Рут Ренделл

Лицо под вуалью

Глава 1

Когда он вошел, на полу лежала женщина. Она уже была мертва и накрыта с головой, но старший инспектор Вексфорд тогда этого не знал – это стало ясно ему только потом. Он вспомнил тот момент и осознал все возможности, которые упустил, но теперь это было бесполезно: тогда он не знал, вот и всё. Он был погружен в свои мысли, думал о разных вещах: о подарке ко дню рождения жены, лежащем в его сумке, о современной архитектуре, о вчерашнем урагане, который повалил забор в его саду, об этой автостоянке, на которую он выходил из спустившегося вниз лифта.

Даже лифт отличался от других лифтов, в других местах, сделанный из серого, дребезжащего металла, ничем не украшенного, не считая граффити. С неровных букв каплями стекла красная краска, образуя нечто похожее на кровавые потеки, а надпись сообщила Вексфорду о том, что некто по имени Стеф – «дизель дайк»[1]. Он думал о том, что это может означать, и еще о том, где это можно посмотреть. Лифт спускался вниз. Во чрево земли, подумал мужчина, и само это место чем-то напоминало ему кишечник – видимо, своими извилистыми переходами, ведущими строго в одном направлении. Тем не менее, наверное, лучше выкопать предназначенное для этой цели помещение в земле, чем возводить его над землей, особенно, учитывая то, что любое наземное здание неизбежно было бы само построено в стиле торгового центра – может быть, с крепостными башнями или стенами, как некая причудливая попытка реконструкции Средневековья.

Вексфорд только что вышел из «Баррингдин-центра», нового торгового комплекса, построенного в виде замка. Такой стиль современные градостроители считали подходящим для окраины городка в Сассексе, где не осталось ничего подлинно средневекового. Возможно, поэтому. Во всяком случае, торговый центр был больше похож не на настоящий замок, а на игрушечный, из тех, которые надо собирать из сотни пластмассовых деталей. Он имел форму заглавной буквы «I» с четырьмя башнями на концах и с рядом маленьких башенок вдоль фасада, и, оглядываясь на него, мужчина почти ожидал, что в его готических окнах появятся лучники и полетят стрелы.

Но внутри все было из конца двадцатого века, и дать этому центру определение можно было только словами из восьмидесятых годов: культурно-бытовой объект, оборудование, территории и подъездные дороги. Большой фонтан играл в центральном вестибюле, и его струи почти доставали, но не касались висящей над ним люстры из острых осколков матового стекла. Вексфорд вошел в этот вестибюль через автоматические двери из перехода под стеклянной крышей. Он поднялся по эскалатору, поручни которого, влажные от брызг фонтана, холодили пальцы, и наверху понял, что тот магазин, который ему нужен, должно быть, все-таки расположен внизу. Здесь была только «Парикмахерская Сюзанны», где также продавались парики и трико, бутик нижнего белья и магазин «Кружева», поэтому он снова спустился на эскалаторе к тому месту, которое называлось «Мандала». Это было старательно организованное пространство в противоположном конце зоны, с растениями в кадках, расположенными концентрическими кругами – коричневыми хризантемами, белыми пуансеттиями и теми растениями с оранжевыми плодами, похожими на вишни, которые в действительности являются разновидностью картофеля. Толпа редела – время приближалось к шести часам, когда центр закрывается. Продавцы устали и теряли терпение, и даже у цветов был измученный вид.

Гипермаркет «Теско» занимал всю перекладину буквы «I» на двух этажах с этого конца, а в противоположном конце расположился магазин «Британские товары для дома». Между ними была аптека «Бутс», напротив нее – «У. Х. Смит», в промежутке – «Мандала». Дальше, в боковом коридоре, который шел от многоуровневой автостоянки, еще играли детишки, забираясь на толстую зебру, сделанную из черно-белой кожи, конструкцию для лазания в стиле хай-тек и дракона на колесиках. Вексфорд нашел магазин, где Дора неделю назад показала ему в витрине тот свитер, который ей понравился. Магазин назывался «Адреса», рядом с ним расположился магазин шоколада, а с другой стороны – магазин пряжи и товаров для рукоделия «Нитс-н-Китс». Вексфорд был не из тех, кто колеблется или долго думает над подобными вопросами. Кроме того, магазин здорового питания «Деметра» напротив уже закрывался, а продавцы ювелирного рядом с ним опускали затейливые позолоченные решетки в витрине. Так что старший инспектор вошел в «Адреса» и купил свитер – на оплату ушло четыре минуты.

К этому моменту покупателей уже выпроваживали, и даже в дверях кафе «Граб-н-Грейнз» стоял человек, подозрительно похожий на вышибалу. Свет ламп тускнел, струи фонтана взлетали все медленнее, его шум стихал, и вскоре покрытая рябью поверхность бассейна, в который они падали, стала ровной, как зеркало. Вексфорд присел на одну из кованых скамеек, стоящих вдоль прохода. Он пропустил толпу, вытекающую из центра разными путями – словно по артериям, которые вели от этого центрального позвоночного столба. А потом и сам вышел через автоматические двери в крытый переход.

Великий исход автомобилей из многоуровневой стоянки был в самом разгаре. В дальнем конце мужчина оглянулся назад. На всех башенках вдоль центральной части торгового центра весь день развевались под ветром после бури красные и желтые треугольные флажки, но сейчас они неподвижно повисли в тишине туманного вечера. Тонкие полоски света еще виднелись в узких, заостренных сверху готических окнах. Вексфорд обнаружил, что остался один у входа на подземную автостоянку, и единственным свидетельством присутствия орды покупателей служили брошенные ими тележки на колесах. Сотни тележек столпились в беспорядке, и, несомненно, они должны были так и остаться здесь до утра. Объявление сообщало покупателям, что полиция строго накажет тех, кто бросит тележку и загородит выезд машинам. Не в первый раз старший инспектор подумал о том, что у полиции есть дела поважнее – однако насколько важнее, ему предстояло осознать позже.

Проектировщики постановили, что эта автостоянка должна быть подземной. Мужчина вышел к лифту и лестничной клетке через металлическую дверь, и ее лязг и дребезжание еще можно было слышать, пока лифт опускался. Вексфорд слышал это эхо и одновременно топот ног по ступенькам: кто-то быстро бежал по лестнице, и это был еще один факт, который он вспомнил позже. Здесь, внизу, всегда было холодно, и всегда стоял едкий химический запах, напоминающий запах металлических опилок в масле. Старший инспектор вышел из лифта на втором из четырех уровней и направился в широкий проход между рядами столбов. Большинство автомобилей к этому моменту уже уехали, и без них это место казалось пустынным и еще более уродливым, как некое отрицание. Конечно, глупо и странно так думать – например, отрицание чего? Автостоянка просто выполняла свое назначение, удовлетворяла человеческую потребность самым практичным, утилитарным способом. Что бы он хотел вместо этого? Белую краску? Кирпичные стены? Мозаику на стене, изображающую какой-нибудь эпизод из местной истории? Это было бы еще хуже. Нет разумного объяснения, почему это место напомнило Вексфорду картину, на которую оно вовсе не было похоже: иллюстрацию Джона Мартина к «Потерянному раю», на которой он изобразил преисподнюю.

Его машина стояла с этого конца. Ему не пришлось идти вдоль всей стоянки под низким бетонным потолком, между приземистыми колоннами, через темные участки – надо было только пройти отсеки вдоль стены слева. Его шаги повторяло эхо от стен. И если его обычная наблюдательность, всегда такая острая, и притупилась тогда, он, тем не менее, заметил номера оставшихся там машин, их марку и цвет. Мужчина увидел три автомашины, припаркованные между ним и серединой автостоянки, где один пандус шел вверх, а другой спускался вниз: слева стоял красный «Метро», а напротив, по диагонали, расположились бок о бок серебристый «Эскорт» и темно-синяя «Лянча». Тело женщины лежало между этими двумя автомобилями, накрытое, как саваном, грязным коричневым бархатом, из-за чего оно походило на кучу тряпок.

Во всяком случае, так они ему после рассказали. В то время он видел только машины. Цвет их кузова не полностью стерли полосы холодного света, но они сделали его приглушенным, выцветшим. Вексфорд поднял крышку багажника и положил в него темно-синий пакет с напечатанной на нем золотой надписью «Адреса». Когда он закрыл его, мимо него проехала машина, красная машина, которая мчалась слишком быстро. Он где-то читал, что красных машин больше, чем любого другого цвета. Автомобилисты агрессивны, а красный – цвет агрессии. Затем старший инспектор сел в машину, завел ее и посмотрел на часы. Он всегда делал это автоматически, смотрел на часы, когда включал зажигание. Семь минут седьмого. Вексфорд включил автоматическую коробку передач и начал выбираться из чрева земли.

На каждом уровне выездная дорога огибала половину помещения парковки со стороны, противоположной лифту и лестнице. Выезжать надо было против часовой стрелки, после чего требовалось сразу же подниматься по пандусу на следующий уровень. Мужчина проехал мимо трех машин: сначала двух слева, а потом красного «Метро». Конечно, он не посмотрел направо, где лежало тело женщины. Зачем ему было смотреть? Его дорога на выезд вела петлей к прямой аллее с другой стороны. Там уже не осталось ни одного автомобиля: все боксы стояли пустые. Он поднялся на первый уровень, повернул и выехал в ночь. На этом уровне, возможно, еще оставались машины, но он их не заметил – вспомнил только красный «Воксхилл Кавалье» с девушкой за рулем, который возник перед ним, когда Вексфорд поднялся по пандусу. Она выехала и двинулась следом за ним, ей не терпелось уехать, и она превысила скорость. В наше время девочки-подростки за рулем автомобиля еще хуже мальчиков, говорил Бёрден. Полицейский выехал по пандусу наружу. Большинство покупателей уже уехали: было десять минут седьмого, а центр закрывался в шесть, и теперь только отставшие покупатели шли к своим автомобилям на наземной автостоянке. Девушка обогнала его, как только представилась возможность.

Вексфорд свернул к обочине и сбросил скорость, пропуская ее, и только тогда увидел женщину, выходящую из перехода под стеклянной крышей. Он проследил за ней взглядом, потому что она была единственным человеком, который шел к автостоянке, и потому что она не спешила, а шагала сдержанно, размеренно, пробираясь между тележками, а одну из них, которая с тарахтением выкатилась перед ней, оттолкнула ногой в сторону. Женщина была невысокой, стройной, с прямой спиной, в пальто и в шляпке, а в руках она несла два пакета с покупками, оба с логотипом «Теско». Металлическая дверь с лязгом захлопнулась за ней, а полицейский поехал дальше через обширное, почти пустое, без машин, пространство, где висел туман, похожий на сизое облако. Он выехал за ворота, проехал полмили и въехал на Касл-стрит, в город. На светофоре на Хай-стрит возле «Олив-энд-Дав» при его приближении зажегся красный свет. Он поставил машину на ручной тормоз и опустил взгляд на вечернюю газету, которую купил перед поездкой в центр, но на которую пока даже не взглянул. Знаменитое лицо его дочери смотрело на него с газеты, что заставило его сердце лишь слегка дрогнуть. Фотографии Шейлы в газетах не были чем-то необычным. Тем не менее их редко сопровождали такие откровения. Рядом с портретом размещалась еще одна фотография, и Вексфорд, посмотрев и на нее тоже, поджал губы и глубоко вздохнул. Свет сменился с янтарного на зеленый.

* * *

Торговый центр «Баррингдин» стоял на окраине Кингсмаркхэма, но тем не менее находился в границах этого города. Его построили на месте старого автовокзала, когда на том месте, где раньше выращивали солод, соорудили новый. Все стали ездить туда за покупками, от чего пострадали хозяева магазинов на Хай-стрит. Днем это был пчелиный улей, в который с жужжанием влетали и из которого вылетали рои пчел, но по ночам центр оставляли на произвол судьбы: два раза в него проникали грабители, в первый же год его существования. Кроме охранников и детективов внутри самого торгового центра, там был сторож, который называл себя администратором, – он обходил территорию или, чаще всего, сидел в маленькой бетонной конторе рядом с лифтовой шахтой на автостоянке, читал «Стар» и слушал пленки с записями «Отверженных» и Эдвина Друда. В шесть пятнадцать каждый вечер Дэвид Седжмен выполнял свою последнюю обязанность в качестве администратора торгового центра «Баррингдин». Он выстраивал тележки в некотором подобии порядка, вставляя их друг в друга, так что они образовывали длинные шеренги, и закрывал ворота для пешеходов на Поумрой-роуд, а потом задвигал на них засовы и вешал висячий замок. Эти ворота были сделаны из стальной сетки на стальной же раме, а забор имел в высоту восемь футов. Потом Седжмен уходил домой. Если какие-нибудь люди оставались на территории, им приходилось выходить через ворота для транспорта.

Обитатели Поумрой-роуд выиграли от переноса автовокзала в другое место. Теперь, когда сюда не приезжали и отсюда не уезжали автобусы с шести утра до полуночи, здесь стало тише. Вместо этого транспорта тут стали ездить все эти покупатели, но вскоре после шести вечера они все разъезжались по домам. На противоположной стороне улицы короткие террасы викторианских домов перемежались с небольшими многоквартирными зданиями. Прямо напротив ворот, в одном из этих домов, жил Арчи Гривз вместе с дочерью и зятем. Бо́льшую часть своего дня он проводил сидя у окна эркера внизу и наблюдая за людьми: это было для него гораздо лучшим развлечением, чем в эпоху существования автовокзала. Он смотрел, как приезжают и уезжают покупатели, и развлекался, про себя, отмечая тех, кто приехал, а потом – время их отъезда. Он узнавал некоторых постоянных покупателей, и так как был человеком одиноким – его дочь и ее муж весь день отсутствовали, – считал их почти своими друзьями.

Тот вечер выдался туманным. Сумерки начали сгущаться очень рано, и к шести уже стало темно, как в полночь. Туман был явственно виден при свете фонарей: он переливался зеленоватым сиянием. Сточные канавы на Поумрой-роуд забили опавшие листья – платаны стояли почти голые. За открытыми воротами фонари освещали автостоянку, которая быстро пустела, а в самом здании торгового центра, башенки которого вырисовывались черными силуэтами, похожими на зубцы пилы, на фоне пурпурных полос покрытого облаками неба начали меркнуть огни. Пройдет еще немного времени, и они все погаснут.

Отдельные пешие покупатели выходили из центра, начиная с четырех часов, когда Арчи занял свое привычное место. От его дыхания стекло запотело, и он протер его рукавом куртки. Потом убрал руку – как раз вовремя, потому что в этот момент увидел человека, выбегающего из ворот. Это был молодой человек, по сравнению с ним – мальчишка, в руках у него ничего не было, и он бежал, словно за ним гнались все дьяволы ада. Или детективы торгового центра. Однажды Гривз видел бегущую женщину, за которой гнались люди, и он догадался, что это воровка. А вот этого мальчишку он никогда раньше не видел: беглец был ему не знаком. Вскоре он исчез из виду под платанами, в туманном мраке.

Арчи не зажег свет, так как лучше видел, когда сидел в темноте. Старомодный электрический камин освещал комнату позади него. Этого парня никто не преследовал – возможно, он просто спешил. Люди, выходящие более неторопливой походкой, смотрели на него без особого любопытства и, подобно Гривзу, ожидали увидеть погоню. Но темнота поглотила и их тоже. Старик увидел, как из подземной автостоянки выехал автомобиль, а потом еще один. Огни на башенках торгового центра погасли, и после этого Арчи увидел, как из-за угла бетонной стены появился Дэвид Седжмен с ключами от висячего замка в руке. Из-за тумана и из-за того, что старый наблюдатель не зажег у себя свет, Седжмену пришлось всмотреться, чтобы разглядеть расплывчатое пятно его лица, а затем он кивнул и помахал ему рукой. Арчи ответил ему тем же. Дэвид закрыл ворота и продел цепь сквозь стальную сетку, а затем навесил и запер замок. Потом он задвинул оба засова, один внизу, а второй на фут выше своей головы и, перед тем как уйти обратно, еще раз помахал Арчи рукой.

Это было сигналом для Гривза, что пора встать с места. Он поднялся, прошел на кухню и там заварил себе чашку чая из пакетика и взял два печенья с шоколадной крошкой из жестянки. Сегодня не нужно было чистить картошку, потому что его дочь с мужем идут на вечеринку по случаю помолвки сына одного из их друзей. Арчи тоже остался без ужина, но в его возрасте он все равно предпочитал перекусить чаем с печеньем и кусочком шоколада. Вернувшись в гостиную, Гривз включил телевизор, хотя уже пропустил бо́льшую часть шестичасовых новостей и смог посмотреть только репортажи о суде над террористами и о какой-то актрисе, которая повредила собственность Министерства обороны. Старик не стал выключать телевизор, а просто приглушил звук и включил верхнее освещение. Он где-то читал, что если смотреть телевизор в темноте, то в конце концов ослепнешь.

Теперь в телефонной будке тоже горел свет. Он зажигался в шесть тридцать, если будку не успевали разгромить, а лампу – разбить, как это иногда случалось. Арчи снова сел у окна и стал одним глазом следить за улицей, а другим – за экраном, в надежде, что вскоре произойдет что-нибудь более веселое. К этому моменту торговый центр погрузился во тьму, однако две лампы все еще горели на автостоянке под открытым небом. Мужчина средних лет, один из соседей, прошел мимо со своей собакой, которая подняла лапу у красной металлической дверцы телефонной будки. Гривзу захотелось постучать по оконному стеклу, но он понимал, что это ни к чему не приведет. Собака и хозяин ушли в туман, а старик выпил свой чай, съел второе печенье и теперь раздумывал, взять ли ему третье или подождать часок. По телевизору начался прогноз погоды: Арчи его не слышал, но видел, что, судя по всем этим облачкам и спиральным линиям, погода будет переменчивой, как и раньше.

Снаружи было тихо и темно, туман двигался, исчезал, а потом опять медленно накатывался, и фонари – наполовину скрытые ветками платанов – превращали его в водянистую кислотно-зеленую фосфоресцирующую субстанцию. В асфальтовой пустыне стояла кромешная тьма: не было видно ничего, кроме двух точечных островков света, а теперь и они погасли… Один, второй… Полностью погасли, оставив после себя черноту, которая смыкалась с темно-серым, но светящимся небом. Только фонари на Поумрой-стрит и луч света из выезда с подземной автостоянки слабо освещали пространство за воротами. И в этом пространстве из-за бетонной стены появилась женщина: может быть, она вышла из лифта на парковке, подумал Арчи. Женщина прошла несколько ярдов в одну сторону и уставилась в темноту, а потом повернулась и посмотрела в сторону ворот и его самого, казалось, пытаясь понять, нет ли кого-нибудь рядом, или в поисках чего-то или кого-то. В том, как она демонстративно медленно двигалась, чувствовался подавляемый, сдерживаемый гнев – старик определил это даже в темноте.

Возможно, там стоит ее машина, и у нее не получается ее завести, решил Гривз. Он ничего не мог поделать, к тому же женщина опять исчезла: стена закрыла ее от его взгляда. Арчи выключил телевизор, потому что больше не мог выносить того, что беззвучно появлялось на экране: голодающие африканцы и их умирающие младенцы с раздутыми животами – опять те люди, которым он не мог помочь по причине собственного бессилия и бедности. Он снова посмотрел на неподвижную пустоту снаружи. Сходить за третьим печеньем можно и через час. Ему надо придумать, чем заполнить этот вечер, потому что не ложиться же спать раньше девяти, а до этого времени еще оставалось больше двух часов. Возможно, за окном больше ничего не произойдет до восьми часов следующего утра, когда откроется торговый центр – совсем ничего, разве что будут проезжать мимо машины или кто-нибудь придет к телефонной будке, чтобы позвонить. Старик думал об этом, когда снова увидел ту незнакомку: теперь она шагала крадущейся, целеустремленной походкой кошки, нацелившейся на добычу.

Она подошла к воротам и ухватилась за них так, будто ожидала, что они сейчас откроются, висячий замок развалится, а засовы отодвинутся. Арчи встал и навалился грудью на подоконник. Женщина была слишком невысокого роста, чтобы достать до верхнего засова, и, по-видимому, она уже поняла, что замок заперт, а ключа нет. Затем она стала с грохотом трясти ворота. Она смотрела не на Гривза, а на телефонную будку, которая стояла всего в нескольких ярдах от нее, но по другую сторону от ворот.

Она трясла ворота все более яростно, и они грохотали и лязгали. Любому было понятно, что это бесполезно из-за замка и засовов, и из-за такой внезапной и агрессивной перемены в ее поведении Арчи начал думать, что она немного не в себе, немного свихнулась… сошла с ума. Обычно в таких случаях его реакцией было закрыть глаза и уйти, не обращать внимания. Но этой даме была нужна телефонная будка: причиной ее ярости была невозможность добраться до телефона. Есть ведь соседи – пускай этим займется кто-нибудь другой, моложе и сильнее, чем Гривз. Однако такого никогда не случалось. Иногда Арчи думал о том, что на Поумрой-стрит могут убить человека – у всех на виду, при свете дня – и никто ничего не сделает.

Между тем женщина уже кричала – нет, даже вопила. Она топала ногами, трясла ворота и орала во все горло, орала что-то такое, чего Арчи не мог разобрать, но очень хорошо слышал, пока надевал кепку, набрасывал на плечи плащ и шагал по тротуару.

– Полиция! Полиция! Я должна вызвать полицию! Мне нужно позвонить. Я должна вызвать полицию! – кричала незнакомка.

Старик пересек дорогу и сказал:

– Весь этот шум не поможет. Вы лучше успокойтесь. Что с вами случилось?

– Я должна позвонить в полицию! Там мертвый человек. Мне нужно позвонить в полицию – там женщина, и ей пытались отрезать голову!

Арчи похолодел с головы до ног. К горлу у него подступила тошнота, и он ощутил во рту вкус чая и шоколада. «Мое сердце, – подумал он, – я для этого слишком стар!»

Вслух же он произнес слабым голосом:

– Прекратите трясти ворота. Ну же, бросьте, прекратите! Я не могу вас выпустить.

– Мне нужна полиция! – взвизгнула дама и тяжело навалилась на ворота, повисла на них, вцепившись пальцами в проволочную сетку. Ворота в последний раз лязгнули и смолкли, а она хрипло зарыдала, уткнувшись в холодный металл.

– Я могу пойти и позвонить в полицию, – сказал Арчи и вернулся в дом, оставив несчастную висеть на воротах – обмякшую, вцепившуюся скрюченными пальцами в проволоку, как человек, которого застрелили во время попытки к бегству.

Глава 2

Телефон зазвонил в разгар его обсуждения всего этого с женой. Ужин был съеден без энтузиазма, а пакет со свитером ко дню рождения Доры лежал, забытый, на стуле. Вексфорд положил вечернюю газету первой страницей вниз, но затем, будучи не в силах устоять перед ее ужасающей притягательностью, снова взял ее в руки.

– Имей в виду, я знала, что у нее с Эндрю не все хорошо, – сказала его супруга.

– Знать, что в браке дочери сейчас черная полоса, – далеко не то же самое, что прочесть в газете о ее грядущем разводе, – заметил старший инспектор.

– Я думаю, что развод тебя волнует больше, чем то, что она предстанет перед судом.

Вексфорд заставил себя спокойно посмотреть на первую полосу газеты. Передовица рассказывала о суде над тремя мужчинами, которые пытались взорвать посольство Израиля, а кроме того, там что-то еще писали о дополнительных выборах, но в целом страница была посвящена Шейле. Напечатали две фотографии. На верхнем снимке была ограда из проволоки, похожая на ту, что окружала торговый комплекс, из которого мужчина недавно уехал, только по верху этой ограды тянулись витки колючей проволоки. Современный мир, иногда думал он, полон оград из проволоки. Ограда на снимке была разрезана, и в центре ее висел вырезанный кусок, образуя зияющую дыру, сквозь которую можно было видеть грязный, заброшенный участок территории, посреди которого стояло сооружение, напоминающее ангар. На темном фоне другого снимка выделялось хорошенькое личико его дочери, с широко раскрытыми глазами, испуганное. На взгляд отца, ее привело в ужас стремительное развитие событий. Пряди светлых вьющихся волос выбились из-под шерстяной шапочки. Заголовок сообщал только: «Шейла разрезает проволоку», а статья под ним рассказывала обо всем остальном, излагала все неприятные подробности ареста и появления в мировом суде и даже совсем не относящуюся к делу информацию о том, что актриса, играющая в телевизионном сериале «Тайна леди Одли», подала на развод с мужем, бизнесменом Эндрю Торвертоном.

– Наверное, мне бы хотелось, чтобы мне об этом сообщили, – сказал Вексфорд. – О разводе, я имею в виду. Я не стал бы ждать, что она расскажет нам о том, что собирается разрезать ограду вокруг базы атомных бомбардировщиков. Мы бы попытались ее отговорить.

– Мы бы попытались отговорить ее от развода.

Именно в тот момент зазвонил телефон. Поскольку Шейлу выпустили под залог до следующего заседания суда, Вексфорд подумал, что это, должно быть, звонит она. В его голове уже звучал ее голос, задыхающийся и полный раскаяния, которым она пытается убедить родителей, что не знает, откуда у газеты эти сведения насчет ее развода… что она поражена… ошеломлена… что все это за гранью ее понимания. А что касается разрезанной проволоки…

Но это была не Шейла. Звонил инспектор Майкл Бёрден.

– Майкл? – переспросил хозяин дома.

Голос инспектора звучал спокойно и немного отрывисто – в нем чувствовалась тревога, но он почти всегда говорил именно так:

– На автостоянке торгового комплекса найдена мертвая женщина. На подземной автостоянке. Я ее еще не видел, но нет никаких причин сомневаться, что это убийство.

– Я сам там был, – удивленно произнес Вексфорд. – Уехал оттуда всего пару часов назад.

– Всё в порядке. Никто не думает, что это сделал ты.

После второй женитьбы Бёрден стал гораздо более язвительным. Было время, когда подобный ответ ему и в голову не пришел бы.

– Я приеду, – сказал старший инспектор. – Кто там сейчас?

– Я – то есть буду минут через пять. Арчболд. Прентисс, – стал перечислять Майкл. Прентисс был криминалистом, выезжающим на место преступления, а Арчболд – молодым детективом-констеблем. – Самнер-Квист. Сэр Хилари уехал в отпуск.

В отпуск – в ноябре? Впрочем, люди теперь уезжают в самое странное время. Вексфорду больше нравился сэр Хилари Тремлетт, замечательный, а временами неистовый патологоанатом – доктора Бэзила Самнер-Квиста он находил менее приятным в общении.

– С идентификацией нет проблем, – продолжал Бёрден. – Мы знаем, кто она. Ее имя Гвен Робсон, это дама в возрасте около шестидесяти лет. Живет в районе Хайлендз. Ее обнаружила женщина по фамилии Сандерс, которой удалось докричаться до одного из жителей Поумрой-стрит. Он нам и позвонил.

Было половина девятого.

– Это может отнять много времени, – сказал Вексфорд Доре. – Во всяком случае, я вернусь не скоро.

– Я думаю, не следует ли мне позвонить Шейле, – отозвалась его жена.

– Пускай она нам позвонит, – ответил отец Шейлы, пытаясь стать бесчувственным. Он взял пакет с подарком для Доры и спрятал его в глубине платяного шкафа. Все равно день рождения у нее только завтра.

Въезд на автостоянку заблокировали машины полиции. Откуда-то появились фонари, и стоянка была залита светом. Кто-то толчком отправил шеренгу тележек через всю парковку, чтобы очистить пространство, и они стояли почти везде, но на расстоянии, подобно толпе наблюдающих за происходящим роботов. Ворота ограды у входа с пешеходной зоны на Поумрой-стрит были широко распахнуты. Вексфорд оттолкнул тележки с дороги, протиснулся между машинами, открыл дверь, ведущую к лифту, и попытался вызвать его. Но лифт не приехал, и поэтому он спустился на два уровня вниз пешком. Те три машины по-прежнему стояли там: красный «Метро», серебристый «Эскорт» и темно-синяя «Лянча», которую отодвинули назад, к стене, с ее места парковки и поставили на середину прохода, несомненно, чтобы дать больше места патологоанатому, полицейскому из выездной бригады и фотографу для осмотра трупа, который лежал совсем рядом, сбоку от серебристого «Эскорта». Вексфорд на мгновение заколебался, а потом подошел к группе людей и к тому, что лежало на бетонном полу.

Бёрден встал, когда он подошел, а Арчболд, отличавшийся старомодными манерами, кивнул и поздоровался:

– Добрый вечер, сэр!

Самнер-Квист даже не оглянулся. То, что он в тот момент подвинул свое плечо таким образом, что открыл взгляду вновь прибывшего лицо и шею мертвой женщины, произошло чисто случайно, подумал Вексфорд. На этом лице имелись все признаки человека, скончавшегося от удушения. Оно было синеватого оттенка, распухшее и выражало ужас, а следы на шее, оставленные орудием убийства, были такими глубокими, что больше напоминали кольцевой разрез, словно женщине перерезали горло и заднюю часть шеи лезвием ножа. Ярко сияющие лампы в обычно тускло освещенном месте выявляли весь ужас этого зрелища: покойница, а вокруг нее выцветший бетон в пятнах, грязный металл и разбросанный по всему полу мусор.

На мертвой женщине было пальто из коричневого твида с меховым воротником; на ее седых кудрявых волосах все еще сидела шляпка – тоже из твида в желто-коричневую клетку с узкими полями. Жертва была маленького роста и худенькая, ее ноги в коричневых колготках или чулках напоминали спички, а на ногах у нее были коричневые прогулочные туфли со шнуровкой на низком каблуке.

– Ее автомобиль – «Эскорт», – сказал Майкл. – Ключи от него она держала в руке, когда ее убили. По крайней мере, так это выглядит – ключи лежали под ее телом. В багажнике два пакета с продуктами. Похоже, она положила пакеты в багажник, закрыла крышку, обошла машину, чтобы отпереть дверцу со стороны руля, и тут кто-то напал на нее сзади.

– С чем напал? – спросил старший инспектор.

– Возможно, с обрывком тонкой бечевки. Такие используют для удушения.

Общий объем знаний и острота ума Бёрдена после женитьбы возросли. Но именно рождение сына, через двадцать лет после первого брака, заставило его отказаться от щегольских костюмов, которые он раньше любил носить даже в таких случаях, как этот. Джинсы – вот что надел инспектор в этот вечер, хотя они странно смотрелись с острыми складками и не совсем сочетались с курткой из верблюжьей шерсти.

– Больше похоже на провод, чем на бечевку, – заметил Вексфорд.

На доктора Самнер-Квиста это замечание подействовало как удар током: он вскочил и заговорил с ним так, словно на полу не лежал труп, и все они собрались на светскую вечеринку, может быть, на коктейль:

– Кстати, о проводе; разве та потрясающе красивая девушка из телевизора, о которой все газеты написали сегодня вечером, не ваша дочь?

Вексфорд даже боялся представить себе, какой эффект произвел бы эпитет «девушка из телевизора» на Шейлу. Он кивнул.

– Я так и подумал, – тоже кивнул Бэзил. – И сказал жене, что это она, каким бы невероятным это ни казалось. Я здесь сделал все, что смог. Если тот парень с камерой закончил свою работу, можете ее уносить. Лично я жалею, что эти люди не перекусывают проволоку в России.

Старший инспектор ничего не ответил.

– Как давно она умерла? – спросил он вместо этого.

– Вам нужны чудеса, да? – фыркнул патологоанатом. – Вы думаете, я могу вам это сказать после пятиминутного осмотра? Ну, она умерла до шести часов, по-моему. Вас это устроит?

А он находился здесь в семь минут седьмого… Вексфорд приподнял грязную коричневую бархатную штору, лежащую грудой в нескольких дюймах от ног покойницы.

– А это что?

– Этим было накрыто тело, сэр, – ответил Арчболд.

– Накрыто, будто это одеяло, вы хотите сказать? Или с головой и ногами?

– Одна нога торчала наружу, и женщина, которая ее нашла, немного стянула тряпку, чтобы увидеть лицо.

– Да – а кто ее нашел? – спохватился Вексфорд.

– Некая миссис Дороти Сандерс. Это ее машина, вон там, красная. Она обнаружила тело, но позвонил нам мужчина по фамилии Гривз, живущий на Поумрой-стрит. Сейчас с ним беседует Дэвидсон. Гривз увидел миссис Сандерс, когда она кричала и трясла ворота так, что чуть их не сломала. Она просто обезумела, потому что телефонная будка стоит за воротами, а она не могла выйти. Диана Петтит записала ее показания и отвезла домой.

Все еще держа в руках штору, Вексфорд приподнял крышку багажника красного «Метро». Внутри тоже лежали покупки: еда в двух фирменных красных пакетах «Теско» и прозрачный пластиковый пакет, полный мотков серой шерсти для вязания, перевязанный бечевкой в виде свертка. Мужчина поднял взгляд, услышав лифт – от него неслось эхо, или раскаты, или нечто подобное. Впрочем, лифт всегда издает такие звуки. Дверь лифта открылась, и появился еще один человек. Он шел к полицейским и экспертам очень робко и неуверенно, и когда встретился взглядом с Вексфордом, совсем остановился. Арчболд подошел к нему и что-то сказал. Это был молодой парень с бледным, тяжелым лицом и черными усами, и на нем была одежда, которая вполне подходила для человека в возрасте самого Вексфорда, но выглядела нелепо на юноше в возрасте… Каком? Двадцати одного? Двадцати двух лет? Серый пуловер с острым вырезом, полосатый галстук и серые фланелевые брюки напомнили Вексфорду школьную форму.

– Я пришел за машиной, – сказал молодой человек.

– Одна из этих машин ваша? – уточнил Вексфорд.

– Красная «Метро». Это машина моей матери. Мать просила поехать и пригнать ее домой.

Его глаза со страхом посмотрели туда, где лежало тело, теперь уже целиком накрытое тканью. На него никто не обращал внимания – патологоанатом, фотограф и полицейский вместе пошли к центральному проходу или на выход. Вексфорд заметил полный страха взгляд юноши и то, как быстро он отвел взгляд, как дернул головой, и спросил:

– Можно узнать ваше имя, сэр?

– Сандерс, Клиффорд Сандерс.

Бёрден повернулся к нему:

– Вы родственник миссис Дороти Сандерс?

– Ее сын.

– Я поеду с вами, – сказал Вексфорд. – Поеду следом: я бы хотел поговорить с вашей матерью. – Он подождал, пока Клиффорд нервной походкой отойдет подальше и не услышит его, а потом спросил у Майкла: – Ближайшие родственники миссис Робсон?..

– Есть муж, но ему еще не сказали. Ему придется приехать на официальное опознание. Я собирался съездить туда сейчас, – ответил инспектор.

– Нам известно, кому принадлежит та синяя «Лянча»?

Бёрден покачал головой:

– Это немного странно. Автостоянкой пользуются только покупатели – то есть кому еще это может понадобиться? И центр закрылся больше двух часов назад. Если она принадлежит убийце, почему он или она не уехали на ней? Когда я увидел ее, то подумал, что машина, возможно, не заводится, но нам пришлось ее передвинуть, и она завелась с первого раза.

– Лучше выясните, кто владелец, – сказал Вексфорд. – Боже мой, Майкл, я был тогда здесь, я видел эти три автомобиля, я проехал мимо нее!

– Ты увидел кого-нибудь?

– Не знаю, мне надо подумать.

Спускаясь в лифте, старший инспектор думал. Он вспомнил топот спускающихся шагов, девушку в красном «Воксхолле», ехавшую за ним, полдесятка людей на наземной автостоянке, туман, который было видно и который обволакивал окружающие предметы, но ничего в действительности не скрывал. Вспомнил женщину, несущую два пакета, которая вышла из крытого перехода – как она шагала и лениво оттолкнула в сторону тележки. Но это было в десять минут седьмого, и к тому времени убийство уже произошло… Он сел в машину рядом с Арчболдом. Клиффорд Сандерс в красном «Метро» ждал в нескольких ярдах дальше на дороге, пока полицейский в форме – кто-то новый, кого Вексфорд не узнал, – убирал с их пути раскатившиеся тележки.

Маленькая красная машина ехала перед ними вдоль Хай-стрит по направлению к Стоуэртону и свернула на Форби-роуд. Кажется, Арчболд знал, где живет Сандерс – в дальнем конце переулка, который делал поворот в полумиле от дома и парковой зоны под названием «Сандиз». Фактически это место находилось менее чем в трех милях от Кингсмаркхэма, но переулок был узким и очень темным, и Клиффорд поехал еще медленнее, чем того требовал этот извилистый сумрак. Густые, темные, лишенные листьев, высокие живые изгороди росли по обеим сторонам дороги. Иногда на обочине виднелись карманы, и становилось ясно, что, по крайней мере, можно будет разминуться при встрече с другой машиной. Вексфорд не мог даже вспомнить, был ли он здесь раньше, и не был уверен, ведет ли эта дорога куда-нибудь дальше. Возможно, в конце концов она привела бы к воротам какой-то фермы.

Небо было очень темным, безлунным и беззвездным. Переулок несколько раз петлял без особой необходимости. Не было никаких холмов, которые нужно огибать, или реки, которая текла бы в противоположном направлении. В окружающей сельской местности больше не мелькали точки света. Все погрузилось во тьму, кроме участка прямо по ходу движения, освещенного их собственными фарами, и двойных красных сверкающих огоньков на задней части «Метро».

Но вот замигал сигнал левого поворота Клиффорда Сандерса. Ясно, он принадлежал к тем водителям, которые дают знать о своем намерении повернуть за сотню ярдов до поворота. Прошло несколько секунд. Впереди не было никаких огней – только разрыв в живой изгороди. Потом «Метро» свернул туда, а Арчболд последовал за ним, за красными стоп-сигналами. С каким-то веселым нетерпением Вексфорд подумал, что они, возможно, оказались в одном из кинофильмов Хичкока, так как он едва различал дом, который, наверное, выглядел менее неприятным при свете дня, но сейчас показался почти до смешного мрачным и отталкивающим. В двух окнах виднелся очень слабый свет, а возле входной двери и в саду не было никакого освещения. Глаза старшего инспектора привыкли к темноте, и он увидел, что дом довольно большой, трехэтажный, с восемью окнами по фасаду и тяжелой одностворчатой парадной дверью без крыльца и козырька. К ней вели низкие ступеньки без перил. Весь фасад был покрыт, занавешен, укутан каким-то растением. Насколько Вексфорд мог видеть, это был плющ – по крайней мере, он узнал листья чего-то вечнозеленого, толстое одеяло из листвы, сквозь которое смотрели два тусклых окна, подобно глазам на мохнатой морде зверя.

Дом был окружен садом – по крайней мере, травой и увядшей листвой, – который тянулся за дом, к деревянному забору. За ним была только темнота, поля и леса, а за низкими холмами лежал невидимый город, который с таким же успехом мог находиться и в сотне миль отсюда.

Клиффорд Сандерс подошел к входной двери. Очень старомодный звонок на ней звонил, когда ручку поворачивали взад и вперед, но у него имелся ключ, и он отпер дверь. Однако когда Вексфорд двинулся было за ним, молодой человек произнес своим ровным, холодным тоном:

– Подождите минутку, пожалуйста.

Мать, очевидно, необходимо было предупредить. Юноша исчез, и через пару минут она вышла к ним. Первой мыслью Вексфорда было удивление, какая она маленькая, крохотная и худая, а в следующий момент он понял, что это та самая женщина, которую он видел входящей в подземную автостоянку, когда покидал ее. Затем, через несколько секунд, она обнаружила труп, который он проглядел. Лицо ее было очень бледным, почти белым, и очень морщинистым, слой пудры делал его еще белее, а губы ее покрывала ярко-красная помада, подходящая молодой девушке, но совсем не шедшая этой даме. Она была одета в коричневую твидовую юбку, бежевый джемпер и домашние шлепанцы. Неужели недавняя находка объясняет ее странный запах? От нее пахло средством для дезинфекции – это было явное сочетание лайма и тимола, которым пропахли все больницы.

– Можете войти, – произнесла Дороти, – я вас ожидала.

Внутри дом был мрачным и напоминал пещеру. Ковры и центральное отопление не входили в список предметов роскоши, которую позволяла себе миссис Сандерс. Дверь прихожей была оштукатурена под неровный камень, а в гостиной они прошагали по линолеуму под дерево и по паре далеко лежащих друг от друга половиков. Почти не видно было никаких декоративных предметов вроде картин – только большое зеркало в тяжелой раме из красного дерева. Клиффорд уселся на очень старый, облезлый диван, набитый конским волосом, перед камином, где горели дрова. Теперь на ногах у него остались только серые носки: туфли он поставил на коврик у камина на сложенный газетный лист. Хозяйка дома указала гостям – буквально указала, вытянув палец, – где именно они должны сесть: кресло для Вексфорда, вторая половина дивана для Арчболда. По-видимому, она имела некоторое представление о рангах и о том, что кому положено.

– Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне о том, что произошло с вами на автостоянке в торговом центре «Баррингдин» сегодня вечером, – начал Вексфорд. Он заставил себя отвести взгляд от газеты, с которой на него смотрело лицо его дочери из промежутка между двумя черными уличными ботинками на шнурках. – Расскажите, что там случилось, начиная с того момента, когда вы вошли на автостоянку.

Дороти заговорила медленно и монотонно, как и ее сын, но в ее голосе звучали также и металлические нотки, почти так, как если бы ее гортань и небо были сделаны из какого-то неорганического, твердого материала:

– Нечего рассказывать. Я вышла с покупками, чтобы забрать машину. Увидела, что на полу что-то лежит, и подошла посмотреть, и это было… полагаю, вы знаете, что это было.

– Вы не прикасались к телу?

– Я немного сдвинула тряпку, которой оно было накрыто.

Клиффорд смотрел на мать неподвижными и ничего не выражающими глазами. Он казался не столько расслабленным, сколько обмякшим от отчаяния, – его руки свисали между раздвинутыми ногами.

– В котором часу это было, миссис Сандерс? – Старший инспектор отметил, что свидетельница носит на руке электронные часики.

– Ровно в двенадцать минут седьмого, – ответила женщина. Чтобы объяснить, почему покидала торговый центр так поздно, она рассказала о неожиданных разногласиях с торговцем рыбой, и говорила при этом все тем же размеренным и ровным голосом – даже слишком размеренным. Вексфорд, который все время гадал, что напоминает ему такой тон, теперь вспомнил электронные голоса, издаваемые механическими устройствами.

– Я пришла туда в двенадцать минут седьмого, а если вы хотите знать, почему я так уверена во времени, я вам отвечу, что всегда в нем уверена, – заявила Дороти.

Вексфорд кивнул. Электронные часы сконструированы для таких людей, как она, которые до появления на месте должны примерно предположить, что они будут делать между десятью минутами седьмого и четвертью седьмого. И все же большинство таких людей были беспокойными, быстро передвигающимися, вечно спешащими и напряженными. По-видимому, эта женщина относилась к той редкой разновидности людей, которые постоянно отслеживают время, но не стремятся бежать с ним наперегонки.

Она вдруг тихо спросила у сына:

– Ты запер гараж?

Тот кивнул.

– Я всегда его запираю.

– Никто никогда ничего не делает всегда. Любой может забыть.

– Я не забыл. – Парень встал. – Я пойду в другую комнату смотреть телевизор.

Вексфорд понял, что хозяйка этого дома – из числа людей-указателей, выполняющих функции столбов на развилке дорог. Теперь ее палец указывал в сторону камина.

– Не забудь свои ботинки.

Клиффорд Сандерс ушел с ботинками в руке, и старший инспектор спросил у Дороти:

– Что вы делали в промежутке между двенадцатью минутами седьмого и без четверти семь, когда вам удалось привлечь внимание мистера Гривза на Куин-стрит? – Он очень точно записал время телефонного звонка Гривза в полицейский участок Кингсмаркхэма: без четырнадцати минут семь. – Прошло полчаса от того момента, когда вы обнаружили тело, до того, когда вы подошли к воротам и… закричали.

Дама ничуть не смутилась.

– Это был шок. Мне надо было справиться с шоком, а потом, когда я пришла туда, я не могла докричаться, меня никто не слышал.

Ее собеседник вспомнил отчет Арчболда – то есть, скорее, пересказ тех событий. Она кричала и бушевала за теми воротами, трясла их так, что «чуть не сломала», потому что телефонная будка стояла по другую сторону. Теперь же эта женщина смотрела на него холодно и спокойно. Можно было подумать, что никакие чувства никогда не нарушали ее равновесия и не меняли тон этого механического голоса.

– Сколько автомобилей вы видели на стоянке в то время, на втором уровне? – задал Вексфорд новый вопрос.

Сандерс ответила без колебаний:

– Три, считая и мой.

Она не лгала – и возможно, она ни в чем не сказала неправду. Ее гость вспомнил, что, когда он проезжал по второму уровню, там стояли четыре автомобиля. Один из них отъехал – тот, за рулем которого сидела нетерпеливая девчонка. Она поехала вслед за ним, и это было в восемь или девять минут седьмого.

– Вы кого-нибудь видели? Хоть кого-то? – продолжил расспросы старший инспектор.

– Ни души.

Она, наверное, вдова, подумал Вексфорд, почти пенсионного возраста, без работы, и во многом – в том числе, конечно, и финансово – зависит от сына, который, несомненно, живет неподалеку. Позже он вспомнил, что тогда очень ошибался.

Его обдало волной запаха дезинфицирующей жидкости, и Дороти, должно быть, увидела, что он принюхивается.

– Так как я контактировала с усопшей, – сказала она, глядя на следователя в упор немигающим взглядом, – мне пришлось обработать руки антисептиком.

Уже много лет он не слышал, чтобы кто-то произносил слово «усопший». Когда он встал, собираясь уходить, хозяйка подошла к окну и начала задергивать шторы. В доме стоял запах, как в анатомическом театре. Так удобнее наблюдать за приездом Клиффорда на машине, предположил Вексфорд, поскольку шторы – из коричневого репса, а не бархата – оставались незадернутыми. Он смотрел, как женщина сдвигает их, как нетерпеливо дергает каждую. Над дверью, ведущей в комнату, был прикреплен один из раздвижных медных карнизов, предназначенный для шторы от сквозняков. Однако штору на него так и не повесили.

Старший инспектор решил, что пока еще не настал момент задать тот вопрос, который чуть не сорвался с его языка.

* * *

Много раз на долю Майкла Бёрдена выпадала обязанность приносить плохие новости определенного рода, сообщать о смерти супруга или супруги. Его собственная первая жена безвременно скончалась, и он старался уклониться от этого задания. Одно дело, когда приходится сообщать человеку, например, о том, что его жена погибла в дорожной аварии, – и совсем другое дело, что где-то просто обнаружено ее мертвое тело. Никто лучше Бёрдена не знал, что большинство убитых прикончили их близкие родственники. Всегда существует вероятность, что жену убил ее собственный муж.

Всего за несколько минут до приезда Вексфорда инспектор осматривал содержимое сумочки покойной. После того как сделали первые снимки и грязный коричневый бархат сняли с тела, стала видна дамская сумочка, лежащая под убитой женщиной и наполовину скрытая ее бедром. Сделали новые снимки. Приехал Самнер-Квист, и после этого Майкл наконец смог высвободить сумочку и, держа ее руками в перчатках, расстегнуть замочек и заглянуть внутрь. Это была стандартная сумочка для документов: автомобильные права, кредитные карточки, счет из химчистки, два письма в конвертах… Имя и адрес ее хозяйки стали известны ему еще до того, как он успел заметить другие предметы в сумочке – чековую книжку, кошелек, компакт-пудру, упаковку бумажных салфеток, шариковую ручку и две английские булавки. «Гвен П. Робсон, Гастингс-роуд, 23, Хайлендз, Кингсмаркхэм КМ10 2СЗ», – прочитал полицейский. Один из конвертов был адресован ей, миссис Г. П. Робсон, другой – мистеру и миссис Р. Робсон.

Возможно, это не станет шоком для Робсона, подумал Бёрден, в обязанности которого входило понаблюдать, шокирует это родственников убитых или нет. Он подбирал про себя слова, которые сейчас скажет, пока машина долго поднималась на холм по дороге, ведущей к району Хайлендз. Здесь была сельская местность, когда Майкл впервые приехал в Кингсмаркхэм: нетронутые склоны холмов венчал лес, а с вершины этого подъема в дневное время можно было видеть древний ориентир под названием «Баррингдин-ринг». Сегодня вечером было очень темно – лишь редкие огоньки отмечали линию горизонта, и кольцо дубов оставалось невидимым. На ближнем краю Хайлендз было установлено дорогое освещение. По этой дороге Гвен Робсон, несомненно, намеревалась вернуться домой за рулем серебристого «Эскорта», выехав на Истборн-авеню и вскоре свернув налево, на Гастингс-роуд.

Бёрден раньше бывал здесь всего один раз, хотя этот район местные власти построили семь лет назад. Деревья на улицах и в садах уже выросли и окрепли, а новизна домов стерлась, и они уже не были так похожи на постройки из игрушечных кубиков какого-то ребенка-великана. Небольшие многоквартирные дома, не выше трех этажей, чередовались с домами ленточной застройки или особняками на две семьи, а напротив того квартала, где располагался дом номер 23, стоял ряд крохотных бунгало, предназначенных в качестве жилья для пожилых людей. Не так уж сильно они отличаются от богадельни, подумал Бёрден, жена которого сделала его гораздо более социально сознательным, чем он был раньше. На крыльце дома Робсонов стояла специальная стойка для молочных бутылок: она была сделана из проволоки в красной пластиковой оплетке и увенчана пластмассовой куклой в белом пальтишке с надписью красными буквами «Спасибо, мистер Молочник» под ней. В протянутой руке кукла держала зажим для записок. Этот нелепый предмет еще больше испортил инспектору настроение, хотя он и указывал на то, что в доме царила веселая атмосфера. Майкл посмотрел на детектива-констебля Дэвидсона, а тот взглянул на него, после чего позвонил.

Дверь открыли очень быстро. Встревоженные люди обычно бегом бегут к двери или к телефону. Их беспокойство, разумеется, не могло быть вызвано очевидной причиной.

– Мистер Робсон? – спросил инспектор открывшего дверь мужчину.

– Да. Кто вы?

– Сотрудники полиции, мистер Робсон. – Бёрден показал свое удостоверение. Как смягчить то, что сейчас будет? Как сделать так, чтобы этот человек легче воспринял страшную весть? Едва ли Майкл мог сказать, что беспокоиться не о чем. – Боюсь, у нас очень серьезные новости. Мы можем войти?

Хозяин дома был низкорослым мужчиной с лицом, как у совы, и довольно толстым. Майкл заметил, что он пользуется палкой, даже чтобы пройти такое короткое расстояние.

– Не о моей жене? – спросил он.

Бёрден кивнул. Кивнул твердо, не сводя глаз с Робсона.

– Давайте войдем в дом.

Но хозяин, хотя они уже прошли в прихожую, не давал полицейским идти дальше. Он стоял перед ними, опираясь на палку.

– Машина? – спросил он нервно. – Дорожная авария?

– Нет, мистер Робсон, это была не авария, – вздохнул инспектор. Плохо то, что все это могло быть притворством, игрой, думал он про себя. Возможно, муж убитой репетировал эту сцену весь предыдущий час. – Мы не могли бы пройти…

– Она… ее больше нет?

Старый эвфемизм. Бёрден повторил его.

– Да, ее больше нет. – И прибавил: – Она умерла, мистер Робсон.

Майкл повернулся и прошел через открытую дверь в хорошо освещенную, теплую, загроможденную мебелью гостиную. Камин с языками газового пламени, которые лизали красиво сымитированное бездымное топливо, походил на настоящий больше, чем сам настоящий камин. Телевизор работал, но о недавнем напряженном ожидании Робсона больше свидетельствовал пасьянс «Солитер», разложенный на маленьком круглом инкрустированном столике, стоящем возле кресла с продавленным сиденьем и смятыми розовыми шелковыми подушечками. Нужно быть гениальным убийцей, чтобы придумать такую сцену, подумал Бёрден.

Хозяин дома сильно побледнел. Его тонкие губы задрожали. Он стоял по-прежнему прямо, но тяжело навалился на палку, и тряс головой, будто ничего не понимал.

– Гвен? Умерла?

– Сядьте, мистер Робсон. Не волнуйтесь.

– Не хотите выпить, сэр? – спросил констебль Дэвидсон.

– Мы не пьем в нашем доме.

– Я имел в виду воду. – Дэвидсон вышел и вернулся с водой в стакане.

– Расскажите мне, что случилось. – Теперь муж Гвен наконец сел. Он уже не смотрел на Бёрдена, а уставился на круг из игральных карт и рассеянно сделал глоток воды.

– Вы должны подготовиться к шоку, мистер Робсон, – сказал ему Майкл.

– Я уже в шоке.

– Да, я понимаю. – Бёрден отвел глаза в сторону, и его взгляд уперся в фотографию в рамке на каминной полке, на которой была снята очень хорошенькая девушка, невероятно похожая на Шейлу Вексфорд. Дочь? – Вашу жену убили, мистер Робсон. Я никак не могу сделать эту новость более легкой для вас. Ее убили, и ее тело нашли на автостоянке в торговом центре «Баррингдин».

Инспектор не удивился бы, если б старик закричал или завыл, как пес, – в их работе случалось всякое. Но Робсон не закричал: он просто смотрел перед собой с застывшим лицом. Прошло много времени – довольно много, возможно, почти минута, а он все смотрел и облизывал языком тонкие губы. А потом очень быстро забормотал:

– Мы поженились очень молодыми. Были женаты сорок лет. Детей не было, у нас никогда не было ни цыпленка, ни ребенка, но это сближает, вы становитесь ближе друг к другу без них. Она была самой преданной женой, какую только может иметь мужчина, она бы все для меня сделала, она бы отдала за меня жизнь…

Крупные слезы потекли из его глаз по щекам. Он рыдал, всхлипывая и не закрывая лица, сидя прямо и держа палку двумя руками; он плакал так, как большинство мужчин плачет только совсем маленькими детьми.

Глава 3

– Похоже, ее задушили гарротой. – В голосе Бэзила Самнер-Квиста звучало приятное возбуждение, будто он позвонил, чтобы сообщить какую-то сплетню: например, что главный констебль удрал с чужой женой. – Вы меня слышали? Я сказал, что ее задушили гарротой.

– Да, я слышал, – ответил Вексфорд. – Очень любезно с вашей стороны сообщить мне об этом.

– Я подумал, что вам будет приятно узнать такую криминальную подробность до того, как я представлю вам полный отчет.

У некоторых очень странное представление о вкусах других людей, подумал старший инспектор, стараясь вспомнить все, что ему известно об удушении гарротой.

– Чем именно ее задушили? – переспросил он.

– Гарротой, – весело хихикнул Самнер-Квист. – Понятия не имею, какого именно типа. Но самодельной, без сомнения. Это ваша проблема. – И он по-прежнему со смехом сообщил Вексфорду, что миссис Робсон встретила свою смерть в промежутке от пяти тридцати до шести часов и не подверглась сексуальному насилию. – Просто задушена гарротой, – закончил он.

– Раньше это был способ казни, – заметил Вексфорд, когда в кабинет вошел Бёрден. – Железный ошейник прикрепляли к столбу, а в него помещали шею жертвы. Становится немного не по себе, когда начинаешь думать, как они вставляли туда шею жертвы… Потом ошейник стягивали до тех пор, пока жертва не задохнется. Ты знал, что такой способ смертной казни применяли в Испании еще в шестидесятых годах двадцатого века?

– А мы-то думали, что они увлекаются только боем быков! – хмыкнул Бэзил.

– Существовало еще более примитивное приспособление, состоящее из куска проволоки с деревянными ручками.

Майкл сел на край письменного стола Вексфорда из розового дерева.

– По-моему, я где-то читал, что если Инквизиция приговаривала тебя к сжиганию, то палач мог задушить тебя за небольшую плату до того, как костер разгорится.

– Думаю, именно тогда проволока с деревянными ручками получила широкое применение, – кивнул Вексфорд.

Он отвлекся и подумал, относятся ли джинсы Бёрдена к так называемым «дизайнерским». Они были очень узкими у щиколоток и гармонировали с цветом носков инспектора, оттенок которых назывался, наверное, «синий деним». Не подозревая о том, что его так озадаченно разглядывают, инспектор спросил:

– А Самнер-Квист говорит, что именно так задушили Гвен Робсон?

– Он не знает; просто говорит «гаррота». Но она должна быть чем-то в этом роде. И убийца должен был принести ее с собой, готовую. То есть все было заранее подготовлено, что, если вдуматься, Майкл, довольно странно. Это, безусловно, говорит в пользу преднамеренного убийства, но в ситуации, когда никто не смог бы предсказать преобладающих условий. На автостоянке могло быть много народа, например. Если только наш преступник не носит с собой гарроту, как мы с тобой носим авторучку… Не думаю, что мы сможем сказать об этом больше до тех пор, пока не получим полный отчет о вскрытии. А пока, что мы вообще знаем о Гвен Робсон?

Ей было пятьдесят восемь лет, бездетная, раньше работала приходящей помощницей по хозяйству на службе у муниципального совета Кингсмаркхэма, теперь на пенсии. Ее мужем был Ральф Робсон, также бывший сотрудник муниципального совета, за два года до этого ушел на пенсию из жилищного отдела. Миссис Робсон вышла замуж в восемнадцать лет, и они с мужем жили сначала вместе с его родителями в их доме в Стоуэртоне, позже на съемной квартире, а потом снимали коттедж. Они были в числе первых в списке на получение жилья в этом районе, и им выделили один из новых домов в Хайлендз, как только его построили. Никто из них еще не имел права на государственную пенсию, но Робсон получил пенсию от местных властей, на которую они умудрялись жить с относительным комфортом. Например, им удавалось ездить на автомобиле «Эскорт», которому было всего два года. Как правило, супруги проводили ежегодный отпуск в Испании, но в этом году им помешал сделать это только артрит Ральфа Робсона, который сильно повредил его правое бедро.

Все это узнали от самого Ральфа и его племянницы Лесли Арбел, изображенной на той фотографии, которая так напомнила Бёрдену о Шейле.

– Эта племянница – она живет не с ними? – уточнил Вексфорд.

– Она живет в Лондоне, – ответил Майкл, – но проводила много времени здесь, с ними. Была для них больше дочерью, чем племянницей, как я понимаю, к тому же необычно преданной дочерью. По крайней мере, так это выглядит. Она сейчас живет с Робсоном – приехала, как только он ей сообщил, что произошло с его женой.

По словам Ральфа, у его супруги была привычка делать покупки на неделю по четвергам, во второй половине дня. Еще шесть месяцев назад он всегда ездил вместе с ней, но артрит лишил его этой возможности. В прошлый четверг, два дня назад, она уехала на своей машине почти в половине пятого. И больше он ее не видел. А где он сам был между половиной пятого и семью часами? Дома, один, на Гастингс-роуд, смотрел телевизор, заварил себе чай. Почти так же, как Арчи Гривз, подумал Вексфорд: он заезжал к нему пораньше в это утро.

* * *

Этот старик был не свидетелем, а просто мечтой полицейского. Узость его жизни и ограниченный диапазон его интересов превратили его в устройство с объективом и пленкой для идеальной регистрации событий в его маленьком мирке. К несчастью, наблюдать Гривзу было почти не за чем: покупатели уезжают, огни меркнут и гаснут, Седжмен закрывает и запирает ворота…

– Там был этот молодой парень, и он бежал, – рассказал он Вексфорду. – Это было как раз в шесть часов, на одну или две минуты позже. Много людей покидало центр, в основном леди с покупками, а он выбежал из-за той стены.

Вексфорд вслед за Арчи посмотрел в окно. Стена, о которой шла речь, была боковиной въезда на подземную парковку, рядом с которой стояла небольшая толпа мерзких зевак. Смотреть там было не на что, но они ждали и надеялись. Ворота стояли распахнутыми, и по асфальту катался под порывами ветра пустой пакет из-под еды. Флаги на башенках развевались на ветру, расправлялись и трепетали. Я там был, подумал Вексфорд, и чуть не застонал, я выехал оттуда в десять минут седьмого и видел… ничего я не видел! Ну, ничего, кроме той женщины, Сандерс.

– Я подумал, что у него неприятности, – сказал Арчи Гривз. – Подумал, что он сделал нечто недозволенное, что его заметили и теперь за ним гонятся. – Гривз был так стар, что его лицо, как и кожа на руках, потеряло цвет и покрылось старческими пятнами, которые называют «могильными метками». Он похудел от старости, и его вязаная кофта и фланелевые брюки мешком висели на костлявом, дрожащем теле. Но бледные голубые глаза в розовых ободках видели не хуже, чем глаза человека вдвое моложе его. – Это был просто мальчишка, в одной из таких шерстяных шапочек на голове и в куртке на молнии, и он мчался, как летучая мышь из преисподней.

– Но в действительности за ним никто не гнался? – уточнил Вексфорд.

– Я этого не видел. Может быть, им это надоело, и они повернули обратно, понимая, что не догонят его.

А после этого Арчи видел, как Дороти Сандерс, которая потом кричала и грохотала воротами, ходила взад и вперед, искала на автостоянке кого-то или что-то. Она сдерживала гнев, но ее оскорбленное негодование накапливалось, и позже безумный ужас выплеснулся из нее, заставляя Гривза дрожать, трепетать и опасаться за свое сердце.

В ночь на четверг в полицейском участке Кингсмаркхэма выделили специальную комнату, чтобы принимать звонки от людей, которые могли оказаться в торговом центре «Баррингдин» на подземной автостоянке между пятью и половиной седьмого вечера. Местная телевизионная станция немедленно обратилась с призывом к возможным очевидцам заявить о себе, и Вексфорду удалось разместить обращение ко всей стране в ночных десятичасовых новостях, идущих по кабельным сетям. Сразу же начали поступать звонки – даже раньше, чем номер для звонков исчез с экрана, по словам сержанта Мартина, – но большинство звонивших только вводили полицию в заблуждение, несмотря на добрые намерения, или, наоборот, с недобрыми намерениями, или намеренно пытались всех запутать. Позвонила молодая женщина по имени Сара Киссонз и сказала, что это она сидела за рулем того автомобиля «Воксхолл Кавальер», который выехал вслед за Вексфордом с автостоянки. Еще один звонок поступил от мужчины, рядом с машиной которого Гвен Робсон поставила свой красный «Метро». Он видел, как она приехала, и смог назвать время ее приезда в центр – примерно без двадцати пять.

На протяжении ночи четверга продолжали поступать звонки – многие от водителей машин, стоявших на других уровнях, которые больше ничего не видели. Но с ними все равно беседовали. Рано утром в пятницу раздался звонок от имени владелицы синей «Лянчи». У миссис Хелен Брук, находящейся на девятом месяце беременности, начались роды в магазине здорового питания торгового центра около пяти часов вчерашнего вечера. Вызвали «Скорую помощь», и ее увезли в родильное отделение Стоуэртонской королевской больницы.

Ни один из явно искренних и полных благих намерений позвонивших людей не смог описать тех, кого они видели, когда парковали или забирали свои машины, зато те шутники, которым нравится дразнить полицейских, дали множество фантастических описаний.

Две продавщицы из центра «Баррингдин» позвонили, чтобы сообщить, что обслуживали Гвен Робсон: одна – почти в пять часов, а вторая, Линда Назим, кассирша из супермаркета «Теско» – на полчаса позже. Но к этому времени двое полицейских от Вексфорда уже находились в торговом центре и расспрашивали всех сотрудников магазинов, а Арчболд уже поговорил со старшей продавщицей рыбного отдела из супермаркета «Теско», которая подтвердила, что поскандалила с женщиной, соответствующей описанию Дороти Сандерс, около шести часов, когда они уже закрывались. Все это только подтверждало время ее появления на автостоянке, которое мог подтвердить и сам Вексфорд.

В то же утро Ральф Робсон официально опознал тело своей жены – во время этого испытания ее шея была деликатно прикрыта. Он вошел, хромая и опираясь на палку, посмотрел на искаженное ужасом лицо Гвен, с которого частично исчезло посинение, кивнул и сказал: «Да», но на этот раз не заплакал. Вексфорд в тот момент его не видел – он вообще еще не видел этого старика. Зато лично побеседовал с Дэвидом Седжменом, сторожем автостоянки. Этот человек мог бы стать ценным свидетелем, но он, по-видимому, ничего не видел или не запомнил ничего из увиденного. Он помнил, как помахал рукой Арчи Гривзу, потому что делал это каждый вечер, но почему-то не мог вспомнить, как запирал ворота. И в его памяти не остались ни встревоженная женщина, ни бегущий мужчина, ни быстро проехавшая машина, ни подозрительный беглец. Все было нормально, сказал сторож своим скучным голосом. Он запер ворота и уехал домой, точно так же, как всегда, сев в свою машину там, где всегда ее оставлял, – в отсеке одной из площадок автостоянки.

Ноябрьский воздух обжигал холодом, небо было свинцово-серым. Красноватое солнце висело над крышами домов – не очень высоко, но выше оно в ноябре и не поднималось. Бёрден надел утепленную куртку, светло-серую и очень теплую, марки «Килли». В ней он превращался из худого человека в толстого. Его жена на время уехала к матери, которая выздоравливала после операции, и это беспокоило Майкла, делало его нервным и неуверенным. Он мог бы провести эту ночь вместе с ней и их маленьким сыном в доме у тещи, возле Майрингхэма, но ему очень хотелось, чтобы его семья вернулась к нему, в их собственный дом. На его лице появилось раздраженное и одновременно циничное выражение, когда Вексфорд заговорил с ним в машине.

– Не показался ли тебе Робсон, – сказал старший инспектор, – одним из тех людей, которые способны сесть и неторопливо смастерить из проволоки приспособление с ручками на обоих концах с конкретной целью задушить свою жену?

– Ну и вопрос ты задал! – изумился инспектор. – Не знаю, каким для этого надо быть человеком. Но у него не было машины – как ты помнишь, на ней уехала его жена. А центр находится в миле от Хайлендз.

– Знаю. У него действительно артрит бедра?

– Если даже и нет, у него не было машины. Он мог пойти пешком, и есть еще автобус. Но если хочешь убить жену, почему бы не сделать это дома, как поступает большинство?

Вексфорд не смог удержаться от смеха от такой безразличной готовности согласиться с убийством на дому.

– Может, так и было, мы пока не знаем, – ответил он. – Мы не знаем, умерла ли она на автостоянке или ее тело только бросили там. Мы даже не знаем, вела ли она машину.

– Ты имеешь в виду, что за рулем мог сидеть сам Робсон?

– Посмотрим, – сказал старший инспектор.

Они приехали в Хайлендз, и Лесли Арбел открыла им входную дверь. Она не напомнила Вексфорду его собственную дочь – с его точки зрения, Лесли совсем не походила на Шейлу. Он увидел лишь хорошенькую девушку, которая сразу же поразила его тем, что была исключительно хорошо одета, почти абсурдно хорошо одета для траурного утра выходного дня за городом в доме у недавно потерявшего жену дяди. Она представилась и объяснила, что не стала ждать предварительно намеченного времени своего визита, а приехала утром в пятницу.

– Дядя наверху, – сообщила Лесли. – Он лежит. Приходил врач и сказал, что он должен отдыхать как можно больше.

– Всё в порядке, мисс Арбел. С вами мы тоже хотели бы побеседовать, – ответил ей Вексфорд.

– Со мной? Но я ничего об этом не знаю. Я была в Лондоне.

– Вы знаете свою тетушку. И можете рассказать нам что-нибудь о том, каким она была человеком, лучше, чем ваш дядя.

Девушка ответила весьма педантично:

– Правильно, но это он – мой настоящий дядя. То есть моя мать была его сестрой, а Гвен была моей тетей, так как вышла за него замуж.

Вексфорд кивнул, сознавая, что его нетерпение заметно. Он мысленно призвал себя к осторожности, чтобы не сделать поспешного вывода, что свидетельница безнадежно глупа. Арбел провела их в пестро обставленную гостиную Робсонов, где Вексфорда ослепили никак не гармонирующие друг с другом рисунки на тканях: цветы на ковре, цветы более сдержанных узоров на шторах, деревья и фрукты на обоях, половичок с узором из ромбов… Пламя газового камина лизало вечные угли. Девушка уселась, и теперь у нее за плечом из серебряной рамки ее собственное лицо улыбалось. Первый же вопрос полицейского очень удивил ее:

– Эти шторы – они новые?

– Простите?

– Разрешите, я задам вопрос иначе. На этих окнах когда-нибудь висели другие шторы?

– По-моему, у тетушки Гвен были когда-то красные шторы, да… Почему вы хотите это узнать?

Вексфорд не ответил. Он наблюдал за Арбел, пока Бёрден расспрашивал ее о телефонном звонке от дяди в четверг вечером. У нее была необычная одежда, и она почему-то напоминала о нереальной элегантности актрис из голливудских комедий тридцатых годов – такая же нарядная и неподходящая для повседневной носки. На грудь кремовой шелковой блузки Лесли свисало между лацканами шелкового жакета кофейного цвета множество золотых цепочек, слишком тяжелых, чтобы быть удобными. Руки ее с ярко-алыми ногтями лежали на коленях, и она поднесла одну к лицу и прикоснулась к щеке, когда отвечала на вопросы.

– Вы собирались приехать на уик-энд в субботу, как часто делали? – начал расспрашивать ее Майкл.

Лесли кивнула.

– Но ваш дядя позвонил вам сам вечером в четверг и рассказал, что произошло?

– Он позвонил в четверг, в четверг ночью. Я думала приехать сразу, но он и слышать не хотел. С ним была одна из соседок, некая миссис Уиттон, поэтому я подумала, что с ним все будет в порядке. – Девушка переводила взгляд с одного полицейского на другого. – Вы говорили, что хотите поговорить со мной о тетушке Гвен.

– Чуть позже, мисс Арбел, – ответил Бёрден. – Не расскажете мне, что вы сами делали в четверг во второй половине дня?

– Зачем вам это знать? – Лесли была более чем удивлена, и ее поведение стало вызывающим, будто ей нанесли оскорбление. Ее длинные, элегантные ноги со ступнями, обутыми в кремовые кожаные туфельки на высоких каблуках, сдвинулись, плотно прижавшись друг к другу. – Зачем вам вообще знать об этом?

Возможно, это была чистая наивность.

Инспектор ответил напрямую:

– Это обычные вопросы, мисс Арбел. При расследовании убийства необходимо знать местонахождение людей. – Он попытался помочь ей с ответом. – Наверное, вы были на работе, не так ли?

