Эдуард Верин

Лёка. Искупление

© Качан Э. Н., 2016

© DepositPhotos.com / ababaka, panama7, обложка, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2016

Глава 1

Чемодан

(Город Штыбово, 20 июня 1993 года)

1

Это был отличный чемодан, замечательный чемодан, потрясающий чемодан!

Объемный, кожаный, солидного синего цвета, на четырех колесиках, с блестящими, необыкновенной формы застежками. Он удивительно не сочетался со всем, что было в этой комнате: и со старой мебелью, и с выгоревшими обоями, и с выцветшим, продавленным диваном. И с кучкой аккуратных, но дешевых вещей, которая все росла и росла на этом диване, великолепный чемодан тоже не сочетался. Но это было даже хорошо, что он был настолько новым в этой комнате!

Именно с таким чемоданом и нужно начинать новую жизнь!

Семнадцатилетняя Ольга Колесник открыла старый шкаф, вынула оттуда простынь, ночную рубашку и добавила к кучке тряпок. Оглядела ее, критически морща красивый высокий лоб. Пожалуй, это еще влезет. А больше ни на что в чудесном чемодане не хватит места. Или хватит?

– Лёка, может, все-таки возьмешь варенье? – раздалось из-за двери. – Клубничное, как ты любишь!

Девушка обернулась на голос. С раннего детства она терпеть не могла свое имя Ольга и потому всегда и везде требовала, чтобы ее называли только Лёкой.

Дверь открылась, и в комнату вошла мама. В руках она держала литровую банку с клубничным вареньем.

– Мам! Я же тебе сказала – никакого варенья! – с раздражением ответила Лёка. – Оно не влезет в чемодан. И вещи могут испачкаться. Хватит того, что я утюг с собой беру!

– Но можно взять с собой не только чемодан! – возразила Елена Георгиевна. – Можно взять еще сумку. Синюю, она же почти новая! В нее и варенье поместится, и банка с огурцами!

Лёка громко, театрально вздохнула.

– Мам, я тебе еще вчера объясняла – я поеду только с этим чемоданом! Только с ним! Мне нравится этот чемодан, мама, очень нравится! Я два года горбатилась на каникулах, замазывала щели в панельных домах, чтобы заработать на такой! И я не хочу портить вид какими-то сумками!

Мама страдальчески вздохнула и поставила банку с вареньем на стол.

– Чем же ты будешь питаться там, в чужом городе, доченька? – умоляюще спросила она.

– Есть студенческие столовые, – напомнила Лёка.

– Но ведь это, наверное, невкусно? – произнесла мама неуверенно. – И, наверное, дорого, да?

Елена Георгиевна всю жизнь прожила в маленьком шахтерском городке, который назывался Штыбово, и не знала, дорогая ли еда в студенческих столовых. Здесь ни студентов, ни столовых для них просто не было.

– У меня еще остались деньги, на столовку хватит! – ледяным тоном отрезала дочь. – Это ведь мои деньги, мама? Я сама их заработала, да? Значит, и тратить могу, как хочу!

И она принялась аккуратно складывать свои вещи в замечательный чемодан.

Елена Георгиевна не торопилась уходить. Она стояла у двери и нервно теребила руками передник. Она чувствовала себя очень несчастной – рано овдовевшая, рано состарившаяся женщина, от которой уезжала дочь – единственная отрада в жизни.

Нет, Елена Георгиевна, конечно, давно знала, что дочь уедет в большой город, почти смирилась с этим. Ее дочь была красивой, умной, очень уверенной в себе и совсем юной. И она не хотела замечать, какую боль причиняет маме ее отъезд.

Нет, ну почему так получается, а? Растила, ночей недосыпала, заботилась. В детстве Лёка всегда была обласканной и ухоженной. Модных импортных тряпок дочка, правда, почти не носила – здесь требовались не столько деньги, сколько связи, а откуда они у вдовы? Но на ней все всегда было по-советски добротным, идеально чистым, где надо – отутюженным, где положено – накрахмаленным. И путевки в хороший пионерлагерь мама ей доставала, и кружков за школьное время Лёка сменила добрый десяток.

Лёка хочет заниматься танцами? Пожалуйста! Мама купит дочке дефицитные чешки.

Музыкальная школа? Конечно, доченька, если ты хочешь. Попробуем найти знакомых, у которых есть родственники в столице, и через них достанем кларнет производства ГДР. Хорошо, что Лёка переболела музыкой быстро и организовать покупку кларнета мама не успела. Иначе пришлось бы платить 550 полновесных советских рублей. Зарплата за пять месяцев – но мама и на это была готова! Скопить немного денег в те времена было несложно, вот и у Лёкиной мамы кое-какие накопления имелись. А на что же их тратить, как не на любимого ребенка?

Потом было увлечение фотографией. Фотокружок? Пожалуйста! Вот тебе пленка, еще от покойного отца осталась, вот комната, где он возился со своими фотографиями. А за реактивами съездим в соседний город.

Елена Георгиевна всегда старалась, чтобы дочь не чувствовала себя обделенной из-за того, что растет без отца. Даже скворечник сделала, когда потребовалось для какого-то пионерского мероприятия. Скворечник, конечно, был самым корявым – у других детей их ведь делали отцы – но он был! Вот у Васьки Шишкина – такой же безотцовщины – скворечника вообще не было, а у ее Лёки – был, да!

А как ходила в школу ругаться с учителем физики, когда он незаслуженно поставил Лёке четверку в четверти! Юная гордячка после этого устроила дома скандал – она считала, что сможет все решить сама, без чьей-либо помощи и поддержки. «Разве ж можно так унижаться!» – кричала она. С тех пор мама старалась опекать дочку тайно. Лёка так никогда и не узнала, что роль Мальвины в школьной театральной постановке ей выхлопотала мать… Было непросто. Конечно, никто не сомневался в том, что Лёка сможет сыграть эту простенькую роль. Но мальчишка, который играл Буратино, макушкой едва доставал Лёке до плеча.

Да – было, было!.. А теперь – не нужна! Как теперь жить? Что же – этот проклятый скворечник, постоянные заботы, недосыпание – это и было счастье?!

Вон через несколько дворов живет семья армян. Четверо сыновей. Их воспитывают строго, никаких поблажек. И что? От мальчиков родителям и уважение, и помощь! Дом вылизан, двор убран, и если у матери болит голова, так мальчишки и еду приготовят. И всегда – мамочка, мамочка! Бегут к ней по первому зову, едва руки не целуют. А может, и целуют, когда чужие не видят. А ее Лёка смотрит на мать как на пустое место. Может, это потому, что мама заботилась о ней слишком много? Или заботилась как-то не так?

– Доченька, может, ты передумаешь? – робко и безнадежно попыталась Елена Георгиевна в последний раз. – Здесь можно подыскать хорошую работу…

Лёка резко повернулась.

