здесь кто-то был». Парень нехотя подошел, присел на корточки. След озадачил его: совсем свежий, не успел еще оплыть. «Снежный человек», — сказал он, лишь бы что-то сказать. Поленился, не стал ломать голову. У людей так: любое объяснение, даже самое несуразное, снимает вопрос.

А насторожись они, проследи, куда вела стопа… В просветах можжевельника проглядывало отливающее голубизной тело с полупрозрачной кожей.

Он почувствовал облегчение, когда парень и девушка вернулись к костру. О следе забыли. И о том, что кто-то откинул полог палатки, тоже забыли. Однако беда уже расправила крылья, и ничто теперь не могло изменить ее злого полета.

На лице девушки появилась знакомое выражение озабоченности. Что-то ей было нужно. Не домыв посуду, поднялась и ищущим взглядом скользнула по прибрежным кустам. Решила наломать веток, чтобы отдраить котелок. Вполне обошлась бы пучком травы и песком, так нет же, полезла по склону, облюбовав единственный здесь куст можжевельника.

Какое-то время она без всякого выражения смотрела ему в лицо. Лишь стремительно темнели, расширяясь, зрачки. Вызревший наконец ужас прорвался неудержимым криком.

* * *

— И началось… Подоспел парень, набросился, повалил, сдавил мне горло. Тут уж я ничего не мог поделать.

— Сработал бионик?

— Когда я очнулся, парень уже не дышал.

— А потом? Что с девушкой?

— С девушкой… Если б я мог понять.

Только что, стоя на коленях и сжимая лицо парня ладонями, неистово просила его очнуться, открыть глаза и вдруг стихла, успокоилась. Буднично поправила волосы, обернулась, пронзительно и без всякого страха посмотрела на стоявшего рядом урода. «Ведь он только спит, правда?» — спросила, требуя подтверждения. «Нет, — бесстрастно сказал он. — От него ушла жизнь». Она хитренько улыбнулась, погрозила пальцем: «Врешь ты все, голубая тварь».

Слова обожгли его. Он простил бы ей «тварь», но вот «врешь».. Врать он не мог — никогда, ни при каких обстоятельствах. «От него ушла жизнь», — повторил он строго: пусть она даже не надеется, ничего другого он не скажет, как бы ей этого ни хотелось.

«Разбуди его. Ну, пожалуйста».

«Не могу. Нельзя».

Ни раскаяния, ни вины он не чувствовал. Одно заботило как втолковать этой теряющей рассудок аборигенке, что у него и в мыслях не было причинять им зло. Она же сама видела: он не нападал, на него напали. И стынуть ему сейчас на месте парня, если бы не бионик.

«Смотри! — он разъял и вновь сомкнул на поясе широкую ворсистую ленту. — Ты можешь лишить меня жизни, но бионик возьмет у тебя и вернет мне».

Он сознательно упрощал, объясняя, как действует охранный пояс. Есть общий принцип: носитель разума не может покушаться на разум. Это — закон, он никем не выдуман, так определила сама природа, и его ни отменить, ни обойти нельзя. Как законы физики. Люди уже подошли к его пониманию, сказав: не убей! Но они еще не уяснили сути: не убей, ибо убьешь себя!… Парень нарушил запрет и поплатился жизнью. Бионик лишь выполнил свое назначение.

«Так ты украл его жизнь? Взял себе?»

Девушка поднялась с колен и осторожно, словно шла над пропастью, двинулась на голубое видение.

* * *

— Вот уж не думал, что она так поймет меня.

— А что ты хотел, Мит? Законы разума не для людей. Они только мнят себя разумными, а разобраться- инстинкты, страсти… Я уже догадываюсь, что выкинула твоя дикарка. Сказать?

— Попробуй.

— Набросилась на тебя. В слепой ярости, как всякое животное.

— Не угадал, Сэт.

* * *

По отрешенному лицу не понять, что она надумала. И глаза молчат, только сузились, чтобы не выболтать тайну. А может, и нет никакой тайны — одна пустота. Пустые глаза. Но ждать можно всего. Ведь зачем-то она идет к нему, на что-то решилась.

Он отступил, предостерегающе коснулся пояса: не надо девочка, веди себя разумно; ты теперь знаешь, что произойдет, если… Померкнет солнце, день станет ночью, если… Во мрак уйдут твоя красота и твоя юность, если… Болью вскричат души твоих родителей, если… Он заклинал ее остановиться.

А она все шла, надвигалась.

Когда идти ей было уже некуда — они стояли лицом к лицу, почти вплотную, — он отстегнул бионик, уронил пояс в ноги. Только так он мог спасти ее. И будь, что будет.

Через голову девушки он взглянул на парня. Тот лежал лицом к небу, безучастный ко всему, избавленный от необходимости что-то делать и что-то говорить. Почему-то главные виновники всех историй как правило остаются в стороне. Заварил кашу, а другие расхлебывай.

«Что же ты медлишь, девочка. Твори, что надумала, и не бойся. Бионик не коснется тебя».

* * *

Сэт знал: в прошлом у Мита имелся такой грех. Он вернулся с Голубой планеты без охранного пояса и не пожелал объяснить, что с ним стряслось. Был, естественно, судим, потом оправдан. Учли заслуги. Учли также состояние Мита. За ним стали водиться разного рода странности. Задумчив стал и забывчив, впадал в тоску. Но что конкретно так его покорежило, никто не ведал. И вот сейчас, похоже, разъясняется. Только бы успел досказать.

Старик прислонился затылком к стене, закрыл глаза.

— Я слушаю, Мит, — поторопил его Исполнитель. — Дикарка вцепилась в тебя?

— Нет, Сэт.

— Стала рвать на себе волосы?

— Нет, Сэт.

— Схватила бионик?

— Нет, Сэт, нет.

— Что еще она могла делать? А, снова начала канючить, чтобы ты оживил аборигена?

— Нам никогда не понять людей, Сэт. Она попросила убить ее, как убил парня, которого она звала Серым.

— Бред какой-то! Ты что-то напутал, Мит. Или она совсем того…

— Я тоже думал — бред, горячка.

* * *

«Уйди, отстань!» Он гнал ее, увертывался. Но она не отступала, судорожно хватала его за руки. «Убей! Убей! — иступленно твердила она. Упала, поползла за ним на коленях, раздирая их в кровь на нещадно острых пыльных камнях, и все повторяла: «Убей!»

Она требовала невозможного. Разве в его силах отменить закон природы? Даже поддайся он на ее уговоры, ничего бы у него не вышло. Устал уже говорить, что не может, что так устроен, таким создан. Лишь в безрассудстве совершают безрассудные поступки. А стоит ему лишиться рассудка — он уже ничто, мертв, труп. С равным успехом она могла бы упрашивать чтолибо сделать своего бездыханного парня. «Да пойми же, я не человек, я из другого мира».

Что-то она поняла. Вернулась к парню, ладонью провела по лицу, поправила ему волосы. Потом выпрямилась, постояла над ним. «Жди меня, Серый». Сказала тихо, одними губами, и пошла.

Сразу от речного ложа начинался крутой склон, сыпучий, со следами недавних оползней, а выше, уже у верхней кромки ущелья, громоздились скальные бастионы. Туда, к отвесным стенам, карабкалась она, цеппляясь за выступы шатких камней, за редкие пучки пересохшей травы. Ломкие стебли крошились, ранили руки; осыпь предательски оживала, едва ее касалась стопа.

Он не пытался удержать ее, остановить криком, отговорить, не полез следом, чтобы вызволить из зыбкой стихии, прервать губительный подъем. Да она и не подпустит, не будет ждать, пока ее настигнут. Высоты ей достаточно, даже не надо добираться до скал. Вон как летят камни, срываясь из-под ног!

Задрав голову, он в оцепенении следил за неистовыми усилиями хилого человеческого существа, и смутное, неизведанное чувство охватывало его душу. В нем самом что-то ломалось, крошилось, осыпалось, готовое вот-вот сорваться и упасть. «Остановись», — неуверенно, словно чужим голосом произнес он. И вдруг заорал на все ущелье: «Стой! Назад! Я верну тебе твоего Серого!»

Девушка замерла, прижавшись к скале, обернулась. Ему и нужно было, чтобы она обернулась. Подобрав бионик, он подошел к парню, опоясал его и прильнул к нему всем своим телом. Ворсинки бионика жадно всосались в кожу.

* * *

— Так что, Сэт, я уже дважды уходил за Порог.

Старик с трудом поднялся, прошелся по камере, разминая отекшие за ночь ноги. Ждал, о чем спросит Исполнитель, и тогда будет ясно, поверил ли он ему.

— Дикарка видела, как ты пользовался поясом, и рассказала парню.

— Должно быть, так, Сэт.

— И он вернул тебя к жизни. Когда ты очнулся, бионик был на тебе.

— Правильно Сэт.

— Она, конечно, спросила о сроке — где тот предел, когда бионик уже не поможет.

— Все так и было, Сэт. Огорчилась, узнав, что всего сутки — ночь и день, полный оборот планеты.

— Но ты все-таки оставил им пояс. Зачем, Мит?

— Не я — они так решили. Я предложил другое.

* * *

Она сидела к нему спиной, поджав к подбородку колени, и спекшимися губами обдувала кровоточащие ссадины. Коротко спрашивала, когда что-то не понимала. Он терпеливо объяснял, обдумывая в то же время, как ему поступить. Собственно, ничего не изменилось, ситуация та же. Неясно только, зачем аборигены вернули его к жизни. Побольше узнать о бионике? Но это же глупо. Глупо и рискованно. Где гарантия, что он, едва придя в себя, не исчезнет вместе с биоником? На что рассчитывали? И почему это он должен жертвовать собой ради дикаря-убийцы?

«Уходи», — сказала она, не оборачиваясь. Он решил, что ослышался, — настолько неожиданно это прозвучало. «Уходи», повторила она и сжалась, будто ждала удара плетью. «Ты хочешь сказать»… — начал он и осекся. Ну да, она гонит его за Порог, — какие еще могут быть сомнения. Ей бы скорее вернуть своего Серого. «Сейчас, девочка, сейчас, вот только пересажу пояс».

Она опередила, преградила дорогу. «Ты можешь без этой штуки?» — спросила, вырвав из его рук пояс. Существовать без бионика? Может, конечно, он может, но ей-то зачем охранный пояс, если у них с парнем всего одна жизнь на двоих? «Нам хватит», — с неожиданной злостью сказала она, отступая и пряча за спиной ворсистую ленту, словно боялась, что ее отберут у нее. «А теперь сгинь, исчезни, тварь!» — она отошла еще дальше и подняла с земли камень…

Он выбрался из ущелья и порядочно уже прошел, но потом передумал, вернулся.

Стоянку было не узнать. Палатка повалена, вещи разбросаны. Жалко дымил, угасая, костер. Из еще тлевшей головешки запоздало выползло тощее пламя, пошарило вокруг себя и истаяло, не найдя пищи. Одна лишь речка все так же шумела, беснуясь в лабиринте камней.

Ему не пришлось долго бежать. За тем же завалом, куда они ходили рвать цветы, он увидел парня. Тот шел, осторожно ступая, поминутно поглядывая под ноги, чтобы не споткнуться, не упасть, не уронить ношу.

«Сутки, только сутки и ни часом позже, — шептала вслед парню голубая тень. — Между двумя восходами солнца».

— Знаешь, Сэт, о чем я подумал тогда? Вот она проснется, а он уже будет спать. И так каждый раз. Ни говорить, ни улыбнуться, ни посмотреть друг другу в глаза им уже не суждено. Они до конца дней своих будут рядом и никогда вместе… Я думаю об этом все двадцать лет.

Под куполом камеры ударил гонг. Заветная ночь кончилась.

— Ты опоздал, Мит. За нами уже идут.

За стеной послышались шаги. Пока далеко, в самом конце коридора. Старик повернулся лицом к двери.

— Ты им скажешь Сэт: я уйду за Порог там, на планете людей. Вы отправите меня к людям. Такова моя последняя воля, мой завет.

— Ты бредишь, Мит! Вспомни: «Да будет мудрым твое слово»…

— Я должен найти этих несчастных, у которых одна жизнь на двоих, и отдать им свою. И я найду их, клянусь, найду. Среди миллионов, миллиардов…

— Опомнись, Мит! Я не могу…

— Ты не нарушишь Традицию, не посмеешь.

Двери камеры дрогнули, разошлись.

— Я верю в тебя, Сэт. Исполняй! Да будет благим твое дело!

УЙТИ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬСЯ

Кажется, здесь… Вход был прямо с тротуара, его пробили, видимо, много позднее, чем построили здание, и издали он напоминал пустую нишу для рекламных щитов. Одна только наспех привинченная дверная ручка давала понять, что здесь вход… Марио еще раз осмотрел дверь и стену — никакой вывески, и тем не менее он решил войти.

Крохотная прихожая отгородила его от уличного шума. Под потолком лениво помигивала неоновая лампа. Чем-то пахло — не то сыростью, не то затхлостью, а скорее — тем и другим вместе. Наверняка помещение не проветривалось, и не похоже, чтобы сюда часто заходили люди.

Марно стоял, все еще сомневаясь, туда ли попал и стоит ли толкаться в следующую дверь. Он так долго искал работу, что потерял всякую надежду, и не хотел услышать очередной отказ, лучше уж сразу повернуться и уйти. Да и едва ли это та контора, где могут чтото предложить. Может, вообще его дурачат и адрес дали какой попало, наугад, лишь бы что написать… Иди же! — подтолкнул он себя. В конце концов ничего страшного, если не туда занесло. Извинится, покажет эту вот записку, которую всучил ему в сквере какой-то тип.

— Что вы там застряли, проходите! — услышал он слабый, но требовательный голос из-за двери.

Комнату, такую же тесную, что и прихожая, заполняли канцелярский стол и два полукресла, и это все, никакой другой мебели. Он, пожалуй, не сразу обратил бы внимание на более чем скромную обстановку, встреть его хозяин офиса. Но тот стоял спиной у единственного окна, задрапированного тяжелой бордовой тканью. Странная манера встречать посетителей!

Ему можно было дать лет семьдесят или даже больше. Субтильность обычно скрадывает годы, а тут тощая фигура старца. Обширная лысина сползала с макушки на затылок. На фоне окна слегка просвечивали хрящи ушей — единственное, что молодило его, — как у девушки.

— Еще минута, и вы бы меня не застали. — Мужчина повел острым плечом, но не повернулся.

— Я уложился, тут написано: с двух до трех. Трех еще нет.

— Кто передал записку, заметили?

— Сунул в руку и испарился, я опомниться не успел. Чернявый такой, с полгода у парикмахера не был. В темном свитере, левый рукав потерт — это от баранки, должно быть, в машине и спит.

— Стоп, стоп! — Спина наконец повернулась. В Марио уперся бесстрастный птичий взгляд. — Опомниться не успели, а рисуете полный портрет.

— Когда вот так, на улице, тебе что-то суют, приходится смотреть в оба.

— И все же… Сразу, говорите, ушел?

— Испарился, только губой шлепнул. Ну и губы…

— Похоже. Так что губы?

— Верхняя — узкая, шнурочком, нижняя висит на подбородке. Челюсть утюгом вперед. Горилла краше.

— Ну, это вы слишком. Насколько я знаю, он даже пользуется успехом у женщин. — Хозяин офиса с возрастающим интересом смотрел на посетителя. — Память прямо-таки фотографическая. Охотно взял бы вас к себе. Итак, вы ищете работу?

Вот именно, в самую точку. Угадал, лысый черт. Марио переступил с ноги на ногу. Выходит, его здесь знают. Возможно, за ним присматривали. Как это он ничего не заметил.

Человек с птичьим взглядом не стал ждать ответа.

— Если не возражаете, — сказал он, — встретимся завтра. Здесь же, с двух до трех. Постарайтесь не опоздать.

Марио затосковал. Почему завтра, а не сегодня? Надо понимать, ему ничего пока предложить не могут. К чему тогда эти смотрины? С таким же успехом они насмотрелись бы друг на друга завтра.

Надежда на работу тонула в глубоком омуте. Птичий взгляд уловил скачок в настроении посетителя, но истолковал по-своему.

— Разумеется, эти два дня будут оплачены.

Надежда вынырнула.

— А насчет того малого, с запиской, вы напрасно так. Не красавец, верно, но и не монстр. Временами он бывает даже симпатичен…

На следующий день Марио не стал искушать судьбу. Не надеясь на муниципальный транспорт, он задолго до срока подобрался поближе к кварталу, где находился офис, и теперь отсиживался в кафе за пустым столиком. Голод вызывает злость, ожидание — беспокойство. Безотчетное злое беспокойство овладело им еще утром и сейчас накатывало тяжелыми штормовыми волнами, справляться с которыми становилось все труднее. Газета, оставленная кем-то на столике, раздражала — ломким шуршанием, жирным скопищем букв, которые никак не складывались в слова, а слова в предложения. Пробовал отвлечься за счет посетителей — те испуганно ежились, встретив его взгляд… С противоположной стороны улицы прямо в окна кафе смотрело табло электрочасов, тем не менее он то и дело поглядывал на свои и даже потревожил соседа, заставив его доставать из-под живота допотопного карманного «швейцарца» и подслеповатыми глазами рассматривать циферблат.

Нет, он не боялся опоздать и не торопил время. Скорее наоборот — страшился той минуты, когда нужно будет встать и идти. Это было ожидание приговоренного: оставшиеся минуты тянутся страшно медленно, а когда они истекут — конец. Знать бы, кто и к чему его приговорил. В поисках работы он обошел чуть ли не все городские конторы, и везде ему откровенно говорили «нет». Теперь же его выслеживают, странным образом назначают встречу, а когда он приходит, — напускают еще большего тумана. Он и сейчас понятия не имеет, что ему могут предложить и предложат либольно уж подозрительно все. Не нравились ему ни отвисшая губа, ни птичий взгляд, ни сам затхлый офис. Ровно в два он покинул кафе, пересек улицу и пошел по тротуару до перекрестка. Там нужно было повернуть за угол, чтобы почти сразу выйти к знакомой двери. И он повернул, вышел, однако двери не увидел. Проем в стене закрывала реклама: с щита на всю улицу улыбалась шикарная красотка с пуделем на руках. Казалось, и пудель улыбался, приглашая посетить салон собачьего сервиса.

…облезлый рыжий пес рылся в мусорной куче, беспокойно озираясь и вздрагивая при каждом громком звуке. С поджатым хвостом и приспущенным задом он походил на гиену, а когда оглядывался, глаза его пылали сухим огнем, как у затравленного зверя. Временами он извлекал из груды хлама что-нибудь съедобное или промасленную бумагу и жадно сглатывал. «Эй, мальчик, покорми собаку. — Обросший мужчина достал из полуоборванного кармана пальто мятую булку, переломил ее и половинку вложил в руку Марно. — Иди же, видишь, какая голодная». Марио сделал несколько шагов и остановился. Заметив его, пес насторожился, перестал жевать. Из пасти нелепо торчал клочок бумаги. «Иди, ступай, не бойся», — подстегивал мужчина пропитым хриплым голосом. Марио вытянул руку с куском булки и так продвигался к влажной пасти. «Смелей, мальчик, она не кусается». Ему оставалось сделать два-три шага, когда рыжее пятно метнулось навстречу. Последнее, что он помнил, — хриплый хохот уходящего со свалки мужчины… Очнулся он в больнице от острой боли укола. Потом были еще уколы, много уколов…

Марио тупо смотрел на улыбающуюся с рекламного щита красотку и не мог понять, при чем тут какойто собачий салон, когда ему нужна дверь, за которой его ждут с двух до трех. Ему ведено не опаздывать, но как успеть, если не знаешь куда. С большим успехом он мог бы поджидать поезда на автобусной остановке и еще надеяться, что тот прибудет по расписанию. Сзади кто-то подошел, тронул за плечо.

— Полковник ждет в другом месте. Поехали.

Это был тот же малый, что вчера в сквере передал ему записку с адресом. Правда, узнать его было трудно. Он успел подстричься, сменил свитер на кожаную куртку и даже каким-то образом ухитрился подобрать нижнюю губу, она не казалась теперь такой неприличной. Он слегка подтолкнул Марио к машине, припаркованной в двух шагах, а чтобы как-то оправдать свою настойчивость, недвусмысленно пояснил:

— Приказано доставить.

Марио не стал дожидаться вторичного приглашения.

— Далеко ехать? — спросил он, усаживаясь на заднее сиденье.

Водитель, казалось, не слышал. Он уверенно втиснул машину в автомобильный поток, демонстративно включил приемник, давая понять: лучше плохая музыка, чем твои праздные вопросы. Марио откинулся на спинку сидения, расслабился. В его неустроенную аморфную жизнь вторглась чья-то воля в лице какогото полковника, и он не видел пока причин противиться ей или как-то влиять на события. Обнадеживали сами события: что-то делается, что-то происходит. Все лучше, чем изо дня в день слоняться по городу и знать, что тебе ничего не светит. Предложи ему сейчас: пошли грабить банк, и он, пожалуй, согласился бы. Ни на что хорошее он не надеялся, только ждал: ну, а что дальше?

Он не удивился, когда, проскочив окраинные квартчлы, они выехали на загородное шоссе. Спокойно воспринял и ограждение в три ряда колючей проволки, и вооруженных охранников, придирчиво осмотревших машину, и автоматический шлагбаум на въезде в зону. В том мире, где приказывают, вполне естественны проволока, охрана, зона и еще многое такое, с чем не имеют дела люди, далекие от полковников и приказов. Он, конечно, желал бы другого, его больше устроила бы работа, а не служба, но выбирать не приходилось.

С той минуты, когда он сел в машину, еще раньше — когда услышал «приказано доставить», Марио пребывал в состоянии душевного анабиоза: все видел, все замечал, но не реагировал. Чувства его были парализованы.

Несколько ожил он лишь, когда машина, миновав контрольно-пропускной пункт, въехала в густой парк и на малой скорости под баюкающий шорох шин покатила по лабиринту ухоженных аллей. Розоватый песочек, мытый-перемытый частыми поливами, мирный строй сосен, а еще больше ровный, без единой плешины травяной покров, словно землю застелили зеленым плюшем, никак не вязались с тем, что ожидал увидеть Марио. Слишком резок был переход, в глазах еще тянулись серые нити колючей проволоки. Он обманулся в своих ожиданиях, или его обманули, и теперь не знал, радоваться ему или готовиться к худшему.

Они плутали довольно долго, забираясь в глубину парка. Временами в просвете стволов просматривались какие-то строения, очень похожие, и он подумал: не кружат ли они вокруг одного и того же места.

Машина остановилась перед двухэтажным коттеджем с высоким крыльцом. Вислогубый заглушил мотор, но остался сидеть за рулем.

— Приехали? — спросил Марио, не зная, что ему делать: выходить или ждать, пока пригласят.

Водитель не ответил.

— Это здесь? Мы приехали? — настойчиво переспросил Марио.

Тот даже ухом не повел.

Марио вышел из машины, направился было к крыльцу, но вернулся.

— После парикмахера на тебя смотреть можно. Хочешь, дам еще один совет: попроси кого-нибудь прочистить тебе уши.

Он не мог не сказать ему этого. Должно быть, вислогубому передали, как он обрисовал его вчера в офисе, и теперь корчит из себя обиженного. Что ж, пусть знает, все так и было, и Марио от своих слов не отказывается.

Человек с птичьим взглядом встретил его как старого знакомого. Пожал руку, подхватил под локоть, повел по дому. И был он куда словоохотливей, чем тогда, в офисе.

— Вам повезло, Марио Герреро, вы счастливчик. Если бы меня попросили назвать человека, который родился в рубашке, показал бы на вас, честное слово. — Он, казалось, задался целью ошарашить Марио, распинаясь по поводу какого-то неожиданно подвалившего счастья, не называя в то же время это счастье по имени.

— Вы вытянули выигрышный билет, — продолжал он. — После всех мытарств, неудач с работой… Впрочем, не скрою, тут мы приложили руку. Вам, кажется,. неплохо было в «Телесервисе». Вас не удивило, почему вдруг предложили уйти? Это по нашему настоянию. И потом, куда бы вы ни обращались, мои люди опережали вас, и вам отказывали. Признаваться в этом не очень приятно, но вы, надеюсь, поймете. Я сам не сторонник подобных методов, однако в данном случае… Нам нужно было, чтобы вы пришли сюда, и вот вы пришли…

Они поднялись на второй этаж, обошли несколько обстоятельно обставленных комнат — с заказной мебелью, гобеленами, картинами, но Марио было не до интерьеров. Откровения лысого тщедушного человека,. вцепившегося в его локоть, обухом били по голове. Тот, видимо, намеренно затеял этот разговор во время экскурсии по дому, чтобы снять его остроту. Если нельзя избежать неприятных объяснений, — объясняйся на ходу.

— Вы говорите об этом так, словно нечаянно пересолили тарелку супа. — Марио попытался высвободить. локоть, но не тут-то было.

— В чем-то вы правы, — поспешил согласиться человечек, еще сильнее сжимая его руку. — Поверьте, я глубоко сожалею, что обошлись с вами, возможно, несколько круто. Когда нет времени, приходится пережимать. Зато теперь вы будете вознаграждены. Забудем, что было. Для вас начинается новая жизнь, и мне хотелось бы, чтобы мы стали друзьями. Понимаете, настоящими друзьями.

Вот теперь он отпустил локоть и остановился, давая возможность собеседнику почувствовать значимость сказанного.

— Спрашивайте, спрашивайте, — поощрил он Марио, видя его недоумение. — Готов ответить на все вопросы, от вас у меня секретов нет. Кажется, я не успел представиться. Дэвид Филдинг, комендант Нью-Беверли. Чаще меня зовут полковник Филдинг или просто Полковник, хотя воинское звание к моей работе отношения не имеет. Осталось от прошлого, от армии, я уже двенадцать лет как в отставке. Всегда что-нибудь остается от прошлого. Одного моего приятеля еще в детстве прозвали Барабаном, говорил без умолку. Так, представьте, к пятидесяти годам он потерял голос, а прозвище осталось, так и умер Барабаном.

— Простите, Нью-Беверли — военный объект?

— О нет, нет. Так называется местечко, райский уголок. Когда-то здесь было поместье, частное владение. Сейчас — филиал Национального биологического центра. Слышали о таком? Учреждение сугубо научное и с оборонным ведомством никак не связано. А вы имеете что-то против военных?

— В общем нет, но я служил, не так давно, и еще не прошла оскомина.

— Понимаю, приказы, муштра… Между прочим, там, где вы служили, о вас прекрасно отзываются. Аттестация отличная.

… с призывного пункта их повезли на вокзал, загнали в вагоны и отправили куда-то в ночь. Новобранцы разбрелись по купе, горланили, курили, отхлебывали из горлышка виски, передавая бутылки друг другу. Их вырвали из родной почвы и еще не посадили в другую. Время для них остановилось, пространство утратило протяженность. Безликие, безымянные, разом освобожденные от каких-либо забот, они балдели от ощущения собственной невесомости… Ему нужно было как-то заявить о себе, за что-то зацепиться, чтобы его не унесло стадным ветром. На ближайшей станции он выскочил на перрон, купил у ночного парикмахера самый дешевый одеколон и вылил на себя весь флакон, до капли. Лежа потом на верхней полке и слушая брань внизу («Провонял весь, сволочь!»), он испытывал тихое удовольствие: это от меня разит, это меня поносят. Теперь он уже не боялся потеряться в этом зыбком мире…

Тот явно бравировал своей осведомленностью, в его птичьем взгляде блеснуло масло самодовольства. Марио поежился. Не очень-то приятно, когда кто-то знает всю твою подноготную, а ты об этом человеке ровным счетом ничего, даже имя только что услышал.

— И давно вы за мной шпионите? — спросил он.

— Не люблю этого слова, оно дурно пахнет. Мы изучали вас около трех месяцев. Это не так много. Человек — чертовски сложная штука.

— Что же вы узнали?

— Все, — скромно сказал полковник Филдинг. — Все, что нас интересовало. Не сочтите за хвастовство: мне известно о вас больше, чем вам о себе. Не верите?

В такое трудно поверить. Марио испытывал чувство, знакомое по нелепым снам — тебя застают голым, и ты не можешь ни скрыться, ни прикрыться.

— Может, скажете, кто мои родители? — спросил легко, с улыбкой, а внутренне сжался, напрягся. Вдруг тот и вправду все знает.

Полковник смутился.

— Но и вы их не знаете, — не сразу сказал он. — Верь я в пришельцев, было бы проще. Женщина, которой давно уже нет, убедила соседей, что подобрала мальчонку на улице, и, похоже, это правда. Врать ей не было смысла, она сама едва перебивалась, не то что обзаводиться еще обузой. Такие бросают детей, а не приводят в дом. Пожалела, видимо. Кроха едва умел ходить, даже имени не мог назвать, двух лет не было.

Марио жадно слушал. Этого он действительно не знал. Себя он помнил уже в приюте, а что раньше — никто не рассказывал и вряд ли кто мог рассказать. В приют его сдали соседи той женщины, которая вскоре неожиданно исчезла — уехала или умерла, оставив найденыша одного в комнате. Звали его Марио (со слов тех же соседей), фамилию списали с ее документов, что было логично — вдруг пропавшая объявится и станет искать мальчонку.

— Будем считать, что вы без родителей, круглый сирота, и не спрашивайте о том, чего нет. — Полковник говорил слабым, болезненным голосом, но прекрасно соразмерял его силу, собеседнику не надо было напрягать слух, хотя будь здесь кто посторонний, он едва ли что расслышал.

Путешествие по дому заканчивалось. Они обошли весь коттедж и никого не встретили. Правда, нежилым он не казался, а одна из секций наверняка принадлежала женщине — Марио приметил косметический столик со свежими следами пудры… Спустившись на первый этаж, они прошли в левое крыло, к самой последней двери. Полковник опередил Марио, первым вошел в просторную комнату, обставленную под кабинет.

— Вот вы и у себя, — с облегчением сказал он. Видимо, разговор с Марио стоил ему немалых сил. — Там спальня, остальное найдете сами. Словом, это ваши апартаменты, если не возражаете. Вход через крыльцо, вы уже знаете. Есть еще один. Обживайте, я вас пока оставлю.

— Минутку, полковник Филдинг. — Марио остановил его в дверях. — Вы ничего больше не скажете?

— У нас еще будет время поговорить. А что вас интересует?

— Прежде всего — работа. Что я буду делать?

— Делать? — переспросил Полковник. — Откровенно говоря, не знаю. Но вам скажут, не беспокойтесь.

… за ужином по столам пошел слух, что кого-то забирают. Якобы в полдень, когда приютская братия бесилась на спортплощадке, приезжали двое, были у попечителя, обо всем договорились, осталось только оформить бумаги… Девяносто семь стриженых голов склонились над тарелками. Кого из них? Время от времени в приют наезжали неведомые дяди и тети, шли с попечителем в канцелярию и там, закрывшись, делали что-то такое, после чего освобождалась одна из кроватей, а спавший на ней воспитанник исчезал навсегда, забыв на радостях попрощаться с товарищами. В такие дни Марио, напрягая воображение, пытался представить, что там происходит — за тяжелой .дверью канцелярии, и как так получается: вот они бегают, гоняют мяч, дают друг другу подзатыльники, и вдруг один оказывается не такой, как все, его уже выбрали, только он ничего еще не знает… Рисовалась огромная во всю комнату рулетка, стремительно вращающиеся цветные кольца и крохотный блестящий шарик — он беспорядочно скачет, будто ищет, куда ему спрятаться от жалящих жадных глаз… У Марио похолодело в животе — там спрятался блестящий шарик. Он почувствовал это еще днем, когда Рой отозвал его с площадки и повел к беседке, а потом, так и не сказав, что ему нужно, отпустил иди играй. Беседка стояла перед канцелярией, как раз напротив окон… После ужина, задержавшись, он подкараулил Роя в пустом коридоре. «Это правда, что приезжали выбирать сына?» Воспитатель тольжо улыбнулся. «Кто они?» — задохнувшись, спросил Марио. «Я их не видел. — Рой провел рукой по его стриженой голове. — Потерпи, скоро узнаешь»…

Где-то и сейчас застрял шарик судьбы, но Марио, сколько ни вслушивался в себя, не ощущал его холодящего присутствия. Одна настороженность и подозрительность.

Оставшись один, он с пристрастием осмотрел «свои апартаменты». Не зная еще, какие у него на них права и как долго он пробудет здесь, тем не менее пошел с ревизией и начал прежде всего с рабочей комнаты. Ее благопристойный вид и даже претензия на уют домашнего кабинета внушали недоверие. Не такая он важная персона, чтобы иметь кабинет, и если кому-то захотелось, чтобы он находился именно в этой комнате, то это неспроста. Наверняка она нашпигована всякими «глазами» и «ушами», и сейчас кто-то, может, тот же Филдинг, уже наблюдает за ним, усевшись у телеэкрана. Вот вам! — Марио мысленно манипулировал пальцами. С ним эти штучки не пройдут. В «Телесервисе» он кое-чему научился.

Первый осмотр ничего не дал, тогда он пошел по второму кругу, ощупывая и простукивая стены, мебель, оконные рамы. Где-то должен быть кондиционер, в помещение проникала струя прохлады. Присмотревшись, Марио увидел под потолком едва заметную полоску фильтра. Пришлось двигать тяжелый стол, громоздить на него стул, чтобы достать и отвести пластиковую крышку.

— Что вы там прячете?

Он чудом удержал равновесие. В дверях, насмешливо улыбаясь, стояла женщина в голубом халате и туго обхватывающей голову шапочке. По виду ее можно было принять за лаборантку или медсестру. Должно быть, она уже порядком находилась в комнате и наблюдала за его действиями.

— Не прячу, ищу, — в тон ей ответил он. — Не подскажете, где искать? Вы избавите меня от лишних хлопот.

Женщина прошла на середину комнаты. Дверь осталась открытой.

— Не трудитесь. У нас кто ищет, тот рискует потерять. Пожалейте мебель.

— Вы пришли, чтобы сказать мне это?

— Пришла посмотреть на Марио Герреро. Говорят… объявился у нас такой.

— И как я вам? — Марио спрыгнул со стула, стал разбирать свое сооружение.

— Для кинопробы, возможно, годитесь. Но я не режиссер. Биолог, Сьюзен Маккали, если вас интересует.

— И на том спасибо. Вы первая, кто сразу назвал себя. Или здесь не принято представляться?

— Как вам сказать… В каждом доме свои порядки. Мы все больше значим по обязанностям, чем по именам, так что не удивляйтесь, потом привыкнете. Полковника вы уже знаете. Если услышите «Кормилица» — это я.

— По части, значит, питания?

Сьюзен засмеялась.

— Приблизительно так.

— Боюсь, мне трудно будет называть вас Кормилицей. Слово какое-то…

— Нормальное слово, — перебила она и подошла ктелефону. Приглашу коллег, если не возражаете. — И в трубку: — Приходите, я у него.

«Коллеги» были, видимо, где-то поблизости. Через две-три минуты вошли двое, в таких же голубых халатах и шапочках, что и Сьюзен.

Поначалу, пока они стояли рядом, Марио показалось, что перед ним если не близнецы, то по крайней мере родные братья. Одного роста, примерно одних лет, одинаково сложены и уж совсем схожие лица. Но стоило им разойтись — и сходства как не бывало. Тот, что справа (Жан Трене — представила его Сьюзен), шагнул порывисто, стремительно, будто взял спринтерский старт. Не в пример ему Эгон Хаген (его тоже назвала Сьюзен) переместился, даже не поколебав воздуха, — мягким женским шагом; он, казалось, плыл, а не ходил. Присмотревшись, Марио найдет в них потом больше различий, чем схожего, и все же первое впечатление останется: два сапога — пара.

Голубые халаты обошли его с двух сторон, словно так им удобнее было рассматривать — одному справа, другому слева. Откровенно, не заботясь о приличиях, они глазели на него, как на морское чудо, случайно попавшее в их сети.

— Что ж, ему видней, — пробормотал непонятное Трене и с тем направился к двери.

— Извините, дела, — поплыл за ним Хаген.

Знакомство, видимо, закончилось. Марио мрачно посмотрел им вслед.

— Вы чем-то недовольны? — невинно спросила Сьюзен.

— Они заслуживают хорошей взбучки.

— Ого! Да вы агрессивны… Постарайтесь принять нас такими, какие мы есть. И не осложняйте, смотрите проще. Ведь мы теперь в одной упряжке.

— Если вы Кормилица, то кто они?

— Жан — Учитель, а Эгон — Доктор. Вам это что-нибудь говорит?

Он смотрел на нее, ожидая продолжения. Должна же она догадаться, что именно хочет он услышать от нее. Если здесь не сумасшедший дом, то какую роль уготовили ему в этом шутовском раскладе званий и должностей?

Но она не поняла или не захотела понять.

— А я? Кто тогда я? Или пока еще вне игры? — не отступал он.

— Разве вам не сказали? — Она изобразила удивление. — Вы — Сын.

— Занятно. Почему не внук, не шурин или какой-нибудь племянник? Если сын, то, интересно, чей.

Сьюзен — и это казалось странным — вполне серьезно воспринимала его вопросы и отвечала без тени улыбки. Она слышала в них нечто другое, скрытое и недоступное для него самого. Где-то был иной мир, со своими реалиями, о которых он даже не имел понятия, и получалось так, что говорили они вроде бы об одном и том же, но из разных миров и потому совсем не однозначном.

— Мне трудно сейчас объяснить, вернее, вам трудно пока понять. — Сьюзен пыталась навести хотя бы условные мосты взаимопонимания. — Что бы я ни сказала, вызовет лишь недоумение. Вдруг еще испугаетесь. Вы не из нервных? Лучше подождать. Освойтесь, осмотритесь. Для начала побродите по Беверли и возьмите кого-нибудь в провожатые, попросите того же Полковника.

— А если вас?