– В четверг я рано вернулась домой, не очень хорошо себя чувствовала. Разве вы не хотите, чтобы я вам рассказала о тетушке Гвен?

– Чуть позже. Вы вернулись домой рано, так как неважно себя чувствовали. Вы простудились, да?

Арбел устремила бессмысленный взгляд на Бёрдена, но, возможно, не совсем бессмысленный, так как в нем был элемент серьезности.

– Ведь это день моего ПМС, – сказала она, будто славилась этим недомоганием, будто весь мир знал об этом. Вексфорд сомневался, знает ли его коллега, что обозначает это сокращение, а теперь и девушка, кажется, тоже усомнилась в этом. Нахмурившись, она подалась в сторону инспектора. – У меня всегда бывает ПМС, и с этим ничего нельзя поделать.

В этот момент дверь открылась, и вошел Ральф Робсон, опираясь на палку. На нем был халат, а под халатом – сорочка и брюки.

– Я услышал голоса. – Его плоское лицо с большим носом повернулось к Вексфорду с озадаченным выражением.

– Старший инспектор Вексфорд, управление уголовных расследований Кингсмаркхэма, – представился тот.

– Рад с вами познакомиться, – произнес Робсон тоном далеко не радостным. – Ваш приход сюда избавил меня от необходимости звонить вам. Может, кто-то из вас скажет мне, что стало с покупками?

– С покупками, мистер Робсон?

– С теми покупками, которые Гвен сделала в четверг. Они лежали в багажнике нашей машины, я полагаю. Я понимаю, что не могу пока получить обратно свою машину, но покупки – дело другое. В тех пакетах мясо, батон хлеба и масло, и не знаю, что еще. Не скажу, что я беден, но и в деньгах не купаюсь и не могу просто так все это выбросить, правда?

Инстинкт самосохранения или прижимистость берут верх над горем. Вексфорд это знал, но все равно это никогда не переставало его слегка удивлять. Возможно, этот человек и не ощущал горя, возможно, он был виновен в смерти жены, но могло быть и так, что он перестал питать сильные чувства к кому-то или к чему-то. Иногда это случается с людьми в старости, и Вексфорд замечал это, внешне оставаясь спокойным, но с внутренней дрожью. И все же Бёрден рассказывал, что Ральф рыдал, когда ему сказали о смерти жены.

– Мы вернем их вам позже, но сегодня же, – вот и все, что ответил вдовцу Вексфорд.

Он лично внимательно изучил содержимое пакетов с покупками перед тем, как распорядился поместить скоропортящиеся продукты в один из холодильников столовой полицейского участка. Среди них не оказалось ничего интересного: в основном это была еда, а также аптечные товары – зубная паста и присыпка из талька – и кое-что из отдела домашних товаров – четыре лампочки. Все это лежало в фирменном пакете с надписью «Британские товары для дома», и это указывало на то, что Гвен, вероятно, зашла сначала именно в этот магазин. В сумочке миссис Робсон, которую скоро тоже вернут и которую Бёрден первой осмотрел на автостоянке, лежал ее кошелек с двадцатью двумя фунтами плюс какая-то мелочь и чековая книжка банка «Трасти Сейвингз». Были там также кредитная карточка «Виза» и карточка, которую выдавал торговый центр «Баррингдин» своим клиентам. Носовой платок жертвы и две свернутые бумажные салфетки не были использованы. Из двух писем, которые подсказали полицейским ее личность и адрес, одно оказалось от ее сестры из Лидса, а второе – хотя его едва ли можно было назвать письмом – приглашением на Рождественский показ мод в тот магазин, где Вексфорд покупал Доре свитер.

– У вас не пропадала коричневая штора, мистер Робсон? – спросил старший инспектор Ральфа.

– У меня? Нет, – покачал тот головой. – Что вы имеете в виду?

– Штора, которую вы, возможно, держали в багажнике вашей машины для того, например, чтобы накрывать ею лобовое стекло в морозную погоду?

– Для этого я использую газету.

Лесли Арбел внезапно спросила:

– Ты не хочешь съесть что-нибудь на ланч, дядя? Что-нибудь легкое?

Хозяин дома к тому времени уже сел и согнулся в кресле, прижимая одну руку к бедру – по-видимому, ему было по-настоящему больно, так как его лицо страдальчески сморщилось.

– Мне ничего не хочется, дорогая, – отозвался он.

– Но ты ведь еще не принимал свои таблетки? Те, которые плохо влияют на твой желудок?

– Доктор отменил эти чертовы таблетки. Сказал, что они мне не подходят, что у меня может от них возникнуть язва.

– У вас ведь артрит, не так ли, мистер Робсон? – вновь подал голос Вексфорд.

Ральф кивнул.

– Вы послушайте, и услышите, как скрипит тазобедренный сустав. – Он шевельнул ногой, и в ней явно сместилась кость в суставе, вызвав у него мучительную боль, и Вексфорд, к своему ужасу, услышал это – услышал не свойственный человеку треск. – Мне не повезло, у меня аллергия на обезболивающие лекарства. Приходится улыбаться и терпеть. Я стою в очереди на операцию по замене сустава, но список такой длинный, что нужно будет ждать около трех лет. Один бог знает, в каком состоянии я буду через три года. Если б я смог сделать ее в частном порядке, тогда дело другое.

Для Вексфорда не было новостью, что замену тазобедренного сустава можно сделать почти сразу же, если пациент готов заплатить, но вот время ожидания операции по государственной медицинской страховке может быть долгим. Он сознавал несправедливость такого положения дел, но его больше занимала попытка оценить подлинность инвалидности Робсона. Старший инспектор перевел взгляд на девушку – та смотрела на него простодушным взглядом, и ее красивое лицо ничего не выражало.

– Где вы работаете, мисс Арбел?

– В журнале «Ким».

– Назовите мне, пожалуйста, его адрес, и еще ваш домашний адрес в Лондоне. Вы живете одна или делите квартиру с другими жильцами?

– Я снимаю квартиру вместе с еще двумя девушками. – Лесли с раздражением невнятно назвала полицейскому адрес в северо-западном Лондоне и добавила: – А офис «Ким» находится в Оранжтри-хаус на Ватерлоо-роуд.

Вексфорд только один раз видел этот журнал, когда Дора купила его, увидев рекламу товаров со скидкой, которые можно было заказать по почте. Глянцевый еженедельник – кажется, его издавали для не слишком молодежной аудитории, но в то же время иногда и для женщин старше сорока. В том номере, который попался Вексфорду, были опубликованы статьи, показавшиеся ему скучными, но сам журнал преподносил их как спорные и интересные. Их заголовки гласили: «Хорошо ли быть лесбиянкой?» или «Ваша дочь – это ваш клон?»

– Может быть, ты сможешь съесть немного омлета, дядя, и тонкий кусочек хлеба с маслом? – предложила девушка.

Робсон пожал плечами, а потом кивнул. Бёрден заговорил с ним о миссис Уиттон, соседке, которая приходила посидеть с ним до того, как приехала Лесли Арбел. Видел ли он кого-нибудь, говорил ли с кем-нибудь по телефону, пока его жены не было дома?

Лесли поднялась, сказала:

– Прошу меня простить, я на минутку…

Ральф стал рассказывать Майклу о соседях по Гастингс-роуд жалобным, монотонным голосом, постоянно запинаясь и после каждого предложения вставляя фразу о том, что Гвен знала их всех лучше его, и Вексфорд вышел из комнаты. Он нашел Лесли Арбел стоящей возле электрической плиты; она повязала вокруг талии узорчатое кухонное полотенце вместо фартука, чтобы защитить шелковую юбку кофейного цвета. В миске лежали два яйца, а рядом с ними – венчик, но вместо того, чтобы готовить дяде ланч, девушка рассматривала свое лицо в маленьком зеркальце и наносила на него какую-то краску маленькой толстой кисточкой.

Как только она увидела Вексфорда, то тут же убрала кисть и зеркальце, будто этот поспешный маневр каким-то образом делал невидимыми ее предыдущие действия. Она разбила яйца, но не слишком умело – уронила кусочек скорлупы в миску и вынуждена была выуживать ее длинным красным ногтем.

– Зачем кому-то могло понадобиться убить вашу тетю, мисс Арбел? – спросил старший инспектор.

Лесли ответила не сразу. Сперва она полезла в буфет за тарелкой и поставила солонку на поднос, накрытый салфеткой. Когда же заговорила, ее голос звучал нервно и раздраженно:

– Это сделал какой-то сумасшедший, правда? Нет никаких причин для убийства, в наше-то время. Те, о которых читаешь в газетах, там люди говорят, что не знают, зачем они это сделали, или что они забыли, или что временно потеряли память – что угодно. Тот, кто ее убил, должен быть одним из таких людей. Я хочу сказать, кто мог захотеть убить ее по какой-то причине? Не было никакой причины. – Девушка отвернулась от полицейского и начала взбивать яйца.

– Ее все любили? – спросил он. – У нее не было врагов?

В левой руке Арбел держала сковородку, на которой сильно дымилось сливочное масло, а в правой – миску с яичной смесью. Но вместо того, чтобы вылить эту смесь на сковородку, она стояла, держа на весу оба сосуда.

– Просто смешно слушать то, что вы говорите, – заявила она. – Или было бы смешно, если б это не было такой трагедией. Она была чудесной, милой леди, разве вы не понимаете? Вам никто не сказал? Посмотрите на дядю Ральфа, у него разбито сердце, правда? Он ее боготворил, а она боготворила его. Они были просто чудесной парой, как молодые влюбленные, до того самого дня, когда это случилось. И это сведет его в могилу, я вам говорю, это его прикончит. Он постарел на двадцать лет со вчерашнего дня.

Она резко повернулась, вылила яйца на сковородку и начала быстро их перемешивать. У Вексфорда возникло любопытное ощущение, что, несмотря на кажущуюся искренность ее слов, Лесли в действительности пытается произвести на него впечатление заботливой, компетентной, зрелой женщины. Только ей это не удалось: девушка вдруг осознала, что, хотя яйца уже готовы, она забыла о хлебе с маслом. Лесли принялась в большой спешке отрезать толстые ломти хлеба, а затем положила на них неровные куски масла, отколотые от замороженного куска. Старший инспектор открыл перед нею дверь, и его охватило чувство, похожее на жалость, хотя он и не совсем понимал, за что жалеет ее. Самодельный фартук из чайного полотенца слетел, когда мисс Арбел вошла в гостиную, покачиваясь на своих высоченных каблуках. И все равно, проходя мимо маленького зеркала на стене, висящего между кухней и гостиной, она не смогла удержаться от взгляда в него. Балансируя в остроносых туфлях с подносом в руках, нервничая, девушка, тем не менее, воспользовалась возможностью бросить самовлюбленный взгляд на свое лицо…

Робсон полулежал, откинувшись на спинку кресла, и его пришлось вывести из полудремы. Его племянница сделала это, не только подложив ему под спину подушку, чтобы он сел прямо, и плюхнув поднос ему на колени, но еще и сказав грубым и даже шокирующим тоном:

– Он спросил у меня, были ли у Гвен враги! Ты можешь в это поверить?

Старик поднял на нее тусклый, удивленный взгляд, а потом недоверчиво пробормотал:

– Он всего лишь делает свою работу, дорогая.

– Гвен, – произнесла Лесли и продолжила со слезами в голосе, – Гвен, она была мне как мать. – Внезапно ее голос стал резким. – Учтите, она не была мягкой! У нее были принципы, очень высокие принципы, правда, дядя? И она умела высказать свое мнение. Ей не нравилась та парочка, они живут вместе, через дом отсюда, не помню их фамилий, они занимаются своим бизнесом на дому. Я говорила, что времена изменились с тех пор, как она вышла замуж, но это ее не убедило. Я ей сказала, что так сейчас все поступают. Но она и слушать не хотела, правда, дядя?

Теперь все смотрели на девушку, и Робсон тоже. Кажется, она осознала, что ведет себя слишком оживленно для того, кто совсем недавно потерял близкого человека, и покраснела. Не много здесь искренней любви, подумал Бёрден и сказал:

– Теперь мы бы хотели осмотреть дом. Вы не возражаете?

Лесли стала бы возражать, но Робсон, почти ничего не съев, оттолкнув от себя тарелку, кивнул и махнул одной рукой, соглашаясь, хоть этот жест и был весьма странным. Вексфорд не стал бы возиться с домом: он не ожидал найти ничего существенного, касающегося жизни или смерти миссис Робсон. Он уже почти согласился с точкой зрения девушки, что Гвен убил какой-то человек с совершенно расстроенной психикой – просто потому, что она оказалась там и была женщиной, неготовой к нападению и достаточно слабой. Тем не менее он прошел в ее спальню, общую с Ральфом, и увидел повсюду признаки семейной гармонии. Кровать не была застелена, и хотя Вексфорд не ожидал сделать какое-то особенное открытие, он зачем-то приподнял ту подушку, которая была смята меньше, и обнаружил под ней ночную сорочку миссис Робсон, которую, должно быть, она смяла и сунула туда утром в четверг.

На фотографии в рамке была молодая Гвен, с темными и пышными волосами, с широкой улыбкой и более пухленькая, чем теперь. Она сидела, а ее муж смотрел из-за ее плеча – возможно, чтобы произвести впечатление более высокого человека, чем он был в действительности. На тумбочке рядом с ее кроватью лежали два романа Кэтрин Куксон, на его тумбочке – последний роман Роберта Ладлэма[2]. На туалетном столике стояла маленькая бутылочка духов «Шик» от «Ярдли» между щеткой для волос и подушечкой для булавок, к которой были приколоты три брошки. А на стенах висело удивительно много рамок: фотографии супругов, коллаж из открыток в рамке, сентиментальные памятки об их отпусках, снимки кошек и собак, вероятно вырезанные из календарей, коттедж в цветущем саду, вышитый кем-то – может быть, самой Гвен Робсон…

Шторы в комнате были так же разукрашены цветочными рисунками, как и эта картинка. Несмотря на мрачный стиль в одежде, хозяйка этого дома любила яркие цвета – розовые, голубые и желтые. Пускай пожилая женщина и одевалась в коричневый цвет, но в доме она его не использовала. Аккуратная стопка журналов «Ким» занимала половину верха длинного табурета, а на них лежала вчерашняя вечерняя газета. Означает ли это, что в ночь после убийства жены Робсон взял вечернюю газету с собой в постель, чтобы почитать? Ну а почему бы и нет? Жизнь должна продолжаться. И ему, несомненно, дали снотворные таблетки, так что ему нужно было что-нибудь почитать в ожидании, когда подействует лекарство. Вексфорд бросил взгляд на передовую статью и на фотографию прокурора Эдмунда Хоупа, такого же красивого и впечатляющего, как любой из тех арабских террористов, против которых он выдвигал обвинение, а затем отвернулся и стал изучать вид из окна.

За окном район Хайлендз представлял собой панораму, которую Гвен, должно быть, часто видела, стоя здесь: Гастингс-роуд, где стоял ее дом, Истборн-роуд, ведущая вниз, в город, и Бэттл-Хилл, поднимающаяся к верхней точке участка. Кровли из голландской черепицы, прихотливо расположенные под углом одна к другой, что создавало иллюзию какого-то маленького городка среди холмов Испании или Португалии, хвойные деревья, синеватые, темно-зеленые и золотисто-зеленые, потому что хвойные дешево стоят и растут быстро, извилистые гравиевые дорожки и бетонные дорожки, окна в обрамлении австрийских ставней, фестоны и оборочки… Сейчас из окна была видна всего одна местная жительница: пожилая, очень полная женщина в длинной юбке и разноцветной кофте, которая отламывала куски от батона и клала их в кормушку для птиц в саду напротив, наискосок от дома Робсонов. Дом, в который она вошла потом, стоял первым в ряду за той вереницей домов, которые были построены для престарелых. Один раз она оглянулась на дом, в котором жила миссис Робсон, как любой, наверное, из здешних жителей или приехавших на эту улицу людей. Такова человеческая природа. Женщина встретилась взглядом с Вексфордом и сразу же отвела глаза в сторону. Точно так же Лесли Арбел быстро спрятала свое зеркальце и кисточку, будто это могло отменить предыдущие действия.

Вексфорд сказал:

– Можем с тем же успехом уйти. Позвоним миссис Сандерс и вызовем ее в участок.

– Ты не предпочел бы зайти к ней? – поинтересовался Майкл.

– Нет, я предпочел бы немного ее потревожить, – ответил его коллега.

Глава 4

Ее разложили на столе в комнате для допросов – штору, когда-то красивую, из плотного бархата табачно-коричневого цвета, подшитую и утяжеленную в двух углах нижнего края. В ее центре расплылось большое темное пятно, которое могло быть кровью, но Вексфорд уже убедился, что это была не кровь. Другие пятна появились позже, поверх этого, и создавалось впечатление, что первое пятно стало причиной того, что занавеску перестали использовать по назначению, и что после этого все последующие пятна на бархате уже не играли роли.

Дороти Сандерс смотрела на этот кусок бархата. Глаза ее блеснули, и когда она снова перевела взгляд на Вексфорда, он впервые заметил, что они имеют странный бледно-желтый цвет.

– Эта штора раньше висела на моей двери, – сказала женщина, а потом, не увидев никакой особенной реакции Вексфорда на ее долгий, ничего не выражающий взгляд, прибавила: – На ней еще сохранились крючки.

Старший инспектор продолжал стоять и наблюдать за ней, с ничего не выражающим лицом. Он лишь слегка кивнул с задумчивым видом. Бёрден хмурился.

– Откуда вы ее взяли? – спросила Дороти. – И что она здесь делает?

– Ею было накрыто тело миссис Робсон, – ответил Майкл. – Разве вы не помните?

Казалось, свидетельница получила удар током. Она отскочила назад и отдернула руки, словно ее пальцы прикоснулись к отбросам или к слизи. На лице ее вспыхнул темный румянец, а губы поджались. Женщина поднесла ладонь ко рту – характерный жест, подумал Вексфорд, – а потом отдернула ее, осознав, с чем ее рука только что соприкасалась. В тот момент старший инспектор получил представление о том, как эта медлительная, осторожная женщина способна превратиться в кричащее, обезумевшее создание, и впервые понял, что старик по имени Арчи Гривз, возможно, ничего не преувеличивал, рассказывая о ней.

– Вы раньше уже его трогали, миссис Сандерс, – сказал он. – Вы откинули его, чтобы посмотреть на ее лицо.

Дороти содрогнулась, вытянула вперед ладони и затряслась, как будто могла стряхнуть с себя руки и избавиться от них.

– Присядьте, миссис Сандерс, – предложил ей Весфорд.

– Я хочу вымыть руки. Куда можно пойти, чтобы вымыть руки?

Вексфорд не хотел, чтобы она убежала, но когда он снял трубку телефона, раздался стук в дверь и вошла констебль Мариан Бейлис. Она задала какой-то вопрос по текущим делам, а он кивнул в знак согласия и попросил:

– Проводите, пожалуйста, миссис Сандерс в дамский туалет.

Дороти привели обратно через пять минут, снова спокойную, с каменным лицом и свежей красной помадой на губах. Старший инспектор почувствовал за десять шагов запах жидкого мыла из туалета полицейского участка.

– У вас есть какие-то предположения, миссис Сандерс, по поводу того, как вашей шторой оказалась накрыто тело миссис Робсон? – поинтересовался он.

– Не я ее туда положила. В последний раз я ее видела, когда она находилась… – женщина заколебалась и продолжала, тщательно подбирая слова, – в комнате моего дома. Свернутая. На чердаке, они называют это чердаком. Возможно, мой сын поднимался туда – она могла ему зачем-то понадобиться, хотя он и не должен был этого делать… без моего разрешения. – Она мрачно нахмурилась.

Вексфорду раньше не приходила в голову такая возможность, но теперь пришла.

– Ваш сын живет вместе с вами, миссис Сандерс?

– Конечно, он живет вместе со мной. – Дороти говорила так, будто хотела сказать, что хотя, возможно, очень немногие взрослые дети, по причине общей развращенности или будучи сиротами, живут отдельно от родителей, такие ситуации весьма редко встречаются и вызывают недоверие и даже отвращение. Она говорила так, словно Вексфорд был испорченным невеждой, если считал иначе. – Конечно, он живет вместе со мной. А вы как считали?

– Вы уверены, что эта штора находилась в одной из комнат вашего дома? Она не могла лежать в багажнике вашей машины?

Свидетельница была неглупа. По крайней мере, соображала она достаточно быстро.

– Нет, если только он ее туда не положил, – ответила она. Кто скрывался за местоимением «он», было достаточно ясно. Дороти подумала, рассудила и кивнула. Она не из тех женщин, подумал Вексфорд с каким-то мрачным изумлением, которые готовы защищать своего ребенка даже ценой собственной жизни, независимо от того, преступник он или нет; не из тех женщин, которые скрывают разыскиваемого полицией сына или лгут, когда их допрашивают, насчет его местонахождения, которые считают сына не столько продолжением самой себя, сколько неизмеримо лучшим и более ценным человеком. – Наверное, он действительно положил ее туда, – добавила она, еще немного подумав. – Я заказала по каталогу настоящий чехол из нейлона для автомобиля. Из нейлона, или стекловолокна, или чего-то в этом роде. – Она имеет в виду заказ товаров по почте, решил старший инспектор. – Я выписала его добрых два месяца назад, но они не торопятся, эти люди. Наверное, ему надоело ждать.

Сандерс подняла на полицейского взгляд, заставив его в очередной раз круто изменить свою оценку человеческой натуры. На мгновение он почувствовал, что ничего не знает, что люди и их обычаи остаются для него такой же тайной, как всегда. По крайней мере, эта женщина выглядела человечной, говорила, как человек…

– Он не такой, как я, у него мало терпения, – продолжала она. – Он ничего не может с этим поделать. Наверное, он подумал, что просто возьмет с собой эту штору и воспользуется ею, когда наступят холода. Никого нельзя заставлять ждать вечно, правда? – Дороти бросила взгляд на свои наручные часы, вспомнив об этом устройстве для регистрации времени, когда говорила о задержках. Ее запястье напоминало моток проволоки с тонкой изоляцией.

Бёрден, шагая взад и вперед по комнате, подал голос:

– Это ваша машина. Но ваш сын пользуется ею?

– Это моя машина, – подтвердила свидетельница. – Я ее купила и заплатила за нее, я являюсь зарегистрированной владелицей. Но ему надо ездить на работу, не так ли? Я позволяю ему ездить на ней на работу, а потом, если хочу отправиться за покупками, он может меня отвезти и забрать из магазина. У него должно быть средство передвижения.

– Чем занимается ваш сын, миссис Сандерс? – продолжил расспрашивать ее Майкл.

Дороти была одной из тех, кто считает, будто все остальные хорошо знакомы с их частной жизнью и она не нуждается в пояснении, но демонстрируют возмущение, когда эти остальные обнаруживают знание, полученное благодаря чувствительности или интуиции.

– Он учитель, не так ли? – отозвалась она.

– Это вы мне скажите, – ответил Бёрден.

Ноздри Сандерс раздулись от отвращения.

– Он преподает в школе для детей, которые не способны сдать экзамены без дополнительных занятий.

Репетитор, сообразил Вексфорд. Вероятно, в школе Мюнстера в Кингсмаркхэме, на Хай-стрит. Его это немного удивило, и все же – почему нет? Клиффорд Сандерс, подумал он в свете этих новых сведений, должен быть одним из тех, кто жил дома, когда учился в университете, и ездил на занятия и обратно на автобусе. Было бы интересно узнать, верна ли эта догадка.

– Не на полной ставке, – произнесла Дороти, поразив обоих полицейских тем, что произнесла это тем же ровным, безразличным голосом. – Он бывает неадекватным.

– Что с ним не так? Он болен? – заинтересовался инспектор.

И женщина опять стала резкой и придирчивой.

– В наше время это называют болезнью. А когда я была молодой, это называлось отсутствием характера. – Темный румянец залил ее щеки, и они пошли пятнами. Сегодня женщина была одета в зеленое, в приглушенный темно-зеленый цвет, но туфли и перчатки у нее были черными. Когда ее румянец исчез, тусклый цвет морских водорослей, казалось, подчеркнул бледность ее кожи. – Вот где он был, не так ли, когда ему полагалось заехать за мной на автостоянку? Он находился у этого психиатра. Их называют психотерапевтами, но у них нет никаких дипломов.

– Миссис Сандерс, вы хотите сказать мне, что ваш сын находился на автостоянке в торговом центре «Баррингдин», когда вы там были? – уточнил Майкл.

В Дороти боролись разные чувства, скрытые сначала румянцем, а потом сменившей его бледностью, а также ширмой зеленого и черного цветов. Но она не собиралась выдавать их. Потребность защищать сына была не настолько ей чужда, как сначала подумал Вексфорд: он даже заметил, как страстно, недоверчиво, испытывая отвращение к себе, эта дама любит своего ребенка. Но, вероятно, она не смогла устоять перед искушением сделать выпад против профессии, которую не одобряла. Теперь она говорила с крайней осторожностью, и темп ее речи снизился, как в электронном устройстве, чтобы облегчить понимание.

– Он должен был находиться там, но его не было. Он приехал, и наша машина стояла там, но его… – она сделала паузу и тяжело вздохнула, – его там не было.

* * *

Дальше Сандерс объяснила, что хотела сказать, то и дело запинаясь. Сначала, когда она увидела машину и тело, то решила, что это Клиффорд лежит там мертвый. Она не видела покойницу, поскольку тело было накрыто, и, думая, что это ее сын, откинула коричневый бархат с его лица. Это был не Клиффорд, но она все равно испытала большое потрясение. Ей пришлось сесть в автомобиль и отдохнуть, прийти в себя. Сын собирался заехать за ней, как делал всегда по четвергам – всегда. Их договоренность оставалась прежней, хотя его расписание в школе могло меняться. Произнося эти слова, Дороти бросила взгляд на свои часы. Клиффорд отвозил ее в торговый центр, ехал на встречу со своим психотерапевтом, а потом возвращался за ней. Она не умеет водить машину. В этот четверг они договорились, что сын приедет на второй уровень автостоянки к шести пятнадцати. Оказавшись в торговом центре, она сделала прическу в салоне Сюзанны на верхнем этаже центра – еще одна неизменная привычка, – а затем сделала покупки и вернулась на автостоянку в двенадцать минут седьмого.

Испытав шок от вида мертвого тела, а потом немного придя в себя – Вексфорду с трудом верилось в такую ее слабость, – свидетельница пошла искать Клиффорда. Она ходила и искала его, и эти ее слова подтверждал Арчи Гривз. В конце концов она пошла к воротам для пешеходов.

– У меня был нервный срыв, – произнесла она, с одинаковым монотонным нажимом выговаривая каждое слово.

– Где тогда находился ваш сын? Нет, вам не нужно отвечать на этот вопрос, миссис Сандерс. Вы ему скажите, что он нас интересует, и нам придется поговорить с ним позже, – сказал Дороти Вексфорд. – Мы все сделаем перерыв, и он сможет подумать. Как вам такое предложение?

Женщина двинулась к двери, сказав, что кто-нибудь должен отвезти ее домой. Она двигалась, словно сомнамбула, или как будто скрывая почти все свои мысли и чувства – может быть, важные и поразительные. Миссис Сандерс была такой худой и жилистой, что можно было ожидать от нее быстрых движений, однако она двигалась так же медленно, как какое-то скользкое, шарообразное морское создание. Как только она вышла, Бёрдон сказал:

– Она хочет сказать, что он чокнутый?

– Я считаю, это зависит от того, насколько ты строг и… – Вексфорд с легкой улыбкой посмотрел на коллегу, – насколько несовременен. Он явно способен удержаться на своей работе, и водить машину, и вести нормально беседу. Ты это имеешь в виду?

– Ты же понимаешь, что не это. Судя по ее словам, он очень похож на роль кандидата в психопаты Лесли Арбел.

– «Наиболее явной особенностью характера является эмоциональная незрелость в самом широком и самом полном смысле этого слова. Такие люди импульсивны, беспомощны, не желают признать результаты опыта и не способны извлекать из них выгоду… – Вексфорд на мгновение замолчал, а потом продолжил: – иногда они могут приложить большие усилия, но у них совершенно отсутствует настойчивость, говорят правдоподобно, но неискренне, требовательны, но равнодушны к призывам о помощи, и можно быть уверенным только в том, что в них нельзя быть уверенным. Они верны лишь своей неверности, не имеют корней, непостоянны, мятежны и несчастны».

Бёрден приоткрыл рот.

– Это ты придумал?

– Конечно, нет. Это определение Дэвида Стаффорд-Кларка, данное психопату, – по крайней мере, часть определения. Я выучил его наизусть, потому что подумал, что оно может пригодиться, но не помню, чтобы оно когда-нибудь мне понадобилось. – Вексфорд ухмыльнулся. – И еще мне понравилась эта проза.

Выражение лица Майкла указывало на то, что он не знает, что такое проза.

– Думаю, оно очень полезное, – заметил он. – Хорошее. Мне понравилась эта часть: «Можно быть уверенным только в том, что в них нельзя быть уверенным».

– Оксюморон.

– Это еще одно психическое заболевание? – поинтересовался инспектор, и Вексфорд лишь покачал головой. Тогда Бёрден спросил: – Эта твоя цитата – так написано в книге? Можно мне ее прочесть?

– Я тебе одолжу свой экземпляр. Думаю, ее уже не издают: прошло лет двадцать с тех пор, как я ее прочел. Но ты не сможешь применить это к Клиффорду Сандерсу, знаешь ли. Ты с ним почти не разговаривал.

– Это можно исправить, – мрачно ответил Майкл.

* * *

Было темно, когда Вексфорд проехал по улице, на которой жил, и подъехал к своему дому. На дорожке к гаражу стояла машина «Порше» Шейлы. Полицейский ощутил маленький перебой в сердце и тут же упрекнул себя. Он очень нежно относился к своим дочерям, а Шейла была его любимицей, но на этот раз он не горел желанием ее видеть. Тихий вечер, вот что предвкушал старший инспектор: возможно, он станет последним спокойным вечером на долгое время, так как Вексфорд не верил в предсказание Бёрдена насчет несложности этого дела. А теперь ему предстоит тратить время не просто на разговоры, а на разговоры о серьезных вещах.

Эту первую вспышку огорчения вскоре сменило раздражение совсем другого рода. Шейла поставила свой автомобиль на дорожке, ведущей к гаражу, потому что полагала, что отец уже дома – она даже предположила, что это его выходной, как и должно было быть, и что его машина уже стоит в гараже. Теперь ему придется бросить автомобиль на улице. Что ж, возможность излить душу матери важнее всего. Вексфорд представил себе, как его дочь каждые десять минут говорит, что ей нужно бежать и переставить машину раньше, чем дорогой папочка приедет домой…

Эта мысль его развеселила, и он улыбнулся про себя, слыша внутри себя очаровательный, слегка задыхающийся голос Шейлы. Он ничего не скажет, решил Вексфорд, о тех статьях, где говорилось о перерезанной проволоке и о ее предстоящем разводе, он не скажет ни слова упрека и, конечно, не поделится своим разочарованием или огорчением, от которого помрачнеет ее лицо. Проходя мимо, полицейский слегка провел рукой по «Порше», по его длинному, сверкающему, почти горизонтальному заднему стеклу. Неужели она ездит на нем на демонстрации? Хотя это был всего лишь маленький «Порше», к тому же черный…

Может, она подойдет и поцелует его в щеку? Или проявит сдержанность? Знать это заранее было невозможно. Хозяин дома вошел с черного хода, прошел по коридору на кухню, повесил куртку и услышал, как ее голос в гостиной – голос Беатрис Санси, Антигоны, Норы Хелмер, а теперь еще и леди Одли – задрожал и умолк. Вексфорд вошел в комнату, и дочь сразу же бросилась к нему, в его объятия.

Поверх ее плеча он увидел слабую, саркастическую улыбку на лице Доры. Полицейский поцеловал Шейлу и, когда она расслабилась, отстранил ее от себя на длину вытянутой руки и спросил:

– Как ты?

– Ну, я не знаю, – хихикнула молодая актриса. – Не совсем. Не совсем в порядке. У меня ужасные неприятности. А мама меня презирает. Она ужасно ко мне относится.

Ее грустная улыбка показала старшему инспектору, что она говорит это не совсем искренне. Это было глупо, и Вексфорд всякий раз это понимал, но когда он смотрел на дочь вот так, то невольно снова любовался ее прекрасным, светлым, чувствительным личиком, ясными, как у ребенка, и такими же голубыми глазами. Но на самом деле они не были глазами ребенка. На левой руке Шейлы теперь не было обручального кольца, но она часто не надевала никаких колец, почти всегда оставляя свои экстравагантные одежды для появления на публике или в рекламе. Джинсы на ней казались поношенными, по сравнению с джинсами Бёрдена. Она надела голубой свитер такого же оттенка, как и джинсы, и нитку деревянных бус.

– Ты вернулся, дорогой, – сказала Дора, – и мы можем выпить вместе. Мне это точно необходимо. Собственно говоря… – Она тактично перевела взгляд с мужа на дочь, понимая, что им, наверное, нужно остаться на несколько минут вдвоем, – я сейчас принесу.

Шейла снова упала на стул, с которого вскочила.

– Ты не собираешься спросить меня, почему? – поинтересовалась она. – Почему, почему, почему, почему все это?

– Нет, – коротко ответил ее отец.

– Ты слепо веришь в правильность всего, что я делаю?

– Ты же знаешь, что это не так. – Вексфорду хотелось сказать о муже, которого она бросила, «мне нравился Эндрю», но он не стал этого делать. – О чем мы говорим, между прочим? О каком из твоих сенсационных поступков?

– Ох, папа, я должна была перекусить проволоку! Я это сделала не в приступе истерики и не по недомыслию, не для рекламы или в качестве вызова, ничего такого. Я должна была это сделать. Я так давно подготавливала себя к этому… Люди обращают внимание на мои поступки, видишь ли. Я имею в виду не только себя, я имею в виду любого в моем положении. Они как будто говорят: «Если Шейла Вексфорд делает такое, в этом, наверное, есть некий смысл. Наверное, в этом должен быть смысл, если такая известная личность, как она, это делает».

– Что же там случилось? – Старшему инспектору было искренне любопытно.

– Я купила кусачки в магазине «Сделай сам» на Ковент-гарден. Нас было десять человек, все – члены организации «Панда», сторонников активных действий в борьбе против ядерного вооружения, только я в ней была единственным известным человеком. Мы поехали в один городок в графстве Нортгемптоншир под названием Лоссингтон, поехали на трех машинах, в том числе на моей. Там база Королевских ВВС, где стоят устаревшие бомбардировщики. Значение этого места неважно, понимаешь – это жест…

– Конечно, понимаю, – нетерпеливо перебил Вексфорд.

– Там такая мрачная равнина с парой бетонных домиков и ангарами, а вокруг трава и грязь, и ржавая ограда, целые мили ограды. Она достаточно высокая, чтобы останавливать теннисные мячики, если играть внутри. Ну, мы все встали вдоль проволоки, и каждый из нас перекусил несколько проволочек, и большой кусок ограды отвалился. Потом мы поехали в ближайший город, в полицейский участок, вошли и рассказали им, что мы сделали, и…

Вошла Дора с напитками на подносе – пиво для Вексфорда, вино для себя и для дочери. Услышав последние слова, она сказала:

– Ты могла бы немного подумать о своем отце.

– Ох, папа, сначала мы собирались перекусить проволоку на базе ВВС в Майрингфорде, но я возражала – из-за тебя, потому что он на твоем участке. Я думала о тебе. Правда. Но я должна была это сделать, должна была – неужели ты не понимаешь?

На секунду гнев главы семейства одержал над ним верх.

– Ты не Антигона, как бы часто ты ее ни играла. Ты не Баньян. Не надо твердить, что ты должна была это сделать. Ты действительно веришь, что если вы перекусите проволочную ограду вокруг базы устаревших бомбардировщиков или чего-то вроде этого, это приведет к полному запрещению атомного оружия? Ты знаешь, я его не люблю, и думаю, никто его не любит – я вообще его боюсь. Когда вы с Сильвией были маленькие, меня мучил страх за вас. И если мирное время продержалось сорок пять лет, это ничего не значит, и уж конечно, это не значит, что оно продержится девяносто лет. Но я достаточно умен, чтобы не поверить, будто такие действия повлияют на правительство.

– Что еще мы можем сделать? – просто спросила Шейла. – Я часто думаю о том, что тоже не верю в это, но что еще мы можем сделать? Они все считают, что запрет на ракеты дальнего радиуса действия все решит, но они избавляются от менее чем десяти процентов мирового арсенала. Альтернатива этому – впасть в апатию и притвориться, будто все проблемы решены.

– Ты хочешь сказать, что «для торжества зла нужно только, чтобы хорошие люди ничего не делали»? – спросил Вексфорд.

Но тут Дора резко вмешалась в их спор, спросив:

– Или ты хочешь сказать, что между сигналом тревоги и взрывом бомбы у тебя будет десять минут, и ты успеешь поздравить себя с тем, что не вела себя как страус?

Шейла выпрямилась и некоторое время молчала. Казалось, что замечание матери не тронуло ее – словно она вообще его не услышала. А потом девушка заговорила очень тихо:

– Если ты человек, ты должен выступать против атомного оружия. Это… нечто вроде определения. Как… как «млекопитающие кормят своих детенышей грудью» и «у насекомых шесть ног». Определением человека является следующее: это тот, кто ненавидит атомное оружие, боится его и хочет избавиться от него. Потому что оно – зло, оно – это современный эквивалент дьявола, антихриста, оно – это все, что нам дано знать об аде.

После этого, как Вексфорд заметил жене, когда Шейла вышла, чтобы сделать некий таинственный секретный телефонный звонок, больше говорить было не о чем. Пока, во всяком случае. Дора вздохнула.

– Она говорит, что Эндрю – из правого крыла, что его интересует только капитализм и у него нет никакой внутренней жизни.

– Надо полагать, все это она знала до того, как вышла за него замуж, – сказал старший инспектор.

– Она больше не влюблена, а это всегда меняет дело.

– Мы живем скорее в идеалистическом обществе, а не в обездоленном. Ожидают, что люди должны любить своих партнеров всю жизнь или порвать с ними и начать жизнь сначала. Ты все еще любишь меня?

– Ох, дорогой, ты знаешь, что я очень тебя люблю, я тебе предана, я бы без тебя пропала, я…

– Вот именно, – со смехом сказал ГЛАВА семьи и вышел, чтобы взять себе еще бутылку пива.

* * *

Ничего не было сказано насчет того, останется ли Шейла ночевать. Она приехала в четыре часа и при обычных обстоятельствах уехала бы в Лондон часов в девять – до него было около часа езды. Но после разговоров по телефону девушка передумала – по крайней мере, так казалось. Она вернулась в гостиную с довольным видом, выглядя более веселой, чем все время после приезда домой Вексфорда, и заявила, что если мать с отцом не возражают – и это с уверенностью всегда любимого ребенка, который никогда не сталкивался с возражением родителей, – она останется у них до завтра и, может быть, даже уедет только после ланча.

– Только мама из всех, кого я знаю, до сих пор готовит ростбиф и йоркширский пудинг на ланч в воскресенье, – добавила Шейла.

Вексфорд решил, что сейчас вопрос о том, где она живет, едва ли можно счесть вмешательством в ее дела, но поборол в себе желание сказать, как ему всегда нравился дом в Хэмпстеде.

– Мне пришлось оттуда уехать, – рассказала его любимица. – Не могла же я продолжать жить на Дауншир-Хилл, в доме Эндрю, за который он заплатил, а его выгнать! Кто-то сказал ему, что дом стоит два миллиона. – Она села на пол, обхватив руками колени. – Такие деньги не для меня. Я сняла квартиру в Блумсбери, на Корэм-Филдз, и она мне подходит, она даже весьма роскошная. – Девушка сверкнула улыбкой в сторону отца. – Тебе понравится.

У Доры на коленях лежала «Радио таймс».

– Сейчас начнется «Леди Одли», – сказала она. – Я не хочу пропустить серию, так что, если тебе не нравится смотреть на себя, придется отправить тебя спать.

– Ох, мама! Ты и вправду воображаешь, что я ее не видела? Я не против того, чтобы еще раз посмотреть ее вместе с тобой, но я, конечно, видела трейлер. Послушай, я только должна сбегать на улицу и переставить свою машину, чтобы папа загнал свою в гараж. Нет, я передвину свою машину, а потом загоню его. Неважно, если я пропущу начало…

– Я переставлю машины, – вмешался Вексфорд. – У нас еще пять минут. Дай, пожалуйста, ключи, Шейла.

Дочь выудила ключи из кармана джинсов. Автомобиль старшего инспектора был широковат для гаража, и он предложил это не столько из альтруизма, сколько из опасения, что она поцарапает его новый «Монтего». Дора включила телевизор. Ветер стих, ночь была темной, тихой и довольно туманной, и все уличные фонари окружал желтый ореол. Между садом и пустым соседним участком, который так и не застроили, забор накренился, а местами даже лег на цветочную клумбу, куда его повалил ветер. Последние несколько листьев на вишне на лужайке перед домом сморщились от ранних морозов, но все еще цеплялись за почти голые ветки. Опавшие же листья лежали повсюду; темные и мокрые, они почерневшим ковром укрывали дорожку и тротуар. Кто-то нашел вязаную цветную детскую варежку на этом ковре из листьев и положил ее на низкую стенку. На улице было пусто, а в окне эркера на противоположной стороне улицы, между темными вечнозелеными кустами, вытянувшимися наподобие часовых, и между открытыми шторами было видно, как сияние голубого экрана вдруг стало цветным, и его заполнил крупный план лица Шейлы.

Дочь Вексфорда не заперла свой «Порше», так что он просто открыл дверцу и сел за руль. По иронии судьбы, его гораздо более дешевый и менее престижный автомобиль имел автоматическую коробку передач, а на этой машине стояла механическая. Можно было предположить, что Шейле так больше нравится. «Монтего» принадлежала старшему инспектору только шесть месяцев, и это был первый автомобиль с коробкой-автоматом, какой у него когда-либо был, но он все равно уже почти забыл, как отпускать сцепление и передвигать ручку. До такой степени забыл, что, включив зажигание, не заметил, что оставил машину на малой скорости. Она подпрыгнула – этот спортивный автомобиль брал с места, как норовистая лошадь, – и заглохла. Вексфорд усмехнулся про себя. Прощай его убеждение, что он более осторожный водитель! Еще два дюйма, и «Порше» врезался бы в двери гаража.

Полицейский поставил рычаг на нейтраль и еще раз завел мотор. Держа ногу на педали сцепления, он начал включать заднюю передачу – и вдруг почувствовал нечто странное, какое-то необъяснимое ощущение необычной настороженности, живости. Словно он снова стал молодым юношей, обладающим энергией и беззаботностью молодости. Казалось, какой-то укрепляющий эликсир хлынул по его жилам. В эту сырую, темную ночь, когда он так устал в конце длинного, тяжелого дня, к нему на миг вернулось обновление молодости и силы, пружинистость мышц и нервов, как у молодого спортсмена.

Все это продолжалось всего несколько мгновений, оказавшись лишь вспышкой – и одновременно пронзительным лучом озарения. Услышал ли он что-нибудь? Тиканье механизма, похожего на часовой, – или это было воображение, какая-то вибрация у него в мозгу? Рычаг встал в положение задней передачи, щелкнул, и полицейский, сам не зная почему, ни секунды не раздумывая, распахнул дверцу автомобиля и изо всех сил выбросился горизонтально наружу, а позади него что-то взревело, произошло землетрясение, и раздался самый громкий и яростный взрыв, какой он когда-либо слышал.

Это произошло одновременно, все это – взрыв бомбы, прыжок из обреченной машины и резкая, слепящая боль, когда он врезался головой во что-то холодное, вертикальное и твердое, как железо.

Глава 5

После того как Дороти Сандерс отвезли домой, Бёрден собирался заехать к Айрлендам в Майрингфорде. Но он уже опоздал и не успел бы увидеть, как его сына укладывают спать, опоздал и не смог бы насладиться (как однажды выразился Вексфорд) «привлекательными особенностями, вполне обычными для детей двух или трех лет, неправильными звуками, серьезным стремлением сделать все по-своему, множеством хитрых уловок и шумным поведением». Жена ожидала Майкла позже, и в доме наверняка было полно гостей из числа родственников.

Вместо этого, минут через десять, не оповещая миссис Сандерс о своих намерениях, инспектор последовал за ней. Что-то во внешности и поведении ее сына подсказывало ему, что этот молодой человек не из числа тех, кто выходит из дома в субботу вечером. И действительно, Клиффорд сам открыл ему дверь. Лицо молодого человека было замкнутым, похожим на маску и лишенным выражения, а кроме того, слегка одутловатым. Он говорил безжизненным голосом и не выказал никакого явного удивления еще одним визитом полицейского. Бёрдену он почему-то напоминал пса, который когда-то жил у его соседа. Этот сосед необычайно гордился покорностью, полным послушанием и даже раболепием, с которым его собака реагировала на его суровое воспитание. И однажды, без предупреждения, даже без видимого изменения в поведении, пес набросился на ребенка.

Но Клиффорд, кажется, правильно все понял и провел инспектора в заднюю комнату, куда во время предыдущего посещения инспектора вместе с Вексфордом он удалился смотреть телевизор. Однако его мать открыла дверь в гостиную и пригласила их своим медленным, хриплым голосом войти, так как полицейский не может сказать ее сыну ничего такого, чего она не должна слышать.

– Я пока немного побеседую с мистером Сандерсом наедине, если не возражаете, – сказал Бёрден.

– Я возражаю. – Дороти вела себя грубо, но в ее поведении даже не было вызова – это была бескомпромиссная, откровенная грубость, и она смотрела прямо в глаза собеседника. – Нет никаких причин, по которым я не должна присутствовать. Это мой дом, и я буду нужна, чтобы правильно изложить факты.

Клиффорд при этом не покраснел и не побледнел – он даже не поморщился. Парень просто уставился прямо перед собой, словно думал о чем-то очень печальном. Давно, очень давно, Майкл понял, что нельзя позволять людям взять верх над собой. Адвокатам – да, иногда это неизбежно, но не людям без специального образования.

– В таком случае я попрошу вас поехать со мной в полицейский участок, мистер Сандерс, – заявил инспектор.

– Он не поедет. Он болен, у него простуда, – парировала женщина.

– Жаль, но вы не оставляете мне выбора. У меня здесь машина, мистер Сандерс. Не хотите надеть пальто? Ночь ненастная и сырая.

Дороти уступила: она ушла в свою комнату, из которой только что вышла, и громко хлопнула дверью, не потому что рассердилась, а с определенным расчетом. Бёрден не принимал избитую истину, что грубияны уступают, если им оказывают сопротивление, но тем не менее он давно понял, что обычно это правда. Извлечет ли Клиффорд пользу из его примера? Вероятно, нет. Для него все зашло слишком далеко, ему необходима более профессиональная помощь. И именно об этом инспектор задал ему первый вопрос, когда они уселись в мрачной столовой, где стояли только стол, твердые стулья с прямой спинкой и телевизор. На одной стене висело зеркало, на другой – большая, темная, очень плохая картина маслом, изображающая парусник в бурном море.

– Да, я хожу к Сержу Олсону. Он занимается чем-то вроде юнговского психоанализа, – рассказал молодой человек. – Вам нужен его адрес?

Бёрден кивнул и записал адрес психолога.

– Можно спросить, зачем вы ходите к… доктору Олсону, правильно? – поинтересовался он.

Клиффорд, у которого не проявлялось никаких признаков простуды, приписываемой ему матерью, смотрел на зеркало, но не на то, что в нем отражалось. Инспектор готов был поклясться, что он не видит своего собственного лица.

– Мне нужна помощь, – ответил парень.

Что-то в неподвижности его фигуры, его застывшей позе и мрачности его взгляда удержало Бёрдена от развития этой темы. Вместо этого он спросил, был ли Клиффорд у психотерапевта в четверг во второй половине дня и в котором часу ушел оттуда.

– Я обычно хожу к нему в это время, с пяти до шести, – ответил Сандерс. – Мама сказала мне – вы знали, что я был на автостоянке. То есть что я поставил там машину.

– Да. Почему вы не сказали нам об этом с самого начала?

Молодой человек перевел взгляд не на лицо Бёрдена, а на середину его грудной клетки. И когда он ответил, полицейский узнал эти выражения, эту манеру речи: люди, проходящие лечение, какими бы заторможенными, сдержанными и встревоженными они ни были, неизбежно подхватывают эту манеру. Он уже слышал такое раньше.

– Я почувствовал угрозу, – сказал Клиффорд.

– Что вам угрожало?

– Я бы хотел сейчас поговорить с Сержем. Если б меня хоть как-то предупредили, я бы постарался назначить с ним встречу и обсудить это с ним.

– Боюсь, вам придется удовольствоваться мной, мистер Сандерс.

На секунду Бёрден испугался, что сейчас столкнется с полным молчанием, против которого даже опытный детектив почти бессилен. Теперь с той стороны, где находилась миссис Сандерс, доносились какие-то звуки. Она была на кухне, ходила по ней, издавала ненужный шум, со стуком ставила посуду и хлопала дверцами буфета, вместо того чтобы закрыть их тихо. Чем бы хозяйка дома там ни занималась, она хотела помешать их беседе. Майкл поморщился, когда что-то разбилось: она выронила какой-то предмет на каменный пол. А затем он услышал другой звук – инспектор к тому моменту поднялся на ноги и стоял у окна, – и это был очень далекий грохот взрыва. Он замер неподвижно, приложив ухо к стеклу, и прислушивался к затихающему эху, но перестал думать об этом, когда Клиффорд заговорил:

– Я попытаюсь рассказать вам, что произошло. Мне следовало рассказать вам раньше, но я чувствовал угрозу. Я и сейчас ее чувствую, но будет еще хуже, если я вам не расскажу. Я ушел от Сержа и поехал на автостоянку, чтобы забрать мать. Я увидел, что там лежит мертвый человек, еще до того, как поставил машину. Я пошел посмотреть на него, то есть после того, как поставил машину, – потому что я собирался вызвать полицию. Было понятно, что этого человека убили. Я с самого начала это понял.

– В котором часу это было?

Парень пожал плечами.

– О… вечером. В начале вечера. Мама хотела, чтобы я приехал туда в четверть седьмого. Думаю, это произошло раньше – должно было произойти раньше, потому что ее там не было, а она никогда не опаздывает.

– Почему вы не вызвали полицию, мистер Сандерс?

Молодой человек посмотрел на картину на стене, а потом – на темное, блестящее окно. Бёрден видел его отражение в стекле – бесстрастное, можно сказать, лишенное любых чувств.

– Я подумал, что это моя мать, – ответил его собеседник.

Майкл оторвал взгляд от отражения в темном стекле.

– Что?

Терпеливо, тяжело, почти полным грусти голосом, Клиффорд повторил сказанное:

– Я подумал, что это моя мать.

А она подумала, что это ее сын. Что не так с ними обоими, если каждый из них ожидал найти другого мертвым?

– Вы подумали, что миссис Робсон – это ваша мать? – Между этими двумя женщинами было некоторое сходство, с удивлением подумал Бёрден, то есть чужому человеку оно могло почудиться. Обе были пожилыми, худыми и седыми, на них была одежда почти одинакового цвета… Но чтобы сын одной из них мог их перепутать?..

– Я понял, что это в действительности не моя мать, – рассказывал тем временем этот сын. – Ну, после первого потрясения – понял. Не могу объяснить, что я чувствовал. Я мог бы рассказать Сержу, но вы, мне кажется, не поймете. Сначала я думал, что это моя мать, потом понял, что это не она, а потом подумал, что кто-то это делает, чтобы меня… шокировать. Я подумал, они положили это туда, чтобы меня достать… Нет, не совсем так… Я же говорю, что не могу объяснить. Могу только сказать, что это заставило меня запаниковать. Я решил, что это какой-то ужасный розыгрыш, которым меня преследуют, но понимал, что этого не может быть. Я понимал и то и другое одновременно. Я был совершенно сбит с толку… Вы не понимаете, правда?

– Я бы не сказал, что понимаю, мистер Сандерс. Но продолжайте.

– Я сказал, что запаниковал. Моя Тень полностью завладела мною. Я должен был выбраться оттуда, но не мог просто оставить это лежать там вот так. Другие люди увидят, как я увидел. – Теперь лицо Клиффорда залилось темной краской, и он крепко сжал кулаки. – У меня была старая штора в багажнике, которой я накрывал лобовое стекло в холодную погоду. Я накрыл ее этой шторой. – Он вдруг закрыл глаза – плотно сжал веки, будто хотел лишиться зрения, ослепить себя. – Тело не было накрыто, когда я его нашел, тогда не было. Я его накрыл, а потом ушел, убежал. Я бросил машину и выбежал из автостоянки. Кто-то был в лифте, поэтому я побежал по лестнице. Я направился домой, выбежал на улицу сзади, а потом побежал домой.

– Вам тогда не пришло в голову, что следовало бы позвонить в полицию?

Парень открыл глаза и выдохнул воздух. Бёрден повторил свой вопрос, и Клиффорд ответил уже с некоторым отчаянием в голосе:

– Какое это имело значение? Кто-нибудь им позвонит, я это понимал. Необязательно я.

– Вы вышли через ворота для пешеходов, полагаю. – Инспектор вспомнил показания Арчи Гривза о том «бегущем мальчике», которого он принял за испуганного воришку. И еще вспомнил, что сказал тогда Вексфорд насчет топота ног по ступенькам лестницы на автостоянке. В том лифте спускался сам Вексфорд.

– Вы бежали до самого дома? – спросил Майкл. – Это почти три мили.

– Конечно.

В голосе Сандерса зазвучало презрение, и Бёрден оставил эту тему.

– Вы были знакомы с миссис Робсон?

На лице Клиффорда опять появилось отсутствующее выражение, и цвет его стал прежним – землисто-бледным. Парень ни разу не улыбнулся – трудно было даже представить себе, какой может быть его улыбка.

– Кто такая миссис Робсон? – спросил он.

– Бросьте, мистер Сандерс. Вам это хорошо известно. Миссис Робсон – это та женщина, которую убили.

– Я вам уже сказал, что думал – это моя мать.

– Да, но когда вы поняли, что это не она?

Молодой человек в первый раз посмотрел Бёрдену в глаза.

– Я больше не думал. – Это был поразительный ответ. – Я вам же сказал – я не думал, я запаниковал.

– Что вы только что имели в виду, когда упомянули вашу «тень»? – задал инспектор еще один вопрос.

Неужели Клиффорд Сандерс посмотрел на него с жалостью?

– Это отрицательная сторона личности, не так ли? Сумма наших нехороших качеств, которые мы хотим скрыть.

Совсем не удовлетворенный тем, что он узнал, и считая все поведение этого человека и большинство его высказываний непонятными и даже угрожающими, Бёрден решил, тем не менее, отложить дальнейший разговор до следующего дня. Однако именно в тот момент в нем зародилась решимость, и он твердо вознамерился добраться до дна больного сознания Клиффорда и до тех мотивов, источником которых оно было. Поведение юноши было крайне подозрительным, и даже более того – неискренним. Этот человек пытался поставить его, Майкла, в глупое положение; он считал, что его интеллект превосходит интеллект полицейского. Бёрдену было знакомо такое отношение и та реакция, которую оно у него вызывало – Вексфорд называл ее «занозой в плече», – но его невозможно было убедить, что оно неоправданно.

Поговорив с Клиффордом, инспектор побеседовал в гостиной с суровой и мрачной Дороти Сандерс, но все его попытки узнать, была ли знакома миссис Робсон с их семьей, ни к чему не привели. Сын Дороти принес корзину с углем, развел огонь, который почти не поднял температуру в комнате, вышел и вернулся с пахнущими мылом руками. И мать, и сын утверждали, что миссис Робсон им неизвестна, но у Бёрдена возникло странное ощущение, что Дороти действительно не знала ее, а вот Клиффорд лгал или, по крайней мере, избегал правды по какой-то своей, неясной причине. С другой стороны, этот парень мог убить и без мотива – или без такого мотива, который был бы понятен разумному человеку. Например, что, если все было иначе: он увидел не мертвое тело, подумав, что это его мать, а встретил живую женщину, которая напомнила ему Дороти в ее худших проявлениях, и по этой причине убил ее?

Покинув их дом, Бёрден проехал дальше по узкой дороге, которая, как он теперь вспомнил, называлась Ясеневой аллеей, хотя это нигде не было написано. Дом Сандерсов, вероятно, назывался «Ясеневой фермой». Но когда эти мысли промелькнули в голове полицейского и когда он подумал, что у этой семейки, по-видимому, нет соседей, он подъехал к бунгало, стоящему чуть поодаль от дороги, и на ржавой вывеске, прикрепленной к воротам из кованого железа, увидел название «Ясеневая ферма». Это он разглядел при свете своих фар. Сам жилой дом тонул в темноте, но когда Майкл остановился, не выключая двигателя и не приглушив фары, в доме зажегся свет и в окне появился мужчина.

Бёрден дал задний ход и начал разворачивать машину – длительный процесс в этом узком проходе. Снова развернувшись в сторону Кингсмаркхэма, он бросил взгляд направо и, вздрогнув – скорее от неожиданности, чем от страха, – увидел, что тот человек вышел из дома и стоит на крыльце, глядя на его машину, а рукой сжимает ошейник устрашающего на вид ретривера. К этому моменту весь дом с двумя амбарами и высокой силосной башней за ним – явно нынешнее жилье фермера – сверкал огнями. Майкл тронулся с места. Он бы не удивился, услышав за своей спиной выстрел из обреза или увидев, как пес яростно гонится за машиной. Но ничего не случилось: вокруг была темнота и тишина, которую нарушали лишь крики сов.

* * *

Новость о Вексфорде настигла Бёрдена до ужаса странным образом. Из-за своей спешки и въедливости, как он потом осознал, инспектор вел себя как какой-то молодой, амбициозный фараон, вместо того чтобы наслаждаться своим выходным днем. Конечно, дело было в том, что в этот день он вряд ли отдохнул бы вместе с требовательной матерью Дженни, ее тетушками и самой Дженни, бегающей верх и вниз по лестнице. Даже если б инспектор заглянул в воскресную газету перед тем, как уехал из Майрингфорда, он прочел бы только комментарии о последних драматических событиях в посольстве Израиля: там бы ничего не было сказано о бомбе в машине его коллеги. Взрыв произошел слишком поздно вечером. А поскольку в доме было полно гостей, никто не смотрел телевизор в субботу вечером.

Перед выездом Майкл позвонил Ральфу Робсону, но ему ответила Лесли Арбел, которая согласилась принять его, хотя и сказала, что ей непонятно, зачем, так как они с дядей не могут сказать ему абсолютно ничего нового. Поднимаясь по дороге к Хайлендз, инспектор говорил себе, что ему предстоит бессмысленный разговор и что совершенно очевидно, что ему надо было подождать следующего дня и проконсультироваться с отделом социального обслуживания при городском совете Кингсмаркхэма. Возможно, они не хранят сведений о тех, на кого в прошлом работали их помощницы по дому, но могут с большей вероятностью, чем Ральф Робсон, подсказать что-то и выдвинуть какие-нибудь предположения.

По причине плохого самочувствия, на котором настаивала племянница, вдовец до сих пор оставался в домашнем халате. Даже за такое короткое время он заметно постарел, стал еще больше хромать и еще сильнее сгорбился. Он сидел у газового камина с маленьким круглым подносом на коленях, затейливо расписанным дикими птицами невероятной расцветки. На подносе стояли чашка чая и тарелка с глазированным печеньем. Едва девушка проводила Бёрдена в комнату – сегодня утром она была одета в нечто вроде розового шелкового брючного костюма, состоящего из топа типа саронга и шальвар, и розовые туфли на высоких каблуках, – когда раздался звонок в дверь, и явилась еще одна гостья. Лесли Арбел без колебаний впустила ее в дом, хотя, наверное, понимала, что Бёрден хотел поговорить с ее дядей наедине. Это пришла соседка из дома напротив, которую они с Вексфордом видели из окна. Ее звали миссис Яго, если Майкл правильно расслышал, как Робсон пробурчал это имя.

Причина ее визита была обычной для времени траура. Соседка пришла узнать, не может ли она чем-нибудь помочь, например, сходить за покупками, добавив, что может сделать это на следующий день, когда Лесли уедет. Бёрдена она не очень заинтересовала: он лишь заметил, что это была крупная, полная женщина, слишком пухлая, темноволосая и румяная, и говорила она с сильным акцентом, который навел его на мысль о Центральной Европе. По крайней мере, у нее хватило такта или здравого смысла понять, что полицейскому нужно остаться с хозяевами наедине, и она ушла, как только Ральф сказал, что примет ее предложение, и спросил, не затруднит ли ее зайти снова завтра утром.

Едва закрылась входная дверь, и Арбел прошла мимо зеркала, бросив в него непременный взгляд, как Робсон заговорил:

– Пора им что-то для нас сделать. Теперь их очередь, всех их. Если вспомнить, что моя жена делала для всех на этой проклятой улице – она не щадила себя, ей ничего не было трудно сделать. Стоило ей только услышать, что кто-то плохо себя чувствует, как она бежала туда узнать, чем может помочь. Особенно старикам. По-моему, она одна делала больше добрых дел, чем все эти люди из так называемого социального обслуживания. Разве я не прав, Лесли?

– Она делала гораздо больше добрых дел, чем моя «добрая тетушка» из журнала, – подтвердила его племянница. – Ну, она и сама была кем-то вроде такой тетушки, правда? Я всегда так ее называла – в шутку, конечно.

Озадаченный Бёрден переспросил:

– Ваша добрая тетушка?

– Люди делились с ней своими бедами, – ответил вместо девушки Робсон, кивнув на девушку. – Она работает, – продолжал он с гордостью, – помощницей «доброй тетушки» в журнале. В журнале «Ким». Эта страница посвящена проблемам – знаете, все эти письма от читателей об их бедах, на которые отвечает «добрая тетушка» и дает им советы. Лесли – ее ассистентка.

– Секретарша, дядя, – поправила Арбел.

– Ты больше, чем чертова секретарша, насколько я знаю. Ты вроде правой руки. Я думал, что вы все это знаете, – вновь повернулся старик к Бёрдену.

– Нет, – покачал тот головой. – Нет, я не знал. Ваша тетя – я имею в виду вашу настоящую тетю, миссис Робсон, – как я понял, она работала помощницей по дому от муниципального совета. Вы не вспомните имена некоторых людей, на которых она работала?

Он адресовал этот вопрос в равной степени и Ральфу, и его племяннице, и хозяин дома сразу же запротестовал:

– Помощницы по дому не работают на кого-то. У них нет работодателей, у них есть клиенты. Они скорее социальные работники.

Сделав над собой усилие, Бёрден терпеливо с этим согласился. Ему пришлось выслушать Робсона, который описывал, как его жена выполняла свои обязанности социального работника в домах, похоже, всех престарелых, больных и неимущих жителей Кингсмаркхэма. Их имен, тем не менее, он вспомнить не мог. Вдовец перечислил те услуги, которые его жена оказывала бесплатно соседям, и это напомнило ему о магазинах, и следом – о двух пакетах с продуктами, которые оставили у себя полицейские. С некоторой язвительностью в голосе он произнес:

– Полагаю, вы скажете, что у вас после неприятностей вчерашней ночи и так достаточно хлопот, чтобы думать о таких мелочах.

– Неприятностей вчерашней ночи? – переспросил Майкл.

– Бомбы в машине. Одного из ваших парней взорвали, не так ли?

Лесли Арбел прибавила:

– Того, который был здесь вместе с вами, – по крайней мере, так я поняла из телевизионных новостей. Уверена, что они назвали его имя.

Привычка не показывать свои чувства бывает полезной. И шок действительно ошеломляет. Бёрден теперь вспомнил тот глухой взрыв вдалеке, который он слышал вчера вечером, когда стоял возле французских окон в столовой Сандерсов. Какое-то чувство гордости, понимание, что это было бы неправильно и он потом пожалел бы об этом, удержало его от дальнейших расспросов Робсона и его племянницы. Но шок поверг его в ступор: он почти автоматически встал, произнеся обычные фразы, ответы на которые потом никак не мог вспомнить. Инспектор также сознавал – и это он запомнил, – что дядя с племянницей смотрят на него с любопытством и с легким – возможно, лишь воображаемым – злорадством.

Ральф что-то еще говорил о своих покупках, что-то насчет того, что они ему нужны до того, как он даст соседке, миссис Яго, список новых покупок, а затем Бёрдену удалось удрать. Он сдерживался, чтобы не броситься бегом к машине до тех пор, пока дверь не захлопнется за розовым шелком и высокими каблуками Лесли Арбел. После этого он побежал.

Дом Вексфорда стоял в самом дальнем конце города от Хайлендз, но все же находился в пределах Кингсмаркхэма. Майкл не терял зря времени, а пытался успокоиться и заботился о безопасном вождении машины, когда подъехал к телефонной будке у подножия холма, но обнаружил, что ее разгромили, а провод выдернули из стены. Вторая телефонная будка, которую он нашел, оказалась из тех, в ряду таких же будок возле входа на железнодорожную станцию, из которых можно было звонить только по карточке «Телеком». Бёрден снова сел в машину – ладони его стали мокрыми и соскальзывали с руля. Он свернул на улицу Вексфорда с таким ощущением, что уже пять минут не дышит: кажется, инспектор задерживал дыхание до тех пор, пока у него не перехватило горло. И все-таки он все время цеплялся за надежду, что Робсон и его племянница могли ошибаться. Теперь Бёрден понял разницу – как мог бы процитировать ему Вексфорд – «между ожиданием неприятного события, как бы мозг ни убеждали учитывать его, и самой уверенностью в нем».

При виде дома Вексфорда полицейский испытал второе потрясение, и не менее слабое, чем первое.

Гаража больше не существовало. Комнаты над гаражом не существовало. Весь участок между тем, что осталось от дома Вексфорда – базового каркаса из трех спален, – и открытым участком по соседству, представлял собой груду щебня, кусков корпуса автомобиля, веток и сучьев, обрывков тканей, искореженного металла и битого стекла. Та сторона дома, от которой оторвался гараж и комната над ним, осталась открытой всем ветрам – к счастью, утро сегодня выдалось теплое и сухое, – и пока еще никто не пытался накрыть брезентом зияющие комнаты, в одной из которых была видна кровать, а в другой на голубых обоях криво висела картина. Некоторое время Бёрден сидел в своей машине с опущенным стеклом и смотрел на все это. Он в ужасе уставился на эти разрушения и на сад, теперь открывшийся его взгляду, где на фоне спокойного, бледно-голубого неба поднимали ветки, лишенные листьев, фруктовые деревья.

Посреди лужайки перед домом росло крепкое вишневое дерево, которое до сих пор сохранило свои ветки – и даже, как это ни невероятно, несколько прихваченных морозом листьев. Живая изгородь из лаванды, которую Вексфорд так часто за последние недели обещал подстричь, как только у него будет время, тоже по большей части уцелела, но выглядела так, будто сквозь нее пролетел тяжелый снаряд, который повалил растения на землю. Передняя стенка стояла на месте, неповрежденная, и на одном из столбиков лежала детская шерстяная рукавичка. Бёрден и представить себе не мог, как она там оказалась. Он еще раз перевел взгляд на разрушенный дом – на то, что казалось ему только половиной (или даже меньше, чем половиной) дома. Потом медленно вылез из машины и пошел к входной двери, хоть и понимал, что там сейчас никто не может жить. Если кто-то из них уцелел, сейчас там все равно никого не было…

Майкл обнаружил, что стоит в оцепенении, парализованный и неспособный думать, что делать дальше, но в этот момент какой-то мужчина вышел из соседнего дома – точнее, из того дома, который Вексфорд называл соседним, хотя их участки разделяло узкое пространство: никто так и не мог решить, хватит ли его для строительства еще одного дома.

Сосед посмотрел на Бёрдена:

– Как он? Он…

– Я ничего не знаю, – отозвался полицейский. – Я даже не знал…

Похоже, за ним наблюдала вся улица, и все решили, что он принес новости. Какая-то женщина вышла из дома напротив, пара с маленьким ребенком выглянула из дома, стоящего дальше на той же стороне улицы…

Сосед вновь подал голос:

– Он сидел в машине, в машине его дочери, Шейлы, вы знаете. Это был оглушительный взрыв, как разрыв бомбы во время войны. Я помню войну. Мы с женой, мы вышли, и стоял дым, ничего нельзя разглядеть. Я сказал, что надо первым делом звонить в полицию, и я позвонил, но кто-то уже им сообщил. «Скорая помощь» примчалась мгновенно. Надо отдать им должное, они времени не теряли. Но мы не видели, что случилось, только как кого-то увезли на носилках, а потом по ночным теленовостям рассказали о мистере Вексфорде и бомбе в машине, но они мало знали, почти ничего не могли сообщить.

– Он был вон там, на газоне, – сказала женщина с ребенком. – Лежал там без сознания.

– Его выбросило из машины взрывом, – прибавил ее муж. – Это было самое удивительное. Мы смотрели Шейлу в ее сериале и услышали этот ужасный взрыв, и он был здесь, в ее машине…

– Где они сейчас, Шейла и ее мать? – спросил Бёрден.

– Кто-то сказал, что они уехали к другой дочери, туда, где она живет, – ответил сосед Вексфорда.

Больше Майкл ничего не сказал. Качая головой и чувствуя, что держится за нее одной рукой, словно она болит, он вернулся к своей машине и завел мотор.

Глава 6

Он видел во сне вишневые деревья, в особенности то, которое, по слухам, срубил Джордж Вашингтон, а потом не смог солгать об этом, когда его спросил отец. Предположительно, это была белая черешня – он видел такие где-то на картинке, они посажены на берегах реки Потомак… Из-за особой любви Вашингтона к черешне? Наверное. Вероятно, те розовые двойные черешни, цветы которых казались сделанными из крепированной бумаги, тогда еще не создали. Вишневое дерево в его саду подарил ему тесть через год после того, как они переехали в свой дом, и ему никогда не нравились его похожие на бумагу цветы и неестественно опущенные ветки, хотя он очень любил своего тестя. Дерево было красивым одну неделю в году, примерно в конце апреля…

Это уже был не сон, это было больше похоже на грезы наяву. В некоторых садах, где росли вишневые деревья, между ними ставили пугала, а в некоторых сшивали полотнища из сетки для защиты фруктов от птиц. Нельзя сказать, что его дерево давало большой урожай – оно было бесплодным, эти яркие, пушистые соцветия опадали без следа. Теперь он ощущал в голове тупую боль, надо лбом, и она была как-то необъяснимо связана с вишневыми деревьями. Нет, не совсем необъяснимо… Он открыл глаза и спросил у того, кто, возможно, находился рядом, хотя, насколько он знал, никого рядом не было:

– Я ударился головой о вишню?