Нет, ну мать издевается! Они об этом говорили тысячу раз! Все решено, ничего нельзя изменить! И нечего толочь воду в ступе.

Гневные слова готовы были сорваться с губ Лёки, как вдруг с улицы донесся истошный собачий лай, и через миг в дверь постучали.

– Я открою, – обреченно сказала Елена Георгиевна.

Она повернулась и пошла открывать.

Что ж, она попыталась, попыталась в последний раз уговорить дочь не уезжать. Ответ она прочитала в глазах Лёки, хотя, конечно, и так не сомневалась, что та уедет. Лёка с раннего детства бредила большими городами! Что ж, значит, Господь рассудил так! Разумеется, обратно в Штыбово Лёка не вернется. И когда устроится в Большеграде, мать к себе не заберет. Значит, доживать свои дни придется в одиночестве… Но она хотя бы попыталась!

2

Лёка опять принялась за укладку чемодана. Это, наверное, Снежана пришла. Она собиралась зайти, попрощаться с подругой. Лёка не хотела, чтобы Снежана видела, какие у нее скромненькие вещички. Чистые, идеально выглаженные, но дешевые. Да, конечно, Снежана и так прекрасно знает, какую одежду носит Лёка, но все равно – пусть хоть сегодня не видит этих примитивных тряпок! Пусть видит только замечательный чемодан.

Дверь за спиной скрипнула. Лёка вздрогнула – она не успела упаковать все. Быстрым движением девушка накинула на кучку неуложенной одежды покрывало и прикрыла крышку чемодана. Так гадких тряпок было не видно.

Но это оказалась не Снежана. В проеме двери маячил друг Снежаны – Костя.

– О, привет! – протянула Лёка удивленно. – А Снежка где?

Костя поморщился. Вот уже два месяца он встречался со Снежаной Ковтун, единственной подругой Лёки. Именно Снежанка их и познакомила. Вообще-то он никогда и не виделся с Лёкой так, чтобы та не была рядом.

Но сейчас ему нужно было поговорить с Лёкой наедине, без свидетелей. Тем более без Снежаны.

– Не в курсе я, – сказал Костя хмуро. – Я это… Сам… Я к тебе пришел!

– Что? Зачем? – не поняла Лёка. – Да ты садись. Чего стоишь, как в землю врытый!

Костя сделал два шага и тяжело опустился на старый стул.

Стул обиженно скрипнул, но устоял. Он уже давно так скрипел, и Лёка все ждала, что стул сломается. Это было бы к лучшему – тогда мама поднапряглась бы, но купила новый! Но стул не ломался.

– Я это… – насупившись, начал Костя. Он почему-то был красный как рак. Таким Лёка раньше его не видела. – Ты типа уезжаешь, да?

– Да, – кивнула Лёка. – Автобус в одиннадцать часов. А Снежка где бегает? Вот, блин, подруга! Говорила – зайду, зайду! Так мы и проститься не успеем!

– Ты это… типа… не уезжай! – бухнул Костя. – Ты… Короче, выходи за меня замуж!

От неожиданности Лёка села на диван. Покрывало сползло, предательски открыв не убранную в чемодан одежду. Но Лёка этого даже не заметила.

– Что? Что ты сказал?! – пробормотала она.

Костя сидел насупившийся и смотрел на банку клубничного варенья, которое мама Лёки забыла убрать со стола. Сделав над собой усилие, он оторвал взгляд от банки и посмотрел на Лёку, точнее, куда-то у нее над плечом.

– Выходи за меня замуж! – отчеканил он.

– А как же Снежка? – спросила Лёка, хлопая глазами.

Она знала, что глаза у нее красивые – голубые-голубые, с черными длиннющими ресницами.

Лёка еще не пришла в себя – слишком неожиданным было то, что она только что услышала.

– Ну что – Снежка, Снежка?! – с досадой проговорил Костя.

Он оправился от смущения и смог посмотреть Лёке в глаза.

– Ни красоты у нее нет, ни ума. Да, ее папаша генерал, он может помочь мне – типа карьеру сделать! Это нехило, ясен пень, но мне ты нравишься, понимаешь? Ты же – как на картинке! Прикольная, умная – шарики у тебя вертятся, да! Ну на что мне карьера и без тебя, скажи?! Я лучше без карьеры, но с тобой буду. Давай поженимся, а?

Он уже не просил, а умолял:

– Прямо сейчас, а? Это ничего, что я еще учусь – два года протянем как-нибудь! Потом я звание получу, через годик хату дадут… Но если хочешь, я Школу милиции брошу, хоть прямо сейчас! Типа… Да хоть в шахту пойду – ты только скажи!

Пойти в шахту – это было для Кости огромной жертвой. Его отец, шахтер, пострадал от взрыва метана. Много лет он передвигался в инвалидном кресле, и его самой заветной мечтой было пройти несколько шагов самостоятельно, хотя бы и с палочкой. Семья Кости жила на регресс – пенсию для искалеченных горняков. Работать мать не могла – за мужем надо было ухаживать круглые сутки. И это был не самый страшный исход – во время того взрыва четверо шахтеров, приятелей Костиного отца, погибли.

Для парней городка Штыбово, в общем-то, не существовало особых проблем с выбором профессии. Городок раскинулся между двумя шахтами. Куда идти работать? В шахту, конечно! Можно на Северную, а можно на Южную. Ну, опасно, и что? Жизнь такая!

Но Костя ненавидел шахту, искалечившую его отца. Он пошел в Школу милиции в соседнем городе для того, чтобы избежать судьбы углекопа. Приезжая в Штыбово на выходные, он надевал костюм с иголочки – единственный из парней его возраста во всем городке! Этот костюм должен был показать всем – он, Костя, не такой, как другие, он в черную яму не полезет!

И вот теперь он готов был даже идти работать в ненавистную шахту, лишь бы Лёка не уезжала, лишь бы она осталась с ним!

Да, то была огромная жертва, но Лёка этого не знала. Она смотрела на Костю во все глаза. Ее оцепенение проходило, и становилось даже смешно.

Да, конечно, Костик высокий, подтянутый, красивый, всегда чисто выбритый. Ему никогда не приходило в голову прийти на свидание в спортивном костюме, хотя у других парней в Штыбове это было в порядке вещей. У него отличный черный костюм, и он никогда не надевает к нему кроссовки – тоже плюс. Идеально начищенные туфли всегда сверкают, словно только что купленные.

– Он как из коробочки! – восхитилась Елена Георгиевна, когда Снежана привела к ним Костю в первый раз.

– Из какой коробочки? – не поняла тогда Лёка.

– Из подарочной, с бантиком, – пояснила мама. – Ее открываешь, а там игрушка, яркая, нарядная, и тоже с бантиком. Этот Костя похож на подарок из такой коробочки!