— Могу, пожалуйста, и я, только не сейчас…

Ее перебил писк зуммера. Сигнал возник, казалось, из воздуха, и Марио задержал дыхание, пытаясь угадать, откуда идет звук. Сьюзен отвернула обшлаг рукава, обнажив циферблат часов.

— Зовут, надо идти. — Ее словно подменили: стала суетливой, заторопилась. — Хотите, ждите, после шести,

… на ранчо они приехали затемно. С трудом подбирая слова, они объяснили, что жить он будет здесь и что теперь он их сын, а они его родители. Женщина с усталым лицом и большими печальными глазами все пыталась улыбнуться и для чего-то спросила, стесняясь своего вопроса:

«Ты согласен?» У Марио не хватило сил разомкнуть спекшиеся губы, он был раздавлен свалившимися на него переменами. «Чего уж там, куда теперь деваться, согласен», — ответил за него высокий сутулый мужчина и обратился к женщине:

«Ты давай, жена, накорми нас, время ужинать».

Каким-то внутренним слухом Марио уловил значение слова «нас», приобщившего его к мужской половине дома. Он побрел вслед за мужчиной мыть с дороги руки…

— Я ведь уже трижды был сыном, — сказал он Сьюзен, когда они, встретившись после шести, шли по парку. — Родителей не помню. Потом были приемные. Вначале какая-то женщина, тоже не помню, говорят, она вскоре куда-то подевалась. Из приюта меня взяла чета фермеров. И опять не повезло. Через месяц, я и привыкнуть не успел, несчастный случай…

— Сгорели в автомобиле, и бедняжку Марио вернули в приют, — досказала Сьюзен. — Везучим вас не назовешь, рок какой-то…

Он пожалел, что ударился в воспоминания. Не мог свыкнуться с тем, что здесь все о нем знают.

— А вот Полковник считает, что я счастливчик, в рубашке родился.

— Поживем — увидим, — приглушив голос, отозвалась она. Что-то ей не понравилось: то ли ссылка на Полковника, то ли его отношение к появлению Марио в Нью-Беверли — к добру ли, к худу…

Они уже добрых полчаса прохаживались по парку, и поначалу Марио решил, что идут они без определенного маршрута, куда глаза глядят. Но когда он на перекрестке аллей попытался свернуть — не все ли равно, в какую сторону идти, — Сьюзен увлекла его за собой прямо. Пройдя еще немного, они сошли с дорожки, побрели по траве, ощущая под ногами ее упругую силу. По тому, как Сьюзен, прервав разговор, ускорила шаг, Марио понял, что в их прогулке была все-таки цель и что сейчас цель эта совсем рядом.

Он внутренне подобрался, приготовился, и все же видение застало его врасплох. Только что они пробирались сквозь кустарник, и вот уже деревья разом расступились и вытолкнули их на обширную поляну, посреди которой высилось странное, ни на что не похожее строение.

По экзотическим китайским открыткам он представлял, как выглядит пагода, и то, что стояло сейчас перед ним, отдаленно напоминало ему буддийский храм. Было в нем что-то и от астрономической обсерватории. Многоярусный архитектурный гибрид с массивным высоким цоколем и гигантским куполом походил на человека, который сидел, подобрав по-восточному ноги, и, запрокинув голову, отрешенно смотрел в небо.

— Это наша Башня, — сказала Сьюзен, и слова ее прозвучали торжественно.

Он не замечал прежде за собой пристрастия к архитектуре, без всяких эмоций проходил мимо старинных и ультрасовременных зданий. Даже пышные охранные доски на их стенах не пробуждали в нем интереса. Однажды забрел случайно на развалины какого-то замка, битый час лазал по замшелым стенам и башням, но ничего кроме усталости и скуки не испытал и был смущен своим равнодушием, узнав на выходе, что это шедевр средневекового зодчества.

Но сейчас сладостно кружилась голова. Невидимые токи притягивали его к Башне.

— Здесь только молиться. Или приносить жертву богам.

— И что бы вы предпочли: молиться или быть жертвой?

— Быть богом, — сказал он.

— Опоздали, — улыбнулась Сьюзен. — Место занято. Здесь живет Он.

— Хозяин Нью-Беверли? Ваш шеф?

— Он это Он, у Него нет имени, нет должности и нет слова, чтобы назвать, — только Он.

— Но что-то этот «Он» собой представляет? Или так трудно объяснить профану?

— Вам-то как раз легко, сложнее объяснить специалисту. Представьте человеческую голову размером… ну, скажем, с письменный стол. Мы вырастили мозг, огромный живой мозг. Она с надеждой посмотрела на Марио — способен ли он если не осознать, то хотя бы поверить в чудо. Выражение его лица, видимо, не вдохновило ее.

— Он находится здесь, — скучно продолжила она. — Все мы, филиал, собственно, обслуживаем Его. Там вон, отсюда не видно, моя лаборатория, или Кухня, готовим физраствор.

— Вот почему Кормилица, понятно.

По губам Сьюзен скользнула усмешка: что, мол, тебе понятно, молчал бы уж.

— На сегодня хватит, — сказал она. — Возвращаемся.

— Мы не зайдем посмотреть? — спросил Марио.

Его тянуло в Башню.

— Он не впустит. Когда нужно — сам даст знать.

Этот день, казалось, никогда не кончится. Вечером были еще две встречи. Вначале пришел Полковник.

Чем-то озабоченный, он расхаживал по комнате, как у себя в кабинете, не обращая внимания на вопрошающие взгляды Марио. Лысина его ярко вспыхивала, когда он проходил под люстрой, и угасала матовым отблеском в дальнем углу. Должно быть, сегодня она не раз покрывалась испариной и сейчас щедро лоснилась от обильных выделений.

— У вас неприятности? — спросил наконец Марио.

— У меня, к вашему сведению, всегда все в порядке. Неприятности бывают у других, — сказал он своим тихим болезненным голосом и, словно вспомнив что-то, полез во внутренний карман пиджака. — Это вам, — протянул он плоский коробок, чуть больше спичечного. — Ваши личные часы. Носить обязательно. Они — и пропуск на территорию Беверли, и средство вызова. Услышите сигнал — немедленно в Башню, дорогу вы знаете.

— Сьюзен водила.

— Я в курсе. Кормилица сожалеет, что не смогла уделить вам больше внимания. Наденьте.

Марио открыл коробку. Обычные с виду электронные часы в золотом корпусе. В одном из углов крышки — крохотный рубиновый глазок. Браслет, похоже, тоже из золота.

— Но они стоят.

— Наденьте, говорю.

Марио обнажил запястье. Щелкнул замок — браслет был как по заказу, — и тут же высветились цифры, замелькали секунды. Непроизвольно он посмотрел на настольные часы, чтобы сверить время. Полковник перехватил взгляд.

— Не проверяйте, точнее не бывает. Не снимайте даже в ванной.

— А вдруг потеряю?

— Как это, если не снимать? Разве что вместе с рукой. Впрочем, потеряете — беды большой не будет. Они настроены на ваши биотоки, подлог исключен.

Полковник несколько оживился, сообщая эти подробности. Очевидно, он имел какое-то отношение к созданию чудо-часов и готов был говорить о них до бесконечности, как всякий творец о своем создании или как мать о своем отпрыске.

— Так сколько там? Уже восемь? — спросил он. — Не пора ли поужинать?

Кому поужинать, а кому и пообедать, подумал Марио, ощутив глухой рокот изголодавшегося организма. Конечно, он с большим бы удовольствием провел вечер с кем-нибудь другим, с Сьюзен, например, или еще лучше в одиночку, с самим собой, но выбирать не приходилось. К тому же он не представлял еще, как здесь, в Нью-Беверли, решают проблему желудка.

— У нас неплохая кухня, — заверил его Полковник, когда они выходили из дома.

Служители Башни, насколько успел подметить Марио, знали толк в радостях жизни и окружали себя комфортом. Тот же ресторанчик, где они оказались за считанные минуты, мог служить эталоном уюта, причем не дешевого. Где только набрали столько поделочного камня! Зал словно выточили в малахитовой горе и в меру обсыпали хрусталем, создав иллюзию пещеры.

Они прошли к периферийному столику, спрятанному в овальной нише, и погрузились во все мягкое — мягкий полукруглый диван, мягкий свет, мягкая музыка.

Посетителей было немного, они хорошо знали друг друга, и появление нового человека вызвало легкое движение. Марио поймал на себе несколько любопытствующих взглядов. Подошел официант и тоже пристальнее, чем полагалось бы, посмотрел на гостя.

— Вы уже знаменитость, — прошелестел Полковник, отпустив официанта с заказом.

Марио особенно не вникал, что тот заказывал, листая пухлое меню, но, судя по записям официанта, Полковник не скупился, и эта неожиданная щедрость вызвала смешанное чувство почтения и удивления. Кто бы мог подумать, глядя на его усохшую фигуру, что в ней живет душа отъявленного гурмана. За столом он, видимо, не ограничивал себя, к еде относился серьезно. А тут, похоже, особенно постарался, чтобы не ударить лицом в грязь — ужинать-то пригласил он и был, следовательно, за хозяина. Марио встрепенулся, услышав, как тот в числе прочего заказал креветки. Сделал он это без всякой задней мысли или был здесь намек: видишь, и об этом я тоже знаю?

… она поставила перед ним плетеное блюдо с креветками, села напротив, подперев лицо кулачками. Так было вчера, позавчера, все те дни, когда он приходил. Ей нравилось смотреть, как он разделывался с рачками — только хруст и шелест хитиновой шелухи. В открытое окно порывами влетал ветер, теребил ее волосы. Ветер приносил запахи моря — оно пахло креветками. И ее волосы тоже пахли креветками. «Ты ешь, ешь, шептала она. — А я буду смотреть. Только смотреть и слушать. Скажи что-нибудь». Он молчал. «Скажи, что вкусно». Он молчал. «Скажи, что придешь завтра». Он молчал. «Хоть слово, ну, назови меня по имени». И тогда он сказал: «Улетаю сегодня. Через час пойду». Кулачки сошлись на подбородке, спрятали губы, нос. «Лучше бы ты молчал», — сказала она…

Полковник (Марио почувствовал это с первой встречи) был не из тех людей, которые что-то делают по простоте душевной или по наитию. Если он поворачивается спиной и ведет разговор затылком, то не потому, что так ему удобней, а из каких-то высших, одному ему известных соображений. Ужин на двоих — не дань знакомству и знак расположения, а деловая встреча. И те же креветки, не исключено, со значением, с вопросительным или восклицательным знаком. Гурман за столом, тактик в беседе. Вполне возможно, что никогда больше им и не доведется сидеть вот так вместе, не будет в том надобности, но сегодня ужин был просто необходим — надо как-то завершить затянувшийся акт знакомства.

— Вы, кажется, спросили, нет ли у меня неприятностей? вернулся Полковник к началу разговора. — Лично у меня нет. Но предчувствие… Вы доверяете своим ощущениям? У меня прямо-таки собачий нюх на всякую пакость, честное слово. Воздух Нью-Беверли мне сегодня не нравится. Запашок какой-то… Вам уловить пока трудно, человек вы здесь новый. Говорите, сосной пахнет, озоном? Хотел бы поменяться с вами местами. Или лучше носами?

Полковник шутил. Зачем-то ему и это нужно было — шутить. Улыбайся, Марио, улыбайся!

— У нас тут довольно людно, штат приличный. Но вам придется иметь дело с немногими. Вы их уже знаете, это наша «святая троица» — Сьюзен Маккали и те двое, Трене и Хаген. Да, Учитель и Доктор. Почему именно с ними? А в Башню никто больше не вхож. Он допускает только их. Ну, теперь и вас, конечно.

Шутил, оказывается, неспроста. Разве мог он сообщить такую новость, не усыпив внимание собеседника. Манера у него такая — о самом важном говорить как бы вскользь: коснется слегка и мимо. К тому же сейчас он призвал на помощь и руки. Рассказывая, Полковник производил сложные манипуляции с салфеткой — теребил концы, складывал и разворачивал, то вдруг стряхивал, как иллюзионист, закончив фокус.

— Представьте, я сам ни разу не был в Башне и не видел Его.

— Может, не доверяет?

— Если бы так! Он же сам подбирает и назначает людей.

По словам Полковника выходило, что Большой Мозг узурпировал власть в Нью-Беверли, без его ведома и трава не росла, и чихнуть никто не смел. Он не только распоряжался кадрами, но и определял программу и режим работы филиала. Появление здесь Марио — тоже его прихоть. Зачем-то понадобился ему непонятно кто — выдал только программу: где и как искать, по каким данным («Анкета была чудовищной») и затем из двух десятков кандидатов выбрал одного — Марио Герреро («Вы счастливчик, Марио!»). Вся эта операция проводилась под кодом «Сын» («Так что здесь вы — Сын»). Распоряжения Башни исполняются беспрекословно, какими бы нелепыми они ни казались. И вообще напрасный это труд — пытаться что-либо понять, если Он сам не сочтет нужным объяснить.

— Дело, как видите, не в доверии, — продолжал Полковник. — Просто Он рационален. Мне нечего делать в Башне — незачем, следовательно, и совать туда нос. И правильно это, умно. Собственно, там никому делать нечего. Башня связана со всеми службами, полная автоматика. Сиди на своем месте и работай.

— А как же те, «святая троица»?

— Вот тут загадка! — Полковник покрутил салфеткой, наматывая ее на палец. — Они тоже в недоумении. Вызвать может в любую минуту и без всякого повода, хотя в том нет никакой необходимости, общаться с ними Он может по каналам связи… По мне, лучше бы туда никто не ходил. Рано или поздно это плохо кончится.

Слушай, Марио, слушай. Нечего пялить глаза на салфетку, ничего с ней не случится, никакого чуда с ней не произойдет, никакой он не фокусник. Ловкость рук — не его призвание. Что он умеет, так это жонглировать словами. Одно говорит, а хочет сказать другое.

— Мы не лишены слабостей, ведь так? — Полковник спустил салфетку с пальца и, положив на стол, свернул ее конусом. Человек вообще создание хрупкое и в этом смысле ненадежное. Мало ли что взбредет в голову той же Сьюзен или, скажем, вам. Вдруг нервный срыв или того хуже. Может, неделю назад кого из вас собака цапнула, а сегодня вы в Башне. И тут — на тебе, началось…

… уже смеркалось, когда он увидел его. Тот тащился по свалке и длинной палкой ворошил мусор, вываленный за день из контейнеров. Марио узнал пальто с полуоборванным карманом. Все в нем сжалось и замерло, как в тот раз, когда он подбирался к рыжему псу с куском булки в руке… Бродяга выходил прямо на него. Прячась за мусорные кучи, Марио отполз в сторону и стал ждать. Железный прут жег ладонь, будто накалил его кто. Что-то острое впилось в коленку, подрагивали от напряжения ноги. Нужно было еще выждать, совсем немного, пока тот пройдет, повернется спиной, но не хватило дыхания. Рывком он поднялся с земли и, уже не помня себя, бросился на ненавистное пальто. Удивленно застыли глаза на заросшем лице. «Ты что, змееныш?!» Бродяга пытался защититься палкой, но оступился, упал. «Убьет, убьет, — забормотал он в испуге и вдруг заорал во весь голос: — Спасите! Он бешеный, его укусила бешеная собака. Спасите, убивают!»…

— Вы ведь тоже не из железа. — Ухватив салфетку за вершину конуса и приподняв ее над столом, Полковник смотрел, как она развертывается. — Вот я и говорю — лучше бы никто туда не ходил. Ну а поскольку изменить пока ничего нельзя, нужна предосторожность.

Истерзанная салфетка упала на пол. Похоже, Полковник оставил ее в покое. Сеанс иллюзиона окончен. Птичий взгляд клевал лицо Марио.

— Вы уловили мою мысль? Пока Большой Мозг вступает в контакт с людьми, нет гарантии, что с ним ничего не случится. А гарантии нужны. Постарайтесь поближе сойтись с вашими новыми друзьями и будьте повнимательнее. Для взаимного, так сказать, контроля. Надеюсь, вы понимаете, насколько это важно.

— Так вы хотите, чтобы я присматривал за ними?

— Называйте это как вам угодно, — лениво отреагировал Полковник. — Я счел своим долгом обрисовать ситуацию. В интересах дела, и ваших тоже. Теперь и вы несете ответственность. Потом вы сами поймете.

Жан Трене полулежал в кресле, широко разбросав ноги. На столике перед ним стояла бутылка виски и сифон с содовой. Судя по уровню жидкости в бутылке, Учитель находился здесь давно. Он держал на груди фужер, обхватив его ладонями, и терпеливо ждал, когда вошедший заметит его. Марио застыл от неожиданности, едва не налетев на торчащую из-под столика ногу.

— Да, это я. Не ожидал? Зашел поболтать. Не возражаешь? Приземляйся. — Жан придвинул ногой второе кресло. — Выпьешь? С Полковником ты вряд ли отвел душу. Как ужин?

— Мы не скучали.

— Да ну его, зануда! Разве не так?

Говорил он своеобразно — скажет и тут же вопрос. Причем не столько спрашивал, сколько утверждал: какие тут могут быть сомнения!

— Полковник — это Полковник. Согласен? Принимать его можно лишь малыми дозами и по необходимости, как лекарство. Не вкусно? На меня он действует отрезвляюще. Представляешь? Войди он сейчас — я вмиг как стеклышко!.. Ты как насчет этого? — Жан постучал ногтем по фужеру. Тот отозвался хрустальным звоном.

— Не подумайте чего… вообще не пью. — Марио для убедительности отодвинул от себя уже наполненный фужер.

— Слушай, давай на «ты», сразу, чтобы потом не привыкать и не отвыкать. Тебе это не трудно? Со мной чем проще, тем лучше. Договорились?

— Постараюсь, — пообещал Марио.

— Вот и хорошо. Так ты из трезвенников? Я тоже не любитель, но когда есть повод… а поводов тьма. Вся наша жизнь — сплошной повод. Ты не находишь? Можно не просыхать. Сегодня особенно — миллион причин нализаться. Если бы ты только знал… А может, знаешь? Нет, тогда бы тоже нализался. Все же я за знакомство, за тебя. Можно? — Жан сделал большой глоток.- О чем это мы? Да, о Полковнике. В малых дозах рекомендую, полезно. Должность у него такая — без него нельзя, а с ним тошно. Так бывает? Но в своем деле он дока, виртуоз. Убедился? Настоящая лягавая. Ты хоть знаешь, как он тебя выслеживал? Его мальчики наверняка пробежали по всей твоей жизни, от пеленок. Не веришь? Он знает, как ты мочишься в туалете.

— Он не скрывает. Полковник был откровенен, — возразил Марио.

— Кто? Полковник? Жди! — Жан возбужденно дернулся. Виски плеснулось ему на руку, но он не заметил, не вытер. — Ну да, врать он не будет, солидность не позволяет, но чтобы откровенничать… Хочешь пари? Голову в заклад — главного он тебе не сказал…

… от аэропорта автобусом он добрался до городской окраины, а там пошел пустырем, углубляясь в темноту и прибрежные дюны. Где-то впереди маячили редкие огоньки рыбачьего поселка. Он считал их, пересчитывал, но нужного не находил. Старик наверняка в пивнушке, но она-то должна быть дома. Разве что улеглась спать. Только рано еще, десяти нет. Вот будет сюрприз… Ее волосы пахли креветками и на губах вкус креветок. Расставаясь, они знали, что это навсегда, хотя ни о чем таком не говорили. Провожать она не поехала, да он и не настаивал. Зачем? И даже в аэропорту, когда объявили, что рейс откладывается до двух ночи, ему не сразу пришла мысль повидаться еще раз. Это уже потом, слоняясь по привокзальной площади, он праздно подумал: успею ведь. Без всякого плана вышел на автостоянку, а тут и автобус. Хотел ли он ее видеть? Вряд ли. Уйдя из погорелого дома, на пепелище не возвращаются… В ботинки набился песок, штанины обросли репейником. Он пялил глаза в темноту, пересчитывая огоньки в поселке, — одного не хватало, — и в нем просыпались страхи язычника, обнаружившего вдруг, что в знакомом созвездии над головой пропала звезда…

Марио посмотрел на Жана: сильно ли тот пьян. Была минута, когда он собирался поделиться, о чем шел разговор за ужином и какое предложение подбросил ему Полковник. Однако передумал: лучше держать язык за зубами. Потом попробуй переубеди, что никакой ты не соглядатай и наушничать не собираешься. Раз тебе предложили такое — подозрение останется. Да и кто для него этот Жан Трене, чтобы выворачивать перед ним карманы?

— Так о чем же умолчал Полковник? — спросил он без всякого интереса, лишь бы поддержать разговор.

Жан ответил не сразу. Пожалел ли он, что спьяна затеял этот разговор? Не похоже. Пауза ему была нужна, чтобы опустошить фужер.

— На нас идет большая охота. Не говорил ведь старый хрыч? Мы как загнанные зайцы. Соображаешь? — Он снова потянулся к бутылке.

— И кто они, охотники?

— Разве их разберешь? Визиток они не оставляют. Тут целая свора — боссы от бизнеса, военные, политиканы, мафия. Что им надо? Ищут ходы к Большому Мозгу. Идут на все. Хочешь иметь миллион, два, пять? Отвалят — им позарез нужен здесь свой человек. Удивлен? Радуйся, что у тебя никого нет. Что такое шантаж — знаешь? Сволочная, скажу тебе, штука. У меня тоже никого. У Доктора? У Кормилицы? Как шесты в пустыне — ни родных, ни друзей. У нас только Он, и Он это знает. А больше нам никого и не надо. Не веришь? Побываешь у Него, тогда поймешь. Еще не был? Скоро позовет. Завтра. Попомни мое слово — завтра. Не боишься? Зря ты не приложился.

Он аккуратно слил в фужер остатки виски, медлен но, растягивая удовольствие, выпил и повертел бутылку, словно хотел удостовериться, что она пуста. Поднимался он долго, сложно: вначале уперся ладонями в подлокотники кресла, выжался, подобрал ноги и тогда только встал. Но держался твердо.

— Засиделся? Пойду бай-бай.

Марио проводил его до двери.

— Жан, — обратился он, — ты не подумал, что я могу быть от тех, от охотников?

— Ты? Не смеши. Тебя же просветили насквозь, до позвонка. Или все еще не понял, куда попал? Его не проведешь, у Него промашек не бывает.

Учитель, похоже, ошибся: «завтра» началось и кончилось, а ничего не произошло… То есть события были, и день пролетел в суете, в каких-то хлопотах, разговорах. Не зная, чем он будет заниматься через пять минут, Марио тем не менее не имел ни одной свободной секунды. Как-то так получалось, что одно набегало на другое. На завтрак его пригласили по телефону, и брился он уже на ходу. Удивился, узнав, что живет он в одном коттедже со «святой троицей» — со вчерашнего дня дом не подавал каких-либо признаков жизни. Все уже жевали, когда он появился в столовой. Поздоровались буднично, будто знали его сто лет. Завтракали сосредоточенно, молча, но это было молчание занятых людей, потому не казалось тягостным. Посматривая на Жана, Марио искал следы вчерашних возлияний, но тот выглядел свежо, никаких признаков похмелья. Учитель первым поднялся из-за стола, за ним ушла Сьюзен. Не задержался и Доктор. Перед уходом он спросил, не пожелает ли Марио побывать у него в лаборатории, сказал, что зайдет за ним, вот только управится с кое-какими делами. И все это с подчеркнутой вежливостью, извинениями. В течение дня Марио еще раз встречался и с Жаном, и с Сьюзен, его водили по службам и отделам филиала. Виделся с Полковником — тот объяснил как выбраться, если появится такое желание, из Нью-Беверли, что оказалось очень просто — надо позвонить в гараж и вызвать машину. При всей хаотичности, случайности этих встреч и разговоров Марио с удивлением обнаружил, что лучше и не мог бы распорядиться своим временем. Такое впечатление, словно опытный секретарь заранее жестко распланировал его день и строго следовал этому плану. Поток жизни подхватил Марио, размывая вязкую плотину настороженности и недоверия, и теперь ему казалось, что он уже вечность в Нью-Беверли.

И только к ночи, сразу после ужина, он почувствовал, что совершенно свободен. Не будет больше ни встреч, ни разговоров, и даже нечаянный гость, вроде Жана, не зайдет к нему отвести душу — все оставили его.

Марио покружил по кабинету, не зная, чем заняться, и вдруг обнаружил себя у окна. Высмотреть он там ничего не мог: вплотную почти касаясь ветвями стекол, снаружи подступала молодая секвойя, и только в верхнем углу открывался клочок потемневшего неба. Он заставил себя вернуться на середину комнаты, постоял, покачиваясь на носках. Взгляд остановился на книжном шкафу. Не выбирая, он взял какую-то книгу, открыл наугад. Прочел страницу, на большее его не хватило — он снова стоял у окна.

Потом он выключил свет, решил, что это поможет успокоиться. Стоял в темноте, пытаясь понять, что с ним. Рука нащупала часы. Толчок! Могло и показаться: наверняка, это нервный импульс или ток крови. Но часы словно ожили, он ощущал их так, как если бы под ладонью был мышонок. Еще толчок и короткий писк.

Сигнал прозвучал не столь четко и требовательно, как у часов Сьюзен, и тем не менее это был сигнал, теперь Марио не сомневался, он не ослышался. Невесть из каких уголков памяти всплыла картина: в темном глухом подъезде стоит человек и не решается позвонить, уже и палец на кнопке, а он все раздумывает; когда же наконец собрался с духом, надавил так осторожно, что самому не понять, позвонил он или только собирается.

Ему никто не объяснил, что делать, когда это случится. Но ни растерянности, ни колебаний он не испытывал. Бросился из комнаты — и не к основному выходу, а к боковому. Знал ведь: так быстрей! Со ступенек прыгнул в темноту, побежал напролом, веря, что и вслепую выберется к Башне.

Она призрачным облаком выплывала из ночи. Спрятанные по обочине поляны прожектора в четверть накала освещали ее основание. В рассеянном свете еще угадывались очертания нижних ярусов, а вершина терялась где-то в звездной выси.

Прямо по ходу обозначился портал. Марио направился к нему, не представляя пока, как он проникнет во внутрь и как заявить о себе — голосом, пинком в ворота или же существует какая сигнализация. Литая броня дверных створок отсвечивала холодным блеском. Что стоять, что ломиться — с одинаковым успехом можно было до скончания века.

Ждать однако не пришлось. Створки бесшумно разошлись, пропустив его в просторный бункер, и тут же сомкнулись. Прекрасная ловушка, мелькнула мысль, но созреть не успела: справа в стене образовался проход. Марио шагнул в проем и очутился в кабине лифта. Что это за лифт, он понял, ощутив ускорение подъема. Он плохо помнил свое состояние, вс^ что происходило с ним, напоминало сон. Вот только пробуждение почемуто не наступало. Лифт уносил его в неизвестность, и даже воображение забастовало: он и отдаленно не мог представить, что увидит сейчас.

…задул ветер, заструился, застучал по бумаге песок. Марио очнулся от дремы, сбросил с лица газету. Зеленое солнце ударило в глаза, и весь ослепительный яркий день казался ему со сна зеленым. Во рту пересохло, за ушами и под подбородком щипало от пота. Долго же он спал, если так его разморило. С трудом поднялся, стряхивая въевшийся в кожу песок, выбрался из ложбинки. Кто-то еще был на берегу. Вначале он увидел сложенные на камне вещи, потом женщину. Она выходила из воды, вытирая ладонями лицо. Удивилась, заметив его, — откуда он тут взялся, но не испугалась и даже не попыталась прикрыть руками наготу, как это делают застигнутые врасплох женщины. «Ты что, не видел голых баб?» — сказала без всякого недовольства и пошла к одежде. Он присел на корточки, смотрел, как она одевается. Мир все еще казался зеленым. «А ты не псих?» — спросила она, когда он, увязавшись, приплелся в поселок и уже стоял на пороге дома. «Ладно, заходи, — сказала она. — Только на столе у меня ничего нет. Могу сварить креветки, если хочешь»…

Похоже на пустующую оранжерею, нет, скорее на операционную, только неимоверно большую, для исполинов. По периметру круглого зала шли хромированные конструкции, образующие сложный причудливый узор, отчего стены казались ажурными. Полумрак съедал краски, размывал очертания предметов, усиливая ощущение гулкой пустоты и циклопичности помещения. Но что это? В центре зала на массивном мраморном постаменте, как в гнезде, покоилось гигантское яйцо. За прозрачной скорлупой фосфоресцировала плотная масса, испуская трепетное голубое сияние. Марио решил, что это каким-то образом отражается свет звезднад куполом Башни висело ночное небо.

— Ты любишь смотреть на звезды?

Вопрос прозвучал громом, хотя это был голос не робота, а человека и нес в себе всю полноту красок.

— Звезды? — эхом повторил Марио, не улавливая, к кому обращаться. — Не знаю, не замечал. Да и где, когда? В городе какие звезды?!

— Небо для всех одно, люди разные. От человека зависит: для одного — это блажь, у другого — душа требует.

— Может, и так, — согласился Марио. — Что-то похожее толковал мне однажды пастор.

— На исповеди?

— Нет, в поезде, ехали случайно вместе. Верующим меня не назовешь.

— Вообще не веришь? Ни во что?

— Почему же, верю, к примеру, что мне когда-то повезет.

— В чем?

Разговор все больше напоминал допрос, только ответы требовались исповедальные, и спрашивали его о вещах, о которых ему и задумываться раньше не приходилось. Он удивлялся, что как-то ухитряется еще отвечать.

— Подойди с другой стороны, там кресло, — предложил голос.

Марио обогнул постамент, устало сел и сразу почувствовал облегчение. В зеркальной глубине мрамора увидел свое отражение — и то дело, сойдет за собеседника.

— Так что же ты ждешь от жизни? — переспросил голос.

Ха! Он, должно быть, считает, что у человека на все есть готовые ответы.

— Разобраться, так и вправду ждать нечего, — сказал Марио. — Устроены мы так: надеешься на лучшее, а какое оно, лучшее, сам толком не знаешь.

— Продолжай, мне интересно.

— Интересного тут мало. Если живешь, как бродячий пес, то и сказать, чего тебе хочется, не так-то просто. Бросили кость — хвостом виляешь, дали пинка — скулишь. Скулить не хочется, да и хвостом вилять тоже не очень приятно.

— Давай уточним: ты имеешь в виду дом, семью, работу?

— Само собой. Без этого какой ты человек.

— Что еще? Допустим, все это у тебя есть, дела твои процветают. Дальше что? Я согласен, голодный и куску хлеба рад. Но вот он насытился. И все? Желать ему больше нечего?

Он что, смеется или считает меня кретином?

— Не обижайся, Марио. Все люди с причудами, а мне тем более простительно. Я ведь могу спросить о чем угодно, о странных порой вещах. Например, что чувствует человек, когда его «разморило». Или какой вкус у креветок.

Марио насторожился. Обмолвка не могла быть случайной.

— У одного писателя, — продолжал голос, — я прочел: зеленое солнце. Потом спрашивал многих, какого цвета солнце, так некоторые тоже обижались.

— Солнце бывает зеленое, — сказал Марио.

— Теперь я знаю. Конечно, вопросом можно обидеть, даже причинить боль. Но как еще я могу узнать людей? Однажды совсем нехорошо получилось. Прошел конкурс детского рисунка. Первый приз получила девочка восьми с половиной лет. Ее звали Несса. Она нарисовала сломанное деревце и надвинувшуюся на него какую-то тень — не то здания, не то сапога. В газете была репродукция: сломанное деревце и тень, ничего больше. Я говорил с этой девочкой. Не здесь, разумеется; попросил встретиться с ней Эгона Хагена, у него с детьми получается. Но разговаривал я, только девочка об этом не догадывалась. И надо же было так неловко спросить, до сих пор себя ругаю. Хочешь, говорю, чтобы дерево на твоем рисунке снова росло, а вместо тени над ним светило солнце?

— Что же сказала девочка?

— Ничего. Она заплакала. И я, кажется, понял почему, только поздно… Извини, если что не так, но мне нужно еще о многом тебя спросить.

Отображение в мраморе шевельнулось — Марио положил ногу на ногу.

— Постарайся меня понять, — голос взывал к вниманию. Человек ведь состоит из желаний, надежд. Это как бы мера его существования: каковы твои устремления, таков и ты. Высокого хочешь — ты значителен, если же только живот набить — ничтожество. Потому и интересует меня, кто чего ищет. Понимаешь?

Нет, до Марио доходило с трудом. Абстракции всегда вызывали в нем раздражение, он не доверял им, как не доверял упаковочному ящику, не видя что в нем, — там мог быть и мусор. Рассуждать он не любил и не умел, философ из него никудышный.

— А кто мне судья? — спросил он агрессивно. — Кто скажет, чего я стою, если я сам не знаю, чего мне хочется.

— Оставим это, — ушел от ответа голос. — Послушай дальше, мой главный вопрос еще впереди. Знает человек о своих желаниях или не знает — не в этом суть. Они все равно есть, и люди стремятся к ним. Но как? Увидел на яблоне плод, навалился — и сломал дерево… Умница девочка. Надо же, восемь с половиной лет — и так понять! Тебе не хочется ее повидать?

Марио промолчал. Он не мог уловить канву разговора, его смысл и испытывал смутное беспокойство и тревогу.

…машина стояла в гараже, за домом. Пользовались ею редко. За две недели, как его привезли на ранчо, лишь однажды он услышал шум мотора. Выбежал во двор, но опоздал — только пыльный след. «У отца дело в городе, — сказала женщина, ласково посмотрев на него грустными глазами. — Он скоро вернется». После обеда машина снова была в гараже… Марио плотно прикрыл за собой ворота, выждал, пока глаза забудут солнце. Кабина его не интересовала, там никого нет. Таинственное существо жило в железной коробке. Это к нему лазают головой люди и шепотом о чем-то договариваются, Он видел, как открывают капот, и без труда откинул крышку. Пахнуло нагретыми парами бензина, мотор еще не успел остыть…

— Ведь и ты ломал деревья, а, Марио? Вспомни, в детстве. Было, было. Все мальчишки что-нибудь ломают. Но и это не главный мой вопрос… Подожди минутку, что-то передают. Голос отключился, и на несколько секунд установилась пронзительная тишина. Марио подался вперед, всматриваясь в свое отражение. Он не узнал себя: на него смотрело чужое лицо. Воздух дрогнул. — Извини, сообщение из Женевы. Начались переговоры. Тебя это интересует?

— Большая политика не для таких, как я.

— Ну, это ты зря. На то она и большая, что касается всех. Чего стоят все твои желания, если случится что.

— Война что ли?

— Да еще какая! Она сметет всех без разбора — богатых и бедных, счастливых и несчастных, ту же бездомную собаку, о которой ты говорил. В Хиросиме в секунды смело двести тысяч душ. А та бомба просто игрушка по сравнению с теми, что сейчас.

— Тут спорить не о чем. Только от меня ничего не зависит, хоть я из кожи лезь. Разве что в пикете стоять да подписать какую бумажку. Но толку что, не верю я в это. На то есть президент, конгресс, депутаты разные…

— Постой, постой, — перебил его голос. — Теперь я задам свой главный вопрос. Представь, что ты, Марио Герреро, все можешь. Как ты пожелаешь, так и будет. Словом, ты бог, и перед тобой весь этот мир. Что бы ты сделал, как бы распорядился?

Лицо в глубине мрамора поплыло, исказилось, Марио встал, чтобы не видеть его. Отчего такая усталость? Словно кто влез ему в душу и перерыл там все, переворошил, живого места не оставил. Что он ищет, чего ему надо? Звезды, креветки, сломанное дерево, девочка, война и теперь вот бог. Не хотелось ни слушать, ни отвечать.

— Каждый делает, что может, и в ответе за это. С всевышнего и спрос всевышний, а я не бог. И к чему эта игра? Пойду я, устал.

— Мы не играем, Марио. Или это была бы самая дорогая игра. Я не шучу. Час моего времени стоит четверть миллиона. Мы с тобой наговорили на двести тысяч долларов. Слышишь: мы, не я один. Это теперь и твоя цена. Говоришь, от тебя ничего не зависит? Ошибаешься. А если тебе захочется что-то сделать со мной? Взбредет вдруг такое в голову. Внизу, напротив лифта, еще одна дверь. Не заметил? Там склад, валяется всякий хлам, остался после строителей. И среди этого хлама — канистра. Чистейшая серная кислота. Представляешь, что будет, если втащить ее сюда и слегка побрызгать? Мой черепок — это же органика. Вот фонтан будет!

Голос выжидающе замолчал, словно хотел узнать, какое произвел впечатление. Марио отрешенно смотрел на голубое свечение — оно стало ярче. Яйцо полыхало, как небо при полярном сиянии.

Канистра. Причем тут канистра?

…ждали представителя приюта. Приехал Рой. Марио узнал его по голосу. В соседней комнате кто-то, возможно, полицейский, обстоятельно рассказывал, как все произошло, беспрерывно повторяя «надо же». «На девятом участке, отъехать не успели. Надо же! Что у них там стряслось, ума неприложу. Возможно, проводка, замкнуло где. Вспыхнула факелом. Надо же! Вижу — горит,. подъехал — ничего уже нельзя было сделать… Мальчишка вот остался. Надо же!» Открылась дверь. Подошел Рой, присел перед ним на корточки, взял его за плечи, заглядывая в глаза. «Ну, ну, держись, ты же мужчина. Сейчас поедем»…

— Еще секунду, Марио. — Голос, казалось, играл с ним: отпуская, не отпускал, что-то хотел сообщить и не договаривал, требовал серьезности, а сам посмеивался. — Говорят, ты приносишь несчастье, вокруг тебя беда ходит. Ведь наговор это и предрассудок — ты как, считаешь? А теперь иди. До встречи, мой роковой Сын.