– Да, дорогой.

Дора сидела у его постели, и вокруг них обоих были задернуты занавески. Он попытался сесть, но она покачала головой, предостерегающе вытянула руку.

– Который час?

– Около одиннадцати. Примерно одиннадцать часов утра, воскресенье. – Супруга поняла, что происходит у него в голове. – Ты не все это время лежал без сознания, ты пришел в себя в машине «Скорой помощи» по дороге сюда. Ты спал.

– Я, кажется, ничего не помню, кроме того, что ударился головой о вишневое дерево. О, и я почему-то прыгнул и летел… может, от нашей двери? Не могу понять, почему.

– Бомба взорвалась под машиной, – сказала Дора. – Это была не наша машина, а Шейлы. Ты что-то сделал, и она сработала – то есть, я хочу сказать, любой человек, севший за руль, привел бы ее в действие.

Вексфорд это переварил. Он не мог ничего вспомнить и сомневался, сможет ли когда-нибудь. Дора и Шейла смотрели телевизор, а он зачем-то вышел в сад перед домом и прыгнул в темноту, как мог сделать человек, летающий во сне, но на его пути стояло дерево… Но ведь жена сказала, что он сидел в машине, в машине их дочери…

– Я был в машине?

– Ты вышел, чтобы переставить машину Шейлы и убрать нашу.

– Бомба предназначалась для Шейлы?

Дора грустно вздохнула:

– Похоже на то. Ну, наверное, да. Но ты не должен огорчаться, тебе предписан покой…

– Со мной всё в порядке. Я только ударился головой.

– У тебя все тело в порезах и синяках.

– Она предназначалась для Шейлы, – произнес полицейский. – Ох, слава богу, что это я завел машину! Ох, слава богу! Я не помню, но я, наверное, завел ее. Я в лечебнице? В Стоуэртоне?

– Где же еще? Внизу сидит старший констебль, и он хочет тебя видеть. И Майкл умирает от желания тебя повидать: он думал, что ты погиб. О тебе передали по телевизору. Многие думали, что ты погиб, дорогой.

Вексфорд молчал, переваривая это. Он пока не будет думать о Шейле и о том, как она была близка к гибели, он пока не станет думать об этом. К нему начало понемногу возвращаться чувство юмора.

– Одно хорошо, нам теперь не придется чинить ограду, – сказал он, а потом прибавил: – Бомба. Да, бомба. У нас осталась хоть часть дома?

– Тебе нельзя огорчаться… Ну, чуть больше половины дома.

* * *

Бёрден временно взял на себя расследование дела Робсона. Он был убежден, что Вексфорд будет отсутствовать по крайней мере две недели, хотя сам старший инспектор считал, что ему хватит одного-двух дней. Так он сказал полковнику Грисуолду, главному констеблю[3], сочувствие которого выразилось в том, что он не поверил, будто Вексфорд ничего не помнит о бомбе, и в несправедливом гневе против Бёрдена за то, что он уехал той ночью, никому ничего не сказав.

– Я заставлю их отпустить меня завтра домой, – сказал Вексфорд Бёрдену.

– Я бы не стал этого делать, ведь у тебя нет теперь дома.

– Да. Дора сказала, от него осталось около половины. Мне никогда не нравилась эта гаражная пристройка; я говорил, что она построена кое-как. Не сомневаюсь, поэтому она и развалилась. Как я понимаю, люди в таком положении, как мы, обычно живут в прицепе.

На голове у старшего инспектора была огромная повязка. Порезы на левой щеке заклеены белым пластырем, а другая сторона лица приобретала черный цвет – казалось, прямо на глазах у Бёрдена. Шейла пришла, когда он был еще там, и обняла отца так крепко, что тот застонал от боли. А потом поговорить с Вексфордом пришел эксперт по бомбам из Майрингхэмской бригады Отдела тяжких преступлений. И инспектору с Шейлой пришлось уйти. Теперь Майкл, перед которым лежало медицинское заключение Самнер-Квиста, должен был решить, позволяет ли здоровье Вексфорда показать ему сегодня, чуть позже, это заключение. Вероятно, он все равно попросит его об этом, и таким образом снимет бремя решения – показывать или придержать это заключение – с плеч Бёрдена.

Собственно говоря, в этом документе не было почти ничего такого, чего Вексфорд не знал. Время смерти миссис Робсон было установлено с максимально доступной точностью в интервале от пяти часов тридцати пяти минут до пяти часов пятидесяти пяти минут. И смерть наступила на том самом месте, где потом нашли тело. Она умерла от асфиксии в результате сдавливания шеи лигатурой. Бэзил Самнер-Квист даже высказал предположение, что эта лигатура – здесь он ни разу не использовал слова «гаррота» – была сделала из провода, вероятно, в какой-то пластиковой оплетке, так как крохотные частицы этого вещества обнаружили в ране на ее шее. Это вещество, в данный момент отправленное в лабораторию на анализ, вероятнее всего, было гибким поливинилхлоридом, возможно, в сочетании с одним из полимеров – например, стеаринакрилонитрилом.

Бёрден слегка поморщился, читая эти названия, хотя довольно хорошо представлял себе, что означает такой материал – несомненно, он очень напоминал изоляцию проводов его настольной лампы. Было высказано предположение, что эта лигатура имела ручки на каждом конце, за которые держались руки убийцы, чтобы удержать жертву и самому не пораниться.

Гвен Робсон была сильной, здоровой женщиной, ростом в пять футов и один дюйм, и весила сто десять фунтов. Самнер-Квист дал ей на три года меньше, чем было в действительности. Она никогда не рожала детей и не делала операций. Ее сердце и другие важные органы были здоровыми. Она лишилась зубов мудрости и еще трех коренных зубов, но все остальные зубы имелись в наличии и были здоровы. Если бы на автостоянке какой-то человек не подошел к ней сзади с удавкой, подумал Бёрден, она, вероятно, прожила бы еще лет тридцать и надолго пережила бы своего больного артритом, преждевременно состарившегося супруга.

Социальной службой помощи по дому управлял Совет графства, а не местные власти, как вскоре стало известно Майклу. Она помещалась в одном из тех домиков-бунгало, в которых размещаются офисы администрации на участках некогда роскошных частных домов по всей Англии. Данный роскошный дом назывался «Сандиз» и стоял на Форби-роуд недалеко от пересечения с Ясеневой аллеей. До недавнего времени он принадлежал частному лицу, и, подъезжая к нему, Бёрден вспомнил поп-фестиваль, который проводили здесь еще в семидесятых годах, и убийство девушки во время этого фестиваля. На его покупку была потрачена огромная сумма денег, что вызвало гнев местных налогоплательщиков. Но «Сандиз» купили, и вскоре около дома построили эти уродливые одноэтажные строения. Сам особняк, частично занятый офисами, использовался также в качестве конференц-центра и проведения различных курсов. Инспектор отметил, что в этот день должны начаться компьютерные курсы по обработке текстов. У него была назначена встреча с начальницей службы помощниц по дому: его встретила ее заместительница, которая начала с пессимистического заявления, что они вряд ли смогут ему помочь. Их документы охватывали только три последних года, а миссис Робсон не работала уже два из них. Заместительница ее вспомнила, но сама начальница, как оказалось, занимала свою должность меньше двух лет. Она предоставила Бёрдену список фамилий с адресами тех мужчин и женщин, которые были «клиентами» Гвен Робсон.

– Что обозначает крестик после фамилии? – спросил полицейский.

– Он обозначает, что они умерли, – ответила сотрудница соцслужбы.

Бёрден увидел, что фамилий с крестиками больше, чем без них. После первого просмотра списка ни одно из имен или адресов не бросилось ему в глаза.

– Что вы думаете о миссис Робсон? – спросил он. Это был метод Вексфорда, и хотя Майкл не полностью его одобрял, он подумал, что сейчас его можно с успехом применить.

Его собеседница некоторое время молчала, как будто ответ потребовал от нее больших раздумий и расчетов.

– Она была компетентной и очень надежной, – сказала она наконец. – И всегда звонила по телефону, вы понимаете? Она предупреждала по телефону, если опаздывала даже всего на десять минут.

Бёрден невольно опять увидел сходство между убитой женщиной и Дороти Сандерс. Оно проявилось и в этом пункте – их общая одержимость временем. Но ему нужно было место встречи, место, где Гвен Робсон с Клиффордом Сандерсом могли столкнуться.

– Я не хочу плохо говорить о ней. Она умерла ужасной смертью, – добавила женщина.

– Этого никто не узнает, – заверил ее Майкл, и в нем зародилась надежда. – То, что вы мне говорите, останется конфиденциальным.

– Ну, тогда… Она была жуткой сплетницей. Конечно, я не так уж часто имела с ней дело и, по правде сказать, избегала частых контактов с ней, но иногда мне казалось, что она больше всего любила разузнавать о личных неприятностях какой-нибудь бедной старушки или о какой-то тайне и тому подобном, и разносить эти сплетни по всему городу. Конечно, она всегда сначала уверяла эту старушку в том, что все это не выйдет за пределы ее стен, что она больше никому об этом не скажет и так далее. Я не говорю, что это наносило какой-то вред, не говорю, что она была злой. Собственно говоря, все это она делала с сочувствием, хотя и была склонна читать мораль. Вы знаете, о чем я говорю: как это дурно рожать ребенка вне брака, как несправедливо по отношению к ребенку и как люди, которые просто живут вместе, не знают радостей счастливого брака.

– Кажется, в этом нет ничего такого, – сказал Бёрден.

– Наверное, нет. Она была очень разговорчивой, не закрывала рта. И была предана своему мужу. Она была одной из тех женщин, которые замужем за совершенно обычным человеком, но всем рассказывают, какой он чудесный – один на миллион – и как им повезло, что они заполучили такого мужчину. Не знаю, искренни они или стараются создать впечатление, что их брак – исключительный… Помню, как однажды она здесь распространялась о каком-то знакомом, у которого оказалась премиальная облигация. Сказала, что если б это случилось с ней, то первое, что она сделала бы – это купила своему мужу особенную машину. Не знаю, какую, может, «Ягуар». А потом повезла бы его отдыхать на Карибы… Во всяком случае, вы получили список: это самое большее, что я могу сделать, и надеюсь, он вам поможет.

Майкл был разочарован. Он и сам не знал толком, чего ожидал: увидеть в списке имя человека, возможно, связанного со свидетелем по этому делу, или с одним из тех людей, с кем он разговаривал в связи с этим делом. Собственно говоря, раз уж он так далеко зашел, следовало поговорить с любым человеком из этого списка. Это может сделать Арчболд или Дэвидсон. Среди тех, против чьего имени стоял крестик, Бёрден заметил имя человека, раньше жившего в одном из домов в Хайлендз, напротив дома самих Робсонов: Эрик Своллоу, тупик Берри, 12, Хайлендз. Но что это могло означать? Единственной разницей между Эриком Своллоу и остальными было то, что он являлся «клиентом», который случайно проживал на противоположной стороне улицы от дома уборщицы из социальной службы.

Алиби Клиффорда Сандерса стояло вторым в списке важных дел Бёрдена на этот день. Он увидел в своих заметках, что, по словам Клиффорда, тот ушел от психотерапевта Сержа Олсона в шесть вечера. Куин-стрит, где Олсон снимал помещение в квартире над парикмахерской, была оборудована счетчиками за стоянку, и за исключением воскресного утра там обычно имелись свободные места для парковки. Майкл договорился с Олсоном о встрече в половине первого дня и теперь стоял на Куин-стрит и наблюдал за ней: в конце утра, в понедельник, три из двенадцати мест были свободны. Клиффорд легко мог сесть в свою машину и уехать до двух минут седьмого, если вышел от психолога в шесть. К этому времени самые большие пробки на Кингсмаркхэм уже рассасываются, и он легко мог бы добраться до автостоянки торгового центра «Баррингдин» к десяти минутам седьмого. Но он никак не мог, если говорил правду, оказаться там раньше, чем без пяти минут шесть.

Ненадолго зайдя в полицейский участок, Бёрден позвонил в Королевскую лечебницу Стоуэртона, и ему сказали, что «состояние Вексфорда удовлетворительное, он спокоен» – формулировка, которая нервного человека наводит на мысль о неизбежности смерти. Инспектор не стал зря терять время на справочную, а позвонил Доре, в дом к их старшей дочери. Там ему сказали, что если у Вексфорда будет наблюдаться дальнейшее улучшение, он сможет выписаться из больницы в четверг. А сам Вексфорд говорил, что собирается выписаться завтра. В его доме находились эксперты по взрывам, которые просеивали щебенку, и пока не закончат, нельзя приступать к расчистке мусора, рассказал старший инспектор. Бёрдену еще рано было отправляться на встречу, и он прошелся взад и вперед, заглядывая в окна заново отделанного банка «Мидленд», обувного магазина и магазина игрушек. Но думал он при этом о бомбе и гадал, действительно ли она предназначалась Шейле. Зачем кому-то взрывать известную актрису? Потому что она перерезала проволоку ограды вокруг военно-воздушной базы Министерства обороны?

Бёрден очень неодобрительно относился к кампании за ядерное разоружение, к «Гринпис», «Друзьям Земли» и вообще «всем этим людям». Это был один из немногих вопросов, по которым они с женой расходились во взглядах, или тех вопросов, во взглядах на которые жена не перетянула его на свою сторону. Он считал, что все они чудаки и анархисты и либо заблуждаются, либо находятся на содержании у русских. Но вполне возможно, что другие чудаки, не менее, если не более достойные порицания, могут попытаться их взорвать. Такая попытка была предпринята – и успешно – в случае с судном «Гринпис» в южной части Тихого океана. С другой стороны, предположим, какой-то враг Вексфорда – даже, если это предположение не слишком нереальное, кто-нибудь, замешанный в деле Робсонов, – узнал, что когда к нему приезжает Шейла, он всегда переставляет ее машину, чтобы загнать в гараж свою? Бёрден не был уверен, что это именно так, но считал это вероятным, зная своего шефа. Вечер в тот день был темный, туманный. Можно ли подкрасться незаметно через пустой участок и прикрепить бомбу к днищу «Порше»? Майкл обнаружил, что очень мало знает о бомбах.

Парикмахерская называлась «Волосяной покров». Вексфорд, который из любопытства посмотрел это название в словаре, сказал ему, что оно служит собирательным названием меха, волос и шерсти млекопитающих. Она открылась всего шесть месяцев назад, и ее внутренний интерьер был отделан в стиле хай-тек и очень напоминал внутренности компьютера. Но здание, в котором она размещалась, было таким же древним, как и любой дом в этой части Кингсмаркхэма на Хай-стрит, и узкой, крутой лестнице, по которой поднимался Бёрден, было добрых полтораста лет. Судя по червоточинам в ступеньках, долго она не продержится. Если б женщина, спускающаяся по ней, не была такой же худой, как Майкл, они бы с трудом разминулись, так как никто из них не был готов отступить назад. Дверь наверху оказалась приоткрытой. Звонок отсутствовал, и поэтому инспектор распахнул ее и вошел, крикнув: «Есть кто-нибудь?»

Он очутился в прихожей, где не было никакой мебели, если не считать напольных подушек и какого-то предмета, свернутого до размера большого чемодана и напомнившего ему переносную скамейку, которую он однажды одолжил, чтобы поклеить обои – только этот предмет больше походил на массажный стол. Потолок был неумело разрисован знаками Зодиака, а на стенах висели странные плакаты: на одном была изображена пара сапог, из которых не торчали ноги, но зато были четко видны отдельные пальцы ног с ногтями на них. Вексфорд объяснил бы ему, что они взяты из картины Магритта[4]. На втором плакате были нарисованы коты в сапогах верхом на белых конях. Бёрден вспомнил, что Клиффорд Сандерс рассказывал ему о своих ощущениях, и подумал, что именно так он чувствует себя здесь – чувствует угрозу.

Дверь в противоположном конце комнаты открылась, и в нее очень неторопливо вошел человек. Он остановился сразу же у двери, сложив руки. Это был невысокий мужчина очень плотного сложения, но не толстый: небольшой живот не соответствовал ширине его плеч и бедер. Его волосы – «волосяной покров», невольно подумал Бёрден – были темными и кудрявыми, длинными и густыми, как у женщины, и начинались низко надо лбом. Каштановые кудрявые бакенбарды соединяли их с округлой лохматой бородой, которая, в свою очередь, соединялась с густыми, скорее рыжими усами. Можно было видеть очень небольшую часть его лица – только нос с удивительно острым кончиком, тонкие губы и пару темных глаз, похожих на глаза злобного животного.

По телефону инспектор назвал свое полное имя, но Олсон протянул руку и произнес:

– Входите, Майкл… или Майк?

Бёрден чувствовал старомодную и, как говорила его жена, смехотворную антипатию к людям, которые называли его по имени, если они не входили в число его друзей. Но полицейский также сознавал, как глупо он при этом выглядит, настаивая на чувстве собственного достоинства в общении с современником, и поэтому только пожал плечами и последовал за Олсоном… куда? В комнату для консультаций? В медицинский кабинет? Там стояла кушетка, и все помещение было так похоже на знаменитую комнату в музее Фрейда в Лондоне, где в свое время Бёрден побывал с Дженни – похоже даже разложенными там и сям восточными ковриками, – что он сразу понял: здесь пытались создать ее копию. Кроме кушетки комната была заставлена дешевой, уродливой мебелью и увешана плакатами, в том числе плакатом против использования атомного оружия, изображавшим опустошенный земной шар, а над ним цитата из Эйнштейна: «Высвобождение силы атома изменило все, кроме нашего мышления, и поэтому мы движемся к не виданной ранее катастрофе». Этот плакат почему-то напомнил Бёрдену об Вексфорде, и он подумал, что его начальник отнесся бы к этому человеку гораздо более непредвзято… но все же, как можно в его возрасте побороть свои предубеждения?

Серж Олсон сел у изголовья кушетки – несомненно, это было его обычное место. Он смотрел на Бёрдена и молчал – опять-таки пауза была для него привычной.

Майкл заговорил:

– Как я понимаю, мистер Клиффорд Сандерс – один из ваших пациентов, доктор Олсон.

– Да, он мой клиент, – ответил психотерапевт.

Опять это слово! Пациенты, покупатели, постояльцы отелей – все они в современном мире стали клиентами.

– И я не доктор, – продолжал Серж.

Это сразу же напомнило Бёрдену негодующие статьи, которые он читал, – посвященные людям, оказывающим различные виды психиатрической помощи без медицинского образования.

– Но у вас есть какая-то квалификация? – уточнил полицейский.

– Диплом психолога.

Олсон говорил экономно и спокойно. Он не пытался оправдываться или объяснять что-либо. Вот он весь – принимайте его таким, как есть. Такая манера всегда производит впечатление прозрачной честности, и поэтому она сразу же вызвала у Майкла подозрение. Пора бы ему спросить у полицейского, зачем тот хочет с ним поговорить – этот вопрос всегда задают на этом этапе, – но Олсон не задавал его, он просто сидел. Сидел и смотрел на Бёрдена со спокойным интересом, почти с сочувствием.

– Уверен, что у вас существует свой кодекс профессионального поведения, – произнес инспектор, – и поэтому я не стану – по крайней мере, на данном этапе – просить вас открыть мне возможный диагноз… личности мистера Сандерса. – Он считал, откровенно говоря, что проявляет великодушие, и ему не понравилась легкая улыбка Олсона и наклон его головы. – Меня интересуют более практические вещи: время последней консультации с вами мистера Сандерса. Насколько я понял, у него была назначена встреча с вами на пять часов, которая продолжалась один час, и он ушел от вас в шесть часов?

– Нет, – ответил психолог.

– Нет? Это не так?

По-видимому, полностью владея собой, Олсон перевел взгляд на серый, усеянный кратерами земной шар и предсказание Эйнштейна.

– Клиффорд, – сказал он, – обычно является в пять, но иногда мне приходится просить его перенести встречу, и в прошлый четверг так и случилось. Я читал лекцию в Лондоне в семь тридцать, и хотел создать себе запас времени.

– Вы хотите сказать, что мистер Сандерс не приходил к вам в прошлый четверг?

Возможно, Серж был из тех людей, которые всегда снисходительно улыбаются в ответ на ненужное проявление тревоги. Его улыбка была еле заметной и немного грустной.

– Он приходил. Я просил его прийти на полчаса раньше, и он фактически пришел примерно на двадцать минут раньше. И ушел от меня в пять тридцать.

– Ровно в пять тридцать, мистер Олсон? Или после различных прощальных фраз и назначения следующей встречи и тому подобного, было, скажем, почти без двадцати шесть?

Психолог снял наручные часы, положил их на стол рядом с собой и, показав на них пальцем, сказал:

– В пять тридцать я беру со стола часы и говорю клиенту – в данном случае, Клиффорду, – что время истекло и мы увидимся на следующей неделе. Нет никаких прощальных фраз.

Дженни, жена Бёрдена, во время беременности ходила к психоаналитику. Интересно, у нее тоже так было? Полицейский осознал, что никогда у нее об этом не спрашивал. Надо ли ложиться на эту кушетку? Или кушетка не для того, чтобы на ней лежать? Разговариваешь ли потом с терапевтом и открываешь ли ему свою душу, рассказываешь о самом сокровенном, а он играет роль огромного, безликого уха? Бёрдон, хоть Олсон ему не нравился и не вызывал у него доверия, внезапно понял, что именно это и требуется.

– Значит, Клиффорд Сандерс ушел отсюда ровно в пять тридцать? – повторил инспектор.

Его собеседник равнодушно кивнул, и у Майкла не было никаких оснований ему не верить. Он задал новый вопрос:

– А потом вы ездили в Лондон? Где вы были, где читали лекцию?

– Я уехал отсюда и пешком дошел до вокзала – хотел успеть на поезд в шесть семнадцать, который приходит на вокзал Виктория в десять минут восьмого. Моя лекция была посвящена факторам составления прогноза, и я читал ее членам Ассоциации столичных психотерапевтов в помещении Ассоциации в Пимлико. Я поехал туда на такси.

По-видимому, этот человек был абсолютно уверен в себе. Бёрден пристально посмотрел на него и спросил:

– Вы можете привести какую-нибудь причину, мистер Олсон, почему Клиффорд Сандерс мог сказать нам, что ваша встреча с ним продолжалась с пяти до шести часов и что он ушел отсюда в шесть?

Сейчас он скажет мне, что ему угрожали, подумал Майкл; будет говорить об угрозах, об оборонительном поведении и прогнозах. Но вместо этого Серж встал, подошел к очень неопрятному письменному столу, который, наверное, раньше служил кухонным столом, и медленно перелистал страницы блокнота, куда записывал назначенные встречи. Казалось, он старательно изучает одну конкретную запись. Потом психолог бросил взгляд на наручные часы, улыбнулся каким-то своим мыслям, закрыл блокнот и, по-прежнему стоя, повернулся к Бёрдену.

– Возможно, вы этого не знаете, Майкл. Возможно, вы никогда не задумывались над тем, какую большую роль играет время в психике человека. Не будет преувеличением высказать предположение, что оно, возможно, является еще одним архетипом Юнга в коллективном бессознательном. Несомненно, для некоторых оно может быть одним из аспектов Тени.

Инспектор уставился на него с глубоким непониманием, доходящим до отвращения.

– Давайте назовем его Временем, с заглавной буквы «В», – продолжал Олсон. – Его изображали богом в колеснице с крыльями, и его олицетворял «Старый Папаша Время» – надеюсь, вы встречались с ним. Некоторые люди превращаются в рабов времени, этого старика с черепом вместо лица и серпом в руке, этого бога в крылатой колеснице, спешащего за ними. Они – его слуги и начинают очень тревожиться и даже страдать, если не оказываются на месте, не успевают в нужное время, чтобы склониться перед ним и выполнять его повеления. Но есть другие люди, Майкл, которые ненавидят время. Они боятся его, и поскольку этот страх так велик и вездесущ, им не остается ничего другого, как загнать его назад, в подсознание. Оно слишком их пугает, и поэтому они избавляются от него. Результатом, конечно, является полное незнание Времени, мир, в котором его нет. Для них часы и половинки часов не поддаются подсчету. Это такие люди – и мы все их знаем, – которые никогда не могут встать по утрам, а по ночам всегда поражаются, что уже три или четыре часа, когда ложатся спать. Чтобы не опоздать на свидание, от них требуются почти сверхчеловеческие усилия. Их друзья это постепенно понимают и приглашают прийти за полчаса до начала вечеринки. Что же касается способности запоминать время – просить их вспомнить точное время какого-то события почти равноценно насилию.

Бёрден заморгал. Однако он уловил суть этого монолога.

– Вы хотите сказать мне, что эти регулярные встречи в пять часов с Клиффордом Сандерсом были фактически назначены на четыре тридцать? – переспросил он.

Олсон кивнул с улыбкой.

– Но мне казалось, будто вы сказали, что встреча с ним была назначена на пять часов? – продолжил расспросы полицейский.

– Я сказал, что он приходит в пять – это не совсем одно и то же.

– Значит, в прошлый четверг, когда вы ему позвонили, вы попросили его прийти в четыре часа?

– И он пришел на десять минут позже. То есть как я уже сказал, около четырех сорока. – Теперь на лице Сержа появилась искренняя добродушная улыбка. – Вы считаете, что я нечестен с моими бедными клиентами, правда, Майкл? Что я потворствую их неврозам и таким образом лишаю их основного человеческого достоинства – не так ли? Но видите ли, мне тоже нужно жить, и приходится признавать Время в качестве фактора моей жизни. Я так же не могу позволить себе потерять полчаса Времени, как и один из его самых смиренных рабов.

«И я тоже», – подумал Бёрден и поднялся, чтобы уйти. Провожая его к выходу, Олсон почти нежно обнял его за плечи рукой, повергнув полицейского в смятение.

– Уверен, Майкл, вы не пожалеете, если придете на занятие.

Инспектор посмотрел на него, а потом на кушетку и апломб отчасти вернулся к нему. Он ответил довольно саркастическим тоном:

– Полагаю, вам непривычно говорить самому.

Сначала психолог нахмурился, но затем его лицо прояснилось.

– Это у фрейдистов так, у молча слушающих психоневрологов. А я очень много разговариваю – я помогаю людям.

У него была простая, ничем не омраченная улыбка счастливого человека.

* * *

– Очень похоже, что она была предназначена для вашей дочери, – сказал человек из Отдела тяжких преступлений Майрингхэма. – Вы говорите, что она не сообщила вам заранее о своем намерении навестить вас?

– Мне она заранее не сообщила, – ответил Вексфорд. – Не знаю насчет жены, я не спрашивал. Вам придется узнать это у нее.

– Мы уже спрашивали ее, мистер Вексфорд, и она сказала, что приезд вашей дочери стал для нее полной неожиданностью.

– Что вызвало взрыв бомбы?

– Вы собирались подать машину назад, не так ли? Собирались вывести ее задним ходом с дорожки к гаражу, чтобы поставить в него вашу собственную машину, – так говорит ваша жена. Мы думаем, ее привело в действие переключение на задний ход. Понимаете, ваша дочь говорит, что ни разу не включала задний ход «Порше» в промежуток между выездом из лондонской квартиры и приездом к вам домой примерно через полтора часа. И понятно, сэр, что у нее не было случая использовать заднюю передачу.

Террористу было все равно, это понятно. Его не волновало, взорвется ли бомба через пять минут после ее отъезда, возле детской больницы на Грейт-Ормонд-стрит например, или здесь, в воскресный вечер, когда она будет выезжать задним ходом, чтобы отправиться домой. Ему было все равно, лишь бы она сидела за рулем.

Лишь бы она сидела за рулем… Вексфорд лежал в постели и думал об этом. Его подняли в четыре часа и заставили пить чай вместе с множеством других мужчин, сидящих вокруг стола посередине палаты. Какой-то террорист пытался убить Шейлу, но потерпел неудачу – но он не остановится, не так ли, один раз не добившись успеха? Он будет пытаться снова и снова. Возможно, из-за ее выступлений против атомного вооружения, но, с другой стороны, может быть, и нет. Фанатики и придурки завидуют знаменитым, успешным, красивым… Есть даже люди, которые олицетворяют актеров с сыгранными ими ролями, и они способны видеть в Шейле леди Одли, двоемужницу и убийцу. За это ее следует наказать, за ее красоту, успех и отсутствие моральных устоев, за то, что она сыграла неверную жену и была ею…

Как ему теперь жить и заниматься своей повседневной работой с этим вечным страхом, что какой-то убийца подбирается к Шейле? Газеты полны таких рассуждений – у него на кровати лежат три ежедневные газеты, и все они размышляют с неким веселым цинизмом о том, что могут готовить для Шейлы эти террористы. Как он все это выдержит?

Старшая дочь Вексфорда Сильвия приехала после того, как привезла своего сына Робина с репетиции хора, а потом, вечером, его навестил Бёрден. Инспектор много говорил о медицинском заключении, посвященном Робсон, о своих теориях насчет Клиффорда Сандерса в роли преступника, о Гвен Робсон как о заядлой сплетнице, вынюхивающей секреты среди других помощниц по дому, и о любопытной беседе, которая состоялась у него с психиатром.

– Эти рассуждения о непунктуальности некоторых людей – потому что все сводится к этому – не влияют на суть дела, – закончил Майкл свой рассказ. – Самнер-Квист указывает самое позднее время, когда могла быть убита миссис Робсон, – без пяти минут шесть. Клиффорд мог легко попасть туда до этого времени. Не торопясь, он мог попасть туда даже за пятнадцать минут до шести.

Вексфорд с усилием уточнил:

– Намереваясь встретить там миссис Робсон? Ты говоришь, что убийство преднамеренное? Потому что, в соответствии с твоей теорией, он не мог встретить ее случайно. Для него не было необходимости отправиться на эту темную автостоянку и сидеть там полчаса в ожидании матери. Или ты хочешь сказать, что он настолько потерял ощущение времени, что не знал, который час, без четверти шесть или половина шестого?

– Не я хочу так сказать, – возразил Бёрден, – а Олсон, психотерапевт. В любом случае я с этим не согласен. Я считаю, что Клиффорд совершенно нормально относится ко времени, когда ему нужно. И почему это не может быть предумышленным убийством? Я не верю, будто Клиффорд подумал, или вообразил, или нафантазировал, или как там тебе захочется это назвать, что Гвен Робсон была его матерью. Для этого надо было быть полным придурком. И если он хотел убить свою мать, то мог сделать это дома. Нет, мотив, наверное, гораздо более реальный, такими обычно и бывают мотивы. – Он с вызовом посмотрел на Вексфорда, ожидая возражений, а когда таковых не последовало, продолжил: – Допустим, Гвен Робсон его шантажировала. Допустим, она узнала какую-то его тайну и грозила его разоблачить…

– Какую, например? – спросил Вексфорд, и даже инспектор услышал, как устало и безразлично звучит его голос.

– Он мог быть голубым, я имею в виду гомосексуалистом, и боялся, что мать узнает. То есть это всего лишь вероятность, но раз уж ты спросил…

– Но ты не установил никакой связи между ними, так ведь? Нет никаких доказательств, что они знали друг друга. Это та ситуация, в которой сын был бы знаком с женщиной ее возраста только в том случае, если бы она была подругой его матери, а Гвен ею не была. Не похоже, чтобы Клиффорд когда-нибудь обращался за помощью по дому: он не престарелый, прикованный к дому, и не инвалид, лежащий в постели. И хотя миссис Робсон могла быть шантажисткой, у тебя есть факты, доказывающие это?

– Будут, – уверенно заявил Бёрден. – Утром дознание. Я тебе представлю полный отчет о том, что произойдет завтра.

Но Вексфорд, кажется, не прислушивался к его словам. Его отвлекли какие-то действия больного на соседней койке, а потом приход медсестры с тележкой лекарств, и Майкл, смотревший на него с сочувствием, хоть и с некоторым раздражением, подумал: справедливо говорят, что пациенты в больнице быстро теряют всякий интерес к внешнему миру. Палата и ее обитатели, что принесут на ланч и что сказала медсестра – из таких вещей состоит их микрокосм.

* * *

Дознание открылось и было отложено, как и ожидал Бёрден. Вряд ли могло быть иначе. Заслушали показания доктора Самнер-Квиста, который снова все время употреблял слово «гаррота». А эксперт из лаборатории получил возможность угостить коронера каким-то малопонятным рассказом о полимерах и длинноцепочных линейных полиэстерах и о веществе под названием полиэтилентерефталат. Все это было связано с выяснением того, из какого вещества была сделана оплетка провода гарроты, и Майкл не намного поумнел, когда эксперт закончил свои показания, хотя инспектор и догадался, что все это описание серого пластика.

Робсон в суд не явился – его присутствие не было обязательным. Зато там были и Клиффорд Сандерс, и его мать. Клиффорда коронеру следовало хорошенько допросить по поводу его странного поведения, выяснить, почему он накрыл труп и убежал. Но первым из свидетелей вызвали Дороти Сандерс, которая вышла на свидетельское место неторопливо, держалась уверенно и прямо и была одета – без сомнения, случайно – в одежду, очень похожую на ту, в которой нашли мертвую женщину, вплоть до кружевных коричневых чулок.

Мужчину, который, очевидно, явился вместе с ними и теперь сидел рядом с Клиффордом, Майкл узнал. Это был тот самый фермер, которого инспектор видел на Ясеневой аллее: он тогда вышел на крыльцо со своей собакой и смотрел вслед удаляющейся машине Бёрдена.

Глава 7

Дома́ без женщин – Бёрден всегда их узнавал. Не то чтобы такие дома были особенно грязными или неухоженными – скорее отсутствие женской руки проявлялось в асимметрии, в хаотичном размещении предметов и в неуклюжих временных приспособлениях. Так выглядела кухня в доме «Ясеневой фермы» – большая кухня, так как этот дом был явно построен для семьи фермера. Стол там был завален бухгалтерскими книгами и брошюрами, пара сапог стояла на журнале, лежащем на духовке, кухонное полотенце было развешено для просушки на спинке виндзорского кресла, двенадцатизарядный дробовик висел на крючке, предназначенном для кастрюль…

Тот человек, которого Майкл видел в зале суда, сказал, что его имя Рой Кэррол. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, а возможно, и больше. У него были удивительно большие, красные и мозолистые руки и такая же красная, с темными сосудами кожа на лице. Его пес лежал, свернувшись клубком, не в корзинке, а в большом выдвижном ящике. У Бёрдена возникло ощущение, что перед тем, как этот пес осмелится проснуться, ему придется как-нибудь по-собачьи попросить позволения это сделать.

Кэррол разговаривал отрывисто и грубо. Он нехотя впустил инспектора в дом, и его ответы на вопросы вряд ли можно было считать искренними. Они звучали однообразно: «да», «нет» и другие односложные слова. Да, он знаком с Додо Сандерс, он знаком с Клиффордом Сандерсом, он живет в этом доме со дня его постройки. Когда он построен? Двадцать один год назад.

– «Додо»? – переспросил Бёрден.

– Так они ее звали, ее муж и другие, – объяснил Рой. – Его мама. Они назвали ее Додо, и я ее так зову.

– Вы друзья?

– Что это значит? Я знаком с ней, я для нее делал кое-какую работу.

Майкл спросил, был ли его собеседник женат.

– Какая вам разница? – ответил Кэррол. – Теперь не женат.

Гвен Робсон? Нет, он никогда не слышал о ней до того, как о ее смерти передали по телевизору. У него в доме никогда не было помощницы по хозяйству. Где он находился во второй половине дня в прошлый четверг? Рой несказанно удивился, что его об этом спросили. «Ходил пострелять, – сказал он, – добыть кролика на обед». В это время года он почти каждый день выходит пострелять в сумерках. Бёрден заметил кое-что интересное, но это наверняка не имело значения. Журнал, на котором стояли сапоги, был одним из номеров «Ким» – последнее, что можно себе представить в качестве чтения для такого человека, как Кэррол. В памяти у полицейского всплыл плакат в комнате Олсона, тот, на котором изображены сапоги с пальцами и ногтями, но без ног внутри, и он почему-то вздрогнул.

* * *

Было утро рабочего дня – весьма вероятно, что Клиффорд находился на работе. Бёрден позвонил в школу «Мюнстерз», где проводили ускоренные курсы обучения для уровня А, и попросил к телефону мистера Сандерса. Инспектор даже не был уверен, что Клиффорд там работает, но оказалось, что он угадал. Мистер Сандерс на уроке, сказали ему. Передать ему что-нибудь? Вексфорд подошел бы к этому более деликатно, и Бёрден понимал это, но он не видел необходимости щадить чувства человека, который, возможно, был преступником и наверняка лжецом; который, весьма возможно, был гомосексуалистом, который мог перепутать собственную мать и чужую убитую женщину; и уж точно был психопатом. Он сказал женщине, которая ответила ему по телефону, чтобы она передала Клиффорду Сандерсу, что звонил детектив-инспектор Бёрден и просил, чтобы мистер Сандерс пришел в полицейский участок и спросил его, как только закончит свои занятия.

А пока он подал заявку на получение ордера на обыск в доме Сандерсов, надеясь найти там что-то вроде гарроты. Конечно, Майкл мог бы просто попросить у Дороти разрешения осмотреть дом – большинство людей не отказало бы ему в этой просьбе, но он чувствовал, что эта женщина непременно откажет. Пока инспектор ждал Клиффорда, он вдруг вспомнил о пакетах Робсона и поэтому вызвал констебля Дэвидсона и приказал найти их, собрать их содержимое и отправить все это в Хайлендз. Пакеты были обычными фирменными пакетами «Теско», и Бёрден уже провел тщательное расследование в универмаге «Теско», в торговом центре «Баррингдин». Мариан Бейлис, одетая в коричневую одежду, похожую на одежду миссис Робсон, прошла по ее возможному маршруту в торговом центре. Одна кассирша вспомнила, что она была у нее в прошлый четверг, и назвала время – примерно пять тридцать.

Майкл начал перечитывать отчет детектива-констебля Арчболда. Кассир Линда Назим знала, как выглядит миссис Робсон. Она даже знала ее достаточно хорошо, чтобы поговорить о погоде и спросить о муже. Гвен регулярно делала покупки в торговом центре и почти всегда приезжала в четверг после обеда, но больше всего Бёрдена в этих показаниях заинтересовало то, что Линда утверждала, будто видела, как миссис Робсон разговаривала с какой-то девушкой. Этот разговор, сообщила она, состоялся сразу же после того, как Гвен заплатила и получила сдачу, когда она стояла в конце прилавка, идущего от кассы, и перекладывала купленные товары в тележку.

Описание этой девушки? Назим занималась следующей покупательницей и не обратила на нее особенного внимания. Собственно говоря, она не видела лица этой девушки, только спину и затылок. На ней был берет или какая-то шляпка. Когда миссис Робсон закончила укладывать продукты в пакет, они с той девушкой ушли вместе. По крайней мере, они обе ушли. Вместе или нет, Линда не могла утверждать с уверенностью.

Клиффорд приехал в полицейский участок примерно через полчаса после того, как позвонил Бёрден: его школа находилась всего в двухстах ярдах дальше по Хай-стрит. Кабинет Майкла представлял собой довольно приятное, удобное помещение, где любой посетитель мог чувствовать себя так, будто пришел со светским визитом, поэтому Бёрден проводил Сандерса не туда, а в одну из комнат для допросов в задней части первого этажа. Голые стены там были выкрашены в цвет яичницы, а пол покрыт серыми виниловыми плитками. Инспектор жестом пригласил Клиффорда сесть на один из серых металлических стульев, а сам уселся напротив за стол с желтой пластиковой столешницей.

Почти без преамбулы он начал:

– Вы сказали мне, что не знали миссис Робсон. Это неправда, не так ли?

Клиффорд показался Бёрдену сердитым: его унылое лицо было угрюмым. Он не выказал никаких очевидных признаков страха, когда произнес своим медленным, монотонным голосом:

– Я ее не знал.

Во время любого допроса или беседы наступал такой момент, когда Майкл просто переставал обращаться к подозреваемому по фамилии и титулу и начинал называть его по имени. Вексфорд перед этим спрашивал разрешения, но Бёрден никогда этого не делал. По его мнению, использование фамилии и титула человека было тесно связано с чувством уважения к нему. Поэтому он хотел, чтобы его самого называли «мистер». Он бы сказал, что достигал той стадии, когда терял уважение к человеку, которого допрашивал, и поэтому опускал его на несколько ступенек ниже на лестнице своего уважения. Если б в английском языке было местоимение «ты», говорил Вексфорд, он бы начинал ему «тыкать».

– Клиффорд, я буду с тобой честным. Откровенно говоря, я пока не знаю, где ты с ней познакомился и как близко знал ее, но я знаю, что это так. Почему бы тебе не рассказать мне об этом и не избавить меня от труда это выяснять?

– Но я ее не знал.

– Говоря так, ты не помогаешь себе и не обманываешь меня. Ты всего лишь зря теряешь время.

Но Клиффорд упрямо повторил:

– Я не знал миссис Робсон.

Он положил руки на стол и рассматривал их. Бёрден впервые заметил, что ногти на них обкусаны начисто, и это делало их похожими на руки ребенка, розовые и припухшие.

– Ладно, я могу подождать. Расскажешь мне в свое время.

«Он действительно понял эту фразу буквально, или смеется надо мной?» – подумал Бёрден. На круглом, бесстрастном лице Клиффорда не появилось ни намека на юмор, когда он ответил:

– У меня нет своего времени.

Майкл попробовал сменить тему:

– Ты должен был приехать на ту автостоянку задолго до шести часов. Мистер Олсон сказал мне, что ты уехал от него не в шесть, а в пять тридцать. Ты, должно быть, был там уже самое позднее к пяти сорока пяти. Хочешь знать, когда умерла миссис Робсон? Это случилось между пятью часами тридцатью пятью минутами и пятью часами пятьюдесятью пятью минутами.

– Я не знаю, когда приехал туда, – произнес Сандерс очень медленно. – Меня бесполезно спрашивать о времени. Я не ношу часы на руке, как вы, возможно, заметили. – Он поднял руки жестом, который показался Бёрдену характерным для женщин, обнажив пухлые белые запястья. – По-моему, я не поехал сразу же на автостоянку. Я сидел в машине и думал о том, что только что говорил Сержу. Мы говорили о моей матери – почти никто уже не называет мою мать по имени, теперь не называют, но когда-то ее называли Додо. Это сокращение от Дороти, конечно.

Инспектор ничего не ответил: он недоумевал, дразнит его Клиффорд, или он всегда вот так разговаривает с незнакомыми людьми.

– Додо – это крупная нелетающая птица, теперь вымершая, – продолжал молодой человек. – Их всех истребили португальские моряки на Маврикии. Моя мать совсем не такая. Мы с Сержем говорили о том, как мать формирует аниму[5] мужчины и что моя мать оказывает на меня отрицательное влияние. Это может выражаться в том, что мужчина впадает в раздраженное, подавленное настроение, и когда я сидел в машине, я думал об этом и вспоминал весь этот разговор. Иногда мне нравится это делать. Счетчик за стоянку работал, и оставалось всего десять минут. И я вышел из машины и скормил ему еще несколько монет.

– Значит, ты иногда все-таки замечаешь время, Клиффорд? – усмехнулся Майкл.

Парень поднял взгляд и посмотрел на него встревоженно.

– Зачем вы задаете мне вопросы? В чем вы меня подозреваете?

– Допустим, я сказал, что ты поехал прямо к торговому центру, Клиффорд. Ты действительно сделал это? Ты поставил машину на автостоянке, а потом вошел в торговый центр и наткнулся на миссис Робсон, так?

– Я сказал вам правду. Я сидел в машине на Куин-стрит. Вы должны сказать мне, в чем подозреваете меня.

– Может быть, тебе лучше пойти посидеть в твоей машине и подумать об этом, – ответил Бёрден и отпустил Сандерса.

Такая притворная наивность рассердила его. Додо в самом деле нелетающие птицы! И что такое «анима» или, если уж на то пошло, «отрицательное влияние»? Взрослые мужчины обычно не ведут себя и не разговаривают как дети, особенно мужчины, которые сами работают учителями и закончили университет. Если Клиффорд его обманывает, Майкл заставит его пожалеть об этом. Утром они обыщут его дом. Бёрден невольно подумал, как хорошо было бы закончить это дело до того, как Вексфорд вернется на работу.

* * *

Шейла, как узнал Вексфорд, когда его везли из больницы домой к его второй дочери, остановилась в главном отеле Кингсмаркхэма «Олив-энд-Дав». У Сильвии не хватило для нее места, так как теперь единственную свободную комнату ее дома занимали родители.

– Во всяком случае, я надеюсь, ей там будет легче принимать своего приятеля, – заметила старшая дочь Вексфорда.

Между двумя сестрами существовало неявно выраженное соперничество. Сильвия прятала свою зависть под благодушием матери двух сыновей, состоящей в счастливом браке. Если ей нравилось то, что есть у Шейлы – успех, слава, обожание большого числа людей, любовники в прошлом и в будущем, – она никогда не проявляла этого открыто. Но порой она проговаривалась: ее добродетель была обусловлена необходимостью. Сильвия имела склонность поговорить о том, что слава и деньги не приносят счастья и что у людей из шоу-бизнеса редко возникают прочные отношения. Выйдя замуж в восемнадцать лет, она, может быть, и хотела иметь хотя бы воспоминания о любовниках и сознание того, что она пыталась, делала что-то интересное. Шейла же, более откровенная в своих взглядах, открыто говорила, что, наверное, хорошо не иметь никаких забот, никакого страха за будущее, не спеша готовиться к получению диплома Открытого университета и полагаться на любящего мужа. Она имела в виду, иногда думал Вексфорд, что ей хотелось бы иметь детей. Сильвия ждала его, надеясь попросить разъяснений, но он держал при себе результаты своего расследования до тех пор, пока она не уехала за детьми в школу.

– Я знаю, что у Шейлы кто-то есть, – сказала Дора. – Она звонила кому-то по имени Нэд, как раз перед тем, как ты вышел и привел в действие эту бомбу.

– Большое спасибо, – ответил ее муж. – Ты говоришь так, будто я поднес спичку к запалу.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Когда она зайдет сегодня вечером, мы можем спросить ее о нем.

– Я бы не стал спрашивать, – сказал Вексфорд.

Но Шейла позвонила и сообщила, что не придет – что ей придется отложить визит к отцу до завтрашнего утра. Возникли какие-то обстоятельства.

– Кто-то приехал, я полагаю, – заметила Сильвия. – Приехал на лондонском поезде. Думаю, он актер, или один из Друзей Земли, или и то и другое.

– Те, кто видит уродливый смысл в прекрасном, – сурово произнес ее отец, – порочны и лишены обаяния.

Он вернулся к журналу «Ким», который нашел в гостиной. Старшая дочь сказала ему, что время от времени покупает его, и в оправдание привела довод, который во времена Джейн Остин считали необходимым для оправдания чтения романов. Они нужны, чтобы убить время, ты можешь взять его и отложить, и некоторые истории в нем действительно высококачественные. Вексфорду нравилось название этого журнала – оно казалось ему очень передовым и привлекательным, так как он признавался себе, что отчасти все еще жил в мире «Домашнего вязания» и «Современной матери». Старший инспектор взялся за страницу вопросов от обеспокоенных читателей.

«Добрая тетушка», на которую работала Лесли, была женщиной по имени (возможно, вымышленному) Сандра Дейл. В начале страницы разместили ее фотографию: пухленькая женщина средних лет со светлыми кудрявыми волосами и лицом, полным сочувствия. Два письма были напечатаны жирным шрифтом, а еще одно не стали публиковать, приведя только ответ на него: «Т.М., Бейзинстоук: “Такие способы, как этот, возможно, и кажутся забавными, и я понимаю, что они нравятся вашему другу, но стоит ли рисковать всем вашим будущим сексуальным благополучием? Однажды, когда вы выйдете замуж или у вас появится постоянный партнер, вы можете горько пожалеть о привычках, от которых не в состоянии отказаться, но которые мешают вам получить полное удовлетворение”».

Вексфорд гадал, не является ли целью подобных заметок просто пощекотать нервы читателей. Нужно быть очень решительной или глубоко закомплексованной читательницей журнала «Ким», чтобы не пуститься в размышления о том, что это за привычки у Т.М., от которых она не в состоянии отказаться. Весьма вероятно, что именно племянница Робсона печатала все эти ответы, которые ей диктовала Сандра Дейл.

– Здесь есть статья о Шейле, – сказала Сильвия, – и несколько красивых кадров из телесериала.

Старший инспектор перевернул несколько страниц, чтобы посмотреть на фотографии младшей дочери в белом бальном платье и в викторианском черном дамском уличном наряде с капором. Последнюю серию «Тайны леди Одли» показывали сегодня вечером. Правда, ее повторят в субботу, но кто знает, где они будут в субботу? Муж Сильвии Нил хотел смотреть программу о финансах на другом канале, а их старший сын Робин пытался уговорить мать позволить ему не ложиться спать, чтобы посмотреть тетю Шейлу. Как ни удивительно, Сильвия встала на сторону Доры и высказалась за просмотр последнего эпизода. Разве Нил забыл, что они не смогут посмотреть повтор, так как идут на ужин в субботу вечером?

Нил проиграл, и Робин тоже – его уложили спать. Малыш в третий раз спустился вниз в пижаме и грустно стоял у двери. Вексфорд вдруг понял, что не сможет смотреть фильм. Он перечитал роман, когда Шейла репетировала экранизацию для телевидения, и очень хорошо знал, что должно случиться сегодня вечером с леди Одли: ее должны были бросить в сумасшедший дом на континенте. При таком самочувствии он не вынес бы вида Шейлы, играющей эту сцену, не смог бы видеть, как ее тащат, а она кричит, пусть даже это все будет игрой.

У Вексфорда разболелась голова, и он устал. Полицейский поднялся на ноги, взял внука за руку и сказал, что тоже идет спать, и поэтому поднимется наверх вместе с Робином. Музыка первых кадров, нежно-меланхоличная, понеслась вслед за ними по лестнице, а потом кто-то закрыл дверь.

* * *

Это было опасное чувство, возбуждение, рожденное преследованием добычи – или, скорее, рожденное созданием добычи, пригодной для охоты. Бёрден понимал, что именно это он и делает и что разумнее было бы сделать паузу и оценить ситуацию. Он действительно сделал паузу, недолгую, и напомнил себе, как важно не подгонять факты под теорию. С другой стороны, в нем росла твердая уверенность, что Клиффорд Сандерс виновен в этом преступлении. Ему только нужно проявить осторожность и не давить на свидетелей. Руководить ими – да, но не подталкивать в порыве энтузиазма. В таком состоянии, которое сам Майкл считал спокойным и непредвзятым, он поехал рано утром в Хайлендз. Там его ждал сюрприз: когда инспектор свернул на Гастингс-роуд, он увидел, как из дома Робсонов вышла Лесли Арбел, которая подошла к своей машине, серебристому «Эскорту», стоящему у обочины. Бёрден остановился позади «Эскорта».

– Не вернулись на работу, мисс Арбел? – спросил он.

Девушка была одета в строгий черный костюм, белую блузу с воротником-галстуком, черные прозрачные чулки со швом и черные лакированные туфли на очень высоких каблуках. Своими блестящими каштановыми волосами и лицом, похожим на раскрашенную яичную скорлупу, она напомнила Бёрдену одну из тех «взрослых» кукол, которых дарят маленьким девочкам на день рождения и которые продаются вместе с собственным модным гардеробом.

– Я на этой неделе не работаю. У меня курсы по работе на компьютере, – объяснила Лесли.

– А! – Полицейский кивнул. – Это те курсы, которые устраивают в «Сандиз».

– Да, в конференц-центре «Сандиз». Компания дала мне отпуск на две недели, чтобы я прошла эти курсы, и мне очень удобно временно пожить у дядюшки. – Девушка положила ладонь в обтягивающей черной перчатке на дверцу автомобиля, что-то вспомнив. – Дядя хочет предъявить вам претензию. Эти пакеты с продуктами, которые вы прислали, – он говорит, что кусок говядины протух. Отвратительно пахнет, говорит он. Я его не видела – дядя его завернул и выбросил в мусорный ящик еще до моего возвращения домой.

Ошеломленный Бёрден не нашел ответа, но в этот момент подъехала еще одна машина, которая остановилась на противоположной стороне улицы. Дама по имени миссис Яго подошла к калитке перед домом, а из машины вышла молодая женщина с маленькой девочкой лет трех. На пассажирском месте сидел еще один ребенок, постарше. Гостья, хоть и тоненькая, как тростинка, была так похожа на миссис Яго, что не оставалось сомнений – это ее дочь. Масса черных кудрявых волос, похожих на волосы Сержа Олсона, но более длинных и блестящих, закрывали половину ее спины. Девочка, у которой волосы тоже были длинными и кудрявыми, подбежала к бабушке, и та подхватила ее на руки, а она прижалась к ее массивной груди, словно ракушка к округлой, блестящей, покрытой морскими водорослями скале.

Ральф Робсон долго не подходил к входной двери. Бёрден слышал, как его палка глухо стучала по ковру. К тому моменту, когда дверь открылась, две маленькие девочки и их мать опять уехали. Робсон в это утро был больше похож на сову, чем всегда, – его нос еще больше напоминал клюв, губы были поджаты, а глаза стали круглыми и злыми. Спортивная куртка из пестрого коричневого твида усиливала это впечатление, а пальцы старика сжимали палку, как птичьи когти – ветку. Инспектор приготовился к обмену любезностями, но хозяин дома сразу же пустился излагать свои претензии, о чем его предупредила Лесли Арбел: он хотел получить компенсацию, возмещение убытков в размере четырех фунтов и пятидесяти двух пенсов, что являлось стоимостью куска испорченной говядины.

Бёрден велел ему изложить все это в письменном виде и сказал, куда послать жалобу. Как только Робсон закончил эту обвинительную речь, он перешел к рассказу о своем бедре. Боль усилилась после смерти жены, она в десять раз сильнее, чем неделю назад, и он слышит, как скрипит сустав, стоит ему только сменить позу в кресле. Конечно, ему теперь приходится двигаться гораздо больше после смерти жены, она его от всего этого избавляла. В нашей стране есть графства, сказал Ральф, где можно добиться замены бедра за счет государства за несколько недель. И он слышал, что, если ты живешь в другом месте, тебя могут переместить в одно из этих графств, но его врач об этом и слышать не хочет, говоря, что это невозможно. Вчера Ральф велел отвезти себя в его кабинет, и вот что этот доктор ему ответил. Все было бы иначе, он уверен, если б его жена вступилась за него.

– У Гвен все сдвинулось бы с места, – вздыхал старик. – Гвен объяснила бы ему, что к чему. Если б она узнала, что меня можно отвезти в какую-нибудь больницу на другом конце страны, она бы не успокоилась, пока не добилась от него разумного решения. Но что толку говорить об этом теперь, когда ее нет? Возможно, это у меня на долгие годы, до тех пор, пока я уже не смогу вынести ни одного проклятого дня и не приму слишком большую дозу лекарства.

У Бёрдена промелькнула мысль, что Робсон просто помешался на своем артрите. С другой стороны, если у тебя подобная болезнь, возможно, она и вправду вытесняет все остальное из жизни. Эта физическая боль может даже отвлечь от душевных страданий после потери жены. Твердо намереваясь не задавать Ральфу наводящих вопросов (как выражаются судьи), полицейский спросил у него, когда они уселись перед правдоподобно синими языками пламени в камине, не помнит ли он каких-нибудь замечаний жены о ее бывших «клиентах». Робсон, как и ожидал его гость, тут же ответил, что это было очень давно. Бёрден надавил на него, но добился только того, что тот опять заговорил о своем бедре и о замечаниях Гвен о том, почему у него начался артрит, а у нее – нет. На этот раз Майкл сказал, что, по его мнению, вдовец мешает следствию, и предположил, что он не хочет, чтобы убийца его жены был найден.

– У вас нет оснований так со мной разговаривать! – возмутился Робсон, стукнув палкой об пол и скривившись от боли.

– Тогда постарайтесь вспомнить, что вам говорила жена об этих людях. Она была разговорчивой женщиной, как мне говорили, и ее интересовала жизнь разных людей. Вы же не будете утверждать, что она возвращалась домой на обед или вечером и ни слова не говорила вам о стариках, на которых работала? Что, она никогда не приходила домой и не рассказывала, что старая миссис Такая-то держит все свои деньги в чулке под кроватью или старый мистер Как-его-там завел себе подружку? Ничего похожего, никогда?

Бёрдену не нужно было беспокоиться, что он подсказывает Робсону ответы. Эти примеры, далекие от того, чтобы стимулировать его фантазию или воспоминания, по-видимому, вызвали лишь резкое непонимание.

– Она никогда не рассказывала, будто какая-то старая дама хранит деньги под кроватью.

– Хорошо, мистер Робсон, – сказал инспектор, с трудом сдерживаясь, – а о чем она говорила?

Ральф сделал видимое усилие – словно давно неиспользованный двигатель пришел в движение, и в нем завертелись ржавые колеса.

– Через дорогу жил один старик – Гвен была к нему очень добра, – начал вспоминать он. – Она все время заходила к нему, день за днем, после того, как прекратила работать в Совете. Родная дочь не могла бы сделать больше.

Эрик Своллоу из дома 12 по Берри-клоуз, Хайлендз, подумал Бёрден, подбадривая Робсона кивком.

– Еще была миссис Гудрич – так ее звали. Она была не так уж стара, но стала инвалидом из-за какой-то болезни, которую называют просто буквами, MS[6] или MT. Раньше была хорошенькая женщина, пианистка, давала концерты, как говорила Гвен. Она рассказывала, что у нее в доме красивая мебель – ценные вещи, по мнению Гвен, дорогие.

Джулия Гудрич с Пастон-авеню, она уже переехала из этого района.

– Не могу вспомнить остальных, – продолжал старик, – их были десятки, и я не могу помнить их по именам. Там жила одна женщина; по словам Гвен, у нее было трое детей от трех разных отцов, и она ни за одним не была замужем. Это очень огорчало Гвен. И еще один старик, у него не было ничего, кроме пенсии, а он давал Гвен пятифунтовые банкноты только за то, что она стригла ему чертовы ногти. Она много времени тратила на него, по целому часу у него торчала…

– Кто-то платил вашей жене пять фунтов за стрижку ногтей? – Заинтересовавшись, Бёрден представил себе реакцию Вексфорда на эту странную картину. Не присутствовало ли в этом сексуальное возбуждение или даже удовлетворение? Наверное, да.

– В этом не было ничего плохого, – сразу же занял оборонительную позицию Робсон. – Он просто снимал носки и сидел, а она стригла ему ногти кусачками. Он не прикасался к ней. Она была не из таких. У него ноги безупречные, говорила она, чистые, как у младенца. А еще кого-то – не могу вспомнить имени – она регулярно купала. Тот человек выздоравливал после какой-то болезни, он был не старый, но терпеть не мог, чтобы его купали районные медсестры, и говорил, что Гвен такая добрая, как его собственная бабушка, когда он был совсем маленьким.

«Не задавай наводящих вопросов, – велел себе полицейский. – Ты должен воспользоваться своим шансом».

– Погодите-ка, я вспомнил одно имя: старая дева по имени мисс Мак… что-то там.

– Мисс Макфейл, – произнес Бёрден, считая подсказку оправданной. Кажется, Робсон не заинтересовался, откуда он это узнал – подобно многим людям, он считал само собой разумеющимся, что полицейские всеведущи. Они задают вопросы только для того, чтобы подловить тебя, или ради забавы. – Мисс Макфейл из Форест-парк.

– Да, это она. Она была состоятельная женщина, имела большой дом, который разваливался на части из-за отсутствия ухода, и огромный, прекрасный сад. Один юноша обычно приходил и немного работал в саду во время каникул в колледже. Она хотела, чтобы Гвен работала у нее постоянно. Нет, спасибо, сказала Гвен, мне надо заботиться о муже. Я дам вам сто фунтов в неделю, сказала Макфейл, и было это четыре года назад. Вы шутите, ответила Гвен, а она сказала – нет, она бы платила Гвен эти деньги за то, чтобы та стала ее постоянной кухаркой и компаньонкой… и я думаю, Гвен чуть не соблазнилась, только я решительно возразил.

Вдовец поерзал в кресле, и на этот раз Майклу показалось, что он услышал, как заскрипел его тазобедренный сустав. До него донесся какой-то звук, и он увидел, как исказилось лицо старика.

– Так это всё? Вы узнали достаточно? – спросил Робсон.

Бёрден не ответил, но встал и собрался уходить. Мисс Макфейл уже умерла, вспомнил он, когда уходил; против ее имени в списке стоял крестик. Проезжая мимо своего дома, Майкл зашел, чтобы позвонить и узнать, как дела у Вексфорда, а потом поехал дальше, на Ясеневую ферму, где уже два часа шел обыск. Клиффорд отсутствовал, но инспектор и не ожидал встретить его там, но Дороти Сандерс ждала его: на лице женщины застыло скорбное выражение, а глаза ее были широко открыты.

– Они сказали, два часа максимум. Сказали – два часа вокруг дома, а начали они в девять, – сказала она.

– Сейчас только десять минут двенадцатого, миссис Сандерс, – ответил Бёрден, и это было его ошибкой.

– Почему люди так говорят и не соблюдают своих обещаний? – набросилась на него хозяйка дома.

– Теперь уже осталось немного. Они вернут все на свои места, когда закончат; мы тщательно следим за этим, – заверил ее Майкл.

Он прошел наверх, на второй этаж, к Дэвидсону и Арчболду. Последний указал на узкий лестничный пролет, ведущий на верхний этаж, и сказал, что комнаты там заставлены старой мебелью – старьем, хламом, накопленным за долгие годы. Осмотр всего этого и задержал их. Бёрден решил посмотреть снаружи, где Диана Петтит занималась обыском гаража и чего-то вроде сарая для инструментов, пристроенного к забору за домом. Он двинулся вдоль прохода, ведущего, должно быть, к кухне и черному ходу. Дороти Сандерс прижалась лицом к окну и следила за поисками. С прямой спиной, скрестив руки, она стояла совершенно неподвижно, и ни один ее мускул не дрогнул в ответ на появление инспектора. Бёрден вышел через черный ход.

За участком Ясеневой фермы – едва ли можно было назвать это садом – простиралась залитая дождем земля, поля, тянущиеся во все стороны. Холм, похожий на верблюжий горб, заслонял вид на Кингсмаркхэм, и тяжелые облака висели на его вершине.

Диана оглянулась, когда вошел инспектор, и сказала:

– Здесь ничего, сэр.

– Это зависит от того, что ты ищешь, Диана, – отозвался тот. – Полагаю, тебе сказали, что ты ищешь?

– Гарроту, хоть я и не очень понимаю, что это такое.

Бёрден сунул руку в ящик с инструментами. Это была одна из специальных металлических коробок, разделенных на отсеки на двух уровнях. Верхние выдвижные ящики раскладывались наподобие гармошки. Майкл взял два предмета со словами:

– Вот это может вполне послужить в качестве гарроты.

Глава 8

И Диана Петтит, и констебль Мартин сказали Бёрдену, что такие вещи можно найти в любом ящике для инструментов во всех садовых сараях. В таком месте можно также найти молоток или отвертку и назвать их оружием для нападения. У всех есть моток провода в пластиковой оплетке, а у многих и садовая веревка для ровной стрижки живых изгородей. Майкл сказал на это, что у него такой нет и что он никогда даже не видел раньше садовой веревки. Уверена ли констебль Петтит, что это именно она?

Два металлических колышка с головкой в виде кольца, соединенные шпагатом. Шпагат просто привязан к колышкам, и его легко заменить куском провода в пластиковой оплетке, изготовив таким образом удобную гарроту. Бёрден забрал эти предметы и поручил Диане выписать Дороти Сандерс на них квитанцию. Провод отправился в лабораторию на анализ и для сравнения с кусочками пластика, найденными в ране на шее Гвен Робсон. Бёрден же после этого зашел в магазин купить провод в пластике такой же длины, привязал его к железным колышкам, заперся в своем кабинете и стал тренироваться, сначала пытаясь задушить лампу на столе, а потом ножку своего письменного стола. Но ни то ни другое по размеру не соответствовало шее человека.

На следующее утро Линда Назим, у которой в среду был выходной, вернулась за свою кассу, и Бёрден пошел поговорить с ней сам. Ровно неделя прошла с тех пор, как Гвен Робсон пришла сюда, оставив свою машину под землей на втором уровне и пройдя по крытому стеклом переходу в торговый центр «Баррингдин». Она оказалась внутри в четыре часа сорок минут. Следующие три четверти часа легко было объяснить разглядыванием витрин и покупкой двух предметов в магазине «Бутс», продавщица которого тоже ее запомнила.

В одном из пакетов убитой вместе с продуктами и электрическими лампочками из магазина «Британские товары для дома» лежали зубная паста и тальк. В «Британских товарах» ее никто не запомнил, но этого следовало ожидать. Вероятно, она вошла в «Теско» примерно в десять минут шестого, взяла тележку или, может быть, только корзинку, и начала обходить магазин, делая покупки по списку. Клиффорд Сандерс в это время, конечно, все еще находился у Олсона. Бёрден понял, что ошибочно считал время визита Гвен Робсон в магазин слишком ранним – было гораздо более вероятно, что она вошла в «Теско» не раньше двадцати минут шестого. Тогда она добралась бы до кассы на выходе в пять тридцать пять или чуть позже, но никак не раньше.

За кассами в «Теско» стояли пять девушек. Инспектор искал девушку из Индии, и трое из них показались ему похожими на выходцев из этой страны. Он подошел к одной кассирше, и она указала дальше, на маленькую, хрупкую воздушную блондинку, белокожую и с льняными волосами, которая меняла ленту в своем кассовом аппарате. Подойдя к ней, Майкл заметил у нее на пальце обручальное кольцо. Конечно, ее фамилия была Назим, потому что она вышла замуж за мусульманина из Азии или с Ближнего Востока. Бёрден напомнил себе, что не следует делать поспешных выводов и что Вексфорд тоже предостерег бы его от этого. Для человека с его опытом это было недопустимо.

Линда отвела его в комнатку сбоку, на которой висела табличка «Посторонним вход запрещен».

– Вы знали миссис Робсон в лицо, кажется? – начал инспектор.

Кассирша кивнула, и вид у нее стал немного испуганный.

– В котором часу она проходила через вашу кассу в прошлый четверг?

Девушка заколебалась.

– Я помню, что сказала другому полицейскому – в пять пятнадцать, но с тех пор хорошенько подумала и поняла, что могло быть и позже. Я помню, что посмотрела на часы, увидела – без двадцати шесть и подумала: «Слава богу, осталось всего полчаса работы!» Мы закрываемся в шесть, но и после этого покупатели продолжают подходить.

– Насколько позже? – спросил Бёрден.

– Простите?

– Насколько позже того, как вы видели миссис Робсон, вы посмотрели на часы и увидели время пять сорок?

– Не знаю. Всегда так трудно сказать точно, ведь правда? Десять минут?

Десять минут или пять минут, подумал Бёрден, или даже две минуты… Он спросил Линду о девушке, которую та видела беседующей с миссис Робсон – уверена ли она, что это была девушка?

– Простите? – опять переспросила Назим.

– Если вы видели ее только со спины, и она, в любом случае, была в шляпе и предположительно еще и в пальто или куртке, откуда вы знаете, что это была девушка, а не парень, не мужчина?

Кассир ответила медленно, как будто переоценивала свои впечатления и выводы:

– Ну, я вроде как знала, то есть я подумала, что это женщина. О, да, конечно, это была женщина! На ней была шляпка… берет, кажется.

– Это ведь мог быть и мужчина, не так ли, миссис Назим?

– У меня не возникло такого впечатления, – возразила Линда, и больше Бёрден не стал ее расспрашивать.

Вспоминая тот разговор, он понимал, что выступил в роли адвоката, который опровергает показания свидетеля путем хитрых вопросов, давая присяжным возможность сделать определенные выводы на основании его неуверенных ответов. В «Теско» не было присяжных, но если б они там были, то, несомненно, убедились бы в том, что в прошлый четверг Гвен Робсон видели беседующей в магазине с молодым человеком без двадцати минут шесть.

Майкл снова вышел на широкую галерею нижнего уровня и постоял в вестибюле «Мандала». Сегодня тот был уставлен красными и белыми пуансеттиями и еще какими-то темно-синими цветами. Зачем все эти патриотические символы 26 ноября?[7] Наверное, это просто те цветы, которых у флориста оказалось больше, чем других.

Бёрден заглянул в «Бутс», остановился посмотреть на витрину товаров для рукоделия, сегодня полную гобеленов с мордочками собак и кошек, и бросил взгляд на противоположную сторону, на магазин «Деметер», где в витрине стояли фильтры для воды и ионизаторы воздуха. Ни одна из сотрудниц этих магазинов не помнила, что видела Гвен Робсон. Фонтан играл, выбрасывая вверх струи воды, задевающие самые нижние призмы люстры. Майкл вышел через главный выход с автостоянки, из сухого, теплого воздуха с запахом освежителя на пронизывающий ветер.

Как долго еще ему придется ждать заключения из лаборатории? Вероятно, несколько дней. Он позвонил на домашний телефон дочери Вексфорда и услышал сигнал «занято». Тогда Бёрден достал из ящика стола свою самодельную гарроту и потренировался, как удобнее держать в руках колышки. Лучше всего, возможно, продеть пальцы в кольца, а ладонями сжимать ручки. Ему нужно было что-то больше похожее на шею человека, чем ножка стола. Перед его мысленным взором всплыл цветочный горшок в форме урны, сделанный из полистирола, которому искусно придали вид мрамора. Констебль Полли Дейвис оставила его в участке, вместе с инструкциями по правильному уходу за растущим в нем цикламеном, когда ушла в декрет, и он оказался в кабинете Вексфорда, а цикламен в нем давно погиб. Узкая часть этого горшка была как раз приблизительно нужного размера и почти такой же упругой.

Все еще держа в руке гарроту, Бёрден поднялся на лифте и прошел по коридору. Дверь в кабинет была приоткрыта, и он вошел, толчком распахнув ее. Вексфорд сидел за письменным столом, сгорбившись и кутаясь в старое твидовое пальто. Его голова была заклеена пластырями, а синяки на лице приобрели тошнотворный желтовато-зеленый оттенок. Маленькие серые глазки, которые обратились к инспектору и его самодельному оружию, казались остекленевшими, встревоженными, что было нетипично для него, но первое его замечание было вполне в духе этого человека:

– Значит, это все-таки был ты.