Лёка засмеялась, но в чем-то мама была совершенно права – аккуратнее Кости в Штыбове парня не было. Ей такое нравилось, конечно. К тому же фамилия у Кости была звучная – Преображенский. Если она выйдет за него замуж, то станет именоваться Ольгой Сергеевной Преображенской. Красиво, кто ж спорит! С другой стороны, к чему он ей? Ну, «из коробочки», ну, Преображенский, а дальше что?! Остаться в малюсеньком Штыбове и влачить жалкое существование жены простого милиционера? Как мать когда-то? Нет! Это вовсе не то, чего она хочет! Это слишком мелко и ничтожно.

– Так, Костенька, стоп! – сказала она, вставая с дивана. – Ты в последнее время головой не обо что не стукался? А мне показалось, что стукался. Все, не хочу я слушать эту твою муру! Нет, не так – я вообще ничего не слышала, понятно?! А сейчас встал и быстренько ушел отсюда! Мушкой, Костенька, мушкой!

– Но я… Это…

– Мушкой, Костя, кому сказала!

Жутко униженный, красно-бордовый, с каплями пота, предательски выступившими на лбу, Костя поднялся. Он хотел еще что-то сказать, но Лёка уже выталкивала его в спину.

– Ничего не было, понял? – говорила она. – Если до Снежки дойдет, что… Если Снежка узнает, что ты был здесь, скажешь – искал ее. Искал, не нашел, минутку ее подождал, не дождался и свалил. И это – все! Понял, Костенька?!

– Послушай, я ведь, блин, серьезно!.. – решил попытаться он в последний раз.

– И я серьезно! – крикнула Лёка с досадой. – Ты мне триста лет не нужен! И никто мне не нужен в этом захолустном местечке, понял? Так что возвращайся к Снежке и ее папаше, делай свою карьеру, а обо мне забудь. Я уехала в Большеград. Все. Нету меня!

3

Как только за незадачливым Константином закрылась дверь, Лёка вновь принялась укомплектовывать свой чемодан.

Вот Костя отмочил! Надо же – жених, блин! Ладно, все – забыли, проехали, собираемся дальше. В конце концов, с такими гостями можно и на автобус опоздать! Лёка вовсе не была копушей и как для барышни собиралась вполне оперативно, но успеешь тут, когда все лезут отвлекать!

Она как раз застегивала на чемодане диковинные замочки, как в комнату влетела Снежана.

– Привет! – сказала она с порога. – У тебя, случаем, Преображенского не было?

– Был, – совершенно спокойно, безмятежно глядя подруге в глаза, ответила Лёка. – Смотри, Снежка, какой у меня чемодан!

Она довольно хлопнула рукой по лоснящемуся боку кожаного чуда.

Снежана мельком взглянула на чемодан.

– Классная штука! – воскликнула она, а потом добавила подозрительно: – А чего это Преображенский шастал здесь без меня, ты не в курсах, подруга?

На мгновение Лёке захотелось сказать ревнивой и подозрительной подруге правду.

Они дружили с четвертого класса, и это была странная дружба. Снежана Ковтун происходила из семьи, по меркам Штыбова, зажиточной. Лёка – из бедной. Но Лёка отлично училась, у нее всегда и все получалось. Снежане же учеба давалась с трудом, и даже могущественный отец, генерал-майор милиции в запасе, здесь ничем не мог помочь. И главное – Лёка была красивой, а Снежана – нет. Точнее говоря, сама по себе она смотрелась неплохо, но рядом с Лёкой не смотрелась вообще. Парни бегали за Лёкой косяками, а за Снежаной – нет. Сказать по правде, Костя Преображенский был ее первой победой, и Снежана страшно боялась упустить классного парня.

Лёка была уверена, что Снежана ей завидует и что она отдала бы все на свете, включая влияние своего отца, чтобы поменяться с ней местами. Лёке на миг захотелось еще раз взять верх над подругой, показать, что дражайший Костенька ни в грош ее не ставит и готов хоть сейчас идти в загс с ней, с Лёкой!

Однако Лёка сдержала себя. Да, она была самовлюбленной и черствой, но не жестокой. Что ей до них всех? Она сегодня уедет, а они пусть разбираются сами, как хотят! Ей не нужна еще одна победа над Снежаной – у нее впереди много побед!

– Он искал здесь тебя, – объяснила Лёка. – Сказал, что вы разминулись. Ты, наверное, как всегда, опоздала?

– Задержалась, – улыбнулась Снежана. Слова Лёки, и главное, небрежный тон, успокоили ее подозрения. – А он никогда и никуда не опаздывает, – пожаловалась она. – Как поезд в московском метро, блин!

В отличие от Снежаны, Лёка никогда в Москве не была и опаздывают ли поезда в тамошнем метро, не знала. Но ничего – она не только в Москве, она и в Париже, и в Токио побывает!

– Твой Преображенский пришел, увидел, что тебя нет, и свалил, – сообщила Лёка. – Три минуты назад. Наверное, к тебе потопал. Если честно, я не догадалась спросить. Короче, если побежишь, то поймаешь!

– Оно мне надо! – буркнула Снежана и опустилась на стул, где еще совсем недавно сидел Костя. – Ну, опоздала на двадцать минут – делов-то! Сказала же – у кинотеатра. Прихожу – его нет.

Она взяла со стола банку с вареньем и принялась вертеть ее в руках.

– Поставь банку – уронишь! – сказала Лёка. – Может, тебе часы на пять минут вперед перевести? Чтобы не опаздывать? Или на десять?

Снежана вздохнула и поставила банку на место.

– Может, – согласилась она.

Острый вопрос был решен, Снежана полностью успокоилась и теперь могла оценить чемодан своей подруги.

– Обалденная вещь! – сказала она. – Сколько сто́ит?

– Не спрашивай! – ответила довольная Лёка.

– Надо папе сказать, чтобы мне купил такой же!

– К чему он тебе? – удивилась Лёка. – Ты ведь у нас существо домашнее. Ты даже летом на море ездить не любишь!

– Это точно, – согласилась Снежана. – Мне и здесь тепло и уютно.

– Ты, Снежка, знаешь кто? Ленивец! – заявила Лёка. – Есть такая зверушка, ты в курсе? Я бы, имея такого папу, обязательно в большой город смоталась!

– Ты чего, Лёка, совсем того? – беззлобно поинтересовалась подруга. – Мой папа только тут большая шишка. А в большом городе он козявка. Козявка, которую любой раздавить может. Зачем мне ехать туда, где даже он козявка, а я тем более?

Лёка сняла чемодан с дивана и попробовала его на вес. Чемодан был тяжелым.

– Могла бы сама попробовать прорваться! – сказала Лёка и поставила чемодан на пол.

– Мне это ни к чему, – покачала головой Снежана. – Тебе нужно, ты и пробивайся! А мы поглядим, что из этого получится.