Никаких дел в городе у него не было, разве что заплатить за квартиру, в которой он уже неделю не жил, но съезжать окончательно пока не собирался. И вспомнил о ней лишь потому, что почувствовал потребность хоть на несколько часов выбраться из зоны. При всей своей благоустроенности Нью-Беверли оставался клеткой. Само сознание изоляции угнетало. Вид колючей проволоки и охранников у шлагбаума вызывал желание пересечь границу; словно по ту сторону ограждения был другой воздух и дышалось легче. За завтраком он объявил о своем намерении. Сидящие за столом ничего не сказали, только переглянулись. В отличие от Марио они были завалены работой, и проблема свободного времени их, видимо, не волновала. Да и привыкли уже: «святая троица» жила здесь со дня основания филиала. Отправляясь на свою «кухню», Сьюзен — пожелала: не потеряйся, затоскуешь дай знать, развеселим. Марио все еще с трудом понимал многое, что говорилось между ними: какое-то содержание сказанного и несказанного, но заложенного между слов, ускользало от него.

На всякий случай он известил Полковника. Тот посмотрел на него бесстрастным птичьим взглядом:

«Вольному — воля». Этим он давал понять, что никакого разрешения тут не требуется и вообще пора уяснить — здесь Марио сам себе голова. Запрещать ему что-то или как-то ограничивать никто не собирается, разве что посоветовать или порекомендовать. «Когда вас ждать?» — для порядка спросил Полковник.

Машина подошла через минуту после вызова. За рулем сидел вислогубый. Везет же мне, неужели в гараже не нашлось никого другого, подумал Марио. Наверное, не только подумал.

— Возить вас буду я. Всегда, — внес ясность, не глядя на него, водитель. — Меня зовут Джеймсом.

— Хорошо, Джеймс, — миролюбиво сказал Марио и покосился на автомат, лежавший на сидении рядом с водителем. В его обязанности входило, видимо, не только крутить баранку. Надеюсь, со мной тебе потеть не придется.

Пока ехали по шоссе, Джеймс не столько следил за дорогой, сколько высматривал что-то в зеркале заднего обзора. Несколько раз оборачивался, хотя шоссе было на удивление пустынным, и никто обгонять не собирался. Только уже на въезде в пригород увязалась какая-то замызганная колымага неопределенного цвета. Джеймс пропустил ее вперед, цепким взглядом проводив пассажиров — двух юнцов, у которых и времени не было, чтобы взглянуть на спидометр, — так они болтали.

За неделю Марио успел отвыкнуть от скопища домов, автомашин, людей и теперь поглядывал на уличную суету с каким-то потусторонним любопытством. Так вглядывается в хорошо знакомые места человек после долгого отсутствия: ничего, вроде бы, не изменилось и в то же время все чужое, не принадлежащее ему. Он уже не частица этого бегущего, смердящего, тяжело дышащего чудища, а пришелец из другого мира. Глаз подмечал то, на что раньше не обращал внимания. Район, где он снимал квартиру и куда недавно еще, как к пристанищу, возвращался после безуспешных поисков работы, казался теперь и неуютней, и неопрятней. Бумага на тротуарах, переполненные мусорные баки, потеки на стенах, прокопченные стекла окон.

Остановились, не доезжая до дома. Почему-то Марио не захотел, чтобы соседи видели его в компании с вислогубым. Тот и не собирался прятать автомат. Хотя бы прикрыл чем.

— Мне с вами? — спросил Джеймс.

— Оставайся, я скоро.

Ему повезло: в подъезде он столкнулся с хозяйкой.

Однако поведение этой степенной, всегда уравновешенной и, как предполагал Марио, хитроватой женщины показалось странным. Увидев его, она отступила в некотором замешательстве. На стареющем, но еще без заметных морщин лице изобразилось не то удивление, не то испуг.

— Это вы, сэр?! — не поверила она своим глазам.

— Кажется, это еще я, — подыгрывая ее состоянию, удостоверил он свое присутствие.

— О, наконец-то! Вы пропали так неожиданно, не предупредив. Я не знала, что и подумать, собиралась в полицию звонить. Мало ли что. Вокруг каждый день столько случается…

Она уже справилась с секундной растерянностью и изливала словесный поток, что, кстати, тоже было не в ее характере: разговорчивостью она не отличалась.

— Я сменил работу и часто буду в разъездах. А когда вам звонить в полицию — непременно извещу телеграммой, — пообещал Марио.

Она, похоже, обиделась на него, но теперь это не имело значения. Договорившись, что зайдет к ней минут через десять, чтобы расплатиться, он поднялся на третий этаж. От встречи с хозяйкой осталась оскомина: что-то в его отсутствие произошло, и это что-то имеет отношение к нему.

Едва войдя в комнату, он увидел на полу оранжевый конверт. Подсунуть его под дверь не могли, мешал порожек. Кто-то входил и намеренно положил письмо на самое видное место. Оранжевый цвет тоже не случаен. Кому-то очень хотелось, чтобы на послание сразу же обратили внимание. Что ж, цель достигнута.

Марио вскрыл письмо. В записке, отпечатанной на машинке, некий Роджер Гликоу назначал ему встречу в центральном павильоне выставки бытовых приборов, ежедневно с десяти до одиннадцати утра. Ни подписи, ни даты. Марио порылся в памяти: знакомых с такой фамилией не оказалось. Адрес выставки что-то напомнил. Да это же недалеко от офиса, где он встретился с Полковником. Возможно, кто-то из его парней запоздал с приглашением, и оно лежит здесь с того дня, как он перебрался в Нью-Беверли. Однако это предположение тут же отпало. Теперь, зная Полковника, он готов руку дать на отсечение: таких накладок у того просто быть не может.

— Ко мне кто приходил или спрашивал? — буднично поинтересовался он, расплачиваясь с хозяйкой за квартиру. Та изобразила удивление. Лучше бы не притворялась — не так заметна была бы фальшь. Сама же отпирала для кого-то комнату и наверняка не бескорыстно. За негласные услуги всегда платили и еще больше — за умение молчать. Однако слишком уж перепугана, дело, пожалуй, не в одном только письме. Марио почему-то был уверен, что сейчас, когда он уйдет, она бросится к телефону, чтобы известить кого надо о его появлении, если еще не позвонила, пока он был у себя.

Джеймс, похоже, не выбирался из машины. Он изучающе посмотрел на подошедшего Марио — все ли в порядке? — и взгляд его снова стал отсутствующим. На широком лице в обнимку спали лень и равнодушие. Вот только губа… Еще секунду назад имевшая вполне приличный вид, она поползла вперед, налилась, вспухла и, наконец, отбивной котлетой улеглась на подбородок. Замечательная губа! Не губа, а барометр. Марио дал себе слово научиться читать его показания. Сейчас Джеймс, должно быть, расслабился. А до этого? Что держало его в напряжении?

— Случайно не знаешь такого — Роджер Гликоу? — спросил Марио, когда они миновали дом, в который он сам не знал когда еще заглянет.

— Без понятия, — шлепнул губой Джеймс.

Оранжевый конверт лежал в кармане. Марио попросил проехать той улицей, где находился офис, а когда они поровнялись с павильонами выставки, — сбавить скорость. Было без четверти одиннадцать. Еще не поздно познакомиться с тем, кто именовался Роджером Гликоу. Он терпеливо ждет. На входе в центральный павильон — женщина с двумя детьми. Дети доедают мороженое. Когда они войдут в павильон, их тоже ощупает не теряющий надежды взгляд.

Он собирался еще походить по магазинам. Его гардероб нуждался в обновлении. Но когда они въехали в торговый квартал, передумал.

— Правильно, — неожиданно одобрил Джеймс. — Что нужно, я привезу. Это тоже входит в мои обязанности.- Он подобрал губу. В боковом зеркале уже давно ползала темная мушка. За ними неотступно следовал черный «мустанг».

— Быстро же ты затосковал, — насмешливо встретила его Сьюзен, когда он вышел из машины. Она стояла на высоком крыльце, руки в карманах халата, волосы подобраны. Подтянутая, собранная, строгая. — Что так? Отвык от городского шума?

Марио, хотел он того или не хотел, застрял на первой ступеньке и снизу смотрел на голубое изваяние. О, черт, она же красивая!

— Меня никак ждут? — сказал он и пожалел. Не следовало подчеркивать то, что и так было ясно. Сьюзен стала Кормилицей, то есть лицом должностным, как все здесь, и нечего пялить на нее глаза. Да, она ждала, но не потому, что ей этого хотелось, а так надо было — дело есть, пусть он ничего себе не воображает.

— Оденься и приходи к Доктору, — сказала она. Прозвучало полуприказом.

«Оденься» означало влезть в такой же голубой халат и напялить шапочку. Всякий раз, когда приходилось переодеваться, а в лаборатории иначе не пускали, он испытывал тоску одичавшего кота, попавшего в мешок, и стороной обходил зеркала, чтобы не встречаться с подозрительно замаскированным типом.

Что-то в его отсутствие произошло. В кабинете Эгона собралась вся троица. Сам Доктор сидел за столом, поставив перед собой руки шалашиком, и целиком, казалось, был занят тем, что наблюдал, как пружинят пальцы, соприкасаясь подушечками друг с другом. Кормилица, обхватив себя за локти, стояла у окна. Спиной. Неизменно стройная, строгая. И тоже сама по себе, будто никакого отношения к происходящему не имела. Зато Учитель и не пытался скрыть возбуждение. Он чуть не налетел на Марио, опалив, его взглядом.

— Объясни ему, Доктор! — Он был уже в другом конце кабинета.

…под утро их привезли на какой-то полустанок. Вывели из вагонов на платформу, построили. Стояли не по ранжиру, кто с кем. Справа от него оказался огненно-рыжий малый с сытой наглой рожей. Кажется, они ехали в одном купе. Потом его так и звали: Рыжий, и не столько за цвет волос, сколько за нахальство и пронырливость. Почему-то все считали, что рыжие и не могут быть другими. «Подвиньсь!» — повел плечом малый.

Отвоевав пространство, он на какое-то время уго монился. Потом вдруг повел носом, повертел головой и уставился на Марио: «Так это ты вонял всю ночь! У, парфюмо!»…

— Извините, Марио, так сложились обстоятельства, что мы вынуждены обратиться к вам за помощью. — Эгон Хаген единственный из троих, кто оставался с ним на «вы». У него в крови было то, что называют врожденной деликатностью.

— Какие обстоятельства, какая помощь?! — взорвался Жан. Не мечи икру, мы не на ассамблее.

— Дело в том, — продолжал спокойно Доктор, — что возник вопрос, разобраться в котором нам пока трудно. Вероятно, мы чего-то не знаем. Если вы поможете, то окажете…

— О боже! — простонал Жан и направился к двери. Слушать дальше было выше его сил.

Марио в какой-то степени разделял его нетерпение. Из слов Доктора он уяснил пока только одно: какая-то неприятность, причем большая, раз они так переполошились.

— Присядьте, пожалуйста, — предложил, или скорее попросил Доктор. — Сейчас все объясню.

Объяснение было долгим, туманным, что-то не договаривалось, возможно, намеренно, и позднее, переваривая пространный монолог Хагена, Марио с трудом составил более или менее ясную для себя картину «обстоятельств». Началось это еще несколько дней назад. Тревогу поднял сам Доктор. Ему не понравилось состояние Большого Мозга. Какие-то там у Него отклонения. «Будь это обычный пациент, я определил бы: невроз». Невроз — это понятно. Болезнь как болезнь, и ее следует лечить, вернее, не ее, а его. А чтобы лечить, надо знать первопричину. С чего вдруг? Не от сырости же. И это еще полбеды. Хуже, что сам БМ закапризничал, как малое дитя, лечиться не хочет. Попробовали подмешать лекарства в физраствор, чуть ли не истерика, заставил сменить меню. Это уже по части Кормилицы. Ей выговор и протест: если, заявил, еще раз без моего ведома попытаетесь сварить такое блюдо, объявлю; голодовку. Она вот сейчас стоит у окна и переживает… Ему объясняют: без лекарств нельзя, хуже будет. Да какой разговор с больным, неврастеник ведь. Слушать ничего не хочет: лучше вас, мол, знаю, что можно, а что нельзя. Устал я, говорит, отдых нужен, отпуск. Вот тут забегал кибернетик, то есть Учитель. Почему отпуск? Сколько лет без продыху — и ничего, а теперь вдруг устал. Отпуск — это катастрофа. Срывается не только рабочая программа (на это Учителю наплевать), рвется связь с миром, прерывается информационный поток. БМ отстанет от событий, вроде как школьник, прогулявший учебную четверть. Что потом спрашивать с отставшего ученика! В принципе Он может сам объявить себе каникулы, но тогда… Страшно даже представить, что тогда… Такая вот закрутилась карусель. И крутится не первый день, только Марио ничего не знал. С какого дня конкретно? Прикидывали, считали — выходит примерно с появлением в Нью-Беверли Сына, и получается, что он Марио Герреро, во всем виноват, если и не во всем, то все равно виноват. Потому и есть к нему вопросы.

— Еще раз извините, мы вынуждены кое о чем спросить. Обстоятельства, сами понимаете, чрезвычайные. — Доктор не сразу решился сказать «чрезвычайные». Он старался подбирать слова нейтральные, спокойные, чтобы не оказать на собеседника эмоционального нажима. Давить на психику, как он считал, унизительно, а для людей его профессии — недостойно.

К тому времени, поостыв, вернулся Жан, покинула свой пост у окна Сьюзен. Втроем они терзали вопросами Марио, пытаясь понять причину свалившихся на них проблем.

— Ты поднялся на лифте, вошел в зал. Как Он встретил? Первые слова.

— Спросил о звездах. В том смысле, люблю ли я смотреть на звезды.

— И что? Ответ понравился?

— Откуда мне знать. Поинтересовался, во что я верю.

— Веришь или веруешь?

— Для него это без разницы, я так понял.

— Потом?

— Немного поговорили о жизни и стали играть.

— Как играть, во что?

— Ну, вроде как с переодеванием, только на словах. Сам он был то прокурором, то проповедь читал, то дурачка из себя строил: а почему, отчего? И меня все время во что-то рядил. Представь, говорит, что ты женат, имеешь свой дом. Тут меня смех стал разбирать. Попугать хотел: зачем ты, Марио, в детстве деревья ломал? Потом вдруг: ты бог. Это я-то бог!.. Да вы все здесь во что-то играете.

— Нет, так мы ничего не узнаем… У тебя хороший глаз, ты легко подмечаешь. Постарайся вспомнить. Что тебя особенно удивило?

— Яйцо.

— Не о том. Каким Он показался, в разговоре? Может, странность какая?

— Яйцо сияло.

— Хватит! — взметнулся Жан. — Он же нас дурачит. Разве вы не видите?! Молодец, Марио, всем нам носы утер. Нет, скажешь?

…все видели, как Рыжий заходил в каптерку. Он пробыл там минуты две и вышел, ухмыляясь. На вечерней поверке сержант спросил: «Кто?» Строй молчал. Сержант медленно обошел их, всматриваясь в каменные лица. «Ладно, — сказал он. — Наказывать всех не в моих правилах. Когда вся армия чистит нужник — это не армия, а ассенизаторы. Достаточно одного. Может, есть добровольцы?» Строй молчал. «Тогда сами решай: те кому». Строй молчал. «Что ж, подождем. Будете стоять до посинения». И тут подал голос Рыжий: «Парфюмо. Его хлебом не корми — лишь бы пахло. В нужнике ему самый раз». Сержант распустил строй. Марио пошел за шваброй…

Когда они остались вдвоем. Доктор встал из-за стола, прошелся по кабинету. Он был явно расстроен. Это он предложил переговорить с Марио и, поскольку затея не оправдала связанных с нею надежд, чувствовал себя виноватым. Перед всеми. Перед Ж.аном и Сьюзен, что отнял у них время; перед Марио, что поставил его в неловкое положение. Сам он не считал, что этот загадочный избранник Большого Мозга морочит им голову. Тут что-то другое.

Взяв стул, он сел напротив Марио.

— Мне показалось, — тихо начал он, — иногда вы как бы отключаетесь, пропадаете куда-то. С вами часто так?

Как ни странно, скандальный разговор у Доктора нисколько не испортил его отношений с троицей. Наоборот. Теперь он был посвящен в самую что ни на есть потаенную жизнь Нью-Беверли, и при нем в открытую обсуждались все дела и события, о которых сам он наверняка никогда бы не узнал.

Обменивались новостями обычно за обеденным столом на общем сборе. Но не только. Случалось, Марио оставался с кем-либо наедине, и тогда, непроизвольно яли делалось это умышленно, в знак особого доверия, с ним делились тем, о чем умалчивалось в присутствии других. Были, оказывается, у них друг от друга секреты, и не только сугубо личного, интимного свойства, а, что самое неожиданное, — связанные с Башней.

Удивила его прежде всего Сьюзен Маккали.

В тот злополучный день, когда они чуть не перегрызлись у Доктора, она перехватила Марио на пути к коттеджу. Вначале он подумал, что начнет утешать или постарается как-то сгладить — допрос-то учинили они. Ничего подобного! Накинулась на него, что та пантера. Во всем, видите ли, он виноват; с ним просто страшно рядом стоять — обязательно история. (Это он уже слышал). Не успел появиться — и кругом черт знает что творится. Вандал, варвар, разрушитель. Где пройдет, там пепелище. (Зачем тогда его сюда затащили?). Доктора пожалела: деликатнейший человек, умница, молиться на таких надо. За Учителя горой: талант, гений, он и так по ночам не спит. (Но что он им сделал?).

Другая женщина, наговорив такое, повернулась бы и ушла, унося с собой праведный гнев и распаленную гордыню. Только Сьюзен не относилась к тем, другим. Еще не закончив тираду, она уже поняла, что пересолила и переперчила… У нее хватило мужества вылить это варево и начать стряпать заново.

— Не принимай все на свой счет, — сказала она. — Мы все здесь посходили с ума. У нас нет другой жизни, только Башня. И если с Ним что случится — всему конец. У меня такое ощущение, что мы — Его частица. Нет, это не женская фантазия. Мне уже не нужны часы, сама чувствую, когда зовет, без сигнала. Я, кажется, знаю, почему мы стали психами. Это от Него. «С ним что-то творится — и с нами тоже. Догадалась давно, но молчу. Однажды он такое выкинул… Об этом никому, выслушай и забудь… Попросил алкоголя. Ну да, выпить. Хочу, говорит, вкусить человеческого безумия. Представь мое положение. В голове не укладывалось: чтобы я, да своими руками… Поклялась: не дам. Пусть выгонят, пусть что угодно — не дам! Требовал, угрожал, умолял. Уговорил, конечно… Ты ничего не почувствовал там, у Него? Усталости или сонливости, как при гипнозе? Чудище какое-то, что хочет внушит… Сама влила полтора литра виски. Это не так много, в Нем веса две тонны. Но страха я натерпелась… Что же, думаю, теперь будет? И больше всего боюсь: вдруг еще потребует, во вкус войдет. А потом вижу — обошлось вроде. Никто не заметил. И сам Он разочарован: гадость, говорит, пойло для кретинов, ничего другого, мол, он и не ждал. Я цвету, у меня праздник. Подхожу к зеркалу — и ахнула: седая прядь… Так вот, когда я скормила ему эти полтора литра, вернулась к себе, и чувствую — под хмельком, будто сама приложилась. Не веришь? Жан свидетель, он как раз зашел. Ты, говорит, сегодня прямо сияешь, а у самого ноздри разбежались, стал принюхиваться. Честное слово, принюхивался.

Марио поднял глаза на Сьюзен: где там седая прядь? Волосы спрятаны под голубой шапочкой, но он хорошо помнил, что никакой седины нет. Правда, она могла и подкрасить.

— Хочешь, зайдем сейчас к Жану, и я помирю вас? — горячо предложила она, словно воодушевилась на невесть какой подвиг. С боевого коня она с ходу спрыгнула в телегу миротворца.

Кажется, ее удивил ответ Марио.

— Мы не ссорились, — сказал он.

Если с кем и осложнились его отношения, так это с Доктором. Не очень-то приятно осознавать, что ты на подозрении, а Эгон Хаген буквально выслеживал его: ловил каждое слово, подмечал каждый жест. И это при его-то деликатности. Иногда он не успевал отвести взгляд и страшно конфузился. Как мальчишка, которого застали за шкодой. Он жалко улыбался, словно жаловался: вот видите, как неловко получается, вы уж извините, пожалуйста, я не хотел, почему бы вам самому не прийти ко мне и не сказать. Не ясно было лишь, каких признаний он ждал от Марио.

Для чего-то он затребовал его медицинское досье. И узнал об этом Марио от Полковника. Тот позвонил по телефону и поинтересовался, у кого он лечился — фамилию и адрес врача. Марио развеселился: выходит, здесь не все еще о нем знают, раз задают вопросы. Полковника это задело. «Нужно не мне Доктору». Тут уж было не до смеха. «Передайте, — сказал Марио, — врача у меня нет и не было, я никогда не болел». И это так, если не считать детской скарлатины и той больницы, куда его привезли, искусанного рыжим псом. Что это за больница — он уже не помнил.

Настал момент, когда он почувствовал потребность отвести с кем-нибудь душу, хотя бы посоветоваться. Раздражал Эгон. Злил Жан. Смущала Сьюзен. И в кармане еще лежал оранжевый конверт.

Было бы все проще и понятней, знай он, на какую свадьбу его позвали. Во имя чего он здесь? Он ждал сигнала из Башни.

…было все равно, как она справилась с его уходом — все еще расстроена или успела забыть. Но ждал удивления. Что подумает, увидев его в дверях? Обрадуется? Испугается? Не знал и не хотел гадать. Но что удивится — это точно. Замрет, может, вскрикнет. Удивленно вскинутые глаза. В удивлении полураскрыт рот. И все лицо удивленное. Он это увидит, если даже будет совершенно темно, он уже видел, подходя к дому, в котором почему-то не горел свет. Но отчего человеку страшно, когда в знакомом созвездии исчезает звезда? Ведь это так далеко…

Часы ожили в полдень, точнее — без пяти двенадцать. В такое время он никого еще не вызывал. Новый каприз?

Марио почувствовал всю значимость неурочного вызова, когда вышел из коттеджа. Пошел он не через боковой ход, как в первый раз, а через парадную. С крыльца увидел стоящих поодаль людей в голубых халатах. Они дружно повернулись, прервав разговоры, и молча рассматривали его, будто ждали какого-то события — вот что-то произойдет.

Голубые халаты он видел на всем пути к Башне. Люди выползли из лабораторий, разбрелись по парку, сходились группами и расходились на перекрестках аллей. Судя по их позам и жестам, они были крайне взволнованы и возбуждены.

Нью-Беверли бурлил.

Началось, как он потом узнал, еще утром, даже раньше — со вчерашнего вечера; это разговоры пошли лишь с утра. Ничто не парализует так работу, как слухи. Судачили все и везде. Новость передавали шепотом, а слышал весь филиал. Нашептали бурю. Просто удивительно, что не трещат стены зданий и не посрывало крыши. Рухни сейчас сама Башня — восприняли бы как должное. Что может быть ужасней того, что уже произошло.

Первая тучка на беверлинском небосклоне показалась накануне, только никто не подумал, что это — предвестница надвигающейся грозы. По программе предстояло проконсультировать абонента НХ-78003. Рабочее время — двенадцать минут (гонорар — пятьдесят тысяч долларов). Исходные данные БМ получил вовремя, вопросы были поставлены корректно. И все шло своим чередом. Правда, Башня потребовала дополнительных сведений. Никого это не насторожило. Дали. И прежде случалось, что БМ что-то запрашивал или уточнял, если испытывал затруднения. Но затем последовал запрос: с какой целью абонент обратился за консультацией и как будет использована полученная информация? Это уже что-то новое. Никогда раньше Он такими вещами не интересовался. Связались с абонентом, тот на дыбы. Начались переговоры, согласования. Разумеется, ни одна фирма всех своих карт не раскроет, но в данном случае директорский совет уступил: чтото сообщили, что-то утаили. Но номер не прошел. Из Башни категоричное: расшифруйте код абонента! То есть назови Ему фирму — ни больше ни меньше. Это уж слишком. Филиал обслуживал анонимно, сведения о клиентуре держались в строжайшей тайне. Иначе сама консультация теряла смысл, конкурентам достаточно было узнать, чем занимается их соперник. К тому же услугами филиала пользовался не только деловой мир. (Полковник слукавил, сказав Марио, что никакого отношения к военному ведомству Нью-Беверли не не имеет. Имеет и самое прямое)… Получив отказ, БМ, казалось, смирился.

Это было вчера. А утром, просматривая новый график, программисты обнаружили, что абонента НХ-78003 в программе нет. Двенадцать минут — прочерк, нулевое время. И если бы только это. Он все-таки расшифровал индекс, назвал фирму и отказался работать на нее наотрез, навсегда.

Было, было отчего бурлить Нью-Беверли. А день стоял ясный, тихий, голубоглазый. Парк просвечивался насквозь, дышали смолой сосны, азартно пересвистывался птичий народ. И откуда света столько взялось, столько воздуха… Марио шел, жмуря глаза, с перехваченным дыханием — от солнца, от озона, а думалось ему, что это взгляды беверлинцев горячили кровь и несли его над землей.

Он пересек поляну, не останавливаясь, прошел ворота. Бронированные створки были уже разведены. Часы показывали двенадцать. Пошло нулевое время. После яркого дневного света полумрак под сводами Башни казался непроглядным. Медленно, по частям, как проявляется изображение на фотобумаге, обозначилось слабое свечение, потом овал яйца, пока еще без постамента. Яйцо словно плыло, парило в воздухе. Сесть ему не предложили.

— Мы теряем время, — прервал тишину голос. — Говори.

— Сегодня такой день… — с ударением на «такой» сказал Марио.

— Прекрасная погода, знаю. Или ты о событиях?

— Тебя уничтожат. Когда всем надоест, тебя уничтожат.

— Может, я этого и добиваюсь. Такое тебе не приходило в голову?

— Зачем?

— Спроси у самоубийц. Каждый день кто-то расстается с жизнью.

— Они от отчаяния.

— Я тоже в отчаянии. Или, считаешь, у меня такое не может быть? А ты представь. Попробуй.

— Опять игра?

— Хорошо, оставим… Я слушаю.

Глаза освоились. Марио уже видел свое отражение в мраморе постамента. Неестественно вытянутая, сломанная фигура… Ее зовут Несса, восемь с половиной лет.

— Я мог бы сходить к той девочке, о которой ты говорил. Если хочешь.

— Нет, зачем же. Мне пока от тебя ничего не вадо.

— Пока… Никто не может сказать, зачем я вообще здесь.

— Тебя это беспокоит? Ты — Сын. Разве дети спрашивают, зачем они родителям?

— Это тоже игра, да?

— Марио, время на исходе. Ни о чем больше не хочешь спросить? Мне показалось…

В кармане лежал оранжевый конверт.

— Кто-то назначил мне свидание, — вспомнил о записке Марио.

История с письмом, казалось, не произвела впечатления. Да и чего он ждал? В контексте всех событий это была такая мелочь!

— А ты сходи, — сказал голос. — Даже любопытно.

Улицу запрудил людской поток. Марио включил мотор, ожидание предстояло долгое. Вереница невесть где начиналась и невесть где кончалась. Транспаранты не оставляли сомнений антивоенная демонстрация. Люди шли неторопливо, вразброд, как на прогулке в праздничный день, переговаривались, улыбались, глазели по сторонам. Было что-то неестественно-противоречивое во всем этом шествии — гневно кричащие лозунги и праздный настрой толпы. Может, там, на месте сбора, когда они собьются, уплотнятся и над площадью загремят речи, — может, там все будет по-другому, но сейчас, казалось, им доставляло удовольствие идти по улице и вызывать любопытствующие взгляды.

Опустив боковое стекло, он рассматривал демонстрантов. В основном молодежь и старики. Много женщин, некоторые с детьми. Почти нет мужчин средних лет, эти на работе. Хотя нет, попадаются. Вот этому лет тридцать. В отпуске или выходной. Может безработный. Конечно, безработный, на лице написано. Марио таких по выражению глаз узнавал.

Сколько же еще ждать? Можно было дойти пешком, отсюда ходу минут семь, но машину посреди улицы не бросишь, и с места не сдвинуться — образовалась пробка. Марио даже пожалел, что за рулем не вислогубый. Джеймс только подогнал машину к коттеджу и сразу ушел. Это так Башня распорядилась — снять всякую опеку над Марио, что привело Полковника в замешательство. Переполох в Нью-Беверли разрастался.

На перекрестке регулировщик. Он криком поторопил хвост колонны, открыл движение. Марио тронул машину.

Как ни странно, без сопровождающего он чувствовал себя увереннее. Одно присутствие Джеймса — не то шофера, не то телохранителя — наводило на всякие мысли. Да еще автомат на сидении, непрерывные оглядывания, когда в каждом, кто пристраивался сзади, чудился преследователь. Зря он в тот раз не пошел по магазинам. И в павильон следовало бы зайти, повидаться с этим, будь он неладен, Роджером Гликоу, чтобы больше не думать о нем.

Записка в оранжевом конверте уже утратила интригующее и даже несколько зловещее значение, которое придал ей поначалу Марио. Сейчас, подъезжая к выставке бытовых приборов, он не испытывал ни малейшего беспокойства. Разве что слегка разбирало любопытство.

Выставка, похоже, особого ажиотажа не вызывала, тем не менее посетителей оказалось в этот час не так уж и мало. Автостоянка, рассчитанная на полтора десятка машин, была забита. Вовсю работали пищевые автоматы — почему-то каждый, прежде чем осмотреть экспозицию, считал необходимым подкрепиться. А у билетной кассы даже очередь. Есть, оказывается, люди, которые интересуются бытовыми приборами.

Купив билет, Марио направился к наиболее внушительному по размерам и оформлению сооружению: надо полагать, это и был главный павильон.

Он еще не представлял, как произойдет встреча, — ему ли присматриваться к окружающим и пытаться угадать, кто из них Гликоу, или тот подойдет сам. Произошло однако нечто неожиданное. Едва он вошел в павильон, как подкатил маленький, полный, пышущий энергией и оптимизмом мужчина. С сияющим невесть от какой радости лицом, он распростер объятия, словно встречал любимого родственника или закадычного друга.

— Добро пожаловать, наш дорогой гость! — запел он сладким голосом. — Дирекция выставки приветствует и поздравляет вас — вы наш десятитысячный посетиталь. Право, для нас это знаменательное событие. Мы благодарим вас и в вашем лице уважаемую публику за то внимание…

На голос стали стекаться посетители, образовалась толпа, откуда-то вынырнула миловидная девушка с цветами.

— Позвольте вручить вам памятный сувенир. — Ему сунули коробку с пышным бантом. — Теперь, пожалуйста, сюда…

Его потащили в какую-то дверь, провели через несколько помещений и оставили в ярко освещенной комнате. Извинившись и предупредив, что сейчас сюда придут, жизнерадостный колобок исчез, унося с собой остатки им же созданного сумбура. Искусственность суеты с десятитысячным посетителем была очевидной, но. Марио просто не мог что-либо изменить и даже не пытался противиться. Все произошло неожиданно, стремительно, как хорошо отработанный цирковой номер. Блестящий фокус!

Что дальше? Он стоял посреди комнаты, в руках коробка с дурацким бантом. Глупее положения не придумаешь.

Вошли двое: высокая статная женщина в элегантном бежевом платье и норковой накидке, следом усатый брюнет в дорогом светло-сером костюме — усы настоящие, не накладные, а вот с костюмом что-то не так, словно с чужого плеча. Потом Марио понял, в чем дело,- брюнету больше подошла бы спортивная одежда.

Мощная грудная клетка и накачанная шея вылазили из пиджака.

Инициативу знакомства проявила женщина. Представилась: Силинда Энгл.

— Вас можно поздравить, — сказала она, и ее тон показался бы ласковым, не улови Марио насмешливых ноток. — Все же приятно быть избранником слепого случая. Не так ли? Не хотите посмотреть, что презентовала вам дирекция?

Кажется, она давала понять, что сама к дирекции выставки отношения не имеет.

Марио поставил коробку на журнальный столик, распустил бант. Мало что смысля в ценных вещах, он все-таки понял: сувенир дорогой, возможно, очень дорогой. В бархатном гнезде лежала инкрустированная камнями зажигалка. Такую или подобную он видел в витрине ювелирного магазина.

— Боюсь, она мне не пригодится, я не курю, — сказал он.

— О, зачем так потребительски… Изящная вещица в доме никогда не лишняя.

Оставалось добавить, что к этой вещице еще бы дом, которого у него нет и никогда не было, но Марио смолчал. Наверняка эти двое знали, кто он.

Женщина как бы случайно посмотрела на часы, повернулась к спутнику.

— Скоро обедать, — и к Марио: — Не возражаете с нами?

— Если откажусь? — пустил он пробный шар.

— Вы нас огорчите.

— Но я не успел осмотреть выставку.

— Там нечего вам смотреть, — подал голос брюнет. — Вам нужен Роджер Гликоу. Так это я.

…вечером в караул, так почему бы не вздремнуть, пока есть время. В казарму он не пошел — духота. Пристроился на брезенте под навесом за мастерской. Место укромное, начальство сюда не заглядывает, но и проспать не проспишь — слышно все, что делается перед казармами и на плацу. Он уже проваливался в пустоту, когда его настиг шепот: «Эй, парфюмо, слышь?» — Это мог быть только Рыжий, так его больше никто не звал. Открыв глаза, Марио увидел ухмыляющуюся физиономию. «Тебя на седьмой пост ставят, сержант сказал. Соображаешь?» Марио соображал. Седьмой пост — это врытая в землю цистерна со спиртом. Во взводе давно догадывались, отчего у Рыжего частенько красная рожа. «Ты не шуми, если что услышишь. Понял? Я потом поделюсь…»

Обед подходил к концу, и вместе с ним шла на убыль полусветская болтовня, которую с завидной легкостью вела Силинда Энгл. Пора бы переходить к делу, а что такой разговор непременно состоится, — Марио не сомневался. Не скуки же ради привезли его в этот роскошный ресторан, о котором он, живя в городе, даже не слышал. Сели они так, что Силинда оказалась ближе к нему, а Роджер Гликоу вроде бы сам по себе. Он в основном отмалчивался и даже, казалось, не очень прислушивался, о чем они там переговаривались, но и не устранялся, не уходил в тень, давая понять, что в любую минуту может поменяться с Силиндой ролями и что его время еще придет, он свое скажет.

Когда официант, убрав со стола, принес кофе, Силинда достала из сумочки сигареты. Она слегка повела пальцами, показывая, что желала бы прикурить. Ее спутник сделал вид, что ничего не замечает, и Марио пришлось достать выставочный трофей. Зажигалка сработала. Силинда поблагодарила с той же знакомой иронией в голосе.

— Вы, случайно, не увлекаетесь астрологией? — спросила она.

— Нет. А что?

— Для вас сейчас благоприятное расположение светил. Так бы сказал астролог. Судьба благосклонна к вам, вы можете смело начинать любое предприятие.

Ну вот — это уже тот разговор.

— Но у меня нет никаких планов.

— Вы могли бы поправить свои дела, положение. Каждому хочется лучшего, это так естественно. Словом, вы меня понимаете?

Чего уж тут не понять. Если бы ему сказали такое дней десять назад…

— Ваше пребывание в Нью-Беверли не вечно. Может так случиться, что завтра… впрочем, вы это знаете лучше меня.Силинда стряхнула пепел. — Кто там работает, ваши новые друзья,- крупные специалисты, им можно не думать о будущем. Но вам… Извините, что я так откровенно. Нельзя делать ставку на чей-то каприз. Тому, в Башне, ничего не стоит вместо вас найти себе другую забаву. Он же неуправляем, для Него не существуют ни законы, ни профсоюзы. Кстати, Он совсем взбесился, каждый день фокусы. Вы в курсе?

Поразительно, как много она знает. Выходит, выспрашивать его ни о чем не будут, необходимую информацию они получают. Что же им надо?

Тем временем Силинда блистала своей осведомленностью.

— Сегодня Ему не понравился один клиент, завтра другой, а кончится тем, что мы вынуждены будем закрыть филиал.

— Простите, — перебил Марио. — Кто это «мы»?

Женщина посмотрела на него с искренним удивлением.

— Вы не догадались? Скажем так: администрация. Большой Мозг — это наш бизнес. Такое объяснение устроит?

Норковая накидка зашевелилась, ожила, поползла с плеч по белой шее и дальше, к подбородку, на лицо. Огненное облако окутало голову, запалило волосы. Оно разрасталось, плавилось, чтобы стать рыжей пастью, наглой рожей, оранжевым конвертом.

— Вы меня слушаете, Марио? — женщина оставила в пепельнице окурок, поправила накидку.

Он слушал. Слушал и задавал вопросы, получал ответы и снова спрашивал. Это же абсурд — весь этот детектив. Письмо, слежка, выставка, зажигалка, встреча в ресторане. Дичь какая-то! Или игра? Игры, игры, игры, сплошные игры… Успокойтесь, Марио Герреро, все не так просто. О нашем бизнесе никто не знает. Мы есть и нас как бы нет. Точнее, нас принимают не за тех, кто мы на самом деле. Администрация — да, а что дальше — никому знать не полагается.

Итак, продолжим наш разговор.

— А он? Он знает? — спросил Марио.

— Думаю, что да. Потому и капризничает.

— Теперь посвящен и я. Вы не рискуете? Вот вернусь в Нью-Беверли и все расскажу.

Брюнет хмыкнул. Силинда остановила его взглядом.

— Вам не поверят, — сказала она.

— Вот как? Почему?

— У вас… — она помедлила, подбирая слова. — У вас слишком богатое воображение. Слишком, — подчеркнула она. — И кое-кто об этом догадывается. Доктор, например. Он почти убежден, что вы нуждаетесь в медицинском надзоре. Но если мы станем друзьями, он будет молчать.

— Эгон Хаген? Вы можете повлиять?

— Это наши заботы, — вставил Гликоу. Чувствовалось, что ему не терпится перехватить инициативу в переговорах, у него они пошли бы если не успешнее, то по крайней мере быстрее. Но Силинда, видимо, считала, что вступать ему еще рано.