Бёрден усмехнулся:

– Я изготовил эту штуку и собирался испробовать ее на твоем цветочном горшке. Не смотри так – это вполне разумная мысль.

– Тебе виднее, Майкл.

– А что ты здесь делаешь? Тебе положено сидеть дома до конца этой недели.

– Сейчас уже конец недели, – ответил Вексфорд, ерзая в кресле и расправляя покрытые кровоподтеками руки. – Я читал все эти материалы.

Все материалы по делу Робсон прислали наверх, и теперь они лежали перед ним на столе. Майкл, который любил подробно описывать каждую беседу и даже записывать свои собственные мысли, печатал длинные и скучные отчеты.

– Есть кое-что довольно интересное, – добавил его шеф. – Мне понравилось, что миссис Робсон получала пять сотен за то, что стригла ногти старику.

– Я так и думал, что тебе понравится.

– Это заставило меня задуматься о том, сколько у нее было подобных случаев. Эта история с купанием, например… Завораживающая линия расследования.

Бёрден приподнял брови, не вполне уверенный, что имеет в виду шеф, и отчасти чувствуя отвращение к возникшей в его воображении картине. Он взял горшок из поддельного мрамора с подоконника и принялся «душить» его гароттой. Вексфорд задумчиво наблюдал за ним.

– Есть много деталей, которые мне хотелось бы знать, но никто, по-видимому, ими пока не интересовался, – сказал он. – Например, Лесли Арбел. Где она была в четверг вечером? Очевидно, мы этого не знаем, хотя знаем, что Гвен Робсон видели беседующей с какой-то девушкой в пять тридцать.

– Это был мужчина, и это было в пять сорок пять, – возразил инспектор, потянув за ручки и почувствовав, как треснул и раскололся полистирол. Проволока прорезала белый губчатый, похожий на плоть пластик.

– Понятно. Было бы полезно знать, почему она всегда приезжала сюда и что так привлекало ее в этой не слишком интересной супружеской паре. – Вексфорд взял единственную фотографию Гвен Робсон, которая у них имелась, – моментальный снимок, очень размытый, напечатанный в «Курьере Кингсмаркхэма». – «Одно из тех характерных британских лиц, – процитировал он, – которые, раз увидев, потом никто не помнит».

– Эти Сандерсы говорят, что не помнят ее; оба они утверждают, что никогда раньше ее не видели. Но я просто уверен, что Клиффорд ее знал, я это нутром чую.

– Ради бога, прекрати этим заниматься, Майкл! Я не брезглив, но меня тошнит. Ее визиты в качестве помощницы по дому – это тоже интересный момент. Ты заметил, что она никогда не проводила много времени у тех, кто мог дать ей мало или ничего. Интересно, что ей мог предложить старый мистер Своллоу, тот, что жил напротив? Она ему тоже стригла ногти на ногах или же она умела как-то особенно эротично работать ножницами?

– Это довольно отвратительно, правда?

Вексфорд усмехнулся, приподнял плечи.

– Это важно? – Бёрден положил гарроту в карман и присел на край письменного стола из розового дерева. Когда его начальник ничего на это не ответил, продолжая сидеть с задумчивым видом, он заметил: – Ты плохо выглядишь, знаешь ли. Сомневаюсь, что тебе следует здесь находиться.

– Я собираюсь провести спокойный день, – сообщил ему Вексфорд. – Собираюсь проверить, сколько чашек кофе я способен выпить между двумя и пятью часами пополудни. – Проинформировав об этом Майкла, он прибавил: – Мне кажется, мы слишком мало беседовали с соседями Робсонов.

Но он продолжал сидеть там и после того, как Бёрден ушел. Если б старший инспектор не положил руку на радиатор отопления и не почувствовал, что до него едва можно дотронуться, он мог бы поклясться, что центральное отопление не работает. Если б не старое пальто, он продрог бы до костей. Шейла вернулась в Лондон – отец не хотел, чтобы она уезжала, но девушка, разумеется, не сказала им с матерью ни слова. Ему бы хотелось запереть ее где-нибудь навсегда и встать на стражу у двери. Но она вернулась назад, в Лондон, во взятой напрокат машине, назад, в ту квартиру рядом с Корэм-Филдз, а те люди, кем бы они ни были – диверсанты, террористы, фанатики, – очень хорошо знали ее адрес. Сильвия почти весь день не выключала радио, так что Вексфорд вынужден был слушать все новости, и каждый раз готовился услышать фразу, которая начнется со слова «взрыв…» Вот почему ему пришлось так рано вернуться на работу.

Специалисты-взрывотехники из Скотленд-Ярда приезжали поговорить с ним, и человек из Майрингхэма вернулся к нему еще раз. Вексфорд хотел знать, что они делают для охраны Шейлы, и они постарались заверить его, что все возможное сделано, но их заверения его не убедили. Он знал, что не так боялся бы, если б Шейла жила с мужем, хотя это было совершенно нелогично. Если б ему сказали, что в действительности он будет рад узнать, что его дочь живет с каким-то мужчиной, будучи замужем за другим, он бы не поверил. Но именно это он сейчас чувствовал. Старшего инспектора утешило бы, если б он узнал, что тот мужчина, Нэд, кем бы он ни был, не расстается с его дочерью ни ночью, ни днем. А больше всего, конечно, его успокоило бы то, чего требовал его зять, Нил.

– Заставьте ее прекратить совершать преступления и наносить материальный ущерб. Отберите у нее кусачки или, еще лучше, заставьте ее выступить с публичным заявлением о раскаянии и дать обещание больше так не поступать.

Как ни удивительно, но возразила ему Дора:

– Ты бы уважал ее, если б она это сделала?

– Остаться в живых важнее, чем сохранить уважение, по-моему.

– Разумеется, она этого не сделает, – сказал тогда Вексфорд. Он почти разозлился. – Она не может отказаться от своих принципов, не так ли? Она не считает себя виноватой и думает, что виноват закон – сам закон виноват, если хотите.

Сильвия искоса бросила на отца быстрый взгляд.

– Довольно странное высказывание для полицейского, так ведь, папа?

Он больше ничего не сказал. Не считая желания найти способ избавиться от тревоги, обеспечив безопасность Шейлы, больше всего ему хотелось избежать жаркого спора с Сильвией и Нилом. Главный констебль сказал ему вчера по телефону что-то насчет возможности арендовать у полиции дом до тех пор, пока его собственный не отремонтируют – ну, скорее, отстроят заново, а при той скорости, с которой в наше время работают строители, это будет не раньше, чем через год.

Во всяком случае, здесь, в полиции, было спокойно, тихо, и пронизывающий его холод был не настоящим. Нужно «бороться с тенденцией впадать в уныние», как Вексфорд называл это про себя, и он поднялся по лестнице в столовую на ланч. Расправляясь с горячим супом, гамбургером и жареным картофелем, с этой несущей утешение, пусть и неполезной едой, старший инспектор подумал о необходимости после этого снова сесть за руль машины. Нил отвез его на работу и высадил у ворот, а Дональдсон, его водитель, мог отвезти его в Хайлендз. Но рано или поздно ему придется преодолеть тот мощный барьер предубеждения, который возник между ним, креслом водителя и рулем автомобиля. Ему придется побороть паралич, который, как он предчувствовал, охватит его левую руку, когда он возьмется за рычаг передачи, пусть даже у него стоит коробка-автомат. Вчера ночью старший инспектор снова пережил во сне взрыв, который, как ему казалось, его память не сохранила, но он никому об этом не сказал – даже Доре.

* * *

За годы, прошедшие с тех пор, как Вексфорд стал полицейским, допрашивающим свидетелей, образ жизни во всей стране незаметно, но радикально изменился. В те, первые, дни все мужчины ходили на работу, а все женщины сидели дома. Неполный рабочий день, распространение образования и свободы для женщин, самостоятельная предпринимательская деятельность и, конечно, безработица все это изменили. Старший инспектор не слишком удивился, когда в первом доме, куда он позвонил, покинув машину и Дональдсона, его встретил молодой человек с младенцем на руках и трехлетним ребенком, цепляющимся за его джинсы.

Это был Джон Уиттон, студент и отец двоих детей, жена которого работала системным аналитиком полный рабочий день. Именно она сидела с Ральфом Робсоном, пока он ждал приезда племянницы. В доме стоял тот странный, слабый запах, который узнают все, кто сам был родителем, – сложный аромат молока, детских пищеварительных процессов, аммиака и присыпки из талька. Этот молодой папаша жил через один дом от Гвен Робсон в течение трех лет после женитьбы, когда местные власти выделили им с женой дом в Хайлендз, но он заверил Вексфорда, что плохо знал соседей. Зная, что Гвен работала в местном совете в качестве помощницы по дому и имеет репутацию дамы, склонной к филантропии (его собственное слово), они с супругой однажды рискнули спросить у нее, не посидит ли она с их ребенком.

– Наша постоянная няня подвела нас, а это был особый случай, – рассказал Джон. – Собственно говоря, это была третья годовщина нашей свадьбы, и Розмари была уже на сносях. Мы знали, что пройдет еще много месяцев, пока нам удастся опять куда-нибудь пойти вечером. Я спросил миссис Робсон, и дело было не в том, что она не захотела, а в том, какую плату она запросила. Мы не могли на это согласиться, живя на одну зарплату, не могли платить ей три фунта в час. Скотт никогда не просыпается вечером, так что она получила бы тысячу двести просто за то, чтобы посидеть у нас дома и посмотреть телевизор.

Вероятность что-то узнать здесь была очень мала, но Вексфорд все же решил попытаться – на всякий случай. Он спросил Джона Уиттона о прошлом четверге. Видел ли тот Ральфа Робсона во второй половине дня, примерно в четыре тридцать? Но Уиттон покачал головой. Он был дома, так как его жена в тот день забрала машину, и он был очень занят: готовил детям чай, и обоих надо было выкупать. Он даже не мог вспомнить, видел ли, как Гвен Робсон уехала из дома.

По соседству, между Уиттонами и Ральфом Робсоном, жила супружеская пара, которую так не одобряла Гвен – Тревор Моррисон и Никола Резник. Они оба находились в доме, откуда вели свой бизнес по продаже и рассылке по почте подержанных книг. Вексфорд догадывался, что это весьма сомнительный бизнес. Здесь ему в первый раз предложили чаю, как он и предвидел, хоть и травяного – в красной жидкости плавал пакетик с цветочным ярлычком. Полицейский принял и предложенное печенье – жесткое, темно-коричневого цвета и хрустящее. Никола Резник, хоть и была еще молодой и выглядела очень современной в джинсах, сапогах и в синей шерстяной матросской фуфайке, оказалась не меньшей сплетницей, чем могла быть ее бабушка.

– Она пыталась заставить живущего напротив старичка составить завещание в ее пользу, – сообщила она гостю. – Он всем рассказывал о деньгах, которые лежат у него в банке. Ему было лет сто, правда, Трев?

– Ему было восемьдесят восемь, когда он умер, – сказал Моррисон.

– Да, ну очень старый… – продолжила Никола. – Понимаете, он вечно жаловался, что ему не хватает денег, особенно при таких счетах на бензин зимой. И он любил звонить по телефону. У него была дочь в Ирландии или где-то там, и он любил ей звонить. Без толку было ждать, чтобы она позвонила ему сама, обычно говорил он. Ну, я ему сказала, мол вы должны подать заявление на дополнительное пособие. Почему бы и нет? Вы имеете на него право, и я считаю, что надо получать то, что тебе положено. Эти старые люди гордые, но такая гордость просто не имеет смысла. Если ты работаешь всю жизнь, то имеешь право на все, что предлагает тебе государство. Но он так не считал. С моей стороны нехорошо просить это пособие, сказал он мне, у меня лежат деньги в банке, и мне придется им рассказать о них; у меня больше трех тысяч в Доверительном сберегательном банке, и когда я о них заявлю, мне ни за что не дадут дополнительное пособие. И это правда.

– Мы говорим о мистере Эрике Своллоу? – спросил Вексфорд, делая героическую попытку выпить свой чай из гибискуса.

– Да, о старине Эрике. По-моему, я никогда не знала его фамилии, а ты, Трев? Во всяком случае, он всем рассказывал о своих трех тысячах в банке, хвастался ими. И я слышала, как он сказал, будто его дочь рассчитывает их получить, но она не должна думать, что это произойдет автоматически. Это его деньги, и он имеет право делать с ними, что захочет. Имейте в виду, он все время жаловался на нее, потому что она неделями не давала о себе знать.

– А что вы там сказали насчет завещания? – напомнил рассказчице старший инспектор.

– Это было, должно быть, год назад или больше… Ну, по крайней мере год назад. Она только что ушла с работы в социальной помощи, но все равно приходила к нему в дом каждый день. Я сидела здесь и работала над нашим каталогом, и Тревор тоже был дома, когда она подошла к двери и спросила, не засвидетельствуем ли мы один документ для Эрика. Это было совершенно неожиданно – я хочу сказать, что раньше почти с ней не разговаривала, и она игнорировала меня, когда встречала на улице. Она сказала, что ему нужно подписать документ, и нужны два свидетеля. А потом, знаете, что она сказала? Что было бы лучше, если б мы не были женаты, и вообще никак не связаны друг с другом! Я была поражена. Ну, я подумала, что это имеет какое-то отношение к дополнительному пособию, и собиралась пойти, но Тревор спросил у Гвен, что это за бумага, и она ответила, что это пустяки, нам не о чем беспокоиться, просто анкета. Ну, естественно, Тревора это объяснение не удовлетворило, и он сказал, он должен знать, что мы подписываем до того, как пойдем туда, и тогда она сказала, что это завещание Эрика.

– И меня это очень насторожило, как вы можете себе представить, – вставил Моррисон. – Это дурно пахло, если вы меня понимаете.

– Совершенно верно, это дурно пахло, – подтвердила его подруга. – Во всяком случае, я просто сказала, что мы очень заняты, чтобы она на нас не рассчитывала. Гвен ответила, что всё в порядке, что она быстро найдет еще кого-нибудь и что в любом случае ее племянница приедет завтра вечером. Я думаю, вы уже знакомы с этой племянницей, не так ли? Это та, у которой такой вид, будто она модель, демонстрирующая одежду…

Все это звучало довольно интересно и было бы полезно, если бы Гвен Робсон подозревали в убийстве, а Эрик Своллоу и любой из этих других стариков и старух были жертвами. Но жертвой стала именно она. Вексфорд задал вопрос о передвижениях Ральфа Робсона, и Никола Резник смогла сообщить ему, что слышала какие-то звуки из соседнего дома поздним вечером в четверг. Стена между домами была тонкой, и можно было услышать щелчок выключателя, когда включали или выключали свет, постукивание палки Робсона и, конечно, телевизор.

Чем ей особенно запомнился прошлый четверг?

У Робсона работал телевизор, и шла детская программа «Голубой Питер», сказала Никола. Она началась в пять минут шестого, а за ней шла программа о здоровье, рассказывающая о микроэлементах в качестве пищевых добавок. Резник ею заинтересовалась и включила свой телевизор, хотя телевизор Робсона работал так громко, что ей можно было этого и не делать.

* * *

Снова вечер четверга, через неделю после убийства. Семь дней назад Клиффорд Сандерс въехал на Куин-стрит со стороны Хай-стрит на машине своей матери и поставил ее с левой стороны от счетчика, а потом бросил, если верить его словам, в щель сорок пенсов, что давало право на час стоянки. Но он приехал без двадцати минут пять, и поэтому, когда ушел от Олсона, на счетчике еще оставалось десять оплаченных минут. И он просидел эти десять минут, размышляя над тем, о чем они говорили с Олсоном, обо всей этой чепухе насчет Додо. Хотя Бёрден в это ни на секунду не поверил.

Инспектор зашел во все магазины по обеим сторонам этой части Куин-стрит: в бакалею, рыбную лавку, магазин фруктов, винный магазин, два дешевых салона одежды и парикмахерскую «Волосяной покров». Трудность выяснить правду заключалась в том, что красный автомобиль «Метро» регулярно ставили возле одного из этих счетчиков в четверг вечером, поэтому сложно было узнать, когда он там стоял, а когда нет, и когда Клиффорд сидел в нем, а когда в машине никого не было. Одна из мастериц в парикмахерской была уверена, что иногда видела молодого человека в автомобиле за рулем: он просто сидел, словно погрузившись в задумчивость, и при этом не читал и не смотрел в окно, ничего такого.

Спрятавшись за витриной винного супермаркета, Бёрден наблюдал, как без десяти минут пять приехал Клиффорд. Свободного счетчика не оказалось, и он проехал почти до самого перекрестка с Касл-стрит, а потом повернул и медленно вернулся обратно. В это время со стоянки начала выезжать одна из машин, и поэтому Сандерс подождал, пока место освободится и поставил туда свой автомобиль, после чего вылез и запер его. День был сырой и очень холодный, и на нем было серое пальто из твида и серая вязаная шапочка, натянутая низко на уши. Издалека, пришлось признать Майклу, он походил не столько на девушку, сколько на старуху. Парень бросил пару монет в счетчик, который, наверное, еще работал после прежней оплаты, а потом очень медленно перешел через дорогу, будто у него было еще полно времени и он уже не опоздал на назначенную встречу на целых двадцать пять минут, как было в действительности. В душу Бёрдена невольно закралось восхищение методом Сержа Олсона, который нарочно назначал пациенту время за полчаса до пяти часов, и знал, что тогда он приедет в пять.

После того как Клиффорд исчез в соседней с парикмахерской двери, инспектор прошелся по Касл-стрит и осторожно поговорил с ювелиром, которого он подозревал в скупке краденого. Потом зашел в телефонную будку, позвонил жене и сказал, что может прийти позже обычного, но не очень поздно, около половины девятого. Чашка чая и пирожное в кафе «Куинс» – и без двух минут шесть он вернулся на Куинс-стрит. Начинался ледяной дождь, и стало темно, как в полночь, хотя здесь темноту ярко освещал расплывчатый желто-белый свет фонарей, с которых падали капли. Они превращали тротуары в блестящее, грязное золото и серебро. Начали появляться снежинки между серебристыми струйками дождя.

Клиффорд вышел из двери Олсона в две минуты седьмого. Он не спешил, но двигался гораздо быстрее, чем когда приехал. Бёрден, спрятался от дождя и от взгляда Сандерса у дверей лавки зелени – они закрывались и открывались, люди протискивались мимо него и проносили лотки с цикорием и баклажанами. Клиффорд сел в машину, даже не взглянув на счетчик, завел мотор и уехал, когда стрелки наручных часов инспектора показали пять минут седьмого.

* * *

Вексфорд читал и слышал о людях, которые видели у кого-то на руке клеймо концентрационного лагеря, но самому ему никогда его видеть не доводилось. И сейчас он его тоже не увидел, так как в этот холодный вечер руки Диты Яго закрывала шерстяная кофта, которая сама по себе была произведением искусства: вязаным гобеленом из ниток зелено-фиолетового, ярко-красного и синего цветов. Но когда старший инспектор бросил вопросительный взгляд на большую кипу рукописей, лежащую на столе этой странной, полной вещей комнаты, а также на блокноты и отдельные листы бумаги, надписанные конверты и отзывы, лежащие, возможно, в каком-то порядке, она ему кивнула.

– Мой великий труд, – сказала миссис Яго, и ее улыбка придала скромность этому замечанию. – Мои воспоминания об Освенциме.

– Об Аушвице?[8] – переспросил полицейский.

Женщина кивнула, подняла верхний лист манускрипта и перевернула его так, чтобы можно было видеть только его чистую сторону.

Глава 9

Комната имела такие же размеры и форму, как та, в которой Вексфорд беседовал с Робсоном и его племянницей, та, которую Тревор Моррисон и Никола Резник использовали в качестве офиса, и как детская Джона Уиттона. Она находилась на противоположной стороне от улицы, и ее окна выходили на другую сторону, но отличалась от всех других в главном: в ней было полно мебели, любопытных и интересных вещей, стопок книг и разных бумаг, а также украшений на стенах. Ничего подобного Вексфорд раньше не видел.

Если не смотреть в окно – на аккуратную небольшую дорогу, на деревья на тротуаре в окружении кусочков зелени и на двойные дома, – можно было поверить, что находишься где угодно, но только не в муниципальном жилом районе на окраине сельского английского городка. Невозможно было определить, какими обоями обклеены стены или в какой цвет они выкрашены, так как их целиком закрывали драпировки, которые сначала показались старшему инспектору роскошными, затейливыми вышивками, но затем, приглядевшись получше, он увидел, что это вязание. Усилия Доры в области так называемого «простого рукоделия», результатом которых были свитера для внуков, дали ему возможность распознать это. Но это вязание переливалось всеми цветами радуги, которые сочетались и контрастировали друг с другом, создавая абстрактные узоры колоссальной сложности, а также картины, которые своими сильными, примитивными образами напомнили ему картины Руссо. На одной из них тигр крался через джунгли среди огромных листьев папоротника и темных, усыпанных плодами веток, на другой девушка в саронге гуляла с павлинами, а еще одна вязаная картина, самая большая, которая занимала целиком одну стену и была, очевидно, составлена из отдельных панелей, изображала скорее Китай, нежели тропики. На ней был зеленый пейзаж с храмами на вершинах холмов и стадом оленей, бродящих между лесом и озером.

Хозяйка этого дома улыбалась, видя изумление полицейского. Он знал только, что она создала все это собственными руками, потому что одно произведение было еще не закончено: еще одна картина, изображающая джунгли, вырастала на круговых спицах, лежащих на круглом столике рядом с венецианскими стеклянными статуэтками в виде зверей и разрисованными фарфоровыми яйцами. Рукодельница уже закончила примерно половину.

– Вы – деятельная женщина, миссис Яго, – заметил Вексфорд.

– Мне нравится все время заниматься делом. – У Диты был незнакомый ему, гортанный выговор, может быть, польский или чешский, но сама ее английская речь отличалась безупречной грамматикой и синтаксисом. – Я два года пишу книгу и уже почти закончила ее. Одному богу известно, напечатает ли кто-нибудь такую книгу, но я написала ее ради собственного удовлетворения, чтобы изложить все на бумаге. И правду говорят… – Она опять улыбнулась ему. – Запиши это, изложи на бумаге, и уже не так ужасно будет вспоминать об этом. Это не лечит, но помогает.

– Писатель – единственный свободный человек, сказал кто-то.

– Кто бы это ни сказал, он знал, о чем говорит.

Миссис Яго села напротив старшего инспектора и взялась за свое вязание. После чая из гибискуса Николы Резник и чая с бергамотом мисс Маргарет Андерсон – она утверждала, что никогда не разговаривала с миссис Робсон и услышала о ней только после ее смерти, – Вексфорд почувствовал облегчение, что эта дама ничего ему не предложила. Ее пухлые пальцы сужались к кончикам, и обручальное кольцо глубоко врезалось в один из них. Она была очень крупной женщиной, однако почему-то не выглядела толстой и некрасивой, а кроме того, у нее были красивой формы ноги с тонкими щиколотками и маленькими ступнями в крохотных черных шлепанцах. Остатки цыганской красоты проступали на ее полном лице с розовыми щеками. Черные блестящие глаза в паутине морщинок напоминали драгоценные камни в гнезде из волокон. Волосы, все еще черные, были зачесаны назад и стянуты гребнями в большой блестящий узел.

– Вы пришли и предложили кое-что купить для мистера Робсона, – начал полицейский. – Это заставляет думать, что вы, наверное, хорошо с ними знакомы.

Дита подняла на него взгляд, и ее пальцы на секунду остановились.

– Я с ними совсем не знакома. Не будет большим преувеличением сказать, что я говорила с мистером Робсоном всего второй раз, не считая того, что мы здоровались по утрам.

Вексфорд был разочарован. Он очень надеялся на эту женщину, хоть и совершенно безосновательно. Что-то в ней внушало ему уверенность, что она – человек правдивый.

– Он – мой сосед, – сказала миссис Яго. – Он потерял жену. А она умерла такой ужасной смертью, и это самое меньшее, что я могла сделать. Мне это не составило никакого труда, мистер Вексфорд. Хотя я не из числа «добрых самаритян». Моя дочь возит меня за покупками или сама привозит мне продукты.

Старший инспектор отметил, что она запомнила его имя, несмотря на то, что лишь мельком видела его удостоверение.

– Возможно, вы его не знали, но знали его жену, не так ли? – поинтересовался он.

Его собеседница довязала ряд до конца и повернула соединенные проводом спицы.

– Почти не знала, – сказала она. – Вы мне поверите, если я скажу вам, что впервые зашла к ним в дом? Позвольте мне вам кое-что объяснить. Я не хочу, чтобы вы теряли время на человека, который так мало может вам рассказать. Когда я вышла из лагеря, меня положили в армейский госпиталь. Там был один мужчина, санитар отделения, и он влюбился в меня. Бог знает, почему, так как я напоминала скелет, и у меня выпали все волосы. – Женщина улыбнулась. – Трудно себе это представить, глядя на меня сейчас, правда? И я очень стремилась набрать вес, все говорили, что я должна поправиться. Ну, этот мужчина – капрал Яго, Артур Яго, – он на мне женился и сделал меня англичанкой. – Она указала на стопку листов рукописи. – Все это описано в книге. – Снова принимаясь за вязание, она продолжила: – Но хотя я старалась, я так и не стала до конца англичанкой, мистер Вексфорд. Я так и не привыкла к привычке англичан всегда делать вид, что в садике все прекрасно. Вы понимаете, что я имею в виду? В садике не всегда все прекрасно. В кустах водятся змеи, и черви под камнем, и половина растений ядовиты…

Полицейский улыбнулся той картине, которую она нарисовала.

– Например, мистер Робсон – этот бедняга, – он скажет: «Чему быть, тому не миновать; может, все это к лучшему, жизнь должна продолжаться…», – говорила пожилая дама. – И мисс Андерсон, живущая дальше по улице, она нашла в конце концов мужчину, который хотел на ней жениться, когда ей было шестьдесят лет, и когда он умер за неделю до свадьбы, что она сказала? «Может быть, было уже слишком поздно, может быть, они оба пожалели бы об этом…» К этому я привыкнуть не могу.

– Но это основной принцип выживания, миссис Яго.

– Возможно. Однако я не могу понять, что помешает выжить, если сначала человек заплачет, разгневается и проявит свои чувства. По крайней мере, это не мой принцип, и мне он не нравится.

Вексфорд, который с удовольствием продолжил бы это исследование английских эмоций или их отсутствия, тем не менее, подумал, что пора двигаться дальше. Его охватила усталость, и голова снова разболелась, будто стиснутая плотной повязкой над глазами. По чистой случайности ему улыбнулась удача, когда интуиция заставила его произнести имя старика, жившего на несколько домов дальше, в Берри-клоуз.

– Эрик Своллоу, – сказал он. – Его вы так же плохо знаете?

– Я знаю, кого вы имеете в виду, – ответила Дита и положила вязание на колени. – Это было довольно забавно, но не имело никакой связи с убийством бедной миссис Робсон. Я хочу сказать, что это просто пустяк, правда.

– Хорошо. Но если это забавно, я бы хотел послушать. В этом деле очень мало такого, что меня смешит.

– Этот бедный старик умирал. Это не смешно, конечно. Если б я была англичанкой, то сказала бы: «Возможно, это было милосердное избавление, не так ли?»

– В самом деле?

– Ну, он был очень старый, почти девяносто лет. У него была дочь, но она жила в Ирландии и тоже была уже немолода, естественно. Миссис Робсон много для него делала – я имею в виду, что после того, как она перестала работать помощницей по дому и получать за это деньги, она все равно приходила к нему почти каждый день. В конце концов, когда он уже не мог встать с постели, его увезли, и он умер в больнице…

Вексфорд рассматривал огромный ковер с изображением пейзажа, но стук дверцы машины заставил его повернуть голову, а потом, почти сразу же, раздался звонок в дверь. Миссис Яго встала, извинилась и вышла в прихожую удивительно легкой, пружинистой походкой. Послышались звонкие детские голоса. Потом входная дверь снова захлопнулась, и хозяйка вернулась с двумя девчушками; младшая, хоть и была слишком большой, сидела у нее на руках, а старшая, которой на вид было лет пять или шесть, одетая в школьную форму и темно-синее пальто, желтый с синим шарф и фетровую шляпку с полосатой лентой, шла рядом.

– Это мои внучки, Мелани и Ханна Куинси. Они живут на Даун-роуд, но иногда их мамочка привозит их ко мне на часик-другой, и мы с удовольствием пьем чай, правда, девочки? – Малышки молчали со смущенным видом, и Дита опустила Ханну на пол. – Чай уже готов, и мы будем пить его ровно в пять часов. Ты мне скажешь, когда будет без трех минут пять, Мелани, – мама говорила, что ты уже умеешь определять время по часам.

Ханна сразу же подошла к столику, где стояли стеклянные животные и лежали раскрашенные яйца. И хотя у старшей девочки была с собой книжка для чтения, которую она раскрыла, она настороженно и внимательно следила за младшей сестрой, которая трогала хрупкие предметы. Вексфорд по собственному опыту слишком хорошо знал преимущества и подводные камни таких отношений, стрессы, возникающие в детстве и длящиеся потом всю жизнь.

Дита Яго снова спокойно взялась за вязание.

– Так вот, я рассказывала вам о старом мистере Своллоу. Однажды вечером – кажется в четверг, год назад или чуть раньше – позвонили в дверь, и явилась миссис Робсон. Она хотела, чтобы я пошла вместе с ней домой к мистеру Своллоу и что-то засвидетельствовала. Фактически ей были нужны два человека, и она увидела у дома машину моей дочери, поэтому знала, что Нина у меня. Потом я узнала, что она уже заходила к супругам, которые живут на другой стороне улицы. Его зовут Моррисон, а ее имени я не знаю, но они почему-то не захотели этого сделать. Как я уже сказала, я с ней не обменялась и двумя словами до этого дня, а с Ниной она вообще не была знакома. Мне пришлось представить их друг другу. Но это не помешало ей попросить нас обеих прийти туда и засвидетельствовать этот документ.

– Ханна, я очень рассержусь, если ты разобьешь эту лошадку, – сказала Мелани.

Последовала борьба – старшая внучка изо всех сил старалась вырвать из рук сестры синюю стеклянную фигурку. Младшая топнула ножкой.

– Бабушка очень расстроится, если ты ее разобьешь. Бабушка будет плакать! – крикнула Мелани.

– Нет, не будет! – пискнула ее сестра.

– Отдай ее мне, пожалуйста, Ханна. Делай, что тебе говорят.

– Ханна будет плакать! Ханна будет кричать!

Тени Сильвии и Шейлы…

Дита Яго вмешалась – посадила младшую девочку, которая уже осуществила свою угрозу, к себе на колени. Мелани выглядела возмущенной и мрачно хмурилась.

– Птички в гнездышке должны жить мирно, – сказала миссис Яго, не без иронии, как показалось Вексфорду. Она погладила малышку по гриве темных кудрявых волос. – Мы думали, это имеет какие-то отношение к деньгам, которые он хотел получить от… – как это называется? От Министерства здравоохранения, что ли, дополнительное пособие… Для этого ведь нужно заполнить анкеты, да? Во всяком случае, мы пошли с ней к мистеру Своллоу, а когда пришли туда, обнаружили, что он спит в постели. Миссис Робсон была несколько обескуражена. Моя дочь спросила, что это за анкета, и подписал ли он ее уже сам. Ну, видно было, что миссис Робсон не хотела отвечать. Она сказала, что сейчас разбудит мистера Своллоу, что это важно и что он бы хотел, чтобы она его разбудила.

Ханна, закончив плакать, сунула большой палец в рот и, разжав второй кулак, показала сестре синюю стеклянную лошадку, но сжала кулак снова, как только Мелани попыталась выхватить ее.

Старшая девочка надменно отвернулась.

– Без пяти пять, бабушка, – сказала она.

– Хорошо. Я просила сказать, когда будет без трех минут. Во всяком случае, тот лист бумаги, который мы должны были подписать, лежал на столе, лицевой стороной вниз. Я хочу сказать, мы подумали, что это именно он, – и оказались правы. Нина просто подняла его и один раз взглянула – и что это было, по-вашему?

Вексфорд очень хорошо понимал, что это было, но решил не портить попытку миссис Яго произвести впечатление, и лишь пожал плечами.

– Это было завещание, написанное на бланке для завещаний. Нина его не прочла, потому что миссис Робсон выхватила его, но мы могли догадаться, что в нем написано. В нем он оставлял все деньги миссис Робсон. Три тысячи фунтов – он всегда хвалился этой суммой, здесь все это знали. И она за ними охотилась – она деньги любила, можете не сомневаться. Ну, мы обе отказались. Потом мы сказали друг другу: нет, ни за что, ни за какие коврижки. Предположим, эта его дочь подаст в суд, и нам придется туда ехать и говорить, что мы это подписали…

– И как на это среагировала миссис Робсон? – спросил старший инспектор.

– Без трех минут пять, бабушка, – сказала Мелани.

– Иду, дорогая. Ей это не понравилось, но что она могла поделать? Я невольно рассмеялась, когда мы вышли на улицу. Позже я слышала, что она пыталась позвать других соседей на этой улице, но ей не повезло – она так и не смогла зазвать никого, кроме своей племянницы. И всего через несколько дней после этого мистера Своллоу увезли, а когда он умер, завещания не оказалось, и его дочь получила эти деньги – ведь она его настоящая наследница, понимаете, и это совершенно правильно. А теперь я должна выполнить свое обещание девочкам.

Пожилая женщина поставила ребенка на пол, положила вязание на стол и встала.

– Вы останетесь выпить чаю? У нас есть бабушкин вариант торта «Захер».

Вексфорд поблагодарил, но отрицательно покачал головой. Он договорился с Дональдсоном, чтобы тот заехал за ним в пять часов, и думал о том, с каким большим удовольствием сейчас откинется на спинку кресла в автомобиле и закроет глаза. Ханна тихо подкралась к столику и поставила лошадку на место среди других животных – поставила очень точно, идеально скоординированными движениями тонких пальчиков. Ее глаза при этом не отрывались от сестры, а губы почти улыбались. Это напомнило полицейскому о том, как Шейла много лет назад играла с фарфоровой фигуркой, которую Сильвия (и больше никто) запрещала ей трогать. И Шейла, так же, как и эта малышка, дразнила сестру, поглядывая на нее с вызовом через плечо с легкой улыбкой Джоконды.

– Конечно, надо отдать ей справедливость, она хотела получить эти деньги не для себя, – прервал его задумчивость голос Диты. – Они были предназначены для него, все досталось бы ему.

Старший инспектор уже уходил, и когда они вышли в прихожую, хозяйка добавила:

– А вы не хотите узнать, где я была вечером прошлого четверга?

– Расскажите мне, – улыбнулся ее гость.

– Моя дочь всегда отправляется по магазинам во второй половине дня в четверг, и обычно берет меня с собой. Но на прошлой неделе она высадила меня возле публичной библиотеки на Хай-стрит и оставила девочек со мной. Она забрала нас в пять тридцать.

«Почему она хотела непременно рассказать мне об этом?» – удивился Вексфорд. Возможно, только для того, чтобы избежать повторного визита? Или он вообразил себе то, на что и намека не было в ее голосе, из-за тумана в голове и огромной усталости, которая на него навалилась? Проходя мимо зеркала в прихожей по дороге к выходу, он мельком увидел свое бледное лицо и разбитый нос боксера-профессионала, еще не оправившегося после боя, и быстро отвернулся. Старший инспектор не страдал нарциссизмом и не любил разглядывать собственное отражение.

Дверь за ним закрылась. Требовательные голоса внучек помешали миссис Яго сказать те любезные слова прощания, которые она могла бы произнести. Было без нескольких минут пять часов, так как ее часы спешили, и Вексфорд ждал машину с тревогой пенсионера-инвалида, ожидающего «Скорую помощь». Ему пришлось присесть на низкую стенку, и он ощутил скрип в своем разбитом теле. Вернуться на работу было неразумной идеей, но то, чем он занимался, не было похоже на работу – больше на светские визиты. Следовало предоставить Майклу самому расследовать это дело: он вполне на это способен. Специалист вроде Сержа Олсона сказал бы, что он, Вексфорд, совершает ошибку – только он, вероятно, не употребил бы слово «ошибка», – когда не решается делегировать свои полномочия, отказывается передать права более молодому человеку. Весьма вероятно, это признак недоверия, страх увидеть, что Майкл узурпирует его место и даже его работу. Психология, уже не в первый раз подумал старший инспектор, часто бывает не права.

Мимо проезжали машины. С сильной внутренней дрожью, даже мысленно съежившись, мужчина попытался представить себе, как бы он снова сел за руль, включил зажигание, перевел рычаг скоростей… Конечно, этого ему делать не придется, но вообще ведь это просто: перевести рычаг из положения «стоянка» в позицию «вождение». Но при мысли о том, как он положит руку на рычаг, перед его глазами возникла темнота, и Вексфорд услышал звук, о котором у него не осталось воспоминания: грохот взрыва. Он закрыл глаза, потом открыл их и увидел, как Дональдсон сворачивает к обочине.

* * *

Интуиция, в которую Бёрден не мог до конца поверить – все это казалось поведением самых тупых, самых бесчувственных людей, – заставила его подумать, что Клиффорд Сандерс направляется к автостоянке торгового центра «Баррингдин». Полицейский не мог последовать за ним: у него под рукой не было машины, а отправившись туда пешком, сказал он себе, он зря потеряет время. Никто бы этого не сделал. Никто не стал бы возвращаться на место такого ужасного преступления ровно через семь дней с точностью до часа, и проходить там тот же укоренившийся ритуал. За одним примечательным исключением то есть.

Майкл вошел в торговый центр через вход для пешеходов, где неделю назад стояла Додо Сандерс, гремя воротами и призывая на помощь. Но сначала он прошел на подземную автостоянку и спустился на лифте на второй уровень. По крайней мере, Клиффорд не поставил машину точно на то же место, что и неделю назад, но, возможно, он этого не сделал только потому, что именно это место и места рядом с ним были уже заняты. На этот раз машина Сандерса стояла в прямо противоположном конце от лифта и лестницы. Она оказалась пустой, что, возможно, означало, что он находится где-то в торговом центре.

Как и на прошлой неделе, подумал Бёрден, глядя на часы при зеленоватом сиянии длинных ламп дневного света. Шесть часов двадцать две минуты, но он, конечно, шел пешком и не сразу обнаружил машину. Клиффорд ходил на встречу с психотерапевтом в обычное время, в пять часов, поэтому сегодня он должен был заехать за матерью позже. Возможно, в шесть тридцать? Центр закрывается в шесть и обычно пустеет уже в пять пятнадцать – будет ли она готова ждать его? Но пока полицейский думал об этом, наблюдая, как последние автомобили выезжают задним ходом и уносятся прочь, он услышал гудение спускающегося лифта. Клиффорд и его мать вышли из него, и Бёрден посмотрел, как они пошли к их машине. Молодой человек нес два пакета «Теско» и плетеную корзинку, и инспектор подумал, что со спины его легко принять за девушку: было что-то такое в его пухлых бедрах и в довольно мелких шажках. Инспектор догнал их, когда Клиффорд поднимал крышку багажника «Метро».

Миссис Сандерс обернулась и одарила полицейского взглядом василиска.

Она не надела шляпу, и ее волосы стояли вокруг головы пушистым облаком, что ей совсем не шло. Красная губная помада сверкала на ее бледном лице. Майкл уже думал о том, что напоминает ему такой цвет кожи, и теперь понял: сырую рыбу, полупрозрачный, белый цвет со слегка розоватым отливом. Женщина сказала ему холодно и совершенно спокойно:

– Мне бы хотелось, чтобы я тогда никому не сказала о том, что нашла труп. Жаль, что я не промолчала. – Тут Бёрден получил слабое представление о той леденящей властности, с которой эта дама управляла своим сыном, несомненно, с самого раннего детства. В ее тоне звучала ужасающая точность, подкрепленная огромным запасом нервной энергии. – Обычно я не поступаю глупо. Мне следовало проявить достаточно здравого смысла и не впутываться в это, я должна была последовать примеру сына.

– Что это был за пример, миссис Сандерс? – спросил Бёрден.

Дороти была занята тем, что смотрела, который сейчас час – на своих наручных часах и на часах в автомобиле, для чего ей пришлось наклониться.

Она рассеянно ответила:

– Он ведь убежал, не так ли?

– Это вы мне сказали. У меня есть свои представления о том, что он делал, и побег – всего лишь малая часть этого.

Клиффорд стал открывать дверцу со стороны водителя, и инспектор добавил:

– Вы не могли бы меня подбросить? Мы можем отвезти вашу мать домой, а потом еще раз побеседуем с вами в полицейском участке.

Сандерс ничего не ответил. Единственным признаком того, что он услышал Бёрдена, было то, что он протянул руку и открыл замок на задней пассажирской двери. По пути на Ясеневую аллею никто не проронил ни слова. Половина проезжей части этого конца Форби-роуд ремонтировалась: на ней установили временные светофоры, и выстроилась длинная вереница машин. Додо Сандерс, сидящая впереди, рядом с Клиффордом, стащила с руки перчатку и отвернула обшлаг рукава пальто, чтобы посмотреть на наручные часы. Почему ей так важно знать точное время их выезда с автостоянки и точное время начала их стояния в пробке у светофора, Бёрден не понимал. Но, возможно, в этих взглядах на часы не было совсем никакого смысла. Может быть, ей просто необходимо знать время, необходимо знать время весь день, каждый день, каждые пять минут.

Она заговорила, когда Клиффорд подъехал к бровке:

– Я могу сама внести покупки в дом. Нет необходимости идти со мной.

Однако ее сын вышел из машины, достал пакеты из багажника и понес их к входной двери, после чего, отперев ее, посторонился, пропуская мать вперед. Бёрден все это понял. Дороти была одной из тех людей, которые говорят такие вещи, но не придают им значения. Она была из тех, кто говорит: «Не беспокойтесь обо мне, я и сама справлюсь» или «Не надо писать мне благодарственное письмо», а потом поднимают скандал, когда их оставляют одних или когда такое письмо не приходит. Его теща немного походила на нее, но миссис Сандерс была в тысячу раз хуже.

Клиффорд опять сел за руль, а Бёрден остался на своем месте, сзади. Ему было все равно, разговаривают они или нет, – поговорят в участке. Молодой человек вел машину в привычной для него манере, медленно и осторожно, сигналил и тормозил без особой необходимости. Он нарушил молчание, только когда они встали на последнее свободное место на стоянке:

– В чем вы меня подозреваете?

Майкл неохотно отвечал на вопросы такого рода. Ему казалось, что они низводят его до уровня изобретательности и простоты Клиффорда. Или, может быть, более удачным здесь будет слово «бесхитростность»?

– Давайте оставим это до тех пор, пока не войдем внутрь, – предложил инспектор.

Он позвал Диану Петтит, и они вместе проводили Клиффорда в комнату для допросов, обложенную кафелем. Конечно, уже стало темно, причем стемнело уже два часа назад, и освещение в комнате было таким же беспощадным и бескомпромиссным, как на автостоянке торгового центра, но гораздо более ярким. Зато здесь работало центральное отопление, как и во всем здании. Полицейским, как и тем, кого они допрашивают, однажды заметил Бёрден кому-то без всякой иронии, часто приходится сидеть здесь часами. Окружившее Сандерса тепло, гораздо большее, чем у него дома, вынудило его попросить позволения снять пальто и шляпу. Он был из тех, кто просит разрешение, прежде чем что-то сделать, – без сомнения, спрашивать разрешение входило в правила достойного поведения, которые ему вдалбливали с самого детства. Он сидел и переводил взгляд с Дианы на Майкла и с Майкла на Диану, словно озадаченный новичок, которого сбивают с толку школьные правила.

– Я бы хотел, чтобы вы сказали мне, в чем меня обвиняют, – повторил он свой вопрос.

– Я пока ни в чем тебя не обвиняю, – ответил Бёрден.

– Тогда в чем вы меня подозреваете.

– Разве ты не знаешь, Клиффорд? И не догадываешься? Ты думаешь – в краже утвари из церкви?

– Я не хожу в церковь. – Парень выдавил слабую улыбку.

Инспектор впервые увидел, как он улыбается. Эта улыбка далась ему с трудом, будто ему пришлось выполнить какой-то полузабытый процесс запуска механизма, последовательно нажать ряд кнопок и дернуть за рычаг, что вызвало раздражение Бёрдена.

– Тогда, возможно, ты угнал машину, – предположил полицейский. – Или стащил сумочку у дамы.

– Простите. Я не понимаю, к чему вы клоните.

Голос Майкла зазвучал более резко:

– Ты не возражаешь, если я запишу наш разговор? Я имею в виду – на пленку?

– А что-то изменится, если я буду возражать?

– Конечно. У нас не полицейское государство.

– Делайте что хотите, – равнодушно ответил Клиффорд и стал наблюдать, как Диана начала записывать. – Вы мне собирались сказать, что, по вашему мнению, я сделал?

– Позволь мне рассказать тебе, что произошло, на мой взгляд. Я думаю, ты встретил миссис Робсон в торговом центре, в «Теско». Ты не видел ее давно, но ты ее знал, и она знала тебя, и знала о тебе нечто такое, что ты хотел бы сохранить в тайне. Интересно, что это было. Я пока не знаю, честно, не знаю, но ты мне скажешь. Надеюсь, ты мне сегодня это скажешь.

Сандерс ответил прерывистым голосом:

– Когда я впервые увидел миссис Робсон, она была мертва. Я никогда в жизни раньше ее не видел.

– Ты увидел подходящий случай, Клиффорд. Вы с ней были одни, и тебе очень хотелось убрать ее с дороги…

Инспектору пришлось напомнить себе, что перед ним мужчина, а не мальчик, не подросток. И не простак. Не умственно отсталый. Это учитель, у него университетский диплом. Его невыразительное, мягкое лицо стало еще больше похожим на губку, но в каждом из его тусклых глаз горела искра. Голос Клиффорда превратился в писк. Страх, или чувство вины, или бог знает что еще что-то сделали с его связками, и голос превратился в сопрано евнуха.

– Вы же не хотите сказать, что думаете, будто я кого-то убил? Я?! Вы это хотите сказать?

Не желая подыгрывать этому представлению, этому тщеславию – потому что чем еще можно это объяснить? – которое заставляло человека верить, что он может делать все, что ему угодно, не опасаясь разоблачения, Бёрден сухо произнес:

– Наконец-то он понял.

В следующую секунду парень вскочил на ноги – и Диана тоже вскочила, отступив от стола. Клиффорд подпрыгнул, его лицо и губы побелели от непритворного потрясения, а пальцы впились в край стола, и он стал трясти его, дергать, как недавно его мать трясла сетчатые ворота.

– Я? Убил кого-то? Вы сошли с ума! Вы все обезумели! Почему вы напустились на меня? Я и не понимал, что вы это имеете в виду, со всеми вашими вопросами, мне и в голову не приходило… Я думал, что я просто свидетель. Чтобы я кого-то убил?! Такие, как я, не убивают людей!!!

– А какие убивают, Клиффорд? – Бёрден заговорил спокойно, снова садясь на стул. – Некоторые говорят, что каждый способен на убийство.

Он встретил взгляд круглых, неподвижных глаз молодого человека. Капли пота выступили на его пухлом лице, на серой коже, похожей на замазку, и одна капля потекла по верхней губе между двумя стрелками усов. Теперь Майкл испытывал к нему презрение, смешанное с нетерпением. Этот юноша даже не был хорошим актером. Было бы интересно послушать, как все это прозвучит на записи, эти его слова насчет убийства. Инспектор даст послушать ее Вексфорду, и посмотрим, что тот скажет.

– Садись, Клифф, – сказал Бёрден, растущее в нем презрение заставило его оставить подозреваемому еще меньше самоуважения, сократив его имя. – У нас будет долгий разговор.

* * *

Когда Вексфорда высадили возле дома Сильвии, он был совершенно без сил. Как бы ему хотелось выздоравливать в своем доме, только в обществе своей жены! Ему пришлось согласиться выпить, хотя виски доктор Крокер строго запретил. Кто-то принес вечернюю газету: статья на первой странице рассказывала о человеке, который весь день «помогал полиции расследовать возмутительный взрыв бомбы в Кингсмаркхэме». Фотографии не было, и, конечно, не было никакого имени или описания, ничего такого, что могло бы позволить идентифицировать человека, который хотел, чтобы Шейла умерла, который питал к ней именно такую, холодную, обезличенную, политическую ненависть.

Мальчики смотрели телевизор, а Сильвия пыталась писать эссе на тему о психологическом насилии над престарелыми людьми.

– Об этом я все знаю, – сказал ей Вексфорд. – Хочешь взять у меня интервью?

– Ты не престарелый, папа, – возразила его дочь.

– Я чувствую себя престарелым.

Дора пришла и села рядом с ним.

– Я ездила посмотреть на наш дом, – сообщила она. – Строители приходили и накрыли его от непогоды. По крайней мере, дождь туда не проникнет. О, и звонил главный констебль – что-то насчет дома, который мы можем получить, если хотим. Мы ведь хотим, да, Рег?

Сердце у Вексфорда подпрыгнуло раньше, чем он почувствовал себя неблагодарным по отношению к Сильвии.

– Он сказал, где этот дом?

– В Хайлендз, по-моему. Да, я почти уверена, что он сказал «Хайлендз».

Глава 10

Раскаяние было, наверное, слишком сильным словом, однако весь тот уик-энд Бёрден чувствовал неудовольствие с легким оттенком стыда. Он сказал себе – и даже повторил это своей жене, которая опять вернулась домой с их сыном, – что именно это характерно для их работы, работы полиции.

– Цель оправдывает средства, Майкл? – спросила она.

– Отрицать это было бы всего лишь идеализмом. Каждый день во всем, что мы делаем, это подразумевается, пусть даже мы и не признаемся в этом. Когда мы переживали трудное время с Марком и решили, что единственный выход – позволить ему плакать, сколько захочется, и что через две ночи он от этого исцелится, мы говорили, что цель оправдывает средства.

Инспектор взял ребенка на колени, и Дженни улыбнулась.

– Ты только не учи его этому, ладно?

Майкл позволил себе поиграть полчаса с сыном и съесть ланч, а потом вернулся в полицейский участок, в комнату для допросов, и снова взялся за Клиффорда Сандерса. Но по пути туда оставшаяся позади и ожидающая его впереди задача продолжала его мучить, неприятная перспектива заставляла морщить нос. Так ли это далеко от пытки, в конце концов? Клиффорду приходится сидеть там, в этой неудобной комнате, его на какое-то время, иногда на целый час, оставляют одного, еду ему приносит на подносе равнодушный констебль… И все было бы не так плохо, если б этот парень был крепче и меньше походил на ребенка. Он выглядел большим ребенком, кем-то вроде Билли Бантера[9]. Его недоумение сменил стоицизм: он напустил на себя вид храброго парня и намеревался немного побыть им. Но тут он ведет себя глупо, сказал себе Бёрден. Мужчина – это мужчина, образованный, возможно, невротичный, но в здравом уме, просто ему не хватает характера и силы духа. А посмотрите, что он сделал! Факты говорят за себя. Клиффорд находился в торговом центре, его видели вместе с миссис Робсон, у него была гаррота, и он убежал.

Вероятно ли, что он нашел тело, накрыл его, потому что оно напоминало его мать, а потом убежал? Никто не ведет себя так, разве что на страницах популярной книги по психиатрии. Все эти теории, которые, несомненно, проповедовал Серж Олсон – насчет того, что невротики выбирают себе определенных подружек, потому что ищут мать, или работодателей, похожих на их отцов, или что можно питать отвращение к сексу после того, как ты увидел свою мать в нижнем белье, – с точки зрения Бёрдена, все это подходило только для книг, читаемых на кушетке. И он, Майкл, – глупец, что позволил себе почувствовать мимолетную жалость к Клиффорду Сандерсу. Этот человек намеревался убить миссис Робсон, и ему это удалось. Разве он не отправился на встречу с ней, специально вооружившись гарротой?

Возможно, причиной неуверенности инспектора в себе было то, что он пока не сумел нащупать связь между Клиффордом и Гвен Робсон. Он знал, что связь должна быть и что, когда он ее найдет, его перестанет мучить это непрофессиональное, и, безусловно, не знакомое ему раньше чувство вины. Снова оказавшись лицом к лицу с Клиффордом, с помогавшим ему в новом допросе Арчболдом и с включенным магнитофоном, Бёрден напомнил себе, что полицейские девять раз допрашивали Сатклиффа, «йоркширского потрошителя», перед тем как арестовали его. А за время этих допросов Сатклифф убил свою последнюю жертву. Хорошенькое было бы дело, если б Сандерс еще раз кого-то убил, потому что он, Бёрден, такой щепетильный!

Он медленно опустился на стул. Клиффорд, который грыз ноготь, выдернул палец изо рта, будто вдруг вспомнил, что не должен грызть ногти.

– Твоя мать когда-нибудь болела, Клиффорд? – начал Майкл.

Непонимающий взгляд.

– Что вы имеете в виду?

– Она когда-нибудь болела так сильно, что ей пришлось лежать в постели? Когда она нуждалась, чтобы за ней кто-нибудь ухаживал?

– Однажды у нее было что-то, не помню названия. Что-то вроде сыпи, но она болит.

– Он имеет в виду опоясывающий лишай, – подсказал Арчболд.

– Правильно, лишай, – кивнул молодой человек. – Один раз она им болела.

– Помощница по дому приходила за ней ухаживать, Клиффорд?

Но этот подход никуда не привел. Оказалось, что Додо Сандерс провела в постели не больше нескольких часов за всю жизнь ее сына. Бёрден оставил эту линию допроса и заставил Клиффорда вспомнить всю последовательность событий, начиная с того времени, когда он ушел от Олсона, и до того момента, когда он выбежал с автостоянки через ворота для пешеходов. Парень безнадежно запутался во времени: сначала говорил, что приехал в центр в пять тридцать, а потом изменил время на десять минут седьмого. Майкл понимал, что он лжет. Все шло в соответствии с его ожиданиями, и его удивило только то, что произошло, когда он назвал Клиффорда полным именем, и тот спросил у него:

– Почему вы перестали называть меня «Клифф»? Вы можете так меня называть, если хотите. Я не возражаю. Мне это нравится.

* * *

В кабинете инспектора ждал отчет из лаборатории по исследованию той катушки с проводом в оплетке. Там было очень много технических деталей – Бёрден запутался в названиях полимеров, – но легко было понять совершенно определенный факт: кусочки пластика, обнаруженные в ране на шее миссис Робсон, были совсем не такими, как оплетка провода из ящика с инструментами Клиффорда Сандерса. Ну, он ошибся. Это могло означать, конечно, только то, что парень избавился от того провода, из которого сделал свою гарроту: выбросил его в речку, или, что более безопасно, в мусорный контейнер у своего или чужого дома. А пока Клиффорд может пару дней попотеть.

Сейчас заботой Майкла был Вексфорд: доктор Крокер строго запретил старшему инспектору возвращаться к работе в участке, и чтобы повидать его, Бёрдену пришлось поехать в дом Сильвии.

– Во всяком случае, я буду на месте событий, – сказал его шеф. – Я собираюсь поселиться в Хайлендз. Как тебе это нравится?

Инспектор усмехнулся:

– Это хорошо. Там есть два или три дома, принадлежащих полиции. Когда переедешь?

– Пока не знаю, – ответил Вексфорд, просматривая бумаги, которые привез ему Майкл. – Я думаю, та персона – полезное слово, не имеющее рода! – которую кассирша видела беседующей с миссис Робсон, – вовсе не Клиффорд Сандерс. По-моему, это была Лесли Арбел. Но я тебе скажу, в чем согласен с тобой: в том, что миссис Робсон была шантажисткой. Я тоже так считаю.

Бёрден с готовностью кивнул. Он всегда необычайно радовался, когда начальник одобрял что-то из его предположений.

– Она любила деньги, – сказал инспектор. – И готова была почти на все ради денег. Возьмем все то, что ты рассказал мне о завещании старика. Она бегала по всей улице в поисках свидетелей для завещания, по которому должна была стать единственной наследницей. Можно смеяться над тем, что она кого-то купала и стригла ногти какому-то старику, но разве эти, обычно неприятные услуги не хорошо оплачиваются? Наверное, есть еще много таких же вещей, которые мы пока не обнаружили.

– Миссис Яго говорит, что она делала все это ради своего мужа. Подразумевается, что тогда все это хорошо, что это ее оправдывает. Мне кажется, именно так считала и сама Гвен Робсон.

– Но почему Ральф Робсон так уж особенно нуждался в деньгах? – спросил Бёрден. – Кто-нибудь задавал себе этот вопрос? То есть, если б я сказал, что мне нужны деньги, я бы в действительности имел в виду Дженни, Марка и себя, всю семью. А ты имел бы в виду Дору и себя, конечно?

Вексфорд пожал плечами.

– Мы проверили ее счет в банке. На нем довольно много денег – больше, чем можно было ожидать. У Робсона есть собственный, личный счет, у них с женой не было общих сбережений. Но у Гвен Робсон имеется чуть больше тысячи шестисот фунтов, и это может быть результатом шантажа. Твоя идея состоит в том, что Гвен имела доказательства какого-то неблаговидного поступка Клиффорда и шантажировала его?

Майкл кивнул.

– Что-то в этом роде. И гусеница, наконец, превратилась в бабочку. Клиффорд и сам очень похож на гусеницу… я бы сказал, в каком-то смысле, – так почему не в этом?

– И что мог натворить Клиффорд? Наверняка речь идет об убийстве где-то в прошлом. Сексуальные отклонения в наше время никого не волнуют.

Судя по лицу Бёрдена, его они все же волновали.

– Гвен Робсон они волновали.

– Да, но невозможно представить себе, что это волнует школу, где полно учащихся, или Додо Сандерс, если уж на то пошло. Ей трудно приписать какие-то моральные убеждения. Она производит на меня впечатление человека, который никогда не слышал об этике и не считал нужным думать о ней.

Майкла это не интересовало.

– Я выясню, что это было, – пообещал он. – Я над этим работаю. – Он стал внимательно изучать лицо Вексфорда: уже бледнеющие синяки, порез, от которого может навсегда остаться шрам, хотя может и не остаться. – Пришлось отпустить того парня, которого они считали твоим террористом. Это передавали в утренних новостях.

Старший инспектор кивнул. Ему уже позвонили и сообщили об этом, и последовала долгая беседа, закончившаяся просьбой принять участие в совещании в Скотленд-Ярде. Доктор Крокер дал на это разрешение очень неохотно, и он бы ни за что не согласился, если б знал, что Вексфорд собирается поехать туда за рулем автомобиля. Когда Бёрден ушел, его начальник закутался в теплую одежду – в том числе и в шарф Робина, висевший в прихожей: на тот случай, если б Дора или Сильвия рано вернулись домой и увидели его. Его машина стояла на дорожке, ведущей к гаражу, и он в первый раз заметил – никто ему не сказал, – как сильно поцарапан ее бок осколками стекла. Он сел за руль с таким ощущением, будто делает нечто незнакомое, странное, чего не делал уже очень давно.

Закрывая дверцу, полицейский думал, что просто отдохнет пару минут, посидит там, держась за ключ зажигания. Если б это был триллер или телевизионный спектакль, а он – второстепенным персонажем или даже злодеем, он вставил бы ключ в зажигание, повернул его, и машина взорвалась бы. Старший инспектор попытался посмеяться над этим, но не смог, что было абсурдно, потому что у него не осталось воспоминания о взрыве, и тот грохот, который он, как ему казалось, помнил, был не воспоминанием, а плодом его воображения. Давай, прыгай, сказал он, ведя рукой вдоль панели и потихоньку приближаясь к ее краю. Затем глубоко вздохнул, вставил ключ и повернул его. Ничего не произошло: мотор даже не завелся. Да и как бы он завелся? Дора оставила рычаг переключения скоростей в положении «вождение». Вексфорд переключил его на автоматический режим и только потом осознал, что делает тот ужасный шаг, который станет точкой невозврата.

Теперь оставалось только продолжать, и он повернул ключ в зажигании.

* * *

Бёрден шел по Хай-стрит, время от времени поглядывая на витрины магазинов, уже украшенных к Рождеству, когда увидел идущего навстречу Сержа Олсона. Психотерапевт был одет в легкую твидовую куртку, и ее воротник из искусственного меха был поднят от резкого восточного ветра.

Он приветствовал полицейского так, словно они были старыми друзьями:

– Привет, Майкл, рад вас видеть. Как поживаете?

Ошарашенный Бёрден ответил, что хорошо, и Олсон спросил, далеко ли он продвинулся. Инспектор привык к этому вопросу – обычно его задавали люди, которых он считал «публикой», и он невольно показался ему несколько нахальным. Но Майкл дал уклончивый, внушающий легкий оптимизм ответ, а потом Серж удивил его, заявив, что стоять на улице слишком холодно, и почему бы им не зайти в кафе «Куинс» и не выпить по чашке чая?

Бёрден сразу же понял, что психолог хочет рассказать ему о чем-то таком, что ему самому представляется важным. Зачем бы еще он это предлагал? Несмотря на то что тот называл инспектора по имени, они встречались всего два раза до этого и строго в рамках отношений «полицейский – свидетель».

Но когда они сели за столик, Олсон, вместо того чтобы поделиться с ним секретами своего консультационного кабинета, начал говорить о недавнем суде над арабскими террористами, об огромных сроках, которые получили трое обвиняемых, и об угрозе, которую опубликовала связанная с ними террористическая организация, обещая «достать» прокурора. Бёрден, в конце концов, вынужден был спросить, о чем именно Серж хотел с ним поговорить.

На лице психолога блеснули яростные, сверкающие глаза, больше похожие на глаза животного. Здесь было некое несоответствие, так как голос Олсона всегда звучал спокойно и неторопливо, а поведение его было безмятежно спокойным.

– Поговорить с вами, Майкл? – переспросил он.

– Ну, понимаете, вы пригласили меня на чашку чая, и я подумал, что должно быть нечто конкретное…

Серж мягко покачал головой:

– Вы предположили, что я скажу вам, будто Клиффорд Сандерс при определенных обстоятельствах мог бы стать убийцей? Или что он вел себя очень странно, когда ушел от меня в тот вечер? Или что те мужчины двадцати трех лет, которые живут дома вместе с матерью, относятся к психотическому типу по определению? Нет, я ничего подобного не собирался вам говорить. Я замерз и подумал, что хорошо бы выпить хорошего горячего чая, который мне не придется самому заваривать.

Бёрдену не хотелось закончить на этом разговор, и он спросил:

– Вы действительно не хотели ничего подобного мне сказать? – Олсон закивал быстрее. – Наверняка странно, что мужчина живет вместе с матерью, даже если она вдова. Миссис Сандерс нельзя назвать старой.

Олсон в ответ произнес нечто не совсем понятное:

– Вы когда-нибудь слышали о «парадоксе энкекалимменоса»?

– О чем?

– Это означает «под вуалью». Сам парадокс звучит примерно так: «Вы можете узнать свою мать? – Да. – Вы узнаёте эту женщину под вуалью? – Нет. – Женщина под вуалью – ваша мать. Следовательно, вы можете узнать свою мать и не узнать ее».

«В миссис Сандерс и правда есть нечто завуалированное. Ее собственное лицо – это в каком-то смысле вуаль», – подумал Бёрден, пораженный игрой собственного воображения. Но разговор он продолжил в резкой манере полицейского:

– Какое это имеет отношение к Клиффорду?

– Это имеет отношение ко всем нам и нашим родителям и к тому, знаем мы их или не знаем. Над входом к Дельфийскому оракулу были написаны слова «Узнай себя», и это были очень давние времена. За прошедшие с тех пор две или три тысячи лет следовали ли мы этому совету? – Олсон улыбнулся и, помедлив мгновение, чтобы эти слова дошли до сознания Бёрдена, прибавил: – И она не вдова.

– Не вдова? – Это была более твердая, более знакомая почва. Майкл подавил вздох облегчения. – Значит, отец Клиффорда еще жив?

– Они с мужем развелись много лет назад, когда Клиффорд был маленьким. Родители Чарльза Сандерса были фермерами, и их дом принадлежал семье много поколений. Он жил там вместе со своими родителями, когда женился. Откровенно говоря, его жена Дороти работала у них служанкой: она приходила ежедневно убирать в доме. Неизвестно, что думали об этом родители Чарльза – Клиффорд этого явно не знает. Не нужно так смотреть, Майкл, я не сноб. Меня заставляет задуматься не столько ее умственное развитие, сколько, скажем так, ее непривлекательная личность. Полагаю, она была хорошенькой, а на своей работе я понял, что в девяти случаях из десяти этого достаточно. Через пять лет Чарльз оставил их и отдал дом жене и сыну.

– А как же бабушка с дедушкой? – спросил Бёрден.

Серж, который к тому времени уже съел два затейливо украшенных пирожных и кусок фруктового рулета, с улыбкой начал вытряхивать из бороды крошки при помощи желтой бумажной салфетки.

– Клиффорд их помнит, но очень смутно, – ответил он. – Когда отец ушел, бабушка жила с ним и с его матерью. А дедушка незадолго до этого умер. Денег было немного, и Чарльз Сандерс, по-видимому, им не помогал. Они вели трудную, одинокую жизнь. Я никогда не заходил в их дом, но догадываюсь, что он мрачный и стоит вдалеке от других домов. Дороти ходила убирать по домам, немного шила… Следует отдать ей должное: она настояла, чтобы Клиффорд поступил в университет – Южный университет в Майрингхэме, хотя ему пришлось жить дома и работать на каникулах. Не сомневаюсь, что ей было одиноко и она нуждалась в том, чтобы он жил с ней.

Бёрден встал, чтобы расплатиться. Он почувствовал странную признательность к Олсону за то, что тот обошелся без жаргона и греческих слов и разговаривал как обычные люди. Но что-то из того, что сказал психотерапевт, задело какую-то струнку в его мозгу, и она звенела.

– Я пригласил вас, – сказал Серж, – но если вы гарантируете, что налогоплательщики оплатят этот счет, я с благодарностью соглашусь.

– Что вы сказали насчет того, что Клиффорд работал на каникулах? – спросил полицейский.

– Обычная история, Майкл, но даже такую работу найти в наши дни стало сложнее. Неквалифицированный труд, работа в саду, в магазине…

– В саду? – переспросил Бёрден.

– По-моему, у него действительно была однажды такая работа. Он рассказывал мне о ней довольно подробно – в основном потому, что терпеть ее не мог, как я подозреваю. Ему не нравится жизнь на воздухе, да и мне тоже, между прочим.

Здесь никаких шансов, подумал инспектор. Желания не исполняются вот так…

– Полагаю, вы не помните имени тех, у кого он работал? – решил Майкл все же попытать счастья.

– Не помню. Но это была одинокая старая дева в большом доме в районе Форест-парка.

Глава 11

Пока Вексфорд ждал в приемной, его мучило чувство вины за то, что он нарушил указания доктора. В действительности старший инспектор боялся, что его поймают, что Дора, или Крокер, или Бёрден узнают, что он не поехал прямо в Скотленд-Ярд. Наверное, старший инспектор не позвонил бы этой женщине и не приехал бы сюда, если б его не вдохновил свой собственный успех после того, как он завел машину, сам управлял ею и в конце концов доехал на ней до вокзала. Лучше считать причиной это, чем беспокойство по поводу слабых успехов в раскрытии дела Робсон. Никто больше не бросал любопытных взглядов на его лицо – обесцвеченные синяки почти исчезли, а порез он мог нанести себе во время бритья, если был пьян, например, или если раньше всю жизнь носил бороду. Сотрудники из саперного отдела, когда он появится, с трудом поверят, что он стал жертвой взрыва. Но сначала надо проверить это алиби и удовлетворить свое любопытство, возможно возникшее совершенно безосновательно.

Одна из двух секретарш – более яркая, с оранжевыми кудрями – продолжала уверять его, что Сандра Дейл ни секунды не заставит его ждать. Потом секунда превратилась в минуту, но в конце концов девушка сказала, что она уже едет. Тем временем Вексфорд разглядывал обложки «Ким», пришпиленные на завешанных коврами стенах, фотографии, изображающие различные виды деятельности «Ким» и сертификаты или дипломы в рамке, свидетельствующие о той или иной награде «Ким». Тут кто-то легонько прикоснулся к его плечу.

– Мистер Вексфорд?

Полицейский слегка вздрогнул, но незнакомка сделала вид, что не заметила этого. Она оказалась молодой девушкой, ничуть не похожей на свой портрет в журнале.

– Я – Роузи Ануин, – сказала она, – ассистентка Сандры Дейл. Пройдите, пожалуйста, сюда. Простите, что заставили вас ждать.

Они прошли по коридорам и поднялись сперва на лифте, а потом пешком еще на один лестничный пролет, после чего прошагали по еще одному коридору. По крайней мере, здесь не было открытой планировки, как обычно бывает в этих офисных комплексах, где невозможно скрыться от посторонних глаз. Ануин открыла дверь в конце коридора, и Вексфорд увидел женщину, сидящую за письменным столом, которая так же мало походила на свой собственный портрет, как и ее ассистентка. Она встала и протянула ему руку.

– Сандра Дейл, – произнесла женщина и, поколебавшись, добавила: – Это мое настоящее имя.

– Доброе утро, мисс Дейл.

Фотоснимок специально был рассчитан на то, чтобы она выглядела старше, более пухлой, больше похожей на «маму» или «тетушку». Вексфорд подумал, что этой женщине не намного больше тридцати лет – ему она показалась и вовсе молодой девушкой, стройной, длинноногой, с круглым лицом, высоким лбом и мягкими русыми волосами. Портрет превращал ее в человека, которому можно доверять, можно рассказать о своих проблемах, человека мудрого, на чей совет можно положиться. Сандра предложила посетителю сесть, а сама вернулась за свой письменный стол. Вторая девушка вошла в комнату вслед за ним и стояла, не совсем уверенно глядя на монитор, где плясали буквы янтарного цвета и геометрические фигуры.

– Лесли здесь нет, – сказала Сандра Дейл, – но вы, наверное, это знаете? Она сейчас на курсах по работе с этими штуками, и я осталась одна. Справляюсь, как могу.

– Я с вами хотел побеседовать, – возразил Вексфорд, – и, может быть, с мисс Ануин тоже.