– Поглядим! – согласилась Лёка, уверенная, что у нее все получится.

Снежану передернуло.

Ей вдруг вспомнилась история трехлетней давности. Тогда они с Лёкой и двумя мальчишками отправились в кино. Мальчишки – ерунда, просто одноклассники, но всё же кавалеры!

Обычно Снежана одевалась гораздо лучше Лёки. А тут мама Лёки достала для дочери югославское платье. Отличное платье, снежно-белое. На Лёке оно смотрелось просто сногсшибательно, и Снежана корчилась от зависти – надо же, и сама по себе такая красивая, и еще платье это! Картинка, праздник какой-то! И мальчишки эти сопливые с Лёки глаз не сводили!

Лёка и сама знала, что выглядит классно. Она щебетала, заигрывая с обоими мальчишками. Потом зачем-то понеслась вперед. Снежана уже точно не могла вспомнить зачем. Кажется, хотела передразнить новую учительницу географии, показать, как та ходит – тяжело ступая, будто носорог.

Тут-то все и случилось. Утром прошел дождь, и лужи на улице еще не высохли. Когда Лёка подбежала к дороге, мимо пронеслась машина. Именно пронеслась, да прямо по луже!

И Лёку обдало грязной водой, обдало с ног до головы!

Снежана никогда не забудет, как подруга стояла, пораженная, и грязная вода стекала и с югославского платья, и с Лёкиной физиономии. Взрослая женщина, возможно, сумела бы с честью выйти из ситуации, рассмеявшись и показав, что ей на такие мелочи наплевать. Но четырнадцатилетняя Лёка так не смогла. Тогда Снежана впервые увидела свою гордую подругу совсем потерянной – она присела на корточки и разрыдалась, горестно, громко, как маленькая. Потом мальчишки и сама Снежана долго утешали Лёку. Мальчишки, скорее всего, искренне, а Снежана втайне ликовала. Даже сейчас ей было странно – как это она смогла скрыть свою радость?

Вот и теперь ей остро захотелось, чтобы невесть что изображающая из себя подруга вернулась из своего Большеграда такой, какой была в тот день, – обезображенной, облитой грязью с головы до ног, вопящей, рыдающей.

Но говорить это, разумеется, не следовало.

– Конечно, поглядим, – сказала Снежана ровно.

– Ладно, Снежка, я перед дорогой поесть хочу, – сказала Лёка. – Ты суп будешь?

Снежана встала.

– Нет, подруга, у меня дела, – ответила она. – Надо Преображенского догнать, а то он еще к моим попрется, скажет, что я потерялась. А зачем предков лишний раз волновать? Давай обнимемся, что ли, на прощанье!

Они обнялись. Низенькая полненькая Снежана уткнулась Лёке лбом в мягкую щеку.

– Я буду по тебе скучать, – сказала она.

– Я тоже, – сказала Лёка.

– Не ври, ты не будешь! – Снежана отстранилась от подруги и отошла на шаг. – Нужны мы тебе, как рыбке зонтик!

– Не дури, – сказала Лёка. – Я тебе письмо напишу.

Она была совершенно уверена, что никаких писем писать не будет.

– Буду ждать, – ответила Снежана.

Она не сомневалась, что никакого письма не дождется.

Подруги простились. Снежана ушла.

Лёка прошла на кухню и принялась за суп. До Большеграда ехать несколько часов, и нужно было плотно поесть. Не хватало еще, чтобы ее укачало!

Мама не отрывала от дочери скорбных глаз.

– Уже со всеми простилась? – спросила она.

– Нет, еще Васька должен прийти! – ответила Лёка, жуя. – Он мне чемодан до автовокзала донесет.

– Ну да, конечно, – кивнула мама. – Я пойду одеваться.

– Надень вишневую юбку, – предложила Лёка. – Тебе в ней лучше, чем в зеленой! И жакет в клеточку. Будет очень нарядно!

4

Вася Шишкин пришел за полчаса до отхода автобуса – как и обещал. Это был невысокий, крепкий, почти квадратный юноша с некрасивым, но выразительным, очень открытым и честным лицом. А сейчас Вася грустил и не скрывал этого. Еще бы – уезжала Лёка!

– Ну что, Оля, ты готова? – спросил он, отводя глаза.

– Готова, – ответила та. – И не смей называть меня Олей. Знаешь же – не люблю!

– Ну да, – согласился Вася. – А Елена Георгиевна с нами идет?

– Конечно, – ответила Лёка. – Но мама еще не собралась. Копается, как всегда! Пойдем во двор, подождем ее там.

Они вышли из дома. На крыльце Вася закурил. Курил он лет с семи.

– Ты твердо решила ехать? – спросил он, затягиваясь крепкой сигаретой без фильтра.

– Еще и ты? И ты будешь меня отговаривать?! – взвилась Лёка. – Вот уж от кого, а от тебя не ожидала!

Вася поморщился.

Они были знакомы всю жизнь. Их отцы вместе служили в милиции, дружили, дети у них родились в один год. Когда детишкам было по пять лет, отцы спьяну поссорились во время празднования Первомая. Ссора была жаркой, как частенько бывает между закадычными друзьями, и мужики схватились за служебные пистолеты. На стене Лёкиного дома навсегда осталась отметина от пули – это отец Васи стрелял в отца Лёки и промахнулся. Его друг оказался белее метким – попал сразу в сердце.

Отца Васи похоронили, а отца Лёки отправили на особую милицейскую зону. Такое стечение обстоятельств могло сделать Лёку и Васю врагами, но не сделало – не прошло и года, как отец Лёки умер в колонии – сгорел от тоски, раскаяния и туберкулеза. Получалось, что злосчастная ссора осиротила обоих, и дети ощущали себя почти братом и сестрой.

В школе они учились в одном классе, сидели за одной партой. От отцов у них остались несколько фотографий, две милицейские фуражки, две пары погон, две кобуры и две пары наручников с ключами. Почему кобуры и наручники не забрали, навсегда осталось загадкой. Видимо, помешала шумиха вокруг этой истории – тогда своих мест лишилось много милицейских чинов. Начальство долго разбиралось, долго искало виновных, проверяющие приезжали из самой столицы! В горячке разбирательств о таких мелочах, как наручники, попросту забыли. Зато осиротевшим детям осталась память об ушедших отцах. Вещи остались там, где произошла трагедия, – в доме Лёки. Лёка и Вася часто доставали их и подолгу рассматривали. Потом наручники заржавели, потерялся один ключ и одна кобура, но все равно эти вещи связывали мальчика и девочку, как связывают общие святыни.

Никто не знал Лёку так, как Вася, и ни с кем она не была так откровенна, как с ним. Никому другому в мире она так часто не поверяла свои мечты, и никто другой не мог так отчетливо понимать – в городке Штыбово ее желания неосуществимы.