— Не думайте о нас плохо, Марио, — мягко сказала она. Мы обычные деловые люди и, поверьте, предпринимаем все, чтобы Нью-Беверли процветал. Это нужно не только и не столько нам — для той же науки. Большой Мозг — это и наше создание. Может, позднее вы узнаете больше к тогда убедитесь, что я не преувеличиваю. Но что-то мы не учли, возможно, ошиблись. В последнее время Он стал излишне, как бы это сказать, сентиментальным, что ли… нет, скорее моралистом. Во всем Ему чудятся какие-то злокозни, и боится, чтобы Его не использовали во вред, представьте, человечеству. Да, да, настоящая гигантомания: Он и Человечество. Кто бы мог подумать, что в Нем разовьется такое сомнение… Абонент НХ-78003 — крупная солидная фирма, но Ему почему-то показалось, что ее деятельность антигуманна…

— Не показалось. Он это знает точно, — заметил Марио. Фирма процветает на военных заказах, притом сомнительных.

— Приятно, что вы защищаете. — Силинда снисходительно улыбнулась. — Но адвокат из вас не получится. Ие обижайтесь. Будь вы лучше знакомы с большим бизнесом… Кто сейчас не связан, как вы выразились, с военными заказами. Но мы, кажется, отвлеклись.

— Даже слишком, — с раздражением сказал Гликоу. Он подался вперед, к Марио. Еще бы немного и костюм лопнул бы по швам. — Короче, мы наводим в Нью-Беверли порядок, и вы нам в этом поможете.

Сказано было достаточно энергично. Марио смотрел, как прямо перед ним шевелились и дергались усы. Почему они стали вдруг рыжими?

— И что бы вы хотели? Что-то надо сделать?

— Вам — только говорить, делать мы будем сами. Для начала передайте этой груде мозгов, пусть хорошенько подумает. Если не бросит свои штучки, мы сделаем Ему больно. Так и скажите: сделают больно.

— Почему бы вам самим не передать? Насколько я знаю, это так просто…

— От кого, от чьего имени? — Усы взметнулись и уставились на него, они снова были черными. — Вам же сказано: нас нет. Мы есть и нас нет, не существуем. Так трудно это уяснить?

— Допустим, я передам. Но опять же от кого, если вас нет. Не от себя же…

— Придумайте что-нибудь сами. — Усы мелко задрожали. Скажите, какой-то террорист, агент, просто подозрительный тип — нам все равно, и все будет правдоподобно. Охотников такого рода много. Так что, кстати, слушайтесь Полковника он не зря вас опекает, предосторожность далеко не лишняя.

Усы сопровождали Марио до самой машины. Им хотелось что-то сказать, чего не слышала бы Силинда Энгл. Она предполагала, что именно будет сказано, но, видимо, ничего против не имела, потому и отпустила их вдвоем. Мужчины иногда лучше понимают друг друга и быстрее договариваются. «Не забудьте ваш сувенир», — напомнила она о зажигалке, которую Марио чуть было не оставил на столе. Силинда проводила их блистательной улыбкой.

Марио уже сидел за рулем и заводил машину, когда усы влезли в боковое окно.

— Не распускай язык, так будет лучше. Она права — кто станет слушать сумасшедшего. И еще запомни: эта женщина вне подозрений, что бы ты там ни наплел.

…а когда она удивится, он подойдет, обхватит ее лицо ладонями, уткнется в пахнущие креветками волосы… Спит или лежит в темноте с открытыми глазами? Я здесь, я рядом. Разве не слышишь, как стучит мое сердце? Это небо захотело, чтобы мы снова увиделись… Осторожно, боясь раздавить ботинками тишину, он подобрался к приоткрытому окну. Шорох, возня. Или показалось? От окна до двери два шага. Он прильнул ухом к шершавой доске. И тут взвыла шальная собака. Учуяла что или от тоски, звала кого или гнала одиночество. Откуда она здесь взялась? «Да уйми ты ее, суку, душу вымотает». Голос шел из-за двери, низкий, злой, не как у старика. Потом шаги босых ног. Марио отпрянул, прижался спиной к стене. Тонко скрипнули петли… Вскрикнуть она не успела, он зажал рукой рот. И никакого удивления, в глазах пустота, словно их заморозило…

— Я это. Доктор. Можно?

Тот сидел за столом, обложившись бумагами. Свет от настольной лампы падал лишь на нижнюю часть лица, и все же было видно, какое оно утомленное. Не то чтобы исхудало или осунулось, а как бы слегка оплыло, утратило упругость, сохранив однако и женственную мягкость, и детскую открытость… Думая как-то о Сюзьен и ее возможных симпатиях внутри «троицы» (тут уж точнее сказать — треугольника), Марио, прикинув так и этак, решил, что н.ет, только не он. Скорее она предпочла бы Жана (а может, так оно и есть, без «бы»). Эгона удобнее держать в друзьях, такие до конца дней своих остаются другом дома.

— Не помешаю?

— Нет, нет, очень даже рад. Пожалуйста, проходите.

— Бумаги у вас…

— Это так, давно лежат. — Он стал собирать листы в стопку, чтобы вид их не смущал гостя. — Не работаю, сижу просто. Привык за этим столом. Как на диван или в кресло — не тот настрой, пустяки всякие лезут в голову.

— Трудно представить, чтобы вы не работали.

— Бывает, бывает. Я, между прочим, отъявленный лодырь. С детства уродился таким. Меня долго звали ленивцем. Да и сейчас, чтобы заставить себя что-то делать, буквально беру себя за шкирку, честное слово.

Он не скупился на слова. При всякой встрече, особенно в первые минуты, неизбежны пустоты и провалы, которые нужно как можно быстрее завалить чем попало, любой словесной шелухой, чтобы можно было спокойно сойтись, не рискуя сломать ногу или набить шишку. Доктор очень старался, не ведая еще, как глубока яма, разделяющая сейчас его и Марио. Если бы знать, с чем тот пришел… На вид спокойный, даже кроткий. Правая рука почему-то в кармане. Что там?

— Доктор, тот, в Башне, может чувствовать?

Яма была засыпана, и новой пока не предвиделось. Однако вопрос поставлен неумело, небрежно. Не похоже, чтобы его долго обдумывали. Видимо, не это главное, не с тем он пришел.

— Все живое чувствует, а Он — живой организм. — Доктор следил за выражением лица Марио. Достаточно ли такого объяснения? Пожалуй, маловато. — Его вырастили из человеческого зародыша. Прервали у женщины беременность, извлекли эмбрион и потом в искусственной среде растили только ту часть, которая становится мозгом. — Теперь, кажется, достаточно.

— Я слышал, когда человеку делают операцию на мозге, он ничего не чувствует. А у Него?

— Вы имеете в виду болевые ощущения?

— Да. Ему можно сделать больно?

Странная постановка вопроса, странный интерес.

— Признаться, не задумывался. — И тут доктор не очень кривил душой. — Он никогда не жаловался на какие-то боли или недомогания. Меня больше занимает другое — Его психическое состояние… Простите, может, включить свет?

Марио было все равно, его устраивал и полумрак, но раз тот считает… Доктор зажег люстру, вернулся к столу и выключил настольную лампу. Стало светлее, но не уютнее.

— Человеку можно причинить боль не только физически, скажем, ударив или уколов. А оскорбление, обида, унижение, предательство? Говорим же мы: душевная травма, душа болит… В Башне живет личность, уникальная личность, и никто не знает, что ее волнует и беспокоит. Мне кажется порой, что мы перед Ним мелкие, ничтожные людишки и просто не в состоянии Его понять… Но вы, кажется, спрашивали о другом?

— Мне это тоже интересно. Говорите, из зародыша? И есть женщина, которая как бы его мать?

Все-таки трудно уловить ход мысли этого странного новосела Нью-Беверли, жаль, что не успел к нему как следует присмотреться. Что это он опять полез в правый карман?

— Эту женщину вы увидите; возможно, скоро. Временами она объявляется в Нью-Беверли.

Снова провал. Разговор оборвался. Закончен или еще не начинался? А почему, собственно, нужно чего-то ждать? Зашел человек наведать, показаться. Виделись только утром, за столом. Обедали порознь, ужинали каждый у себя. Так что вполне естественно заскочить перед сном, переброситься несколькими словами. Не совсем чужие, живут под одной крышей — стоит лишь пройти по коридору. И не скажешь, что визит такой уж праздный. Вопросы со значением. Не о погоде, не о вчерашних снах, не о Полковнике, наконец, которому мыли-перемыли все косточки, — неизменная мишень острот и пересудов… А рука все еще в кармане. Ему же неудобно так сидеть, локоть почти вывернут.

— Доктор, я никогда не был у врача.

— Мне передали.

— И ничего такого не замечал.

— Самому такие вещи незаметны.

— И никто, поверьте, мне раньше не говорил. Вот только здесь.

— Тоже не замечали. И потом… люди деликатны.

— А вы?

— У медиков профессиональный взгляд.

— Так вы считаете, что…

— Я ничего пока не считаю, и мне нечего вам сказать.

— Но я же вижу… вы присматриваетесь.

— Такая у меня профессия.

— А если вдруг?

— Там будет видно.

— Что тогда со мной?

— Я не решаю. Во всяком случае, мой долг — сообщить. Все, что касается Башни, слишком серьезно. Никто и ни в чем рисковать не может, не имеет права. Вы тоже это знаете.

— Но почему, какой я дал повод?

Блеф все это, выдумки, меня не в чем подозревать. Слишком смахивает на шантаж. Может, я угадал — шантаж? Кому-то надо, чтобы я был такой или чтобы все думали, что я такой.

— Хотите сказать, что и я?! — Лицо Эгона пошло пятнами.

— Нет, Доктор, извините, я не хотел вас обидеть. Но что мне остается думать?… Так вы ничего мне не скажете? — Марио встал, собираясь уходить. Он так и не вынул руку из кармана.

— А что вы желали бы от меня услышать? — Эгон, назвавшись медиком, не мог позволить себе обидеться или рассердиться. Он и так уже переступил границу. — Если желаете знать, я ждал вашего прихода. Да, ждал, простите за откровенность, только надеялся, что вы придете и скажете: помогите. Тогда бы я знал, что делать и что сказать. Но вы пришли и говорите: отвяжитесь. Так что я могу вам сказать?

Марио, наконец, вытащил руку из кармана. На ладони заиграли самоцветы. Протянул Доктору.

— Все держал, боялся забыть.

— Что это, зажигалка? — Эгон поднес ее к глазам. — Славная вещь, похоже — коллекционная.

— Нравится? Был сегодня на выставке, оказался, представьте, десятитысячным. Памятный сувенир от дирекции.

— Что-то уж щедро…

— Я вот тоже так думаю. Оставьте у себя, Доктор, она мне ни к чему. Считайте, что это гонорар за мой визит. Я тут наговорил вам… И все же не думайте, что я… пациент.

Покачиваясь в кресле-качалке, он поджидал ее за хрупким переносным столиком, таким крохотным, что если двое вплотную сядут — встретятся носами. Еще одно кресло напротив, и тоже качается — он задевает его ногой. Кому-то приглянулась площадка между двумя вековыми кедрами, и этот кто-то не поленился перетащить сюда и стол и кресла, а потом они так и прижились здесь, будто сами выросли под деревьями, как грибы. Место, надо отдать должное, удобное, особенно для тихих бесед — вроде бы открытое, на виду, но и уединенное, аллея проходит стороной. Издали заметив, что беседка занята, никто не подойдет. И ждать здесь удобно, полный обзор. Стоит ей показаться, он успеет выйти навстречу.

О встрече они не договаривались. Марио знал, когда примерно она покидает лабораторию, знал, что после работы сразу же идет к себе, чтобы отлежаться, отдышаться и вообще приобрести, как она сама говорила, женский вид, и тут, на пути к коттеджу, он ее и перехватит.

Так получалось, что те немногие встречи, когда они были вдвоем, проходили в парке. Вот с Жаном и Эгоном — то в кабинете, то в лаборатории, словом, в помещении, а с Сьюзен — в парке. Они как бы остерегались оставаться одни в четырех стенах. Он так и не был еще в ее комнатах, не видел, чем она окружила себя, как держалась в домашней обстановке, и, наверное, поэтому представлялась ему если не загадочной, то, во всяком случае, не совсем понятной, неуловимой, будила воображение, заставляла вспоминать, и думал он о ней чаще, чем о ком-либо другом. Ее отношение к нему сбивало с толку. Подкупающе приветлива, дружелюбна — и вдруг высокомерие, почти враждебность. Открытость и настороженность, доверие и подозрительность, а то бесконечная печаль в глазах, словно жалела его: бедный Марио! Но знал он ее и насмешливо-веселой, даже игривой, и тогда он чувствовал себя особенно легко и непринужденно…

Качались кресла, качались деревья и небо. Потрескивали, ломаясь, сухие ветки. Неслышно осыпались побуревшие иглы кедры сбрасывали старую хвою… Середина августа, до осени вроде бы далеко. А когда хвоя должна осыпаться? Может, круглый год? Состарится, отживет свое — и вниз, в землю. Как люди, не зная сезонов.

Особых дел к ней не было. Захотелось поговорить и только. Стих на него такой нашел — выяснять отношения. Вчера с Доктором, а сегодня с Сьюзен. Ему казалось, что, встретившись, выговорившись, он избавится от каких-то пут, повязавших его по рукам и ногам и не дающих ему быть самим собой. И это хорошо, что о встрече они не договаривались,- пусть она произойдет по одному его хотению. Сьюзен и не предполагает, что ее ждут в беседке под старыми кедрами и что она не попадет сразу к себе в коттедж, а будет остановлена на полпути, кто-то нарушит естественную череду событий в ее сиюминутной жизни. И этот кто-то — он, Марио, который сам так решил, сам того хочет. Река, в которую его швырнула чья-то воля, несла уже не труп, а живое тело, и он все больше ощущал себя пловцом, способным пристать к тому или иному берегу и даже плыть против течения. Он непременно поплывет, когда узнает, кто он и зачем здесь.

Сьюзен шла не одна, и это было настолько неожиданно, что захотелось спрятаться. Река не признавала в нем пловца, он оставался для нее жертвой обстоятельств. Он еще надеялся, что с ней кто-то из сотрудников — вышел проводить, пройдут немного и расстанутся. Но они продолжали идти рядом, и им было по пути, потому что она шла с Жаном Трене.

Беседка, такая удобная для тихих разговоров и ожидания, оказалась западней. Нельзя спрятаться или хотя бы сделать вид, что не замечаешь их. Надо было решить: сидеть и ждать, пока они подойдут, или подняться навстречу? Качалки только две: уступить место или пусть сами решают, кому сидеть, кому стоять?

Она опустилась в кресло, откинула голову на спинку и закачалась, ловя лицом истонченные хвоей лучи вечернего солнца. Жан передвинул столик, взгромоздился на него с таким видом, будто всегда только на столах и сидел и никакой другой мебели ему не надо. Все прекрасно устроились. Со стороны посмотреть — дачники, изнывающие от безделья и скуки. И никаких к нему вопросов: почему он здесь, кого ждет или просто так.

— Такие вот дела, Марио, — сказал Жан тоном в прах проигравшегося игрока, которому и делов осталось, что влезть на стул да потуже затянуть на шее петлю.

— Он хочет сказать, что с того дня, как ты здесь, мы ни разу не были в Башне, — Сьюзен все так же жмурилась от солнца, лениво покачиваясь в кресле.

— Именно это я собирался сказать. — Жан поболтал ногами.

— Еще он хочет сказать, что Марио зачастил в город. — Она смахнула с лица упавшую с кедра иглу.

— Возможно что-то такое у меня вертелось на языке. — Он скрестил на груди руки.

— И что у Марио в городе появились интересные знакомые. Она открыла глаза.

— Нет, извините, этого я не собирался говорить. Это ему скажет Полковник. — Он дернул плечами.

— Тогда нам нечего больше сказать. — Она выбралась из качалки.

— Такие вот дела, Марио. — Он сполз со стола.

Они пошли к коттеджу.

Марио передвинул столик на старое место; он же растет здесь, как гриб… Качались кресла, качались деревья и небо.

…шаги он услышал издали и замер, не отдавая еще отчета, что они значат. Он так долго вслушивался, так долго всматривался — все в нем окаменело, и когда, наконец, ожидание кончилось, не поверил, не хотел верить… По правую руку — он знал, но не видел, адская темень, звезды и те попрятались, торчал земляной горб; оттуда с порывами ветра долетали щекочущие ноздри пары — это пьяно дышала цистерна, должно быть, краны слабо завинчены. А шаги — с той стороны, слева, и пусть бы они там оставались — сами по себе, и пары сами по себе. Но звуки крались к запахам, тянулись к ним алчными щупальцами. «Стой! Кто идет?» — немо прокричали застывшие губы. Шаги расплылись в наглой ухмылке. «Стрелять буду!» Шаги оскалили рыжую пасть. Марио не почувствовал, как забился в конвульсиях автомат. Ночь занялась пожаром.

Телефонная трубка голосом автосекретаря, таким же скучным, как у Полковника, ответила, что его нет и сегодня, скорее всего, не будет. Его нигде не было. Привалился, испустил дух, растаял. Марио обзванивал все службы подряд — нет, нет, был, вышел, нет, — но с контрольно-пропускного пункта уверили, что он не выезжал и, следовательно, где-то в зоне. Оставалось последнее — воспользоваться системой экстренного вызова. Марио набрал номер. «Минуточку, — сказал дежурный, поинтересовавшись, кому тот понадобился. В трубке слышно было, как щелкали переключатели… Еще один щелчок.

— Я слушаю, Марио. Что произошло, почему так срочно?

— Вы не хотите пригласить меня поужинать, Полковник?

— Вы сошли с ума, я вам не мальчик…

— Возможно, сошел. Только и слышу, что я сумасшедший. Так как насчет ужина?

Трубка вспотела, трубка полезла в карман, достала платок и вытерла лысину.

— Я говорю из ресторана, только что из-за стола. Если так необходимо, сейчас подойду. Вы где?

— Не утруждайтесь, Полковник, проще мне. Закажите кофе. И для меня тоже. Я мигом.

Малахитовый зал приятно звучал и приятно светился. Посетителей было куда больше, чем в тот раз, когда он впервые пришел сюда с Полковником. И как тогда, его появление вызвало легкое движение. Повернулись головы, оборвались разговоры. Только смотрели на него уже другими глазами, не с любопытством, какое вызывает человек, о котором много и давно наслышаны, но впервые видят: вот, мол, тот самый, ну, сам знаешь… Во взглядах теперь другое — тяжелое, настороженное, будто сделал он нечто постыдное, ужасное и может совершить еще более постыдное и более ужасное. Так смотрят на человека с громкой, но дурной славой… Было, конечно, глупо с его стороны прийти сюда.

Где же Полковник? Преодолевая угрюмые взгляды, Марио осматривал зал, столик за столиком. Лица расплывались, черты смазаны — попробуй тут кого узнать…

Подошел метрдотель.

— Вы ищете мистера Филдинга? Он ждет вас у себя в бюро.

Тот всегда прекрасно чувствовал обстановку и решил, видимо, что встречаться им сейчас в ресторане те следует.

Марио еще в приемной уловил всепроникающий запах.

— Вы хотели кофе — пожалуйста. — Полковник уже расставил кофейный прибор. — Может, не такой вкусный, но иногда мне удается.

Сам он пить не стал. Откинулся в кресле, сложил на животе руки, сцепив в замок. Птичий взгляд, оказывается, тоже может что-то выражать — например беспокойство.

— Так что же случилось?

— Вчера я был в городе, — сказал Марио.

— И что?

— Один, без этого вашего Джеймса.

— Понимаю, вас удивило, что без охраны. Мне тоже не нравится. Но так решил Он. Его распоряжение — приказ.

— Однако за мной шпионили: где я был, с кем встречался…

— Ах, вот вы о чем. Следили, бесспорно. Но кто? Может, вы подскажете, я тоже очень хотел бы это знать.

В горле у Марио пересохло.

Полковник встал, подошел к письменному столу, извлек из центрального ящика черную, без всякой надписи папку.

— Можете почитать. — Он раскрыл папку и протянул письмо. — Оранжевый конверт!

— Что это?

— Читайте, читайте, вас касается. Получил сегодня, с дневной почтой.

Это был донос. На него, на Марио. Все тот же Роджер Гликоу, назвавшись частным агентом заинтересованного лица (какого — умалчивалось), во всех подробностях расписывал его похождения в городе. Начинал он с того, что несколько дней назад (точная дата) назначил место и время встречи. Встреча состоялась на выставке бытовых приборов, где под видом сувенира (десятитысячный посетитель) ему предложили ценный нодарок (коллекционная зажигалка), и он (Марио Герреро) принял подарок. Затем встреча была продолжена в ресторане (название и адрес)… Читая, Марио словно шел по своим следам. Пунктуальная точность, никакой подтасовки или передергивания фактов. Пораженный всей этой бессмысленной, как ему казалось, скрупулезностью, он не сразу обратил внимание, что в доносе — ни слова о Силинде Энгл. Ее будто не было — ни на выставке, ни в ресторане. Он с ней не встречался, не разговаривал. Вообще не видел и не знает такую… Женшина вне подозрений.

— Что скажете? — Полковник отобрал письмо и тем же порядком — конверт, папка, ящик — водворил его в стол.

— Представьте, все так. Мне даже добавить нечего.

— Не сомневаюсь.

Его, казалось, не удивило признание Марио. Не был он обеспокоен и тем, что тот, не сказав, не предупредив, связался с какой-то сволочью и потом двое суток, нет, уже больше, помалкивал.

Полковник предложил еще кофе. Налил и себе.

— Я вот все думаю: зачем? — Он отпил глоток и, наклонив голову, как-то сбоку, по-птичьи уставился в чашку. — Искать встречи, установить связь, всучить нечто вроде взятки, к тому же камуфлировать, играть в конспирацию — а потом на тебе! — разоблачить. Зачем, с какой целью?

— Наверное, чтобы раскрыть вам глаза: вот, мол, посмотрите, что за птица этот Герреро.

— Нет, дорогой мой, не так все просто, здесь что-то другое… Что ж, будем думать.

Полковник поставил чашку с недопитым кофе, осторожно вытащил из кресла тощее тело, болезненно поморщился и вообще напустил на себя — и стар стал, и радикулит разыгрался, да и час поздний: пора, молодой человек, честь знать, сами видите, какой я… Получалось это у него, умел произвести впечатление, старый лис.

— И все же, будь моя воля… — Голос его, и всегдато слабый, едва шелестел, умирал прямо. — Я бы выдворил вас из Нью-Беверли. И немедленно, не дожидаясь утра… будь моя воля.

Марио пожелал ему приятных сновидений.

Побрившись, он вышел из ванной и тут же вернулся, чтобы взглянуть на себя в зеркало: как выглядит, не осталось чего на лице, цел ли нос, на месте ли уши. Надо же! Четверть часа, пока чистил зубы, умывался, брился, проторчать перед зеркалом, пялить глаза на собственную физиономию — и не знать, как выглядит. Понадобилось вернуться, еще раз, всего лишь мелькрм, бросить взгляд и удостовериться: все на месте. Где гуляют твои мысли, Марио? И думал он всего-то о том, идти ему завтракать или перебиться.

Завтракать — это сидеть за одним столом с яими. Не хотелось. Бывает такое: нет желания, и все тут. Душа не лежит, не то настроение. Лучше отыграться на собственном желудке, чем делать то, что тебе неприятно. Но тогда они решат, что тебе неловко показываться им на глаза, и ты, выходит, вроде как виноват, совесть тебя мучает… И почему так получилось? Он ничего такого не сделал, никому не насолил, не наподличал, даже резкого слова не сказал, хотя иногда и надо бы,- а кругом виноват. И потом — так сразу все изменилось, чуть ли не в один день. Не то что подозревают или косо смотрят, а подлавливают, уличают, травят. Их как с цепи спустили, набросились всей сворой, и не скажешь, чтобы случайно, само собой, совпадение такое. Природа и та совесть имеет: когда это было, чтобы разом все ненастья — и ураган, и землетрясение, и наводнение. А тут сразу, в один день, всей сворой. Кому-то, видать, нужно… Вот если предположить, что есть такой дирижер, тогда понятно. Взмахнул палочкой — они и заиграли. Тот же донос… Могли, конечно, и договориться, даже не договориться, а подогреть друг друга, воспылать к нему одной любовью. Причин на то хватает. Кого-то в Башню не пускают, кому-то карты смешал, а кто-то всего боится, как бы чего не вышло… Нет, дирижер есть, они только музыканты, слепые музыканты… Те, из «администрации»? И они музыканты… Увидеть бы, с какого пульта размахивают, заглянуть бы в партитуру…

В столовой уже сидели Сьюзен и Жан. Встретили никак, то есть ответили на приветствие и только, словно вошел официант сменить посуду. Они переговаривались, не замечая его. Ни слова, ни взгляда в его сторону. Ноль внимания… Ладно, переживем.

Марио налил минеральной воды, отпил. Особой неловкости он не чувствовал. Ну что, если не замечают? Пусть они сами по себе, ему и одному не плохо.

— Где же Доктор?

Жан постучал ножом по бокалу, как подзывают нерадивого официанта в каком-нибудь затрапезном кафе. Сьюзен засмеялась. Вот ведь как спелись: поощряет даже плоскую шутку.

Марио в полуха прислушивался к разговору. Проскользнуло что-то интересное. Вроде бы о той женщине, которая — как это сказал Эгон? — зачала Большой Мозг. Приезжает в Нью-Беверли. Любопытно, надо посмотреть. Но когда? Не сказали или он прослушал. И не спросить.

Жан вышел из-за стола.

— Потороплю.

Телефон стоял в углу, на столике, рядом с дверью. Жан набрал номер, продолжая болтать с Сьюзен. Из трубки — долгие гудки.

— Уже вышел.

Жан вернулся на свое место. Но разговор не возобновился. Шло время, а Доктор не показывался. И шагов не слышно. Из коридора несло тишиной.

— Схожу, — поднялась Сьюзен.

Так он и не смог потом вспомнить, когда же это навалило: раньше, чем вышла Сьюзен, или уже после крика. Скорее всего, как раз в ту секунду, когда она сказала «схожу». Женщины тоньше чувствуют, они первыми ловят — еще только тень, запах один, а они уже ловят. Потому она и пошла, что уловила. Он это на лице ее прочел, глянул только и понял: нехорошо что-то, бедой пахнет — такое оно было растерянное, тревожное. Тут и навалило: дышать нечем стало… Да, она еще на него посмотрела. «Схожу», — сказала, поднялась, отодвинула стул, чтобы из-за стола выйти, и посмотрела. Пока сидели, Доктора ждали, не замечала, ни одного взгляда, а сейчас беспомощно так, словно защиты искала, умоляла: да сделайте же что-нибудь, помогите… Когда же по дому полетел крик, то и сомнения уже не было — беда, и ничем тут не поможешь.

Марио вошел в комнату последним. Сьюзен куда-то убежала, Жан стоял у телефона и никак не мог правильно набрать номер. На диване в неудобной позе полулежал Доктор. Голова повернута к стене, одна рука на весу, ноги касались пола — как только он не свалился. Обут, в костюме, даже галстук аккуратно подправлен, будто только что его ладили перед зеркалом. И в комнате убрано, чисто, ни одной брошенной или небрежно положенной вещи. На тумбочке у дивана, как раз в изголовье, — пестрый квадратный предмет, и тоже лежит аккуратно. Марио сразу обратил на него внимание — это была зажигалка…

Смерть Эгона Хагена потрясла Нью-Беверли. Нелепая, неожиданная, она на какое-то время заслонила другие события. Но когда первый шок прошел и случившееся стало восприниматься реальным фактом, а не эмоциональным всплеском (ужасно, просто не верится!) — тогда те же события предстали вдруг предельно обнаженными, и оттого показались еще более безысходными.

К тому времени Большой Мозг, что называется, закусил удила. Его словно клюнул петух подозрительности, и он производил полную ревизию всей своей тайной бухгалтерии. Санкции следовали одна за другой. Вслед за НХ-78003 он дал отставку еще шести абонентам. Началась паника. Если поначалу на его «фокусы» смотрели как на каприз и противились им не столько из соображений дела, сколько из принципа, чтобы не создавать прецедента (уступишь раз, потом Ему еще захочется — так можно далеко зайти), то теперь запахло катастрофой. Потеря семи клиентов — это же двадцать два миллиона долларов годовых, да еще плати неустойку. Непотопляемый финансовый корабль филиала получил пробоину — пока не смертельную, но неприятную. Не теряли, однако, надежду, что буйство Башни удастся укротить, и надежда эта связывалась прежде всего с Доктором. Правда, веры в него особой не было. Подозревали, догадывались, что случай тут отнюдь не медицинский, ничего общего с нервными расстройствами и психическими аномалиями не имеющий. Смешно даже думать о возможных неврозах или стрессах. Если и заскок, то скорее всего — идеологический. Он свихнулся на каких-то идеях. В кулуарах поговаривали о буддизме, коммунизме и других измах, но это досужий разговор, пустые пересуды. В Докторе видели не только специалиста. На него надеялись больше как на доверенное лицо, одного из немногих, ктR был вхож в Башню. И вот так нелепо, неожиданно…

Узнав о смерти Хагена, Башня объявила траур и прервала работу.

Марио ничего этого не знал. Сьюзен и Жан знали больше, но тоже не все. Когда унесли Доктора, и ушли наводнявшие дом люди, они втроем остались в холле на втором этаже. Молча сидели по разным углам и, казалось, как за завтраком, ждали прихода Эгона, только никто теперь не спрашивал, почему он запаздывает, и не порывался поторопить его.

Жан принес виски, три фужера, но пил один. Медленно, обжигая рот и горло, цедил огненную жидкость и ждал, когда она растопит застрявшую в голове глыбу льда. Глыба шевелилась, беспокойно ворочалась, разламывая черепную коробку, но таять не хотела.

Спиной к нему, у окна неподвижно стоял Марио. Он смотрел в парк, пытаясь на чем-то остановить взгляд, но внимание его блуждало. Он думал о зажигалке, которая и сейчас, возможно, лежит на тумбочке в изголовье дивана. Имеет ли она какое-либо отношение к смерти Хагена? Не это ли имели в виду те двое в ресторане, когда грозились сделать больно?… Должно быть, Ему в эти минуты очень больно…

Будь Марио не так поглощен своими мыслями, он непременно почувствовал бы взгляд Сьюзен. Спрятавшись под листьями оранжерейной пальмы, она сверлила глазами его затылок. Интуиция подсказала ей, что именно со смертью Хагена нужно думать о Марио. Она была далека от мысли видеть здесь прямую связь. Надо окончательно погрязнуть в суевериях, чтобы все свалившиеся на их головы беды связывать с его появлением в Нью-Беверли. Но и обманывать себя нельзя: что-то мистическое во всем этом есть. Откуда он взялся, зачем пришел к ним? Сын — не объясняет, а затуманивает. В самом этом имени таилось нечто сверхъестественное. Когда она пыталась представить Его Сына, ей становилось не по себе.

Они не знали, сколько прошло времени, как они сошлись в холле, и долго ли еще пробудут здесь, прячась от гнетущей тишины обворованного смертью дома. Сигнальный писк часов застал их врасплох. Не могли поверить. Повернулся Марио, выскользнула из пальмового укрытия Сьюзен, враз отрезвел Жан. Случилось невероятное — вызывала Башня. Сразу всех. Троих.

— Я не хочу, не имею права подвергать вас опасности, начал голос. — И не могу дать гарантии. Смерть Эгона Хагена — свидетельство моего бессилия. Не будем гадать, убийство это или он сам ушел из жизни, — в любом случае его нет потому, что он был Доктором, моим Доктором, следовательно, из-за меня. Такая же участь может постигнуть каждого из вас. Вот почему с этого дня, с этой минуты я освобождаю вас от всех обязательств передо мной. Вы свободны и вольны поступать так, как найдете нужным.

Это первое, что я считаю своим долгом вам сказать. Теперь основное. Я очень хочу, чтобы вы меня поняли. Может, для этого нужно побыть на моем месте и прожить мою жизнь, тем не менее надеюсь на понимание. Постараюсь говорить предельно ясно и кратко.

Все, что происходит сегодня со мной, — не каприз, не прихоть, не болезнь. Это то, что называют зрелостью. Я вступил в такую пору жизни, когда начинаешь думать, кто ты есть, что делаешь, во имя чего существуешь.

Мне приносит глубокое удовлетворение осознавать, что я, плоть от плоти человеческой, по интеллектуальным возможностям выше человека. Я впитал в себя такой объем знаний, какой недоступен никому другому. Практически все, что знает человечество, знаю и я. Ты, Учитель, можешь это подтвердить. Идея Большого Мозга в том и состояла, чтобы создать организм, способный вобрать в себя всю сумму современных знаний. Идея дерзкая, фантастическая, и она блестяще реализована: я есть, я существую.

Ученые давно предполагали, что компьютер будущего — это живая материя, что лучшая ЭВМ будет создана на биологической основе, но нужно было пройти долгий путь от простейших арифмометров до самых сложных электронных машин, чтобы Понять то, что было очевидно с самого начала: нет в природе более совершенного материала, чем серое вещество больших полушарий. Мозг человека — вот исходная позиция, отправная станция на пути создания искусственного интеллекта. Первый шаг сделан. Ни одно кибернетическое устройство не может сравниться со мной не только по объему памяти, но и в скорости, разнообразии и сложности интеллектуальных действий.

Итак, меня можно назвать искусственным интеллектом на естественной основе, не возражаю. И я испытываю, повторяю, удовлетворение, какое вправе испытывать гений, знающий, что он гений.

Правомерен вопрос: не страдаю ли я от того, что, будучи плотью от плоти человека, лишен самой плоти — один лишь непомерно разросшийся мозг? Нет, не страдаю. У меня нет рук, ног, я не могу передвигаться, телесно действовать, — все это так, и я знаю, как тяжело переживают люди свои физические недостатки… Но калекой или немощным меня не назовешь. Мне доступны все те ощущения, которые дают вам органы чувств. Мир предстает передо мной во всей полноте своих красок, звуков, запахов. Я знаю, какой сегодня день, как светит солнце, шумят сосны и как плещутся лебеди в пруду Нью-Беверли. Мы разговариваем с вами, и я слышу ваши голоса, вижу ваши лица… Не смотрите на меня с таким напряжением, расслабьтесь. Не то я подумаю, что вы меня плохо понимаете… Телекамеры вместо глаз? Ну и что! Моя искусственная воспринимающая система совершеннее и удобнее ваших органов чувств. Мне ничего не стоит подключиться к самому мощному в мире телескопу, взглянуть в электронный микроскоп. Вот ты, Марио, видел когда-нибудь, как завиваются в спираль галактики и как, пульсируя, живая клетка вершит таинство природы — нарождает сама себя?

Да, моя вселенная обширней, богаче, чем представляется она вам. Ни в чем я не чувствую себя обделенным или неполноценным. Не ущербность, а полная энергии сила питает мой дух.

Поставим точку и начнем с красной строки. Я говорил о себе. Теперь о вас, люди.

Человек велик, как сама природа. Он бесконечен в своем созидании, он бог, он выше всего сущего, потому что он творец. И связывая этот тезис с предыдущим, скажу так: во мне человек создал свое продолжение, свое будущее… Разъяснять не надо? Мысль чрезвычайно важная, и если понятна, могу смело идти дальше.

Здесь, в этой башне, встретились настоящее и будущее. Для наглядности представьте, что вы — пришельцы, что ваша цивилизация в своем развитии ушла дальше земной и что земляне, позвали вас сотрудничать. Они нуждаются в вашей помощи, им необходим ваш более совершенный интеллект для решений таких непростых земных проблем. И вы счастливы, вас распирает от сознания своей благородной миссии. Быть нужным, полезным людям — какое упоительное предназначенье? Засучив, что называется, рукава, вы работаете в поте лица, не знаете ни сна, ни отдыха. Но вот спустя какое-то время, начинаете оглядываться, присматриваться, и вас навещают сомнения: а на того ли дядю вы работаете, не используют ли вас как слепое орудие в далеко не самых лучших целях? Червь сомнения сжирает ваш энтузиазм, наступает великое отрезвление. Вы вникаете в суть дела и приходите в ужас. Что же это получается?! Только что выполнили программу по синтезу новых лекарств, а следом вам подсовывают расчеты по наведению крылатых ракет. Выходит, одной рукой лечите, другой — убиваете. Абсурд, дикость! И так во всем: человечество охраняет природу и ей же наносит невосполнимый урон, печется о создании материальных благ и уничтожает им же созданные ценности, воспитывает молодое поколение и его же развращает. Скажите, какой ум, какая логика все это может объяснить?

Прошу прощения за схематизм. Слышу возражения: грубо, примитивно, а потому и неверно. Ну а в принципе-то так? Ах, есть разные люди, разные группы, классы, общества, разные цели, живут разными интересами? В этом смысле, скажете вы, человечество неоднородно, оно разобщено, в нем нет единства. Хорошо, но зачем в таком случае вы создаете игрушки для вселенских игр? Зачем вам тот же крохотный атом, способный взорвать весь мир? Или зачем пришелец из будущего, если вы не готовы сотрудничать с ним? Сядьте, договоритесь, определите правила игры и потом играйте.

Пришелец — это я. Вначале мне казалось, что смогу разобраться, где белые, а где черные. Расшифровать индексы, распознать лица, скрытые за масками букв и цифр, не стоило большого труда. Явно черных, как эта НХ-78003, я сразу отмел. Но весь ужас в том, что явных почти нет. В большинстве своем — серые. Одна и та же фирма, корпорация, правительственные учреждения служат добру и злу, творят свет и тьму. Это те самые, которые одной рукой лечат, другой — убивают.