Офис был большим и очень захламленным, хотя, возможно, в основе этого кажущегося беспорядка был некий метод. По всему столу Роузи Ануин были разложены письма, вверх адресом, и Вексфорд задал себе вопрос, не такого ли они рода, как он читал в журнале «Ким» у Сильвии, но потом решил, что вряд ли. Он не мог прочесть ни одно из них, а те, что видел, почти все были написаны от руки. Другая кипа писем заполняла лоток с входящей почтой Сандры Дейл. Проследив за взглядом старшего инспектора, она прочла его мысли – вернее, прочла их неправильно.

– В среднем мы получаем около двухсот писем в неделю, – сказала она.

Полицейский кивнул. Там еще была небольшая библиотека справочной литературы и две полки книг: медицинский словарь и энциклопедия альтернативной медицины, словарь по психологии и «Пособие по психиатрии и психоанализу для дилетантов» Эрика Берна. Роузи нажала какую-то клавишу, и танцующие символы на экране исчезли.

– Хотите кофе? – предложила она, и Вексфорд согласился раньше, чем девушка прибавила: – Он будет растворимым и в пластиковом стаканчике.

Старший инспектор обратился к Сандре Дейл:

– Вы слышали о той женщине, которую убили в Кингсмаркхэме? Вам было известно, что она была тетей Лесли Арбел?

– Я не видела Лесли с тех пор, как это случилось, – отозвалась Сандра. – Знаю об этом, конечно. Она вела себя очень мужественно, по-моему, – очень аккуратно продолжала посещать курсы, – принимая во внимание, что миссис Робсон была ей почти как мать.

– А своя мать у нее была?

Дейл искоса взглянула на собеседника – не хитро, а скорее таинственно.

– Вы скажете, что она была всего лишь моей секретаршей, но я много о ней знаю. Мы все здесь много знаем друг о друге. Иногда я думаю, что то, как мы работаем, немного напоминает работу постоянной группы психотерапии. Должно быть, это влияние наших… наших клиентов. – Вот оно, опять это слово, подумал полицейский. – Их проблемы – я думаю, они что-то привносят в нашу собственную жизнь. Лесли не возражала бы, чтобы я вам рассказала: мать бросила ее, когда ей было двенадцать лет, а тетя и дядя взяли ее к себе. Она уже училась в пансионе, поэтому они не удочерили ее официально, но Лесли стала их дочерью, как если бы они это сделали. – Телефон на письменном столе Сандры свистнул, она взяла трубку и пробормотала в нее: «Да, да… хорошо», потом сказала Вексфорду: – Прошу прощения, я на минуту. Роузи сейчас придет к вам.

Несколько минут старший инспектор оставался один. Любопытство, которое было почти никак не связано с расследованием, заставило его прочесть письмо, лежащее сверху на столе Роузи Ануин. Ему даже не пришлось вставать со стула – надо было только чуть податься в сторону. С годами развивается дальнозоркость, и Вексфорд думал, что видит вдаль так далеко, как только может видеть человек. Держать книгу на расстоянии вытянутой руки стало для него теперь бесполезно. У него были слишком короткие руки.

«Дорогая Сандра Дейл, – прочел он. – Я знаю, это ужасно и кошмарно, и я сама себе противна, но больше не могу притворяться. Дело в том, что я испытываю сильное сексуальное влечение к своему сыну-подростку. Думаю, я влюблена в него. Я все время борюсь с этим чувством, которого, уверяю вас, я глубоко стыжусь, но все равно…»

Вексфорду пришлось прервать чтение и снова сесть прямо, так как вошла Роузи с кофе, но он успел заметить, что на письме стоит адрес и оно подписано. Странно. Он почему-то полагал, что большинство писем должны быть анонимными.

– Примерно ноль целых, ноль ноль один процент, – ответила девушка, когда он высказал эту мысль вслух. – И большинство людей присылает нам конверты с адресом и штампом.

– Как вы их отбираете? Те, которые решаете напечатать, я имею в виду.

– Мы не выбираем самые странные, – ответила Ануин. – То, которое вы читали, – оно нетипичное. Вы ведь его читали, да? Все, кто сюда приходит, читают письма: не могут удержаться.

– Ну, признаюсь, читал. Вы ведь его не напечатаете?

– Наверное, нет. Это Сандра решает, а потом, если возникает какой-то вопрос, решать будет редактор – я имею в виду редактора «Ким».

– Как обращение в Верховный суд, – прошептал Вексфорд.

– Сандра выбирает те, которые, по ее мнению, будут иметь наибольшую привлекательность или резонанс. Скажем, общие проблемы, самые человечные, если хотите. Мы напечатаем только ответ на то письмо от женщины, которая влюбилась в собственного сына. Мы напишем «Ответ У.Д. из Уилтшира», а потом дадим наш ответ. Я хочу сказать, мы не переступаем границ. Вы не поверите, на прошлой неделе мы получили письмо от человека, который спросил у нас о количестве протеина, содержащегося в сперме, – оно где-то тут…

Вексфорда спасло от необходимости отвечать на это возвращение Сандры Дейл. Он подождал, пока она усядется, а потом спросил ее:

– Так когда вы в последний раз видели Лесли? В четверг, девятнадцатого ноября?

– Правильно, – кивнула Дейл. – Она не пришла в пятницу, позвонила и рассказала мне о своей тете, хотя я уже знала, учтите: я узнала это имя. А в понедельник – в понедельник, двадцать третьего числа, у нее начались компьютерные курсы. Ей немного повезло, если можно назвать это удачей при данных обстоятельствах, что занятия на курсах проводят в том городе, где живет ее дядя.

– Она уехала отсюда в четверг вечером, да? В котором это было часу – в пять? В пять тридцать?

Теперь Сандра Дейл выглядела удивленной.

– Нет-нет, она отпросилась в тот вечер с работы. Я думала, что вы знаете.

Вексфорд нейтрально улыбнулся.

– Она закончила в час, – стала рассказывать Сандра. – Сказала, что ей надо поехать в Кингсмаркхэм и зарегистрироваться на курсах. Она неправильно заполнила одну анкету – что-то вроде этого. Пыталась туда дозвониться, но их телефон не работал. Ну, по ее словам, не работал. Скажу вам откровенно: мне это не очень понравилось. Я хочу сказать, что мне и так предстояло обходиться без секретарши две недели, и все ради того, чтобы печатать нашу страничку на компьютере, а не на пишущей машинке, что нас всегда вполне устраивало.

Вексфорд поблагодарил ее. Это было совсем не то, что он ожидал услышать. Старший инспектор лишь надеялся получить в отделе добрых советов какие-то полезные сведения насчет характера Лесли Арбел. Вместо этого он получил разбитое вдребезги алиби.

Когда полицейский уходил, Роузи Ануин сказала:

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я спрошу вас, не родственник ли вы Шейлы Вексфорд?

Ему всегда задавали этот вопрос, и он не должен был каждый раз чувствовать, как сжимается его сердце.

– Почему вы спрашиваете? – Вексфорд среагировал слишком быстро.

Девушка смутилась.

– Только потому, что я ею восхищаюсь, очень. Я считаю ее очень красивой, и замечательной актрисой.

Дело было не в том, что она услышала в новостях нечто ужасное или ей сообщили о смертельных ранениях Шейлы… о смерти… в утренних теленовостях.

– Она моя дочь, – ответил старший инспектор.

Теперь он нравился обеим сотрудницам журнала – они были целиком на его стороне. Ему следовало сказать им об этом, как только он вошел, подумал Вексфорд. Он ждал, что одна из них – младшая, конечно, – скажет, как рано или поздно говорили большинство людей, что Шейла не похожа на него, имея в виду на самом деле не столько отсутствие сходства, сколько несоответствие между ее красотой и его… ну, скажем так, отсутствием красоты. Но они оказались тактичными. И о перерезанной проволоке тоже не упомянули. Вексфорд прошел назад через здание-лабиринт в сопровождении Роузи, всю дорогу беседуя о Шейле, а затем они взяли у него идентификацию и выписали ему пропуск на выход. Через полчаса у него была назначена еще одна встреча в Скотленд-Ярде с саперами, и полицейский подумал, что может пройти по крайней мере часть пути пешком.

Поэтому он перешел по мосту Ватерлоо, под которым медленно, как масло, текла река, а над его головой не было видно не только солнца, но даже неба.

* * *

Прошло три дня с тех пор, как он в последний раз видел Клиффорда Сандерса, и за это время расследование Бёрдена точно установило, что тот действительно работал в качестве садовника у мисс Элизабет Макфейл, жившей по адресу Форест-хауз, Форест-парк, Кингсмаркхэм. Ее соседи вспомнили его, а одна из соседок также вспомнила визиты Гвен Робсон. Майкл хотел бы найти кого-нибудь, кто видел бы их вместе, разговаривающими друг с другом, но, возможно, он хотел слишком много. Несомненно, Гвен Робсон получила предложение поступить на работу постоянной экономкой четыре года назад. Клиффорду было сейчас двадцать три, и четыре года назад он уже год как учился в университете. Бёрден обдумал свою стратегию. Сейчас Сандерс должен быть на работе, в школе «Мюнстерз», – по четвергам он работал весь день до пяти часов. Парень придет домой уставшим, и неплохо будет, если он найдет там ожидающего его инспектора, которому не терпится еще раз поговорить с ним, либо там, на окраине, либо снова в полицейском участке.

Дэвидсон повез их обоих по длинной улице, идущей мимо Сандиз-парк. Без пяти пять уже стало темно, и лежащий местами туман заставлял водителя вести машину очень медленно и осторожно. Увитый плющом фасад дома выступил из туманной мглы; он казался живым и выглядел как гигантский квадратный куст или сюрреалистичное кошмарное дерево. Все листья вяло обвисли и блестели, усыпанные каплями воды. Одни лишь фары автомобиля освещали эту темную, блестящую массу, так как ни один огонек не пробивался сквозь занавес из листвы. Что Дороти Сандерс делает там целый день, если сын забрал машину, притом что там нет ни одной автобусной остановки ближе чем на Форби или в Кингсмаркхэме и до обеих по крайней мере две мили? Раз в неделю Клиффорд отвозил ее в торговый центр «Баррингдин», отправлялся на часовую беседу с Олсоном, а потом возвращался за матерью. Какие у нее друзья, если они есть? Как хорошо она знакома с фермером Кэрролом? Их обоих бросили супруги, и по возрасту они не так уж далеки друг от друга…

Дверь открылась: на пороге стояла Дороти.

– Вы опять приехали? Сына здесь нет.

Бёрден помнил, как Вексфорд сказал, что эту женщину трудно ассоциировать с этикой, с какими-то нравственными устоями. Он также чувствовал еще кое-что, хотя не считал себя достаточно чувствительным, чтобы это ощутить: холод, который она излучала. Трудно было поверить, что у нее нормальная температура тела, теплая кровь. И думая обо всем этом, пока эти мысли быстро проносились у него в голове, когда он стоял на пороге, инспектор также почувствовал, как ему не хочется прикасаться к ней, словно ее живая плоть должна вызывать ощущение трупного окоченения.

Сама же хозяйка дома, наверное, подумала, что он вздрогнул из-за холодного воздуха.

– Мы хотели бы побеседовать с вами, миссис Сандерс, – сказал Майкл.

– Тогда закройте дверь, иначе в дом проникнет туман. – Она говорила о тумане, будто это была некая стихия или привидение, вечно выжидающее случая пробраться внутрь.

Ее лицо покрывал густой слой белой пудры, губы были накрашены восковой красной помадой, а голова туго повязана шарфом с коричневым узором, так что волос совсем не было видно. Одета она была в свой любимый коричневый цвет: джемпер и юбку, полосатые колготки и желтовато-коричневые туфли на плоской подошве. Следуя за ней в гостиную, Бёрден заметил, какая она худая и прямая, с узкими бедрами и плоской спиной, и ощутил почти шок, когда увидел ее отражение впереди в большом зеркале в раме из красного дерева – жилистую шею и глубокие морщины на лбу. В доме оказалось холодно, и что бы Дороти ни говорила о том, что нельзя впускать туман, он, кажется, уже проник туда. Влажный холод прикоснулся к коже Майкла, и единственное тепло в комнате сосредоточилось на пространстве нескольких футов вокруг горящих углей. Полицейский бросил взгляд на пустую каминную полку из темно-серого в искрах мрамора, а потом – на комод и горку из довольно темного, тусклого дерева; их поверхности тоже были пусты.

– Можно мне сесть? – спросил инспектор, и хозяйка кивнула. – Ваш сын работал садовником у некой мисс Макфейл, жившей в Форест-парк, по-моему. Он тогда учился в университете?

Женщина уловила в его голосе неодобрение, которого он не собирался туда вкладывать.

– Он был уже взрослым. Мужчины должны работать. Я не могла его содержать, а полученный им грант не покрывал всех расходов.

– Миссис Робсон работала помощницей по дому у мисс Макфейл, – просто произнес Бёрден.

Эти слова еще не успели вылететь у него изо рта, как он понял, что Додо Сандерс собирается опять это сделать. Она снова собиралась продемонстрировать непонимание, услышав имя Робсон. Робсон? Кто такая миссис Робсон? А, та женщина, которую убили, тело которой я нашла, та самая… О, да, конечно! Она ничего этого не произнесла вслух, но выразила это своим видом и кивнула, когда собеседник напомнил ей, кто это, будто вспомнила с запозданием.

– Он ее не знал, – сказала она своим ровным, механическим голосом робота.

– Если вы ее не знали и не знали, что она там работала, как вы можете это утверждать?

Дороти ничем не показала, поняла ли, что выдала себя и своего сына.

– Она работала в доме, а он в саду – вы так сказали. Она не ходила в сад, а он не ходил в дом. Зачем ему было туда ходить? Это был большой сад.

Бёрден оставил эту тему и после длинной паузы сказал:

– Вы когда-нибудь сдавали комнаты наверху вашего дома?

Он задал этот вопрос, потому что мысль о мебели на верхнем этаже интриговала его, почти завораживала. Он помнил, как Диана Петтит говорила о куче разной мебели, мешавшей им во время обыска.

– Почему вы спрашиваете? – С инспектором опять заговорил робот, чей механический голос произносил слова с одинаковым нажимом.

– Откровенно говоря, миссис Сандерс, внизу ваш дом почти не обставлен мебелью, но тесно заставлен ею наверху – так я понял, по крайней мере.

– Я приглашаю вас посмотреть на верхний этаж, если вы хотите. – Женщина употребила любезный оборот речи, но произнесла его вовсе не любезно. Так волк из сказки о Красной Шапочке мог сказать, что зубы у него для того, чтобы лучше ее съесть. А потом голубоватые, выпуклые веки хозяйки еще раз опустились, голова запрокинулась, и Додо Сандерс произнесла:

– Вот едет мой сын.

Свет фар «Метро», въезжающего в ворота, пробежал по потолку и вниз по стенам. Женщина больше не разговаривала – казалось, она прислушивалась, напрягала слух, чтобы что-то услышать. С улицы донесся отдаленный стук захлопнувшейся деревянной двери, а потом – скрип задвигаемого засова, и хозяйка заметно расслабилась, слегка согнувшись в талии. Ключ Клиффорда повернулся в замке, и за ним послышался звук энергично вытираемых ног молодого человека. Он, должно быть, догадался, увидев машину Майкла, что инспектор здесь, и не торопился: даже дверь парень открыл очень медленно. Войдя в комнату, он посмотрел на Бёрдена и Дэвидсона, но ничем не дал понять, что узнал их. Ничего не сказав, прошел к единственному незанятому стулу, двигаясь, как человек, находящийся под гипнозом.

Но перед тем, как Сандерс сел, его мать сделала поразительную вещь. Она произнесла имя Клиффорда – только его имя, и тогда он медленно повернулся и посмотрел в ее сторону, а она склонила голову набок и подставила ему щеку. Молодой человек подошел к ней, наклонился и послушно поцеловал напудренную белую кожу.

– Мы можем поговорить, Клифф? – Бёрден поймал себя на том, что произнес это с ненужной сердечностью, как он мог бы обратиться к мальчику лет десяти, который испуган и нуждается в ободрении. – Я бы хотел поговорить с тобой о мисс Макфейл. Но сначала мы пойдем наверх и осмотрим чердак.

Голова Сандерса повернулась, и его взгляд на мгновение остановился на матери, а потом ушел в сторону. Это не был взгляд, спрашивающий разрешения, – скорее он выражал недоверие: неужели она может такое позволить и, очевидно, уже позволила? Додо Сандерс встала, и они пошли наверх – все вчетвером. Когда-то это был особняк фермера, поэтому первый пролет лестницы был красивым и широким, а второй, ведущий на чердак, узким и слишком крутым, чтобы подниматься, не держась за перила. Наверху Бёрден увидел вокруг себя много закрытых дверей, почувствовал запах холодной затхлости, запах неухоженности, и у него проснулись неприятные воспоминания о снах из прошлого: о тайнах и разных вещах, спрятанных на чердаках, о руке, выползающей из шкафа и улыбающейся голове без туловища. Однако инспектор не обладал таким богатым воображением, как Вексфорд. Он нащупал на стене выключатель, и зажглась тусклая лампочка. А потом он открыл первую дверь.

Мать и сын стояли у него за спиной, Дэвидсон – за ними. Комната была забита мебелью, картинами и разными предметами декора, но они не были расставлены в каком-то порядке. Все картины в рамах стояли у стен, фарфоровые вазы и книги лежали на сиденьях кресел, а подушки были свалены грудой в углу. Ни один предмет мебели не выглядел ценным и, уж конечно, не был антикварным или даже редким – все они датировались двадцатыми и тридцатыми годами, и лишь несколько предметов были старше и отличались изогнутыми ножками и бортиками. Внизу все было чистым, и любая оценка характера Додо Сандерс должна была включать ее качество хорошей домохозяйки, но здесь, наверху, никто не подметал и не вытирал пыль. Никто не тащил пылесос вверх по узкой лестнице, так что с потолка свисала паутина, которая копилась в углах, превратившись в ловушки, полные мух. Так как это была сельская местность, тихое место, куда не часто заезжали автомобили, пыль выглядела не густой и не рыхлой, но она там была: тонкий, мягкий слой присыпал все поверхности.

Следующая комната была такой же, только там стояло два остова кроватей и два набивных матраса с перинами и лежали узлы из розовых атласных стеганых пуховых одеял и покрывал, перетянутых бечевкой, похожие на сосиски валики, покрытые тиком, еще какие-то свернутые одеяла, домотканые шерстяные половики с геометрическими узорами и связанные из тряпок домашние коврики, состоящие из концентрических кругов тусклого цвета. Кроме того, там тоже были картины, на этот раз – фотографии в золоченых рамках.

Бёрден сделал несколько шагов по этой комнате, поднял одну из фотографий и посмотрел на нее. Высокий мужчина в твидовом костюме и мягкой фетровой шляпе, женщина, тоже в шляпе, в платье с шалевым воротником и длинной пышной юбкой, а между ними мальчик в школьной фуражке, коротких штанишках, носках до колен… Эта группа заставляла вспомнить о середине тридцатых годов. Мужчина и мальчик были очень похожи, словно Майкл смотрел на два лица Клиффорда – та же припухлость, такие же толстые губы и даже такие же усы у мужчины, и такие же невыразительные глаза. Но было в этих людях нечто такое, что отсутствовало у Клиффорда. Во всех троих чувствовалось… что? Превосходство – слишком сильное выражение. Осознание своего социального положения и общественных обязанностей? Держа в руках этот снимок в рамке, Бёрден заглянул в два других чердачных помещения, а Дэвидсон, Клиффорд и его мать молча следовали за ним. Здесь опять стояла мебель, лежали свернутые коврики и висели акварели в паспарту из золотой бумаги и в позолоченных рамках, а кроме того, были книги и фарфоровые статуэтки животных. На груде подушек, на которых были вышиты цветущие сады и деревенские коттеджи, валялись плетеные, позолоченные розовые стулья и чайный сервиз «Сюзи Купер». Все это было довольно грязным и потрепанным, и практически ничего не стоило, но ни один предмет не был мрачным и не наводил на мысли о сверхъестественном – ничто из всего этого не могло навевать кошмарные сны.

Что же произошло? Почему все это находится здесь, наверху? Майкл задавал себе этот вопрос, пока они спускались по лестнице. Ведь обстановка внизу была не лучше и не новее этой, и нельзя было сказать, что внизу было так много мебели, что лишние предметы пришлось отнести наверх. Наоборот, мебели на первом этаже даже не хватало, и Бёрден пришел к выводу, что мать и сын, должно быть, едят, держа тарелки на коленях. Он мог представить себе, как они едят «телеужин» или запаренные сухие смеси, купленные, чтобы не возиться с готовкой, но был не в состоянии представить себе эту женщину, готовящую еду, которую кто-то мог бы захотеть съесть.

– Это мои дедушка с бабушкой, и мой отец, – сказал Клиффорд, протягивая руку к фотографии в руке инспектора.

– Отнеси ее наверх, Клиффорд, и положи туда, где она лежит, – приказала ему Дороти Сандерс, как будто он был маленьким мальчиком, как тот, на снимке. Бёрден больше удивился бы, если б увидел протест Клиффорда или даже просто колебание, чем то, что произошло в действительности: автоматическое подчинение. Парень тут же взял снимок и поднялся на чердак.

– Я бы хотел, чтобы ты немного рассказал мне о своих отношениях с миссис Робсон, Клифф, – сказал Бёрден, когда они все снова оказались внизу.

– Его зовут Клиффорд. Это я дала ему имя… и у него нет ни с кем отношений, – сказала его мать.

– Я спрошу иначе. Расскажи мне о том случае, когда ты в первый раз встретил ее, и о чем вы говорили. Это было у мисс Макфейл, не так ли?

Дороти Сандерс ушла по коридору по направлению к кухне. Клиффорд посмотрел непонимающим взглядом на Бёрдена и сказал, что он работал один раз в саду у мисс Макфейл. Он тоже, казалось, забыл, кто такая мисс Робсон, но Майкл напомнил ему и спросил, заходил ли он когда-нибудь в дом к мисс Макфейл – чтобы выпить чашечку чаю или кофе, например, или принести цветы.

– Там была уборщица, – кивнул молодой человек. – Да, она давала мне чай.

– Это была миссис Робсон, да? – уточнил инспектор.

– Нет, не она. Я не помню ее имени… никогда не слышал ее имени. Это была не миссис Робсон.

Хозяйка дома вернулась, и Клиффорд посмотрел на нее, как ребенок, будто просил о помощи. Она только что вымыла руки, и от нее сильно пахло дезинфицирующей жидкостью. Чтобы не подхватить инфекцию от всей той мебели – или от двух полицейских?

– Я вам уже говорила, что она находилась в доме, а он работал в саду, – заявила Дороти. – Я вам говорила, что он не был с ней знаком. По-видимому, вы не понимаете простой английской речи.

– Хорошо, миссис Сандерс, я вас понял, – сказал Бёрден. Он не стал больше тратить время на нее и отвел глаза. – Я бы хотел, чтобы ты снова поехал со мной в полицейский участок, Клиффорд. Там мы получим более ясную картину.

Парень поехал с ними со своей обычной покорностью, и они вернулись в город. Сандерс сел за стол в комнате для допросов и посмотрел через него сначала на Бёрдена, а потом на констебля Мариан Бейлис, после чего его взгляд опять вернулся к Майклу, а затем он опустил глаза на маленький геометрический узор на крышке стола и тихим голосом, почти шепотом сказал:

– Вы обвиняете меня в том, что я кого-то убил. Это невероятно; я до сих пор не могу осознать того, что со мной происходит…

Мастерство полицейского во многом зависит от понимания того, на что не обращать внимания, а за что ухватиться. Бёрден спокойно произнес:

– Расскажи мне, что случилось, когда ты в первый раз приехал в торговый центр и встретил миссис Робсон.

– Я вам уже говорил, – ответил Клиффорд. – Я ее не встречал, я увидел ее мертвое тело. Я вам повторяю это снова и снова. Я спустился на второй уровень автостоянки и собирался поставить автомобиль, когда увидел лежащего там человека, мертвого человека.

– Откуда вы знали, что она мертва? – спросила Мариан.

Сандерс подался вперед, опираясь на локти, и сжал ладонями виски.

– У нее было синее лицо, она не дышала. Из-за вас я начинаю чувствовать себя так, будто то, что произошло, – неправда, что все было не так. Вы все время меняете правду, и я уже не знаю, что же произошло, а чего не происходило. Может, я ее все-таки знал, но забыл. Может, я сумасшедший, и я убил ее и забыл… Это вы хотите от меня услышать?

– Я хочу, чтобы ты сказал мне правду, Клиффорд, – ответил Майкл.

– Я сказал вам правду, – вздохнул юноша, а потом на секунду отвел взгляд, повернулся на стуле и посмотрел на Бёрдена странным, умоляющим взглядом. Голос его не изменился – он остался довольно звучным голосом взрослого мужчины, но тон его был теперь тоном семилетнего ребенка. – Прежде вы называли меня Клиффом. Почему перестали? Это Додо вам помешала?

После, оглядываясь назад, инспектор думал, что именно в этот момент он отказался от своей теории о том, что Клиффорд так же нормален, как и он сам, и понял, что перед ним сумасшедший.

Глава 12

Облокотившись на садовую калитку, новый обитатель района Хайлендз оглядел свой участок, который станет его домом по крайней мере на следующие полгода. Это был один из тех дней, которые бывают даже в декабре, – ясный, солнечный день с безоблачным небом и постепенно понижающейся температурой. Мороз, который ударит этой ночью, посеребрит обрамляющую траву на всех клумбах и превратит миниатюрные хвойные деревья на каждом участке в рождественские елочки. На холме позади нового дома Вексфорда виднелся Баррингдин-ринг, похожий на бархатную шляпу на зеленой подушке. Небо сияло серебристой лазурью. Старший инспектор видел в конце Бэттл-лейн то место, где Гастингс-роуд делала поворот, и различал крыши домов Робсона, Уиттонов и Диты Яго. Дом стоял высоко, на самой высокой точке Хайлендз, и поэтому Вексфорд даже видел группу домов для бедных, построенных позже вдоль тупика Берри-клоуз.

Мебельный фургон, только что приехавший с половиной мебели из взорванного дома, заслонил ему вид на город. Сильвия отвезла мальчиков в школу, а потом вернулась вместе с водителем фургона, чтобы помочь матери с переездом. Вексфорд подумал, что пойдет пешком на работу, а потом, если не решится вернуться домой пешком, Дональдсон привезет его обратно. Доре понадобится их машина. Полицейский вернулся в дом и попрощался с женой, после чего оглядел это голое, унылое, маленькое жилище, стараясь без предубеждения представить себе, каково будет жить в этих тесных комнатах, которые отделялись от соседей и любопытных детей только тонкими стенками и полосками садов, огороженными проволочными оградами… Опять проволочные ограды! Но неважно – им повезло, что они получили хоть это жилье, что не придется дальше жить вместе с Сильвией… Вексфорд упрекнул себя в неблагодарности за такие мысли, когда его добрая, деловитая дочь вошла в комнату, держа в руках ящик с его любимыми книгами.

Воздух был колючим, а солнечный свет – теплым, но солнце висело низко над горизонтом, и на землю ложились длинные тени. Его маршрут в город проходил по Гастингс-роуд, а потом выходил на Истборн-драйв. Вокруг никого не было, на улицах не встречались люди и почти не проезжали машины. Сегодня последний день работы компьютерных курсов Лесли Арбел, но она, несомненно, проведет эти выходные у дяди. Прошло уже больше двух недель после смерти Гвен Робсон и почти столько же с того дня, когда кто-то попытался убить Шейлу. Порезы и синяки Вексфорда почти зажили, силы возвращались к нему… Он несколько раз сам водил свою машину и чувствовал себя за рулем совершенно спокойно и уверенно. Специалисты-взрывотехники продолжали приходить к нему, а иногда он навещал их и отвечал на бесконечные вопросы. «Постарайтесь вспомнить, что именно произошло после того, как вы сели в машину? Кто ваши враги? Кто враги вашей дочери? Почему вы выпрыгнули из машины? Что вас предупредило?» Полицейский ничего этого не помнил и считал те выпавшие из памяти пять минут потерянными навсегда. Только по ночам, во сне, он заново переживал взрыв – или, скорее, не переживал то, чего не мог помнить, а придумывал для себя новые версии этого события. В некоторых из них Вексфорд умирал, или умирала Шейла, или сам мир исчезал, а он повисал в темной пустоте. Но вчера ночью вместо рева бомбы он услышал слабую, тоненькую музыку, а вместо тела Шейлы увидел вращающиеся в темноте колеса, круги, которые сверкали, и блестели, и были заполнены геометрическими узорами…

Вексфорд всю дорогу старался избавиться от этих мыслей и посмотреть на все более рационально, пока не добрался до полицейского участка. Оказавшись там, он каким-то образом понял, еще до того, как вошел, что Бёрден беседует с Клиффордом Сандерсом вместе с Арчболдом в комнате для допросов. Около полудня Майкл вышел оттуда, оставив там Клиффорда одного, и прислал ему кофе и печенье. Вексфорд не знал, как выглядит Сандерс после этого непрерывного испытания, но Бёрден осунулся, лицо его побледнело и стало напряженным, а в глазах читалась смертельная усталость.

– Ты говорил об инквизиции, – заметил старший инспектор. – О палачах, которые за плату душили приговоренных гарротой до того, как их должны были сжечь на костре.

Майкл кивнул, сгорбившись на стуле. Его измученное лицо походило на лицо призрака при ярком свете солнца.

– Ты сказал, что читал об этом. Ну а я читал, что некоторые инквизиторы страдали не меньше своих жертв, что напряжение выматывало их и промывало им мозги, пока они не становились похожими на тебя. Причина этого в том, что они наблюдали за пытками: нужно быть очень своеобразным человеком, чтобы зрелище пыток не повлияло на тебя.

– Клиффорда Сандерса не подвергают пыткам, – возразил Бёрден. – У меня раньше были в этом сомнения, а теперь нет. Он подвергается довольно трудному допросу, но не пыткам.

– Возможно, не в физическом смысле, но не думаю, что ты способен вот так разделить душу и тело.

– Его не лишают сна насильно, на него не направляют яркий свет, не заставляют все время стоять и не морят голодом, ему не отказывают в питье. Он даже не находится здесь все время, а уезжает спать домой. Я сегодня собираюсь отослать его домой, прямо сейчас – с меня хватит на сегодня.

– Ты зря теряешь время, Майкл, – мягко произнес Вексфорд. – Ты зря теряешь свое и его время, потому что он этого не делал.

– Извини, но тут я с тобой не согласен. Совершенно не согласен. – Бёрден выпрямился на стуле – негодование вернуло ему силы. – У него были мотив и средства. В нем сильны психопатические наклонности. Помнишь ту книгу, которую ты мне дал почитать, а в ней – то место о психопатах? Стаффорда-Кларка? «Превалирующей чертой характера является эмоциональная неустойчивость в самом широком и общем смысле этого слова…» Постой, как там дальше? У меня не такая хорошая память, как у тебя… «щедро растрачивающий усилия, но совершенно не проявляющий настойчивости, внешне честный, но неискренний, требовательный, но равнодушный к мольбам, постоянный лишь в своей постоянной ненадежности…»

– Майкл, – перебил Вексфорд коллегу. – У тебя нет ни одного доказательства. Ты подгоняешь те факты, которые у тебя имеются, как тебе удобно. Единственная реальная улика, которая у тебя есть, – он увидел труп и вместо того, чтобы сообщить об этом, убежал. Больше у тебя нет абсолютно ничего. Он не знал Гвен Робсон. Он был садовником в доме, куда та иногда заходила в качестве домработницы, и, возможно, пару раз поздоровался с ней. Его не видели разговаривающим с ней в торговом центре. У него нет и не было гарроты или чего-то такого, что можно принять за гарроту.

– Напротив, у него есть твердый мотив. Я пока не могу доказать этого, но убежден, что он в прошлом совершил преступление, о котором узнала Гвен Робсон, и она начала его шантажировать. Шантажисты ненадолго добиваются успеха с психопатами.

– Какое преступление?

– Очевидно, убийство, – с оттенком торжества заявил Бёрден. – Ты сам высказал такое предположение. Ты сказал, что никого не взволновало бы сексуальное преступление, что это должно быть убийство. – Его голос снова зазвучал устало, и он подавил зевок. – Не знаю, кого он убил, но я над этим работаю. Я стараюсь проникнуть в его прошлое… Может, бабушку? Или даже саму мисс Макфейл… Я велел изучить прошлое Клиффорда и поискать в нем следы любых необъяснимых смертей, пусть даже маловероятных.

– Ты зря тратишь свое время. Вернее, не свое – наше, общественности.

К такому обвинению Бёрден проявлял особенную чувствительность. Его вид стал не только усталым, но и сердитым, а лицо вытянулось, как всегда, когда он злился. Инспектор холодно ответил:

– Он встретился с ней случайно в этом торговом центре, она потребовала еще денег, а потом он последовал за ней вниз, на автостоянку, и там убил ее, задушил куском электрического провода, который возил в багажнике машины вместе со шторой. Провод он забрал с собой и выбросил по дороге домой.

– А зачем накрывать тело и убегать?

– Невозможно объяснить непоследовательные действия психопата, хотя, вероятно, он подумал, что, если накроет труп, его не найдут дольше, чем если он оставит его открытым. Линда Назим видела, как он говорил с миссис Робсон, Арчи Гривз видел его, когда он убегал.

– Майкл, мы знаем, что он убежал, он сам в этом признался. А Линда Назим видела девушку в шляпке.

Бёрден встал и прошелся вдоль комнаты, а потом вернулся и оперся о край стола Вексфорда. У него был вид человека, который собирается с силами, чтобы сказать нечто неприятное как можно тактичнее.

– Послушай, ты пережил большое потрясение, и все еще плохо себя чувствуешь, – начал он. – Ты видел, что случилось, когда ты вернулся на работу слишком рано. И ради бога, я понимаю, что ты беспокоишься о Шейле.

Его шеф ответил сухо, но так вежливо, как только мог:

– Ладно, но мой мозг не пострадал.

– Так ли это? Было бы только естественно полагать, что пострадал… я хочу сказать – временно. Все улики в этом деле указывают на Клиффорда, и, более того, нет ни одной улики против других лиц. Только ты по какой-то причине отказываешься это видеть и, по моему мнению, причина в том, что ты еще не совсем в порядке, еще не оправился от шока после того взрыва. Откровенно говоря, тебе следовало дольше посидеть дома.

«И оставить все это тебе», – подумал Вексфорд. Он ничего не ответил, но почувствовал, как в нем разливается холодный гнев, словно глоток ледяной воды стекает вниз по пищеводу.

– Я сам расколю Клиффорда. Это лишь вопрос времени, – продолжал Майкл. – Оставь это мне; я не прошу помощи – или совета, если уж на то пошло. Я знаю, что делаю. А что касается пытки – то это смешно. Я и близко не подошел к методам, которые противоречили бы правилам получения признания у подозреваемого.

– Может, и подошел, – ответил Вексфорд. – Возможно, тебе следует вспомнить последние строчки того абзаца, который тебе так нравится в качестве определения психопата – там, где говорится о безжалостном и упорном стремлении добиться удовлетворения своих желаний.

Бёрден пристально посмотрел на него, будто не веря своим ушам, а затем вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь.

* * *

Ссора с Майклом – такого никогда раньше не случалось. Разногласия, да, имели место, и даже жестокие споры. Например, было время, когда Майкл потерял свою первую жену и рассыпался на части, а позже завел странную любовную связь – Вексфорд тогда сердился на него и вел себя почти по-отечески. Но они никогда не доходили до того, чтобы оскорблять друг друга. Конечно, старший инспектор не имел в виду, что Майкл – психопат, что у него есть психопатические наклонности или нечто вроде них, но должен был признать, что это прозвучало именно так. Так что же он имел в виду? Как большинство людей во время большинства ссор, он произнес первое, что пришло ему в голову, умеренно разумное и обидное.

Он был уверен, что кое-что из сказанного Майклом было правдой. Его оценка характера Гвен Робсон верна. Она была способна на многое ради денег, почти на все, и какой-то из ее поступков привел ее к гибели. Вексфорд понимал это, и Бёрден тоже. Но инспектор выбрал не того человека из ее возможных… клиентов? Вероятно, это самое подходящее слово в данном контексте. Клиффорд Сандерс не убивал Гвен Робсон.

Вексфорд выглянул в окно и увидел, как Сандерса ведут к одной из машин. Дэвидсон собирался отвезти его домой. Клиффорд не тащился устало, не волочил ноги, не шел со склоненной головой, сгорбив плечи, и все же в его фигуре чувствовалось какое-то отчаяние. Он был похож на человека, которого мучает один и тот же сон, и спастись от него можно, только проснувшись, но на следующую ночь этот сон неумолимо возвращается снова. Фантастическая чепуха, сказал себе старший инспектор, но его мысли упорно возвращались к человеку, которого Бёрден назначил преступником, пока Дэвидсон не выехал из двора на дорогу, и Клиффорд Сандерс не превратился в темный силуэт с опущенными плечами и круглой, коротко остриженной головой в заднем окне. Что ждет его дома? Холодная мать-диктатор; дом, большой, пустой, и всегда холодный, из которого, по словам Майкла, вынесли на чердак все, что могло бы сделать его уютным… Бесполезно спрашивать, почему Сандерс остался там жить. Он молод, здоров и образован, он мог бы уехать и построить собственную жизнь. Вексфорд знал, что многие люди сами себя делают заключенными, превращаются в своих собственных тюремщиков, что те двери, которые из внешнего мира выглядят распахнутыми, они перегородили невидимой решеткой. Они заблокировали туннели, ведущие на свободу, задернули шторы, чтобы не впускать свет. Клиффорд, если б его спросили, ответил бы, без сомнения: «Я не могу бросить мать, она все для меня сделала, я должен выполнять свой долг». Но, возможно, оставаясь наедине с Сержем Олсоном, он говорит совсем другое…

Вексфорд мог и не поехать в тот день в Сандиз, мог долго просидеть в своем кабинете, размышляя над ссорой с Бёрденом, если б ему не позвонил человек по имени Брук, Стивен Брук. Это имя ни о чем ему не сказало, но потом старший инспектор вспомнил о синей «Лянче» и о женщине, у которой начались роды в торговом центре. Брук сказал, что его жена хочет что-то рассказать полицейским, и мысли Вексфорда сразу же вернулись к Клиффорду Сандерсу. Возможно, эта женщина хочет рассказать ему нечто такое, что полностью снимет с него подозрения? Не исключено, что она его знает. Не было бы большим преувеличением утверждать, что в таком месте, как Кингсмаркхэм, все всех знают. Старший инспектор предвкушал огромное удовлетворение, если он снимет с Клиффорда подозрения. К тому же, возможно, это закроет трещину в его отношениях с Бёрденом, и при этом позволит последнему не потерять лицо, если такое возможно.

Бруки жили на Форби-роуд, на окраине города: их домом была квартира в жилом районе квартала Сандиз, принадлежащем местной администрации. Из окна их гостиной можно было видеть Сандиз-парк – аллею грабов, лужайки и кедры, – а также автомобили слушателей компьютерных курсов, стоящие сбоку от большого белого дома. В этой маленькой комнатке было очень тепло, и младенец миссис Брук лежал в плетеной колыбельке, ничем не укрытый. Мебель Бруков состояла из двух потрепанных стульев и стола, а кроме этого, большого количества маленьких ящиков и коробок – все они были накрыты или задрапированы кусками узорчатой ткани, шалями или разноцветными одеялами. На стенах висели плакаты, а в керамическом горшочке из-под горчицы стояли сухие травы. Все это потребовало очень небольших расходов, но выглядело очаровательно.

Миссис Брук была одета во все черное. Пыльные, черные вязаные драпировки – вот как Вексфорд описал бы ее одежду, если б ему пришлось это сделать. Она носила приспущенные чулки в черно-белую полоску и черные кроссовки, и стала похожей на очень странную современную мадонну, когда взяла на руки ребенка и, расстегнув черный кардиган и черную рубаху, достала одну округлую, белую грудь и поднесла ее ко рту младенца. Ее муж – в униформе из джинсов, рубахи и куртки на молнии – показался бы более обычным, если б не выкрасил свои колючие волосы так, что стал напоминать тропическую птицу сине-оранжевого цвета на райском цветке. Их модулированный выговор выпускников Майрингхэмского университета вызвал у полицейского легкий шок, но Вексфорд сказал себе, что ему следовало догадаться об этом. Оба супруга были примерно ровесниками Клиффорда Сандерса, но построили для себя жизнь, так разительно отличающуюся от его жизни!

– Я вам раньше не сказала, – обратилась к гостю Хелен Брук, – потому что не знала, кто она такая. То есть я была в больнице, рожала Астарту, и я обо всем этом почти не думала.

Астарта… Что ж, звучит красиво, и это просто еще одна богиня, как и Диана.

– Это был шок, правда, – продолжала молодая женщина. – Я собиралась рожать ее дома и твердо решила поступить именно так. На корточках, понимаете, а не лежа, это так неестественно, и три мои подруги должны были прийти и совершить нужные обряды. Врачи в больнице очень сердились на меня за то, что я хотела рожать ее естественным способом, но я знала, что смогу доказать им – мой способ правильный. А потом, конечно, они меня поймали. Это выглядело почти так, будто они устроили мне ловушку, чтобы увезти в больницу, но Стив не согласен, говорит – они не могли.

– Это паранойя, дорогая, – подал голос ее муж.

– Да, у меня просто начались родовые схватки – как вам это нравится? Я была в «Деметре», когда вдруг начались схватки.

– В чем? – спросил Вексфорд, а потом вспомнил, что это магазин здорового питания в торговом центре «Баррингдин». Сейчас его название прозвучало как некий этап родов.

– В «Деметре», – повторила Хелен, – покупала капсулы с календулой. И я подняла взгляд и посмотрела в окно, и увидела ее возле магазина. Она разговаривала с этой девушкой. И я собиралась выйти и показаться ей, мне было интересно, что она подумает – ведь она все время твердила: она надеется, что у меня никогда не будет детей, вот и всё.

– Он не понимает, о чем ты говоришь, дорогая, – вновь вмешался в разговор Стивен.

Вексфорд кивнул в знак согласия, а миссис Брук переложила младенца к другой груди, обхватив ладонью его мягкую, пушистую головку.

– Кого вы увидели? – спросил старший инспектор.

– Ту женщину, которую убили. Только я не знала… я хочу сказать, я не знала, как ее имя. Я только знала, что знаю ее, а потом, когда мы прочли в газете, что она была помощницей по дому и где она жила, я сказала Стиву: это та женщина, которая ухаживала за дамой, жившей по соседству с мамой. Я была в «Деметре» и узнала ее, я ее очень давно не видела. Понимаете, она узнала о том, как мы со Стивом поженились, и очень странно к этому отнеслась.

– К тому, как вы поженились? – уточнил полицейский.

– Ну, мы со Стивом не пошли в бюро регистрации, или в церковь, или еще куда-нибудь из-за наших верований. Мы устроили очень красивую церемонию в Стоунхендже, на восходе солнца, в присутствии всех наших друзей. То есть нам не позволили пройти внутрь кольца камней, как бывало раньше, по словам мамы, но все равно было прекрасно просто видеть эти камни. У Стива было кольцо, сделанное из кости, а у меня – из тиса, и мы ими обменялись, а наш друг-музыкант играл на ситаре, и все пели. Во всяком случае, Совет дал нам квартиру, хоть мы и не поженились официально. Мама рассказала этой даме – как ее звали, Гвен? – мама ей это рассказала, но та все равно вела себя очень высокомерно, и когда увидела меня, именно так и сказала. Она сказала: надеюсь, у вас не будет детей, вот и всё. Это было два года назад, и я ее с тех пор не видела, а потом увидела, как она разговаривала с этой девушкой у витрины «Деметры». Они вместе вошли в «Теско», и я собиралась пойти за ними и сказать что-то вроде: смотрите, как вам это? И тут почувствовала ужасную боль…

Молодая мать сидела с мягкой улыбкой, а малышка Астарта лежала у нее на руках и погружалась в сон. Вексфорд попросил Хелен описать ту девушку.

– У меня не очень хорошо получается описывать людей, – призналась та. – То есть ведь важно то, что у них внутри, правда? Она старше меня, но не намного, у нее темные волосы, довольно длинные, и она была потрясающе одета – вот что я запомнила, ее потрясающую одежду.

– Вы хотите сказать, что она была одета элегантно? – Вексфорд сразу же осознал, что использует очень устаревшее выражение, и миссис Брук озадаченно посмотрела на него. Она подалась вперед, будто не совсем расслышала. – Ее одежда была особенно привлекательной? – поправился полицейский и прибавил: – Новая? Красивая? Модная?

– Ну, не особенно новая. Элегантная – это, наверное, подходящее слово, – согласилась Хелен. – Вы меня понимаете.

– На ней была шляпка?

– Шляпка? Нет, она не носила шляпку. У нее красивые волосы, и вообще она выглядела красивой.

Молодая женщина должна уметь судить о стиле одежды своей современницы. То, что сообщила ему миссис Брук, как будто подтверждало показания Линды Назим – но подтверждало ли? Шляпку, в конце концов, можно временно снять. Если это та самая девушка, которую видели и Линда, и Хелен, это означало, что Гвен Робсон встретила ее в коридоре торгового центра и предположительно прошла вместе с ней через супермаркет «Теско», а потом они вдвоем ушли на подземную стоянку. Если это та самая девушка…

* * *

Мы редко узнаем человека за рулем автомобиля. Обычно мы узнаем автомобиль, а потом быстро переводим взгляд на лицо водителя. Теперь серебристые автомобили марки «Эскорт» привлекали внимание Вексфорда, как и красные «Метро», и, пристальнее вглядевшись в один из приближающихся автомобилей, он увидел за рулем Ральфа Робсона. Значит, Лесли Арбел сегодня осталась без транспортного средства.

– Развернитесь, – обратился старший инспектор к Дональдсону. – Отвезите меня в Сандиз.

Когда они приехали туда, люди спускались по ступенькам лестницы особняка эпохи Регенства: занятия на курсах закончились. Женщин и мужчин было поровну, и большинство из них составляли молодые люди. Лесли Арбел, выходящая из открытого парадного входа, резко выделялась среди всех остальных своим видом и одеждой. Вексфорд, которому, когда он впервые познакомился с ней, она напомнила своим стильным туалетом актрису первых лет эры звукового кино, теперь снова вспомнил те фильмы тридцатых годов. Только в них можно было увидеть такую сцену, где не остается сомнений в том, кто статист, а кто – звезда. Но так как это происходило не в кино, а Лесли не была уверенной в себе королевой экрана, плывущей лебедем по целлулоиду, ее внешность выглядела немного смешной по сравнению со всеми этими твидовыми пальто, пуховиками и куртками, накинутыми поверх спортивного костюма. Она даже довольно неуклюже спускалась по ступенькам – у нее были такие высокие каблуки, что она с трудом удерживала равновесие.

Кингсмаркхэмский автобус проехал по Форби-роуд и остановился у ворот Сандиз-Лодж. Несомненно, именно на этот автобус Арбел и хотела успеть. Но ее каблуки и длинная, узкая черная юбка мешали ей идти быстро, и она очень медленно двигалась к улице. Вексфорд высунул голову из машины и спросил, не подвезти ли ее домой. Казалось, девушка почувствовала не просто удивление, а настоящий шок – она прямо подпрыгнула, и у старшего инспектора возникло такое ощущение, что если б на ней была более удобная обувь, она бросилась бы бежать. Тем не менее Лесли осторожно подошла к его машине. Вексфорд вышел, открыл перед ней заднюю дверцу, и она неловко забралась в автомобиль первой, пригнув голову и придерживая маленькую черную матерчатую шляпку.

– Я подумал, что мы могли бы поговорить наедине, – сказал ей старший инспектор. – То есть без вашего дяди.

Мисс Арбел слишком нервничала и поэтому не ответила. Она сидела, сложив руки на коленях и глядя в широкую спину Дональдсона. Вексфорд обратил внимание на ее ногти: раньше они удлиняли ее пальцы на полдюйма, а теперь были подпилены и ненакрашены. Водитель медленно поехал по проспекту между рядами голых грабов. Солнце только что село, и деревья образовали черный рисунок на эффектном красном небе.

Вексфорд тихо произнес:

– Вы не сказали мне, что находились в Кингсмаркхэме в тот день, когда убили вашу тетю.

Девушка ответила очень быстро, словно этот вопрос не имел большого значения. Так она могла бы ответить, если бы подруга упрекнула ее в том, что она ей не позвонила, как обещала.

– Да, я была расстроена и забыла об этом, – сказала она.

– Бросьте, мисс Арбел. Вы сказали мне, что рано ушли из Оранджтри-хаус, потому что плохо себя чувствовали.

– Я правда плохо себя чувствовала, – пробормотала Лесли.

– Ваше недомогание не помешало вам приехать в Кингсмаркхэм.

– Я имею в виду – я забыла, что могло иметь какое-то значение, где я находилась. – Только что девушка казалась испуганной, но теперь испуг прошел. Это могло означать, что полицейский не задал ей тот вопрос, который она боялась услышать.

– Имеет большое значение, где вы находились. Как я понимаю, вы приехали сюда уточнить, записали ли вас на эти курсы, которые должны были начаться в понедельник? – спросил Вексфорд. Лесли кивнула и немного расслабилась – ее тело стало не таким напряженным под высокими подплечниками жакета в черно-розовую полоску. – Это можно проверить, понимаете, мисс Арбел?

– Я действительно заходила на курсы, чтобы уточнить.

– Вы могли сделать это по телефону, правда?

– Я пробовала, но у них не работали телефоны.

– А потом вы пошли и встретились с тетей в торговом центре «Баррингдин».

– Нет! – взвизгнула девушка. Старший инспектор не понял, вскрикнула ли она так от страха разоблачения или просто от изумления, что полиция могла заподозрить такую встречу. – Я ее там не видела, совсем не видела! Зачем мне туда ходить?

– Это вы должны мне сказать. Допустим, я сообщу вам, что вас видел по крайней мере один свидетель?..

– Я отвечу, что он лжет.

– Как лгали вы, когда сказали мне, что девятнадцатого ноября заболели и рано вернулись домой с работы?

– Я не лгала. Я думала, что не имеет значения, если я просто приехала сюда посмотреть анкету и проверить, записали ли меня, а потом опять уехала. Больше я ничего не делала. Я не была в торговом центре.

– Вы приехали и уехали на поезде?

Лесли беспокойно кивнула – и попалась в ловушку.

– Тогда вы были совсем рядом с центром, принимая во внимания то, что вход для пешеходов находится на улице по соседству с железнодорожной станцией, – объявил Вексфорд. – Не будет ли правильнее сказать, что вы вернулись на вокзал из Сандиз и, вспомнив, что ваша тетя должна в это время быть в торговом центре «Баррингдин», потому что она всегда там бывала, вошли и встретились с ней на центральной аллее?

Арбел принялась яростно, со слезами отрицать это, но у Вексфорда снова возникло ощущение, что боялась она совсем не этого вопроса. Девушка боялась не того, что ее видели вместе с теткой за полчаса до смерти этой самой тетки. И внезапно, к его изумлению, она воскликнула несчастным голосом:

– Я потеряю работу!

Это казалось почти неуместным, по крайней мере, чем-то незначительным, по сравнению с чудовищностью смерти Гвен Робсон. Старший инспектор отпустил пассажирку и открыл перед ней дверцу, когда машина остановилась у дома ее дяди в Хайлендз. Несколько мгновений он стоял там, наблюдая за домом. За задернутыми шторами уже горел свет. Арбел прошла по дорожке, почти пробежала, покачиваясь на каблуках, и шарила в сумочке в поисках ключа, когда Робсон сам открыл дверь и впустил ее в дом. Затем дверь очень быстро закрылась. Теперь у нее впереди долгий вечер, подумал Вексфорд. Она заварит чай и, возможно, поджарит яичницу, они с дядей поболтают о прожитом ею и им дне, старик будет жаловаться на свой артрит, а она ему посочувствует, и включенный телевизор принесет им облегчение. Что людям в подобной ситуации делать перед телевизором? Это невероятно.

Делает ли Лесли все это по доброте душевной? Потому что она искренне любила свою тетку, а теперь любит и жалеет дядю? Святая, ангел милосердия? Ведь она должна остаться здесь еще на один уик-энд, тогда как Лондон и ее собственный дом и друзья ждут ее, и ее могут доставить туда три поезда в час. Но Вексфорд не считал эту девушку ангелом милосердия – она даже не показалась ему особенно добросердечной. Тщеславие и самовлюбленность не сопровождаются альтруизмом – и что означает этот последний пылкий вскрик?

Мимо Вексфорда проехала дочь Диты Яго, возвращающаяся за своими малышками, и старший инспектор сказал Дональдсону:

– Вы можете отвести машину обратно и закончить работу, если хотите. Я дойду отсюда до дома пешком.

На мгновение на лице водителя промелькнуло удивление, но затем он вспомнил, где теперь находится этот дом, и кивнул. Вексфорд зашагал через дорогу. Фонари в Хайлендз не были похожи на мягкие, янтарные фонари той улицы, где стоял его собственный дом: они светили резким белым светом и были похожи на стеклянные вазы на бетонных столбах, полные сияния. Эти фонари заливали темный воздух мертвенным туманом и окрашивали людей и их одежду в цвета рептилий – зеленоватый, тускло-коричневый и желтовато-белый. Мелани и Ханна – как их фамилия, Куинси? – выглядели больными туберкулезом, их живые, темные глаза были тусклыми, а румяные щечки бледными. Их мать была одета в одно из ярких вязаных творений Диты – в юбку, собранную в плотные складки, несомненно, самых богатых и разнообразных оттенков, которая колыхалась, как тени на ветру… только теперь, при этом свете, все цвета казались коричневыми и серыми.

Ее зовут Нина? В тот момент, когда Вексфорд задал себе этот вопрос, он услышал, как миссис Яго позвала ее, и Нина Куинси, усадив детей на заднее сиденье машины, подошла к матери, обняла ее и поцеловала. Странно, подумал старший инспектор, они же видят друг друга каждый день… Миссис Яго долго махала рукой вслед отъезжающей машине – в этот вечер ее плечи окутывала шаль, квадрат, похожий на гобелен, с бахромой. Полицейский подумал, что эта шаль очень подходит к ее монументальной фигуре, лицу с тяжелыми чертами и массе локонов, собранных в узел, больше, чем современное платье. Она спокойно поздоровалась с Вексфордом.

– Говорят, что вы теперь живете здесь.

Он кивнул.

– Как мемуары, миссис Яго?

– Я не слишком много писала. – Пожилая женщина одарила старшего инспектора взглядом, свойственным тем людям, которые хотят в чем-то признаться, но не знают, правильно ли открыться именно этому человеку. «Признаться? Не признаться? – сомневаются они. – Не пожалею ли я, когда слова уже вылетят?»

– Зайдите на минутку и выпейте, – пригласила Дита полицейского в дом.

Болтовня с соседкой по дороге домой, подумал тот. Шерри… Почему бы и нет? Но миссис Яго угостила его отнюдь не шерри. Это было, вероятно, нечто вроде шнапса, подумал Вексфорд, ледяного, сладковатого и невероятно крепкого. От этого напитка брови полицейского взлетели вверх, и ему показалось, что его волосы встали дыбом.

– Мне это было необходимо, – сказала Дита, хотя ее любезная манера не изменилась, и у нее не вырвался вздох облегчения.

Стопка страниц рукописи лежала точно там же, где и во время его прошлого посещения этой комнаты, и сверху, на титульном листе, лежал волосок. Старший инспектор был уверен, что в прошлый раз волоска не было. Если миссис Яго не писала, она вязала, и изображение джунглей на круговых спицах выросло еще на несколько дюймов: теперь на пальмах появились побеги, а над ними – небо.

В мыслях Вексфорда внезапно дало росток зернышко идеи.

– Гвен Робсон знала, что вы пишете эту книгу? – спросил он хозяйку дома.

– Миссис Робсон? – Ее слова прозвучали так, словно она оценивала если и не свое равнодушие к покойной соседке, то степень знакомства с ней при ее жизни. Подразумевалась отдаленность, но старший инспектор поймал себя на том, что не вполне в нее верит. – Она всего один раз была у меня в доме. Не думаю, что она заметила книгу.

Вексфорду на мгновение показалось, что сейчас Дита презрительно улыбнется и прибавит, что Гвен Робсон была не из тех, кто читает книги или интересуется ими. Но вместо этого она сказала совсем другое, и ее неожиданная смена темы стала для полицейского почти шоком:

– Моя дочь развелась с мужем. «Разошлись», так они говорят, да? Я понятия не имела, меня никто не предупредил. Нина просто пришла сегодня днем и сказала, что их брак окончен. Мой зять уехал сегодня утром.

– Моя дочь тоже развелась с мужем, – сказал ей Вексфорд.

Яго возразила – довольно резким для нее тоном, хотя, возможно, эта резкость была оправданна:

– Но это дело другое. Известная актриса, богатая, с состоятельным мужем, всегда в центре внимания публики…

– Вы хотите сказать, этого следовало ожидать?

Дита была слишком старой и опытной, чтобы покраснеть, – она только поморщилась.

– Простите, я не хотела. Просто у Нины две девочки, а для детей это ужасно. Женщины, которые остаются одни растить детей, ведут жалкое существование. Дочь так мало получает на работе, она работает неполный день. Зять оставит ей дом, он должен их обеспечивать, но если б я только могла понять, почему! Я думала, они так счастливы…

– Кто знает, что происходит в браке других людей? – произнес старший инспектор.

Выйдя от миссис Яго, он двинулся вверх по склону холма. Третьим законом Вексфорда, подумал он, должно стать правило: всегда живи у подножия холма, и тогда у тебя хватит сил подниматься на него по утрам. Подъем был довольно крутым, и всю дорогу он видел впереди свой новый дом, который неумолимо сверкал огнями с вершины холма. Там не было гаража, и поэтому машина полицейского стояла у дома. За ней виднелся автомобиль Сильвии, а позади него еще один, незнакомый, возможно принадлежавший соседу. Мебельный фургон уехал.

Вексфорд не запыхался, когда открыл калитку (деревянную, в заборе из проволочной сетки), и подошел к входной двери. «Я, наверное, уже в хорошей форме», – думал он, поворачивая ключ в замке. Затем полицейский открыл дверь, и в его уши сразу же ворвался крик Сильвии – пронзительный, злой, громкий, легко проникающий сквозь тонкие стены:

– Ты должна подумать о папе! Ты должна подумать, что своим геройством подвергаешь его жизнь опасности!!!

Глава 13

Другая машина, должно быть, принадлежала Шейле – она могла взять ее напрокат или купить вместо взорванного «Порше». Обе сестры стояли и гневно смотрели друг на друга через комнату. Комната была очень маленькая, и казалось, что они кричат прямо друг другу в лицо. Одна дверь из нее вела в прихожую, а вторая – на кухню, и когда Вексфорд шагнул в одну дверь, его жена вошла в другую вместе с двумя малышами.

– Прекратите это, перестаньте кричать! – сказала Дора.

Но мальчики остались равнодушными к ссоре своих родных. Они пришли за карманным калькулятором (Робин) и блокнотом для рисования (Бен) и принялись искать их в своих миниатюрных школьных портфелях, не обращая внимания на словесную перепалку между матерью и теткой. Их реакция была бы другой, если б ссорились родители, подумал Вексфорд.

Он перевел взгляд с одной молодой женщины на другую.

– Что происходит?

Сильвия в ответ подняла руки вверх и упала в кресло, а Шейла – ее лицо раскраснелось, волосы казались растрепанными и спутанными, хотя, может быть, это была такая прическа – сказала:

– Мое дело будет слушаться во вторник, в мировом суде. Они хотят, чтобы я признала свою вину.

– Кто это – они? – спросил ее отец.

– Мать и Сильвия.

– Извини, – вмешалась Дора. – Я не говорила, что хочу, чтобы ты что-то сделала. Я сказала, что ты должна очень серьезно над этим подумать.

– Я уже думала. Я ни о чем другом не думаю, и я досконально обсудила это с Нэдом. Я это с ним обсудила, потому что он адвокат, а не только… ну, мой парень, или как там вы это называете. И это не идет на пользу нашим взаимоотношениям, по правде сказать.

Робин и Бен бросили поиски и унесли свои портфели из комнаты в кухню. Бен тактично прикрыл за собой дверь.

Похоже, теперь Сильвия получила свободу говорить открыто, и она сказала жестко, без всякого сочувствия:

– То, что она делает, – ее дело! Если она хочет встать в суде и сказать, что не виновна, что виновато правительство в нарушении международного закона или чего-то еще, – ну, она это может сделать. А когда ее оштрафуют и она откажется уплатить штраф, она может сесть в тюрьму, если ей этого хочется.

Вексфорд прервал старшую дочь, повернувшись к младшей.

– Ты собираешься это сделать, Шейла?

– Я должна, – коротко ответила актриса. – Иначе все бессмысленно.

– Но дело не только в ней, – продолжала Сильвия. – Она втягивает в это всех нас. Все знают, кто она такая, все знают, что она твоя дочь и моя сестра. Как скажется на тебе, как на офицере полиции, что твоя дочь в тюрьме? У нас демократия, и если мы хотим изменить что-то, у нас есть право голоса, мы можем сделать это с его помощью. Почему она не может использовать свой голос и сменить правительство, как должны поступать все мы, остальные люди?

Шейла ответила усталым тоном:

– Это самая большая отговорка из всех. Если даже в твоем распоряжении сто голосов в этом районе, ты не можешь ничего изменить, ведь у члена правительства большинство в тысячу шестьсот голосов.

– И это еще не самое плохое, – продолжала сестра, не обращая на ее слова внимания. – Самое плохое то, что когда те люди, которые пытались ее взорвать, узнают о том, что она думает, когда она встанет и скажет это в суде, они повторят свою попытку, не так ли? Они почти прикончили тебя в прошлый раз, устроив несчастный случай, и может быть, в этот раз они добьются успеха. Они специально достанут или тебя, или одного из моих детей!

Вексфорд вздохнул.

– Я недавно пил шнапс с одной моей знакомой. – Он бросил взгляд на Дору и слегка ей подмигнул. – Жаль, что я не захватил с собой ту бутылку.

«Как это неправильно с моей стороны, – подумал он, – что я люблю одну из дочерей больше, чем другую».

– Я считаю, что ты должна поступать так, как должна поступать, как гласит современная поговорка, – сказал старший инспектор Шейле, но когда он встал и двинулся к двери на кухню – за пивом, которое надеялся найти в холодильнике, – он ласково положил ладонь на плечо Сильвии.

– Не такая уж современная, папа, – заметила актриса.

Страсти утихли. Во всяком случае, Сильвия вскоре уехала, чтобы отвезти сыновей домой и приготовить мужу ужин. Потом Шейла и ее родители отправились поесть: никто из них не чувствовал себя удобно в «этом кошмарном домишке», как назвала его Дора. Младшая дочь недовольно рассказывала о том, что Нэд не хочет, чтобы все узнали, что человек, занимающий его должность, общается с человеком в ее положении, хотя и не объяснила, что это за положение, а Вексфорд, верный своим принципам, не стал ни о чем ее спрашивать.

– Если мир так прекрасен, – сказала Шейла, – и к нему все стремятся, почему они относятся к борцам за мир как к преступникам?

На обратном пути из ресторана в Помфрете, проезжая мимо полицейского участка, Вексфорд увидел свет в окнах одной из комнат для допросов. Конечно, у него не было реальных причин думать, что Бёрден сидит там с Клиффордом Сандерсом, и все же он предположил это, и его охватило леденящее чувство неловкости. Забыв на мгновение о Шейле и ее неприятностях, старший инспектор подумал: «Мне будет неловко, когда я встречусь с Майклом в следующий раз, я буду чувствовать смущение и поэтому буду откладывать эту встречу. Что же мне делать?»

* * *

Бёрден не собирался опять вызывать Клиффорда в полицейский участок. Он намеревался отозвать своих псов на время уик-энда и дать заглотившей наживку добыче немного прийти в себя. Эта метафора принадлежала его жене, и она его даже рассердила. Теперь он жалел, что обсуждал это дело с Дженни и что не придерживался принципа (которого он вообще никогда особенно не придерживался) не брать работу домой.

– На работе я уже слышал такую же сентиментальную чепуху, – рассказал инспектор жене. Раньше он прибавил бы «от Рега», но сейчас был слишком зол на Вексфорда и даже в мыслях не желал называть его по имени. В этой области у него были викторианские взгляды, в духе тех литературных героинь, которые называли мужчину «Уильямом», пока были с ним помолвлены, и «мистером Джонсом» после того, как разрывали помолвку. – Не понимаю этого сочувствия к хладнокровным убийцам. Людям следует попробовать подумать об их жертвах ради разнообразия.

– Ты так говорил и раньше, и не раз, – не слишком приветливо ответила Дженни.

Это решило дело – и заставило Майкла вернуться в участок после обеда и снова отправить Арчболда на Форби-роуд за Клиффордом. На этот раз он воспользовался комнатой для допросов на первом этаже, той, окно которой выходило на фасад со стороны Хай-стрит, где плитки облицовки были тусклого черно-коричневого цвета – цвета стареющего спаниеля, как выразился Вексфорд, – а крышка стола была выкрашена в коричневую клетку с металлической окантовкой.

В этот вечер Клиффорд в первый раз не стал ждать, чтобы заговорил Бёрден. Покорным, но не несчастным голосом он произнес:

– Я знал, что вы меня опять сюда сегодня привезете. Поэтому не начинал смотреть телевизор, знал, что меня прервут на середине программы. Моя мама тоже это знала, она наблюдала за мной и ждала звонка в дверь.

– Твоя мать тебя тоже об этом спрашивала, да, Клифф?

Майкл снова подумал о том, как этот парень похож на школьника-переростка. Его одежда так походила на обычный костюм правильного, дисциплинированного подростка, например, из классической школы пятидесятых годов, что казалась либо карикатурой, либо маскировкой. Серые фланелевые брюки с отворотами были хорошо отглажены. Он носил серую сорочку – чтобы ее можно было носить два-три дня и не стирать? – галстук в полоску и серый пуловер с острым вырезом ручной вязки. Пуловер явно был связан вручную, хорошо, но не мастерски: в отделке выреза и швах чувствовалась рука не очень искусной вязальщицы. Почему-то Бёрден решил, что это, должно быть, работа миссис Сандерс. Он уже понял, что она многое умеет делать, но ничего не делает хорошо: ей все слишком безразлично.

Лицо Клиффорда, как обычно, ничего не выражало, не выдавало никаких эмоций, даже когда он произносил эти фразы, явно показывающие его недовольство. Он продолжил:

– Могу вам это сказать. Я теперь говорю вам всю правду, я ничего не скрываю; надеюсь, вы в это верите. Могу вам рассказать, что она говорит: тебя бы не допрашивали вот так, день за днем, без перерыва, если б за этим что-то не стояло. Она говорит, что я должен быть именно таким человеком, иначе вы не привозили бы меня сюда все время.

– Каким именно человеком, Клифф? – не понял инспектор.

– Таким, который может убить женщину.

– Твоя мать знает, что ты виновен, да?

Сандерс ответил со странной педантичностью:

– Нельзя знать то, что не соответствует истине; можно только верить в это или подозревать это. Она говорит, что я именно такой человек, а не что она думает, будто я кого-то убил. – Он замолчал и искоса посмотрел на Бёрдена – безумным взглядом, как тому показалось, взглядом неуравновешенного человека, хитрым и лукавым. – Может быть, я такой и есть. Может, я именно такой человек. Как можно это узнать, пока не сделаешь этого?

– Вот ты мне и скажи, Клифф. Расскажи мне о человеке такого сорта.

– Он был бы несчастен. Он чувствовал бы, что ему все угрожают. Он хотел бы убежать от той жизни, которую ведет, в лучшую жизнь. Но эта лучшая жизнь была бы всего лишь фантазией, потому что он не смог бы убежать по-настоящему. Как крыса в клетке. Они проводят такие психологические эксперименты: ставят кусок стекла снаружи у открытой дверцы клетки, и когда крыса пытается выйти, она не может, потому что натыкается на стекло. Потом они убирают стекло, и она могла бы выйти, но не выходит, потому что знает, что сделает себе больно, наткнувшись на невидимую штуку снаружи.

– Ты описываешь себя?

Клиффорд кивнул.

– Разговоры с вами показали мне, кто я такой. Они сделали для меня больше, чем может сделать Серж. – Он посмотрел Майклу в глаза. – Вы сами должны быть психотерапевтом. – Он вдруг засмеялся, и его смех показался Бёрдену немного безумным. – Я думал, что вы глупый, но теперь знаю, что нет. Вы не глупый, вы открыли для меня некоторые места в моей душе.

Инспектор не был уверен, что понял, что хотел сказать молодой человек. Как и большинству людей, ему не нравилось, когда его называют глупым, даже если это слово сразу же взяли бы назад. Но у него возникло ощущение, что Клиффорд говорил бы еще более откровенно, если б они остались наедине, и поэтому он отослал Арчболда, попросив его принести кофе из столовой. Сандерс снова заулыбался, хотя в этой улыбке не было ничего довольного и веселого.

– Вы все это записываете на пленку? – спросил он.

Бёрден кивнул.

– Хорошо. Вы мне показали, на что я способен. Это пугает, – продолжил парень. – Я не крыса, и я понимаю, что не могу разбить невидимую стену, но знаю, что могу заставить человека, который ее поставил, разбить ее. – Он помолчал и улыбнулся или, по крайней мере, оскалил зубы. – Додо, – сказал он, – Додо, крупная птица. Только мать не такая, она – мелкая птичка с когтями и клювом. Я вам кое-что скажу: я просыпаюсь ночью и думаю о том, на что я способен, что я мог бы сделать, и мне хочется сесть и закричать, завопить – но я не могу, потому что тогда я ее разбужу.

– Да, – ответил Майкл, – да. – Ему не очень понравилось это внезапно охватившее его чувство, будто бы он погружается в слишком глубокий омут. И ему все это уже надоело, ему захотелось отправить Клиффорда домой. Он спросил, на этот раз не слишком энергичным тоном:

– На что ты способен?

Но на это Клиффорд не ответил. Вошел Арчболд с кофе и по кивку Бёрдена снова вышел из комнаты. Тогда молодой человек заговорил опять:

– В моем возрасте я не должен нуждаться в матери. Но я нуждаюсь. Я во многом зависим от нее.

– Продолжай, – произнес инспектор.