Также Вася с раннего детства знал – Лёка упряма, и если что-то надумает, переубедить ее нереально. И все-таки он решил попытаться, хотя бы для того, чтобы потом не жалеть об упущенном последнем шансе.

– Лёка, я просто подумал – а вдруг у тебя ничего не получится? – задумчиво сказал Вася. – Прикинь, какая будет лажа – уехать в такую даль и там обломаться? А ведь и здесь можно жить вполне клёво!

Лёка внимательно посмотрела на друга.

Конечно, он любил ее, любил преданно, давно. Он даже дрался с теми, кто, по его мнению, Лёку обижал. В детстве Вася был худенький и ему постоянно доставалось, но драться за Лёку он не переставал.

Он никогда не говорил с Лёкой о любви, но ему и не надо было говорить – Лёка знала. И если счастье в любви наступает тогда, когда люди друг друга понимают, то для Лёки не могло быть лучшей пары, чем Вася.

Но он был таким простым, таким обыкновенным! Он совсем не подходил звездочке местного значения, которой считала себя Лёка. И к тому же Вася был ниже своей единственной на целую голову!

– Вася, мы же с тобой сто раз говорили! – начала Лёка. – Ну, посмотри, где я живу и что меня окружает! Здесь самая зачуханная окраина самого тухлого городка на свете. У меня даже соседи только с одной стороны!

Это было правдой – дом Лёки находился на самой крайней улице Штыбова и был на этой улице последним. Только с одной стороны рядом с ним были дома – справа. Напротив дома была дорога, и сразу за ней начинался старый заброшенный карьер. Слева и сзади от дома был пустырь, а за ним городское кладбище. На этом кладбище Лёка и Вася провели в детстве много часов – ловили ужей и, когда стемнеет, ежиков.

– Ну при чем здесь соседи? – поморщился Вася.

– Ну я же тебе тысячу раз объясняла! – сказала с досадой Лёка. – Здесь, в этом захолустье, жизнь тянется, как кисель. А я хочу туда, где жизнь кипит, понимаешь? Вот Большеград – там миллион людей, прикинь? Захотел пообщаться с поэтами – там есть поэты. Захотел с актерами – там есть актеры…

– Ты ж вроде на биологический идешь? – уточнил Вася.

– Да, и что?

– А при чем актеры к биологии?

– Не перебивай меня, ладно? – попросила Лёка. – Какая разница, куда поступать? Я поступаю на биологический потому, что выиграла городскую олимпиаду по биологии. Выиграла бы по математике, поступала бы на математический. Для меня это неважно. Главное, чтобы город был большой-пребольшой! Я тебе столько раз говорила – и поэты есть, и актеры… А захотел с музыкантами задружиться – есть там и музыканты! Там столько людей клёвых – красивых, богатых, успешных! Я хочу в этот мир, усек? И у меня все получится! Но если и не получится, то лучше мне поехать туда и, как ты говоришь, «обломаться», чем остаться здесь. Если я останусь, то буду всю жизнь корить себя за то, что даже не попробовала! Как ты можешь этого не понимать, ты, лучший из моих друзей?!

– Да все я понимаю! – буркнул Вася. – Наша бабочка хочет взлететь к солнцу. Наверное, тут уже ничем не поможешь… Опалишь ты крылья, Лёка!

– Не опалю! – заявила Лёка. – У меня все будет окей, потому что я – это я!

Вася только тяжело вздохнул, покачал головой. Разговоры были излишни. Хлопнула дверь – из дома вышла Елена Георгиевна. Все было готово. Вася опять вздохнул и поднял замечательный чемодан своей подруги.

Лёка, тихо напевая, глядела на знакомую с детства окраину – свою родину. На обшарпанные дома, пыльную сурепку вдоль дороги, на серые тучи высоко в небе. Она прощалась со всем этим и не собиралась сюда возвращаться.

Впереди была яркая, интересная, успешная жизнь.

Глава 2

В городе больших возможностей

(Город Большеград, 20 июня 2003 года)

1

Прошло ровно десять лет.

Двадцатого июня 2003 года Лёка пришла на работу первой. Привычно провела сухой тряпочкой по поверхности и без того чистого стола, устало плюхнулась на стул, вздохнула и мрачно посмотрела на стоящий у телефонного аппарата горшочек с особым комнатным растением – денежным деревом.

По фэншую это дерево должно было принести Лёке богатство и удачу. Лёка даже положила в горшочек несколько монет, но проклятый фэншуй врал – ни денег, ни удачи не прибавлялось!

М-да… Десять лет прошло, целых десять лет с тех пор, как она переехала из Штыбова в Большеград! Тогда ей казалось, что это только начало прекрасного пути. Семнадцатилетняя Лёка думала, что она – такая красивая, такая умная, такая обаятельная – очень скоро увидит город у своих ног! А Вася Шишкин, лучший из ее друзей, волновался, что у нее может ничего не получиться! Тогда она ему не поверила, даже слегка обиделась, но если посмотреть трезво – он был прав. Ничего из того, о чем она мечтала, не сбылось!

Как хорошо, что Васи сейчас нет рядом! Больше всего на свете Лёке не хотелось бы увидеть его честные, спокойные глаза и услышать его голос: «Я же говорил! Ну я же тебе говорил!»

Да, у нее есть университетский диплом – и что с того? Здесь таких дипломированных пруд пруди! Из всей группы хорошее место – начальника лаборатории областного ВИЧ-центра – досталось только одной девчонке, по мнению Лёки – круглой дуре. Но дура или не дура, а мама у нее большая начальница в горсовете, вот и выбила дочке хлебное место. А Лёке пришлось довольствоваться работой попроще – сразу после университета она несколько лет трудилась лаборантом в обычной поликлинике. Сознание того, что годы утомительной зубрежки принесли ей должность, достойную выпускницы медучилища, грызло ее настолько, что она ушла при первой же возможности.

Теперь она работала менеджером по сбыту в малюсенькой фирме, производящей картонные ящики. Вряд ли это можно было назвать жизненным успехом – фирмочка едва сводила концы с концами, отчего владелец Сергей Николаевич Краснокутский постоянно пребывал в раздражении и устраивал своим подчиненным «веселую жизнь».

Тоска, конечно, но хотя бы не нужно возиться с калом, мокротой и мочой, как на предыдущей работе!

Жила Лёка в том же студенческом общежитии, куда въехала десятилетие назад. Только в те далекие годы она занимала свое место по праву, а теперь, чтобы не лишиться койки и крыши над головой, ей приходилось постоянно «подкармливать» заведующую и трястись перед каждым прибытием начальства – Лёка выглядела старовато для студентки. Могли заметить, все проверить и просто выставить за дверь. Снимать квартиру было бы для Лёки накладно – Сергей Николаевич не баловал своих сотрудников высокими зарплатами.