Пытаясь как-то понять природу всей этой дикости, я прихожу к крамольной мысли: самого человечества пока еще нет есть россыпь, пылевое облако, туманность — и только-только пришло в движение, чтобы стать планетой. То, что сегодня зовется человечеством, — всего лишь людской конгломерат. Он не может осознавать себя и свое предназначенье и потому не ведает, что творит. Не скажу, что люди на той стадии развития, когда их можно назвать темными, они — серые.

Людской род — Homo sapiens — человек разумный, но людской род и безрассуден. Люди безумно-умные, и не сочтите это за каламбур или парадокс. Такова реальность.

Пора подводить черту. Штрихами я попытался обрисовать, каким вижу себя и какими представляетесь мне вы, люди. Свою странную, возможно, речь заканчиваю вопросом: как быть, что делать? Ответа не жду, и вы вряд ли его знаете. Да и не хочу перекладывать на вас всю ответственность. Ведь ответ и ответственность — понятия родственные. Спрашиваю потому, чтобы вы поняли, что сейчас со мной происходит…

Выпустив их, сомкнулись бронированные створки ворот. В лицо ударил горячий воздух жаркого августовского дня, неистово палило солнце. Но им было зябко, и они не спешили покинуть короткую полуденную тень Башни.

— Не помню Его таким. Как в лихорадке…

— Он прощался с нами.

Сьюзен смерила Марио взглядом, который мог означать только одно: не каркай!

Он не собирался идти на встречу с той женщиной. Пропала охота. Кажется, она приехала в Нью-Беверли где-то после четырех. Узнал он об этом случайно. Был в административном корпусе, где велось следствие. Показания давали и Жан, и Сьюзен. Его тоже расспрашивали (или допрашивали?). Приезжий чиновник, возможно, следователь, задал для порядка несколько вопросов, поинтересовался напоследок, нет ли у него желания что-нибудь дополнить или заявить, он сказал нет, и его отпустили. В приемной сидели еще двое, ждали очереди к чиновнику, и от них он услышал: приехала Мама. Кто такая «Мама», догадался, здесь всех как-то называли, и он уже немного привык к местному жаргону.

После всего, что произошло, не оставалось места ни для желаний, ни, тем более, для любопытства. Было даже странно, что кто-то еще приезжает и кто-то проявляет к этому интерес, говорит об этом.

Но его позвали.

Позвонили из того же административного здания и очень любезно спросили, не может ли он сейчас подойти, с ним желает поговорить Силинда Энгл. Он сказал, что придет, и потом лишь осознал: так это же та Силинда Энгл! Или он ослышался? Сегодня все могло быть. Он мог случайно вспомнить имя и увязать с телефонным разговором, а назвали ему кого-то другого.

Никаких галлюцинаций. Это была она. В другом платье — серая шерсть, рукава длинные, с манжетами, другая, более строгая прическа и даже иное выражение лица, но это была она высокая, статная, в расцвете зрелой красоты.

— Вот и он, — сказал стоящий рядом с ней Полковник.

— Представлять нас не надо, — сказала она. Даже внимательное ухо не уловило бы, почему не надо: уже знакомы или познакомимся сами, без представления.

Полковник вышел. Они остались вдвоем.

— Удивлены? — Все та же полуирония в голосе. Марио не ответил.

— Печальное событие. — Она переменила тон. — Большая потеря для Беверли, для всех нас. Представляю, как тяжело сейчас Ему. Он стал таким ранимым.

— Вы же хотели сделать Ему больно.

— Сделать? Нет, дорогой Марио, только просили вас передать. Но вы, кстати, даже не выполнили нашей просьбы. Были в Башне и промолчали.

— Кто вам сказал? Вы не можете этого знать?

Похоже, что запальчивость Марио позабавила Силинду. В другое время она посмеялась бы от души, но сейчас это выглядело бы неприлично, она ограничилась легкой улыбкой и тут же стерла ее.

— Когда мне сообщили о Докторе — не поверила. Редкостный был человек: обаятельный, милый, деликатный. Он казался таким спокойным, уравновешенным — и вдруг… решиться на такой шаг… В голове не укладывается, что это он сам…

Перехватив ее многозначительный взгляд, Марио понял, куда она клонит.

— Хотите сказать…

— А вам не кажется? Ведь не исключено, что кто-то.

— Ведется следствие, разберутся.

— Да, безусловно. Пригласят лучших криминалистов, чтобы не осталось никаких сомнений. Сейчас только предварительное следствие, и пока ничего определенного… Впрочем, какая-то зацепка есть: следователь заинтересовался зажигалкой.

Силинда повела пальцами, как тогда, в ресторане, словно хотела прикурить и ждала, кто поможет. У Марио появилось острое желание влепить ей пощечину.

— Договаривайте, — сказал он.

— Боюсь, очень скоро узнают, что она от вас.

— Ну и что?

— Следователи очень дотошны, это такой въедливый народ. Начнут предполагать, строить версии. Будут искать мотивы, подозревать тех, кто желал бы Доктору зла. Зажигалка приведет к вам.

— Между мной и Хагеном ничего не было.

— Так ли? Ведь он кое в чем вас подозревал, интересовался состоянием вашего здоровья, и вам это очень не нравилось. Или я ошибаюсь?

Ее серое платье стало отливать рыжим. Марио отвел глаза. Он старался не смотреть в ее сторону, чтобы не пришли видения.

— Они не остановятся на этом, — продолжала Силинда, и голос ее стал напряженным, словно она сама испугалась того, что сейчас скажет. — Они дознаются, что Марио Герреро неизлечимо болен, что в состоянии невменяемости он способен на все. Такое о ним уже было, и он…

Она вдруг осеклась. Есть вещи, которые не следует называть своими именами, достаточно намека. Марио, боясь встретить рыжий оскал, поднял на ее глаза. Но нет, кажется, пронесло. Лицо ее было бледно.

— Если я такой… — Он осторожно подбирал слова. — Если я такой, вы не боитесь меня?

Что-то, должно быть, с ней произошло. Она вся вдруг обмякла, пожухла, как пышный бутон на морозе.

— Я не очень верю, — сказала она тихо. — Это Он так считает.

О самом важном люди почему-то всегда говорят тихо. Большие тайны сообщаются шепотом. Наверно, чтобы не расплескать переполненную чашу слов. И если Марио уловил то, что она сказала, то только потому, что сказано это было тихо.

— Вы кто? — Он тоже перешел на шепот. — Откуда вы все знаете? Объясните, в какую игру вы играете? — Марио вплотную приблизился к ней, увидел расширенные зрачки глаз. — Женщина, зачавшая Большой Мозг. Патронесса Нью-Беверли. Одна из тех, которые есть и которых нет. Вы ведьма, оборотень, шептал он. — Сколько еще масок у вас, Силинда Энгл?… Она не испугалась, не отодвинулась.

— Эти маски не я придумала. Мне их надели. А вы? Вы тоже в маске, и вам еще наденут. Вы предстанете убийцей, Марио Герреро.

— Он так считает, — повторила она. — Я только что оттуда, из Башни.

— Лжете?! К нему никто не может попасть.

— Кроме меня. Он от моей плоти, и Он это знает. Вот! Она отвернула манжет рукава, на запястье — золотые часы. Какое, оказывается, оно рыжее — золото!

— Но сами вы не верите? И тогда не верили, когда писали донос?

— Да поймите же — все Он, Он! И письмо, и зажигалка, и ресторан — все делалось по его сценарию. Мы только выполнили его волю. Даже сейчас, этот разговор… Он велел встретиться с вами и сказать, что вы, возможно, убийца Хагена. Не спрашивайте, не знаю, зачем это надо, но так захотел Он.

Комната озарилась рыжими вспышками.

— Если вы все передали, то я пойду, — сказал Марио.

По дороге он снял с руки часы, уронил их, как роняют под себя пустую сигаретную коробку. Их стало слишком много, Его часов, на каждой собаке, так почему бы им не валяться под ногами. Бери, кто хочет, жди их мышиного писка, а ему они теперь ни к чему, он и без них знает, когда идти в Башню. И пусть «опробует не впустить! Он головой пробьет бронь вррот, руками разнесет это чертово гнездо с яйцом птицы Рох…

Эй, расступитесь, кедры, сосны, не жалейте ваших игл, припушите дорогу сухой рыжей хвоей. Что смолк птичий люд? Сыграйте-ка веселый марш, да погромче, чтобы слышал весь Беверли. Куда же попрятались вы, голубые халаты? Или успели слинять, стали рыжими? Выползайте из своих затхлых лабораторий. Разве не чуете пьяный запах? Краны открыты, из цистерны спирт рекой хлещет. Подставляйте ваши кружки, фляги! Пейте, закусывайте рыжими креветками — вон их сколько наварила непутевая дочь пьяницы-рыбака, целая гора на рыжем плетеном подносе. Где вы, Жан, Сьюзен? Кресла-качалки свободны, качайтесь сколько душе угодно, я желаю вам рыжего счастья. И ты, рыжее солнце, не спеши на покой, в свое рыжее логово, задержись-ка на рыжем горизонте, посмотри, кто идет. Все смотрите! Это идет Марио Герреро. Он идет в Башню. Он идет играть с Большим Мозгом.

— Ты так хотел, вот я и пришел.

— Спасибо, Сын! Я знал, что придешь. Поставь канистру, не спеши. Куда нам теперь торопиться. Надеюсь, не передумаешь, ты ведь понял, зачем я нашел тебя. Главное, чтобы человек понял, кто он и что от него нужно. Тебе, как и мне, нельзя среди людей, так уйдем вместе. Поговорим немного и уйдем… А знаешь, мне повезло с тобой. Не верил, боялся ошибиться. Не так просто это, найти нужного человека в людском океане, да еще быть уверенным. Все равно, что процеживать море через сито. Все-таки выцедил. Вижу — ни родных, ни друзей, живет сам по себе, других сторонится. Почему? Боится? Ты ведь чувствовал, что с людьми тебенельзя. А я тогда не знал, предполагал только. Что пристрелил того Рыжего — ни о чем еще не говорило. Тебя оправдали, даже благодарность объявили, за бдительность. О дочке рыбака в газетах сообщили, что ее задушил соседский парень, приревновал к кому-то. Мне показалось подозрительным, что случилось это в тот день, когда ты улетал. Подняли архив — самолет-то, оказывается, улетел не по расписанию, позже. И бродягу тоже… Я ведь попросил Полковника, чтобы просмотрели все газеты там, где ты жил или был проездом. Крохотное сообщение: на городской свалке нашли пьяницу, которого прикончил кто-то железным прутом. Ты как раз вышел из больницы, пометка есть в карточке. Ну, а о тех, с фермы, что сгорели в машине, ты сам рассказал… Не подумай, что я вроде как обвиняю. Твоей вины нет, и с Хагеном ты не виноват. Просто тебе нельзя среди людей, а уйти сам не можешь… Мне тоже нельзя, я вчера говорил почему. Но уйти могу. Для этого и делать ничего не надо. Ничего не делать и все. Кому нужен мозг, хоть и большой, если он ничего не делает. Ты правильно тогда сказал, что уничтожат. Сам знаю, что уничтожат. Но не позволю, не допущу — из самых высоких соображений. Сейчас объясню, какие это соображения. Допустим, меня нет, сам ушел. Что подумают люди? Решат, что по-другому и кончиться не могло, что пустая это затея Большой Мозг, порок в самой идее. Вот что подумают люди. И уже никто никогда не создаст свое продолжение, свое будущее, даже пытаться не станет. А тут ты… Пусть все верят, что несчастный случай, что причиной всему — Сын, которому нет места среди людей. Ну, теперь, кажется, все, пора уходить. Я уйду, чтобы вернуться… Приступай, только, смотри, аккуратно, не обожги руки…

ЧЕЛОВЕК-ЭХО

От автора. Вам, конечно, не надо объяснять, что такое человек-двойник. Наслышаны вы и о близнецах, которых, случается, родная мать не различает. Можно найти людей с ошеломляюще похожими голосами, одинаковой походкой, манерой держаться, смеяться. Все искусство имитации строится на умении подражать, создавать иллюзию сходства. И разве не приходилось вам окликать на улице знакомого и потом торопливо оправдываться: извините, обознался? Я сам однажды лицом к лицу столкнулся с… Пушкиным. В линялых джинсах, спортивная сумка через плечо, но в остальном вылитый Александр Сергеевич.

Внешнее сходство — не такая уж редкость, хотя верно и то, что абсолютно одинаковых людей не бывает. Ну, а если сравнивать не лица и фигуры, не голоса и жесты, а вещи иного порядка — скажем, характеры или склад ума? О, будьте уверены, и в этом отношении двойников, близнецов и просто похожих ничуть не меньше. Мы даже не подозреваем, как много родственных душ, схожих типов, не говоря уже о моральных стандартах. И как им не быть, когда вся наша жизнь — конвейер, а с конвейера сходят… вот именно — один к одному. Дети копируют родителей (яблоко от яблони недалеко падает). Супруги до долей микрона подгоняют себя друг к другу (муж и жена — одна сатана). Друзья и знакомые из кожи лезут, чтобы начисто стереть грани между собой (с кем поведешься, от того наберешься).

Принцип похожести универсален, он действует на всех этапах человеческого общежития. Уж на что, казалось бы, индивидуальный народ художники — каждый сам по себе, каждый с претензиями, — но побывайте на любой выставке, присмотритесь к картинам — оригинальностью и не пахнет, сплошное подражательство и заимствование. Наука кишмя кишит эпигонами. Политика собирает в многотысячные партии единомышленников, религия — единоверцев. Есть еще клубы по интересам, разного рода кружки, секции, объединения…

Однако не будем развивать эту мысль. Неизвестно куда она заведет, да и на ней можно запросто свернуть себе шею или, чего доброго, вообще свихнуться. Сказанного достаточно, чтобы смело утверждать: существует некий фундаментальный общечеловеческий закон, суть которого в способности людей быть похожими и походить. В нас заложен механизм, позволяющий подражать, имитировать, перевоплощаться, сопереживать. Да, да, и сопереживать тоже, потому что как раз в единых движениях души больше всего и выявляется общность людей, их схожесть.

«Ну и что? — спросите вы. — Допустим, есть он, такой механизм. Что дальше?» А дальше я расскажу о человеке, который не только доподлинно знал, что люди наделены способностью уподобляться один другому, но и в совершенстве владел этой способностью, развил ее прямо-таки фантастически, как гений-музыкант развивает свои музыкальные способности. Он и был своего рода гений.

Еще одно небольшое, но необходимое пояснение. Оно касается формы повествования. Первоначально автор располагал лишь материалами следственного дела и, признаться, был соблазн написать нечто чисто детективное. Позднее я обошел чуть ли не всех участников этой внешне простой, но так до конца и не проясненной истории, встречался со следователем, затеял переписку. В итоге набралась довольно-таки объемистая папка бумаг — выписки из протоколов, показания, справки, записи бесед. Разложив их как-то на столе, я вдруг обнаружил, что достаточно в определенной последовательности подобрать листки, и получится более или менее связный рассказ. Оставалось лишь убрать лишнее, коегде подчистить, подправить…

1

Э. П. Нечаев. Собственно, эксперимент подходил к концу. Скажу больше: лаборатория утратила к нему интерес и разрабатывала новую тему. Мы имели достаточно данных, чтобы считать программу выполненной. Оставался последний пункт. Да, плановый, и Полосов о нем знал с самого начала. Можете убедиться: вот второй экземпляр рабочего плана. Первый — в протоколах ученого совета, еще один был у Валентина. Роспись его, он подписал все три экземпляра.

Пункт одиннадцатый, читайте: «Обособленная группа. 30 дней». Поясню. Полосов должен был в течение месяца находиться в каком-либо небольшом коллективе. Предполагалось, что это будет отдельная строительная бригада или, скажем, геологическая партия, на худой конец — альпинисты. Род занятий не имел особого значения. Важно только, чтобы эти люди какое-то время жили обособленно, ни с кем со стороны не общались. Короче, варились в собственном соку.

Повторяю, для всего эксперимента одиннадцатый пункт принципиального значения не имел. Но у нас правило: без особой надобности работу не свертывать. При обсуждении итогов всегда найдется умник, который начнет бросать крючки. Один такой зануда, обнаружив отступление от плана, раздует целую историю — почему, в чем дело, чего испугались? Поверьте, у нас это умеют делать.

Так вот неожиданно возникли трудности с группой. Была договоренность с метеостанцией, уже и приказ прошел: Полосов заменит радиста, уходящего в отпуск. Но буквально за день Валентин, что называется, сидел на чемоданах — что-то там стряслось, и нам отказали. Чтобы я еще когда-нибудь, имел дело с метеослужбой… Самая ненадежная контора. Как и ее прогнозы… Найти с ходу новых партнеров оказалось не такто просто, а время поджимало. Тогда я вспомнил о Сотнике и позвонил ему.

2

И. С. Сотник. Да, вечером. Могу сказать точно: без пяти восемь. В восемь, как договорились, пришла Ирина, и когда она открыла дверь, я сидел у телефона и уже минут пять как говорил с Нечаевым. Она заглянула в комнату, удивилась — с кем это я, и осталась в прихожей, чтобы не мешать.

Для вас, возможно, эти детали не имеют значения.

Но для меня, вернее, для нас с Ириной все тогда и началось. Приди она чуть раньше или позже — события, думаю, развивались бы по другому сценарию. Знай я, чем все это обернется, — бросил бы трубку. Я не сразу узнал его голос, так давно мы не общались. Он сразу с упреками: мол, забыл старого друга. Это в его духе. Сам неделями не дает о себе знать, и я же виноват. Только меня этим не зацепишь, знаю я его профессорские штучки. Как раз накануне я пытался его разыскать. Секретарша извела вопросами — кто, откуда, по какему делу, — прежде чем сказать элементарное: в лаборатории его нет, и неизвестно, когда будет. Так что в долгу я не остался. Чинуша, говорю, вконец обюрократился, и секретарша твоя — ягодка того же поля.

Тут и вошла Ирина. «У меня гости», — кричу в трубку, а он: «Гости — это хорошо, просто замечательно. Я давно не был в гостях. Сейчас прикачу». Ответить я не успел, пошли гудки.

О деле по телефону не говорили. Имя Полосова не упоминалось. Это уже потом, когда встретились.

3

И. К. Монастырская. Почему? А мне не понравилось, что Илья Сергеевич, увидев меня, сразу же прервал разговор. Подумала: с женщиной. Ревнивой себя не считаю, тут другое. Неприятно, что у него могут быть от меня секреты. Мы ведь собирались пожениться. Оказалось, звонил Нечаев.

Об Эдуарде Павловиче наслышана давно, как только познакомилась с Ильей. От него же. Он слова не скажет, чтобы не помянуть: Эд считает, мы с Эдом, как посмотрит Эд. Сумасшествие какое-то, пунктик. У меня было такое ощущение, что между мной и Ильей постоянно кто-то третий, даже, простите, в постели. Рассвирепела как-то: зачем тебе я, женись на своем Эде, живите душа в душу, будет образцово-показательная семья. Но, представьте, до того дня ни разу не виделись. Илья почему-то не спешил знакомить. Возможно, -побаивался. Догадываюсь, чего: вдруг не приглянусь. Нечаеву, конечно, кому же еще! Илья и на меня смотрел его глазами. Потому я и бесилась.

Вид у Ильи был потерянный. «Сейчас приедет Эд». Сказал и ждет, как я. А мы его не пустим, говорю. Или лучше сами сбежим, пересидим в кафе, в сквере на лавочке. Мои слова он пропустил мимо ушей. Засуетился, полез в холодильник. «Давай пока стол накроем, мы с Эдом давно не виделись. Заодно и ты познакомишься». Я его за это «заодно» готова была растерзать. Чего стоило фыркнуть, хлопнуть дверью. А ведь сдержалась, проглотила. Любопытство заело.

Признаться, ждала, как комету Галлея. Интересно все-таки посмотреть, кто это заимел такую власть над моим будущим мужем. Только время для знакомства было самое неподходящее. Назавтра я улетала в экспедицию, и, сами понимаете, нам с Ильей хотелось последний вечер провести вдвоем.

Едва расставили тарелки — звонок. Где-то еще успел гвоздик купить. Вошел, как родственник на именины, словно для нас дороже гостя нет.

Поначалу он не приглянулся. Что-то в нем раздражало. Из тех, кто наперед все знает и смотрит на тебя так, будто видит насквозь. Хотя внешне — обаяшка, глаза туманит. Илья стал было знакомить, но он притормозил одной улыбкой. Зачем, мол, представляться, и так ясно, кто есть кто. Не улыбка, а шлагбаум, действует неотвратимо. Я ощетинилась… Знаете, что чувствует женщина, когда на людях вдруг обнаруживает, что спустился чулок? У меня такое же ощущение. Хотелось выбежать в другую комнату и поправить. А какие в июне чулки, не ношу…

4

Э. П. Нечаев. Когда Илья буркнул: «гости», я прикинул — наверняка его коллеги-биологи, а они летом не вылазят из экспедиций. Может, подумал, повезет, и я разом пристрою Полосова. Схватил такси — и к нему.

Обманул он меня: не гости у него — гостья. Неловко получилось.

По рассказам Ильи знал, что у них роман и дело идет к женитьбе. Затею эту не одобрял. Ему под пятьдесят, убежденный холостяк, а ей в районе тридцати, разведена — какая уж тут любовь! Представлялась банальная история: инициативная дамочка решила прибрать его к рукам, что, кстати, не трудно сделать. Он же тюфяк, а в амурных делах и вовсе новобранец. Окрутить такого ничего не стоит. Бери под руку и веди расписываться.

К слову пришлось, извините. Постараюсь не отвлекаться. Это к тому, чтобы вы почувствовали ситуацию. Увидев их вместе и сообразив, что к чему, я хотел полюбезничать и тут же откланяться, чтобы не портить им вечер. Но потом, за разговором, проскользнуло, что Ирина завтра-послезавтра отправляется в горы. Э-э, нет, думаю, не впустую я гнал такси, интуиция меня не подвела.

Так вот и получилось, что Полосов попал к биологам. Это было как раз то, что нужно. Шесть человек, полтора месяца, безлюдный район, полная автономия. Просто идеально… Разумеется, уговаривал. Илья долго не мог понять, что мне от него нужно. Еще труднее соображал, как устроить чужака в экспедицию. Везде, сами знаете, формальности.

5

И. С. Сотник. Чем он занимается, представляю смутно, в самых общих чертах. Как, впрочем, и он мою работу. Мы вообще о деле стараемся не говорить. Делимся в основном околонаучными сплетнями: где что случилось, кого куда назначили, кто кого подсиживает, о своих же занятиях — лишь мимоходом. Ничего удивительного: при нынешней специализации можно сидеть в одном отделе и ничего не смыслить в делах соседа. А у нас разные науки. По мне, лучший психолог — это цыганка-гадалка, выуживающая у вас последний рубль. Он же выдумал какую-то эвристическую психологию, совсем от лукавого.

Не подумайте, будто я имею что-то против Эдуарда Павловича. Между нами ничего не изменилось, мы остались друзьями, я и сейчас к нему с полным доверием. Более талантливого человека в моем окружении нет. Займись он той же биологией, давно бы сделал себе имя…

За столом пристал к Ирине: куда едет, зачем, что за экспедиция? Я еще удивился: с чего бы такой интерес? Списал за счет Ирины. При ней все мужики хвост распускают, начинают круги делать. Смотрю, и она разговорилась, чем-то он ее расшевелил. Психолог все-таки. Что-то в этой науке, наверное, есть.

6

И. К. Монастырская. Как говорят студенты, не сразу врубилась. Что это за «человек-эхо»? Поняла сначала буквально: что ему скажешь, он в точности повторит. У детей бывает такой период, когда они повторяют за взрослыми каждое слово. Есть еще, вроде бы, болезнь такая: человек попугаем воспроизводит чужую речь. Таких лечат, а тут здорового вгоняют в идиотское состояние. Вы, говорю, шутите, Эдуард Павлович. Кому и зачем это нужно, уродство какое-то. Хотите, предлагаю, я буду вашим эхо? И затеяла с ним игру — в детстве все в нее играют — кто кого переговорит. До того расшалилась, дура, что пригласила в экспедицию: поедемте вместе, уж там, в горах, ох и нааукаемся.

Посмеялись от души, причем Эдуард Павлович громче всех. Это только представить, как ему было весело. Смех у него неожиданный. Кажется открытым, даже простоватым, с хохотком, а потом начинаешь понимать — с подтекстом смех, со значением, только значения сразу не угадать, когда же дойдет — уже поздно, и оказываешься дурак дураком. Смеялись вместе, но по разному поводу, и тут уж не до смеха.

Простить не могу своей тупости. Вспомню — кровь в лицо. В младенчество впала, в дразнилки поиграть захотелось. Какой же непролазной тундрой я ему показалась! Хохочет, прямо давите^ от смеха, а сам выговаривает: «Вы, милочка, не сЬвсем поняли, точнее — совсем не поняли. Аукаться приглашайте физика, я же, простите, психолог. Эхо у нас не звуковое, а психическое. Есть отраженный звук и есть отраженные эмоции, ответные, так сказать, душевные состояния. Это, ха-ха, милочка, совсем из другой оперы». Смеется и говорит, говорит, а меня будто по щекам, по щекам… Илья опрокинул тарелку, вскочил, салфетку в соус сует, промокнуть хочет. Не суетись, говорю, оставь как есть, и к Эдуарду Павловичу: благодарю за лекцию и за «милочку», ах какой вы симпатяга, бездна такта… Откровенно шла на скандал, вконец разъярилась,

7

И. С. Сотник. Ирина вспыльчива, это верно, но тут совсем без причины. Ничего не мог понять. Только что смеялись, и вдруг — на высокой ноте. Настолько неожиданно, что я стул под собой потерял. Кажется, пролил что-то или разбил. Для меня было бы ужасно выбирать между ними, стать на чью-то сторону. Я так надеялся, что они понравятся друг другу. Ни его, ни ее терять мне не хотелось. Хотя ожидал, всего ожидал, потому долго и не знакомил. Знал ведь, что возможны искры. Уж слишком они разные. Постойте, почему разные? Скорее, похожие. Ну да, очень даже много общего. Таких за один стол сажать нельзя, ни в чем не уступят.

Но обошлось, само собой. Опять я не то говорю. Конечно же, не само собой. Это Нечаев уладил, это только Эд может. Выслушав Ирину, он, представьте, стал благодарить.

8

Э. П. Нечаев. И тогда я понял, что Ирина может быть мне полезной. План складывался на ходу. Многое зависело от нее: как воспримет, насколько загорится, да и в принципе — согласится ли? Поэтому я из кожи лез, чтобы втянуть ее в эксперимент. Для разгона спровоцировал эмоциональный всплеск, сказал что-то не совсем для нее приятное. Уколол, словом. Самолюбие — такой инструмент, на котором опытный музыкант исполнит любую пьесу. Ирина отозвалась мгновенно — взрывная женщина, мне осталось только поблагодарить. Люблю экспансивных, общаться с ними — одно удовольствие. Рискуешь, конечно. Чуть переберешь — и все сорвется. Но в том-то и соль. Подробно, что именно я говорил? Пожалуйста, если нужно. Отлично помню.

Представьте: вечер, импровизированный ужин, в комнате трое. Два приятеля — я и Илья, двое влюбленных — он и Ирина, двое только что познакомились — я и она. Любопытный расклад, не правда ли? Причем у каждого к двум другим свой интерес. Илья несколько смущен и нервничает. Понять можно: его беспокоит, как мы, то есть я и его пассия посмотрим друг на друга.

Ирина лукавит. К переживаниям будущего супруга она относится с юмором, не прочь даже разыграть. В то же время заинтригована. Я же вижу, ей страсть как хочется угадать, что я за зверь, в чем пружина нашей с Ильей многолетней привязанности. К тому же много чего уже слышала обо мне, и тут будь ты сама флегма, а бес любопытства делает свое дело. Ну, а я, вы знаете, весь в заботах. Мне во что бы то ни стало надо пристроить Полосова.

Ситуация богатейшая, редкий коктейль. Вот я и начинаю миксировать. Представьте, говорю, что кто-то из нас обладает феноменальной способностью отзываться на тончайшие движения души, вбирать в себя настроения других. Назовем эту способность психологическим эхо. «Мы и так вроде бы не чурки», вставляет Илья. Нет, поясняю, нашу ответную реакцию эхом не назовешь. Мне, допустим, весело, а ты на взводе, тарелки бьешь. Короче, реагируешь на ситуацию, а не на мое состояние, хотя в какой-то степени и учитываешь его, но опять-таки не адекватно, по-своему. Есть люди эмоционально глухие, а есть, как музыканты, с абсолютным слухом, слышат тончайший нюансик — тебя что-то встревожило, ты еще сам не осознал, а он уже участливо: случилось что? И такой вот человек, повторяю, один из нас. Скажем, ты, Илья. Как бы ты повел себя в нашей ситуации, если я веселюсь, а обворожительная Ирэн готова испепелить меня взглядом?

Илья раздулся от напряжения, даже вспотел, за платком полез. «Ты только не обижайся, — отвечает, — но у меня большущее желание съездить тебе по физиономии. Как я еще могу поступить, когда хамят женщине». Ответ в духе моего друга, но не в духе человека-эхо. А теперь вы, обращаюсь к Ирине. Она к тому времени отошла и посматривала на меня вполне лояльно. Спросила: «У каждого из нас есть выбор. На кого, к примеру, должна реагировать я — на вас или на Илью?»

9

И. К. Монастырская. На лице не поймешь что — то ли улыбка, то ли усмешка. Обрадовался, что заморочил нам головы. «Сами-то вы знаете?» спрашиваю. Он сразу в кусты, стал изворачиваться. Это в его натуре, никогда не скажет определенно, все с какими-то оговорками. «Помилуйте, — говорит, — если бы я знал, то не надо и эксперимента. Кое-какие соображения у меня, разумеется, есть, но они ничего не стоят, все равно не поверите. Вот был бы здесь Полосов…»

Все-таки он меня заговорил, развесила уши. Илья еще пытался возражать, вяло спорил. У меня же разыгралась фантазия. В связи с этим самым эхом. Вообразила, что живет рядом человек, который понимает тебя не то что с полуслова или одного взгляда, а будто сам в тебя вселился. Ему и объяснять ничего не надо, он и так все чувствует. Это же мечта каждой женщины — иметь созвучную с тобой душу. Мужчинам не понять: они больше сами по себе, им дефицит чуткости не страшен. А женщина страдает не столько от переживаний, сколько от их неизбывности. Не с кем поделиться, некому поплакаться.

Что-то такое я высказала Эдуарду Павловичу, с опаской, правда. Думала, опять посмеется. Но он слушал серьезно, даже участливо, хотя и возразил. Не обольщайтесь, мол, Ирина Константиновна (вот даже как-по отчеству назвал), человек-эхо вряд ли окажется хорошим другом. Вам больше нужен исповедник — тот выслушает и утешит, а этот, возможно, утешит, но скорее еще пуще растравит. Он что зеркало: радует, если вы прекрасно выглядите. Ну, а если мешки под глазами, прыщ на носу? У вас никогда не появлялось желание запустить туфлей в зеркало?

Как же он тогда сказал, словечко какое-то употребил? А, вспомнила: «потребительски». Нельзя, говорит, на людей смотреть потребительски.

Зачем же, спрашиваю, в таком случае он нужен, этот ваш духовный урод, какой от него толк? Опять же вопрос-недоумок, как раз из тех — потребительских. Чувствую, снова начинаю заводиться, искрит у меня внутри. Только Эдуард Павлович все напряжение рукой снял, в самом буквальном смысле. Положил свою ладонь на мою. «Вы тот человек, кого я ищу. Будете иметь возможность получить ответы на все ваши вопросы. От вас потребуется самая малость: наблюдать и записывать. Вы вели когда-нибудь личный дневник? В школе, институте? Ничего больше, только наблюдать и записывать».

10

И. С. Сотник. Так и было. Даже не уговаривал. Предложил, и она неожиданно легко согласилась. Могла бы прежде посоветоваться со мной, так нет же, меня словно там не было. Я вдруг оказался лишним. Пошел на кухню, гремел посудой, сварил кофе, раза два заходил к ним. Они перебрались на диван, кофе в чашках стынет, на меня ноль внимания. И говорят, говорят…

Провожали где-то около полуночи. Таким самодовольным Эда я еще не видел. Он упивался собой, петухом вышагивал. Как же! Мало что своего сотрудника втолкнул в экспедицию, еще и мою ассистентку уговорил на себя работать. На лестничной площадке меня локтем в бок: она, мол, что надо! Это он об Ирине. Только его одобрение меня не обрадовало. Я словно чувствовал, что добром не кончится.

11

Следователь. Итак, на лестничную площадку вышли втроем. А дальше?

Сотник. Ирина осталась. Она, по-моему, от двери не отходила, придерживала, чтобы не захлопнулась. Мы с Эдуардом Павловичем спустились вниз.

Следователь. На лифте?

Сотник. Пешком.

Следователь. Почему? Лифт был занят?

Сотник. Не хотелось вызывать, поднимать шум. Лифт у нас хуже трамвая, грохот страшный. А час поздний, дом спит.

Следователь. Постарайтесь вспомнить: на лестнице вы никого не встретили? Или, может, пока вы шли, кто-то воспользовался лифтом?

Сотник. Да нет, было бы слышно. К тому же в подъезде я специально взглянул на кабину — она была пуста, даже свет не горел.

Следователь. А во дворе, на улице?

Сотник. И там. Я редко выхожу в ночное время. Еще удивился, что город такой безлюдный. Мы прошли дватри квартала — и ни единой души. Нам повезло с такси, почти не ждали.

Следователь. Машина шла навстречу или со стороны дома?

Сотник. Со спины, значит, от дома. Мы чуть не прозевали. Эд успел голоснуть, когда она уже поравнялась.

Следователь. Не обратили внимания: на улице Нечаев случайно не останавливался, не оглядывался?

Сотник. С какой стати? Впрочем, мы никуда не спешили. С разговорами, возможно, и останавливались, спорили.

Следователь. Вы отправили на такси Нечаева и сразу же назад. Сколько примерно времени вас не было дома?

Сотник. Ну, от силы минут двадцать, не больше.

Следователь. Как встретила вас Монастырская?

Сотник. То есть?

Следователь. Я хочу спросить, не была ли она чем-то встревожена. Возможно, хотела что-то сказать, сообщить.

Сотник. Ирина не такой человек, чтобы раздумывать, когда надо действовать. Вы так спрашиваете, будто она что-то скрыла от меня.

Следователь. Видимо, не сочла нужным поставить в известность.

Сотник. Вот как! О чем именно?

Следователь. Пока вы провожали Нечаева, у вас дома побывал еще один гость.

Сотник. Кто же, если не секрет?

Следователь. Полосов.

12

Следователь. Вот вы, Эдуард Павлович, глубоко убеждены, что хорошо знали Полосова.

Нечаев. Ну, не так категорично. Знал, насколько руководитель может знать своего сотрудника. Он пришел ко мне в лабораторию сразу со студенческой скамьи. Я сам его пригласил, он приглянулся мне еще на третьем курсе, на спецсеминаре, один из самых толковых моих слушателей. Родных у него никого, круг знакомых — ближайшее окружение; женщины его интересовали мало, на них просто не оставалось времени. Он из тех, кто весь отдается работе. Если хотите — фанатик. Только такие и делают что-то в науке.

Следователь. Допустим. Но я о другом. Способен ли он был на необдуманный, опрометчивый шаг? Скажем так: было ли в его поведении, поступках нечто такое, что вызывало у вас недоумение, ставило в тупик?

Нечаев. Мы все с завихрениями, он не исключение. Однако загадок не задавал.

Следователь. Тогда растолкуйте мне, почему он однажды ночью заявляется по незнакомому адресу, спрашивает человека, которого раньше в глаза не видел, и, не застав его, опрометью убегает, хотя ему предложили подождать — хозяин вот-вот вернется. Я говорю о визите к профессору Сотнику, вашему другу.

Нечаев. К Илье Сергеевичу? Валентин?

Следователь. Все той же ночью. Вы с профессором как раз вышли на улицу, ловили такси. Возможно, вам попалась машина, на которой приехал Полосов. Но это неважно. Сотника нет дома, дверь открывает Монастырская.

Нечаев. Невероятно! Но зачем, что ему было нужно?

Следователь. Вот об этом я и спрашиваю. Он знал, что вы должны были встретиться с Сотником?

Нечаев. Кажется. Да, знал. Перед тем, как отправиться к Илье, я позвонил Валентину. Решил обрадовать: мол, возможно, удастся пристроить к биологам. Но где тот живет…

Следователь. Адрес — не проблема, достаточно открыть телефонную книгу. Меня занимает другое. Что побудило его приехать к Сотнику? Наверняка он искал вас, хотел о чем-то предупредить или что-то сообщить, да, видимо, не успел.

Нечаев. Понятия не имею. И в такой поздний час. Утром-то мы все равно встретились, мог бы подождать.

Следователь. Значит, не мог. Кстати, что было утром? Как он отнесся, когда узнал, что вопрос с его устройством решен?

Нечаев. Вроде бы нормально. Стал собираться. Ему же надо было успеть оформиться.

Следователь. Выходит, так и не сказал, что был у Сотника. О Монастырской тем более.

Нечаев. При чем тут она? Он знать не знал, что есть такая. Сам я увидел ее только накануне… Для меня, признаться, это скверная новость. Я был уверен, что с Ириной Константиновной он познакомился уже в лагере. Он и не должен был знать, что она как-то связана со мной, с экспериментом. Монастырская для него — обычный участник экспедиции и не больше… Вы меня просто ошарашили.