Однако Клиффорд отвлекся и сменил тему:

– Я бы хотел рассказать вам о себе. Я бы хотел поговорить о себе. Вы не против?

В первый раз Бёрден ощутил… нет, не страх, он никогда не признался бы, что испугался, но дурное предчувствие, возможно, напряжение мускулов, предостерегающий холодок: ты наедине с безумцем.

Тем не менее он лишь повторил:

– Продолжай.

И парень мечтательно заговорил:

– Когда я был маленьким – я хочу сказать, по-настоящему маленьким, совсем малышом, – мы жили вместе с родителями моего отца. Семья Сандерс жила в нашем доме с конца тысяча семисотых годов. Мой дедушка умер в нашем доме, и тогда брак отца и матери закончился. Мой отец просто ушел от нас, и они развелись, и мы остались с матерью моего отца. Моя мать поместила ее в дом престарелых, а потом вынесла из дома все, что напоминало ей о моем отце и его родителях; она перенесла всю мебель, постельное белье и фарфор наверх, на чердак. У нас не было никакой мебели, только матрасы на полу, стол и два стула. Все ковры и удобные кресла отнесли наверх и заперли там. Мы никогда никого не видели, у нас не было друзей. Мама не хотела отдавать меня в школу, она собиралась учить меня дома, сама. Додо! Вообразите! Она была уборщицей до того, как вышла замуж, – Додо, служанка. У нее не было никаких знаний, чтобы меня учить, и ее поймали и в конце концов заставили отдать меня в школу.

Сандерс на мгновение прервался, вздохнул и стал рассказывать дальше:

– Она провожала меня в Кингсмаркхэм каждое утро и приходила забирать домой каждый день. Это почти три мили! Когда я ворчал, что мы ходим пешком, знаете, что она сказала? Она пообещала возить меня в старой детской коляске. Мне было шесть лет! Конечно, после этого я ходил пешком – мне не хотелось, чтобы люди видели меня в детской коляске. Ходил школьный автобус, но я не знал, что могу на нем ездить: она не хотела, чтобы я это узнал, и прошло около двух лет, прежде чем я узнал, что могу ездить на нем, и я стал ездить. Когда она хотела меня наказать, она не била меня, ничего такого – она запирала меня на чердаке вместе с мебелью.

– Ладно, Клифф, – сказал Бёрден, взглянув на часы, – на сегодня хватит.

Уже после того, как молодой человек умолк и послушно встал, инспектор осознал, что произнес это так, как мог бы произнести психотерапевт: он заговорил в манере Сержа Олсона.

Вчера вечером Майкл ожидал от Клиффорда признания. Это доверительное поведение, эта беспрецедентная, открытая манера разговора, эти вызывающие тревогу упоминания прозвища матери, казалось, предвещали признание. Все время они стояли у самого края последнего откровения, последних правдивых слов, но этого не произошло, и Сандерс пустился в повествование о своем детстве, а это было последнее, что хотелось услышать Бёрдену. Но его рассказ принес один хороший результат: Майкл больше не чувствовал вины или неловкости. Дженни была не права, и Вексфорд был не прав. Возможно, Клиффорд и сумасшедший, вполне возможно, что он психопат, каким считал его Бёрден, но его не терроризируют и не доводят до крайности или до отчаяния. Парень стал разговорчивым, почти веселым, он владел собой, и казалось, как это ни странно, что он даже получает удовольствие от их беседы, и с нетерпением ждет продолжения.

Теперь это уже был вопрос времени, и инспектору хотелось бы обсудить все это с Вексфордом. Больше всего ему хотелось бы, чтобы шеф присутствовал при следующем разговоре с Клиффордом, сидел бы здесь за столом, слушал и иногда сам задавал вопросы. Бёрден больше не ощущал себя инквизитором или палачом, но он все равно чувствовал ответственность, которая тяжелым грузом лежала на его плечах.

* * *

Утром Шейла постаралась загладить вину.

– Сильвия хотела, чтобы я извинилась в суде, – сказала она. – Можете себе представить? Я должна публично взять назад свои обвинения, попросить прощения у шайки террористов, признать себя виновной и пообещать больше никогда так не делать.

– Она не это имела в виду, – вставила Дора.

– Думаю, именно это. В любом случае я не собираюсь извиняться ни перед кем, кроме вас с папой. Простите, что я устроила ссору в вашем… новом доме. Особенно учитывая то, что я некоторым образом ответственна за разрушение вашего старого дома.

Она поцеловала родителей на прощание и уехала к Нэду в Корэм-Филдз. Через полчаса после ее отъезда позвонила Сильвия и извинилась за то, что назвала «ненужной сценой». Может быть, ей можно заехать и объяснить, что она в действительности думает обо всей этой ситуации с проволочной оградой и Шейлой?

– Ладно, – ответил Вексфорд, – но только если ты привезешь мне все номера журнала «Ким», какие есть у тебя дома.

Прежде всего, сказала его старшая дочь, она не уверена, что у нее есть хоть один номер, но потом, когда отец заявил, что она похожа на мать и никогда ничего не выбрасывает, Сильвия ответила, что хранит их только ради узоров для вязания. Во второй половине дня она явилась со стопкой журналов, такой тяжелой, что их нельзя было принести из машины за один раз, и Вексфорду самому пришлось сделать два захода, чтобы внести их в дом. Журналов, охватывающих период примерно в четыре года, было больше двух сотен. Старший инспектор понимал, что ничто, кроме чувств Сильвии, не заставило бы ее открыться отцу в таком пристрастии к чтению журналов – к тому же низкопробных. Дора ничего не сказала, когда всю эту прессу принесли в маленькую гостиную, но на ее лице появилось выражение сдержанного отчаяния, когда дочь сложила из них стопку высотой с башню между книжным шкафом и телевизионным столиком.

Ее объяснение и нечто вроде манифеста ее взглядов на ядерную проблему и роль общественных деятелей в проявлении гражданского неповиновения и ненасильственных прямых акциях заняло много времени. Вексфорд слушал с сочувствием, так как знал, что он выслушал бы Шейлу, и, конечно, изо всех сил старался быть справедливым к той дочери, которую меньше любил. Даже когда он думал в таких терминах, то чувствовал себя низким и подлым. И если Сильвия действительно боялась, что его могут еще раз взорвать, если она действительно опасалась за него и его жизнь, он должен встать перед ней на колени в благодарность за то, что она так его любит. Поэтому Вексфорд сидел и слушал все ее речи, кивал в знак согласия или мягко возражал и постарался не выдать своего огромного облегчения и того, как у него подпрыгнуло сердце, когда раздался звонок в дверь и он, выглянув в окно, увидел у обочины машину Бёрдена. Странно, но старший инспектор совершенно забыл о том, что должен почувствовать неловкость.

Майкл привез с собой Дженни и малыша Марка. Если б у Сильвии были девочки – например, такая же парочка, как Мелани и Ханна Куинси, – они бы сразу же взяли двухлетнего малыша под свое крылышко, разговаривали бы с ним и играли под влиянием раннего материнского инстинкта. Но так как дети Сильвии были мальчиками, они просто смотрели на него со скучающим равнодушием, и когда их мать предложила им показать Марку их «Лего», ответили:

– А это обязательно?

– Я собирался пригласить тебя куда-нибудь выпить, – сказал Бёрден своему коллеге, – но Дженни говорит, что не допустит таких сексистских штучек.

Сильвия с энтузиазмом закивала.

– Совершенно верно! Я полностью согласна.

В старом доме Вексфорд отвел бы Майкла в столовую, но здесь столовая отсутствовала – имелся только уголок за узким столиком под названием «зона для еды». Однако на кухне, хоть и маленькой, стояли стол и два стула и как раз хватало места, чтобы посидеть вдвоем, если люди не слишком толстые и готовы держать локти прижатыми к бокам. Над этим помещением доминировал большой холодильник. Вексфорд достал две двухпинтовые банки пива «Эббот».

– Прости, Майкл… – начал было он, а Бёрден заговорил одновременно с ним:

– Послушай, я жалею, что наговорил тебе вчера…

Оба смущенно рассмеялись, и их охватило чувство неловкости.

– О, ради бога! – почти простонал Вексфорд. – Давай забудем об этом. Я никогда не считал, что у тебя психопатические наклонности, как я мог сказать такую глупость?

– Я тоже всерьез не думал, что этот несчастный случай заставил тебя потерять хватку… или что я там тогда сказал, – отозвался его коллега. – Почему мы говорим такие вещи? Они просто вылетают раньше, чем успеваешь подумать.

Они посмотрели друг на друга. Каждый держал в руке свою зеленую банку пива, и каждый отказался от стаканов, которые Вексфорд достал из буфета. Бёрден первым отвел взгляд, хотя они смотрели друг другу в глаза всего несколько секунд. Он опустил глаза, занялся открыванием банки, и произнес искренне, срывающимся голосом:

– Послушай, я хочу поговорить с тобой о Клиффорде Сандерсе. Хочу передать тебе все, что он мне рассказал, и послушать, что ты об этом думаешь. А потом хочу попросить тебя кое о чем, но, думаю, ты не согласишься.

– А ты попробуй.

– Допросить его вместе со мной, посидеть на одном из наших сеансов.

– На ваших… как ты сказал?

– Извини, я имел в виду допросы.

– Расскажи мне, о чем он тебе говорил.

– Я могу прокрутить тебе записи.

– Не сейчас. Просто расскажи мне.

– Он рассказывал о своем детстве, об этой своей странной матери. Все время называл ее Додо и смеялся. Мне не хочется считать его неуравновешенным – то есть мне не нравится мысль о том, что он избежит наказания на основании неполной ответственности, – но, думаю, придется с этим согласиться.

А потом Бёрден рассказал ему все, что произошло на вчерашнем вечернем допросе, подробно передавая слова Клиффорда.

– Я тебе там не нужен, – сказал Вексфорд. – Он замкнется, если я буду присутствовать.

– Но ты изменил свое мнение, правда? Ты согласен со мной, что он виновен?

– Нет, не согласен, Майкл. Совсем не согласен. Я только вижу, что твое убеждение в этом более обоснованно, чем я думал. У тебя нет оружия, которое можно связать с ним. Как бы ты себя ни обманывал, у тебя нет мотива, и, откровенно говоря, я не думаю даже, что у тебя есть возможность. Ты никогда этого не докажешь: у тебя нет никакой надежды, если ты не заставишь его признаться.

– Именно на это я надеюсь. Я собираюсь еще раз взяться за него в понедельник.

* * *

Когда все ушли, покой снизошел на маленький домик на Бэттл-Хилл, однако этот покой не сопровождался полной тишиной, потому что сквозь тонкие стены доносились звуки от соседей: щелчки выключателей, взрывы хохота из телевизора, топот детских ног, непонятный треск… Вексфорд уселся в кресло с новой книгой А. Н. Уилсон и погрузился в чтение, но тут зазвонил телефон.

Дора пошла к аппарату.

– Если кто-нибудь еще хочет приехать и извиниться, скажи им, что я совершенно свободен, – пробормотал ее муж.

Но звонила Шейла. Старший инспектор услышал, как жена произнесла ее имя, а потом уловил глубокую озабоченность и шок в ее голосе, и одним прыжком вскочил с кресла.

Супруга повернулась к нему, держа в руке телефонную трубку.

– С ней всё в порядке. Она не хотела, чтобы мы услышали об этом по телевизору. Письмо-бомба…

Вексфорд взял у нее трубку и услышал голос дочери:

– Оно лежало вместе с моей остальной почтой. Не знаю, почему, но мне не понравился его вид. Полицейские приехали мгновенно, увезли его, и я не знаю, что они с ним сделали, но оно взорвалось…

Шейла разрыдалась, и ее слов уже нельзя было разобрать; Вексфорд услышал мужской голос, который тихо утешал ее.

Глава 14

– У моей бабушки Сандерс было немного денег, но она все оставила моему отцу, – сказал Клиффорд. – Я больше никогда не видел отца. Он ушел, когда мне было пять лет, он даже не попрощался со мной. Я все это очень хорошо помню. Он был там, когда я ложился спать, а утром, когда я проснулся, его уже не было. Мама просто сказала мне, что мой отец нас бросил, но что я часто буду видеть его, что он будет приходить меня навещать и сводит куда-нибудь. Но он так ни разу и не пришел, и я больше никогда его не видел. Неудивительно, что моей матери не хотелось, чтобы что-нибудь в доме напоминало ей о нем, неудивительно, что она убрала все семейные вещи на чердак.

Бёрден невольно посмотрел вслед за молодым человеком вверх, на потрескавшийся и совсем выцветший потолок столовой. За окнами висел редкий туман, он поднимался до самого пола над зимним садом, и холм, загораживающий вид на Кингсмаркхэм, выглядел серым, лишенным деревьев пригорком. Было воскресенье, в половине четвертого уже начинало темнеть. Майкл не сбирался сюда приходить, он хотел, как говорил Вексфорду, отложить все дальнейшие допросы Клиффорда до следующего дня. Но когда он заканчивал ланч, Сандерс позвонил ему.

Не было ничего странного в том, что парень нашел номер домашнего телефона Бёрдена: он был в телефонной книге, и его мог видеть каждый, но инспектор удивился этому звонку, очень удивился и обрадовался. Несомненно, признание было неизбежно, полицейскому подсказывала это интуиция, а подтверждением в значительной степени служил тихий, осторожный голос Клиффорда – будто он боялся, что его услышат, – и внезапная поспешность, с которой он положил трубку, как только Майкл пообещал приехать. Невольно возникало подозрение, что Додо Сандерс вошла в комнату – еще одно слово, и она бы догадалась, что задумал ее сын, и, конечно, постаралась бы ему помешать.

В дом полицейского впустил сам молодой человек. Его мать высунула голову из-за двери, ведущей, вероятно, во что-то вроде ванной комнаты, и уставилась на неожиданного гостя, не говоря ни слова. Ее голова была обмотана полотенцем – очевидно, она только что вымыла волосы, несмотря на то, что за три дня до этого ходила в парикмахерскую. Но это заставило Бёрдена вспомнить то, что говорил Олсон о парадоксе женщины под вуалью. Хотя, конечно, психолог не имел в виду ничего подобного: завуалированность, о которой он говорил, несомненно, относилась к скрытым аспектам личности или характера. Голова в тюрбане втянулась обратно, и дверь закрылась. Майкл посмотрел на Клиффорда – тот выглядел как обычно. Он был одет в свою форму учителя, несмотря на то что по воскресеньям это не было обязательным. И все же в его поведении что-то изменилось, что-то не поддающееся определению, чего Бёрден не мог уловить. До вчерашнего дня Сандерс неохотно встречался с инспектором, относился к нему с обидой, негодованием или даже с открытым страхом, а в этот день впустил его в дом пусть не как друга, нет, но по крайней мере как посетителя, чей визит был необходимым и неизбежным злом, например, как налогового инспектора. Конечно, следовало помнить, что полицейский пришел по приглашению самого Клиффорда.

В столовой горел камин, и было довольно тепло. Бёрден был уверен, что Сандерс сам его разжег. Молодой человек даже придвинул к камину два обеденных стула – твердых и прямых, но самых лучших, какие мог предложить. Майкл сел, и Клиффорд сразу же возобновил повествование о своей жизни:

– Дети не спрашивают, на что они живут, то есть откуда берутся деньги. Когда мать сказала мне, что отец никогда не выплатил ей ни пенни, я уже стал намного старше. Она пыталась заставить его платить ей по суду, но его не смогли найти, он просто бросил ее и исчез. А у него был личный доход, знаете ли – то есть я хочу сказать, что у него были собственные инвестиции, достаточные, чтобы жить и не работать. Маме пришлось пойти в уборщицы, чтобы нас прокормить, а еще она делала всякие вещи, что-то вроде надомной работы, что-то вязала и шила. Я был уже почти взрослым, когда все это узнал. Она мне раньше ничего не говорила. Я учился в школе, когда она работала, и, конечно, ни о чем не догадывался.

Бёрден не понимал, какие вопросы должен задавать, и поэтому ничего не говорил. Он просто слушал, думая о признании, уповая на него. Магнитофон стоял на обеденном столе – Клиффорд сам его туда поставил.

– Я всем ей обязан, – продолжал парень. – Она пожертвовала ради меня всей жизнью, доводила себя до изнеможения, чтобы я жил в комфорте. Серж говорит, что мне не нужно так об этом думать, что в основном мы все делаем то, что хотим, а она хотела именно этого. Но я не понимаю. То есть я понимаю, умом я понимаю, что он прав, но это не освобождает меня от чувства вины. Я все время чувствую свою вину перед ней. Например, когда я окончил школу в восемнадцать лет, то мог получить работу. Был один человек, которого я знал в школе, его отец предложил мне работу в офисе, но мать настояла, чтобы я поступил в университет. Она всегда желала для меня самого лучшего. Конечно, я получил максимальный грант, но все равно был для нее обузой; я не зарабатывал денег, не считая тех крох, которые получал за работу в саду у таких людей, как мисс Макфейл. Когда я поступил в Майрингхэмский университет, я не жил в общежитии, я каждый вечер возвращался домой. – Клиффорд быстро взглянул в глаза Бёрдену и отвел взгляд. – Ее нельзя оставлять одну ночью, знаете ли. В этом доме, во всяком случае, а она всегда живет в этом доме. Ей больше некуда идти, не так ли?

И внезапно он почти небрежным тоном сделал поразительное заявление:

– Она боится призраков.

Майкл опять слегка вздрогнул, и ему стало еще более неловко. Он невольно закивал и пробормотал:

– Да-да, понимаю.

На улице уже совсем стемнело. Сандерс задернул коричневые бархатные шторы и остался стоять, держа в руках кромку одной из них, слишком крепко сжимая ее в кулаке.

– Я все время чувствую себя виноватым, – снова повторил он. – Я должен быть благодарным, и я благодарен, в каком-то смысле. Я обязан ее любить, но не люблю. – Он понизил голос, бросил взгляд на закрытую дверь, а потом, нагнувшись к Бёрдену, произнес почти шепотом: – Я ее ненавижу!

Инспектор лишь смотрел на него в упор.

– Моя вторая бабушка умерла – та, чья фамилия была Клиффорд, – сказал молодой человек, снова садясь на стул, и улыбнулся, слегка презрительно. – То есть мать моей матери. Моя мать получила ее мебель и деньги, которые лежали у той в Почтовом министерстве. Небольшие деньги, как раз достаточно, чтобы купить подержанный автомобиль. Мы купили этот «Метро», и я научился водить. Я легко учусь, у меня это хорошо получается. Но не очень хорошо умею зарабатывать на жизнь, и в этом тоже чувствую себя виноватым, потому что в глубине души понимаю, что должен отплатить матери за все, что она для меня сделала. Я обязан… ну, купить ей квартиру, чтобы она жила там, где она бы не боялась призраков, а потом я мог бы остаться здесь и жить один, правда? Собственно говоря, я думаю, мне бы это понравилось. Она бы забрала с собой стеклянную стенку, и…

Дверь внезапно открылась, и появилась Додо Сандерс в своей коричневой одежде и в начищенных туфлях на низком каблуке со шнурками. Ее бледное морщинистое лицо, как всегда, вызывало шок, а ярко-красный рот походил на нарисованный широкий рот клоуна. Свежий тюрбан скрывал ее волосы, которые под коричневым узорчатым шарфом были, вероятно, накручены на бигуди. Она посмотрела на сына, а потом медленно повернула голову и уставилась на его гостя. Тот старался не встретиться с ней взглядом, но ему это не удалось.

– Вы ошибаетесь, если думаете, что он убил ту женщину, – заявила Дороти.

Бёрден подумал о ее механическом голосе, который тоже записался на пленку, и спросил себя, будет ли он казаться более или менее металлическим.

– Что бы вы ни думали, миссис Сандерс, – мягко ответил он, – я уверен, что не ошибаюсь.

– Это невозможно, – сказала женщина. – Я бы знала. Мой инстинкт знал бы. Я знаю о нем все.

Казалось, Клиффорд сейчас закроет лицо руками, но он только вздохнул и спросил у Майкла:

– Мы могли бы продолжить разговор завтра?

Бёрден согласился, чувствуя себя сбитым с толку и беспомощным.

* * *

С ней ничего не случилось, с ней было все в порядке. Письмо было послано «жильцу» и, возможно, не было предназначено ей и вообще конкретному человеку; оно, может быть, представляло собой просто беспричинное, произвольное послание с целью разрушения, направленное на того обитателя этой квартиры, который имел несчастье его открыть. Вексфорд говорил себе все это утром в понедельник, пока шел вниз по Бэттл-Хилл, выставив перед собой зонтик, чтобы закрыться от жестокого дождя. Но он в это не верил. У совпадений не бывает таких длинных рук.

На следующей неделе Шейла явится в суд, и ей предъявят обвинение, как полагал ее отец, в соответствии с Законом о злонамеренном ущербе от 1971 года. Он повторил про себя это обвинение: «Что вы, в четверг, девятнадцатого ноября, на базе Королевских ВВС в Лоссингтоне, графство Нортгемптоншир, имея в своем распоряжении пару кусачек, действительно использовали их, без всяких законных оснований, чтобы нанести ущерб определенной собственности, а именно – ограде вокруг базы, принадлежащей Министерству обороны…» Что-то в этом роде. Дора была права, и Сильвия с Нилом были правы. Шейле нужно было только сделать в суде заявление о том, что ее действия были ошибочными, признать свою вину, уплатить штраф и больше этого не делать. Тогда они оставили бы ее в покое, позволили бы ей жить. На мгновение старший инспектор поддался искушению, посмотрев на это как на такую малость, на такой легкий поступок в обмен на жизнь и счастье, повторный брак, возможно, детей и блестящую карьеру. Но, конечно, она не могла так поступить. Полицейский чуть не рассмеялся вслух от этой мысли, шагая сквозь дождь, и внезапно почувствовал себя гораздо лучше.

Дверь ему открыла Дита Яго, а не Ральф Робсон. Вексфорд сложил свой промокший зонт и оставил его на крыльце.

Миссис Яго сказала:

– Мы пришли спросить, не надо ли что-нибудь для него купить, раз уже вышли из дома.

Нина Куинси, уже отвезшая дочерей в школу, сидела в этой веселой, но почему-то неудобной комнате, а Робсон занял кресло по другую сторону от камина. Он сгорбился и как-то скособочился: одна нога вытянута, одно плечо поднято – такую позу часто принимают больные артритом, чтобы избавиться от боли. Но даже при этом его совиное лицо морщилось от боли. Дочь Диты представляла собой жестокий контраст с ним – она была не только молодой и красивой, но еще и цветущей красотой и здоровьем. На ее лице, не знающем макияжа, играл розовый румянец, черные глаза ярко блестели, а темно-каштановые волосы спускались ниже плеч густыми волнами. Чем-то ее внешность напоминала здоровую Джейн Моррис, но Россетти не стал бы рисовать такую крепкую и цветущую женщину, как она. Одежда обеих женщин была явно сделана руками Яго. Тунику младшей, связанную из темной синели, всю покрывали узоры из стилизованных красных и синих бабочек. Мать чопорно, довольно официально, представила ее Вексфорду.

Нина протянула ему руку и неожиданно произнесла:

– Я должна вам сказать, как восхищаюсь вашей дочерью. Нам она очень понравилась в том сериале. Она не очень похожа на вас, правда?

У нее оказался слишком хилый, слабый голосок для человека, отличающегося богатой, многоцветной красотой, и старший инспектор на мгновение изумился, как женщина может выглядеть такой умной, а стоит ей произнести пару фраз, как обнаруживается, что она совсем не умна. Он ответил на ее замечание, сухо кивнув, и повернулся к Робсону.

– Ваша племянница вернулась в Лондон, не так ли?

– Она уехала вчера вечером, – ответил Ральф. – Мне будет ее не хватать; не знаю, что я буду без нее делать.

Дита Яго неожиданно бойко сказала:

– Жизнь должна продолжаться. Ей надо зарабатывать себе на жизнь, она не может жить здесь вечно.

– Она взялась за дело и устроила для меня весеннюю генеральную уборку во всем этом проклятом доме, пока была здесь, – рассказал старик.

Весеннюю уборку в декабре? В любом случае этот вид работы, по мнению Вексфорда, должен был уже устареть. К тому же трудно себе представить изысканно одетую и причесанную Лесли Арбел, обмахивающую щеткой потолки и моющую покрашенные стенки. Удивленно поднятые брови старшего инспектора заставили Ральфа Робсона рассказать больше:

– Она сказала, что может заодно полностью убрать этот дом, пока живет здесь. В этом не было необходимости – Гвен содержала его в идеальном порядке, на мой взгляд. Но Лесли настояла: сказала, что не знает, когда сможет снова этим заняться, а сейчас она здесь. Вытащила все из буфетов и платяных шкафов, перебрала одежду Гвен и отвезла ее в «Оксфам»[10]. У Гвен было хорошее зимнее пальто, она его купила всего год назад, и я подумал, что Лесли захочет оставить его себе, хотя, возможно, оно для нее недостаточно элегантное.

Вексфорд увидел, как дернулись губы Нины Куинси. Она отвела глаза и чуть ли не подняла их к небу. Робсон же продолжал:

– Она даже поднялась под крышу, но я ей велел бросить это дело. Сказал, ты не сможешь затащить туда этот чертов пылесос. Не было также никакой необходимости поднимать ковровое покрытие с пола. Но когда Лесли за что-то берется, она делает это тщательно, и этот дом теперь сияет, как новая монетка, ни единого пятнышка. Мне будет ее не хватать, могу вам сказать. Я без нее пропаду.

Куинси встала. Поза этой женщины и весь ее вид свидетельствовали о том, что ей легко и быстро становится скучно. Теперь ей нужны были новые ощущения. Она зевнула и сказала матери:

– Пойдем, если ты взяла этот список.

Вексфорд расстался с обеими женщинами у ворот. Он опять удивился легкой, пружинистой походке миссис Яго, когда она шла к машине под желто-черным зонтиком, который дочь держала над ними. По какой-то неясной в тот момент для него причине, он вспомнил о Дефо, который написал свой «Дневник чумного года» так, словно это автобиография, словно он был свидетелем ужасов чумы, хотя в то время был совсем ребенком.

Бёрден находился у себя в кабинете: он ожидал приезда Клиффорда Сандерса, за которым поехал Дэвидсон. Клиффорд вчера спросил, могут ли они снова поговорить следующим утром, и Майкла озадачила эта просьба – вернее, он был озадачен некоторое время после того, как услышал ее. Но сейчас его надежда возродилась, и он снова стал ждать признания.

Когда пришел Вексфорд, он сказал:

– Никогда не думал, что доживу до такого дня, когда самый главный подозреваемый в деле об убийстве начнет просить позволить ему помочь нам в расследовании.

Для старшего инспектора это была деликатная тема, и он изобразил на лице вежливый интерес.

– Он даже захотел приехать сюда сегодня утром, – добавил его подчиненный. – Полагаю, это один из способов сбежать с работы.

Вексфорд просто посмотрел на него и заговорил на другую тему:

– Я тебе скажу одну интересную вещь. Лесли Арбел устроила генеральную уборку в доме Робсона, вывернула все шкафы, полезла на чердак, сделав вид, что хочет там пропылесосить, и сняла ковровое покрытие. Что она искала?

– Может, она просто убирала дом?

– Это на нее не похоже. Да и зачем? Дом был достаточно чистым на взгляд нормального человека, а не фанатика. Девушки в наше время не помешаны на уборке, Майкл. Они или не умеют этого делать, или им наплевать. Было бы другое дело, если б она приехала побыть с Робсоном и нашла дом в ужасном состоянии. Тогда она могла бы его убрать, если б отличалась исключительной добротой и заботливостью для своего возраста… Только она не из таких. И еще возникает вопрос о ее ногтях. На прошлой неделе у нее были длинные ногти, покрытые лаком, но когда я видел ее в прошлую пятницу, они уже были коротко подстрижены. Это значит, что она или сломала ноготь во время уборки, или посчитала разумным остричь ногти до начала уборки. А я склонен думать, что она из тех девиц, которые гордятся своими длинными красными ногтями не меньше любой наложницы китайского императора.

– Может быть, ей пришлось их подстричь для работы на компьютере.

Вексфорд пожал плечами:

– Его клавиатура ничем не отличается от пишущей машинки, правда? Она, наверное, уже много лет печатает с длинными ногтями… Нет, она пожертвовала ногтями ради того, чтобы выполнить очень большую работу по уборке дома дядюшки.

– Что ты пытаешься этим сказать?

– Она не занималась уборкой либо уборка была побочной задачей или предлогом для Робсона. Она что-то искала, она переворачивала все в доме вверх дном, поднимала ковры и забиралась на чердак. Не знаю, что это такое. Хотя у меня есть несколько идей. Я не знаю, нашла ли она эту вещь, но считаю, что именно поиски привели ее сюда и так долго здесь продержали, а вовсе не преданность Робсону. И я думаю, мы теперь нечасто будем ее здесь видеть – или потому, что она нашла то, что искала, или потому, что она понимает, что не найдет этого. А это значит, что того, что она ищет, нет в доме или что оно очень хитроумно спрятано.

Вместо того чтобы задать напрашивающийся вопрос, Бёрден сказал:

– Мы сами не обыскали дом. Надо это сделать?

Вексфорд заколебался, но тут зазвонил телефон, и его коллега поднял трубку.

Очевидно, приехал Клиффорд.

– Мне надо идти, – развел руками Майкл. – А что, по-твоему, она искала?

– То документальное свидетельство, на котором Гвен Робсон строила свою деятельность шантажистки, конечно.

– О, ничего такого не существовало, – легкомысленно возразил Бёрден. – Это все слухи, просто она что-то слышала или подозревала. – Он не стал ждать ответа начальника, а спустился в комнату для допросов на первом этаже – ту, которая была отделана, как шкура древнего спаниеля. Дождь струился по окнам, а стекла потеряли прозрачность. Сандерс сидел у стола, и перед ним стоял пластиковый стаканчик кофе. Диана Петтит устроилась напротив него и читала юридический раздел в «Индепендент». Она встала, и Бёрден кивнул ей, показывая, чтобы она оставила их с включенным магнитофоном. Клиффорд приподнялся и протянул ему руку – Майкл так удивился, что пожал ее, едва успев понять, что он делает.

– Мы можем начать? – с нетерпением спросил молодой человек.

С этим Бёрдену было трудно справиться. Впервые в его карьере полицейского у него возникло ощущение, что его плохо подготовили к этой профессии или что его преподаватели не уделяли должного внимания какому-то разделу обучения.

– Что ты хочешь мне рассказать? – спросил он, и сам понял, что его голос звучит осторожно и неуверенно.

– Я вам рассказываю о том, что я за человек. Я говорю о своих чувствах. – Клиффорд отвел глаза, и к изумлению инспектора, в них промелькнул озорной огонек. Это было так неуместно, что шокировало, парень же весело рассмеялся. – Я пытаюсь вам рассказать, что заставило меня делать это.

– Делать это? – Бёрден перегнулся через стол.

– Делать то, что я делаю, – равнодушно произнес Сандерс. – Вести такую жизнь. – Он снова рассмеялся. – Это была шутка. Я хотел заставить вас подумать, что я собираюсь сказать «убить миссис Робсон». Простите, это было не очень забавно. – Глубоко вздохнув, он прочистил горло. – Я – арестант. Вы это знали?

Майкл ничего не ответил. Что на это можно было сказать?

– Я – сам себе тюремщик. Додо об этом позаботилась, – продолжал его собеседник. – Зачем ей это надо, спросите вы? Некоторые рождаются для того, чтобы стать тюремщиками. Ради власти. Я – первый человек, который действительно в ее власти, понимаете, единственный. Другие сопротивлялись, они вырвались. Сказать вам, как она познакомилась с моим отцом? Отец принадлежал к высшему классу, знаете ли, у него был дядя, который служил шерифом графства. Не знаю, что это в действительности значит, но это очень важная должность. Мой дед был фермером-джентльменом, он владел тремястами акрами земли. Все было прочным, когда отец был ребенком, и они могли продолжать вести тот образ жизни, к которому привыкли. Большая часть Кингсмаркхэма построена на земле моего деда.

Глядя на Сандерса с растущим отчаянием, Бёрден чувствовал обиду за ту глупую шутку, которую попытался сыграть с ним этот парень, сделав вид, будто собирается сделать признание. А Клиффорд добавил, раздражая его еще больше:

– Ваш собственный дом, где бы он ни был, вероятно, тоже стоит на участке, который раньше принадлежал моей семье.

Он отпил кофе, сжимая стаканчик обеими руками и позволяя инспектору рассмотреть свои обгрызенные под корень ногти.

– Додо нанялась к родителям отца в качестве служанки. Это вас удивляет, не так ли?.. Не горничной – о, нет! – а просто поденщицей, которой приходится выполнять тяжелую работу. У них были горничные и шофер, но это до войны. После войны им пришлось довольствоваться моей матерью. Не знаю, как она заставила отца жениться на ней. Она говорит «любовь», но это понятно. Я родился только через два года после их женитьбы, так что дело было не в этом. Когда она вышла замуж, ей захотелось стать владелицей дома, быть боссом и тюремщицей.

– Откуда ты можешь это знать? – смущенно спросил Бёрден, так как начал понимать, что имел в виду Олсон, приводя свой парадокс узнавания и отсутствия узнавания.

Когда Клиффорд продолжил, полицейский только подчеркнул это.

– Я знаю свою мать, – говорил молодой человек. – Дед умер – он был очень старый и долго болел. Сразу же после похорон отец нас бросил – это случилось прямо на следующий день, я все это помню. Мне было пять лет, видите ли. Я помню, как ходил на похороны вместе с матерью, отцом и бабушкой. Мне пришлось пойти, меня не с кем было оставить, это было до того, как я пошел в школу. Мать надела ярко-красную шляпу с маленькой вуалью и ярко-красное пальто. Оно было новое, и она раньше никогда его не носила, и когда я ее в нем увидел, я подумал, что именно так женщины одеваются на похороны – в ярко-красное. Я думал, что это правильно, потому что никогда не видел ее в красном раньше. Когда бабушка спустилась вниз, она была в черном. И я спросил у нее: «Почему ты не в красном, бабушка?», а Додо рассмеялась.

Парень глотнул еще кофе и снова углубился в воспоминания:

– Теперь, когда я уже взрослый, я иногда думаю, что отец поступил плохо, бросив свою мать, то есть в любом случае было нехорошо с его стороны уехать, но вдвойне нехорошо было оставить свою мать с Додо. Конечно, я об этом не думал, когда был маленьким. Я почти не думал о бабушке, о ее чувствах. Мать поместила ее в дом престарелых – это случилось вскоре после того, как ушел отец, всего через несколько дней. И бабушка даже не попрощалась с нами, она просто ушла из дома и больше не вернулась. Я спрашивал мать, как ей это удалось устроить, – то есть спросил много лет спустя, когда был подростком. Кто-то говорил, как трудно устроить стариков в муниципальный дом престарелых. Мать рассказала мне об этом, она этим гордилась. Она наняла автомобиль – в то время мини-кебы только появились – и сказала бабушке, что они едут покататься. Когда они подъехали к тому дому, она ее туда отвела и сказала смотрительнице, или кто там был, что оставляет ее у них и что им придется о ней позаботиться. Додо все равно, что она говорит людям, видите ли, и это тоже дает ей власть над ними. Люди ей говорят: «Со мной никогда в жизни так не разговаривали» или «Как вы смеете?!», но это ее не трогает. Она просто смотрит на них и говорит нечто еще более ужасное. Она переступила запретную грань, видите ли, запрет на грубость. А бабушка прожила еще десять лет, все время в том доме, а потом в больнице для престарелых. Социальные службы пытались заставить мать взять ее обратно, но они не могли принудить ее насильно, правда? Она просто не впускала их в дом. Но до этого, как только мини-кеб привез ее назад, она перенесла всю мебель наверх. Мистер Кэррол, фермер, – он и его жена были единственными людьми, с которыми мы общались, насколько я помню. Они не были нашими друзьями, но мы их знали, единственных. Мать наняла его помочь ей перенести мебель на чердак, а потом, когда…

– К чему ты все это рассказываешь, Клиффорд? – спросил Бёрден.

Молодой человек не обратил на его вопрос внимания – или сделал вид, что не обратил. Возможно, он отвечал только на то, что хотел услышать. Он неотрывно смотрел в окно. Дождь стих, и стекающая по стеклам вода превратилась в отдельные капли, между которыми виднелись серо-зеленые размытые силуэты деревьев и все более низкая облачность. Но, возможно, Сандерс ничего не видел, его зрение как будто отключилось. Инспектор чувствовал себя неловко, и его неловкость росла с каждой фразой, произнесенной Клиффордом. Он все время ждал какого-то срыва, ждал, что подозреваемый вскочит и начнет кричать. Но пока мужчина по другую сторону стола казался охваченным неестественным спокойствием.

Он продолжил более непринужденным тоном, тоном светской беседы:

– Когда я не слушался или как-то ее оскорблял, она запирала меня в одной из комнат чердака. Иногда в той, где все фотографии, а иногда вместе с кроватями и матрасами. Но я скоро понял, что меня всегда выпускают до наступления темноты. Она не пошла бы наверх в темноте. Потому что боялась призраков. Думаю, сверхъестественное – единственное, чего боится моя мать. В нашем саду есть такие места, к которым она и близко не подойдет в темноте – да и в дневное время тоже, если уж на то пошло. Я обычно сидел на чердаке и смотрел на все эти лица.

– Лица? – переспросил Бёрден равнодушным тоном.

– На фотографиях, – терпеливо пояснил Клиффорд. Он несколько секунд молчал, и Майкл, повинуясь какому-то вдохновению, сделал то, что делал Серж Олсон, – снял наручные часы и положил их на стол перед собой. Глаза Сандерса сверкнули, когда он увидел это движение.

– Я рассматривал лица моих предков и думал про себя, что все эти дамы в длинных юбках и больших шляпах, и все эти мужчины с собаками и ружьями, все они просто закончились во мне; вот и всё, к чему они пришли в конце, – ко мне. Я смотрел, как меркнет свет, пока уже не мог ясно видеть лица, и когда это происходило, я знал, что она сейчас придет. Когда она поднималась наверх, то делала это медленно, не торопясь, а потом дверь открывалась, и она говорила очень тихо и мило, будто ничего не случилось, чтобы я спускался вниз и что мой чай готов.

Бёрден устало произнес, беря со стола часы:

– Время истекло, Клиффорд.

Тот послушно поднялся:

– Мне возвращаться сегодня вечером?

– Мы дадим тебе знать. – Майкл чуть было не сказал: «Не звони нам, мы сами тебе позвоним», – а потом, стоя один в комнате, когда Сандерса увели, спросил себя почти недоверчиво, что это он делает? Ждет признания вины? Не в этом ли все дело? Он поднялся в свой кабинет и начал просматривать доклады, сообщающие о тщетных усилиях Арчболда и Мариан Бейлис найти доказательства нераскрытого убийства в прошлом Клиффорда. Обе его бабушки умерли естественной смертью – так, по крайней мере, казалось. Старая миссис Сандерс умерла от сердечного приступа в муниципальном доме престарелых, куда ее выпихнула невестка, старую миссис Клиффорд нашла мертвой соседка у нее в кровати, дома. А Элизабет Макфейл умерла в больнице, много месяцев пролежав неподвижно после удара.

И все же Майкл должен продолжать его допрашивать – сегодня вечером, если это необходимо, и на следующий день, и завтра… Каждый день, пока Клиффорд не доберется до настоящего времени и не скажет ему наконец своим монотонным голосом, что он убил Гвен Робсон.

* * *

Вексфорд находился в банке «Мидленд» на Куин-стрит. Было уже четыре тридцать, и банк за час до этого закрыли для посетителей. Управляющий охотно сотрудничал с полицией и ответил без возражений на все вопросы старшего инспектора. Да, у мистера Робсона был счет в этом отделении, но нет, миссис Робсон, которая все равно не имела у них счета, ничего не клала в сейф банка. Однако Вексфорд и не слишком надеялся на это. Что бы ни искала Лесли Арбел, это было спрятано в другом месте, либо Лесли уже нашла его. При этом управляющий явно не горел желанием рассказать ему что-либо о счете миссис Сандерс, также открытом в этом отделении банка, под тем предлогом, что она еще не умерла.

Полицейский вышел под серый моросящий дождь, в рано наступившие сумерки. Выставленные у зеленой лавки овощи и фрукты выглядели мокрыми и блестящими, несмотря на тент над ними; на зеленых листьях и кожуре цитрусовых лежала пленка росы. За полукруглым окном бутика переливались откровенные одежды цветов фруктового салата. Серж Олсон как раз исчезал в теплом желтоватом свете винного магазина, разминувшись в дверях с мужчиной, тоже знакомым Вексфорду: это был Джон Уиттен, сосед Ральфа Робсона. Его младенец крепко спал у него на груди, удобно устроившись в беби-слинге, а второй ребенок, закутанный до глаз в вязаные шарфы и клетчатый нейлон, цеплялся варежкой за подол его куртки, так как обе руки Уиттона были заняты двумя сумками с вином. Он посмотрел на старшего инспектора, не узнал его и пошел к универсалу «Пежо», стоящему у обочины. До конца оплаченного времени на паркомате оставалось не больше двух минут, и дорожный инспектор уже двинулся в его сторону.

Джон положил младенца в люльку на заднем сиденье, поставил вино на пол, и только успел выпрямиться, как раздался плач. Трехлетний ребенок забрался внутрь, глядя на своего брата или сестру с тем бесстрастным, слабым интересом, какой старшие дети часто проявляют к расстроенным младшим. Вексфорд наблюдал за всем этим, потому что не понимал, как бедняга Уиттон ухитрится вывести машину, не задев стоящую впереди или сзади, хотя «задеть» было едва ли подходящим словом для того, что недавно сделали с «Пежо»: его боковая передняя фара была разбита, а металл вокруг нее покорежен. Тем не менее полицейский отвернулся бы, понимая, как ужасно раздражает человека, когда за ним наблюдают во время маневрирования автомобилем, если б Джон – уже сидящий за рулем – не окликнул его:

– Послушайте, вы не против того, чтобы подсказать мне, какое у меня расстояние до той машины?

Люди, которые стоят перед водителями, манят их к себе или предостерегающе поднимают руку… Вексфорд давно уже решил никогда не входить в их число. Но другое дело, если тебя просят. Машина поползла вперед, и он дал Уиттону сигнал остановиться в дюйме от задних дворников стоящего впереди «Мерседеса».

– Вам следует переключить сцепление, – сказал он, когда молодой папаша двинулся задним ходом.

И тут Уиттон узнал его и крикнул, перекрывая вопли младенца:

– Вы приходили поговорить со мной насчет миссис Робсон! – Двигатель заглох, и он выругался, но затем, сделав над собой усилие, улыбнулся. – Мне не следовало так выходить из себя. Вот что происходит, когда теряешь спокойствие. – Он большим пальцем ткнул в сторону левой стороны капота, показывая, что имеет в виду. – Моя жена столкнулась с паркоматом три недели назад.

Вексфорд понимал, что Джон рассказал ему об этом, потому что он – полицейский, потому что, как и многие люди, этот молодой человек думает, что все полисмены, к какому бы отделу полиции они ни относились и какой бы ни имели ранг, непременно ведают еще и правилами дорожного движения. Через несколько секунд он будет оправдывать жену, чтобы Вексфорд не достал свой блокнот…

– Имейте в виду, она всего лишь поцарапала ту, другую машину, что просто чудо, учитывая то, как тот молодой человек в «Метро» врезался в нее.

Вежливое «неужели?» и короткая преамбула к прощанию уже вертелись на языке старшего инспектора, но вместо этого он очень быстро спросил, хоть и понимал, что шансов на удачу у него очень мало:

– Когда именно это произошло, мистер Уиттон?

Джон любил поговорить. Он не был болтливым, но любил побеседовать, и это было естественно, так как он взял на себя роль, давно уже отведенную исключительно женщинам, и был целый день заперт с детьми, слишком маленькими для разговоров. Сначала он, тем не менее, протянул руку к заднему сиденью и взял младенца на колени – вопли малыша сразу же стихли до всхлипов. Вексфорд с веселым удивлением понял, что Уиттон устраивается для долгой, дружеской беседы… а потом его удивление сменилось возбуждением.

– Три недели назад, как я сказал, – стал рассказывать Джон. – Ну, собственно говоря, это было в тот день, когда убили миссис Робсон. Да, так и было. Розмари в тот день взяла машину, и покупала нам фрукты и овощи по дороге домой. Без четверти шесть, может, без десяти…

Глава 15

Идея принять его в своем кабинете наверху, а не в одной из комнат для допроса принадлежала Бёрдену. Он уже не мог выносить эту виниловую плитку, мрачные стены и металлическую окантовку стола. Наверху было так же тепло, как внизу, но там ощущался какой-то холодок – казалось, что сквозь пластик и оконные рамы, а также из-под необитой двери с ржавой металлической ручкой дует сквозняк. Поэтому Клиффорда проводили наверх, и он вошел, словно явился в гости – с улыбкой и с протянутой рукой. Майкл не удивился бы, если б парень спросил у него о здоровье, но этого Сандерс не сделал.

Шторы задернули, и в комнате горел свет. Но это был мягкий свет, идущий от наклонной лампы на письменном столе и двух маленьких точечных светильников на потолке. Бёрден сел за свой письменный стол, а Клиффорд устроился напротив него, в кресле с мягким сиденьем и деревянными подлокотниками, которое пододвинула ему Диана Петтит. Она по-прежнему находилась в той же комнате, сидела у двери, но молодой человек, казалось, не замечал ее присутствия. Он надел другую серую сорочку, с воротничком на пуговках, и пуловер более темного серого оттенка с узором «косички», при вязании которых были кое-где допущены огрехи. Бёрден поймал себя на том, что все время смотрит на одно из таких мест у левого плеча, где вязальщица, делая переход на другую сторону, накинула петлю сверху, а не снизу.

– Я бы хотел, чтобы ты рассказал мне о своих отношениях с другой твоей бабушкой, – начал инспектор. – С миссис Клиффорд, матерью твоей матери. Ты часто ее навещал?

Вместо ответа Сандерс сказал:

– Моя мать не совсем плохая. Я создал у вас о ней плохое впечатление. Она в действительности такая же, как все остальные, смесь плохого и хорошего, только у нее очень сильная Тень. Можно, я расскажу вам одну историю? Это очень романтичная история, ее мне рассказала моя бабушка Клиффорд.

– Давай, – подбодрил его Майкл.

– Когда моя мать была маленькой, они жили в Форбидине – она, ее мать и отец. Она обычно ездила в школу на велосипеде мимо Ясеневой фермы и познакомилась с моим отцом, который был чуть моложе ее. Ну, они играли вместе, играли всякий раз, когда им это удавалось, в основном по выходным, так как мой отец ходил в начальную школу. Когда ей исполнилось тринадцать лет, а отцу двенадцать, его родители узнали об этой дружбе и положили ей конец. Понимаете, они считали, что мой отец слишком хорош для моей матери, даже чтобы просто играть с ней: они сказали, что дочь работника с фермы не пара их сыну. И отец не оказал никакого сопротивления, он с ними согласился, что раньше он этого не понимал, и когда мать пришла в следующий раз, он не захотел с ней разговаривать, даже смотреть на нее не стал. А потом вышла моя бабушка и сказала матери, что она должна уйти домой и больше не приходить.

Бёрден рассеянно кивал, гадая, сколько еще времени все это будет продолжаться. Эта история не была чем-то необычным для этой части света в тот период. Похожие вещи случались с его собственными современниками: запрет на «игру на улице» по причинам снобизма.

– Я вам это рассказываю, – продолжал Клиффорд, – чтобы показать вам мою мать с хорошей стороны. Я сказал, что история романтичная. Позже она нанялась к ним на работу, и они не узнали ту маленькую девочку, которой когда-то не разрешили играть с их Чарльзом. И он ее не узнал, пока она не сказала ему после свадьбы. Интересно, что они все тогда подумали?

Майклу это было не настолько интересно, чтобы строить догадки.

– Твоя бабушка Клиффорд приходила навещать тебя, когда ты был маленьким? – спросил он вместо ответа. – Или вы с матерью навещали ее?

Молодой человек вздохнул. Возможно, он предпочел бы продолжать свои рассуждения по поводу этой романтичной истории.

– Иногда я думаю, что провел все детство на ходу. Я прошел пешком все мое детство, если вы меня понимаете. Это был единственный способ куда-то добраться. Должно быть, я прошел пешком сотни миль, тысячи… Моя мать ходит не так быстро, но я всегда задыхался, стараясь не отстать от нее.

– Значит, вы ходили к твоей бабушке?

Клиффорд снова вздохнул.

– Когда ходили, то пешком. Туда шел автобус, но мать не хотела платить за проезд. Мы не часто ходили к бабушке. Вы должны понять, что мать не любит людей и не очень-то любила свою мать. Понимаете, мой дедушка умер внезапно, а потом, когда отец ушел, а бабушка Сандерс отправилась в дом престарелых, мы остались одни, и весь дом стал нашим. Думаю, ей это нравилось. – Парень заколебался, опустил глаза на свои обкусанные ногти, и произнес почти хитро: – И я ей нравлюсь, пока слушаюсь. Она лепила из меня раба и защитника. Она сделала меня не так, как надо, как Франкенштейн сделал того монстра. – Короткий, визгливый смешок, который мог бы смягчить эти слова, но почему-то сделал их еще более ужасными.

Бёрден смотрел на него с выражением какого-то смущенного нетерпения. Он формулировал вопрос о матери миссис Сандерс, и ему в голову пришла дикая идея, что Гвен Робсон, вероятно, когда-то служила у нее домработницей, но тут Клиффорд заговорил снова:

– Однажды, когда я не хотел делать то, чего хотелось ей, она заперла меня на чердаке с фотографиями и потеряла ключ от той комнаты. Не знаю, как она его потеряла – она мне так и не сказала, не пожелала, – но, думаю, она уронила его в сливное отверстие раковины, или он провалился в щель в полу, или еще как-то. С ней всегда что-то происходит, потому что она не думает о том, что делает, ее мысли всегда заняты чем-то другим. Поэтому, думаю, она его как-то так потеряла. Она очень сильная, хоть и небольшого роста, и попыталась выломать дверь плечом, но не смогла. Я сидел внутри и слушал, как она бьется в дверь. Была зима, и начинало темнеть, и она боялась. Я знаю, что она боялась, я чувствовал ее страх сквозь дверь. Может быть, призраки подбирались к ней по лестнице…

Сандерс улыбнулся, а потом рассмеялся тонким, пронзительным смехом, морща нос, словно от удовольствия и одновременно боли при этом воспоминании.

– Ей пришлось пойти и попросить помощи. Я испугался, когда услышал, что она уходит, потому что подумал, что меня бросят там навсегда. Было холодно, а я был еще маленьким мальчиком… сидел в полутьме со старой мебелью и всеми этими лицами. Она выкрутила лампочки из патронов, понимаете, чтобы я не мог зажечь свет. Но из-за этого и она тоже не могла включить свет… – Молодой человек снова улыбнулся и печально покачал головой. – Она пошла за мистером Кэрролом, и он пришел вместе с ней, навалился плечом на дверь и распахнул ее. Меня больше никогда там не запирали, потому что после этого дверь уже не запиралась на замок. Миссис Кэррол пришла вместе с ним. И я помню, что она сказала: она повернулась к моей матери и сказала, что ей очень хочется обратиться в общество по защите детей от жестокого обращения, но если она это и сделала, они так ничего и не предприняли. Миссис Кэррол уехала шесть месяцев назад. Она сбежала от своего мужа с другим мужчиной, как сказала моя мать. Именно Додо пришлось сообщить об этом мистеру Кэрролу. Она сначала как-то намекнула ему на то, что был другой мужчина, а потом сказала ему об этом прямо. Думаю, он собирался броситься на нее, но люди на нее не набрасываются – по крайней мере, пока этого не случалось. Потом он сломался и зарыдал, расплакался. Знаете, что я подумал? На что надеялся? Я подумал, что мой отец бросил мать, а теперь миссис Кэррол бросила своего мужа. Предположим, мистер Кэррол женится на Додо? Это было бы спасение, не правда ли, самый чистый способ освободиться? Но я гадаю, не ревновал бы я, тронуло бы меня это…

Сандерса прервал стук в дверь, вслед за которым вошел Арчболд, который сообщил Бёрдену, что Вексфорд хочет его видеть.

– Прямо сейчас? – спросил инспектор.

– Он сказал, что это срочно.

Майкл оставил Клиффорда с Дианой. Возможно, сейчас неплохо было сделать перерыв. Его не интересовало детство подозреваемого, но он ценил настроение, которое, кажется, возникает у него от этих воспоминаний, настроение откровенности и открытости. Все эти истории его детства (именно так Бёрден их рассматривал) должны были привести Клиффорда, хоть и по безумной дороге, к последнему, разоблачающему его прорыву.

Инспектор не стал садиться в лифт, а поднялся по лестнице. Дверь в кабинет его начальника была приоткрыта. Вексфорда почти всегда можно было застать либо за письменным столом, либо замершим у окна и в задумчивости глядящим на Хай-стрит, но в это утро он стоял, рассеянно глядя на план большого Кингсмаркхэма, висящий на стене слева. Он посмотрел на Бёрдена, когда тот вошел.

– О, Майкл…

– Ты хотел меня видеть?

– Да. Прости, что прервал, но, возможно, ты сочтешь это не совсем перерывом, а окончанием допроса. Клиффорд Сандерс – он этого не делал, не мог сделать. Можешь его отпустить.

Бёрдена сразу же охватил гнев. Лицо его стало жестким, и он ответил:

– Мы уже это проходили.

– Нет, Майкл, послушай. Он сидел в машине своей матери на Куин-стрит в пять сорок пять девятнадцатого ноября. Женщина по имени Розмари Уиттон его видела – она с ним говорила, и он говорил с ней.

* * *

– Она пыталась отъехать от обочины, – сказал Вексфорд, – но было мало места, всего несколько дюймов с обеих сторон…

Проявляя сексизм эстрадного комика, но с непроницаемым лицом и совершенно серьезно, Бёрден его перебил:

– Женщины за рулем!

– Ох, Майкл, брось! Клиффорд сидел в машине за ней, и у него оставалась свободная пара ярдов сзади. Она попросила его отъехать назад, а он ее прогнал. «Оставьте меня в покое, уходите», – вот что он сказал.

– Откуда она знает, что это был Клиффорд?

– Она хорошо его описала. Это был красный «Метро». Она не глупа, Майкл, она на какой-то престижной работе, системный аналитик, хотя, признаюсь, я не очень хорошо понимаю, что это такое.

– И она говорит, что это было без четверти шесть?

– Она опаздывала, спешила. Такие женщины всегда спешат – это неизбежно. Она говорит, что хотела успеть домой раньше, чем детей уложат спать в шесть часов. Когда она сначала села в машину, то посмотрела на часы – я и сам так всегда поступаю, я знаю, о чем она говорит, – и было ровно пять сорок пять. А это значит, что после этого прошло добрых пять минут, пока она перебросилась словами с Клиффордом и врезалась передней фарой в паркомат.

– Она точно все это сделала? – задумчиво спросил Бёрден и нахмурил брови, будто собирался опять напасть на женщин за рулем. – Почему же он не сказал мне об этом?

– Не заметил, смею сказать. Она говорит, он отъехал, когда это уже не имело для нее значения.

Заявление этой женщины теперь надо было проверить и тщательно расследовать, допросы Клиффорда Бёрденом до тех пор следовало приостановить, так что Майкл не вернулся к Сандерсу. Гнев и разочарование, которые, наверное, было бы более естественным вылить на Вексфорда, ему яростно хотелось выплеснуть на человека внизу. Он мог бы позвонить в свой кабинет по телефону, но не мог заставить себя встретиться с Клиффордом и поэтому послал Арчболда с приказом отпустить его и сказать, что он больше не понадобится.

– Где бы ты спрятал какую-нибудь вещь, Майкл, на месте Гвен Робсон? – спросил тем временем его шеф.

Переживая свое поражение и еще не полностью осознав, каким будет результат того, что с Клиффорда сняты подозрения, Бёрден угрюмо спросил:

– Какого рода вещь?

– Бумаги. Несколько листков бумаги.

– Ты имеешь в виду письма?

– Не знаю, – ответил Вексфорд. – Лесли Арбел искала бумаги, но не думаю, что нашла. Их нет в банке, и их нет в сейфовом хранилище Кингсмаркхэма – я только что у них узнавал.

– Откуда ты знаешь, что Лесли их не нашла?

– Когда я разговаривал с нею в пятницу, она выглядела унылой и встревоженной. Если б она нашла то, ради чего перевернула вверх дном весь дом, то была бы на седьмом небе от счастья.

– Я гадаю, не мог ли Клиффорд убить свою вторую бабушку, мать его матери. Он вообще очень странная личность. У него все характерные черты психопата… Над чем ты смеешься?

– Брось это, Майкл, – сказал Вексфорд. – Просто брось. И оставь психиатрию Сержу Олсону.

* * *

Бёрден вспомнил это его последнее замечание, когда на следующее утро ему позвонил Олсон. Все это время Майкл почти ни о чем не думал, кроме Клиффорда Сандерса, и все, что он делал, было связано с его новым алиби. Он даже сам поговорил с Розмари Уиттон, но не смог поколебать ее уверенность в правильности названного ею времени, а также расспросил зеленщика с Куин-стрит. Если на том месте Клиффорда в его автомобиле никто не запомнил, то о том, как миссис Уиттон столкнулась с паркоматом, вспомнили довольно много владельцев магазинов. Менеджер винного магазина запомнил время: это случилось до того, как он закрыл магазин в шесть часов, но незадолго до закрытия. Он повернул табличку на двери надписью «Закрыто» наружу сразу же после того, как вернулся после осмотра повреждения. Бёрден не был убежден, но ему пришлось сдаться, хотя бы на время, и он переключил внимание с Клиффорда Сандерса на его отца… В качестве временной меры, во всяком случае. Инспектор не хотел снова разговаривать с Клиффордом – по крайней мере, неделю – и потратить это время на то, чтобы отыскать Чарльза Сандерса и начать с него новую линию расследования. Но не успел он приступить к поискам, как ему позвонил Серж Олсон.

– Майкл, я думаю, вам следует знать, что мне только позвонил Клиффорд и отменил нашу встречу в четверг, а заодно и все дальнейшие встречи со мной, – сообщил психолог. – Я спросил у него, почему, и он ответил, что больше не нуждается в моем лечении. Вот так.

– Почему вы говорите об этом мне, мистер Олсон… Серж? – осторожно спросил Бёрден.

– Ну, вы подвергаете его каким-то довольно суровым допросам, не так ли? Послушайте, это очень деликатная сфера – для меня, во всяком случае. Он мой клиент. Я стараюсь, так сказать, оправдать его доверие. Но это очень серьезно, когда такой человек, как Клиффорд, бросает лечение. Майкл, он нуждается в лечении. Я не говорю, что ему непременно нужно то, что я могу ему дать, но он нуждается в чьей-то помощи.

– Может быть, – предположил Майкл, – он нашел другого психиатра. В любом случае, вам не стоит волноваться из-за возможных последствий того, что вы называете суровыми допросами. Они закончились – во всяком случае, пока.

– Рад это слышать, Майкл, очень рад.

Высказав словами то, что он прекратил допросы Клиффорда, Бёрден посмотрел на вещи под другим углом. Он вдруг осознал, как ему не нравилось сидеть взаперти с Клиффордом и слушать все эти откровения. Больше он этого делать не станет, то есть пока не найдет другую перспективную линию расследования. Приняв такое решение, инспектор выглянул в окно – туда, где развешивали лампочки на ветвях дерева, растущего на краю двора перед полицейским участком. Это была не ель и даже не какое-то хвойное дерево, а ясень, который был примечателен только своими большими размерами. Бёрден наблюдал за работой двух мужчин. Идея развесить разноцветные лампочки на дереве с целью способствовать установлению веселых и дружелюбных отношений с публикой принадлежала ему, а потом ее поддержал главный констебль. Вексфорд, услышав об этом, вместо комментария лишь иронически рассмеялся. Но ведь нельзя относиться с антагонизмом, со страхом или с подозрением к дружелюбному учреждению, которое развесило на дереве волшебные лампочки у себя в саду перед зданием? Хотя сегодня утром Майкл не чувствовал себя ни дружелюбным, ни веселым, а был в таком настроении, что ему больше хотелось рявкнуть на любого, кто пошутит насчет этого дерева. Диана Петтит уже напоролась на грубость за то, что предложила, чтобы все лампочки были голубыми.

Когда телефон опять зазвонил, инспектор поднял трубку и сердито произнес:

– Да?

Это звонил Клиффорд Сандерс.

– Можно мне вас повидать? – попросил он.

– Зачем? – спросил Бёрден.

– Поговорить. – Молодой человек не упомянул, когда он хочет встретиться, но Бёрден уже знал, как он обходится с временем. – Вы меня заставили вчера очень рано закончить, а я еще много хочу вам рассказать. Я просто хотел узнать, когда мы сможем начать снова.

«Когда я сам выберу время, парень, – подумал Майкл. – Может, на следующей неделе или в следующем месяце». Но сказал он другое:

– Нет, мы закончили. Это всё. Ты можешь возвращаться к работе. Продолжать прежнюю жизнь – понятно? – И, не дожидаясь ответа, он положил трубку.

Через десять минут телефон зазвонил снова. К этому времени тот из двух мужчин, который был моложе и смелее, взобрался на верхнюю перекладину лестницы и стал вешать провод с лампочками на самые высокие ветки. Бёрден подумал, какая это будет катастрофа и как ее раздует пресса, если этот человек упадет и покалечится. Он произнес в трубку «да?» более мягким тоном и услышал голос Клиффорда, который нетерпеливым, настойчивым тоном высказал предположение, что их прервали. Полицейский ответил, что, по его мнению, их не прерывали. Все, что следовало сказать, уже сказано, не так ли?

– Я бы хотел приехать и повидаться с вами сегодня во второй половине дня, если вам удобно, – настаивал Сандерс.

– Мне неудобно, – ответил Бёрден, сознавая, что разговаривает с этим парнем, как раньше, будто он ребенок, но ничего не может с этим поделать. – Во второй половине дня я занят.

– Тогда я могу приехать завтра утром.

– Клиффорд, я сейчас повешу трубку. Ты понял? Нас не прервали, я закончил, больше я не могу это обсуждать. До свидания.

Почему-то этот второй звонок встревожил Майкла. Он вызвал у него странное чувство, очень напоминающее то, которое испытывают люди, редко сталкивающиеся с умственно отсталыми людьми, когда неожиданно вступают в контакт с человеком, который пускает слюни и судорожно цепляется за них. Они отшатываются, ахают, и это непростительно и возмутительно, и Бёрдену стало немного стыдно, когда он резко бросил трубку и отступил назад, глядя на телефон, словно Клиффорд или какая-то его часть вселилась в коричневый пластмассовый аппарат. Какой дурак! Что с ним такое? Он опять взял трубку и распорядился, чтобы его больше не соединяли, если будет звонить Клиффорд Сандерс – и более того, чтобы отслеживали все входящие звонки.

* * *

Обыскивать дом было бесполезно. У Лесли Арбел имелось две недели, чтобы это сделать, и хотя, возможно, у нее было меньше опыта в этом деле, чем у полицейских Вексфорда, но зато было больше времени и, надо полагать, личной заинтересованности в том, что она искала, чем бы это ни было. Завещание? Гвен Робсон нечего было завещать. Нечто такое, что скомпрометировало бы виноватого, испуганного человека? Вексфорд не мог представить себе, что убитая шантажировала свою собственную, наверняка любимую племянницу. И все же Лесли отчаянно пыталась отыскать эти бумаги – если это вообще были бумаги.

«Я потеряю работу!» – крикнула она старшему инспектору. Это казалось совершенно неоправданным. Стоило ему спросить ее, почему она не сказала ему о своем приезде в Кингсмаркхэм в тот четверг, как она заплакала, что потеряет работу.

Полицейский прошел по дорожке к дому миссис Яго и позвонил в дверь. Хозяйка быстро подошла к двери – большая, улыбающаяся, семенящая легкой походкой. Ее улыбка выглядела несколько принужденной, но причина этого была не в том, подумал он, что здесь не хотят видеть полицейского.

– Вы сегодня в одиночестве? – спросил Вексфорд.

– Нина по вторникам не работает и не ездит за покупками. Я виделась с ней вчера, – ответила Дита, когда они устроились в гостиной, в джунглях из вязаных цветов и деревьев. Старший инспектор заметил, что рукописи на столе уже не было, и миссис Яго проследила за его взглядом. – Я не захотела сегодня видеть ее; с меня достаточно, я чувствую, что больше не выдержу.

Она имела в виду жалобы брошенной жены? Несчастной молодой женщины, покинутой и вынужденной одной растить двоих детей? Полицейский не стал задавать этот вопрос. Вместо этого он спросил у пожилой женщины, где, по ее мнению, Гвен Робсон могла спрятать то, что ей нужно было спрятать, и уже задавая этот вопрос, вспомнил, как она утверждала, что была едва знакома с покойной. Она взяла круговые спицы, с которых свисал замечательный тропический пейзаж, и ее гость увидел, что она добралась до неба, голубого пространства с крохотными облачками. Но вместо того чтобы возобновить работу, Дита осталась сидеть неподвижно, сжимая в руках два прочных конца круговых спиц. Она взглянула на него и отвела глаза.

– Я так мало ее знала… Как я могу сказать?

– Не знаю, – ответил Вексфорд. – Дом у них такой же, как этот. Я подумал, что в нем может быть некая особенность, некое место, хорошо известное обитателям, но совершенно неизвестное посторонним.

– Потайная панель?

– Не совсем это.

– Возможно, убийца унес эту таинственную вещь, чем бы она ни была. Хотите выпить?

Полицейский покачал головой, и сделал это слишком поспешно, так что хозяйка дома удивленно подняла брови.

– Что случилось с книгой? – спросил он, чтобы что-то сказать. – Вы ее закончили и отослали издателю?

– Я ее не закончила. И никогда не закончу. Я чуть не сожгла ее вчера ночью, а потом подумала – кому нужны эмоциональные жесты, драмы? Просто убери ее в ящик стола – что я и сделала. Вчера у меня был такой день, он меня так расстроил… Забавно, но мне бы хотелось вам об этом рассказать. Можно? Кажется, больше мне не с кем поделиться.

– Это что-то новенькое, – сказал Вексфорд, – все время кто-то хочет рассказать мне нечто.

– Вы мне нравитесь, – сказала его собеседница, и это не прозвучало наивно или безыскусно: это было просто откровенно. – Вы мне нравитесь, но я вас плохо знаю, а вы не знаете меня, и я сомневаюсь, узнаем ли мы когда-нибудь друг друга лучше. – Брошенный на старшего инспектора взгляд спрашивал его согласия, и он кивнул. – Может быть, это идеальная ситуация для доверительного рассказа, – добавила женщина, а потом на некоторое время замолчала. Руки ее не двигались, и в них уже не было спиц. – Моя дочь рассказала мне, что у нее была связь с мужчиной – нет, не связь, не так серьезно, просто они провели вместе одну ночь, и она имела глупость рассказать об этом мужу. Не сразу, она долго ждала. Ей следовало забыть об этом, оставить это в прошлом. Он и сам ей кое в чем признался, в каком-то мелком грешке, а она рассказала ему о том случае, и вместо того, чтобы простить, как она, он сказал, что это все меняет – это изменило все его чувства к ней.

– Как Тесс из рода д’Эбервиллей, – пробормотал Вексфорд, – а мы-то считаем, что времена изменились… Она ничего этого вам не рассказывала до вчерашнего дня?

– Нет. Я спросила у нее, есть ли надежда на примирение. Я даже зашла так далеко, что спросила, что лежит в основе их конфликта. Вы отец, и вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю «зашла так далеко». Дети не любят, когда их расспрашивают, даже когда это… ну, проистекает из реальной тревоги за них.

– Да, – согласился старший инспектор, – не любят. – Он немного подумал и вдруг с необычной для себя неуверенностью спросил: – Могу ли я… Можно ли мне… прочесть вашу рукопись?

Миссис Яго уже взяла свое вязание, но снова уронила его на колени.

– Зачем это вам? – Внезапное волнение в ее голосе подсказало полицейскому, что он на неверном пути, что он выбрал совершенно неправильный курс. – У вас есть какие-то знакомые издатели?

Конечно, они у него были. Зять Бёрдена, Эмиас Айрленд, за долгие годы стал его другом, но Вексфорд не собирался пробуждать в Дите напрасные надежды. Как и говорить ей всю правду на этом этапе.

– Мне просто любопытно ее прочитать. – Он заметил, как изменилось ее отношение к этой рукописи, с тех пор как Яго решилась довериться ему. – Вы мне позволите?

Вот как получилось, что теперь он поднимался на холм, который казался ему более крутым, чем вчера вечером, и нес груз бумаги, весивший, как ему казалось, фунтов десять, в одной из красных пластиковых пакетов «Теско». Он собирался в тот вечер закончить читать А. Н. Уилсон, и ему не терпелось узнать, чем там все кончилось, но это было неважно.

* * *

Еще слишком рано зажигать рождественские лампочки на дереве, подумал Бёрден, сейчас только 8 декабря. Во всяком случае, никто не выказывал никакого желания их включить, а прохожие их, наверное, и не увидят. Вечер выдался темным и туманным. Как давно они не видели солнца в дневное время или, если уж на то пошло, луны в ночное?

В передней части двора стояли обычные автомобили, но фонари превращали все предметы в нечеткие изображения цвета сепии. Кто-то только что приехал в автомобиле «Метро», который мог оказаться какого угодно цвета. Бёрдену это ни о чем не сказало, и он снял с вешалки дождевик и спустился на лифте. Хоть раз вернется домой рано! Его малыш еще не лег спать, а бегает по квартире, выкупанный и присыпанный, в пижаме… Работает радио, потому что Дженни предпочитает его телевизору, пахнет чем-то непривычным, но не слишком экзотическим, одним из немногих блюд иностранной кухни, которые ему нравятся, – соусом песто, например, или пятью пряностями от жаркого в раскаленном масле, которое готовится на обед. Дженни, захлопотавшаяся, но веселая, в голубом спортивном костюме… Бёрден тосковал по таким вещам, они вызывали в нем чувственный восторг. Звон тарелок, милые приметы семейной жизни, те аспекты брака, которые не нравятся многим мужчинам, доставляли ему огромное удовольствие. Ему всегда было их мало.