В общем, непруха так непруха! Ни хорошей работы, ни своего жилья! «Облом», как и говорил Вася. Облом по полной программе… Одежда, правда, получше той, в которой Лёка прибыла в город-миллионник, но «Шанель» и «Гуччи» все равно были не по карману. Да что тряпки, когда и друзей настоящих у Лёки не было! Не просто поэтов-музыкантов-актеров, о которых она когда-то мечтала, а вообще никаких. Словом, куда ни кинь, один облом!

Почему же так случилось? Когда же она прощелкала клювом-то? Или у нее вообще не было шанса? Нет, не может быть – шанс есть у каждого! Вот и в журналах так пишут. Или все-таки шанс есть не у каждого – и журналы врут?

Лёка взглянула на часы – было без пяти девять. Скоро все припрутся – Сергей Николаевич не терпел опозданий. Сам-то он приезжал, когда ему вздумается, но мог явиться и ровно в девять, проверить, все ли на месте. В этом случае тех, кто посмел опоздать, ждал грандиозный скандал.

Лёка открыла сумочку, достала оттуда маленькое зеркальце и всмотрелась в свое отражение.

Макияж был четкий, и все-таки Лёка осталась недовольна: как ни красься, а сделать из ненавистных двадцати семи хотя бы двадцать один ну никак не получается! Вот они – опустившиеся уголки губ, и это выражение постоянного разочарования, и морщина, прорезавшая лоб. А еще вечные темные круги под глазами. Круги появились в годы студенчества, когда у нее начались проблемы с почками, и этих кругов оказалось достаточно, чтобы напрочь уничтожить все очарование ее лица. Теперь даже сама Лёка вынуждена была признать, что постепенно превратилась из очень красивой девчушки в даму средних лет, причем в даму не более чем просто симпатичную. И это ведь только начало, блин! Что станет с ней, когда пройдут следующие десять лет? Нет – когда пройдет пять?!

С личной жизнью у Лёки тоже не заладилось – она так и не вышла замуж. Десять лет назад мысль о том, что она – красавица-раскрасавица, умница-разумница – может быть никому не нужна, показалась бы Лёке просто смешной. Она была уверена, что найдет «принца», и не какого-нибудь, а самого лучшего. А вот поди ж – прошли годы, «принца» нет и, что самое ужасное, не предвидится!

Нет, губы все-таки стоит подкрасить. Нужно успеть до прихода Сашки и Дениса, с которыми она делит малюсенький кабинет.

Лёка терпеть не могла краситься при мужчинах.

Она начала рыться в сумочке, но помада никак не находилась. Лёка была аккуратистка, но в сумочке у нее почему-то всегда творился бардак. Вместо помады рука нащупала какой-то кусок плотной бумаги. Лёка вытянула – фотография. Старая фотография, девятилетней давности, на которой жизнерадостно улыбались сама Лёка и худенькая элегантная девушка в безупречной белой блузке и жакете цвета золота.

Лёка повертела фото в руках – а это как в сумочку попало?

Стукнула дверь, и в комнату влетел Сашка. Должность, которую он занимал, называлась громко – коммерческий директор. Но, по сути, Сашка был такой же бесправной офисной мелюзгой, как и сама Лёка. Только хозяин, суровый и требовательный Краснокутский, был здесь настоящим начальством.

С Сашкой у Лёки установились приятельские отношения.

– О, привет! – весело сказал Сашка. – С днем рождения тебя!

Лицо Лёки вытянулось от изумления, она захлопала подкрашенными, поредевшими за последние годы ресницами, затем все поняла и покачала головой.

– Здрасьте тебе, Сашка! Что с памятью? У меня день рождения двадцатого июля, а сейчас двадцатое июня! И когда ты запомнишь?

Директор звонко хлопнул себя ладонью по лбу.

– Вот же память, зараза! Вечно все путаю! – Сашка развел руками. – Нет, кое-что помню. Клятву пионеров, например, хоть сейчас без единой ошибки расскажу. Или «Песню о буревестнике» пролетарского писателя Максима Горького. «Над седой равниной моря ветер тучи собирает!» Вот зачем, спрашивается, мне помнить наизусть «Песню о буревестнике»? А засела, зараза, в голове накрепко. Лучше бы я помнил наизусть домашний телефон Краснокутского.

– Или когда у меня день рождения! – вставила Лёка.

– Или твою днюху, – согласился Сашка, именуя «днюхой» упомянутый праздник. – Но ты не думай – через месяц обязательно тебя поздравлю! – пообещал он. – С тебя торт!

– Торт мне уже сейчас начинать делать? – елейным голосом уточнила Лёка.

На самом деле ей хотелось, чтобы все, а главное – она сама – забыли, что ей уже двадцать семь, через месяц будет двадцать восемь и она полная неудачница!

– Можешь и сейчас! – милостиво разрешил Саша. – Но чтобы к днюхе свежим остался! О, а это у тебя что?

Лёка протянула Сашке фотографию.

Сашка посмотрел на нее.

– Та-ак. Ну, тебя я узнаю́, – сказал он. – А это что за барышня?

– Талька, – ответила Лёка.

– Как?! – изумился Саша.

– Ви-та-ли-я, – по слогам ответила Лёка. – Так ее назвали родители. Ну а друзья называли Талей или Талькой. Мы в одной комнате в общаге жили.

– А в чем это она?

– Форма такая, – ответила Лёка. – Она в казино крупье работала.

Сашка присвистнул.

– Наверное, хорошие деньги получала! А ты чего же в казино не пошла? Не хотелось или не взяли?

– Не хотелось, – отрезала Лёка.

На самом деле хотелось, еще как хотелось!

После первого курса, когда лютое безденежье совсем достало, Лёка и Талька подались на курсы крупье. В то время это было едва ли не единственной возможностью и учиться, и хорошо зарабатывать.

Стать крупье Лёке не удалось, и это был вообще первый случай, когда Лёку куда-то не взяли. Желающих надеть золотого цвета жакет оказалось так много, что всем пришлось пройти короткие курсы с экзаменами. Уже на этих курсах выяснилось, что у Лёки не очень умелые руки – как ни старалась, у нее не получалось тасовать колоду как мастерски, ловко и эффектно, как у той же Тальки. И шарик на рулетке кидать так, чтобы попал куда нужно, тоже не получалось. И в уме она считала не всегда правильно.

В общем, на эту работу взяли других. Но свеженькая, хотя и гордая девушка приглянулась управляющему, и Лёке предложили место официантки в ресторане при казино. Договорились, что она станет крупье, если кто-то из новичков не справится.

Что ж, официанткой так официанткой! Лёка не расстраивалась – надо же с чего-то начинать. Тем более что с локонами до плеч и ярким маникюром, на огромных каблучищах она выглядела очень эффектно. Ей казалось, что, как только она войдет в зал, кандидаты в «принцы» будут смотреть лишь на нее и думать лишь о ней.