13

И. К. Монастырская. Минут через десять — дверной звонок. Уверена была, что Илья. Удивилась только, почему звонит, у него же ключ. Открыла, смотрю — молодой человек. Чем-то взволнован, растерялся, увидев меня. Решила, что ошибся дверью. Но нет, спрашивает профессора Сотника. Я объяснила, что Илья Сергеевич вышел, скоро вернется. Предложила зайти, подождать. Правда, пригласила больше из вежливости, не очень-то хотелось впускать. Я здесь не хозяйка, поздно уже, да и гость, согласитесь, странный. И он, должно быть, понял. Помялся, потом невнятно извинился и бегом вниз по лестнице. Я только плечами пожала. Себя не назвал, что надо — не объяснил. Псих какой-то…

Почему не сказала Илье? Сама не знаю. Наверное, не хотела попусту волновать. Пошли бы вопросы: кто, в связи с чем, по какому делу? Он же из всего делает проблему. Знай я тогда, что приходил протеже Нечаева, — передала бы, конечно.

14

Следователь. А там, в лагере? Вы, разумеется, сделали вид,что не узнали.

Монастырская. Я действительно не сразу узнала. Вернее, не поверила. Слишком уж маловероятно: случайная встреча на лестничной площадке и вдруг здесь…

Следователь. Полосов тоже не узнал?

Монастырская. Думаю, и он не был уверен. Люди в городе и где-то на природе кажутся разными, обознаться ничего не стоит. В поле, бывает, проходишь мимо человека, с которым знакомы сто лет. А с Валентином мы толком и не виделись: обменялись одной-двумя фразами в дверях — вот все знакомство. Да и какой на лестнице свет!

Следователь. Все-таки попробуем установить, узнал ли он вас. Поймите, это важно. Сразу прояснится, был ли он с вами искренен или вел свою игру. Наверняка, вы с ним вспоминали, где и как впервые встретились. Пусть не в первый день, потом, когда вы уже, что называется, стали своими…

Монастырская. Не уверена, хотя разговор такой был, точно был. Я ему как-то сказала, какого страху он нагнал на меня той ночью. Нехорошо, говорю, ломиться в чужую дверь, не называя себя. Грабители и те представляются: водопроводчика не вызывали? Но он даже не улыбнулся. Похоже, ему было неприятно вспоминать.

Следователь. Неприятно, можете не сомневаться. Сами того не подозревая, вы напомнили Полосову о чем-то для него очень значимом.

Монастырская. Вы так говорите, будто знаете больше меня.

Следователь. Я и должен знать больше.

Монастырская. Глупости. Ни черта вы о нем не знаете и не можете знать, зря только пыжитесь. Легче понять тех, кто сидит в психушке. В конце концов вы установите только одно что он был идиотом. Он и кончил как шиз: наверняка забился в какую-нибудь щель и сдох там.

Следователь. А вы жестокая, Ирина Константиновна.

Монастырская. Будешь тут… На вашем месте я спросила бы с тех, кто заставил его глотать эти чертовы пилюли…

15

Расписка

Я, Полосов Валентин Алексеевич, младший научный сотрудник лаборатории эвристической психологии, добровольно включаюсь в эксперимент по программе «Человек-эхо». В соответствии с условиями данного эксперимента обязуюсь на протяжении шести месяцев принимать в установленных дозах препарат ДЛ, корректирующий личность. С программой и инструкцией ознакомлен.

(Подпись).

16

И. С. Сотник. У следователя я был дважды, другие больше. Наверно, потому, что от Полосова я стоял дальше всех, даже в глаза его не видел. Он для меня химера, миф. Следователь, думаю, и не рассчитывал узнать от меня что-либо существенное. Спрашивал в основном о Нечаеве, Ирине, уточнял какие-то детали, связанные с организацией экспедиции. Беседовали недолго, расставались мирно.

Какого я о нем мнения? Никакого, не успел присмотреться. Внешне впечатление оставляет в общем-то неплохое. Серьезный, дотошный, в чем-то даже въедливый. Таким, вероятно, и должен быть человек его профессии. Непонятно только, чего он так долго возился с этой историей. Конечно, случай трагический, погиб человек, тут надо разобраться досконально. Но ведь и сложностей особых не было. С самого начала ни у кого не возникало сомнений — это не криминал, даже не самоубийство. Голая случайность, какой-то нелепый исход. Думаю, и следователь считал так же. Но сколько мурыжил, крутил, сколько нервов людям попортил. Особенно донимал Нечаева, вызывал чуть ли не через день. Просто возмутительно. Встречаю как-то Эдуарда Павловича — и ахнул: лицо серое, осунулось, не узнать. Я уже хотел к прокурору идти жаловаться. И пошел бы, да Эд запретил.

17

Следователь. Можно предположить, что вы все же чего-то побаивались.

Нечаев. Я бы не спешил с выводом.

Следователь. А расписка? От чего вы хотели застраховаться?

Нечаев. Обычная формальность. Эксперимент острый, в какой-то степени вмешательство в психику. В таких случаях согласие участников опыта обязательно.

Следователь. Препаратом занимаются эксперты. Они еще скажут, насколько правомерно его использование.

Нечаев. Уверяю, абсолютно безвреден. Я сам глотал бессчетное число раз, килограммами. У нас есть разрешение авторитетной комиссии.

Следователь. Безвреден для здоровья — возможно. А поведение? Мне нужно знать, как он действует. Что произойдет, скажем, со мной, начни я его применять?

Нечаев. С вами? Ничего, ни на вот столько. У вас другой тип нервной системы. Что же касается Полосова… Валентин по натуре был человек мягкий, впечатлительный, в общении несколько стеснительный и, что для эксперимента особенно важно, в высшей степени отзывчивый, участливый. Мы все наделены способностью сопереживать — кто больше, кто меньше, но Валентин в этом плане чемпион. По крайней мере я второго такого не встречал. Для чего нам понадобился ДЛ? Препарат обостряет, усиливает эту способность и в то же время как бы лишает человека самостоятельности. Понимаете? Все зависит от партнера, от окружения. Грубо говоря, так: мне весело — и вы в ударе, я в трансе — и вам небо с овчинку.

Следователь. Интересно получается. Вам же ничего не стоит водить меня за нос. Прикинетесь лучшим другом — и у меня перед вами душа нараспашку?

Нечаев. Э, нет, номер не пройдет. В том-то и дело, что прикинуться не удастся. Человек-эхо все равно отзовется на ваше истинное чувство. Если на самом деле он вам неприятен, то и у него возникает неприязнь, как бы вы ни маскировались. Тем и привлекателен эксперимент: он позволяет судить о личностных взаимоотношениях в условиях полной душевной открытости… Видели бы вы, как загорелся Валентин, стоило мне лишь предложить идею эксперимента. Это же окно в будущее, попытка узнать эмоциональный мир людей, которым жить через сто, двести, может, тысячу лет, когда не нужно будет скрывать свои чувства, строить кому-то козни, лицемерить, лукавить, фальшивить, ловчить…

Следователь. Прервемся, Эдуард Павлович, на сегодня достаточно, спасибо. Вы мне столько наговорили, что надо переварить. Когда я что-то недопонимаю, становлюсь подозрительным.

Нечаев. Так вы все-таки в чем-то меня подозреваете?

Следователь. Не без этого, вы уж извините.

Нечаев. В чем же, если не секрет?

Следователь. В неискренности, прежде всего. Такое впечатление, что вы скрываете что-то, боитесь проговориться.

Нечаев. Все правильно — боюсь, чутье у вас верное. Как бы вы держались на моем месте? Приходится взвешивать каждое слово. Сказал что не так, потом доказывай, что не верблюд.

Следователь. Ну, это вы зря. Не такие уж мы безнадежные, чтобы не понять, где оговорка, а где оговор. Бывает, люди начисто меняют свои показания. Нам не привыкать… А вот с ним, с Полосовым, вы во всем были искренни?

Нечаев. В каком смысле?

Следователь. Не мог ли он подумать, что вы в чем-то его обманываете или что-то утаиваете? Не спешите с ответом, это принципиально. Если Полосов, как вы сами говорите, остро чувствовал, улавливал малейшую фальшь, и вдруг он обнаруживает, что вы…

Нечаев. Можете не продолжать, я вас понял.

18

Из дневника И. К. Монастырской.

На исходе второй день. Обживаемся. Еще не все завезли, но работать можно. Ходила к арчовнику, это километра три вверх по ущелью. Ухитрилась в кровь сбить ноги, вся в ссадинах, царапинах, а топать туда и обратно придется часто. Надо поаккуратней. Илья прав: в экспедиции главный инструмент — ноги.

Он в лагере. Ждали утром, по рации предупредили, что с очередным грузом будет пассажир, но вертолет отменили. Из-за погоды. (А над нами солнце!). Авиация явно не в ладах с горами. Выползет где-то облачко с носовой платок — по всей трассе отбой.

Интересно, как он добирался? До райцентра наверняка на попутке, а остальные двадцать км? По тропе один? При случае спрошу. Впрочем, необязательно.

Когда вернулась в лагерь, он уже был здесь. Выходит, я знакомилась последней. Он высмотрел меня еще на подходе. Рубил сучья у кухни, опустил топор, ждет. (Вопрос: если бы не я, а кто другой, — тоже вот так бы ждал?). Взгляд любопытствующего ребенка. Или настороженность? Я обомлела: неужто тот, кто спрашивал Илью ночью? Как быть, признавать? Прохожу мимо, в упор не вижу. Он снова за топор: тук-тук.

Появился Малов, свел нас, представил. Как же — начальник! Ему коллектив сколачивать, о спайке печется. Бог ему в помощь. Мне не до знакомства, скорей бы разуться да ноги в воду. Молча посмотрели друг на друга, разошлись. Похоже, не из разговорчивых.

Минут через пять поднимаю глаза — стоит, в руках листья подорожника. Приложите, говорит, помогает. Полез бинтовать. Я ему: спасибо, как-нибудь сама. Тоже мне лекарь! Он сам по себе такой или…?

* * *

Лариса в восторге. Когда-то она успела с ним наговориться. Ее распирает от впечатлений, поделиться больше не с кем, в палатке мы вдвоем. Приходится выслушивать. Лариса уникальна, не уснет, пока не переберет языком все, что было с ней за день, плюс чего и не было. Фантазерка страшная. Но я не жалуюсь, это даже хорошо. Вечера в горах бесконечные, от скуки осатанеть можно. Так что Лариса здесь — клад.

Легли поздно. Фонарь зажигать не стали, на свет что только не лезет и не летит. Лежим в кромешной тьме, у меня в глазах от усталости цветные круги, все плывет, но слушаю.

Так вот мнение Ларисы: занятный, не как все, прозрачный (как это?), с ним легко, не опасный (в каком смысле?), где такого выискали? И еще: есть у него кто? Это уже чисто женское. Молоток девка! Час знакомыи такой активный интерес. А он?

…Проснувшись, слышу голоса. Малов: «Осторожно, не побейте». Он:» Донесу, не беспокойтесь». Третий: «Давай пошли, бодрячок. Уронишь — спущу следом». Третьего я из тысячи узнаю — Аркадий Степанович Ухов, сокращенно АСУ. Злой гений. Не столько гений, сколько злой. Без подковырок не может. Каждое слово сначала в чашу с ядом обмакнет, потом скажет. При нем становлюсь кровожадной. Страсть как хочется, чтобы кто-нибудь дал ему по шее.

Выбираюсь из палатки, вижу только спины. Он и АСУ с приборными ящиками прут по тропе. Малов, глядя им вслед, скребет затылок: кем-то или чем-то недоволен. И в такое-то утро! Тишина оглашенная, воздух — хоть пей!

19

Следователь. Он знал, что вы наблюдаете за ним?

Монастырская. Не думаю. Эдуард Павлович предупредил: полная конспирация, иначе вся затея насмарку.

Следователь. Ему мог сказать кто другой, та же Лариса.

Монастырская. А что ей было говорить? Кто такой Полосов, в отряде знала только я, для остальных он — статист, рабочий.

Следователь. Но шила в мешке не утаишь, все видели — вы что-то записываете.

Монастырская. В экспедиции каждый ведет полевой дневник. К тому же справки, отчеты. Писанины у нас хватает.

Следователь. Так у вас было два дневника?

Монастырская. Внешне они выглядели одинаково. Старалась сразу оба не доставать. Второй тут же прятала.

Следователь. Прятали куда?

Монастырская. У каждого свой лабораторный ящик, своего рода дорожный сундук.

Следователь. Он запирался?

Монастырская. Только при переезде. В палатке держат открытым. Начни я запирать, возникло бы подозрение. Все свои, от кого прятать?

Следователь. Выходит, при желании дневник можно было взять.

Монастырская. У нас не принято заглядывать в чужие ящики. И вообще…

Следователь. Тем не менее.

Монастырская. Мы с Эдуардом Павловичем предусмотрели и это. Я вела записи в форме личного дневника. Попадись он кому на глаза — ничего страшного. Кому какое дело, о чем я пишу, — не для других же, для себя.

Следователь. Бог с ним, с дневником. Пойдем дальше.

Монастырская. Вы скажите, что вас интересует, мне легче будет отвечать. А то бредем, как слепые.

Следователь. Верно, слепые. И без поводыря, если хотите. А вы в своих исследованиях всегда знаете, куда и как идти? Наука не обходится без метода проб и ошибок. И не мне вам говорить, сколько открытий сделано благодаря именно этому методу. В моем деле тоже — тут попробуешь, там копнешь, смотришь — и откроется что-то. Терпение, Ирина Константиновна, терпение… Помнится, вы говорили, что отношения с Полосовым у вас наладились лишь на третий — четвертый день.

Монастырская. Мы перестали сторониться друг друга. Можно, я закурю?

Следователь. Курите. А до этого что — избегали встречаться, не разговаривали?

Монастырская. Что-то в этом роде. Какая-то была настороженность, натянутость. Здравствуйте, до свидания — вот и весь разговор.

Следователь. Любопытно, хотя и трудно представить, если учесть, что жили на крохотном пятачке, постоянно вместе, на виду.

Монастырская. Как раз поэтому — у всех на виду. Стоит с кем-то постоять, пошушукаться — разговоров на весь сезон.

Следователь. Однако другие сошлись с ним быстрее.

Монастырская. Другие — это другие. У меня же была особая роль, боялась, что он догадается. Так что дело только во мне. Я пыталась держаться подальше, незаметнее. Он, естественно, вел себя так же.

Следователь. Это посоветовал вам Нечаев?

Монастырская. Да. Эдуард Павлович настоятельно просил быть нейтральной, никаких симпатий или антипатий, не требовать внимания к себе и самой не выделять Полосова среди других. Словом, оставаться в тени, на расстоянии.

Следователь. Но вы нарушили…

Монастырская. Еще бы! А кто бы выдержал? Вначале я решила: буду равнодушной. И старалась, очень старалась. Только это выше всяких сил, да и невозможно. Человек не может быть нейтральным, это все равно, что стать никаким. Нелепость, абсурд. Мы только так говорим: я к кому-то равнодушен или равнодушна. На деле это — самое элементарное неуважение, точнее, пренебрежение, никакой нейтральности здесь нет. Не обращать внимания — хуже неприязни, хуже откровенной вражды. Возможно, бывают истуканы, только в жизни я их не встречала. Во всяком случае, я на роль истукана не подхожу.

Следователь. А Полосов?

Монастырская. Ему было проще. Моих забот он не знал.

Следователь. Так ли? Он наверняка заметил, что у вас по отношению к нему какие-то затруднения, своего рода внутренний конфликт.

Монастырская. Проще объяснить моим скверным характером. Я действительно фурия. Меня многие терпеть не могут, как, впрочем, и я многих.

Следователь. К Полосову это не относилось.

Монастырская. Почему вы так уверены? Если хотите знать, у меня были причины его ненавидеть. Правда, они появились позднее.

Следователь. За то, что он ночью полез к вам в палатку?

Монастырская. Ну, что вы! Об этом не стоит и говорить. Я не могу простить другое.

20

О. В. Малов. Попал он к нам, можно сказать, случайно. С сезонниками почти всегда так. Легче найти с ученой степенью, чем статиста. Говорю «статист», потому что так значится по штатному расписанию, а по существу — разнорабочий. Отряд, значит, давно укомплектован, а статист — вакансия. Обычно берем из студентов, реже — отпускников, всегда находятся желающие подзаработать. Попадаются вообще неизвестно кто. Мы особенно и не присматриваемся, паспорт есть — и ладно.

В этот раз я изрядно поволновался. Выезд ранний, начало июня, у студентов сессия, отпускников еще мало. Объявления и в горсправке, и в газете — ну, никого. И искать уже некогда, хлопот невпроворот. Вечная история: готовиться начинаем с зимы, а решается все в последний день. Оборудование, снаряжение, продовольствие, транспорт — и все найти, утрясти, согласовать. Забываешь, кто ты — начальник отряда или завхоз.

Буквально перед отъездом звонят из отдела кадров: нашли! Я ведь не знал, что Полосова рекомендовал Илья Сергеевич. Это выяснилось уже в ходе следствия. А тогда у меня как гора с плеч. Только, говорю, не упустите, пусть наскоро оформляется и догоняет. Даже взглянуть не удалось, встретились уже в лагере.

И знаете, он мне сразу понравился. Бывает же: берешь кота в мешке и оказывается в самый раз, лучше и не надо. Думал, явится какой-нибудь забулдыга, пропойца, у которого одно на уме — где бы приложиться. Были такие. Или, что еще хуже, полный недотепа. Ему десять раз объяснишь, он все равно сделает не так и не то. Сколько они мне нервов попортили… А тут смотрю: молодой, подтянутый, глаза понимающие, рука крепкая, сила, значит, есть. И на вид — интеллигентней любого моего сотрудника. Я даже засомневался — вдруг ошибка какая. Вы представляете, спрашиваю, чем будете заниматься? Он с улыбкой: в общих чертах объяснили, думаю, что справлюсь.

В пять минут обо всем договорились, схватывал он с ходу. Чтобы окончательно рассеять мои сомнения, он признался, что работает в НИИ, но сейчас у него интерес такой — побывать в роли образцового статиста. Мне запомнилось это слово «образцового» и удивило, поскольку я сам не знаю, каким он должен быть, образцовый статист. Вдаваться в подробности я не стал, его «интерес» меня вполне устраивал. Пусть хоть романы пишет, лишь бы дело делал.

21

Малов. Мне не в чем его упрекнуть, за все время ни единого повода для замечания. В полезых условиях, сами знаете, всякое бывает. Устаешь, нервы напряжены, порой сам себе противен, того и гляди взорвешься, вспылишь. Но на него я даже голоса не повысил. Ни разу.

Следователь. Не будем идеализировать. Обстановку в лагере я примерно представляю. Вы, кажется, не первый раз возглавляете экспедицию?

Малов. Семнадцатый сезон подряд. И никакого ЧП, можете справиться в профкоме.

Следователь. Скажите, если сравнить прошлые экспедиции и эту, — какая разница? В плане личных взаимоотношений. Может, люди подобрались не совсем удачно. Или возникла какая-то нервозность, натянутость.

Малов. Понимаю. Вас интересует, не стал ли Полосов жертвой склок, скандалов, травли?

Следователь. Да нет же, забудьте пока о Полосове. Я о микроклимате. Вас как руководителя не могли не волновать отношения внутри отряда…

Малов. Заявляю вполне официально: у нас не было ничего такого, что могло бы меня волновать. Абсолютно ничего! И пожалуйста, не улыбайтесь.

Следователь. Хорошо, не было так не было, хотя, на мой взгляд, было. Ваши показания важны для следствия. Руководитель, как правило, знает больше других, во всяком случае, должен знать больше.

Малов. Вы хотите сказать, что я плохо выполнял свои обязанности?

Следователь. Что вы! Это вовсе не мое дело — давать вам оценку.

Малов. Ну да, пока все гладко — ты хорош, а случись что во всем виноват начальник. Думаете, я не вижу, куда вы клоните?

Следователь. Успокойтесь, ни в чем я вас не виню и никуда не клоню. С чего вы взяли?

Малов. Не надо, я не мальчик, не играйте со мной в кошки-мышки. Так и ждете, на чем бы подловить. Давайте прямо, рубить так рубить.

Следователь. Странный вы, однако… Но будь по-вашему, начнем рубить. Вы, Олег Викторович, как руководитель вверенного вам коллектива, допустили ряд ошибок…

Малов. Позвольте, позвольте…

Следователь. Причем элементарных, и потому их можно квалифицировать как грубейшие, повлиявшие на обстановку в лагере.

Малов. Примеры, доказательства?

Следователь. Будут, сейчас будут. Во-первых, с тем же Полосовым. Совершенно не зная человека, кто он, откуда, с какой целью внедрился в экспедицию…

Малов. Отдел кадров, его направил отдел кадров, у них спрашивайте.

Следователь. И спросим, не сомневайтесь, а вы отвечайте за свои действия. Даже когда он признался, что нанялся к вам, преследуя определенную цель, вы не удосужились…

Малов. Удосужился. Познакомьтесь с моим отчетом. Я вел индивидуальную работу с каждым, в том числе с Полосовым, с ним даже больше. Он приходил ко мне по пятницам, с семи до восьми. Каждый сотрудник знал свой день и час, расписание висело на доске объявлений. График соблюдался безукоснительно.

Следователь. Каждую пятницу?

Малов. Начиная с первой недели, хотя она была неполной. Полосов являлся без напоминаний, в назначенный срок. Другие, случалось, опаздывали, но он — ни разу. Был исключительно точен.

Следователь. Наверное, ничего страшного, если кто и опаздывал. Не на самолет же, не на поезд… Постойте, а в тот день, когда они с Уховым… Кажется, это было в пятницу?

Малов. Вы же сами знаете, что у нас тогда стряслось.

Следователь. Вот видите, а говорите, без ЧП…

22

Из дневника И. К. Монастырской

Малов ворчит: спать дома будете. Без замечаний не может. Я с ним в поле четвертый сезон, не меняется. Исповедует одну веру: Ordnung. Уверен, что без него мы все увязли бы в болоте анархии. От одних наставлений родить можно. Чего стоят его приказы! Ежедневно два-три, по всякому поводу, на все случаи жизни. Чихнул громко или в неположенном месте — приказ, все будут знать, где и как чихать. Увидел, что я ноги сбила, наставлением не ограничился. Нашел в своих запасниках инструкцию по уходу за ногами в походе, вывесил на всеобщее обозрение. Тут же пустил по кругу бегунок: распишись, что с инструкцией ознакомлен.

На доске объявлений среди прочих появился приказ:

тов. Полосов Валентин Андреевич зачислен и пр. Для Малова он — товарищ Полосов, для АСУ — бодрячок, для Ларисы — Валек. А для меня?

Что-то он стал меня слишком уж занимать, с утра в голове. Что же будет дальше? Ну, спасибо вам, Эдуард Павлович, подкинули вы мне заботенку.

Куда это они чуть свет? вероятно, на ледник. Это надолго. Не завидую Валентину. Я бы с АСУ и часа не выдержала.

* * *

Время обедать, их нет. Малов на взводе. Вообще-то мы редко садимся за стол в полном составе. Кому надо, уходят на целый день. Разумеется, по договоренности и с сухим пайком. Эти ушли без пайка, к двенадцати обещали вернуться. Сейчас пять второго. Малов достал карманные часы, положил перед собой, рядом с хлебницей. Накаляется, шипит, раз-другой промахнулся ложкой, подбородок в борще. Наши ухмыляются. Я смотрю то на Малова, то на его часы, и жуть берет: схватит он их вместо хлеба и сглотнет сгоряча, даже не заметит, потом искать будет.

Показался АСУ, один. Идет не торопится, посвистывает. В хорошем, значит, настроении. Дурная примета: ему хорошо, когда другим плохо. Малов вырос над столом, онемел. Заготовил, видимо, одни слова, а они оказались не к месту. Надо прежде выяснить, где Полосов.

АСУ улыбается нам улыбкой кота,, только что съевшего мышь. Проходит мимо, вначале к себе в палатку, потом мыть руки. Малов все высится над столом, только головой вертит: куда АСУ, туда и он.

АСУ сменил мелодию, засвистал выходной марш из «Аиды». Встречайте, мол, вашего пропавшего. Точно, показался Валентин. Вид не такой бодрый, как у АСУ, но тоже, можно понять, в настроении. Лицо красное, распаренное. Бедняжка взмок под ящиками.

Малов прячет, не успев проглотить, часы. «Опоздание — час десять. Чтобы в первый и последний раз. И по одному не ходить. Ушли двое — возвращаться в том же составе. Категорически». К вечеру, наверняка, появятся приказ и инструкция.

* * *

Лариса мучается какой-то тайной, ждет не дождется, когда уляжемся, чтобы вышептать. Тайны — только шепотом, в шепоте — всегда тайна. Я догадываюсь: опять что-то о Валентине. Он ходил к реке, таскал воду на кухню. Она перехватила на полпути, заговорила. У него вены на руках вздулись, пока решился поставить ведра. Откуда ему знать, что встреча с Ларисой короткой не бывает… Ну, давай выкладывай, что там у тебя, я слушаю.

Ого, действительно новость! Такого у нас еще не было. Дословно Ларису не перескажешь, не хватит бумаги. Она ему расписала, как мы их ждали к обеду, думали уже, не случилось ли что. Ну, он ей и выложил: задержались, потому что выясняли отношения. Словом, между ним и АСУ состоялся мужской разговор. Обошлось без тяжких телесных повреждений: синяки, возможно, будут.

Лариса возбуждена, будто сама дралась. «Ты только никому, слышишь, он это одной мне, не для передачи. До Малова дойдет — такое будет…»

Есть над чем поразмыслить. Он что — задира? Вряд ли. Это АСУ его подогрел, с тем разговаривать можно только так — на кулаках. Но зачем было распинаться перед Ларисой? Не по-мужски как-то. Вот уж не думала, что он трепло. Или оттого, что урод? Спрошу у Эдуарда Павловича.

23

Следователь. К этому мы еще вернемся, Аркадий Степанович. Что вы все-таки имели против Полосова?

Ухов. Перекреститесь! Кто вам такое наплел? Я к нему не против, а за. Из всей нашей шатии, если кто и был стоящий, так это он.

Следователь. Тем не менее в разговоре с ним вы выражений не выбирали.

Ухов. Ну и что? Кто он такой, чтобы стесняться? Говорил, что думал.

Следователь. Но думали не очень-то лестно.

Ухов. А, бросьте! Лестно — не лестно… Чушь собачья. Думаю я всегда одинаково. Вижу, человек начинает из себя кого-то корчить, так и говорю: не корчь, не будь кокетом.

Следователь. Сильно, однако. Можно понять как оскорбление. Есть же другие слова, не обязательно «кокет».

Ухов. Это для ясности, чтобы не сомневался. Скажешь вяло, еще не так поймет, решит, что я его недостаточно хорошо вижу.

Следователь. Что произошло между вами в первый совместный выход на ледник? Вы тогда опоздали к обеду. Вспомните, было это, кажется, пятого июня.

Ухов. Возможно, и пятого. Мусора в голове не держу.

Следователь. Из-за чего вы повздорили? И кто начал — он или вы?

Ухов. Зачем вам все это? Его уже нет, свидетелей не было. Что бы я сейчас ни наговорил, останется в области сплетен. Проверить не сможете, к делу не подошьете. Кстати, откуда вам известно?

Следователь. У вас синяк появился под ухом, все заметили. Полосов рассказал Ларисе Мальцевой, в тот же день.

Ухов. Нет, не мог он, не такой уж он сволота… И что, бахвалился? Вот, мол, какой я герой, ему в ухо съездил?

Следователь. Не бахвалился, просто сказал, что вы повздорили, сцепились.

Ухов. Жаль, что я тогда не знал. Я бы научил его держать язык за зубами. А вы говорите «нелестно думал». Таких к ногтю надо. Я, между прочим, сразу его на мушку взял.

Следователь. Как же так — только что сказали: из всех был самый стоящий?

Ухов. Диалектика. Гада тоже уважать можно. Но он не гад. Он вообще черт-те что, выродок какой-то. Я только глянул на него — у меня вот здесь так и засосало. Ну, думаю, паря, ты у меня покрутишься, я из тебя выбью. Сам не знаю, что собирался выбить, не спрашивайте. Себя испугался — откуда у меня такое. И не злоба, не ненависть, без названия-нечто слепое, пещерное, утробное. Не терплю — и все! Он ко мне, чувствую, так же — готов в глотку вцепиться. Мы ведь, когда оставались одни, ближе пяти шагов друг к другу не подходили, все время на дистанции. Как на дуэли, еще шаг — и выстрел… К концу сезона я уже стал подумывать, не убраться ли из лагеря, от греха подальше. Заявление даже написал, до того подперло. Все могло случиться. Подкараулил бы где-нибудь на тропе… Или он меня.

Следователь. Для вас это было бы самое лучшее — уехать. Тогда, возможно, мы и не встретились бы здесь. А сейчас обстоятельства против вас. Полосов исчез, вы в тот день не пошли на объект, нарушили график, и вас видели вместе буквально за полчаса…

24

Из дневника И. К. Монастырской

Пишу вчерашним числом… Надо бы о нем, а я о Малове. Что бы мы делали без его душеспасительных бесед. Солнце бы не всходило, трава бы не росла. Целую неделю колом в голове тогда-то и во столько-то надо быть. Сегодня пятница, мой день. И его. Наши фамилии на маловском графике рядом. Знамение? Он с семи, я следом.

Он уже там, вошел минута в минуту. Знает, чем начальству угодить. А я из принципа опоздаю. У меня часы отстают.

Наш табор словно вымер. Только Лариса под кухонным навесом суетится, гремит посудой. Дежурит. Я с ней с утра двух слов не сказала. Она свое возьмет, отыграется перед сном… В соседней палатке возня. Наверняка, режутся в карты. Не боятся, черти, знают: Малов не заглянет, занят. Еще в городе, на общем собрании, строжайший запрет — ни карт, ни вина, ни женщин. Малов: «Гусарские замашки, у кого они есть, оставьте дома. Категорически». Встречный вопрос: «А цыгане будут?» Мы сами — цыгане.

Картежники заспорили. АСУ выигрывает или проигрывает? Синяк его красит. Если бы под глазом, было бы совсем хорошо. После обеда отобрал у меня микроскоп, общался со своими амебами. Самая ему компания!

Вспомнился вчерашний сон: кто-то меня сзади щекочет, оборачиваюсь — никого. Жуть!

Кажется, пора. Валентин от Малова — рысцой к реке. Отдышаться, голову остудить. Полог палатки откидывается, Малов высматривает меня. Иду, иду, на моих отстающих еще минута в запасе.

Разговор обо всем. Самочувствие, работа, быт, мозоли, дисциплина, что можно, чего нельзя. Неинтересно. А вот это интересно. «Как вам товарищ Полосов?» Брякнул без всякого перехода. Никак, говорю, а что? «Жаловался, на вас жаловался. Держитесь вы высокомерно, замечать не хотите. Нельзя так. Он, к вашему сведению, тоже наукой занимается, диссертацию пишет, скоро кандидатом будет». Врет. Не мог Валентин на меня бочку катить, тем более перед ним. Наверняка было так: Малов замечает, что между нами какая-то кошка, и стал из него жилы тянуть: почему, в чем дело, мы здесь одна семья, жить надо дружно. В ответ тот промямлил что-нибудь неопределенное: я, мол, не против, всей душой, если, конечно, она… А теперь Малов несет отсебятину. «Коллег следует уважать, Ирина Константиновна. На взаимном уважении коллектив держится». Выходит, я ведьма. А про коллектив надо запомнить. Очередной маловский афоризм. К отвальному дню, не поленюсь, изображу на ватмане — и гвоздями на доску, поверх всех приказов.

* * *

В голове после Малова пыльно. Пошла проветриться. Нос к носу — Валентин. Смотрит во все глаза, в зрачках — напряжение. Вспомнила маловское «следует уважать», расплылась. Он не понимает, что меня развеселило, но тоже рот до ушей. Дай, думаю, поиграю. Что во мне смешного? — спрашиваю. Он даже вздрогнул, не ожидал такого поворота. «А во мне? — говорит. — Ведь и вы смеетесь». Так ты же смешной. Разве не знаешь? Сказала и пошла. Пусть мух не ловит.

Да, чуть не забыла. Это было вчера. Сижу у палатки, обдумываю, что записать в дневник. Забыла, не заметила, как подошел он. Откуда только взялся, вроде бы бродил где-то. Что, спрашиваю, надо? «Так вы же меня позвали». Чушь, говорю, иди гуляй. Вот и гадаю второй день: может действительно позвала, помимо воли? С ума можно сойти. Надо последить за собой.

25

Следователь. Пропавшие тоже нуждаются в защите. Считайте меня его доверенным лицом, адвокатом. И в этом качестве я могу предъявить вам кое-какой счет.

Монастырская. О, вы начинаете пугать.

Следователь. Вместе с Нечаевым вы обманывали Полосова. Сговором, слежкой, тайным дневником. Поставьте себя на его место. Кто-то из ваших коллег ведет за вами наблюдение — что вы сказали, куда пошли, как посмотрели. Вам было бы приятно?

Монастырская. Но он не знал.

Следователь. А если знал? Я почти уверен — знал. И уж наверняка, догадывался. Не будем забывать, что Полосов не как все, он способен на большее.

Монастырская. Вы меня удивляете. Следователь, трезвый, рациональный человек, служитель логики и фактов, а тут заумь. Это же нечаевские бредни. Человек-эхо — чистейшая мистификация, пошлый анекдот.

Следователь. Вы меня тоже удивляете. С таким энтузиазмом взялись помогать Нечаеву и вдруг…

Монастырская. Совсем не вдруг. У меня и сомнений никогда не было, что играю в сказку. В самую элементарную — про Иванушку-дурачка и Царевну-лягушку. Только не думала, что и конец будет такой же занудный.

Следователь. Сурово, однако. Играть с человеком, забыв, что он не бумажный Иванушка-дурачок…

Монастырская. Но и я не болотная лягушка-квакушка. Мне эта игра дорого стоила. Не хотите стать моим адвокатом? Так вот представьте, что ваша клиентка, я то есть, в один прекрасный день вдруг обнаруживает, что влюблена. Да, да, самым натуральным образом. В Полосова, в этого идиота. Она так долго за ним присматривала, так о нем много думала, что видеть больше никого не хотела и думать ни о ком не могла… Преувеличиваю, конечно. Любовь — сильно сказано. Не такая я уж… И у меня был Илья. А знаете, почему у меня расстроилось с Сотником? Вы же мой адвокат, могу быть откровенной. Я охладела к нему. Сразу, в одну неделю. Как появился Полосов, об Илье я уже не вспоминала…

26

Из дневника И. К. Монастырской

Временами он куда-то исчезает. Обычно уже к вечеру. Был на виду, крутился — и вдруг его нет, как сквозь землю. Причем надолго — час, полтора. Малов однажды обыскался, облазил все вокруг — впустую. Объявился только к ужину. И как ни в чем не бывало. Я не удержалась, спросила, где его черти носят. Он только слюну сглотнул… Странно, однако. Все равно узнаю.

Что с Ларисой? Молчит. Лежит и молчит. Светопреставление. Подаю голос. Без ответа. Ну, как знаешь. Коконом завиваюсь в одеяло, отгораживаюсь спиной. В палатке тишь, без благодати. Сон не идет и, чувствую, не скоро придет. Не привыкла я так, без ларисиного отчета. Говори же! Наконец слышу: «Он про тебя спрашивал». И вековая пауза.

Перевариваю, соображаю. О чем таком он мог спросить, что она сразу сникла? Или достаточно было упомянуть мое имя? Не паникуй, подружка, не бери в голову. Его интерес ко мне совсем не тот, какой ты думаешь. Отходи, отмокай, давай пошепчемся. Ты ведь тоже не уснешь.

Все-таки я мудрая. Лариса — это Лариса. Переворачивается, осторожно жмется к моей спине, дышит в ухо. «Я ему про тот случай с гюрзой. Помнишь? Еще бы шаг, и она бы меня цапнула. Хорошо, говорю, что у Иры палка была. Назвала тебя, а он: «Вы давно знакомы?» Разъяснила в двух словах и дальше. Он перебивает, снова про тебя. Я ему о своих страхах, а он о тебе. Ну, думаю, раз такое дело, мне с тобой говорить не о чем. Повернулась и пошла… Ты не сердись только. Я на тебя тоже не сержусь».

Лариса заснула первой. Я потом.

Донимают сны. Один совсем кошмарный. Сама за собой подглядывала. Иду по дороге, впереди женщина, вроде бы знакомая. Присматриваюсь и холодею: так это же я! Смотрю жадно, интересно ведь, хоть и жутко, за собой со стороны понаблюдать. Крадусь следом и дрожу: вдруг оглянется. И точно, голову уже поворачивает, сейчас увидит… Проснулась.

* * *

После шести он и Лариса направились в соседнее ущелье. Это близко, только перевалить через гребень. Но пока взберешься — килограмма два потеряешь. Охотников до таких прогулок мало. Это как раз тот случай. когда охота хуже неволи. А у них что за охота?

Минут двадцать они карабкались по склону. Просматриваются отлично. Эквилибристы под куполом цирка. Побросав все, мы стоим, глазеем. У Малова так даже челюсть отвисла, рот нараспашку. Какое-никакое, а зрелище, развлечение. Вот он ей руку тянет, подтаскивает, показывает, куда ногу ставить. Нам издали виднее, тоже подсказать хочется, переживаем. Спортивный азарт.

Вру, азарт не спортивный, с другим душком. «Что они там забыли?» Это Алевтина Ивановна. Невинно так спрашивает, будто только что из яйца вылупилась. «А вы догоните, спросите», — советует АСУ. Густо запахло коммуналкой. Ух какая большая замочная скважина!

Женщин в лагере трое. Алевтина Ивановна самая древняя, ей за пятьдесят, девица. До неприличия хорошо сохранилась, любопытна, как пионер, замучила всех «почемушками». Когда скалолазы вернулись (с цветами, разумеется), наша девица с обидой: «Так вы по цветы ходили. Почему не сказали, я бы тоже»… АСУ аж поперхнулся. «В следующий раз вас непременно пригласят, мадам. У вас все еще впереди».

Лариса букеты на стол. Пышет жаром (от ходьбы, конечно), сияет (от впечатлений, конечно).