Он пересек фойе с черно-белыми плитками пола, и тут кто-то поднялся со стула и подошел к нему. Это был Клиффорд Сандерс.

– Я пытался весь день вас увидеть, – сообщил он инспектору. – Они мне отвечали, что вы заняты.

Первой реакцией Бёрдена было повернуться к сержанту Кэму, стоящему за стойкой, но уже сделав шаг в его сторону, он вспомнил, что ничего не сказал ему – да и вообще никому – насчет запрета впускать Клиффорда в полицейское управление. Ему не пришло в голову, что Сандерс приедет туда. Имеет ли он право, если на то пошло, не впускать его? Майкл не знал. Он не знал, может ли на законном основании не пускать невиновных, законопослушных граждан в полицейское управление. Гнев на Клиффорда следует держать под контролем.

Он чопорно произнес:

– Я был занят. И сейчас занят. Ты должен меня извинить, я спешу.

Невыразительное, детское, бледное лицо молодого человека выражало только одно – недоумение. Это полное недоумение не затрагивало его глаз, но на лбу у Клиффорда появились морщины, и он сосредоточенно нахмурился.

– Но мне надо вам многое сказать. Я едва начал… я должен поговорить с вами.

Не в первый раз Бёрден подумал, что если б он увидел этого человека на улице и не знал, кто он такой, то принял бы его за неполноценного. Это было очень трудное положение, и в глубине его скрывались странные вещи, но можно ли быть отсталым не телом или не умом, а чем-то другим? Душой, психикой? Майкла охватило ужасно неловкое чувство, и ему показалось, что он съежился, стараясь не прикасаться кожей к собственной одежде. Он больше не мог смотреть в эти младенческие глаза, наблюдать, как шевелятся эти толстые, непослушные губы.

– Я тебе уже сказал, что нам больше не о чем разговаривать. – Боже, он говорит, как человек, желающий разорвать любовную связь! – Ты помог нам в расследовании, большое спасибо. Я тебя уверяю, что ты нам больше не понадобишься.

С этими словами инспектор удрал. Ему хотелось убежать, но чувство собственного достоинства и самоуважение не позволили ему это сделать. Двигаясь намеренно размеренным шагом к вращающейся двери, он чувствовал, что Кэм с любопытством смотрит на него, что Мариан Бейлис, которая только что вошла, остановилась и тоже уставилась в его сторону и что Клиффорд все еще стоит в центре холла, его губы беззвучно шевелятся, а руки он держит поднятыми перед собой.

Бёрден открыл дверь и, оказавшись снаружи, побежал к своей машине. Красный «Метро», приезд которого он видел, но чей цвет изменили желтые фонари, стоял рядом с ней. Напрашивался вывод, что Сандерс поставил его там нарочно.

Когда инспектор включил зажигание, он увидел, как из участка вышел Клиффорд. И как он побежал к нему, крича:

– Майкл, Майкл!..

Бёрдену не надо было включать задний ход. Он выехал прямо в ворота.

Глава 16

– У него произошел перенос, – сказал Серж Олсон. – Это совершенно явный пример переноса.

– Я не знаю, что это значит, – сказал Майкл.

Они оба находились в кабинете Вексфорда вместе с его хозяином. Лицо психотерапевта в обрамлении зарослей волос напоминало лицо очень умной мыши-полевки, выглядывающей из своего травяного укрытия, а его блестящие глаза-бусинки смотрели агрессивным взглядом хищного зверя. Бёрден хотел пойти к нему, но Олсон сказал, что сам приедет в полицейский участок, так как утром в четверг у него нет клиентов. Весь предыдущий день Клиффорд Сандерс продолжал свои попытки поговорить с Майклом. Его телефонные звонки не переключали на инспектора, но при этом Бёрдену сказали, к его огромному отчаянию, что тот звонил пятнадцать раз. А потом Клиффорд вернулся в полицейский участок – как раз вовремя, чтобы повторить свою тактику перехвата, в тот момент, когда Бёрден уезжал домой.

Но именно его присутствие во дворе участка сегодня утром – красный «Метро» стоял у самых ворот, и Сандерс терпеливо сидел за рулем – окончательно встревожило Майкла. С него было достаточно. Как только он оказался в помещении, он позвонил Олсону, и тот приехал через пятнадцать минут.

– Я постараюсь объяснить, Майкл, – сказал психолог. – «Перенос» – это термин, который используют психоаналитики для описания эмоционального отношения, которое развивается у субъекта по отношению к его аналитику. Оно может быть позитивным или негативным, это может быть любовь или ненависть. У меня часто бывало так с клиентами, хоть и не с Клиффордом. – Озадаченное лицо Бёрдена заставило его остановиться, и он взглянул на Вексфорда. – Думаю, вы понимаете, что я имею в виду, правда, Рег?

Старший инспектор кивнул.

– Это нетрудно понять. Это естественно, если подумать.

– Вы хотите сказать, что я стал ему нравиться? Он в каком-то смысле стал зависеть от меня? – изумился Бёрден.

– Совершенно верно, Майкл.

– Но что я сделал? Что, скажите бога ради, я сделал, чтобы такое вызвать?! – почти лихорадочно затараторил инспектор. – Я только проводил с ним обычный допрос и расспрашивал его так же, как расспрашивал раньше тысячи других подозреваемых. Никто прежде так не реагировал, все они были очень рады избавиться от меня и убраться восвояси.

Вексфорд стоял у окна. Красный «Метро» все еще был припаркован внизу, и его капот находился в нескольких дюймах от ствола дерева, украшенного лампочками. Клиффорд сидел на месте водителя – он не читал, не смотрел в окно, а просто сидел, нагнув голову.

– Люди разные, – говорил тем временем Серж. – Люди – индивидуальности, Майкл. Вы не можете сказать, что раз у вас ни с кем раньше не случалось переноса, то так будет и дальше. Вы с ним особенно мягко разговаривали? По-отечески? Я не хочу сказать – покровительственно. Ваш подход отличался чуткостью? – Выражение блестящих черных глаз психолога скорее говорило о том, что он сомневается в такой возможности.

– Я так не думаю. Я не знаю, – пробормотал Майкл. – Я просто слушал, позволял ему говорить… я считал, что так скорее достигну цели и что-то узнаю.

– А! – Олсон задумчиво улыбнулся. – Слушая, позволяя клиенту говорить, вы делали то, что делают фрейдисты. Может, он предпочитает психотерапевта-фрейдиста.

Неожиданно пошел дождь. Он стегал прямыми, блестящими прутьями асфальт и крыши припаркованных автомашин, включая и крышу «Метро»; он лил так сильно, что повсюду тут же образовались лужи. Вексфорд отвернулся от залитого водой стекла и быстро покачал головой, не соглашаясь.

– Так что же делать? – спросил он психотерапевта.

– Хорошее правило, Рег, – не уступать желаниям клиента, – ответил тот. – Отчасти проблема в том, как именно он хочет создать свой мир. Но тот мир, который он создает, не дает ему счастья, не способствует его адаптации. Новый мир не соответствует реальности и лишь кажется ему более легким. Вы понимаете, Майкл? Если вы встретитесь с ним сейчас, вы позволите ему создать свой мир так, как ему хочется, и населить его такими людьми, какими ему хочется. Например, так как он лишился собственного отца, он хочет поместить вас в свой мир в качестве отца. Я бы сказал – конечно, сделайте это, если б так было для него лучше. Но я так не считаю. Это углубит перенос и вызовет еще больший уход от реальности.

– Вы предлагаете, чтобы я просто послал к нему человека, который отправил бы его домой? – спросил Вексфорд. – Не знаю, почему, но мне это кажется… безответственным.

Олсон встал. Не желая рисковать промокнуть, он приехал, закутанный в желтый водонепроницаемый плащ, и теперь опять стал застегивать на нем молнию и завязывать тесемки, а его острый нос остался торчать из-под капюшона канареечного цвета.

– Он – человек с большим расстройством психики, Рег, – сказал Серж. – В этом вы правы. Но вы и Майкл, вы должны понять, что я – профессионал. Вы, Майкл, были так любезны, что назвали меня «доктор» при нашей первой встрече, и хотя я не доктор, я должен соблюдать профессиональную этику. Я не могу подойти к Клиффорду и приказать ему вернуться ко мне. Не могу пойти и сказать ему, что назначаю ему обычную встречу на пять часов сегодня и прошу не опаздывать. Я могу только пойти и сесть рядом с ним в машину, сидеть там, как его друг, и попытаться убедить его противостоять тому, что он считает своими отношениями с вами, и, может быть, уговорить его посмотреть на них с… более разумной точки зрения.

Оба полицейских стали наблюдать за психологом и его бывшим клиентом из окна, хотя из-за усилившегося ливня разглядеть что-то было сложно. Фигура Олсона казалась яркой желтой птицей, прыгающей и машущей крыльями по пути к сухому гнезду. Дверца автомобиля захлопнулась за ним, и дождь снова сомкнул вокруг «Метро» водяные стены, как заросли тростника.

– Полагаю, это здравые мысли, – заметил Вексфорд, – насчет того, чтобы не давать ему создать свой собственный мир, не поддаваться ему. Должен признаться, что у меня дурные предчувствия.

– Насчет чего? – спросил Бёрден почти грубо.

Рискованная езда на автомобиле, авария со смертельным исходом, лишь отчасти случайная, горсть таблеток, запитая бренди, веревка, перекинутая через балку в сарае… Ни о чем из этого Вексфорд не сказал вслух. Он видел, как «Метро» начал двигаться назад, медленно скользя сквозь потоки дождя и поднимая брызги во все стороны. Машина развернулась и поехала к воротам. Олсон по-прежнему сидел внутри.

– Это его на некоторое время задержит, – произнес Майкл. – И слава богу! Теперь, может быть, нам удастся продолжить работу.

Он довольно сильно захлопнул за собой дверь. Вексфорд повернулся спиной к окну и дождю и вспомнил о своем повторяющемся сне, где в пространстве вращались колеса, о кругах с квадратами внутри. Был ли он как-то связан с тем, что вчера и позавчера вечером старший инспектор читал рукопись Диты Яго о ее пребывании в концентрационном лагере? Сегодня он взял эту рукопись с собой в участок, когда Дональдсон утром заехал за ним на машине.

– Хорошая книга? – спросила у него Дора.

– Я бы не ответил на этот вопрос, если б меня спросил кто-то другой, – ответил ее муж. – Но я отдам долг «супружеской откровенности» и скажу честно: не очень. Как писатель она – искусная вязальщица.

– Рег, ты недобрый.

– Не тогда, когда этого не слышно за пределами этих четырех хлипких стен. Кто я такой, чтобы судить? Что я знаю? Я – полицейский, а не рецензент издательства. Я читаю это не ради стиля или атмосферы.

По свойственной ей деликатности Дора не спросила, почему он это читает, и уж конечно, она не стала спрашивать, почему он все время сидит, уткнувшись в журнал «Ким». Она была слишком умна для этого, и старший инспектор вернулся к заложенному закладкой месту в книге. Закладка лежала почти посередине книги, там, где молодая Дита Ковяк начала работать санитаркой в госпитале Аушвиц-Кранкенбау. Вексфорда должно было шокировать описание того, как калечили пациентов, как посредством уколов вводили в сердце токсичные вещества, как швыряли в грузовики обнаженные трупы… Дита уцелела потому, что какое-то время заключенных – по крайней мере, работающих в госпитале – кормили регулярно, пусть даже одним супом из брюквы и заплесневевшим хлебом. Она рассказывала о русских военнопленных, отравленных газом «Циклон-2», о сжигании пятисот трупов всего за один час. Но это не произвело на полицейского впечатления – он лишь думал, что уже слышал все это раньше. У миссис Яго не было таланта изображать местность или оживлять персонажей. Ее проза была деревянной, изобиловала повторами, и не возникало впечатления, что текст пропитан ее страданиями. Словно ее там никогда не было, словно она скопировала все это, как попало, из автобиографий заключенных концлагерей, которых, в конце концов, было великое множество. И возможно, именно так она и сделала…

Несколько раз он натыкался на такие места в повествовании, где не хватало страниц, но до сих пор эти страницы всегда попадались ему потом. Отсутствие нумерации затрудняло чтение. Здесь, однако, повествование внезапно оборвалось на середине фразы, на середине рассказа о враче в госпитале по фамилии Деринг. Вексфорд тщательно пересмотрел оставшиеся страницы рукописи, но не нашел нигде дальше упоминания имени Деринг. Отсутствовали, по крайней мере, одна или две страницы.

Но разве позволила бы ему Дита Яго унести рукопись, если б в ней содержалось – или не содержалось на первый взгляд – нечто уличающее ее? Ей было бы легко отказать ему. «Мне невыносимо, что кто-то это прочтет», – такие слова дали бы нужный эффект. Или когда он спросил, где рукопись, ей нужно было только сказать, что она послала ее перепечатать или даже, как она грозилась, сожгла ее.

* * *

Какие бы усилия ни приложил Серж Олсон, они никак не подействовали на Клиффорда Сандерса. Парень пять раз звонил в полицейский участок Кингсмаркхэма во второй половине дня, но ни один звонок не переключили на Бёрдена. На следующее утро на домашний адрес Майкла пришло письмо. В полицейском участке кто-то другой мог, весьма вероятно, распечатать любое послание, но здесь, естественно, инспектор сам вскрывал свою почту. Сначала он предположил, что этот коричневый конверт содержит счет за установку нового коврового покрытия в столовой.

Клиффорд обращался к нему «Майкл». Вероятно, это дело рук Олсона, подумалось Бёрдену. Письмо начиналось словами «Дорогой Майкл». Почерк был детский – или учительский, – круглый, аккуратный, разборчивый, с прямыми буквами, еле заметно наклоняющимися назад. «Дорогой Майкл, я многое хочу вам сказать, и, думаю, вам будет интересно это услышать. Я знаю, что вы хотите, чтобы я считал вас своим другом, и я именно другом вас считаю. Фактически мне нелегко делать признания посторонним людям, но вы – исключение из этого правила. Мы очень хорошо поладили, и я уверен, что вы согласитесь». Здесь полицейский отложил на несколько секунд письмо и вздохнул. «Я хорошо понимаю, что другие люди, я имею в виду ваше начальство, делают все, что в их власти, чтобы прекратить наши встречи, и полагаю, что вы боитесь потерять свою работу. Поэтому предлагаю договориться о встрече вне рабочего времени. Даже такие работодатели, как полиция, не могут возражать против того, чтобы у их офицеров были личные друзья. Я позвоню вам завтра…» Бёрден отметил, что Сандерс не указывает точное время звонка, и вспомнил, что сказал Олсон насчет его отношения к времени. «Пожалуйста, скажите им, что ждете звонка от меня, чтобы, если вас не будет на месте, они могли передать вам сообщение. Я собираюсь заехать к вам домой сегодня вечером или на выходных. С наилучшими пожеланиями. Вечно ваш, Клифф».

Маленький сын Бёрдена забрался к нему на колени; Майкл погладил ребенка по головке и на мгновение крепко прижал его к себе. А что, если Марк вырастет таким же? Как можно это узнать? Клиффорд выглядел когда-то так же, был таким же милым, внушал, возможно, такую же горячую любовь… «Только я не брошу его, когда ему исполнится пять лет», – подумал Бёрден. Но когда он попытался вызвать в себе жалость к Сандерсу, ему это не удалось – он почувствовал только раздражение.

– Я не принимаю звонков от этого человека, – сказал инспектор, приехав в полицейский участок, – и пусть ему скажут, что никакие сообщения мне не передадут. Понятно?

Потом он сосредоточился на текущей задаче – найти местонахождение Чарльза Сандерса. Если тот никогда не платил содержания жене, которую бросил, а она предположительно была слишком гордой, чтобы просить его об этом, его невозможно отследить через суды или социальные службы. Да еще и его имя с фамилией были довольно распространенными. Телефонные справочники и списки избирателей снабдили номерами и раздали Арчболду, Дэвидсону, Мариан Бейлис и Диане Петтит для звонков, и в конце концов Арчболд отыскал некоего Чарльза Сандерса в Манчестере. Бёрден планировал поехать туда и повидать его. Сначала он хотел связаться с этим человеком по телефону, но пока ему даже не удалось услышать звук его голоса. Сигналы «занято» чередовались с длинными гудками, будто Сандерс выключал телефон в промежутке между разговорами. Он так и не ответил на звонки Майкла.

Когда позже в это утро Бёрден увидел, как красный «Метро» въезжает во двор полицейского участка, его охватило чувство, близкое к панике. Его преследовали, на него охотились. Страх и тревога, растущая внутри его, как это иногда случается, подогревали его воображение. Он представлял себе будущее, в котором Клиффорд Сандерс ходит за ним по пятам, в котором всякий раз, снимая телефонную трубку, он слышит голос Клиффорда на другом конце провода, и – хуже всего – когда он смотрит в зеркало, он видит у себя за плечом лицо Клиффорда. «Ты – закаленный, выносливый офицер полиции, – сказал он себе сурово. – Почему ты позволяешь этому парню выводить себя из равновесия? Почему тебя это пугает? Ты можешь держать его на расстоянии, другие его к тебе не пустят. Успокойся». Каким бы невежественным Майкл ни считал себя в вопросах психиатрии, он, тем не менее, узнал признаки паранойи в письме Сандерса, а теперь увидел их в себе самом. А потом он вспомнил точный момент, когда впервые признал безумие Клиффорда.

Он вспомнил кое-что из того, что рассказывала ему его жена-историк: в конце XVIII века посещение безумцев в Бедламе[11] было популярным развлечением, как сегодня посещение сафари-парка. Как люди могли это делать? Инспектору инстинктивно хотелось оказаться от этих безумцев как можно дальше, сделать вид, будто их вовсе не существует, возвести стены между ними и собой. Но Клиффорд не был сумасшедшим в камере с мягкими стенками и в смирительной рубашке; он всего лишь был нервным, страдающим и одиноким парнем, его умственные процессы как-то скособочились. Бёрден взял телефонную трубку и послал сержанта Мартина выйти во двор и велеть Сандерсу уехать – сказать ему, что посторонним тут нельзя находиться или еще что-нибудь.

Майкл подумал о том, видел ли Клиффорда его шеф, и ощутил внезапную потребность поговорить об этом с Вексфордом, описать свои чувства к этому парню более откровенно, чем он делал это до сих пор. Но уже по дороге вниз инспектор остановился, дойдя только до лифта: он вспомнил, что Вексфорд – по каким-то собственным таинственным причинам – уехал в торговый центр «Баррингдин». Бёрден подумал, что хорошо бы выпить чего-нибудь или даже принять валиум, хотя он ненавидел такие вещи и боялся их. В конце концов, вместо этого он сел за свой письменный стол и обхватил голову руками.

* * *

Сэндвич, по утверждению «Граб’н’Грейнз», был приготовлен в американском стиле: пастрами[12] и мягкий сыр на ржаном хлебе. Если бы Вексфорду не сказали, что это пастрами, которого он никогда раньше не пробовал, он бы поклялся, что ест вареную солонину широко известного типа «Фрей Бентос». Он занимался реконструкцией преступления, по большей части в своей голове, но настоящее место преступления казалось ему подходящим для этого антуражем.

В левой аллее бил фонтан – его туманные струи скрывали эскалаторы, идущие вверх и вниз, и вход в магазин «Британские товары для дома». Но напротив него Вексфорд увидел несколько магазинов одежды, а между ними аптеку «Бутс» и магазин пряжи и товаров для рукоделия под названием «Нитс’н’Китс». Рядом с кафе находился магазин «Десембер» с прилегающей к нему булочной, потом бюро путешествий, а потом «У. Х. Смит». Старший инспектор выпил свой коктейль из тропических фруктов, уплатил за ланч и пошел в «Деметру».

Магазин здоровых продуктов держал свои целебные травы на полках возле самой витрины слева, и Вексфорд быстро нашел капсулы с календулой. Именно их искала Хелен Брук, когда увидела Гвен Робсон в проходе между магазинами, беседующей с очень хорошо одетой девушкой. И здесь ее застали первые родовые схватки, которые помешали ей подойти к миссис Робсон и заговорить с нею. Полицейский наклонился, взял бутылочку с капсулами с полки и бросил ее в свою проволочную корзинку. Потом он выпрямился и посмотрел в окно. Отсюда была видна аптека «Бутс» и находящийся по эту сторону от нее магазин пряжи и рукоделия. «Мандала» – сегодня это были круги из хризантем и соланума с похожими на вишни плодами – не позволяла видеть входы в «Теско». Гвен Робсон делала покупки в аптеке, купила зубную пасту и присыпку из талька, возможно, остановилась посмотреть на цветы «Мандалы», и здесь встретила ту девушку, во время разговора с которой ее видела Хелен Брук. Должно быть, это была Лесли Арбел, у которой, возможно, было свободное время до отправления лондонского поезда, и она зашла сюда специально, чтобы встретиться с тетей. Он представил себе их разговор, удивление миссис Робсон, короткое объяснение Лесли насчет компьютерных курсов, обещание приехать к тете завтра вечером. Или их разговор был более угрожающим?

Они, наверное, стояли по эту сторону от «Мандалы», так как Хелен Брук их увидела. И почему-то Вексфорд знал, что, если той девушкой была Лесли, она не смотрела на цветы, а даже беседуя с тетей, глазела на витрины магазинов слева от нее, где были выставлены одежда и обувь. Он сам посмотрел на них – на то место, которое прежде занимал свитер Доры и где теперь висел экстравагантный красно-черный корсет с оборочками, на следующую витрину, представлявшую собой смесь красных, черных, зеленых и белых туфель и сапог, и на витрину «Нитс’н’Китс». На последней витрине сразу бросался в глаза ткацкий станок с наполовину сотканной работой на нем – ковриком на стену. Делала ли Гвен покупки в этом магазине? Полицейский направился к двери с повешенной на руку корзинкой – его мысли были далеко от лечебных трав и пакетиков с орехами, – но тут его резко вернул к действительности негодующий голос:

– Простите, но вы не заплатили за таблетки!

Вексфорд усмехнулся. Хорошенькое было бы дело, просто чудеса в решете, если б старшего детектива-инспектора задержали за кражу в магазине! Такое же хорошенькое или даже хуже, чем если его дочь сядет в тюрьму. Но он не хочет об этом думать, он не станет об этом думать. Под укоризненным взглядом продавщицы Вексфорд вернул капсулы с календулой на полку, оставив проволочную корзинку на полу.

Эта мысль была в его мозгу, лежала в подсознании уже много дней… даже недель. Три недели, с тех пор как умерла Гвен Робсон. Эта мысль притянула полицейского к витрине. Конечно, он уже смутно видел это, почти заметил, когда вошел в «Деметру». Пары вязальных спиц висели зигзагообразным узором на всей правой половине витрины, мотки пряжи лежали слева, а ткацкий станок с наполовину законченным ковриком стоял между ними. Но не все спицы были парными, строго говоря. Вексфорд вошел в магазин. Лучше не разорять витрину, подумал он, еще рано.

Сюда редко заходили мужчины. У прилавка стояли две женщины, одна из которых листала книгу с узорами. Вексфорд нашел металлическую стойку, из тех, которые обычно называли «деревом», всю увешанную пакетиками со спицами, и снял с крючка тот, который был ему нужен. Лесли Арбел, возможно, зашла сюда до того, как встретилась с тетей. Почему бы и нет? Она знала, что здесь есть этот магазин, и знала, что ей нужно. Дита Яго тоже могла сюда зайти – в поисках спиц на замену, которым она позже нашла другое применение.

Резко дернув, старший инспектор вытащил круговые спицы из пластикового пакета и поднял их вверх – так, как можно держать «волшебную лозу», зажав в каждой руке толстые металлические спицы на концах. При этом длинный проводок провис между ними, и Вексфорд туго натянул его. Провод и спицы были покрыты светло-серой пластиковой субстанцией. А потом полицейскому попался на глаза явный кандидат на жертву его эксперимента – торс из пенопласта, одетый в лиловый кружевной свитер, с элегантно удлиненной шеей, на которой под неестественным углом была закреплена голова. Приближаясь к нему со своей «гарротой» наготове, старший инспектор осознал воцарившуюся в магазине тишину и увидел три пары глаз, уставившихся на него и следящих за его движениями.

Вексфорд поспешно сунул круговые спицы обратно в пакетик. Он нашел оружие.

Глава 17

Клиффорд Сандерс приехал к дому Бёрдена в девять часов вечера. Майкла его визит не удивил – он ждал этого с момента возвращения домой и изобретал разные способы поведения, чтобы избежать конфронтации. Можно было, например, попросить открыть дверь жену или старшего сына, Джона, который пришел поужинать вместе с ними. Подумывал инспектор и о том, не отвезти ли всю семью, включая маленького Марка, куда-нибудь поужинать. В какой-то безумный момент он даже думал о возможности уехать куда-нибудь переночевать, снять номер в гостинице. Но когда все произошло, он просто сам открыл дверь.

В первый раз за несколько дней Майкл встретился с Клиффордом лицом к лицу и заговорил с ним. Молодой человек был одет в дождевик – темно-синий, почти точно такой же, как у полицейского. Лицо его выглядело бледным, но так могло показаться из-за верхнего освещения над крыльцом. За его спиной висел слабый зеленоватый туман. Он протянул руку.

Бёрден не стал пожимать ее – вместо этого он сказал:

– Прости, что тебе пришлось проделать весь этот путь напрасно, но я уже объяснял, что в данный момент у меня больше нет к тебе вопросов.

– Пожалуйста, позвольте мне поговорить с вами. – Нога Клиффорда уже переступила порог, он сделал шаг вперед, но хозяин дома твердо стоял между дверью и архитравом.

– Я настаиваю, ты должен понять, что больше ничем не можешь помочь нам в расследовании. Все кончено, – заявил полицейский. – Спасибо за помощь, но ты больше ничего не можешь сделать.

Всем родителям знакомо это выражение на лице ребенка за секунду до того, как он расплачется: ткани набухают, мышцы расслабляются, губы дрожат… Бёрдену было невыносимо это видеть, но он также не мог уступить.

– Тогда спокойной ночи, – произнес Майкл нелепую фразу. – Спокойной ночи. – И отступив назад, он громко захлопнул дверь.

Удаляясь через прихожую, останавливаясь и прислушиваясь, Бёрден ждал, что Клиффорд позвонит снова. Он обязательно это сделает – или постучит. Но ничего не произошло. Инспектор обливался потом; он чувствовал, как струйка стекает по лбу и по щеке вдоль носа. Марк в это время уже лег в постель, а Дженни и Джон сидели в столовой в задней части дома. Майкл прошел в гостиную, где было темно, прокрался к окну и выглянул. Красный «Метро» стоял у обочины, и Клиффорд сидел на переднем сиденье в своей привычной позе – так он, наверное, проводил несколько часов каждый день. Бёрден все еще стоял у окна и наблюдал, когда зазвонил телефон. Он взял трубку в темноте, по-прежнему глядя в окно.

Звонила Дороти Сандерс. По всей видимости, Майкл, по ее мнению, обязан был узнать ее голос, так как она не назвалась и не спросила, говорит ли она с инспектором Бёрденом.

– Вы намерены арестовать моего сына?

При других обстоятельствах Бёрден ответил бы сдержанно и уклончиво, но сейчас это было выше его сил.

– Нет, миссис Сандерс, не намерен. Об этом речи не идет. – Жалкая, достойная презрения надежда овладела им, что он мог бы привлечь эту женщину на свою сторону и даже заручиться ее помощью. Но он сказал только одно: – Я не хочу его видеть, у меня больше нет к нему вопросов.

– Тогда почему вы его вызываете? Почему не оставите в покое? Его никогда нет дома, я его не вижу. Его место дома, со мной.

– Я с вами совершенно согласен, – ответил инспектор. – Полностью согласен. – Пока он это говорил, Клиффорд вылез из машины и опять пошел по дорожке к дому. Пронзительный звонок в дверь почти болью отозвался в ушах Бёрдена. Полицейский стиснул трубку в мокрой ладони, а звонок раздался снова. – Он будет дома, с вами, через десять минут, – произнес он, стараясь успокоить нервы и чувствуя, как от гнева снова обливается потом.

– Я могу пожаловаться соответствующим властям, вы понимаете. Могу пожаловаться главному констеблю, и пожалуюсь. – Тон Дороти изменился, и она произнесла медленно, с расстановкой, делая паузы между словами. – Он ничего не сделал той женщине. Он ее не знал, и ему нечего вам рассказать.

– Тогда вам лучше его запереть, миссис Сандерс! – не сдержался Бёрден.

Он положил трубку и услышал, как его старший сын идет к двери. Потом до него донеслось тихое бормотание, а потом Джон, который был предупрежден, твердо произнес:

– Спокойной ночи.

Стоя в темноте, Бёрден лихорадочно подбирал судебный запрет, который не позволил бы Клиффорду его преследовать, обдумывал, какого найти судью и как арестовать и посадить Сандерса, когда тот нарушит запрет. Он услышал, как хлопнула дверца «Метро», и прислушивался, затаив дыхание, не заработает ли мотор. Тишина продолжалась долго, как ему показалось, и раздавшийся в конце концов шум включенного двигателя принес радостное облегчение. Майкл не смотрел на отъезд «Метро», но когда он выглянул в окно, машина исчезла, улица опустела, и повсюду стоял густой, неподвижный туман, похожий на мутную воду.

* * *

Возвращая рукопись, старший инспектор спросил о недостающих страницах, но не заметил в реакции автора ни вины, ни уклончивости.

– Как только вы ушли, я вспомнила, – объяснила Дита Яго. – Я вынула две страницы, чтобы проверить кое-что, написанное на них, в публичной библиотеке. – Она смотрела на полицейского спокойно – слишком спокойно? – Помните, я вам говорила, что ходила в библиотеку в тот день, когда убили миссис Робсон? Я проверяла кое-какие данные о человеке по имени Деринг.

Она не спросила, доставило ли ему удовольствие чтение рукописи или какое впечатление произвела на него история. Только и сказала:

– Вы так много прочли!

Когда она вышла из комнаты, чтобы принести недостающие страницы, ее гость быстро осмотрел круговые спицы, на которых держалось большое настенное панно. Спицы на концах провода были гораздо тоньше, чем те, которые он держал в руках в центре «Баррингдин», и не выдержали бы большого давления. Но это ничего не значило. У миссис Яго, конечно, есть и другие круговые спицы, вероятно, всех возможных размеров. Он взглянул на листы бумаги, которые она ему показала, и отметил исправления, сделанные красной шариковой ручкой. Дита никак не прокомментировала его интерес, но когда он, шагая по дорожке, оглянулся, то увидел, что она наблюдает за ним из окна, и выражение ее лица было слегка загадочным.

Ральф Робсон мыл свою машину – популярное занятие для субботнего вечера в Хайлендз. При этом он обходился без палки, опираясь на корпус автомобиля. Вексфорд поздоровался с ним и высказал предположение, что такое занятие, вероятно, не самый разумный вид деятельности для человека в его состоянии.

– А кто вместо меня это сделает? – агрессивно ответил Робсон. – Кто мне поможет? Ох, одно дело, когда нечто подобное случается впервые! Они все к тебе приходят. Могу ли я сделать то, могу сделать это?.. Но скоро все остывают. Даже Лесли. Вы не поверите, но я не видел ее уже целую проклятую неделю! Она даже не позвонила.

«И не позвонит, – подумал старший инспектор. – Вы видели ее в последний раз. Она или получила то, что хотела, или знает, что ничего не найдет».

– Тем не менее есть один светлый момент. – Робсон поморщился, выпрямляясь после того, как прополоскал тряпку в ведре с водой. – Мне сделают операцию на бедре. Доктор переведет меня в другой медицинский округ, как они это называют, через неделю после следующей. В Сандерленд. Мне заменят сустав в Сандерленде.

Когда Вексфорд начал подниматься в гору, мимо него проехал «Сааб». Машина обогнала его и чуть впереди свернула к обочине. Мысли полицейского, как почти всегда в эти дни, вернулись от дела Робсона к Шейле. Она собиралась приехать и остаться на ночь. Уже много лет они не виделись с ней так часто, как в эти последние несколько недель, и мужчина, естественно, размышлял о причинах этого. Потому что дочь поняла его беспокойство о ее безопасности и сочувствовала ему? Или потому, что ей было жаль родителей, которым приходится жить в этом тесном, неудобном домишке? Может, причина и в том и в другом. Шейла вышла из «Сааба» со стороны места для пассажира, и его сердце, как обычно, подпрыгнуло от облегчения.

– Папа, это Нэд.

Мужчина за рулем был молодым, черноволосым и представительным на вид. Вексфорд сразу же понял, что уже где-то видел его. Они обменялись рукопожатием, и старший инспектор сел на заднее сиденье.

– Нэд не останется у нас ночевать, он едет в Брайтон. Просто собирается высадить меня у дома, – сказала актриса.

– Это похоже на заблаговременное предупреждение, на тот случай, если мы начнем проявлять свое хорошо известное отсутствие гостеприимства, – заметил ее отец.

Спутник Шейлы рассмеялся, но его смех был несколько напряженным. Потому что Вексфорд сказал «заблаговременное предупреждение», что имело еще один, совсем особый, смысл?

– О, папа, – возразила девушка, – я не это имела в виду!

– По крайней мере, надеюсь, он останется на чашку чая, – сказала Дора, когда они добрались до дома.

– Конечно, останусь. С удовольствием, – улыбнулся Нэд.

Раньше Вексфорд и его жена думали как о чем-то само собой разумеющемся, что после замужества обеих дочерей такие ситуации закончились. Больше девочки не будут приглашать домой ухажеров, один вид которых вызывает испуг или покорность судьбе либо рождает надежду. Сильвия действительно вышла замуж так рано, что до Нила у нее была всего пара случайных приятелей. Но мужчины Шейлы приезжали к ним домой постоянно меняющимся потоком, пока наконец ее избранник, Эндрю Торвертон, решительно не положил конец этому параду. По крайней мере, так казалось обоим наивным родителям, которые, в силу их возраста, считали брак – по крайней мере, в их собственной семье – синонимом постоянства. Неужели этот Нэд – ее будущий второй муж? Шейла, казалось, вела себя с ним довольно бесцеремонно.

Он уехал в Брайтон раньше, чем Вексфорд узнал его фамилию. Дочь сказала ему, что она может вернуться поездом и ему не нужно о ней беспокоиться – таким было ее легкомысленное прощальное замечание, когда они с отцом стояли в садике перед домом, размером с цветочную клумбу, и смотрели ему вслед.

– Красивая машина, – тактично произнес старший инспектор.

– Да, наверное. Всегда приходится о них думать, – кивнула Шейла. – Я хочу сказать, что в тот уик-энд, когда вы еще жили в старом доме и я приехала, тоже надо было позаботиться о машине для него. Я предложила одолжить ему мою, между прочим, но, учитывая то, что случилось, даже лучше, что он предпочел взять машину напрокат.

Они вернулись в дом. Стемнело рано, и туман снова возвращался. Вексфорд закрыл входную дверь, оставив снаружи холод и сырость.

– Я его уже где-то видел – его или его фото, – заметил он.

– Конечно, видел, папа. Его фотографии были во всех газетах, когда он выступал прокурором в суде над теми арабскими террористами.

– Ты хочешь сказать, что это Эдмунд Хоуп? Твой «Нэд» – это Эдмунд Хоуп, государственный обвинитель?

– Конечно. Я думала, ты знаешь…

– Не представляю себе, почему ты подумала, что мы знаем, – сказала Дора, – принимая во внимание, что ты его нам не представила. Слова «это Нэд» сообщают немного информации.

Шейла пожала плечами. Ее волосы были стянуты сзади в лошадиный хвост красной лентой.

– Он не «мой Нэд». Мы больше не вместе, мы просто друзья, как говорится. Мы, собственно говоря, прожили вместе целых четыре дня. – В ее смехе чувствовался намек на горечь. – Эти храбрые заявления хорошо звучат: «Я не согласен с вашими словами, но готов умереть за ваше право их произнести». Такие слова немногого стоят, когда наступает критический момент. Он такой же, как все остальные – ну, кроме папы, – которые не захотят знаться со мной, если я сяду в тюрьму.

– Это несправедливо, Шейла. Это очень несправедливо и зло. Я никогда не откажусь знаться с тобой, – нахмурилась Дора.

– Прости, мама, значит, и кроме тебя. Но Нэд даже не хотел, чтобы другие знали, что он со мной знаком. И я на это пошла – можете себе представить? – Шейла подошла к Вексфорду, который молчал и смотрел в одну точку. – Папа?.. – Ее ладони лежали у него на плечах, и девушка подняла к нему лицо. Она всегда была несдержанной, импульсивной, трогательной. – В этом ужасном доме водятся привидения? Ты увидел призрака?

– Ты действительно предложила Эдмунду Хоупу взять твою машину на уик-энд во время процесса над террористами, где он был обвинителем?

– Не сердись, папочка. Почему бы и нет? – Шейла скорчила отцу рожицу: вытянула губы трубочкой и сморщила нос.

– Я не сержусь. Расскажи мне все обстоятельства этого дела. Скажи мне точно, когда и как ты предложила ему взять твой «Порше».

Крайнее удивление заставило гостью отступить на шаг и по-актерски широко развести руками.

– Господи, я рада, что не вхожу в число твоих преступников! Ну, он остался у меня на ночь, а когда попытался завести свою машину утром, она не заводилась, и поэтому я отвезла его в суд – это был суд Олд-Бейли. И перед тем, как высадить его, сказала, что он может взять мою машину, если захочет.

– Кто-нибудь мог слышать, как ты это сказала?

– О, да, наверное… Он стоял на тротуаре, и я крикнула это ему вслед – эта мысль пришла мне в голову в последнюю минуту. Я сказала что-то вроде: «Ты можешь взять эту машину на уик-энд, если хочешь», потому что знала, что он должен поехать в гости к друзьям в Уэльс, а он крикнул в ответ: «Спасибо», и что он ловит меня на слове. Только после я вспомнила, что обещала приехать к вам, и была очень рада, когда он вечером позвонил и сказал, что его машина будет готова утром. – До Шейлы вдруг дошел смысл ее слов, и краска сбежала с ее лица. Белки ярко выступили вокруг голубой радужки глаз. – Ох, папа, почему мне не пришло это в голову?.. О боже, как ужасно!

– Бомба была предназначена для него, – сказал Вексфорд.

– А вторая бомба тоже? Это было во время нашего… э-э, четырехдневного медового месяца.

– Думаю, лучше нам рассказать это кое-кому, как ты считаешь?

Старший инспектор взялся за телефон, охваченный неожиданной, абсурдной радостью.

* * *

Ночь прошла без тревог и сновидений. Бёрден долго лежал без сна, думая о Чарльзе Сандерсе номер один – из Манчестера, который в конце концов ответил на его звонок и оказался семидесятисемилетним стариком, – и о Чарльзе Сандерсе номер два, из Портсмута, у которого были дети – ровесники Клиффорда, молодая жена и австралийский акцент. Но эти мысли не вызывали тревоги, и вскоре Майкл погрузился в тяжелый сон без пробуждений. Густой туман, окутавший город и окрестности, принес тишину особого рода: казалось, дело не в том, что нет никаких звуков, а скорее, в том, что ты оглох. Дженни уже встала, и Марк тоже встал в воскресенье утром раньше, чем инспектор проснулся и увидел, что шторы в спальне раздвинуты и пушистая белизна льнет к оконным стеклам. Его разбудил телефонный звонок и, несмотря на спокойную ночь, его первой мыслью было, что это звонит Клиффорд.

Дженни, должно быть, взяла трубку другого аппарата, так как звон прекратился. Бёрден снял трубку телефона на тумбочке у кровати и, к своему огромному облегчению, услышал голос Вексфорда. Начальник хотел сообщить ему, что нашелся ответ на головоломку с бомбой, и о том, что он хотел зайти попозже с другим решением еще одной загадки: какое оружие использовал убийца Гвен Робсон. Майкл ничего не сказал о Клиффорде и о звонке его матери. Это могло и подождать до тех пор, пока они с Вексфордом встретятся, – или, может быть, об этом и вовсе не нужно было рассказывать.

Утро прошло; больше не было никаких звонков и никаких гостей. Обычно Табард-роуд отличалась оживленным движением, так как это была транзитная магистраль, но сегодня на ней было тихо: туман заставил людей остаться дома. Удержал ли он дома и Сандерса или его отсутствие имело другую причину? Бёрден гадал, насколько сильны власть и влияние матери на Клиффорда, которые позволяют ей стать его тюремщицей, ведь физических сил у нее явно меньше, чем у него.

Туман не рассеивался, как в предыдущие дни, а, казалось, становился все плотнее с приближением вечера. Свояченица Майкла Грейс с мужем пришли на ланч, и брат Дженни тоже. Инспектор подумал, как было бы неловко, если бы приехал красный «Метро» и Клиффорд опять появился бы у входной двери, но ничего подобного не произошло. Гости ушли около четырех часов, когда туман потемнел и сквозь него начали слабо светить желтые огни фонарей. Все гости жили недалеко, и все пришли пешком. Глядя им вслед из окна, хозяин дома увидел, как Эмиас встретился с Вексфордом у самых ворот. Дальше почти никого нельзя было разглядеть – и так уже фигуры двух мужчин казались окутанными слабо колышущимися слоями марли.

– Я почувствовал огромное облегчение, – сказал Вексфорд, снимая пальто в прихожей Майкла. – И все же, если вдуматься, что я хочу этим сказать? Не имею ли я в виду, будто рад, что опасность угрожает не моему ребенку, а другому человеку? Фактически если б не милость Божья… но это просто другой способ сказать: «Я в порядке, Джек».

– С Эдмундом Хоупом тоже все будет в порядке. Вероятно, они к этому времени уже нашли другую цель, – предположил инспектор. – В конце концов, прошло уже больше трех недель.

– Да, и больше трех недель со дня смерти Гвен Робсон. Как тебе вот это в качестве гарроты, Майкл? – Вексфорд достал из кармана круговые спицы, купленные в центре «Баррингдин». На каждом конце имелись заостренные спицы диаметром в четверть дюйма, образующие крепкие, прочные рукоятки, за которые можно было держаться. – Ты у нас эксперт по пластику, – сказал он. – Это подходящий материал?

– Цвет подходящий. Я бы сказал – очевидно, что там использовали нечто подобное. Но обязательно ли это значит, что их использовала женщина? – засомневался Майкл.

Они прошли в гостиную, где горел камин: огонь освещал комнату колеблющимся желтым светом. Бёрден поднял каминную решетку на тот случай, если войдет Марк.

– Это было предумышленное убийство, – сказал Вексфорд, – но только в том смысле, по-моему, что преступник замыслил его какое-то время назад и лишь ждал подходящей возможности. Однако я не думаю, что он или она приехал на ту автостоянку с орудием убийства наготове. Более вероятно, что оно куплено в том магазине, где я приобрел эти спицы, а это означает, что их мог купить тот, кто сам ими пользуется, или кто-то другой по его поручению. Другими словами, они стояли в списке покупок, поэтому покупателем мог быть и мужчина, и женщина.

– И этот человек, – подхватил Майкл, – пришел на парковку, возможно, глядя на них? Я хочу сказать – возможно, они выпали из упаковки и покупатель сворачивал их, чтобы положить на место?

– Или покупатель, который сам не пользовался спицами, а может, никогда их раньше и не видел, был поражен такой странной вещью. Это ведь странная на вид вещь, Майкл. Покупатель, может быть, просто стоял там, разворачивал спицы и разглядывал их, когда пришла миссис Робсон.

К дому подъехала машина. Судя по звуку, она двигалась медленно, как и положено в густом тумане. Бёрден вскочил слишком поспешно и подошел к окну: это был не Клиффорд, а сосед инспектора, и он увидел, как тот выходит из машины и открывает ворота, чтобы проехать к гаражу.

– Слишком рано задергивать шторы, да? – Хозяин дома оглянулся на шефа.

– Я не знал, что для этого предназначено определенное время, – ответил тот, задумчиво глядя на него.

– Жаль терять последние минуты дневного света.

Непроницаемые серые сумерки снаружи делали это замечание абсурдным. Сейчас из окна не удавалось разглядеть ни противоположную сторону улицы, ни даже что-нибудь дальше тротуара и обочины на этой стороне. Бёрден задернул шторы на окне и включил настольную лампу, когда зазвонил телефон. Он нервно вздрогнул и понял, что Вексфорд это заметил.

– Алло? – сказал инспектор, взяв трубку.

Голоса его тещи и жены смешались, так как Дженни в этот момент тоже сняла трубку в спальне. Майкл не сумел подавить легкий вздох облегчения, и Вексфорд быстро задал вопрос, подсказанный интуицией:

– Это Клиффорд Сандерс тебя преследует?

Бёрден кивнул.

– Но я думаю, что он уже прекратил; он не звонил и не приезжал сюда целый день, – добавил он.

– Приезжал?

– О, да! Он был здесь вчера вечером, дважды подходил к двери, но я думаю, что теперь все закончилось. Во всяком случае, – солгал инспектор, – это неважно, это не проблема. Твоя миссис Яго – ты рассматриваешь ее как…

Вместо прямого ответа Вексфорд сказал:

– Дита Яго с большой вероятностью могла стать одной из тех, кого шантажировала Гвен Робсон. И у нее было средство для убийства. Из всех подозреваемых в этом деле, она – наиболее вероятный покупатель круговых спиц в торговом центре в тот день. С другой стороны, она говорит, что сидела в публичной библиотеке, в центральном отделении на Хай-стрит вместе с внучками. Мне немного претит просить этих двух малышек подтвердить или опровергнуть алиби бабушки, которую они явно любят. Если этого можно избежать, я не стану этого делать, но… В любом случае, те бумаги, которые искала Лесли Арбел – и для этого перерыла весь дом или устроила генеральную уборку в доме дядюшки, – не были страницами из рукописи Диты Яго; это были фотокопии писем.

– Ты имеешь в виду, писем, которые Гвен Робсон украла или взяла на время из домов своих клиентов? – спросил Бёрден. – Обличающие письма, которые она потом скопировала?

– Не совсем так – это племянница доставала для нее такие письма. Именно Лесли Арбел делала копии, чтобы показать их тете. Не потому, что считала, будто их можно использовать в преступных целях – конечно, нет, – а чтобы позабавить ее, я думаю, развлечь человека, любящего сплетни и получающего удовольствие от описания сексуальных извращений, как делают некоторые из наших воскресных газет, смакующих то, что они якобы порицают.

– Ты говоришь о письмах к «доброй тетушке»?

– Разумеется. Лесли легко было получить доступ к ним и к копировальному аппарату в офисе, где она работает. Некоторые письма печатали в журнале «Ким». Господи, Майкл, какое количество этих номеров я пролистал за прошлую неделю! – но большинство не публиковали, а некоторые, даже в наше время излишней вольности, сочли непригодными для публикации. И хотя в отделе добрых советов существует неписаный закон, что сотрудники обязаны хранить чужие секреты – лицемерное добавление к Закону о государственной тайне, – то, что делала Арбел, наверное, казалось ей вполне безобидным. Ничто из этого не должно было выйти за пределы стен дома на Гастингс-роуд… В чем дело, Майкл? Что случилось?

Бёрден уже вскочил с места и стоял с поднятой головой.

– Ты слышал автомобиль? – спросил он старшего инспектора.

– Я слышу автомобили каждую минуту своей жизни, когда не сплю, – сухо ответил Вексфорд. – Как избежать этого в нашем мире?

Дверь открылась, и вошел Марк, а за ним – его мать. Но хозяин дома продолжал стоять, застыв на месте, и только рассеянно протянул руку ребенку. Марк не стеснялся: он подошел к Вексфорду, потребовал карандаш, который тот держал в руке, потом блокнот, куда тот вносил заметки, и наконец вскарабкался к гостю на колени. Бёрден подошел к окну и двумя руками раздвинул шторы. У него побелели костяшки пальцев, а плечи чуть сгорбились.

– О, неужели опять он?! – воскликнула Дженни. – Неужели он вернулся?

– Боюсь, что так. – Ее муж повернулся лицом к комнате и посмотрел на начальника. – Я слишком сильно среагирую, если скажу, что всерьез думаю о том, чтобы подать заявление о судебном запрете?

Не отвечая прямо на его вопрос, Вексфорд сказал:

– Пропусти меня. – Он поставил малыша на пол, пожертвовав ему блокнот и карандаш. – Только не рисуй на ковре, Марк, а то мне влетит от твоей мамы.

Когда он вышел в прихожую, опять раздался звонок. Старший инспектор подождал следующего звонка. Бёрден подошел к нему и встал у него за спиной. Крышка почтового ящика захлопала, ее теребили чьи-то пальцы, а потом другая рука заколотила дверным молотком. Под открытой крышкой почтового ящика появились пальцы, и их вид, а кроме того, смазанные отпечатки, которые они оставляли на светлой краске, заставили хозяина дома с громким шипением втянуть воздух. Вексфорд пересек прихожую и открыл дверь.

Клиффорд сделал шаг назад, увидев его. Он посмотрел мимо массивной фигуры старшего инспектора, и когда увидел Бёрдена, улыбнулся. Вексфорд рассматривал его и потрясенно молчал, так как Клиффорд был весь в крови. Его серая рубашка и вязаный пуловер, куртка на молнии и серые фланелевые брюки, полосатый галстук и серые носки, и даже туфли на шнуровке – все было залито кровью, местами запекшейся, а местами еще влажной и блестящей. А Клиффорд с улыбкой шагнул через порог в прихожую, и никто его не остановил, пока маленький мальчик не вышел из гостиной, и Майкл, подхватив его на руки, закричал:

– Не дайте ему это увидеть! Ради бога, не дайте ему увидеть!

Глава 18

Кресло водителя в машине матери, которое всегда служило Клиффорду странным убежищем, святилищем и местом его невообразимых размышлений, покрылось пятнами крови с одежды. Легко напрашивалась аналогия с маткой, но Вексфорд прогнал ее от себя. Несмотря на то что было темно и стоял туман, он приказал накрыть сиденье и руль, который тоже был весь в засохшей крови, перед тем как машину увезли на буксире. Теперь они сидели в первом из полицейских автомобилей сопровождения – Клиффорд между Вексфордом и Бёрденом – и ползли сквозь туман. Фары машины Дональдсона посылали вперед две зеленых полосы радужного света, которые через несколько футов тонули в серой вате тумана. Едущий за ними водитель держался поближе к тормозным огням машины Дональдсона, третий шофер следовал за вторым, и все они двигались со скоростью примерно пятнадцати миль в час.

Теперь Клиффорд получил Майкла в свое полное распоряжение – тот стал его пленником-психотерапевтом, – и выражение на его лице было одновременно безмятежным и безумным. За чудовищную цену он получил то, чего хотел. Он говорил. Говорил без умолку, иногда поднимая свои окровавленные руки, которые измазали кровавыми пятнами дверь Бёрдена. Его обкусанные ногти почернели от крови, и он вертел их и рассматривал с удивлением и удовольствием. Он уже рассказал Майклу, что сделал и – насколько позволяло понять его сознание – почему поступил так. Но он повторял одно и то же, будто наслаждался звуками своего собственного монотонного, а теперь размеренного и почти самодовольного голоса:

– Она отправила меня на чердак, Майкл. Она думала, что может запереть меня, как делала, когда я был маленьким. Я должен был подняться туда и принести ей лампу. Та, что в столовой, сломалась, провод порвался, и она велела принести ей одну из ламп, которые принадлежали деду и бабке. Но я хитрый, Майкл, я вообще умнее ее, у меня мозг лучше. Я знал, что она бы скорее сидела в темноте, чем воспользовалась чем-то из вещей сверху. Она бы не стала пользоваться лампой, которая светила матери отца.

Бёрден отвечал Сандерсу взглядом, который на первый взгляд ничего не выражал, если не знать инспектора так хорошо, как знал его Вексфорд, – он понимал, что Майкл старается справиться с отчаянием.

– Дело в том, что она хотела помешать нашим с вами встречам, – продолжал молодой человек. – Когда она сказала мне, что звонила вам насчет наших встреч, когда она мне это сказала, я пришел в ярость. Но не выдал своих чувств, я сдержался, я даже ничего не ответил. Я пошел наверх, как послушный маленький мальчик. Конечно, тогда я не знал наверняка, что она замышляет, и спросил себя: почему она идет за мной, если попросила меня что-то ей принести? Если она тоже собирается подняться наверх, то почему не может принести лампу сама?

Выдавливая из себя слова, голосом, непохожим на его собственный, Бёрден спросил:

– И что… что ты сделал, Клиффорд?

Он ведь предостерегал его. Этот странный ритуал произошел в прихожей собственного дома Бёрдена: Клиффорд с удовольствием показывал на отдельные пятна крови на куртке, рубахе и брюках и начал свои признания голосом невинного ребенка, а Майкл тем же сдавленным голосом произнес положенные слова: «Вы не обязаны говорить ничего в ответ на обвинение, но все, что вы скажете…»

Теперь Клиффорд продолжал тем же веселым, доверительным тоном:

– Это была не та комната на чердаке, дверь которой пришлось выломать мистеру Кэрролу. Мы так и не починили ее. Там находятся фотографии. Это та комната, где стоит мебель из спальни. – Он приблизил свое лицо к лицу Бёрдена и произнес интимным тоном, как человек, который знает все тайны души: – Вы знаете, что я имею в виду.

Дональдсон резко затормозил, так как они внезапно оказались перед фарами огромного грузовика. Этот грузовик вез оборудование для земляных работ, краны и экскаваторы, которые маячили подобно динозаврам в волнах тумана. Полицейский конвой протиснулся мимо грузовика – к тому времени они уже миновали Сандиз и ехали по узкой дороге, которая вела только к дому Сандерсов и коттеджу фермера. Туман заполнил канал между двумя высокими живыми изгородями и висел над головой, как темное, упавшее облако. Они уже находились недалеко от входа. Дональдсон полз вперед – один или два раза он останавливал автомобиль, словно пес, принюхивающийся и по запаху находящий дорогу к знакомым местам. Казалось, что здесь, в самом невероятном месте, в низине речной долины, туман немного приподнялся, так как стала видна высокая стена живой изгороди и дерево, похожее на огромную фигуру с поднятыми руками.

Клиффорд ни разу не взглянул в окно. Казалось, ему нужно было смотреть только на лицо Бёрдена. Он произнес так, будто вел непринужденную беседу:

– Там лежали все эти матрасы, одеяла и прочие вещи. Думаю, вы помните, я вам тогда показывал. И лампа тоже была там, как она и сказала. Она умная, она знает, что подробности должны быть правильные. Но кое-что она забыла. У лампы была старая вилка, старомодная, без заземления, старая вилка на десять ампер без заземления. Это было так абсурдно, что я едва не рассмеялся вслух, только тогда мне не хотелось смеяться, Майкл…

Просвет в живой изгороди был найден, и Дональдсон осторожно свернул в него. Под шинами захрустел гравий. Перед ними возвышалась стена из листьев, большой прямоугольник из темных свисающих растений. Сандерс наконец повернул голову и безразличным взглядом окинул свой дом.

– Она подошла ко мне сзади, – стал рассказывать он дальше. – Двигалась она очень тихо, но я уже был готов. Странно, правда, Майкл? Она – загадка, она прячется под маской и медленно скользит, как все таинственные люди. Но я ее знаю, и я понял, что она собирается сделать, это было так очевидно. Ее рука потянулась к ручке двери, чтобы вытащить ключ, а я стоял там с той старой лампой в руках…

– Пойдем, Клиффорд, – сказал Бёрден, – мы приехали.

В воздухе чувствовалась сырость, и пока Вексфорд шел к входной двери, Майклу казалось, будто холодная, мокрая рука гладит его по лицу. Доктор Крокер вылез из второй машины вместе с Прентиссом из команды осмотра места преступления, и с ними был новый фотограф, которого Бёрден не узнал. Клиффорд не отходил от него ни на шаг, держался вплотную, почти прикасаясь к нему. «Если б он действительно дотронулся до меня, – подумал инспектор, – я мог бы закричать от ужаса, хотя изо всех сил постарался бы этого не сделать». Ему и так уже достаточно неприятно было знать, что после этой кошмарной ночной поездки некоторое количество крови прилипло к его одежде. Он понимал, что ему придется сжечь все, с чем она соприкасалась.

Вексфорд попросил у Сандерса ключ от входной двери, и тот в ответ вывернул все свои карманы – у куртки и у брюк. Все они оказались пустыми – он оставил ключи зажигания в «Метро». Что же касается других ключей…

– Должно быть, я их где-то выронил. Я их потерял, – сказал молодой человек. – Они, наверное, где-то здесь, в саду.

В мокрой траве, среди почерневших сорняков, покрытых каплями воды, или на дороге, в сточной канаве у дома Бёрдена… Вексфорд быстро принял решение.

– Мы взломаем дверь. Не эту, она слишком прочная. Дверь черного хода.

Медленная, мрачная процессия обошла дом сбоку и вышла на задний двор, где едва можно было разглядеть заднюю стену и сарай при свете фонариков Арчболда и Дэвидсона, но за ними больше ничего видно не было. Луч света заиграл на двери черного хода, которая выглядела довольно прочной, но была не такой массивной, как усыпанная заклепками дубовая дверь, ключ от которой потерял Клиффорд. Дэвидсон был самым крупным из всех после Вексфорда, а также самым молодым, но именно Бёрден протиснулся вперед и навалился плечом на дверь. Ему необходимо было выплеснуть энергию, предпринять какие-то насильственные действия.

Два сильных толчка с разбегу – и дверь рухнула. Раздавшийся грохот вызвал смех Клиффорда: он весело смеялся, когда полицейские перешагивали через сломанные доски и разбитое стекло. Олсон сказал бы, подумал Вексфорд, что они взломали и распахнули вход в нечто большее, чем цитадель из кирпичей и извести. Поток света, заливший этот дом, принес некое облегчение, хотя действительно яркое освещение было невозможно для миссис Сандерс: она скупо расходовала электричество. Казалось, внутрь проникло немного тумана, и Майкл вспомнил, как эта женщина когда-то предупреждала его, что туман ждет, словно призрак, на пороге, чтобы проскользнуть в дом. Влажный холод проникал сквозь одежду и колол льдинками кожу.

– Прекрати этот смех, – грубо велел инспектор Сандерсу.

Его голос стер с лица Клиффорда всякое веселье – оно моментально стало мрачным и угрюмым.

– Простите, Майкл… – пробормотал парень.

Они поднялись наверх: Вексфорд шел первым. Из-за какой-то странной причуды, скупости или безразличия невозможно было зажечь свет на верхнем этаже снизу, поэтому человек вступал из освещенного пространства в зияющую темноту раньше, чем его рука доставала до выключателя. Сравнительно элегантная лестница сменилась крутым чердачным лестничным пролетом. Старший инспектор ничего не видел наверху, кроме непроницаемой черноты. Он протянул руку за фонариком Арчболда, и тонкий луч света высветил полуоткрытую дверь на верху лестницы.

Выключатель находился даже не на стене над лестницей, а в верхнем коридоре. Вексфорд намеренно отводил взгляд от открытой двери и комнаты, пока не зажглись лампы. Затем он вошел в комнату вместе с Бёрденом и Клиффордом, следующим за ним по пятам, а после них туда зашли все остальные. Вексфорд зажег свет на чердаке, а потом посмотрел вокруг.

Дороти Сандерс лежала наполовину на спине, наполовину на боку на одном из матрасов. Маленькая, худенькая женщина, состоящая, если применить метафору и воображение, из одной проволоки, но в ней оказалось так же много крови, как и в любом другом человеке, и бо́льшая ее часть, по-видимому, вылилась из ее хрупкого тела. Лицо и голова превратились в месиво из крови и тканей, мозгового вещества и даже осколков костей. Волосы затерялись, утонули в этом месиве. Додо лежала в своей собственной крови, темной, как вино, и застывшей, как клей, на матрасе, окрасившемся в красно-черный цвет.

Рядом с ее телом, не отброшенная, а аккуратно поставленная на маленький прикроватный столик с круглой крышкой, стояла лампа в стиле ар-нуво, в виде лилии, растущей из тяжелого металлического основания. Ее абажур был сделан из потрепанного и порванного теперь плиссированного шелка. Эта лампа была просто идеалом для криминалиста, начиная от сгустков крови и окровавленных волос, прилипших к ее основанию, до пятен, превративших погнувшийся шелковый абажур из зеленого почти полностью в темно-коричневый.

Из всех присутствующих только Клиффорд не привык к подобным зрелищам, но он единственный из них улыбался.

* * *

Было очень поздно. Они все сделали – то, что сержант Мартин упорно называл «формальностями». Но Вексфорд даже не помышлял о том, чтобы разъехаться по домам, а Бёрден и подавно. Выражение лица Майкла было как у человека, только что видевшего ужасы, которые невозможно забыть. Они отпечатались там, эти ужасы, и проявлялись в неподвижном взгляде и туго натянутой коже, под которой обрисовался череп – символ увиденного, бросающий тень на будущее.

Бёрден не мог отдыхать. Он остался в кабинете своего шефа и сперва какое-то время просто стоял, отведя взгляд от Вексфорда, а потом нагнул голову и прижал пальцы к вискам.

– Ты бы сел, Майкл, – предложил ему старший инспектор.

– Через минуту ты скажешь, что это не моя вина, – отозвался тот.

– Я не психиатр и не философ. Откуда мне знать?

Инспектор зашевелился. Он заложил руки за спину, подошел к стулу и остановился перед ним.

– Если б я оставил его в покое… – начал он, но не договорил.

– Строго говоря, это он не хотел оставить тебя в покое. Ты должен был его допросить, прежде всего. Никто не говорит, что ты мог предвидеть, чем это обернется.

– Ну, если б я не… отказал ему тогда, когда он хотел поговорить со мной… В этом и заключается ирония, правда? Сначала он не хотел говорить со мной, а потом я не хотел говорить с ним. Рег, я мог это предотвратить, позволив ему прийти и поговорить со мной?

– Я хочу, чтобы ты сел. Не знаю, чего хочешь ты, Майкл. Хочешь услышать жестокую правду или что-то такое, что тебя утешит?

– Конечно, правду.

– Тогда, вероятно, правда в том – я понимаю, ее трудно принять, – что когда ты, по твоим собственным словам, отказал Клиффорду, он решил, что должен сделать что-нибудь, чтобы привлечь к себе твое внимание. А лучший способ привлечь внимание полицейского – это стать убийцей. Клиффорд, в конце концов, не в здравом уме, у него реакции не такие, как у здравомыслящего человека, – вот и напал на мать для того, чтобы помешать ей запереть его в той комнате, хотя мог бы добиться этого, не убивая ее. Он мог одолеть ее и сам запереть ее там. Но он убил ее, чтобы привлечь твое внимание.

– Я понимаю, я это вижу. Я осознал это, когда мы находились там… в той комнате. Но он уже был убийцей. Почему он не мог признаться в убийстве миссис Робсон? Это уж точно привлекло бы мое внимание. Ты думаешь… – Бёрден втянул воздух и со вздохом выдохнул его. Теперь он сидел, наклонившись вперед и держась за край письменного стола Вексфорда обеими руками. – Ты думаешь, именно об этом он хотел поговорить, когда все пытался встретиться со мной? Думаешь, он хотел признаться?

– Нет, – коротко ответил старший инспектор. – Нет, я так не думаю.

Теперь ему не терпелось закончить этот разговор. Тот вопрос, который, он был уверен, задаст Майкл, было бы гораздо лучше отложить на утро. Инспектор и так уже был в плохом состоянии, и нечего было еще больше раздувать его чувство вины. Иначе это будет уже крайняя ее степень. Конечно, завтра ему придется узнать – завтра, рано утром… до заседания специального суда.

– Майкл, не хочешь выпить? – спросил Вексфорд. – У меня в шкафу есть немного виски. Не смотри так, я не напиваюсь тайком – или даже открыто, если уж на то пошло. Один из наших… клиентов преподнес мне бутылку в качестве взятки, и так как я подумал, что она тут пригодится, я взял ее и заплатил ему столько, сколько она тогда стоила в «Теско». Шесть фунтов сорок восемь пенсов, по-моему. – Он говорил, не останавливаясь, только ради того, чтобы не молчать. – Но я пить не буду. Дай мне прослушать пленки Клиффорда, пожалуйста, а потом я отвезу тебя домой. Дам тебе выпить чего-нибудь крепкого, а потом доставлю тебя домой.

– Я ничего не хочу пить, – покачал головой инспектор. – Утром буду чувствовать себя ужасно. Если б я мог оправдать то, что сделал, я бы почувствовал себя лучше. Если б я мог сказать себе, что единственным способом прищучить этого человека было ждать, пока он совершит еще одно убийство, – предоставить ему для этого возможность, так сказать… Ты говоришь, что, по-твоему, он не хотел признаться?

– Я не думаю, что он хотел признаться, Майкл. Поехали домой.

– Который час?

– Почти два.

Они закрыли дверь кабинета и пошли по коридору под бледным, немигающим светом ламп, стирающим все цвета. Клиффорд находился внизу, в задней части участка, в одной из камер. Камеры полицейского участка Кингсмаркхэма были более комфортабельными, чем в большинстве тюрем, с половичком на полу, двумя одеялами на койке и голубой наволочкой на подушке, а также с загородкой, за которой находились унитаз и раковина. Бёрден бросил взгляд назад, в том направлении, когда они вышли из лифта. Сержант Брей нес дежурство за письменным столом, рядом с ним полицейский Савитт что-то искал в папке… Вексфорд пожелал им спокойной ночи, а Майкл ничего не сказал.

На дереве в первый раз горели рождественские лампочки.

Когда они вернулись с Ясеневой фермы и привезли с собой Клиффорда, Бёрден посмотрел на эти лампочки, как на нечто нереальное в тумане, как на некую насмешку. Они или были подсоединены к таймеру, который не сработал, или кто-то забыл их выключить. Красные, синие и белые огоньки загорались на пятнадцать секунд, потом их сменяли желтые, зеленые и розовые, потом они все вместе интенсивно мигали, а потом опять зажигались только красные, синие и белые. К этому времени туман почти рассеялся, и лампочки сверкали в легкой, прозрачной дымке.

– Пустая трата денег налогоплательщиков, – прорычал Бёрден.

– У меня нет своей машины, – сказал Вексфорд. – Кажется, это все было так давно, что я забыл. Наверное, я собирался отвезти тебя на твоей машине.

– Я сам тебя отвезу, – решил Майкл.

Город спал, город казался опустевшим в ту тихую ночь – как будто его обитатели сбежали, оставив кое-где горящим свет.

Когда они поднимались на холмы и сворачивали на Истборн-роуд, Бёрден сказал:

– Я по-прежнему не понимаю, как он это сделал – я имею в виду убийство Гвен Робсон. Должно быть, он приехал на автостоянку до без четверти шесть, встретил ее, когда она пришла за своей машиной, и убил. Он вылезал из автомобиля матери, а она подходила к своему автомобилю. Так это должно было быть – не продуманный заранее, спонтанный поступок под влиянием момента. Несомненно, он нам теперь расскажет.

Вексфорд начал говорить что-то об абсурдности, о нелепости того, что молодой человек вышел из машины и случайно держал в руках круговые вязальные спицы. Они проехали мимо дома Робсона – темного, с задернутыми шторами – и дома Диты Яго, где горел свет, красное сияние за задернутыми красными шторами. Из дома Уиттонов выбежал кот, который бросился через дорогу. Бёрден ударил по тормозам, а кот выскочил, невредимый, почти из-под колес и взобрался на стену, а потом на дерево.

– Проклятые животные! – выругался инспектор. – Не надо тормозить, не надо поддаваться таким рефлексам. А если б за мной кто-то ехал? Это всего лишь кот… Послушай, Рег, та женщина, Розмари Уиттон, наверное, ошиблась. Мне очень трудно это признать, потому что я поступил безответственно, не согласившись поговорить с Клиффордом, когда он этого хотел. Я поверил ей на слово, конечно, поверил. Но мы ведь так и не проверили ее показания.

– Я проверил, – вздохнул Вексфорд.

– Что? Ты поверил ей? Я понимаю… Но она ошиблась. И управляющий из винного магазина тоже ошибся. Наверное, Розмари видела Клиффорда на десять минут раньше, и он уехал до того, как она врезалась в паркомат. Это была естественная ошибка, но это ошибка.

Поднявшись по Бэттл-Хилл, они остановились у ворот. В доме было темно: Дора давно легла спать.

Вексфорд отстегнул страховочный ремень.

– Подождем до утра, ладно?

Он пожелал Бёрдену спокойной ночи, с трудом взобрался наверх и без сил рухнул на кровать – а потом сразу же проснулся, полный энергии, и впереди его ждали часы без сна. Когда они закончатся и он опять вернется туда, готовиться к появлению Клиффорда в мировом суде, ему придется изложить Бёрдену факты: что он проверил и перепроверил заявление Розмари Уиттон, что он не только проверил его, поговорив с управляющим винного магазина и тремя жильцами квартир над винным магазином, но также нашел смотрителя парковки, который, приехав туда, чтобы осмотреть поврежденный паркомат, видел, разговаривая с Розмари Уиттон, как отъехал Клиффорд. Это было без пяти минут шесть.

Глава 19

Дороти Сандерс никогда не разводилась: это установил Дэвидсон, изучив документы. И еще – у нее не было необходимости смиренно зарабатывать на жизнь шитьем и вязанием, обычными профессиями бедных добродетельных женщин, о чем она, наверное, когда-то читала в исторических романах, чтобы иметь возможность прожить, как она говорила сыну в его детстве. Потому что все эти годы Додо регулярно пользовалась совместным банковским счетом, открытым на ее имя и на имя мужа. Теперь, после ее смерти, полицейским больше не отказывали в доступе к этому счету.

Он пополнялся процентами на инвестиции Чарльза Сандерса, в основном в паевые фонды. В течение восемнадцати лет после их расставания Дороти одна снимала деньги со счета. По оборонительной позиции, которую занял управляющий банком, Вексфорд догадался, что этот любопытный факт никем и не был замечен. Управляющий был противником новых технологий и возложил вину за этот промах – если это был промах, – на то, что в последние годы счетом управлял компьютер. Старший инспектор поражался способности миссис Сандерс лгать и скрывать правду. Это даже заставило его усомниться, была ли она замужем за Сандерсом, пусть даже Клиффорд был ее собственным сыном, – но этот факт вскоре тоже подтвердился. Дороти Клиффорд и Чарльз Сандерс обвенчались в церкви Сент-Питерс, в Кингсмаркхэме, в октябре 1963 года, а сын родился у нее в феврале 1966 года.