Но ничего подобного не произошло – интересные молодые люди, вполне годившиеся в «принцы», занимались только едой и напитками. Привыкшая быть в центре внимания Лёка была в шоке: как молодые мужчины могут относиться к ней – такой прекрасной – будто к мебели?!

Что ж, может быть, здесь и не найдешь «принца» – решила она после первого рабочего дня. Все-таки Золушка была замечена своим избранником именно на балу, а не когда сковородки драила. Но сделать карьеру здесь все-таки можно…

Все перечеркнул третий день, когда Лёка уже успела устать от новой работы и еще не успела к ней привыкнуть.

Позже она часто думала о том, что во всем виноват управляющий: наорал, гад такой, когда Лека присела отдохнуть на кухне, – от проклятых туфель гудели ноги. Сытый голодного не понимает, и потому управляющий, сроду на каблуках, конечно, не ходивший, ни про какие ноги слушать не стал и погнал Лёку в зал.

В зал Лёка вошла, как сжатая пружина. Был вечер субботы, и в ресторане было полно народу. Нет, не присесть ей в ближайшие часы, ни на минутку не присесть, – решила Лёка. Она совсем уж было обозлилась, но тут ей пришлось идти к столику молодых людей. Лёке вдруг показалось, будто в ее жизни что-то начинает происходить: парни были вполне ничего, да еще и вдруг обратили на нее внимание.

– Ой, смотрите, какая красавица! – сказал один.

– А Петрович, оказывается, умеет подбирать персонал! – заметил второй.

Петровичем звали владельца казино.

– Где вы были так долго, девушка? – спросил третий. – Мы без вас совсем заскучали!

– Здесь, – ответила Лёка. – Я все время здесь. Меня нужно только заметить.

– Не может быть, чтобы у такой красавицы не было молодого человека! – заметил тот, кто обратился к Лёке первым.

Из всех троих он был самым красивым, и Лёке захотелось, чтобы ее «принцем» оказался именно он.

– Разговоры на личные темы с клиентами у нас строго запрещены, – лучезарно улыбаясь, промурлыкала она. – Вы заказывать что будете?

– То есть поговорить после смены я могу? – уточнил «принц». – И угостить вас розовой форелью?

Ответить Лёка не успела.

Сидевшая в одиночестве за соседним столиком богато одетая, явно пьяная, и, как показалось Лёке, потасканная дама гаркнула на весь зал:

– Эй, девка! Еще виски неси!

– Одну секунду, подождите, пожалуйста, – отозвалась Лёка.

Она была раздосадована – впервые в жизни ее приглашал на свидание такой элегантный мен, а она даже не успела ответить.

– Тащи по-шустрому, девка! – не унималась дама. – Ишь, перед кобелями хвост распустила. И вилку чистую подай! Не видишь – я уронила. Не грязной же ваши помои ковырять!

Лёка вспыхнула и подошла к столику дамы. Управляющий учил официантов всегда улыбаться клиентам, и сейчас Лёка не забыла надеть на лицо улыбку.

– Извините, но у нас отличный повар, наша еда не помои! – елейным голосом произнесла она. – И девки, извините, в борделе, а здесь – официанты. Какое виски будете заказывать?

Парни за своим столиком переглянулись – Лёка это заметила. Ей показалось, что им понравилось то, что она не позволила этой тетке себя унизить.

– То, что и раньше! – Бабища сверкнула глазами. – И язык свой придержи! Всякое быдло будет меня поправлять. Тарелки с едой таскает, а туда же, поучать!

Будь Лёка чуть старше, она просто извинилась бы и попросила бы обслужить этот столик другую официантку. Но ей еще не исполнилось и девятнадцати, а рядом были зрители – такие интересные, такие элегантные!

Она покраснела, вытянулась в струнку, выдвинула вперед подбородок и стала похожа на солдата перед боем.

– Можно разносить клиентам еду и не быть быдлом! – отрезала она, ни на миг не переставая улыбаться. – А можно обвешаться золотыми кольцами, как новогодняя елка, и все равно им остаться! Вам, извините, виски со льдом или без?

Юноши за столом присвистнули, как показалось Лёке, восхищенно.

Бабища побагровела.

– Слышь, коза драная! Ты мне зубы не заговаривай! Ты на кого наезжаешь?! – Она опустила руку на спинку стула, готовясь, если нужно, встать. – Да ты знаешь, кто я такая?! Если я захочу, ты тут сральни мыть будешь, понятно?

– Ну да, сейчас, уже побежала! – воскликнула Лёка, закипая. – Там как раз кто-то мимо унитаза наблевал, вымыть нужно. Знать бы – кто?!

Кандидаты в «принцы» переглянулись за своим столом, прыснули, а потом дружно оглушительно заржали.

Бабища вскочила.

– Ты это мне, падаль малолетняя? Ты на кого хавальник раскрываешь? Да я тебе!..

И сделала попытку вцепиться Лёке в волосы.

У Лёки побагровели щеки, в голове зазвенело. В ней заговорила горячая кровь отца. Как он направил пистолет в грудь другу после того, как тот выстрелил, и не думал о последствиях, так и Лёка не стала думать о последствиях тоже.

Она с силой оттолкнула от себя вопящую тетку. Ничего страшного не произошло – та просто плюхнулась назад на свой стул, но тут ножка стула подломилась, и особа растянулась на полу.

Дальнейшее Лёка помнила смутно. Тетку поднимали, перед ней лебезили и извинялись, она орала на весь зал, требовала телефон, чтобы позвонить мужу.

Управляющий притащил Лёку в подсобку.

– На твое барахло! – Он швырнул Лёке ее документы. – И вали отсюда!

– Почему?! Я ничего не сделала! Я просто защищалась! Она хотела меня ударить!

– Да ты знаешь, кто это такая?! Это жена Саши Бешеного, бандита. Месяца два назад в ресторане «Рассвет» какой-то официант что-то не то ей сказал, так его отлупили – в больнице лежал! Он ей просто два слова сказал и таких люлей получил! А ты ее ударила!

– Я?! Я ее не била! Она сама упала!

– Как же – сама! Бегом отсюда, через черный ход! Она уже позвонила!

– А деньги за два дня? Я ведь заработала?..

– Какие деньги?! Пулей отсюда, остолопка!

И Лёка побежала, побежала через черный ход. Там было темно и пахло тухлятиной, ноги попадали мимо ступенек, отлетел каблук. Пришлось убегать, как Золушка, босиком, с одной туфлей в руке. Почему-то ни один из кандидатов в «принцы» даже и не думал ее догонять.

Потом Талька рассказала, что в казино на самом деле приезжали какие-то люди, хотели с Лёкой «побеседовать». Уму непостижимо, как управляющему удалось убедить Сашу Бешеного, что он взял на работу официантку, не спросив у нее документы, и теперь не знает, где ее искать. Прошли годы, и Лёка поняла, что Бешеный просто устал от скандалов, которые устраивала его жена, и Лёку не нашли потому, что не очень-то и хотели найти.