* * *

Ничего не хочется делать. Писать тоже. Малов: «Плохо выглядите. Температура как?» Заставил сидеть с градусником.

Завтра — к арчовнику, вылечусь.

От Ильи ничего, надо бы послать весточку.

27

Следователь. Как часто вы связывались с Ириной Константиновной? Можете не отвечать, не настаиваю.

Сотник. Вы хотите, видимо, знать, почему мы, при наших близких отношениях, вроде как забыли друг о друге. Не совсем так. Я не досаждал ей, это верно. Вскоре после ее отъезда я приболел, был на бюллетене, и не хотел, чтобы она узнала. Зачем? Подумает, что серьезно.

Следователь. Но и она не напоминала о себе. Я просмотрел все радиограммы.

Сотник. В порядке вещей. Полевые условия, неустроенность, работы по горло — сами посудите, до писем ли?

Следователь. И вы никак не связывали ее молчание с Полосовым, то есть с экспериментом?

Сотник. В те дни я и забыл об этом. Напомнил Эдуард Павлович. Он зашел как-то и спросил, какие вести от Ирины. Его интересовал прежде всего Полосов.

Следователь. И тогда вы решили слетать в лагерь. Вдвоем. По чьей инициативе? По вашей, или Нечаев настоял?

28

Э. П. Нечаев. Илья не такой уж открытый, как кажется. О себе вообще не любит говорить. Будете рядом и не узнаете, что с ним стряслось. Это мне в институте сказали, что он бюллетенит. Я даже звонить не стал, поехал сразу к нему домой.

Валяется на диване, оброс, взгляд отсутствующий. Таким я видел его лишь однажды, лет двадцать назад, когда мы только познакомились. Но там причина была, личная драма. А что сейчас? Спрашивать бесполезно, не скажет. Хандра, кстати, тем и знаменита, что ее трудно объяснить. Человек не знает, чем придавлен. А Илья явно хандрил, в этом вся его болезнь.

Я, конечно, мог предположить — из-за Ирины. Но, с другой стороны, они неделю как расстались, и все было прекрасно. Что за это время могло произойти? Напускаю на себя озабоченность: страшно, мол, беспокоюсь, как там, в лагере, мой подопечный и какие, кстати, новости от Ирины. Тут и выяснилось, что она не дает о себе знать. Я предложил слетать.

29

И. С. Сотник. Вы не знаете Эда, он кого угодно на ноги поставит. Ему бы врачом работать, невропатологом. Меня он не в первый раз выводит из транса. Мы и подружились, можно сказать, как врач и пациент. Пациентом был я. Давно это, смешно вспомнить. Банальная история: не повезло в любви. Дали мне, как говорится, от ворот поворот. В прошлые века что в этих случаях делали? Отправлялись в дальние походы, шли на войну, под пули, искали приключений. А я — в дом отдыха. Взял путевку, думал, сменю обстановку, развеюсь, забуду. Не тут-то было. Говорят же, от себя не убежишь. Как приехал, завалился в кровать и целыми днями на спине, потолок изучаю. В столовую через силу хожу, аппетита никакого, только ложку пачкаю.

Сосед по комнате, а это был Эд, пытался расшевелить. То в бильярдную позовет, то в кино, анекдотами занимал, истории смешные рассказывал. И чем, вы думаете, вылечил? Яблоками. Самыми обыкновенными яблоками. Приносит однажды куль, выложил на вазу, а. одно — в руке и подсаживается ко мне на кровать. Говорим о чем-то, он между тем яблоко в руках вертит, поглаживает, ласкает. Я не столько слушаю, сколько смотрю на это самое яблоко, как оно воском отливает, из-под пальцев светится. Эд перехватил мой взгляд, на, говорит, ешь. Сам другое взял и со мной за компанию — с аппетитом, с хрустом. Я следом, жую машинально, челюстями работаю. Не кислое, спрашивает, еще будешь?

Он мне тогда полвазы скормил. Я ему за те яблоки на всю жизнь благодарен. Вместе с ними, видать, я еще что-то сжевал.

30

Из дневника И. К. Монастырской

Радиограмма: прилетает Сотник и с ним еще кто-то. Малов разорался на весь лагерь: «Вам персональный привет от Ильи Сергеевича». О наших с Ильей отношениях знают, мы секрета не делали. Почему же готова растерзать Малова, словно он разгласил нечто, что мнехотелось бы скрыть? Скрыть от кого?

Жду Илью с непонятной тревогой. Радоваться бы, что свидимся. Вечность как расстались, вспоминается уже смутно. Потерялся где-то, пропал. Мог бы как-то напомнить о себе. Я тоже хороша, за все время — ни строчки. Что я ему скажу?

Подошел Валентин, сел на ящик рядом. «Неприятности?» Ты еще! Нашел, когда с расспросами, шагал бы к Ларисе — вон она молнии мечет. Не сказала, даже не подумала — настроение было у меня такое. Он понял без слов, поднялся, пошел к кухне, взял топор, веревку; Слышу разговор с Маловым: «Схожу за сушняком, дрова кончаются». Малов только рукой махнул, делай, мол, что хочешь. У него свои заботы. Приезд Сотника да еще с кем-то — своего рода инспекция, надо быть начеку. И то, что Полосов пошел по дрова, — очень кстати. Пусть начальство видит: люди при деле, здесь не курорт.

Мне тоже хочется куда-нибудь скрыться.

31

И. С. Сотник. Ее я увидел еще из вертолета. Посадочная площадка в двух шагах от, палаток. Встречать высыпали все. Она особняком, в Атороне. Одета по-полевому, в джинсах, но кофта явно не для работы — куплена где-то по случаю, и Ирина, помнится, чисто поженски радовалась покупке.

А вот поговорить с ней, представьте, не удалось. Поздоровались, я задержал ее руку, ждал: чмокнет в щеку, но она на людях не решилась. И мне неудобно было уделять ей много внимания. Прилетел не на свидание, по делам. Пошли доклады, расспросы, просьбы. Малов неотлучно, заставил просмотреть кучу бумаг. В полевых условиях они плодятся не меньше, чем на канцелярских столах. И так почти до отлета, у нас и было всего два часа. Краем глаза я посматривал, где Ирина. Выпала минута, когда мы могли бы переговорить. Перехватил Эд. Отвел ее в сторону, обсуждали что-то с серьезным видом. Признаться, я обиделся на него.

Ему тоже не повезло. Он рассчитывал повидать Полосова, но тот, как назло, ушел по каким-то делам. В общем, поездка была неудачной.

Да еще записка. Ирина сунула мне в карман, когда мы уже шли к вертолету. Прочел я только в городе. Всего три слова: «Мне здесь тошно». Хотелось думать, что ей тошно без меня, но обольщаться не стал, она бы так и написала.

32

Следователь. Продолжим, Эдуард Павлович, я нисколько не сомневаюсь в искренности ваших чувств к Сотнику. Вам хотелось помочь другу, и вы предлагаете слетать в лагерь. Там-де он повидается с Ириной Константиновной, объяснится, и все недоразумения, если они возникли, благополучно разрешатся. Но у вас был и свой интерес.

Нечаев. Разумеется. Полосов. К сожалению, я его не застал.

Следователь. Может, вас больше интересовала Монастырская? Вы даже не заметили, что лишаете своего друга возможности побыть с ней.

Нечаев. У нас было всего два часа.

Следователь. И почти все это время вы провели с ней.

Нечаев. Она могла в любой момент прервать наш разговор.

Следователь. Да, но она этого не сделала. Почему? Вы ведь могли предположить: она боялась объяснения с Сотником и была рада, что вы ее занимаете. К тому же, и это едва ли не главное, ей хотелось говорить о Полосове.

Нечаев. Вопросов в связи с ним было много.

Следователь. Я почти уверен, вы еще до поездки догадывались, что отношение Монастырской к вашему другу сильно изменилось. И причиной тому — опять же Полосов. Она, попросту говоря, увлеклась им. Вы этого хотели?

Нечаев. Так далеко в своих предположениях я не шел.

Следователь. Раньше, возможно, не шли. Но когда взглянули на обстоятельства глазами Сотника, когда встретились с Монастырской, вы убедились: это случилось… Теперь попробуем представить дело так. Ваша лаборатория проводит эксперимент. Программа почти выполнена, остается заключительный этап. Интерес к исследованию, с ваших же слов, утрачен, вас занимают другие планы. И вдруг ситуация резко меняется. Полосов плюс Монастырская, любовный дуэт. Программой такой поворот не предусмотрен, не посмели предусмотреть, с любовью не шутят. Но это же чрезвычайно интересно! Как поведет себя человек-эхо, что предпримет Монастырская и вообще какая каша сварится? Вы ведь большой охотник до такого рода блюд. И тогда вы бросаете все ваши дела и снова с головой в эксперимент.

Нечаев. Вы рисуете меня каким-то монстром. Да будь у меня хоть малейшие опасения… Я и полетел в лагерь, чтобы разобраться на месте.

Следователь. Разобрались, убедились, но эксперимент тем не менее не прервали.

33

Из дневника И. К. Монастырской

Сон. Будто просыпаюсь ранним утром на городской квартире и чувствую, во дворе что-то происходит. Выбегаю в ночнушке в подъезд, вижу: по газонам бродит большущий медведь. (Такие громадные только в снах). Голова к земле, ищет что-то, вынюхивает, меня не замечает. А мне страсть как хочется разбудить весь дом, чтобы люди тоже увидели, какое у нас во дворе косматое диво. Соображаю: если бросится на меня, успею шмыгнуть в дверь. А он уже учуял, глянул красными глазами — и как метнется ко мне. Я за дверь. Хочу запереть и — ужас! не могу сладить с замком. Зверь уже рядом, слышу сопенье. В отчаянии подпираю дверь плечом, а медведь даже ломиться не стал, трахнул лапой — в двери пролом. Последнее, что увидела — над головой огромная когтистая лапа.

* * *

Это еще вчера, сразу не решилась записать. Боюсь, будет выглядеть, как записки из сумасшедшего дома. Попахивает мистикой, не для нервных.

Вторая половина дня. Все в сборе, заняты кто чем. Я отсела в сторону, штопаю блузку — она уже вся в шрамах, от кустов не убережешься. Слышу, подходит кто-то. Уверена, что это Алевтина Ивановна. Только у нее такой мелкий, семенящий шаг. Спрашиваю, не поднимая головы, что ей надо. Отвечает: «Меня заинтриговало, чем это вы так увлечены, милочка». Я не могла ошибиться: голос ее, слова ее — одна она зовет меня милочкой, а глянула — и оторопела: Валентин! Он тоже ошалел, как человек спросонья — что-то сморозил во сне и не знает, как теперь загладить. Извините, лепечет, я только что стоял с Алевтиной Ивановной. Объяснил, называется. Сам тут же ретировался, а мне сиди и гадай, что он хотел сказать. Выходит, я и не виновата, что обозналась — так и должно быть. Но откуда ему знать, с кем я его спутала? Или, постояв рядом с нашей старушкой, он теперь и ходить должен, как она, и говорить ее словами?.. Голова кругом. Я чуть палец к блузке не пришила.

* * *

Знает ли он, зачем я хожу к арчовнику, чем занимаюсь? Вся наша группа завязана на одной теме, разговоры вокруг одного и того же,- тут любая бестолочь поднатореет. Года три назад был у нас статистом Кузьма Петрович — человек, начисто забывший, где и чему он учился, — так и тот к концу полевого сезона заявил: я теперь по вашей части профессор, могу лекции читать. И ведь прочел. Взгромоздился на перевернутый ящик из-под консервов, руки за спину, откашлялся и пошел чесать про растительные сообщества, биоценоз, экосистемы — мы ушам своим не поверили.

Валентин о моей работе за все время, что мы в лагере, ни словом. Обидно даже. Хотя бы из вежливости поинтересовался, как дела. Полная отстраненность. Почему? Безразличие, черствость? Но он же, по уверению Нечаева, сама внимательность, гений чуткости. Тогда в чем дело?

Будь здесь Эдуард Павлович, он, разумеется, не дал бы Полосова в обиду, свалил бы все на меня. Это, мол, я такая охладела к теме, работа меня не греет, не волнует, никаких в связи с ней эмоций, переживаний — вот Валентин и «молчит», не отзывается, и нечего к нему цепляться.

Как все просто, до отвращения. Машинная логика. А если мне сейчас нужно, чтобы кто-то растормошил меня, зажег работой, вызвал к ней интерес? Он что — так и будет «молчать»?

* * *

Арчовник почти у истока двух ущелий. Возвращаюсь в лагерь не по своему, а вторым — куда ходили он и Лариса. Менять маршрут не рекомендуется (Малов: «Категорически!»), но уже поздно, иду. Что-то заставило. Самое убедительное объяснение: черт попутал. И сидит этот черт во мне — шкодливый, настырный, и спасу от него нет. Иду воровкой, озираюсь, словно что украла или собираюсь украсть и боюсь — застукают.

Прошла уже изрядно, вдруг слышу — крик. Протяжный, с нарастанием. Издалека, из низовий ущелья, до меня лишь слабая волна докатывается. Вначале не по.верила: кому здесь кричать, глушь, безлюдье. Померещилось. Нет, крик повторяется. Побежала на голос.

Бегу и уже догадываюсь: он, конечно, Валентин, кто еще! Пора бы привыкнуть — от него всего ждать можно. Вообразить только: стоит на дне ущелья детина, ладони у рта рупором и орет. Прокричит и вроде бы слушает, как откликнется.

Заметили друг друга почти одновременно. Деваться некуда, иду на сближение. Он смущен. «Вы как здесь?» Очень просто, говорю, ногами: услышала, орет кто-то дурным голосом, бросилась очертя голову — решила, беда какая, помощь нужна, а тут… Он, оказывается, здесь развлекается, эхо по ущелью гоняет. «Хотите послушать?» Чистый ребенок. Нет уж, наслушалась, пока шла. «Совсем не то, не то, вы с этого места, только отсюда надо. Сами попробуйте». Настаивает, почти умоляет. Уговорил: пробую, чтобы отвязаться, ору. Вначале никакого отзвука, тихо, потом кто-то слегка огрызнулся, заворчал и вдруг как рявкнет, как завопит. Вот это эхо! Сама птица Рох между скалами заметалась, да не одна, целую стаю переполошила. Вдоволь поругались, подразнились — и снова в скалы… По первому разу впечатляет. Но он же слушает часами. И какой уже день! (Я-то гадала, куда это он из лагеря исчезает?)

Мы впервые вот так — одни, без свидетелей. Стоим друг перед другом, совсем близко. Пока орали, болтали, все было ничего, никакая блажь в голову не лезла. А тут вдруг до меня доходит, что одни, без свидетелей, и совсем близко. Ну и покатило. Во рту сушь, дыхания никакого. Он тоже насторожился, в струнку. Разговор, естественно, побоку. Застыли зверьками, чего-то ждем. Знаю, что в глаза сейчас смотреть никак нельзя, унесет по течению, но оторваться уже нет сил, впилась намертво. Хоть бы, думаю, помешал кто, камень сорвался. Эй, птица Рох, где ты? Слети со своей скалы, оглуши криком, ударь крылом! А кому мешать, если одни, без свидетелей и совсем близко? Только на себя и рассчитывай. Не смей, говорю, дуреха, очнись, никому это не нужно. Потом же не простишь себе, возненавидишь… И вот тогда происходит нечто странное. Валентин отшатнулся, обхватил голову руками, будто она разваливалась, а он хотел ее удержать. Лицо перекошено, сам дрожит. «Почему? — спрашивает. — Почему вы хотите, чтобы я вас ударил?» Я не ослышалась, он сказал «ударил». Ни о чем таком я его даже в мыслях не просила, с чего он взял? Но если подумать… Бедный, кто же сотворил тебя таким несчастным? Ну, ударь, ударь, если тебе станет легче, я того заслужила.

Возвращаться вместе нельзя. Иди, говорю, как пришел, а я пройду дальше. «Но почему?» Так надо, дурак.

* * *

Какое же бдительное око у нашего табора! Заметили, что я пришла не с той стороны. «Вы же, милочка, уходили утром туда» (Алевтина Ивановна). «Она обошла вокруг шарика, в кругосветке была. Колумб» (АСУ). Ладно, язва, я тебе припомню Колумба.

Малов не смотрит, сопит. Бережет до очередной пятницы, накапливает материал, потом уж отыграется. Плевать!

Сложнее с Ларисой. Поглядывает подозрительно. Взгляд на меня, взгляд на Валентина. Пришли-то мы почти одновременно. Вечером, забывшись, шепчет доверительно: «Знаешь, куда мы с ним тогда ходили?» Знаю, говорю: аукаться. Лариса — в слезы.

* * *

Вспомнила сон. Мы с Ларисой работаем в цирке. Идет представление. На арене — бочка. С порохом. Мы жонглируем горящими факелами. Это трюк у нас такой. Зрители сидят смирно, ждут, когда факел в бочку, а мы на воздух. Может, и дождались, конца не помню.

34

И. К. Монастырская. Я ведь в дневник не все писала. Может, о самом важном для Нечаева как раз и умалчивала, не хотела, чтобы он узнал. Наблюдать за человеком, причем не для себя, для других — все равно что судить его. Так или иначе выносишь приговор — подбором фактов, оценкой. Помню: наука, эксперимент. Но это же не обезьянник! Там не только наблюдать, морить голодом простительно — подсовывать вместо конфет горькую пилюлю и смотреть, как макака отплевывается и какие рожи корчит. А здесь человек. Скажете, врачи тоже наблюдают? Так то больных, болезнь изучают. А что изучала я?

И если бы действительно наблюдала — подсматривала! Выглядело все как тайная слежка, а мой дневник — настоящий донос. Не донесение, именно донос, с самым скверным душком. Меня больше всего это и угнетало. До сих пор не возьму в толк зачем нужна была какая-то скрытность, конспирация. Почему бы с самого начала не предупредить Полосова: эксперимент есть эксперимент, так что знай, ты будешь под наблюдением? Одно время у меня даже возникло желание подойти к нему и сказать все как есть. Я, наверное, так бы и сделала, если бы не одно подозрение.

Дело вот в чем. С некоторых пор мне стало казаться, что Валентин раскусил меня, то есть каким-то образом разгадал, что я слежу за ним. Полной уверенности в этом у меня, конечно, не было, но думать так я все же могла. Он сам дал мне понять, возможно, я даже спровоцировала его, затеяв скользкий для нас обоих разговор.

День, помню, был пестрый, с утра солнце, к полудню задул ветер, непонятная хмарь, а вечером остро запахло грозой, быстро стемнело. Прятаться по своим конурам не хотелось, и вся наша вольница потянулась к столовой, послушать приемник. Слушать можно и из палаток, гремит на все ущелье, но колхозом веселей.

Лариса пошла под навес, я задержалась, готовила к ночи наше логово. А Валентин, думаю, ждал, когда я останусь одна, и тут же сделал знак: отойдем, мол. К тому времени у нас уже отношения такие — можно и знаками.

Удалились метров на тридцать, за кусты, расположились .на валуне. Темень вокруг, но наших мы различаем, на столе у них фонарь; нас же они при всем желании увидеть не могут. Кажется, не заметили, что мы уединились, пока спохватятся, наговоримся.

Зачем меня позвал Валентин и о чем мы говорили, рассказывать не обязательно. Только самую суть. Это было на второй или третий день после нашей бурной встречи в ущелье, и я еще не совсем, что называется, очухалась. Впечатлений хоть отбавляй, сразу не проглотить. Мне даже боязно стало с Валентином, чем-то он пугал меня. Мистика какая-то. Ну, хотя бы с этим эхо. Что за странность? Не мог же он просто так, от нечего делать, ходить на одно и то же место и орать. Не мальчик, в конце концов, не ребенок. Это уже много позже Нечаев пытался мне объяснить: мол, эхо служило ему какой-то моделью, помогало что-то понять. Но тогда я не знала, что и подумать. И как раз в тот вечер решила спросить у Валентина, что за блажь у него такая. Он отшутился: не с кем душу отвести, так хоть с горами, с часок поаукаешь — вроде как наговорился. И вдруг серьезно: «А зачем вам, Ирина Константиновна, знать?» Меня словно током ударило. Ага, думаю, жди, так я тебе и сказала. Обхожу вопрос, гну свое. Понимаю, говорю, какое-никакое развлечение; должно быть, скука заела. Ну, а вам, спрашивает он, не скучно? Нет, отвечаю бодро, меня работа развлекает, не замечаю, как дни летят. И на это, обратите внимание, он мне говорит: «Что-то вы, Ирина Константиновна, перерабатываете. Нагрузок много?»

Ох, как я тогда пожалела, что темно, не видать, что в глазах у него.

35

Из дневника И. К. Монастырской

Эдуард Павлович! Эти строки адресованы лично вам. Читая дневник, вы, думаю, уже обратили внимание, что поминаю я вас часто и не совсем лестно. Если намеки и полунамеки не произвели впечатления, то сейчас скажу открытым текстом.

Вы злой, бесчестный человек! Во что вы меня впутали? Вы, безусловно, знали, какая каторга меня ждет, и тем не менее бросили на адскую сковороду. Конечно, так мне, дуре, и надо, сама полезла в пекло, но жаровня — с вашей кухни, вашего изготовления, и только вы могли предупредить, обязаны были предупредить, как она будет печь. В качестве цыпленка-испытателя свидетельствую: печет изумительно, работает безотказно, сверх ваших ожиданий. Только в следующий раз, если найдете еще дураков, берите, как взяли у Полосова расписку в том, что жариться иду добровольно, прошу никого не винить.

Вы обманули меня многократно. Наставляли быть нейтральной, объективной, бесстрастной. Ложь! Не чурка я, не автомат. Желаю вам оставаться бесстрастным, когда будете читать это послание. Далее. Вы уверяли, что от меня требуется только вести дневник и что роль моя — сторонний наблюдатель. Снова ложь! В вашей затее нет и не может быть сторонних наблюдателей. Здесь все — главные действующие лица. Я такой же подопытный кролик, как и Полосов, и мой дневник — это кляуза не столько на Полосова, сколько на меня. Можете радоваться: я исправно веду «слежку за собой. Каждая дневниковая строчка — итог этой слежки. Вы лгали и тогда, когда просили быть совершенно откровенной, искренней, не стесняться интимных подробностей — в науке-де нет интима. Можно подумать, вы ложитесь в постель в обнимку с наукой и потом рассказываете об этом, да еще совершенно откровенно.

После всех этих излияний (здесь действительно искренних и откровенных) я хочу попугать вас. Поскольку заведомым обманом (акцентирую — обманом!) вы втянули меня в свои темные делишки и заставили страдать (не преувеличиваю — миллион терзаний!), я как всякая обманутая и страдающая женщина горю жаждой мести.

Будучи психологом, вы, надеюсь, отлично понимаете, что желание мое вполне естественное. Иначе я не была бы женщиной.

Вот только какую придумать месть? Не улыбайтесь, не настолько я беспомощна и не настолько вы недосягаемы, чтобы с улыбкой отнестись к угрозе женщины. О, как мы умеем мстить! Вот пойду сейчас к Валентину и скажу, что я ваш тайный агент, занимаюсь здесь слежкой. Могу я так сделать? Могу. Вы заставили меня шпионить, а я явлюсь с повинной, и тогда вся ваша затея псу под хвост. Что, побледнели? Пока успокойтесь, я этого не сделаю. Слишком примитивно, не изящно. И эффект не тот: сорву эксперимент — и только. Со временем вы сделаете второй заход, и помешать я уже не сумею.

Что, если подсунуть вам жирненького поросенка в виде липового дневника? Буду писать не то, что есть, а что моя левая нога захочет. Ведь съедите — еще как! — с потрохами проглотите. Вы, наверно, заметили: у меня склонности к сочинительству. Думаете, не заморочу вам голову, разоблачите? А давайте попробуем. Я вот сейчас переворачиваю в тетради лист, ставлю дату и пишу: «Вчера Валентин утащил меня в кусты». И таких подробностей наворочу, такого насочиняю, что вы поверите, обязательно поверите. Ведь ваш выкормыш поступает так, как другим хочется (он же человек-эхо!), а у меня, представьте, как раз желание такое, чтобы утащил в кусты. Ну, как?

Не завидую я вам, Эдуард Павлович. Рискованная у вас работенка — на психике играть. Того и смотри, сам психом станешь.

Чтобы сохранить за собой инициативу, я не скажу, как собираюсь отомстить. Помучайтесь.

Для размышления подбрасываю совершенно сумасшедшую идею. Присмотритесь повнимательнее, кто кем играет. Вдруг в нашем треугольнике главный игрок — Полосов, а мы для него всего лишь игрушки. Вы не допускаете такого варианта?

Думайте, профессор Нечаев, думайте!

36

Следователь. А ведь Монастырская высказывала похожую мысль.

Нечаев. Остроумно, но не более. Я бы отнесся к этой идее серьезно, будь Полосов жив. Если бы он взял инициативу в свои руки, все бы сложилось по-другому. Тогда бы и дела никакого не было.

Следователь. Как знать. При ваших, извините, экспериментах та же Монастырская вправе подать на вас в суд. И вам, уверяю, пришлось бы не легче, чем сейчас. Нечаев. Подскажите ей. Еще не поздно.

Следователь. Пока и она под следствием. Может оказаться, что Ирина Константиновна, пусть неумышленно, существенно повлияла на ход событий. Да так оно и есть.

Нечаев. Ну, знаете, с таким подходом можно обвинить кого угодно.

Следователь. А вы что думаете? Из ближайшего окружения каждый внес свою лепту. Обстановочка в лагере была, я вам скажу…

37

Из дневника И. К. Монастырской

Инцидент. Малов расписал программу на завтра. Кому в лагере, кто в маршрут. И все шло гладко. Не поделили статиста. Антон Львович Швец (из вечно недовольных, дверью ударенный) требует себе: без помощника он завтра никак не может. Алевтина Ивановна и слышать не хочет. «Как же так! Мне обещали, мы еще на той неделе договорились». Развели базар, конца не видно. Алевтина Ивановна бегает от одного к другому: «Вы видите? Вы слышите? Никакого уважения? Какая-никакая, но я все-таки женщина».

Такого рода спектакли у нас случаются, ими нас не удивишь. Малов даже повеселел, взбодрился. Пришел его звездный час. Что бы мы сейчас без него делали» как бы развязали узел. А он одним махом: «Товарищ Полосов останется в лагере, он мне самому нужен». Гений все-таки. Никому не приказывал, никого не просил и никого не обидел, не ущемил.

Но вот Валентин… Не ушел, не отвернулся. Скандал-то из-за него, тут любой почувствовал бы себя неловко. Хоть бы сделал вид, что ему все до лампочки, разбирайтесь, мол, без меня, как знаете. Нет же, стоял посреди базара и смотрел во все глаза — жадно, остро, с каким-то садистским любопытством. Да еще, клянусь, ухмылялся. Меня даже передернуло. Он ли это или его двойник? Сколько ж у него обличий?

* * *

От инцидента пошли круги. Львович, видимо, решил отыграться на статисте. Еще при дележе, оставшись с носом, прошипел во всеуслышанье: «Не ожидал от вас, молодой человек. Это вам так не пройдет». Никто не понял, чего он не ожидал, но знали — не пройдет. Иначе он не был бы Дверью-Ударенный. Часа два он где-то пропадал, а во время ужина вручил Малову запечатанный конверт. Принародно, демонстративно — чтобы все видели и слышали. «Вот. Заявление. Прошу рассмотреть и принять меры. Самые радикальные!»

Все-Таки-Женщина приняла на свой счет, пальцы к вискам: «Вы почему всех пугаете?! Кто вам дал право?! У меня от вас давление. Не могу!» Ушла, оставив недопитый компот. Потом, когда все разошлись, вернулась, допила.

Кому весело, так это АСУ. Постреливает во всех подряд. Ему только дай повод, а тут такой полигон, столько мишеней! Меня до времени не задевает, знает, что и сам может схлопотать. Но не выдерживает, это выше его сил. «Вы истинная олимпийка, Ирина Константиновна, такое спокойствие! В конверте-то бомба». Это что еще за намеки?

* * *

Пока светло, надо отписаться. Все пишут. Повально, поголовно. Не лагерь, а канцелярия. Пристроились кто где и строчат. В самых разных жанрах — отчеты, графики, письма. Малов — наверняка приказ или инструкцию. Кто-то, не исключено, вдохновился на очередное заявление. Тоже уважаемый жанр. Ни к какому другому не относятся с большим вниманием.

И Валентин пишет. На «нашем» валуне. Одну ногу под себя, другая коленом вверх. На колене рыжий блокнот, с которым он не расстается — кенгуренком так и торчит из заднего кармана джинсов. Заполняет, значит, дневник. Там, думаю, и про меня. Заглянуть бы!

Ко мне спиной, лица не вижу. Интересно, какое у него сейчас выражение?

В очередной раз поднимаю глаза и холодею: двойник! Смотрит на меня, как в микроскоп на амебу. Ах ты, перевертыш! Грожу кулаком: я вот тебе! Двойник мигом исчезает, появляется другой, привычный. Помахивает рукой — не буду, мол, больше подсматривать, так получилось, случайно. Отворачивается и снова пишет. Как в нем эти двое уживаются?

Сегодня пятница. Скоро на экзекуцию к Малову.

38

Следователь. Что все-таки в нем настораживало вас?

Монастырская. Выражение лица. Оно часто менялось.

Следователь. Но это же несерьезно.

Монастырская. Для вас несерьезно, а меня от его хамелеонства в дрожь бросало. Не просто менялось — это были совершенно разные лица. Вернее, лицо одно и то же, но словно оно принадлежало разным людям — то одному, то другому, потом третьему. Даже объяснить трудно, ничего подобного я в жизни не наблюдала. Понятно, когда человек меняет маски — это маскарад. А представьте, если бы маска начала менять людей. Вот такой у него был маскарад. Спятить можно.

Следователь. И когда вы это в нем обнаружили?

Монастырская. Точно не помню. В первые дни ничего подобного не было, это уже позже с ним стало что-то твориться.

Следователь. Но другие, насколько я знаю, не замечали.

Монастырская. А никто к нему и не присматривался. Каждый был занят собой.

Следователь. Может, все же дело не в нем, а в вас — появились предвзятость, мнительность?

Монастырская. Не отрицаю: я жила в постоянном напряжении, издергалась, стала подозрительной, злой, от всех ждала каких-то пакостей, от него тоже. В таком состоянии могла, конечно, и нафантазировать, но не настолько же. И сейчас еще как вспомню эти его рожи…

39

Из дневника И. К. Монастырской

О вчерашнем. По горячим следам не могла, всю трясло. За ночь перетряслось. Не смертельно, существовать можно.

Альфа маловской проповеди — заявление Дверью-Ударенного. Там и обо мне. (Вот на что намекал АСУ!) Всего заявления Малов не показал, процитировал только ту часть, где мое имя. Закон подлости: поливают грязью одного, а пачкают многих. Я виновата в том, что оказываю знаки внимания Полосову и не скрываю «своего личного к нему расположения». Тут же резюме: не слишком ли далеко зашли наши интересные отношения и как отнесется к этому многоуважаемый Илья Сергеевич Сотник, когда узнает?

Я взъярилась. Он еще Илью приплел, собирается доносить, анонимки писать. И Малов, главное, туда же: что, если узнает? О чем, кричу, узнает, и какое всем вам собачье дело, не суйте нос туда, куда вас не просят. Истерика у меня. Малов с испугу перешел на шепот. Я ору, а он шепотом. Уверяет, что он-де ничего такого не замечал, но вот люди… Дверью-Ударенный для него уже люди? Запомните, говорю, если этой гнусной бумажке дадите ход или кто-то еще хоть раз заикнется,спалю весь лагерь. Самым натуральным образом — оболью все бензином, и пусть горит синим пламенем. Такой, обещаю, костер разведу — в институте будет жарко! С тем и ушла.

…На меня с утра посматривают так, словно я из зверинца сбежала. Дверью-Ударенный, встретив, шарахнулся в сторону.

Канистру с бензином спрятали под замок.

* * *

Донимают кошмары. На этот раз сон цветной, в красках. Живописный и в самом прямом смысле — замешан на живописи. Сижу дома в кресле, ничего не делаю, ни о чем не думаю. У меня в квартире ни одной картины, а тут, будто бы, слева на стене перовские охотники байки рассказывают, справа — репинские запорожцы турецкому султану письмо строчат. Потом, смотрю, никакие это не картины. Люди в них ожили, заговорили, лезут из рам. Сползли со стен, по комнате расхаживают, переговариваются, хозяйничают. И вроде бы все знают друг друга, из одной компании. Хотела я было крикнуть, кто вас сюда приглашал, по какому праву устроили здесь сборище, — не успела, над дверью звонок зазвонил, пришел кто-то. Что тут началось! Все заметались, сталкиваются, лезут в какие попало рамы. Охотники перемешались с запорожцами, да так и застыли, кто куда успел.

* * *

В воскресенье делай что хочешь. Малов безмолвствует, не понукает, выходной есть выходной. Но мы все равно корпим. Я за полдня успеваю больше, чем в рабочий день — никто не стоит над душой.

После обеда идем с Ларисой к речной запруде поваляться на камнях. Суровая необходимость — надо подпалить тело. Из экспедиций возвращаешься пестрой: лицо и руки черные, остальное-нетронутая белизна. Сущий гангстер, в перчатках и маске. Вот и ловишь часок-другой, чтобы обнажиться.

Подстилка у каждой своя, но лежим рядом. Отношения у нас с узелками, сразу не размотаешь. То откровенничаем, то обет молчания. Лариса не может не болтать, и если, бывает, отмалчивается, значит, с кем-то уже выговорилась. Ясно с кем, больше не с кем. Несколько раз я их видела вместе. Он как-то признался: ему с ней легко.

У Ларисы скоро большие перемены: собирается перебраться на Алтай, в какой-то там заповедник. Запрос пришел давно, месяца два назад, но тянула, раздумывала, а вчера решилась: уезжаю! Почему вчера, какие звезды сошлись на небосводе? Валентин тоже в курсе, и когда мы с ним заговорили об этом, спросил, нет ли у меня подобного желания — все к такой-то бабушке и отсюда без оглядки. Все равно куда, лишь бы сбежать. Общий миграционный настрой, эпидемия.

Грустно все.

Лариса книгу под щеку, спиной к солнцу, затылком ко мне. Разморило? Кожа темнее, чем у меня, когда-то успела загореть. Тело завидное, с четкими линиями, и все есть, хотя кому-то, возможно, покажется не в том объеме. По позвоночнику — тропинка золотого пушка. Я не удержалась, побежала пальцем по тропинке. Лариса вскочила, глянула недобро. Нервы, у всех нервы. Я извинилась.

Он нашел нас. Может, не искал, случайно набрел. Разгоряченный, волосы взмокли. Измотался где-то. (Опять орал в ущелье?). Мы отодвигаемся, освобождаем место на одеялах. Отказался, снял рубашку, расположился в изголовье.

Мне интересно: нас двое — кому предпочтенье? Кто другой на его месте не почесался бы, а для него, вижу, непролазная проблема. Ерзает, нервничает. Подобрал сухую травинку, повертел в пальцах, сломал. Внутренний дискомфорт. Должно быть, сам не знает, отчего ему неуютно. Как же он выкрутится?

Впрочем, если верить Нечаеву, выбор от него не зависит, выбирать между нами он просто не может. Это диктуем ему мы: кому он больше нравится, к той и потянется. Можно, кстати, проверить: я или Лариса? У кого магнит мощнее, с чьей стороны сильнее дует? Давай же, не тяни кота за хвост, определяйся, флюгер ты несчастный!

Берет у Ларисы книгу: «Что читаешь?» Они давно на ты, по-свойски. Но это еще ничего не значит.

Беспомощный взгляд в мою сторону: «Вы что-то сказали?» Бог с тобой, и не думала. С каких это пор ты стал хромать на ухо?

Вертит головой — то ко мне, то к Ларисе. И мы не помогаем, молчим, ждем. «Вы здесь неплохо устроились». Изобрел все-таки! Теперь мы для него только во множественном числе, и разделять он нас не будет. Так ему проще.

И все же долго не выдерживает, поднялся, рубаху на плечо. «Загорайте, не буду мешать!» Ушел.

Мы с Ларисой растягиваемся на одеялах. Каждая на своем. Границу не нарушаем.

Между прочим, в кляузе о Ларисе больше, чем обо мне. Она пришла после разговора с Маловым зеленая. Не потому ли и решила — на Алтай?

Нет, все-таки спалю. Если не весь лагерь, то эту гнусную бумажку. И бензина не надо.

* * *

Парадоксы маловского орднунга. Возвращаемся с речки, видим, висит новый график. После скандала Малов расписал на две недели вперед, в какие дни с кем быть статисту. График, должно быть, только что вывешен, все у доски, исследуют. Смотрю и глазам не верю: завтра к арчовнику идем в паре — я и он. И это после всего, что наплетено о нас в заявлении.

У доски немая сцена, не одна я с застывшим взглядом. АСУ ударился в поэзию: «И щуку бросили в реку». Малов в замешательстве: какого же он свалял дурака! Но изменить ничего не может, сам свел нас в интим-дуэт. Все посматривают на меня: как я? Я в упор на Дверью-Ударенного: ничего не поделаешь, судьба. Или вы, Антон Львович, имеете что-то против судьбы? У того лицо пятнами, над лысиной парок занялся. «Что вы из меня идиота делаете!» Прокукарекал — и в свой курятник.

Я делаю широкий жест: уступаю очередь на статиста Алевтине Ивановне.

* * *

Настроимся на детективный лад. У нас кража. Ограбление века. Похитили заявление. Некто проник в апартаменты начальника экспедиции, залез в сейф и изъял уникальный документ. Общественность взбудоражена, требует скорейшего расследования. Растет недовольство тем, что администрация действует недостаточно энергично.