Вексфорд велел снова отвезти себя на Ясеневую ферму и взял с собой Бёрдена, настояв на этом. Майкл признал невиновность Клиффорда в первом преступлении, сначала с оговорками и спорами, а потом с глубоким, горьким чувством собственной вины. Ему было ясно, и старший инспектор не мог этого отрицать, что смерть Дороти Сандерс явилась прямым результатом его отказа продолжать встречи с Клиффордом.

Некоторое время Бёрден молчал. Потом произнес:

– Думаю, мне придется подать в отставку.

– Ради бога, почему?! – воскликнул его шеф.

– Если это правда, что я мог довести человека до убийства – а так оно и есть, я это сделал, – то я не гожусь в полицейские. В мои обязанности входит предотвращать преступления, а не провоцировать их.

– По этой логике тебе вообще не следовало допрашивать Клиффорда. Подозревая его в убийстве Гвен Робсон, ты, тем не менее, должен был игнорировать его, потому что он казался неуравновешенным человеком с аномальными реакциями.

– Я не это хочу сказать. Я говорю, что, допросив его один раз, я не должен был… ну, бросать его на произвол судьбы.

– Тебе следовало продолжать беседовать с ним день за днем, часами, вести допрос за допросом? Как долго? Недели? Месяцы? А как насчет твоей работы? Твоего собственного душевного здоровья, если уж на то пошло? «Разве я сторож брату моему?»[13]

Бёрден воспринял этот вопрос, который Вексфорд задал риторически и который, возможно, Каин тоже задавал риторически, в буквальном смысле.

– Ну, да, может, и сторож, – пробормотал он. – И как на него надо было ответить? Что ответил тот, кому он задан, – это был Бог, ведь так?

– Ничего, – ответил Вексфорд. – Совсем ничего. Брось, забудь об отставке. Ты не уйдешь в отставку, ты поедешь со мной на место преступления.

В мрачном молчании Бёрден сидел рядом с шефом в машине. Этот зимний день был ни холодным, ни теплым, а небо было бледно-серым и комковатым, как овсянка. Иногда низкое солнце появлялось над горизонтом – блестящая тарелка, проглядывающая в тех местах, где слой каши истончался. Витрины на Хай-стрит сверкали предрождественским блеском – как и огромная импортная ель, подарок от какого-то немецкого города, никому не известного, но являющегося побратимом Кингсмаркхэма, которую установили возле торгового центра «Баррингдин». Майкл отпустил кислое замечание насчет того, сколько, должно быть, стоило установить эту электронную компьютерную рекламу в конце «Теско», которая попеременно оповещала покупателей о подарках для всей семьи и о том, что до Рождества осталось девять дней на покупки.

– И зачем мы сюда едем? – поинтересовался он.

Он имел в виду Ясеневую ферму, расположенную дальше по длинной, извилистой Ясеневой аллее, где трава на обочине посерела от грязных брызг, и сухие вязы с облезлыми стволами ожидали топора. Но сегодня воздух был прозрачным, и вдалеке виднелись очертания неровного холма, который заслонял вид на город. В поле зрения вплыла Ясеневая ферма – ее многочисленные глаза выглядывали из вечнозеленой поросли. Две полицейские патрульные машины стояли перед ней, и один полисмен в мундире дежурил у подножия лестницы.

– Я не собирался входить в дом, – сказал Вексфорд.

– Ты же говорил, что мы посетим место преступления? – удивился Майкл.

Его начальник ничего не ответил и кивнул полицейскому Леонарду, который отдал ему честь и сказал: «Добрый день, сэр». Несмотря на то что Бёрден видел здесь вчера вечером, ему трудно было осознать, что Дороти Сандерс, такая сильная, прямая и уверенная, теперь мертва и ее металлический голос умолк навсегда. А когда он посмотрел сквозь темное, блестящее стекло в скупо обставленную комнату, где в камине лежал пепел сгоревших дров, он почти ожидал увидеть ее там, увидеть, как она ходит по голому, не покрытому ковром полу и отдает приказы, указывая пальцем. Призрак, это должен быть призрак, а она боялась призраков, боялась темноты и боялась впустить туман в дом…

Вексфорд обошел вокруг дома и прошел в расположенный за ним сад. Следом шли Бёрден и Дональдсон. Для старшего инспектора сад был незнакомым, но Майкл уже побывал здесь раньше, в тот день, когда они проводили обыск и с триумфом обнаружили в сарае, пристроенном к задней стене, «гарроты». Странное место для сарая, не так ли? Чтобы добраться до него, следовало пересечь большой участок влажной травы. Земля, покрытая дерном или голая, всегда зимой мокрая, даже в сухие периоды, подумалось инспектору, и он почувствовал, как его туфли погружаются в мягкую, болотистую почву.

Дороти Сандерс меньше обращала внимания на сад, чем на дом, но тем не менее она и здесь добилась некоторой бесплодной пустоты. В саду росло мало растений, похожих на культурные, хотя это было трудно определить в такое время года, и еще меньше сорняков. Выглядело все так, словно миссис Сандерс – или Клиффорд по ее требованию – поливала клумбы каким-то токсичным веществом, которое уничтожало широколиственные растения. Похоже, в какой-то момент ее жизни в этом доме она принялась уничтожать сад, который когда-то здесь был. Ветви малочисленных деревьев были жестоко обрублены, и из их обрубков под странными углами выросли новые ветки.

Небо тем временем слабо порозовело – признак заката… Очень скоро наступят сумерки, а потом – глубокая темнота. Десять дней осталось на покупки до Рождества, семь долгих ночей и семь коротких дней до дня зимнего солнцестояния. Один день до появления Шейлы в суде.

Эти короткие дни, резко заканчивающиеся в середине вечера, мешали расследованию Вексфорда. Природа одержала верх… почти. Или, скорее, старший инспектор не мог быть совершенно уверен, что затраты на мощное освещение оправданны. Он прошел по мокрой траве в дальний угол сада и оттуда, на фоне черного забора, смог с трудом различить вдалеке низкую крышу дома Ясеневой фермы, поднимающегося над стеной из кипарисов Лиланда.

– Познакомишь меня с мистером Кэрролом? – спросил Вексфорд Майкла.

Они поехали по аллее при свете заката, последнем свете дня. Из живой изгороди с трескучим криком вылетел фазан, махая своими неуклюжими крыльями, которыми он так редко пользовался. Грянул выстрел, за ним второй.

– Это может быть только Кэррол, – сказал Бёрден. – Кингсмаркхэм так урбанизировался, что мы иногда забываем, что живем в сельской местности.

Пес Кэррола робко вышел навстречу полицейским. Хотя, может быть, он и не был робким, может быть, он застенчиво подкрадывался, готовясь к атаке. Вексфорд протянул руку к собаке, и чей-то резкий голос крикнул:

– Не трогайте его!

Фермер появился с убитым зайцем, висящим на шее. В левой руке он держал за хвосты пару красных куропаток.

Вексфорд мягко обратился к нему:

– Мистер Кэррол? Старший инспектор Вексфорд, управление полиции Кингсмаркхэма. Полагаю, вы знакомы с моим коллегой, инспектором Бёрденом.

– Он заходил сюда, да.

– Можно нам войти?

– Зачем это? – спросил фермер.

– Я хочу поговорить с вами. Если вы предпочитаете, чтобы мы не входили к вам в дом, можете поехать вместе с нами в полицейский участок. Нас это тоже устроит. Вам решать, что выбрать.

– Можете войти, если хотите, – согласился Кэррол.

Пес побежал в дом впереди них, опустив голову и поджав хвост между задними лапами. Его хозяин при виде этого издал рычание, совсем как дикий зверь – таких звуков можно ожидать от собаки, а не от человека. Очевидно, этот звук служил сигналом для пса лечь в корзину, что он и сделал, словно под гипнозом, после чего свернулся в клубок и положил голову на лапы. Кэррол повесил дробовик, снял сапоги и поставил их на плиту, на уже покрытый пятнами и смятый журнал, в котором едва можно было узнать один из номеров «Ким». Заяц и птицы с окровавленными головами оказались в раковине. Стол был завален массой бумаг: чековая книжка и платежные квитанции из банка «Мидленд», налоговый гроссбух, смятые счета… Вексфорд понимал, что шансы на приглашение присесть равны примерно ста к одному и поэтому уселся сам и сделал знак Бёрдену сделать то же самое раньше, чем хозяин успел надеть домашние тапочки.

– Где ваша жена, мистер Кэррол? – начал старший инспектор.

– А вам что до этого? – Рой не стал садиться; он стоял, возвышаясь над полицейскими. – Это сделала та, которая умерла, дальше по дороге, и ее парень, который чокнутый. Вот и займитесь ими, позаботьтесь, чтобы его упекли на всю жизнь. У вас будет много дел, и вы не будете совать нос в мои.

– Ходят слухи, что жена вас бросила, – заметил Вексфорд.

На секунду ему показалось, что фермер собирается его ударить. Это было бы неприятно, но, по крайней мере, такая попытка дала бы повод арестовать его. Однако Кэррол, уже сжав кулаки и подняв их над головой, отступил назад, стиснув зубы. Старший инспектор, тем не менее, решил, что будет чувствовать себя более уверенно стоя. Он был крупнее, чем Рой, хоть и старше.

В кухне быстро темнело. Хозяин потянулся к единственному выключателю в комнате, и неожиданно яркий свет полился от центральной лампочки под нелепым абажуром: в виде розового домашнего чепца с оборками из хлопчатобумажной ткани. В этом угрюмом доме были и другие подобные мелочи: настенные часы на батарейках с циферблатом в виде подсолнечника, календарь с фотографией котенка в корзинке, открытый на странице за май этого года… От яркого света Кэррол заморгал.

– Она ушла около шести месяцев назад, не так ли? В конце июня? – продолжал расспрашивать его Вексфорд, понимая, что, если фермер не захочет отвечать, он ничего не сможет поделать. Затем он немного изменил тактику: – Расскажите мне о вашем соседе, Чарльзе Сандерсе. Вы его знали? Вы уже были здесь, когда он здесь жил?

Рой зарычал. Это был тот же язык, который он использовал, отдавая команды своему псу, но потом он продолжил на вполне понятном английском языке:

– Его папаша умер. На следующий день после похорон он снялся и уехал. Зачем вам это надо знать?

– Полицейским не задают вопросов, Кэррол, – сказал Бёрден. – Это мы задаем вам вопросы. Понятно?

Снова послышалось рычание. Это было почти забавно.

– Он так и не вернулся, – сказал Вексфорд. – Он не возвращался, чтобы повидать сына, он не обеспечивал деньгами жену и ребенка. Он бросил старую мать на попечение жены, а она выдворила ее в дом для престарелых. Я с вами говорю совершенно откровенно, мистер Кэррол, и хотел бы от вас такой же откровенности. Прошло восемнадцать лет с момента ухода Сандерса. А вы недавно женились, недавно приехали сюда… Я не думаю, что он уехал; я думаю, он умер. Как вы считаете?

– Откуда я знаю? Это не мое дело.

– Что думала ваша жена, мистер Кэррол? Она знала, правда? Каким-то образом она узнала о Сандерсах. Она рассказала вам то, что знала, или держала это в тайне? Возможно, она рассказала только одному человеку?

– Какому человеку?

Произнося эти слова, Вексфорд не хотел сказать ничего такого, что имело бы большое значение для Роя, но фермер вложил в них больший смысл, чем подразумевалось, и лицо его покраснело и, казалось, распухло. Хотя он пока не двигался, в нем произошла перемена – некая сосредоточенность, словно он собирал и копил силы, и этого оказалось достаточно, чтобы Бёрден вскочил на ноги и оттолкнул свой стул. Это стало последним толчком. Кэррол протянул руку за спину к дробовику на стене, сорвал его с крючка и, отступив на шаг, прицелился в них с расстояния около четырех футов.

– Опустите ружье, – сказал Вексфорд. – Не делайте глупости.

– Я даю вам одну минуту, чтобы убраться отсюда! – отозвался Рой.

По крайней мере, теперь они смогут его арестовать, подумал старший инспектор. Фермер имел возможность смотреть на них и следить за стрелками часов-подсолнуха. Приоткрыв один глаз, пес наблюдал за происходящим из своей корзинки. Происходило нечто такое, что он понимал – нацеленное ружье, беспомощная добыча. «Когда я согнусь пополам, нашпигованный дробью, – промелькнула в голове у Вексфорда абсурдная мысль, – он, наверное, прибежит и потащит меня к хозяину, как фазана».

Бёрден кивнул в сторону двери и произнес, как будто услышал шаги:

– Вот идет Дональдсон.

Это была ловушка, и она сработала. Кэррол повернул голову, и кулак Вексфорда врезался в его челюсть. Ружье выстрелило во время падения, и в комнате с низким потолком раздался чудовищный грохот, похожий на взрыв бомбы у старшего инспектора в саду перед домом, который он так и не смог вспомнить. Фермер перекатился на бок, и ружье выпало у него из рук и затарахтело по плиткам. Куски штукатурки слетели с потолка, с тех мест, куда попала дробь. Теперь повсюду стоял дым и едкий запах пороха, а сбитый с толку пес, переводящий взгляд с одного человека на другого, поднял беспомощный, запрещенный лай. А затем Дональдсон и вправду явился, стуча сапогами по дорожке, и настежь распахнул дверь.

– Что с вами, сэр? – охнул он. – Что случилось?

– Я и не знал, что я такой сильный, – ответил Вексфорд. Он хотел было толкнуть Кэррола носком туфли, но потом передумал и приподнял мужчину за плечи. Рой застонал, и его голова повисла. – Наверное, у нас в машине нет наручников, а?

– По-моему, нет, сэр, – сказал Дональдсон.

– Тогда придется обойтись без них, но я не думаю, что теперь он доставит нам неприятности.

Кэррол был крупным мужчиной, и им пришлось тащить его до машины втроем. Пса заперли на кухне, и Дональдсон, который любил собак, оставил ему миску воды и зайца.

– Вот как можно за полчаса погубить результат многолетнего обучения, – весело сказал он.

* * *

В число предметов, лежащих на всех поверхностях в кабинете Вексфорда – в суде их бы назвали «вещественными доказательствами», – входил дробовик Кэррола, испачканный номер журнала «Ким», круговые вязальные спицы номер шесть и кое-что из содержимого карманов убитой женщины. Было нечто удручающее, хоть и почти жалкое, в этой губной помаде в блестящем позолоченном футляре, красной, как пожарная машина. Почти белая пудра с легким блеском была куплена для более молодой и красивой женщины, вроде Лесли Арбел. Чековая книжка совместного счета на имя К. Л. Сандерса и Д. К. Сандерс, которой – по крайней мере, за время существования этой книжки – пользовались только для снятия наличных. Сто фунтов в месяц – вот сколько Дороти Сандерс снимала в течение последних двух лет. Это было немного, это было скромно, но в последние два года ее доход пополнял заработок Клиффорда.

В то утро мировой суд Кингсмаркхэма постановил привлечь сына Додо к суду по обвинению в убийстве и оставил в заключении до суда. Даже Бёрден теперь понимал, что парню не предъявят обвинение в другом убийстве, что он не может быть виновен в смерти Гвен Робсон. Инспектор видел, как Клиффорда увозили в тюрьму предварительного заключения в Майрингхэме перед тем, как они с Вексфордом уехали на Ясеневую ферму, и с тех пор не упоминал о нем. Но теперь он пришел в кабинет Вексфорда и резко заговорил:

– Я чувствовал, что должен встать в мировом суде и сказать, что хочу сделать заявление. Мне следовало признаться, что я несу ответственность – ну, долю ответственности, за то, что сделал этот бедный малыш.

– Бедный малыш? Теперь он «бедный малыш»? Что случилось с твоим хваленым принципом, что жалость надо оставить для жертвы? – Вексфорд читал письмо, время от времени кивая, словно то, что он читал, приносило ему долгожданное удовлетворение. Он морщился от доносящегося из глубины здания непрерывного грохота и треска, и с раздражением посмотрел на Майкла.

– Я во всем подвел его. Мне следовало публично признать свою долю вины в том, что он совершил.

– Ты бы выставил себя на посмешище. Вообрази, как это раздуют те писаки, которых прежде называли прессой, а теперь, по какой-то дурацкой причине, называют средствами массовой информации… Извини. – Телефон Вексфорда зазвонил, и он снял трубку. – Да, да, спасибо, – сказал он. – У вас сохранилась запись в компьютере? Можно мне сделать распечатку? Да… да. Кто-нибудь заедет за ней до закрытия библиотеки. Когда вы закрываетесь? Сегодня в шесть тридцать? Это примерно через час… Хорошо. Спасибо за помощь.

– Что это за шум? – Бёрден чуть приоткрыл дверь, чтобы лучше слышать удары, и когда его коллега пожал плечами, спросил почти без интереса: – О чем был весь этот разговор?

– Об алиби одной женщины. Еще одна деталь точно встала на свое место. Просто все выясняю, исключаю малейшие возможности. Ты помнишь ту бурю, которая разразилась у нас в середине прошлого месяца? Она порвала телефонные провода в Сандиз и на Ясеневой аллее.

– Ты считаешь меня нечленораздельно бормочущим идиотом, да? Я весь такой горячий и грубый, а внутри – слабый и водянистый. Я боялся Клиффорда, ты это знаешь? Когда он приезжал ко мне домой, я боялся открыть дверь.

– Но ты ее все же открыл.

– Почему я так зациклился на этом? Почему решил, что это должен быть именно он, когда все доказательства свидетельствовали против этого?

– По крайней мере, сейчас ты это признаёшь. – Тон Вексфорда был скучающим, ленивым. – Что я могу сказать? Что бы я ни сказал, это будет звучать как «а я тебе говорил». Ну, нет, я мог бы ответить тебе: «Пусть для тебя это послужит уроком». Тебе бы это понравилось, а? – Он встал и посмотрел в окно на дерево с мигающими лампочками: красные, синие, белые, а потом желтые, зеленые и розовые… Небо было темным, но ясным – купол темнеющей сини со звездами. – Майкл, я действительно думаю, что если б он не убил ее тогда, когда-нибудь он все равно это сделал бы. Завтра, на следующей неделе или на следующий год. Убийство тоже заразительно. Ты когда-нибудь об этом думал? Клиффорд убил мать потому, что она была там, и потому, что она ограничивала его, и… чтобы привлечь к себе твое внимание. Но, возможно, он также убил ее потому, что эту идею вложили ему в голову, потому что он знал, если хочешь, что убивать людей можно. Он видел убитую женщину, которую сначала принял за свою мать. Надеялся ли он, что это его мать? Может быть. Но идея уже поселилась в нем, не так ли? Другие могли это сделать, поэтому он тоже может – так он стал думать. Эта идея его заразила.

– Ты действительно так думаешь? – На лице Бёрдена появилась отчаянная надежда – таким бывает лицо человека, который может утонуть, если его протянутая рука не найдет ничего, крепче соломинки. – Ты серьезно так думаешь?

– Спроси Олсона, он тебе скажет. Поедем домой, Майкл, а по дороге наведем несколько справок о нашем заключенном.

Телефон зазвонил снова, когда они уже были у двери, и Вексфорд вернулся назад и взял трубку. Голос на другом конце провода звучал так ясно, что даже Бёрден на расстоянии трех ярдов его слышал.

– У меня на линии Сандра Дейл, – донеслось до него из телефона.

Вексфорд ответил в трубку:

– Не имеет значения, мне это больше не нужно. – Затем, послушав несколько мгновений, он сказал: – Это меня не удивляет. Теперь не найдете.

Поблагодарив Сандру, старший инспектор попрощался, и они с Майклом спустились по лестнице вниз. Полицейский Сэвитт сообщил им, что Кэррол, которого поместили в камеру, где раньше сидел Клиффорд, уже утих. Доктор Крокер навестил его и предложил успокоительное, которое Рой, как ни удивительно, согласился принять. До этого он грозился разнести весь участок, хотя ограничивался только тем, что поднимал две ножки железной кровати, а потом с грохотом опускал их на пол.

– Вы его слышали, сэр? – спросил Сэвитт.

– Думаю, его слышали даже в торговом центре «Баррингдин», – усмехнулся Вексфорд.

Бёрден стоял на ступеньках за вращающейся дверью.

– Забавно, как можно что-то делать, долго идти по намеченному курсу – и быть совершенно уверенным в своей правоте, не иметь ни тени сомнения, – вздохнул он. – А неделю спустя оглядываешься в изумлении на то, что делал, и едва можешь поверить, что это сделал ты, и удивляешься, как такой человек мог быть в здравом уме. Я хочу сказать, меня удивляет, как человек вроде меня может быть в здравом уме.

– Мне холодно, – сказал его начальник. – Я не хочу здесь стоять.

– Да, конечно, прости. Что ты там читал?

Вексфорд сел в машину.

– Это письмо, которое искала Лесли Арбел, потом искала Сандра Дейл, а потом искал – и наконец нашел – я, – ответил он.

– Ты мне скажешь, что в нем написано?

– Нет, – покачал головой старший инспектор и захлопнул дверцу машины. Наполовину опустив стекло, он добавил: – Я бы тебе сказал, но ты опоздал, поезд ушел. Я расскажу тебе утром. – Он ухмыльнулся и повторил еще раз: – Я всё расскажу тебе утром.

И он уехал, оставив Бёрдена стоять и смотреть вслед его машине – инспектор сильно сомневался, хорошо ли он понял, что подразумевалось под этим «всё».

Глава 20

Бёрден повел машину вниз, на второй уровень, и поставил ее как можно ближе к тому месту, где месяц назад лежало тело Гвен Робсон. Все места на этом уровне были сейчас заняты и должны были оставаться занятыми весь день – и так каждый день, до самого Рождества, и дальше, во время распродаж конца года.

Серж Олсон первым вылез из машины. Он явился в полицейский участок как раз в тот момент, когда они уезжали, чтобы узнать, когда и как ему дадут разрешение навестить Клиффорда Сандерса в тюрьме временного содержания, и Вексфорд пригласил его поехать с ними. Теперь там, где в день убийства стоял «Эскорт» Гвен Робсон и синяя «Лянча» Бруков, были припаркованы «Опель Кадет» и «Форд Гранада». Появился еще один автомобиль, «Уоксхолл», который и поехал дальше вниз по пандусу на третий уровень, выискивая свободное место. Это был мир автомобилей, зона жизни машин, где машины были телами, а люди – их мозгами или душами. В лужах застыли масло и вода – экскременты машин, – и все вокруг пахло машинным потом.

Вексфорд встряхнулся, отгоняя причудливые фантазии, и сказал:

– В последнее время мы, кажется, отчасти упустили из виду нашу жертву, Гвен Робсон. Но если она стала не первой жертвой убийства, то, по крайней мере, первой, о ком мы узнали, первой, кто привлек наше внимание к этому делу.

Бёрден вопросительно взглянул на шефа, но тот лишь покачал головой и продолжил:

– Гвен сама навлекла на себя смерть: она шантажировала людей. Но, как и большинство шантажистов, она была… не скажу невинной, но наивной. Она связалась не с тем человеком. И думаю, она оправдывала свои действия тем, для чего ей нужны деньги: на оплату замены шейки бедра ее мужа. Если б ему решили сделать операцию за счет государственного здравоохранения, то, возможно, бедняге пришлось бы ждать года три, а к этому времени, опасалась она, он мог стать полным инвалидом. Три или четыре тысячи фунтов оплатили бы замену в частной клинике и пребывание в стационаре. К моменту своей смерти Гвен скопила около тысячи шестисот фунтов. – Вексфорд обвел взглядом Олсона и водителя. – Пойдем в торговый центр.

Все последовали за ним.

– «Приятно расположен этот замок»[14], – сухо процитировал Вексфорд. Если не очень присматриваться к деталям, торговый центр и вправду был похож на средневековую крепость, облик которой дополняли тележки, скопившиеся у входа на автостоянку и через дорогу и похожие на осадные орудия, брошенные воинами. – Я уже обсуждал это с тобой, Майкл. Мы знаем, что Лесли Арбел приносила тете копии писем, полученных отделом добрых советов «Ким», того журнала, где она работала, нарушая обязательство, которое подписывала при поступлении на работу, не разглашать и не обсуждать содержание этих писем. Несмотря на это, она все же сняла копии с некоторых образчиков и показала их Гвен Робсон. А Гвен, будучи похотливой женщиной, интересовалась тем, что ей показывали, в общем плане, но гораздо больше ее интересовали письма тех людей, которые жили в этом районе.

Шагая по крытому переходу, который должен был вывести их к дверям посредине центральной галереи, Вексфорд продолжал:

– Не знаю, что навело ее на мысль о шантаже, но идея была очевидная и умная. Правда, Гвен могла также собирать порочащие сведения о своих клиентах во время работы, но вряд ли она сумела бы достать уличающие их документы. Она пробовала другие способы скопить денег, но эти источники либо переставали существовать – например, старики, которые платили ей за особые услуги, умерли, – или она терпела неудачи, как в случае с Эриком Своллоу, которого она не смогла заставить составить завещание в ее пользу. Оставался шантаж, шантаж женщин, которые осмелились доверить свои тайны более или менее анонимному оракулу, «доброй тетушке» из журнала. Особенно ее заинтересовали два письма, оба благодаря их сенсационному содержанию и адресам женщин, которые их написали. Одно было от миссис Маргарет Кэррол из охотничьего домика «Ясеневой фермы», по Ясеневой аллее, Форбидин, а второе… ну, мы на полдороге между «Теско» и магазином «Британские товары для дома». Давайте зайдем в кафе, выпьем кофе или полезного веганского сока в магазине «Деметра».

Все согласились выпить кофе, кроме Олсона, который предпочел бы овощной сок. Но он благородно уступил остальным, лишь выбрал кофе без кофеина.

– Я думаю, – продолжал Вексфорд, – что усилия на ниве шантажа Гвен Робсон были в какой-то мере успешными, то есть ее две жертвы платили ей за молчание несколько недель или месяцев. Несомненно, потому, что бедняжки не могли собрать сразу большую сумму. Давайте вернемся в интересующий нас день, девятнадцатое ноября, четверг, четыре тридцать дня, в то время, когда здесь находилось больше всего жителей Кингсмаркхэма. Миссис Робсон приехала в четыре часа сорок минут, поставила свою машину на втором уровне и, вероятнее всего, вошла так же, как вошли мы, по крытому переходу через центральный вход. Мы знаем, что́ она купила, но не в каком порядке она делала покупки, и у нас нет способа узнать, сколько времени она глазела на витрины. Однако мы можем высказать обоснованное предположение, что она начала с «Британских товаров для дома», где купила лампочки, а потом зашла в «Бутс» за зубной пастой и тальком. Допустим, это приближает нас к пяти часам. Хелен Брук в это время находилась в соседнем магазине «Деметра», покупала капсулы с календулой. Она видит миссис Робсон в окно и сразу же узнает в ней ту кумушку-домработницу, которая критиковала ее образ жизни и говорила, что у нее никогда не будет детей – можно предположить, она опасалась, что они будут незаконнорожденными. Беременная Хелен намерена показаться Гвен в качестве веского доказательства, что она действительно собирается родить ребенка, но не успевает это сделать, так как у нее начинаются роды – или первые схватки. Тем не менее она успевает заметить, что миссис Робсон беседует с очень хорошо одетой девушкой. Кого из тех, кто нам известен, можно так описать? Лесли Арбел. Племянницу Робсонов Лесли Арбел, которая, как мы знаем, приезжала в тот день в Кингсмаркхэм.

Принесли кофе, и с ним ломтик торта «Черный лес» для Бёрдена. Должно быть, он ел ради утешения. Не в первый раз Вексфорд удивился явно ложному утверждению специалистов по здоровому питанию: если отказаться от сладостей, вас скоро перестанет к ним тянуть. Он отвел взгляд от шоколадного торта, сливок и вишенок и посмотрел в сторону вестибюля, где в преддверии Рождества зажглись под водой разноцветные огоньки, окрасившие струи фонтана в красный, синий и розовый цвета.

– В распоряжении убийцы, по нашим предположениям, – продолжил старший инспектор, – были круговые вязальные спицы большого размера, то есть с толстыми наконечниками на концах проволоки. Но, допустим, они были у самой миссис Робсон, а убийца взял их у нее? Это возможно, если она по наивности показала их убийце. Она могла зайти в магазин для рукоделия непосредственно перед своей встречей с хорошо одетой девушкой. Зачем Лесли Арбел зашла туда, если знала, что все равно увидится с тетей на следующий день? Она хотела вернуть копии тех писем, так как начала жалеть, что оставила их у Гвен Робсон. Лесли – самовлюбленная девушка, поглощенная только самой собой, интересующаяся только своей внешностью и впечатлением, которое она производит на других. Вы должны сказать мне, это точное описание, Серж?

– Довольно точное, – ответил Олсон. – Нарциссизм – крайняя степень любви к самому себе. Образ души не проецируется, и развивается относительно неадаптированное состояние. Нарцисс зависает на ранней фазе психосексуального развития, где сексуальный объект – это он сам. Эта девушка, у нее есть друзья? Любовники?

– Мы ничего о них не знаем, – сказал старший инспектор. – По-видимому, тетя была единственным человеком, которого Лесли действительно любила. Как вы это объясняете, если другие таким людям безразличны?

– Может быть, тетя просто была зеркалом, – предположил Серж. – Я хочу сказать – вы ведь говорите о Гвен Робсон, не так ли? – если Гвен была намного старше ее и не отличалась красотой, но искренне восхищалась Лесли и льстила ей, выставляла ее в выгодном свете, то это был единственный вид «подруги», которую Лесли могла терпеть. Она должна была отражать самый выгодный для Лесли образ самой Лесли. У многих девушек такие отношения с их матерями, и мы называем эти отношения хорошими!

– Я думаю, – сказал Вексфорд, – так и было. Думаю, она также любила и ценила свою работу и очень боялась ее потерять. И дело не только в том, что работу сложно найти – она боялась, что если потеряет работу в «Ким» именно по этой причине, по причине нарушения оказанного доверия, то попадет в черный список издателей журналов, и, насколько я знаю, она была права. Она хотела вернуть эти копии писем и хотела быть уверена, что их не скопировали еще раз.

– Но зачем ей убивать для этого Гвен Робсон? – спросил Олсон. Он еще сильнее нахмурился, глаза его ярко блестели.

– Незачем. Она и не убивала. Только после того, как узнала, что тетка умерла, она стала волноваться по поводу копий и перевернула вверх дном весь ее дом, чтобы их найти. Насколько нам известно, Гвен не вязала: в ее доме нет никаких следов вязания. И я уверен, что Лесли Арбел тоже не вязала. Ни одна из них не покупала круговые спицы в тот вечер. Девушка, во всяком случае, там даже не присутствовала. Лесли сказала правду о том, почему приехала в Кингсмаркхэм – она приехала именно с той целью, которую назвала: чтобы убедиться, что ее зарегистрировали должным образом на компьютерных курсах. По сведениям компании «Бритиш Телеком», телефоны весь день не работали, так как предыдущей ночью ветер повредил провода. Лесли не могла дозвониться по телефону и поэтому поехала сама. Все очень ясно и логично. Она не входила в торговый центр, она пошла прямо на вокзал и сидела в поезде еще до того, как ее тетка выехала из дома.

– Но ведь Хелен – как ее там – ее видела, – возразил Бёрден.

– Она видела хорошо одетую девушку, Майкл. Хорошо одетая девушка беседовала с Гвен Робсон в том вестибюле, где находится «Мандала», и это было около пяти часов. Вы проводили сеанс с Клиффордом Сандерсом, Серж. А где была Дита Яго? С самого начала меня очень интересовала Дита Яго. Она единственная из всех возможных подозреваемых обладала таким оружием – или копиями и дубликатами оружия: у нее в доме имелось с полдюжины круговых вязальных спиц разного размера, больших и малых номеров. Она – женщина довольно полная, но с сильными ногами и легкой походкой. Допустим, что она была одной из тех, кого шантажировала Гвен Робсон, которая знала о ней то, что в Освенциме она была далеко не пострадавшей стороной, а сотрудничала с властями? В тот вечер, как нам известно, дочь повезла Диту вместе с двумя своими девочками за покупками и оставила мать в публичной библиотеке, предположительно вместе с детьми. Но, может быть, это всего лишь алиби, придуманное двумя женщинами. Возможно, Дита поехала вместе с дочерью, но не пошла в торговый центр, а предпочла сидеть и ждать ее в машине на автостоянке.

– Разве может кто-то предпочесть ожидание на той автостоянке? – засомневался инспектор.

– Такой человек, как Дита, мог, Майкл, если у нее было с собой вязание. Или книга – и то и другое, в данном случае, очень вероятные занятия для нее. Скажем, Гвен Робсон рассталась с хорошо одетой девушкой, кем бы та ни была, и сама отправилась в супермаркет «Теско», где взяла тележку и начала делать покупки. Твоя Линда Назим, Майкл, говорит, что видела ее примерно в пять двадцать, но это могло быть и чуть позже. Вероятнее всего, это было незадолго до пяти тридцати. Гвен снова видели беседующей с той же девушкой, но на этот раз девушку видели только со спины. К этому времени, Серж, Клиффорд только что ушел от вас, перед тем, как начал предаваться своим размышлениям в машине на Куин-стрит. – Старший инспектор обвел глазами своих слушателей. – Если вы закончили, давайте заплатим по счету и прогуляемся. У тебя на подбородке шоколадная глазурь, Майкл.

– Налогоплательщики? – спросил Олсон, разглядывая счет.

– Не вижу, почему бы и нет. – Вексфорд первым вышел в галерею, пересек широкое пространство между рядом сидений и двинулся к концентрическим кругам из цветов: сегодня там снова были пуансеттии, каланхоэ с мясистыми листьями и рождественский кактус с колючими ярко-красными цветами.

– «Мандала», – сказал Серж. – Шизофреникам и людям в состоянии конфликта подобные вещи снятся. На санскрите это слово означает «круг». В тибетском буддизме имеет значение ритуального орудия или мантры.

Глядя на цветы, но прислушиваясь к словам Олсона, Вексфорд невольно увидел орудие, тоже в форме круга, если его так держать, которым убили Гвен Робсон. А затем вспомнил свои собственные сны после взрыва – образы кругов, заполненных орнаментами, калейдоскоп строго симметричных узоров. В словах психолога было утешение: «Ее упорядоченность компенсирует нарушения и неразбериху в психическом состоянии. Она может быть попыткой самоизлечения».

Они остановились у витрины магазина предметов для рукоделия. Сегодня в ней выставили ткани для гобеленов, а мотки шерсти и спицы исчезли.

– Продолжайте, Рег, – сказал Олсон.

– Гвен Робсон разговаривает с девушкой в шляпке, укладывает покупки в два пакета, выходит из торгового центра через выход из «Теско», и оказывается примерно в двухстах ярдах слева от крытого перехода, – вновь заговорил старший инспектор. – Она идет по дорожке через автостоянку – вероятно, везет два своих пакета на тележке, которую оставляет у лифта на площадке для тележек, а затем спускается в лифте на второй уровень. Там все еще полно автомобилей, время – не больше пяти сорока. Дита Яго, сидящая с вязанием в автомобиле дочери, видит, как она входит, и также видит открывающуюся перед ней возможность. Она вытаскивает круговые спицы из вязания, выходит из машины, бесшумно подходит к Гвен Робсон сзади и, когда Гвен открывает дверцу «Эскорта», душит ее этой очень эффективной гарротой.

– Ты действительно считаешь, что так и произошло? – спросил Бёрден, когда они вошли в «Теско». Он взял проволочную корзину – у него в таких местах всегда возникало неловкое чувство, что войти без корзины не то чтобы незаконно, но такой человек вызывает подозрение и заслуживает порицания и, вероятно, наводит охрану универсама на мысль, что он задумал нечто нехорошее. Инспектор даже взял аэрозольный баллончик крема для обуви, чтобы не уходить из магазина без покупки. – Ты действительно думаешь, что она – наша преступница?

– Ты разрушишь озоновый слой, – заметил Вексфорд, кивнув на баллончик. – Ты покроешь землю черной пеной, и все это ради блестящей обуви; ты – нарцисс. Нет, я не считаю Диту нашей преступницей – я знаю, что она не преступница. Библиотекарь в отделении библиотеки на Хай-стрит помнит, что она находилась там с двумя девочками примерно с четырех часов пятидесяти минут до пяти тридцати, когда за ней пришла ее дочь. Она проверяла какие-то факты для книги, которую пишет, – теперь мы это знаем. Библиотекарь запомнила ее, потому что девочки все время спрашивали, который час: им полагалось читать, но они все время спрашивали бабушку, нет ли еще половины шестого, а потом стали спрашивать других людей, и пришлось сделать им замечание, чтобы они вели себя тихо. Дита Яго взяла три книги: дата есть в компьютере библиотеки.

Бёрден отнес свой аэрозоль к кассе Линды Назим. Если она и узнала его, то не подала виду, но когда они вышли и оглянулись, то увидели, как она перешептывается с сидящей рядом девушкой. Двери главного выхода разошлись в стороны, выпуская их на солнечный свет. Там стояла скамейка – прямо у выхода, где полоска травы отделяла центр от самой большой наземной автостоянки. Вексфорд сел посередине, Олсон – слева, а Бёрден сначала изучил свою покупку, пристально рассмотрел наклейку, чтобы посмотреть, правда ли то, что сказал его шеф, а потом сел справа.

– Вернемся к тем письмам, – опять заговорил старший инспектор. – Теперь я знаю, что именно эти письма должны были отличаться от обычной почты, не в жанре «мой парень все время настаивает, чтобы я пошла до самого конца». Они должны быть такими, что даже в наше время журнал не решился их опубликовать. Сотрудница «доброй тетушки» привела мне пример таких писем, когда сказала, что кто-то спрашивал о содержании протеина в сперме.

– Ты это серьезно? – в ужасе спросил Майкл. – Ты шутишь!

– Хотел бы я иметь такое богатое воображение, Майкл. – Вексфорд усмехнулся. – Одно я все-таки понял: куда делись копии писем. Убийца вынул их из сумочки Гвен Робсон после того, как сделал свое дело, – это кажется самым вероятным. Письмо самого убийцы и второе. Одним из авторов писем была Маргарет Кэррол, но Гвен Робсон ее не шантажировала – на совести миссис Кэррол не было ничего, чем она могла бы ее шантажировать. Поэтому переходим ко второму. Моя дочь Сильвия принесла мне номера журнала «Ким» за четыре года, около двухсот номеров. Когда я читал страницы «доброй тетушки», я не искал то письмо. Я искал ответ, только потому, что, вопреки всему, надеялся, что это был один из призывов о помощи, которое тоже посчитали слишком… каким? Непристойным, неприличным – едва ли. Слишком откровенным и разоблачающим, возможно, чтобы его напечатать. Но ответ «доброй тетушки» должен был быть опубликован под каким-то заголовком, и он дал бы мне достаточно информации, чтобы я понял, кто написал письмо. Существуют распространенные инициалы и очень необычные. Я бы сказал, что мои инициалы, Эр Дабл-ю, довольно обычные, и твои тоже, Майкл, Эм Би. А инициалы твоей жены и старшего сына – у обоих Ди Би. Но ваши инициалы, Серж, это нечто другое: Эс Оу – отнюдь не обычное сочетание. А то сочетание, которое искал я, должно было быть еще более редким. Ну, и я его нашел. Взгляните на это.

Вексфорд заранее сделал копию с соответствующей страницы журнала и теперь передал оригинал Бёрдену, а копию Олсону.

Майкл прочел вслух:

– «Эн Кью, Сассекс. Понимаю и сочувствую вашей нелегкой задаче. Вы, конечно, находитесь в трудном положении, которое может привести к трагедии. Но если есть хоть малейшая вероятность, что упомянутый вами человек мог оказаться носителем СПИДа, вы должны немедленно обратиться к врачу. Тесты можно сделать легко и быстро, и вы раз и навсегда снимете с души тяжесть. Чувствовать вину и стыдиться бессмысленно. Лучше поймите, что, откладывая это, вы ставите под угрозу вашего мужа, свой брак и семейную жизнь. Сандра Дейл».

– Нина Куинси? – спросил Бёрден, когда закончил читать. – Дочь миссис Яго?

– Это письмо, которое так и не опубликовали, скопировала Лесли Арбел и показала его Гвен Робсон. На нем, конечно, стояло полное имя и адрес. И Гвен сразу же узнала, кто это: она встречала Нину Куинси в доме миссис Яго, когда искала двух человек, чтобы засвидетельствовать завещание Эрика Своллоу. Миссис Робсон познакомилась с ней и отметила ее необычное имя. Нина Куинси живет в большом доме на Даун-роуд, и у нее своя машина. Такому человеку, как Гвен, она должна была казаться богатой женщиной и прекрасным объектом для шантажа. И я думаю, какое-то время Нина ей платила. У нее была своя работа на неполный день, и весьма вероятно, что несколько недель она отдавала Гвен значительную часть своей зарплаты. Вы должны понимать, что ее замучила тревога. Представьте себе, каково ей было. Ее муж уехал за границу по делам, а она пошла на вечеринку, слишком много выпила и провела ночь с мужчиной, который, как она потом узнала, был бисексуалом и жил вместе с человеком, умирающим от СПИДа. Нина боялась пойти к врачу, особенно учитывая то, что к тому времени, когда она все узнала, ее муж уже некоторое время был дома и они вели нормальную сексуальную жизнь. По крайней мере, я так предполагаю. Я не видел этого письма. Потому что его копии больше не существует, а сотрудники редакции «Ким», которые утверждают, что хранят все присланные им письма в течение трех лет, не могут найти ни этого письма, ни письма Кэррол.

Вексфорд вздохнул и продолжил свой рассказ:

– Девятнадцатого ноября Нина Куинси, которая все еще не проконсультировалась со своим доктором и ничего не сказала об этом мужу, хотя ответ на ее письмо напечатали в «Ким» в мае прошлого года, отправилась, как обычно, в торговый центр «Баррингдин», по дороге высадив мать и двух девочек у библиотеки, и вошла туда примерно без пяти пять. Первым магазином, куда она зашла, был магазин товаров для рукоделия, где она купила первый предмет из списка покупок для матери – круговые вязальные спицы восьмого номера, то есть отрезок покрытого пластиком провода с прочными металлическими спицами на концах, диаметром в четверть дюйма. Такие спицы, или подобные им, она часто покупала для матери. Выйдя из магазина, Нина встретила Гвен Робсон у «Мандалы». Не нужно большого воображения, чтобы прийти к выводу, что человек, которого Хелен Брук считает хорошо одетым, не покажется хорошо одетым и нам с вами – по крайней мере, нам с Майклом, паре консервативных копов. Хелен Брук презрительно вздернула бы носик при виде узких юбок Лесли Арбел и ее высоких каблуков. Но Нина Куинси выглядела именно так, чтобы вызвать восхищение Хелен: причудливая вязаная кофта, узорчатый берет и волосы, падающие на спину, несомненно, шаль с бахромой, юбка в крестьянском стиле, жаккардовые носки… Видите, как я поработал над терминами! Во всяком случае, Нина была хорошо одета с точки зрения почитательниц матери Иштар. Что она могла сказать Гвен Робсон? Думаю, она умоляла не требовать больше денег. Думаю, она сказала, что больше не может платить ей так много – пятьдесят фунтов в неделю или больше… И мы должны прийти к выводу, что Гвен Робсон не смягчилась, а сказала что-то вроде, что ее нужда больше, чем у Нины, и, может быть, что Нине не следовало делать того, что она сделала, если она не хотела расплачиваться за это. Это вполне в духе Гвен, она была такой… Если вы уже достаточно посидели на солнышке, мы можем пойти и посмотреть на их рождественскую ель, сравнить ее с нашими елками, а потом еще раз спустимся под землю.

– Вы нам хотите сказать, – спросил Олсон, – что Нина следила за Гвен, пока она делала покупки? Это кажется преувеличением.

– Необязательно. Возможно, они опять встретились у кассы. В конце концов, в какую бы беду ни попала Нина, она продолжала вести жизнь домохозяйки и матери – сама ходила за покупками для себя и для Диты. Ей нужно было это сделать, а потом забрать мать и детей из библиотеки. Поэтому – да, допустим, что они опять встретились возле кассы и обменялись еще несколькими словами, а Линда Назим видела только спину и берет Нины. Но они вышли из «Теско» по отдельности и встретились в третий раз за этот вечер, только когда обе спустились на автостоянку… Эти белые лампочки дают слишком резкий свет, вам не кажется? Я предпочитаю наши, всех цветов радуги.

Они втроем стояли под норвежской елкой, поднимавшейся на высоту тридцати футов. Объявление под ней гласило, что Санта-Клаус будет встречаться с детьми каждый день, начиная с 22 декабря. Эта дата напомнила Вексфорду о дате сегодняшнего дня, на неделю раньше, и в его мыслях вышло на первый план появление Шейлы в суде. Она должна была уже покинуть зал суда несколько часов назад, и поджидающие ее фотографы и телекамеры уже должны были уйти. К этому моменту все уже должно быть на страницах газет. Шейла не станет сердито отталкивать от себя камеры, отворачиваться или набрасывать пальто на голову, наподобие чадры или вуали, чтобы ее не узнали. Она захочет, чтобы ее видели, захочет, чтобы о ней знала вся страна… Тут в старшем инспекторе произошло то переключение, которое является отличительной чертой умственных процессов у мужчин – будто повернули рычаг и новая картинка встала на место, или будто тряхнули калейдоскоп. Он вошел в тень и холод крытого перехода, и его спутники последовали за ним.

– Мы не знаем точно, что произошло дальше, – сказал Вексфорд. – Но Нина Куинси – уладив наконец все дела, предприняв действия и, возможно, почувствовав облегчение, – села в машину и уехала. Она забрала мать и детей и отвезла их домой. С шантажом покончено, Гвен Робсон больше никогда не будет ей угрожать. Тем не менее ей еще надо было сделать кое-что еще. Теперь, когда эта угроза осталась в прошлом, ей надо было пойти к врачу и сделать анализ. Ну, она его сделала наконец, и результат оказался отрицательным. Ей было нечего бояться, но она знала, что ее муж не умеет прощать. И все же, когда он признался ей в каком-то своем неблаговидном поступке, который совершил в Америке, она по глупости рассказала ему эту историю… и он ее бросил.

За открытыми воротами, по ту сторону от Помрой-роуд, сидел Арчи Гривз. Вексфорд поднял руку в приветствии, хотя старик наверняка не мог его видеть и, уж конечно, не узнал бы его. Но Гривз помахал ему в ответ из-за стекла, как он помахал бы любому дружелюбному посетителю торгового центра. Затем старший инспектор и его собеседники спустились на лифте и вышли на втором уровне. Мимо слишком быстро промчалась машина, расплескав лужу масла, – конечно, красная.

– Ты ничего не сказал о том, что она взяла копии писем из сумочки миссис Робсон, – заметил Бёрден.

– Она их не брала, – возразил его шеф.

– Но кто-то же…

– После того как Нина приняла решение, ей стало незачем бояться писем. Она уже сказала Гвен Робсон, когда они разговаривали в центре, что шантажировать ее не имеет смысла, так как она собирается пойти к врачу и признаться мужу.

Теперь между тем местом, где тогда стоял «Форд Эскорт», и тем, где была припаркована синяя «Лянча», было пусто. Майкл остановился посередине, вытянув руки довольно театральным жестом и поставив ноги по обе стороны от белой разделительной линии. И голосом, пронзительным от недоумения и отчаяния, потребовал сказать ему, почему тогда эта Нина Куинси совершила убийство.

Глава 21

Они некоторое время постояли на том месте, где погибла Гвен Робсон.

– Знаешь, Майкл, – сказал Вексфорд, – я считаю, что мы не в полной мере сознавали, какое это ужасное преступление. Мы признали его, но не рассматривали в перспективе. Очень немногие способны совершить такое преступление. Подойти к женщине сзади или встать к ней лицом к лицу и задушить ее проводом? Вообразите этот ужас, беспомощные попытки жертвы вырваться, ее борьбу… кто, кроме одного из тех психопатов, которыми ты так увлекаешься, мог бы это выдержать?

– Я должен сказать, – вмешался Олсон, – я не думаю, что… ну, такая довольно защищенная, обычная девушка из среднего класса, как Нина Куинси, ведущая заурядную жизнь, на это способна. Но я не полицейский, я не знаю. Возможно, она отличается возбудимостью, но дело в том, что молодая мать – это последняя категория, которую можно заподозрить в подобном преступлении. С моей точки зрения, по крайней мере.

– И с моей, – согласился Вексфорд. – Когда я сказал, что Нина Куинси чувствовала удовлетворение потому, что начала действовать, я лишь имел в виду, что действием, которое она предприняла, был ее разговор с Гвен Робсон и ее решение обратиться наконец за помощью к медикам. Конечно, Нина не убивала Гвен, хотя, смею сказать, ей этого иногда хотелось, и именно это вы имели в виду, по-моему. Но она ее не убивала. Чтобы вернуться назад на Хай-стрит и в библиотеку к пяти тридцати, она должна была уехать из торгового центра, самое позднее в пять двадцать, а мы знаем, что Гвен Робсон умерла не раньше пяти часов тридцати пяти минут.

Едкий запах бензина заставил старшего инспектора сморщить нос.

– Если мы хотим поберечь легкие, лучше вернемся в машину, – предложил он. – Прежде, чем мы перейдем к следующей череде событий, нам следует рассмотреть супружескую пару по имени Рой и Маргарет Кэррол. Нам уже известно, что автором другого письма была Маргарет – женщина с чувством социальной ответственности, которая расстроилась, обнаружив, что ее соседка имеет привычку наказывать своего мальчика, запирая его на холодном темном чердаке.

– Вы знаете, кто они? – спросил Бёрден у Олсона. – Это соседи Клиффорда и Додо Сандерс. Это вам о чем-то говорит?

– Клиффорд упоминал о ней, – осторожно ответил Серж. – Он говорил, что однажды она грозила его матери прислать к ним защитников детей от жестокого обращения.

– Это правда, – кивнул Вексфорд. – И ее также тревожила еще одна сторона жизни Сандерсов, хотя она начала подозревать о ней только прошлым летом. Странно, не правда ли, как все это вдруг всплыло на поверхность прошлым летом, где-то в мае-июне? У нее самой жизнь тоже было нелегкой, как я подозреваю, с таким мужем, из тех, кого обычно называют грубияном – персонажем из «Неуютной фермы»[15], но в жесткой реальности. Он собирался застрелить нас из дробовика вчера вечером, Майкл вам говорил?

Олсон приподнял свои темные кустистые брови.

– Где он сейчас?

– Сидит в тюрьме, и надеюсь, останется там надолго.

– А его жена? С ней что случилось?

– Она прошлым летом бросила его – вот еще одно событие, которое случилось тогда, примерно в июне, я думаю. Удивительно то, что она не ушла много лет назад. Но нет, я ввожу вас в заблуждение. А мне не хочется этого делать. Скажем только, что, по-видимому, она его бросила – во всяком случае, исчезла. Клиффорд считает, что у нее был мужчина, и Кэррол производит впечатление человека, который в это верит. А я – не верю. Я думаю, что Маргарет Кэррол мертва, и Чарльз Сандерс тоже мертв. Через год после того, как Рой Кэррол и его жена поселились в охотничьем домике на Ясеневой ферме, Чарльз Сандерс умер. Вот почему он ни разу не вернулся, чтобы повидать своего малыша, вот почему он бросил свою старуху-мать, и вот почему его жена была вынуждена жить на те деньги, которые она снимала с их общего счета – счета, который постоянно, хоть и скудно, пополнялся из инвестиций Чарльза, – и вот почему, между прочим, Майкл не смог его отыскать. Но теперь давайте вернемся обратно, а? Мы возобновили наше знакомство с этим местом, и мы можем теперь представить себе то, что нам нужно.

Бёрден дал задний ход и медленно поехал по направлению к пандусу.

– Они занимаются этим на Ясеневой ферме, ищут тело Чарльза Сандерса? – поинтересовался он.

– Ну да, его останки, Майкл. Прошло восемнадцать лет, и от него, должно быть, мало что осталось, – вздохнул старший инспектор. – Откровенно говоря, я не знаю, где начинать поиски миссис Кэррол, но кое-что может нам в этом помочь. Понимаете, миссис Кэррол заподозрила, что Сандерс мертв, когда однажды в своем отделении банка «Мидленд» увидела Дороти Сандерс, обналичивающую чек на совместный счет. Она случайно оказалась рядом с ней и нечаянно увидела это через ее плечо. По крайней мере, я так думаю – это вполне разумная догадка. Встали ли на место остальные квадратики этой головоломки? Внезапная и совершенно неожиданная смерть отца Чарльза Сандерса? За этой смертью тут же последовал отъезд Чарльза. Могла ли Маргарет вспомнить о том, что вскоре после этого что-то тайно закапывали? Этого ей было мало, чтобы прийти к нам, или, возможно, она не могла заставить себя совершить такой решительный поступок? Жаль, что она этого не сделала – возможно, тогда она сегодня была бы жива.

Когда машина свернула на Хай-стрит, что-то напомнило Вексфорду о Шейле и ее испытаниях в этот день. Она – или кто-нибудь от ее имени – уже, наверное, позвонил Доре. Отчеты о том, что с ней произошло, должны появиться вместе с фотоснимками в вечерней газете. Ее уже наверняка продают на улицах – лондонские вечерние газеты всегда появляются на улицах Кингсмаркхэма к трем часам, а сейчас почти четыре. Солнце садилось, окрашивая небо в золотой цвет, который потом потускнеет до розового и потемнеет до темно-пурпурного. Старший инспектор мельком увидел стенд, на котором было что-то насчет переговоров о заключении договора по ракетам, и почувствовал облегчение, как это ни смешно, потому что имени Шейлы там не было. Как будто появление Шейлы в суде и вообще ее судьба должны были занимать первые полосы газет – и никак иначе.

– Майкл, – попросил Вексфорд, – останови, пожалуйста, машину возле одного из паркоматов на Куин-стрит. Мне нужно купить газету.

Ее лицо смотрело на него, обрамленное газетным шрифтом, не улыбающееся и не смеющееся. Шейла не подняла руку и не махала камерам – она выглядела испуганной, и ее лицо было серьезным, большеглазым. Она выходила из зала суда, и даже не читая заголовка, не надо было обладать опытом полицейского, чтобы понять, куда она идет и с кем. Надпись над снимком, которую старший инспектор невольно прочел, хоть и заставил себя отложить дальнейшее чтение до тех пор, как окажется дома, гласила: «Шейла идет в тюрьму. Звезда сериала “Тайна леди Одли” получила недельный срок».

Человек за прилавком, услужливый, «готов-оказать-вам-любую-помощь» индиец, терпеливо улыбался этому явно впавшему в ступор покупателю, который не знает, что за вечернюю газету надо платить. Он деликатно кашлянул. Вексфорд положил на прилавок десятипенсовую монету и, скомкав газету, засунул ее в карман.

Олсон и Бёрден вышли из машины и теперь стояли возле парикмахерской.

– Поднимемся ко мне, – пригласил психолог. – Я угощу вас чашкой чая.

Крутая, узкая лестница была немного похожа на лестницу на чердак Ясеневой фермы, подумал Майкл. Но было в этой лестнице и нечто уютное, нечто разумное, несмотря на всю странность того, что ждало их наверху. Инспектор вспомнил, как однажды ощутил в этом месте угрозу, и теперь удивился – почему? Что ему тогда показалось страшным? С тех пор он сам стал психотерапевтом – с катастрофическим результатом. Его собственная, иногда боязливая душа, внезапно показалась ему, не имеет такого большого значения. Вексфорд, который никогда прежде не был здесь, увидел плакат с земным шаром и его погибшими континентами, а также с грозными словами Эйнштейна, и они напомнили ему судьбу Шейлы, от чего старший инспектор содрогнулся. Он подумал о том, заметили ли это остальные, и решил, что не заметили, а если б и заметили – ну и что? Олсон насыпал в чашки полные ложки порошка под названием «растворимый чай». Вексфорд посмеялся над собой: какое это имеет значение, почему он обращает внимание на подобные мелочи посреди… всего этого. Он сказал:

– Благодаря твоим магнитофонным записям, Майкл, я точно знаю, что рассказывал тебе Клиффорд. Можно ли теперь принять эти записи к сведению, был ли ты прав, что делал их, не имеет значения. Клиффорд сказал тебе о своей надежде, что его мать и Рой Кэррол могут сойтись и, может быть, даже пожениться, и от него ты узнал, что все эти сведения о том, что у Маргарет Кэррол есть любовник, другой мужчина в ее жизни, сообщила Кэрролу Дороти Сандерс. Именно она, соседка, могла видеть, кто посещал дом на Ясеневой ферме, пока Кэррол уходил в поля, а, возможно, также видеть, кого она выходила встречать. Она могла заставить Кэррола поверить в это. Кэррол – мужчина ревнивый, собственник. Дороти разожгла в нем ревность, уязвила его гордость – ей пришлось это сделать ради себя самой. Клиффорд ошибался, когда высказал догадку, что Кэррола могла привлекать его мать или что он получал удовольствие от ее общества. Нет, ему досталась от нее только информация о неверности жены. Когда же в июне прошлого года его жена исчезла, он решил, что знает, почему она сбежала и с кем, но ему вовсе не хотелось, чтобы об этом узнали все остальные. Поэтому он не заявил о ее исчезновении. Он предпочел держать это в тайне, но если б кто-то высказал ему предположение, как это сделали мы, что его жена, возможно, живет с другим мужчиной, он бы с ума сошел от ярости.

Бёрден пил чай с таким видом, словно это был настоящий напиток, заваренный из листьев в горячем, сухом чайнике, а молоко в нем надоили только вчера.

– Значит, Кэррол ее не убивал, – сказал он задумчиво.

– В этом деле был только один человек, способный совершить эти преступления, и этого человека нам уже не достать, – ответил его начальник. – Возмездие, если хотите, или случай, или невезение настигло ее. Только Дороти Сандерс могла убить мужа, лишив ребенка отца, а мать – сына. Только Дороти Сандерс могла подойти к своей жертве и задушить ее куском провода. Вот письмо Маргарет Кэррол, написанное в журнал «Ким» весной прошлого года, – добавил Вексфорд, протягивая Майклу ксерокопию. – Я вчера ночью поехал на Ясеневую ферму и нашел его, засунутое сзади в фоторамку в одной из комнат чердака. Фотография в этой рамке случайно оказалась семейным снимком, как я понимаю, Чарльза и его родителей. Интересно, почему Дороти не сожгла это письмо? Потому ли, что то, ради чего она совершила убийство, должно иметь большую ценность? Мы никогда этого не узнаем. Оригинал должен был храниться в журнале два года, но Лесли Арбел об этом позаботилась, когда не смогли найти копию. Она уничтожила оба письма, как только вернулась после компьютерных курсов.

Бёрден прочел письмо вслух:

– «Дорогая Сандра Дейл, я стою перед ужасным выбором и не могу решить, что делать. Я так беспокоюсь, что это мешает мне спать. У меня есть веская причина подозревать, что одна моя соседка убила близкого ей человека почти двадцать лет назад. Этот человек был ее мужем. Не буду объяснять, что заставило меня так думать спустя столько лет, но я получила новые доказательства, которые заставили меня вспомнить некоторые подозрительные события, случившиеся в те далекие времена. Ее свекор тоже умер, а он был здоровым, крепким мужчиной и нестарым. Мой муж не любит полицейских, и он был бы очень расстроен, я думаю, если бы мне пришлось все это им объяснять, если бы сюда пришли полицейские и допрашивали меня, и т. д. Я не могу назвать вам имена. Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы собраться с духом и написать это письмо. Буду очень признательна вам за совет…» – Дочитав, инспектор посмотрел на Вексфорда. – Эта Сандра Дейл ей ответила?

– О да, – кивнул тот. – Она не опубликовала письмо, конечно, и ответ тоже. Но написала ей письмо и ответила очень разумно, посоветовав Маргарет Кэррол прийти к нам и не терять времени. Однако Маргарет не пришла – слишком боялась мужа, несомненно. А к тому времени Гвен Робсон завладела письмом при помощи Лесли.

В разговор вмешался Олсон:

– Но откуда Гвен знала, кого имела в виду Маргарет Кэррол под словом «соседка»?

– Она жила в Кингсмаркхэме, знала этот район и знала, что у миссис Кэррол только одна соседка, – объяснил старший инспектор. – Смею предположить, что она помнила Клиффорда со времени своей работы у мисс Макфейл. В любом случае она поехала на Ясеневую ферму и потребовала у Дороти Сандерс деньги. Еженедельных выплат, если той так удобнее – она не возражала против рассрочки. За то, что она не расскажет полиции о содержании этого письма. К этому времени Гвен уже успешно добилась выплат от Нины Куинси и откладывала их на дорогую операцию для мужа.

Ее не интересовала Маргарет Кэррол. Она бы не проявила интереса, даже если б узнала, что Маргарет исчезла вскоре после того, как Дороти Сандерс заплатила ей в первый раз. Кроме того, в ее интересах было держаться подальше от миссис Кэррол, ведь если б она заподозрила, что происходит, это, вероятно, побудило бы ее прийти к нам, что спасло бы ей жизнь и убило бы одного из гусей, несущих для Гвен золотые яйца. Но потом Дороти не внесла второй платеж. Гвен Робсон потребовала у нее деньги, когда случайно встретила ее в торговом центре «Баррингдин» в тот вечер четверга, но Додо позаботилась о том, чтобы больше не платить ей.

– Но, послушай, – возразил Бёрден, – разве ты не говорил, что видел, как она входила на автостоянку, когда ты уезжал в десять минут седьмого? Гвен Робсон умерла раньше чем без пяти минут шесть.

– Я видел, как она пришла туда во второй раз, Майкл. Она уже побывала там, – пояснил его коллега.

– Она вернулась? – удивился Олсон. – После того как совершила убийство? Почему она просто не ушла, не уехала домой?

– Она не такая, как другие люди, правда? – усмехнулся старший инспектор. – Мы уже согласились с этим. У нее другие реакции, другие ответы, другие эмоции. Вот что произошло, по-моему, и больше мы ничего не узнаем о том, что же случилось в действительности. Прежде всего, именно ее видела Линда Назим со спины, разговаривающей с Гвен Робсон. У Дороти была девичья фигурка, мы уже об этом говорили: со спины она выглядела как девушка, если не было видно ее лица и волос. Либо она пошла вместе с Гвен на автостоянку – может быть, споря с ней и даже угрожая, пытаясь заставить ее передумать, – либо пошла вслед за нею. Я склоняюсь ко второму варианту, думаю, что Дороти пошла следом за Гвен. Понимаете, к тому времени – было еще только полшестого – она не закончила делать покупки. Они пришли на автостоянку почти одновременно. Пока Гвен Робсон открывала свою машину, Додо подошла к ней и задушила круговыми вязальными спицами, которые купила в торговом центре после того, как сделала укладку в парикмахерской. Вспомните, мы знаем, что она побывала там, потому что купила ту серую шерсть для вязания, которую положила в багажник своей машины. Сделав свое дело, она вернулась в торговый центр.

– Но зачем? Если Додо хотела сообщить нам об этой смерти, почему не сделать это тогда же? Почему не сделать вид, как она и поступила позже, что она обнаружила труп? – все еще не понимал Бёрден.

– Ей нужно было закончить покупки, Майкл. Она приезжала в центр только раз в неделю и не собиралась нарушать свой заведенный порядок. Ей еще надо было купить рыбу и бакалейные товары. Разве я не сказал, что здесь мы имеем дело не с обычной, нормальной женщиной? Додо была особенной, Додо была другой. Она, вероятно, убила своего свекра, она убила мужа – весьма вероятно, задушила их вязальными спицами, как и соседку, – всех одним и тем же орудием. Может быть, она потом использовала эту «гарроту» для того, чтобы вязать свитера Клиффорду… Мотовство до добра не доведет! И в этот раз она вернулась, чтобы закончить остальные покупки. До шести часов оставалось еще пятнадцать минут. Возможно, она подумала, что какой-нибудь другой водитель увидит труп, так как автостоянка в такое время все еще бывает наполовину заполненной. Однако никто не нашел тело. Его обнаружил только Клиффорд, приехавший в шесть часов. Он решил, что это его мать, он подумал, что это труп Матушки Додо. И совершил безумный поступок, типичный для него. Он накрыл тело шторой из багажника машины, а потом убежал – это его ноги топали по ступенькам, когда я спускался на лифте, а потом он выбежал через ворота для пешеходов, где его увидел Арчи Гривз. А Додо вернулась в десять минут седьмого, поэтому я видел, как она вышла из крытого перехода и вошла на автостоянку, как правдиво рассказала нам, ровно в двенадцать минут седьмого. То, что я был там, принесло пользу – я ее видел. Дороти несла два пакета с покупками, но не серую шерсть для вязания, и поэтому я понял, что она уже побывала на автостоянке до этого. Ожидала ли она найти там толпу и даже полицию? К тому моменту, когда я ее заметил, она, наверное, осознала, что там ничего не происходит. Произошло только одно: кто-то накрыл тело. Кто? Полицейский? Водитель, который ушел, чтобы позвать на помощь? Что произошло? Одно было ясно: Дороти не может просто ничего не делать. Ее машина стояла там, но Клиффорда не было. Если б он там был, возможно, они бы могли просто уехать, ничего не предпринимать. Но он отсутствовал, а она не умела водить машину. Маргарет Кэррол написала о своей дилемме. Дилемма Додо оказалась еще хуже. Что ей надо было делать?

Вексфорд обвел взглядом своих слушателей и продолжил:

– Ждать. Думать. Что, если появится водитель единственной машины, оставшейся на втором уровне, – синей «Лянчи»? Где Клиффорд? Где тот человек, который накрыл труп? По крайней мере, Додо в то время не осознала, что это ее шторой воспользовались – точнее, шторой с ее чердака. Она спустилась по лестнице или на лифте в поисках Клиффорда, и тогда Арчи Гривз увидел ее в первый раз. Она уже сломалась. Все это было слишком для нее – ожидание, понимание и… молчание.

Олсон кивнул. Он предложил своим гостям еще чаю, по-видимому не замечая той поспешности, с которой они отказались, а потом запустил пальцы в свою густую гриву кудрявых волос.

– Полагаю, для тех убийств в далеком прошлом не было реального мотива? Она был настоящей психопаткой? Потому что если мы ищем личный интерес, то, несомненно, в ее интересах было иметь живого мужа?

– О, мотив был, – ответил Вексфорд. – Месть.

– Месть за что?

– Майкл может вам рассказать. Он знает эту историю, Клиффорд рассказал ему. Сын считал ее романтичной: он не умел видеть сквозь вуаль, которую носила его мать. Она посвятила свою жизнь возмездию тем людям, которые сказали, что она недостаточно хороша для их сына, и сыну, который с ними согласился. Она стала многократной убийцей, она убивала хладнокровно, но боялась своих жертв после их смерти. Она дезинфицировала себя, чтобы избавиться от их порчи, и боялась их призраков.

Бёрден и Олсон начали обсуждать паранойю, инфантилизм и перенос, и Вексфорд слушал их пару минут, улыбнувшись про себя, когда Майкл произнес: «Век живи, век учись».

– По крайней мере, мы живем, – сказал старший инспектор и ушел от них.

Он прошел несколько ярдов обратно до полицейского участка, а там сел в свою машину, стоявшую под рождественскими огоньками, которые уже вовсю мигали на ясене. Там он некоторое время сидел и читал о Шейле – о ее выступлении в суде, об отказе заплатить штраф, который ей присудили, и о ее отважном, безрассудном, вызывающем заявлении, что она сделает это снова, как только выйдет на свободу.

– Звонил главный констебль, – сказала Дора, когда Вексфорд вошел в дом. – Дорогой, он хочет встретиться с тобой как можно скорее. Он не сумел застать тебя в участке. Я думаю, насчет этого дома.

«А вот я так вовсе не думаю», – сказал ее муж, но про себя, а не вслух. Он точно знал, о чем пойдет разговор, и почувствовал хруст вечерней газеты в кармане плаща. Почему-то, без какого-либо повода, Вексфорд поцеловал Дору – она после этого выглядела слегка удивленной.

– Мне кажется, это ненадолго, – сказал старший инспектор, хотя и знал, что это надолго.

Сумерки, почти сумерки, чуть меньше пяти… Дорога до Миддлтона, где жил главный констебль, проходила по прежней улице Вексфорда. Он впервые проезжал там после взрыва бомбы и понимал, что все это время сознательно избегал этого маршрута, но теперь не стал. Небо было жемчужно-синим, а окна на улице полны рождественских огоньков. Собравшись с духом и приготовившись испытать шок при виде разрушения, он снизил скорость, подъезжая к полоске открытого пространства, к пустому участку. Затормозил, свернул к обочине и посмотрел.

Трое мужчин выходили из ворот полуразрушенного дома и направлялись к фургону со стремянками на крыше. Вексфорд увидел доску с объявлением подрядчиков, штабель кирпича и бетономешалку, накрытую от мороза. Он вылез из машины и некоторое время стоял и смотрел, улыбаясь про себя.

Его дом начали восстанавливать.

1

Лесбиянка с мотором – американский сленг.

2

Кэтрин Энн Куксон (1906–1998) – видная английская писательница в жанре любовного романа; Роберт Ладлэм (1927–2001) – знаменитый американский писатель, автор многих бестселлеров в жанре шпионского и политического триллера.

3

Должность начальника полиции города (за исключением Лондона) или графства.

4

Рене Франсуа Гислен Магритт (1898–1967) – бельгийский художник-сюрреалист; известен как автор остроумных и вместе с тем поэтически загадочных картин.

5

Анима – женская составляющая мужской личности (термин К. Юнга).

6

Рассеянный склероз.

7

День памяти погибших в войнах отмечается в Великобритании 11 ноября (символом служит красный цветок мака); белый, красный и синий – цвета государственного флага Великобритании.

8

Аушвиц – немецкое название Освенцима.

9

Билли Бантер – прожорливый, толстый, неуклюжий мальчишка из рассказов Ф. Ричардса.

10

Оксфордский комитет помощи голодающим, благотворительная организация, оказывающая помощь голодающим и пострадавшим от стихийных бедствий в разных странах.

11

Бедлам – психиатрическая больница в Лондоне. Первоначально была названа в честь Марии из Вифлеема. Впоследствии слово «Вифлеем» – в английском произношении «Бетлиэм» – преобразовалось в Бедлам.

12

Мясной деликатес.

13

Быт. 4:9.

14

Шекспир У. Макбет, пер. М. Лозинского.

15

Название книги С. Гиббонс.

Content

Рут Ренделл
Лицо под вуалью

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

1