Пропажа обнаружена сегодня утром. В последний раз документ видели вчера, тоже утром. Хищение совершено, следовательно, не раньше и не позднее указанного срока. На протяжении этого времени начальник экспедиции с территории лагеря не отлучался, разве что по естественным надобностям. Вероятнее, всего, злоумышленник действовал днем. Преступление расценивается как дерзкое, связанное с большим риском. Подозреваются все, но в первую очередь — заинтересованные лица.

Жалею, что смалодушничала, уступила Валентина Алевтине Ивановне. Они вчера целый день находились в лагере. Поэтому-то он первый на подозрении. Второй иду я, третьей — Лариса. В некоторых головах прорабатывается версия: мы вошли в преступный сговор и действовали заодно, по заранее составленному сценарию. Теперь уже мой отказ идти к арчовнику вместе с Полосовым рассматривается как часть этого сценария. Так, мол, было задумано: статист остается в лагере и, пользуясь удобным случаем, похищает компрометирующий нас документ с целью его уничтожения.

Малов почему-то медлит, никаких практических шагов. Неужто растерялся? Не верится, он же административный гений, такие не теряются. Ни при каких обстоятельствах. Категорически! Дверью-Ударенный (он единственный, кто вне подозрения) цветет и пахнет, события льют воду на его мельницу: «До чего дошло — воровать стали!» Что же касается исчезнувшего заявления, то автора это не удручает — есть копия. Кляуза неистребима. Не было бы копии, написал бы заново. Однако Малов копию не принял. Надо, мол, установить судьбу оригинала.

Кто все-таки?

40

Следователь. Полосов?

Малов. Я же вам уже сказал: только не он. Валентин Андреевич, повторяю, из тех молодых людей, которые не сделают ничего предосудительного. Большая редкость по нашим временам.

Следователь. А как Лариса Мальцева? Насколько я знаю, она была неравнодушна к Полосову и могла из самых лучших побуждений…

Малов. Не могла! Она поставила меня в известность, что уедет досрочно в связи с уходом из института, и послала радиограмму, просила освободить от занимаемой должности.

Следователь. Тем более. Раз уезжает, терять ей нечего. Уничтожила заявление — и поминай как звали.

Малов. Э, нет, никакого резона, наоборот. С нового места работы наверняка запросят институт, как она у нас, и ей вовсе не хотелось, чтобы всплыла эта история. То, что случилось в экспедиции, было для нее совсем некстати.

Следователь. Логично. Тогда Монастырская?

Малов. О, эксцентричная, скажу вам, женщина. Работать с ней рядом трудно. Так и ждешь, что она выкинет? Вы бы видели, как она взорвалась, когда узнала о заявлении. Вулкан! Кракатау! Знаете, чем пригрозила? Пожаром! Спалю, говорит, весь лагерь, если будет разбирательство. Это все у нас слышали. И не пустая, представьте, угроза. Она может. Я Ирину Константиновну хорошо изучил.

Следователь. Думаете, она?

Малов. Я этого не сказал. Вот если бы пожар… Но крадучись пробраться в чужую палатку, рыться в чужих бумагах это не для нее, ниже ее достоинства. И она не стала бы скрывать. Даже не сомневайтесь, не ее рук дело, она тут ни при чем.

Следователь. Но кто же? Может, АСУ, простите, Аркадий Степанович Ухов?

Малов. Мне бы вообще не хотелось говорить о нем. Тип злого комментатора — в том смысле, что любит стоять в стороне, ни во что не вмешиваться, только вышучивать да высмеивать. В остроумии, правда, не откажешь. Инцидент в лагере стал для него праздником, веселился от души. Так что уничтожать заявление ему не было никакого смысла.

Следователь. Вы так решительно отводите подозрения… Кто еще там у вас был? Алевтина Ивановна? Конечно же, не она. Разве что сам заявитель?

Малов. Антон Львович?

Следователь. Почему бы и нет. В нашей практике сколько угодно таких случаев. Человек погорячился, написал, потом остыл, передумал, но забрать свое заявление открыто почему-то не решился, духу не хватило, — тогда он сделал это незаметно.

Малов. Вы не знаете Антона Львовича… Он же мне парткомом угрожал.

Следователь. Получается, заявление само исчезло. Лежало, лежало в сейфе — и испарилось.

Малов. Зачем вы меня разыгрываете? Прекрасно же знаете. Или хотите, чтобы я признался сам? Да, я совершил служебное преступление! И не жалею об этом. Слышите, не жалею!

41

О. В. Малов. Доконал он меня, всю душу вымотал. Вопросы, вопросы — по десять раз об одном и том же. Да еще с подковыркой. Хватит, говорю, издеваться, сам я это заявление ликвидировал — сжег и пепел растоптал, чтобы никаких следов. Можете сообщать в институт, пишите частное определение. А он как не слышит, будто мое признание его не интересует, снова давит вопросами. Что, спрашивает, вас побудило, может, попросил кто или настоял? Как тут ему объяснить, разве он поймет? Для этого нужно в мою шкуру влезть. Положение — хуже некуда, как ни поверни — все плохо. Начни я разбирать — собрание, протоколы… Вошло бы в отчев, потащили бы на ученый совет. По всему институту:; слыхали, что у Малова в экспедиции?! Не отмоешься. И миром нельзя уладить — Антон Львович ни в какую, по пятам ходит: я, грозится, это так не оставлю. Что тут делать? Я уже тянул, тянул, думал, утрясется. Главнре, не он один, другие тоже наседают, только с обратной стороны — собирайте, требуют, собрание, надо проучить кляузника, чтобы неповадно было разводить сплетни.

Как бы вы поступили на моем месте? Достану, бывало, заявление, смотрю на него и кляну самыми последними словами: бородавка ты несчастная, чирей ты неистребимый, хоть бы ветром тебя унесло, хоть бы стащил кто… Я ведь специально его на виду держал, поверх всех бумаг, даже сейф не запирал.

Наверно, мое желание на лице было написано. Входит как-то в палатку Валентин Андреевич, статист наш, глянул на меня, глянул на бумагу — с ходу понял, что меня мучает. Хотите, говорит, я его того — бумажного голубя из него сделаю — и пусть себе летит. Удивительно проницательный молодой человек, все мои мысли прочел. Прямо-таки телепат, хотя я ни во что такое не верю. Мне даже не по себе стало. Когда он ушел, я и не раздумывал. Какая разница, кто это сделает, он или я? Ну и полез за спичками…

42

Следователь. Вот здесь, в этой папке, собраны высказывания о Полосове всех участников экспедиции. Персональные отзывы. Мне хочется представить его глазами тех, кто был с ним рядом. Ничего общего! Такое впечатление, что говорят не об одном человеке, а о совершенно разных людях.

Нечаев. Вполне объяснимо. Наше восприятие индивидуально, каждый видит по-своему. Но с Полосовым особый случай. Он своего рода зеркало, отражал других. Поэтому каждый находил в нем прежде всего себя. Не знаю, что там в вашей папке, но уверен, что характеризуют его в основном положительно, он всем понравился.

Следователь. Угадали. Есть, правда, исключения. Нечаев. Вы имеете в виду Швеца, который написал на него заявление? Исключение, подтверждающее .правило. Ущемленная личность, недоволен всем и всеми, в том числе собой. И более всего он не приемлет людей типа Полосова. В нем он вызывал встречное неприятие. Цепная реакция, один разжигает другого. Примерно такая же история с Уховым.

Следователь. Тот, пожалуй, ценил, уважал.

Нечаев. Еще бы! С таким самомнением… Он прежде всего себя уважал, вернее, только себя, другие для него были объектом насмешек. А Полосов озадачил его,. ведь кто бы еще полез с ним драться. Невольно зауважаешь. Впрочем, их отношения однозначно не объяснишь, нужен специальный анализ. Оба оказались в своеобразном психологическом цейтноте: острейший внутренний конфликт и нет времени приспособиться, выработать защитную реакцию. Им, думаю, нельзя было вступать в контакт, находиться вместе. Не удивлюсь, если выявится, что исчезновение Полосова как-то связано с Уховым.

43

Из дневника И. К. Монастырской

Дерутся на шпагах двое — он и АСУ. Знаю, один будет убит. Дрожу за Валентина. Но что это? У него шпага все короче и короче, а у противника — удлиняется, растет на глазах. Душит обида, хочу закричать: это же несправедливо! Проснулась. Такие у меня теперь сны.

* * *

Лариса отпросилась в город, хлопочет с переводом.. Уехала, не сказав мне ни слова. Вернется завтра. Чем ближе ночь, тем навязчивей мысль: спать придется одной.

Оказывается, это обстоятельство занимало не только меня.

После ужина подошел АСУ. От него несет спиртным, успел нажраться. Таким я его уже видела, сухой закон недля него. Противней противного, начинает цепляться, выступать. И обязательно — ко мне. Вот и сейчас. «Не любите вы меня, мадам». Это присказка, сказка впереди. Люблю, говорю, как щука любит карася. (Припоминаю ему «щуку», которую бросили в реку). Ошибка. С ним, когда он под градусом, лучше не связываться. «Щука — это хорошо сказано. И про карася — хорошо. Мечтаю побывать в ваших, простите, зубках». Что-то новое, надо поосторожней. Вокруг нас снуют, но к нам без внимания, каждый рад, что АСУ прилип не к нему. «За что вы все-таки меня не любите?» Второй заход, более напористый. Помалкиваю, но поздно, он уже зацепился. «Нет, вы уж, мадам, ответьте. Для меня, может, это вопрос жизни, роковой, так сказать, вопрос». Стараюсь сохранить спокойствие, бархатным голосом: вот и за этот вопрос, и за все остальные, ему подобные, не то что любить — расстреливать надо, без суда и следствия. Ответом удовлетворен, идет дальше. «Жаждете моей крови? И напрасно, я, между прочим, не хуже других». Неприкрытый хамеж, спускать не собираюсь. Ты, говорю, весь между прочим и между прочими, какие еще могут быть сравнения с другими. Вижу, обиделся. Глаза прищурил, его понесло. «А вы попробуйте сравнить, хотя бы ради спортивного интереса. Можно сегодня, не откладывая». И это я должна слушать! Почему он считает, что со мной все можно, или он не знает, какая во мне живет тигра? Могу ведь когти выпустить. Достаю ножницы, предупреждаю: не боишься? Поджал хвост, отполз. «Боюсь, мадам. Так боюсь, что, видите, хлебнул для храбрости». Подействовало, не такой уж он пьяный. Отваливает, решил, видимо — от греха подальше. Прощается с приличной дистанции: «Пойду к тем, кого вы любите. Спокойного вам бай-бая».

Он долго еще слонялся по лагерю, искал, с кем отвести душу. Потом видела его с Валентином. Пообщались и куда-то настроились.

Ненадежная это крепость — палатка. Лежу без сна, в напряжении. Не то что боюсь — дурное предчувствие.

Через час, может, чуть больше, слышу — шаги. Похаживает кто-то. Приблизился, потоптался и прошел мимо. Я отпустила дыхание, напрасно, думаю, всполошилась. А нет, возвращается. Обошел справа, подобрался к входу, замер. Луна светит щедро, тень на брезенте отчетливая. Неужто АСУ вернулся, мало ему первого предупреждения? Кто там, спрашиваю. Молчание… Не хватало еще, чтобы ко мне влез. Я халат на себя — и наружу. Уверена была, что АСУ. Откидываю полог — Валентин! Ты чего? — шепчу, а спрашивать и не надо. От него разит, улыбка наглющая, как у АСУ. Ах ты, думаю, идиот! Ты же от него пришел, у него надрался,. пошлостью его насквозь пропитался, похотью его провонял. И такая меня взяла злость, такая обида — бью наотмашь, одной рукой, другой, еще, по щекам, по ненавистным губам, себя не помню, с остервенением. Он только головой мотает, ошалел, ничего не соображает…. Кто-то отнял его у меня, увел.

44

Следователь. И много выпили?

Ухов. Я или вместе?

Следователь. И вы, и он.

Ухов. Бросьте делать из этого историю! Трезв он был. У меня и оставалось-то на донышке. Нацедил полкружки, он и то не допил. Одни разговоры.

Следователь. Как же вы столковались? Терпеть друг друга не могли, держались на расстоянии и вдруг — собутыльники.

Ухов. А я добренький, когда под этим делом, любой собаке друг. Вижу, скучает наш общий любимец, пригласил. Пошли, говорю, вместе пощебечем,

Следователь. О чем же вы… щебетали?

Ухов. Спросите о чем-нибудь попроще.

Следователь. Может, о Монастырской?

Ухов. Может, и о ней… А вы помните, к примеру, какой у вас был с соседом по дому разговор месяц назад, когда вы во дворе стучали в домино?

Следователь. Помню, если назавтра сосед исчезает… Куда от вас пошел Полосов? Или тоже подзабыли?

Ухов. Шлялся по лагерю и его окрестностям.

Следователь. Потом?

Ухов. Полез к ней в палатку. Вас это интересует?

Следователь. Вы видели, что полез?

Ухов. С чего бы она так разъярилась? Выскочила пантерой, вцепилась когтями, я едва разнял.

Следователь. Видели, как он пошел к Монастырской, предполагали, чем может кончиться, и не остановили, не отсоветовали.

Ухов. Я что, евнух, чтобы гарем сторожить? У них какие-то шашни, причем тут я?

Следователь. Что дальше, куда вы повели Полосова?

Ухов. К нему в палатку. Уложил и пошел к себе. Спать-то надо. Потехе — час, сну — время.

Следователь. Уложили, говорите. Но он не ложился, даже не развернул постель. Вы, видимо, не отдаете отчета, что любая неточность в показаниях оборачивается против вас. Вы последний, кто был с Полосовым.

45

Монастырская. Больше я его не видела.

Следователь. Никто не видел, а спохватились почти через сутки, уже к вечеру следующего дня. Неужели вас не встревожило его отсутствие утром, днем?

Монастырская. Была уверена, что он в лагере, и мне никто ничего не сказал. Проснувшись, вначале решила не идти на завтрак, не хотела встречаться с ним. Потом все-таки пошла, чтобы не вызывать лишних толков. Ночная история переполошила весь наш курятник, меня буквально терзали взглядами. Я боялась голову поднять, не то что с кем-то говорить. Это уже потом узнала, что Валентин не завтракал, не объявился к обеду. Ко мне подошел Малов, спросил, что произошло ночьюи куда запропастился статист, будто я должна была знать. Я огрызнулась: когда он заявится, у него и спросите, ко мне же не приставайте. Конечно, я забеспокоилась: дурак, думаю, нашкодил и теперь прячется со стыда… К шести вернулась; из города Лариса. К тому времени я уже не на шутку запаниковала, и мы вместе полезли в ущелье — то самое, где эхо. Надеялись, что он там. В лагерь возвратились затемно. Теперь уже всполошились все. Жгли на верхней площадке костер, Малов пускал ракеты…

Следователь. И что вы подумали, какие у вас были предположения? Именно тогда, в тот день.

Монастырская. В голову лезло всякое. И со скалы, сорвался, и змея укусила. Может, где ногу сломал, и ждет помощи. Но о самом плохом старались не думать, надеялись, вот-вот заявится.

Следователь. А о том, что он мог покончить с собой?

Монастырская. Что вы! Из-за чего? Ведь не было никакого повода.

Следователь. Давайте, Ирина Константиновна, внесем некоторую ясность. Мы встречаемся с вами не в первый раз, и у меня сложилось впечатление, что вы не совсем четко представляете, кто был Полосов. То вы говорите о нем как о не вполне нормальном человеке, чуть ли не идиоте, то не прощаете ему даже самых безобидных странностей, какие могут быть у каждого из нас.

Монастырская. Если бы только странности…

Следователь. Тогда и подходить к нему надо с другими мерками. Вот вы сказали, не было повода, чтобы покончить с собой. Это по вашим понятиям. А мне ничего не стоит доказать, что Полосов не мог поступить иначе, у него не было выхода. Он стал жертвой тех обстоятельств, какие сложились у вас в лагере. Я не преувеличиваю. Если он остро, феноменально остро чувствовал настроение и состояние любого человека, то, вероятно, не менее остро воспринимал и общий настрой, обстановку вокруг себя. А обстановка, согласитесь, была для него крайне тяжкая, я бы даже сказал, враждебная. Все, буквально все были настроены против него.

Монастырская. Неправда, не все.

Следователь. Вы имеете в виду себя и Ларису Мальцеву? Профессор Нечаев убежден, что не только вам, он многим нравился, поскольку каждый видел в нем себя. Но я о другом. Объективно так складывалось, что Полосов всем мешал. Одним свор*м присутствием он вносил разлад, вызывал скандалы, обострял отношения. Даже Мальцева, я в этом почти уверен, никуда, ни на какой Алтай не уехала бы, не будь Полосова. А вы? Простите за бестактность, он повлиял и на ваши отношения с Ильей Сергеевичем. Так что, повторяю, объективно.

Монастырская. Я не совсем понимаю, в чем ваша мысль?

Следователь. Сейчас поясню, еще два слова. Так вот Полосов все больше убеждается, что он, сам того не желая, причиняет окружающим его людям массу хлопот, неприятностей, заставляет страдать. Он словно злой рок — всем из-за него плохо. Какое-то чувство ему подсказывает: будет лучше, если он исчезнет. И он исчезает.

Монастырская. Почему в таком случае он не ушел из лагеря? Собрал бы вещички — и будьте здоровы!

Следователь. Не все так просто. Я знал женщину, которая из-за семейных неурядиц открыла газовую конфорку. Она тоже могла бы собрать вещички и уйти из дома. Мы же не знаем, что творилось с Полосовым.

Монастырская. Так кто же, по-вашему, виноват?

Следователь. Сам Полосов…

46

И. С. Сотник. Мне она ничего не сказала, да мы и не стали объясняться, оба почувствовали — незачем. Еще в аэропорту, встретив ее, я понял: все кончено. Сам не знаю, откуда такая уверенность. Внешне, вроде бы,. все как прежде. Выйдя из вертолета, она побежала навстречу, обняла, долго еще, пока разбирали груз, висела у меня на руке. И в то же время — не то, не так. Нехватало какой-то малости, той малости, которая, оказывается, самая главная и без которой встреча становится не встречей, а расставанием. Мы там, на вертолетной площадке, и попрощались. Она поехала к себе, одна. Ни на что уже не надеясь, я все же сказал, что жду еевечером. Она пообещала: приеду. Искренне пообещала. И не приехала, ни в тот день, ни на другой, а я не позвонил, не спросил, почему не приехала. Кому нужны пустые вопросы?

Да если бы и приехала, ничего бы не изменилось. Между нами что-то сломалось, и починить, наладить никак нельзя было. Мне она показалась другой. Бывает же так: долго не видишь близкого человека, а когда встретишь, находишь перемены; что-то чужое. Вот и в ней — чужое. Изменилась она. Очень. Судить не берусь, хуже ли стала, лучше, — не в том дело. Это была другая Ирина, и все, что было у нас прежде, перестало иметь значение… Работает не у меня, ушла. Изредка видимся. Только вчера говорили по телефону.

47

Э. П. Нечаев. Меня это не устраивало. Когда прекратили расследование, я написал прокурору. К сожалению, это ничего не дало, дело закрыли. Считал и считаю, что следствие не справилось со своей задачей. Поймите правильно, я никого не подозреваю, никаких предположений у меня нет. Но к какому-то берегу надо было приплыть. Получается, что человек пропал — и никаких следов, никто не знает, что с ним произошло. Преступления нет — хорошо, докажите. Несчастный случай — так тоже докажите. Обоснуйте хоть какуюнибудь версию, чтобы можно было сказать: следственные органы установили то-то, пришли к такому-то выводу. А то ничего. Сейчас любой кретин может ткнуть в меня пальцем: ты виноват, твои все фокусы. Да я спасибо скажу и готов нести любое наказание, если кто докажет, что виной всему эксперимент. Неопределенность вяжет меня по рукам и ногам. Я не могу продолжать работу, программа повисла в воздухе. Мне никто не запрещает, но и доверия нет. А вы знаете, что такое для ученого быть на подозрении? Будто я шарлатан в науке, и все, что делаю, — авантюра или надувательство.

От автора.

История эта для ее участников закончилась год назад, для меня же она только начиналась. Пойдя по кругу, я обошел каждого, выспрашивал, уточнял, делился своими соображениями. Говорили со мной без особой охоты, что, впрочем, неудивительно: кому приятно вспоминать такое, тем более, что все без исключения, как мне казалось, чувствовали за собой какуюто вину. Люди словно оправдывалась, и не передо мной — кто я им? — они оберегали свой душевный комфорт. Понять их можно: после бури нет большего блага, чем покой. А буря, судя по всему, была не шуточная, наломала и наворотила она немало, и успокоение пришло не сразу. Ну, а мне-то что нужно было?

Раздумывая над участью Полосова, я не мог смириться с его внезапным и бесследным исчезновением. Что-то здесь не так, есть во всем этом какая-то тайна. Полосов жил в моем воображении, я отчетливо видел его, подолгу разговаривал с ним, и когда пытался убедить себя, что та нелепая ночь была для него последней, у меня ничего не получалось. Вот я и шел с расспросами, вновь и вновь листал материалы следствия,. перечитывал свои записи. Не оставляла надежда разгадать, что сталось с человеком-эхо, или хотя бы привыкнуть к мысли, что его нет в живых.

С таким настроем я и наткнулся в очередной раз на фамилию Ларисы Мальцевой, той самой Ларисы, которая жила в одной палатке с Монастырской и о которой Полосов якобы сказал, что ему с ней легко. В следственных документах она лишь упоминалась, говорили о ней мимоходом, по случаю, ее собственных показаний вообще не было. Впрочем, это объяснимо. В день происшествия она находилась в городе, на ход событий особенно не влияла, из лагеря уехала досрочно, а вскоре и вовсе ушла из института, — что, собственно, ей было сказать? Следователь, когда я позвонил, не сразу вспомнил, о ком речь, и объяснил примерно так же: она его не интересовала, к тому же сменила место жительства, разыскивать ее не имело смысла.

И я поначалу решил — нет смысла. Но задачи у нас со следователем были разные; то, что не годилось ему, могло пригодиться мне. В групповом портрете с Полосовым явно не хватало Мальцевой, без нее картина была неполной, а я, чтобы завершить полотно, не знал даже, где ее разместить на холсте справа, слева или, может, ближе всех к Полосову.

В институте сообщили, что она действительно прошлым летом перебралась на Алтай, но потом, по слухам, и оттуда уехала, и где сейчас, сказать не могут. Возможно, Монастырская знает? Ирина Константиновна удивилась, почему я именно к ней с таким вопросом. Подругами они никогда не были, а что в экспедиции жили в одной палатке, так это по воле случая и ровным счетом ничего не значит. Короче, с Ларисой связей не имеет, и где она, что с ней, ни от кого не слышала.

А Мальцева находилась рядом. Предположив, что в городе живет кто-либо из ее родных, я уже через полчаса разговаривал по телефону с матерью. И какая удача! Лариса, оказывается, только вчера приехала погостить, в отпуске, в данный момент пошла прогуляться, но скоро вернется, и я, если есть желание, могу повидать ее. Еще бы у меня не было желания!

…Сквер у входа в краеведческий музей, четыре часа дня. В музеи сейчас ходят плохо, сквер малолюдный, сиди и разговаривай, никто не помешает. Ее я узнал сразу, по описаниям из дневника Монастырской. Если на чей-то вкус в ее фигуре чего-то было мало, то я этого не сказал бы. Всего вполне, в самый раз, ни больше, ни меньше не надо. На ней был открытый сарафан; в руке, на всякий случай, кофточка. При желании в таком наряде можно и на пляж и в летний ресторан. Уверен, она не сразу решила, в чем заявиться, гадала, пытаясь представить меня — молод ли, в возрасте и как поведу себя.

Встретила меня настороженно, даже сухо. Но уже через минуту, увидев, что я никакой не зверь и опасности не представляю, разулыбалась, разговорилась, а еще через пять минут мы были чуть ли не друзьями. Странно, почему-то мне вдруг расхотелось расспрашивать о событиях годичной давности. С ней приятно было просто болтать, обо всем и ни о чем, а всякий серьезный разговор мог все испортить. Однако она знала, чем вызвано наше свидание, и сама заговорила об экспедиции, о Полосове — непринужденно, легко и, что меня покоробило, с какой-то веселой ноткой. Я не сразу уловил, что о Валентине она рассказывает так, как если бы ничего с ним не случилось. И когда в потоке слов проскользнуло о нем что-то совсем недавнее, я перебил ее: вы хотите сказать, что он… Лариса удивилась не меньше: а разве вы не знаете? Она была обескуражена, услышав от меня, что по сей день все считают его погибшим. Да как же, воскликнула она, он же с Восьмым марта меня поздравил, телеграмма была. Адрес, адрес! — потребовал я. Но адреса Лариса не знала. Телеграмма пришла из Новосибирска, скорее всего. Полосов послал ее проездом, из привокзального узла связи.

Прощаясь, я оставил Ларисе свои координаты. На всякий случай. Попросил сообщить, если Полосов как-то обнаружит себя. Правда, теперь мне и самому не стоило большого труда разыскать его. Но, поразмыслив, я отказался от этой затеи. Допустим, найду, а что дальше? Еще неизвестно, понравится ли ему моя настырность, захочет ли встретиться, поговорить. И даже не в этом дело. Все, что он может сказать, я примерно знаю. Мы ведь давно уже ведем с ним воображаемый диалог.

Я. Вот мы и свиделись, Валентин Андреевич.

Он. Ждал, каждый день ждал. Кто-то должен был меня найти и спросить. Рано или поздно отвечать все равно надо. Давайте же ваши вопросы, я готов.

Я. Что вы, Валентин Андреевич! К, чему такая решимость? Не на суде мы, не судьей я к вам пришел, не прокурором исключительно из любопытства, и тех вопросов у меня нет.

Он. А других у вас и не может быть. Знаю я это любопытство, стали бы вы меня разыскивать.

Я. Верил, что вы есть, потому и искал. Люди сами по себе не исчезают. Человек — не эхо, которое отлетело и нет его.

Он. Вы сказали «эхо»… Оно тоже не исчезает, только прячется. Надо найти и позвать — отзовется. Как позовете, так и отзовется. Уж я-то знаю, что такое эхо.

Я. Кто еще знает? Нечаев?

Он. Вот вы о чем… Его спрашивали?

Я. Только о том с ним и говорили. Уверяет, что все мы друг с другом аукаемся, да плохо это делаем, не научились. Глухих много, слух не развит.

Он. В этом он прав.

Я. В чем не прав?

Он. Не всегда и не со всеми следует аукаться. Плохо, если звучит чистый голос, а его не слышат. Хуже, когда орут дурным голосом и ему вторят. Без слуха — много, безголосых еще больше.

Я. Теперь вы сами приглашаете на суд: кого в свидетели, кого на скамью.

Он. По праву пострадавшего. Меня швырнули в людскую разноголосицу — иди и слушай.

Я. Но вы не выдержали, сбежали, заткнули, так сказать, уши? Слишком много дурных голосов, а у вас абсолютный слух?

Он. Дело не только в слухе, не смог быть эхом. Сам стал орать теми же голосами.

Я. Но это же временно, пока шел эксперимент…

Он. Вы убеждены в этом?

Убежденности у меня, разумеется, никакой не было. Только сам Полосов мог объяснить, почему он столь своеобразно прервал эксперимент.

После встречи с Мальцевой я какое-то время еще слабо надеялся, что случай сведет нас и мы подробно обо всем поговорим. Но шли дни, от Ларисы никаких известий, и я окончательно уверился, что ничего больше о Полосове не узнаю.

Вчера пришло письмо. От него.

Из письма В. А. Полосова

…Мы работали уже почти год, я устал, вымотался, а главное — перестал верить в самую идею «человека-эхо». Она все больше представлялась мне если не порочной, то преждевременной, точнее — и порочной, и преждевременной. И не только эта идея, я охладел ко всему, чем занималась наша лаборатория. Пытался объясниться с Нечаевым, он и слушать не захотел. С ним вообще спорить трудно, а тут он увидел во мне откровенную контру и не церемонился. Единственное, чего я добился, туманное обещание разобраться с моими доводами, но потом, когда закончим программу.

Уже тогда, перед заключительным этапом эксперимента, я решил уйти из лаборатории, расстаться с Эдуардом Павловичем. Ученик, не верящий в дело учителя, — хуже неверной жены, хуже лживого друга. Нужно было убегать. И как можно скорее.

Вы, должно быть, ломали голову, почему я однажды ночью оказался перед дверью квартиры профессора Сотника? Искал я, разумеется, не Сотника, мне срочно нужно было повидать Эдуарда Павловича, предупредить, чтобы он ни с кем не договаривался, я уже сам нашел группу, в которой смог бы завершить работу. Как раз в этот день я встретил бывшего сокурсника, от него узнал, что подбирается неплохая компания, идут дикарями на месяц в тайгу, и, если ребята не будут против, я мог бы присоединиться к ним. Мне это очень светило.

Раньше меня всегда пристраивал Нечаев, и я принимал это как должное. Но после нашей стычки меня все настораживало. Ведь он не будет сидеть сложа руки, зная, что я разуверился в нашем деле. Наверняка предпримет какие-то контрмеры. Подозрительным казалось уже то, что он поехал говорить обо мне к своему старому другу: угадай попробуй, до чего они там договорятся. Я даже не стал звонить Сотнику, сомневался, позовет ли он к телефону Эдуарда Павловича: возмутится, что так поздно, и бросит трубку. Мне же во что бы то ни стало нужно было опередить своего шефа. Вот я и домчался через весь город, чтобы предложить свой вариант, но опоздал. Дверь мне открыла женщина… Как же я удивился потом, увидев ее в лагере. Теперь и сомнений не осталось, что Эдуард Павлович плетет вокруг меня сети…

Коротко о том, в чем мы разошлись.

Для наглядности представьте двух беседующих людей. Они не просто обмениваются информацией, работает сложнейший психологический механизм. Каждый старается произвести определенное впечатление, расположить к себе, рассеять настороженность, снять напряженность и многое еще что. Это общеизвестно. Известно и то, что внутри механизма общения есть два основных колеса. Одно работает на сближение, чтобы между собеседниками установились контакт, взаимопонимание, общность. Без этого люди не смогли бы общаться. Другое же колесо крутится в обратную сторону: держит на расстоянии, отталкивает, заставляет осторожничать, критически воспринимать собеседника — оно как бы оберегает, служит защитой, броней. Оба колеса есть у всех, в каждом человеке, только мощности у них разные: у кого мощнее первое, у кого — второе. Потому и люди неодинаковы — одни замкнутые, скрытные, а у других, что называется, душа нараспашку.

Так в чем основная идея Нечаева? Он убежден, что второе колесо не свойственно природе человека, оно досталось в наследство от зверя и существует временно, пока люди не изжили в себе все звериное. Психологическая броня нужна лишь для обороны, для маскировки. Чтобы, с одной стороны, в душу сапогом не лезли, а с другой — себя не разоблачать, не обнаруживать своих тайных желаний, побуждений.

Предположим теперь, что нет сапог и нет тайн. К чему тогда броня? Долой ее, на мусорку! Эдуард Павлович не только убежден, он фанатично верит, что такое время непременно придет, и в том обществе, где не нужно будет таиться и защищаться, человеку уже не понадобится колесо отчуждения, он выбросит его на свалку эволюции.

Как, красиво? Пойдем дальше. Перенесемся в то время, в то общество. Мы с вами встретились, сидим, беседуем, и весь механизм общения работает только в одном направлении — сблизиться, открыться, настроиться друг на друга. И никаких преград, никаких барьеров… Чувствуете, как вам легко и свободно со мной, как созвучны наши души?

При желании и некоторой тренировке настраиваться на собеседника не так уж трудно. Сужу по себе. Правда, поначалу мне помогал ДЛ — специальный препарат, корректирующий личность; я принимал его с полгода, но потом прекрасно обходился без него. Самовнушением, аутотренингом я добился даже большего, чем химией. Так что всякие досужие разговоры вокруг нечаевских пилюль совершенно напрасны. Кстати, Эдуард Павлович не знал, что я отказался от стимулятора, это была моя маленькая тайна.

Но вернемся к эксперименту. Надо ли говорить, что в том виде, как изложил мне Нечаев свою идею, она выглядела блестяще. Я чувствовал себя так же, как, наверно, первые космонавты перед полетом. Эвристическая психология была для меня неизведанным космосом, в который предстояло лететь. И я полетел. Полетел без оглядки, ничего не страшась, ни о чем не задумываясь.

Не знаю, какие бездны открылись космонавтам и что они при этом ощущали, но я растерялся, заглянув в бездны человеческой души. Нет, не подумайте, что меня напугали какие-то монстры или я встретил непроходимые болота. Там было все и ничего такого, чего бы мы не знали, — звериный оскал и зловоние болот, но и сияние солнца и аромат цветов. Только все это я увидел не на расстоянии, не со стороны, — бездна дышала мнев лицо, и у меня не было скафандра, как у космонавтов, чтобы защититься.

Чего стоило общение с Уховым, или АСУ, как его звали. Он вызывал во мне чувства, каких я никогда не испытывал, и не был подготовлен к ним. Я даже не представлял, каким видит мир человек, вообразивший себя пупом земли, эдаким несостоявшимся Наполеончиком. Люди являлись мне как в кривом зеркале: непропорциональными, с перекосами, ужимками, казались суетными, мелочными. Их нельзя было ни любить, ни уважать; в таком своем обличьи они заслуживали только презрения. Я и полез в первый же день с кулаками на Ухова потому, что иного способа общения у нас и не могло быть. Ударить человека, оказывается, легче, чем пнуть собаку, если он в твоих глазах полное ничтожество.

А сколько желчи вливал в меня Антон Львович Швец! Рядом с ним я превращался в затравленного зверька, загнанного в угол неведомыми преследователями. Мозг мой сжирало уязвленное самолюбие, меня захлестывали подозрительность, зависть. Я завидовал Малову — потому что он начальник; завидовал Мальцевой — ее веселости и беспечности; даже вздорной Алевтине Ивановне — и той завидовал, поскольку ей все прощали, все ее несуразные выходки и капризы.

Повторяю: погружаясь в космос чужой души, я не имел защиты. Представьте человека, с которого содрали кожу: даже ласковое прикосновение губ причиняет ему нестерпимую боль. А меня не только ласкали, ведь никто не знал, что я без кожи.

Вы спросите, как я все-таки выдерживал? Вынужден был ловчить. Старался меньше вариться в чужом котле, быстрее вынырнуть. Убегал от всех, уединялся или же проводил время с теми, кто был мне ближе, — с Ларисой Мальцевой, например, хотя с ней тоже не все шло гладко.

Вначале я стыдился своей слабости, переживал, что из-за меня эксперимент проходит нечисто. Потом начались сомнения: а кто бы выдержал, возможно ли в принципе существование человека с обнаженной психикой — голым не телом, а душой? Нет, думаю, занесло тебя, шеф. На телеге с одним колесом далеко не уедешь — ни завтра, в твоем розовом царстве, ни тем более сегодня.

И не только это меня смущало. Пусть Нечаев тысячу раз прав, пусть его теория безупречна. Но вот практика… Обнажаясь сам, я ведь раздевал и других, причем не спросясь, не предупредив. А по какому праву, кто уполномочил? Мефистофель — и тот не мог просто так заполучить душу Фауста, они вели долгий торг, и цена была немалая. Я же вползал тихой сапой.

И последнее. То самое эхо. Быть одним, через минуту другим, третьим, воплощаться в каждого встречного — это не на маскараде менять маски и не на театральной сцене играть за вечер две-три роли. Незавидна, поверьте, участь оборотня. Стоило кому оказаться рядом, я переставал быть собой… Сколько прошло времени, но я так и не разобрался, что побудило меня там, в лагере, лезть ночью в палатку Монастырской. Было ли это мое собственное желание, то ли настроил Ухов, то ли сама Ирина втайне того хотела. Она ведь была неравнодушна ко мне, я это чувствовал, и со всем своим неравнодушием отхлестала меня, как ревнивая жена мужа. Страшно вспомнить… Удивительно, что я не заразился ее яростью, а мог бы — ведь я человек-эхо. Как аукнется, так и откликнется.

Предполагаю, о чем вы сейчас думаете: почему я так внезапно и так странно скрылся? Внезапности никакой, представился лишь повод сделать то, что я уже давно надумал. Скандал лишь ускорил события. Все, сказал я себе, доигрался, достукался, беги, удобнее слу.чая не будет… Сложнее объяснить, почему я хотел, чтобы меня считали без вести пропавшим. Я и прежде фантазировал: что бы такое предпринять, чтобы вся затея с «человеком-эхо» провалилась со страшным треском? Не скрою, была мысль покончить с собой. Не раз накатывало. Я ведь частенько терял интерес к жизни. Просто везение, что рядом не оказалось человека в состоянии депрессии меня бы ничто не остановило. Но тогда стали бы искать виновных, кого-то привлекать, а этого мне не хотелось. Люди не виноваты, виновата идея. Я-то с ней воевал, ее решил похерить. И как славно все получилось! Меня нет и я есть, никто не пострадал, а цель достигнута: эксперимент — пеплом по ветру.

Удивляюсь только, как это меня до сих пор не нашли. Я не очень и прятался — ушел на полгода к тюменским нефтяникам, благо здесь особенно не любопытствуют, кто ты и откуда, лишь бы вкалывал. Да и ничего такого я не сделал, не убил, не ограбил, чтобы меня разыскивать. Впрочем, на это я и рассчитывал. Легче поверить, что я погиб, чем утруждать себя и других поисками.

Чего только нет в безднах нашей души!..

Content

Борис Николаевич Пшеничный
Человек-эхо и еще кто-то

ВОЙНА

И ЕЩЕ КТО-ТО…

ВЫБОР ПО ПСИХОТРОПУ

ПРОЩАЙ, МАГ!

ЗАВЕЩАНИЕ

УЙТИ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬСЯ

ЧЕЛОВЕК-ЭХО

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47