А тогда она перепугалась сильно. Две недели прожила дома у однокурсницы – боялась, что люди Саши Бешеного приедут в общежитие. Но те не приехали. У Тальки, правда, несколько раз спрашивали, не знает ли она полоумную официантку, которая избила богатую клиентку. Но Талька не выдала, сказала, что не знает. Лёка была ей за это очень благодарна. Наверное, жутко было отвечать на вопросы бритых дядек со зверскими рожами в малиновых и зеленых пиджаках, убедительно врать и не показывать, как у самой трясутся поджилки!

Так все и закончилось. С тех пор, конечно, Лёка и думать не могла, чтобы работать в каких-то ресторанах или казино. Несколько лет она боялась даже просто появляться там, где могла столкнуться с женой Саши Бешеного.

Эх, вот же проклятый характер! Может, именно тогда она упустила свой шанс? Может, если бы она тогда умерила свои амбиции, судьба ее сложилась бы иначе и она сейчас не торчала бы в этой занюханной фирмочке?

Или это был не шанс? Или она зря отказалась торговать косметикой в ЦУМе, рассудив, что это чисто бабский отдел и свободный мужик туда может заглянуть только спьяну? И ошиблась! Знакомая – Валька Ткаченко – именно там богатого мужа подцепила. Он пришел покупать маме французские духи ко дню рождения – бывает же такое! Теперь Валька живет в особняке, а Лёка ютится в общаге.

Или она сделала ошибку, когда отказалась поступать в аспирантуру? Может, это был ее шанс? Хотя разве ж это шанс? Она на днях встретила свою одногруппницу, которая осталась на кафедре. Усталые глаза, немодная прическа, старая кофта… Какой уж это шанс! Это все равно что вернуться в Штыбово и работать школьной учительницей биологии. Ну, или почти все равно.

Неужели то, что у нее есть сейчас, – навсегда? Вот этот стол у пыльного окна, а рядом идиотское денежное дерево, от которого ни денег, ни удачи, и писк воробьев за окном? Картонные ящики, всю жизнь – картонные ящики?.. Неужели она проторчит в этой фирмочке до старости? Когда же она упустила свой шанс? Когда?!

2

– Эй, Лёка? Ты что, заснула?

Голос Сашки вывел ее из оцепенения.

– Что? Да нет, просто задумалась. Не обращай внимания.

Сашка кивнул. Разговор оборвался.

Между тем начинался рабочий день. Лёка сварганила себе кофейку и, похлебывая ароматную жидкость, взяла с Сашкиного стола мобильный телефон – общий, офисный.

Она полистала телефонную записную книжку, нашла нужный номер и позвонила в Новостахановск.

– Алло, Геннадий Михайлович, здравствуйте, – заговорила она медовым голосом, когда на том конце ответили. – Это из фирмы «Суперупаковки» вас беспокоят.

– Это из Большеграда? – уточнил тяжелый голос в трубке.

– Да, из Большеграда, – подтвердила Лёка. – Я прислала вам наше коммерческое предложение, и мы с вами договорились обсудить все сегодня с утра, и…

– Да, я помню, – нетерпеливо перебил ее голос. – Вы предлагаете ящик шестнадцатого ГОСТа, картона марки КГ, по тридцать две копейки за штуку, да?

– Да, – Лёка даже кивнула, хотя собеседник и не мог ее видеть. – Вообще-то у нас есть все основные размеры ящиков, любых ГОСТов, какие только захотите, к тому же мы можем делать эксклюзивные…

– Все это понятно, – опять перебил ее собеседник. – Вот только у меня на столе еще три коммерческих предложения, и у всех одно и то же – шестнадцатые ящики, марка КГ и цена, как у вас, тридцать две копейки! Вы используете нашу бумагу или польскую?

– Нашу, – ответила Лёка. – Большеградской бумажной фабрики.

– И у других – бумага из Большеграда, – сообщил голос. – Так что всё, как у вас, и мне нет смысла отказываться от проверенных поставщиков и начинать работать с вами. Снизьте цену хотя бы на две копейки, тогда мне будет интересно.

– Хорошо, мы рассмотрим ваше предложение, – сказала Лёка и нажала кнопку отбоя.

– Ну что там? – спросил Сашка.

– Шизик, блин! – сказала она громко и положила трубку на стол.

В это время в офис влетел Денис – менеджер по снабжению.

– Кто шизик, я? – поинтересовался он на ходу. – Нехорошо обзываться за глаза!

– Да не ты! – с досадой сказала Лёка. – А этот хрен новостахановский!

– Чего так? – полюбопытствовал Денис.

Он уже подошел к своему столу и грузно плюхнулся на стул.

Лёка хмуро посмотрела на Дениса – он всегда раздражал ее. Толстый, неопрятный – такие мужчины выводили чистюлю Лёку из себя. Вот и сейчас она с брезгливостью заметила, что он, конечно, небрит, а на рубашке у него расплылись пятна от пота. И в углу губ крошка – наверное, на ходу свои любимые булочки с изюмом жрал. Чмо в костюмчике! Хорошо, что хотя бы ногти на пальцах не обкусывает!

И уж конечно, он не сказал, что у нее сегодня день рождения! Сашка ошибся, но ей было даже немного приятно. А Денис никогда не старался сделать ей приятно. Лёка готова была поспорить, что и двадцатого июля он ни о чем не вспомнит!

Толстый менеджер по снабжению нисколько не нравился Лёке, но его полное равнодушие задевало ее. Денис был влюблен в собственную жену, и ему было настолько плевать на всех остальных женщин, что Лёка не могла это спокойно выносить. К тому же он был очень умен, язвителен и на каждую Лёкину колкость мог ответить двумя. Из-за этого они находились в состоянии непрекращающейся войны.

– Он хочет, чтобы мы уступили две копейки на ящике, – сообщила Лёка.

– И работали совсем без прибыли? – поднял брови Сашка. – У нас ведь на шестнадцатом ящике именно две копейки в прибыль заложено!

– В общем, голяк, – сказала Лёка и открыла чудовищных размеров ежедневник.

Она стала искать последние записи, чтобы вспомнить, во сколько еще мест она отправила коммерческие предложения.

– Он говорит, что у него на столе еще три коммерческих предложения, и у всех цена, как у нас! – сказала она, не отрывая глаз от ежедневника. – Как такое может быть? Не понимаю!

– Это потому, что ты ботаник, а не экономист! – заявил Денис.

– Я физиолог человека, – отрезала Лёка. Она нашла нужную страницу и поставила напротив телефона новостахановского «шизика» жирный минус. – Не понимаю, при чем тут мое образование!

– При том, родная! – сказал Денис и начал поучать тем профессорским тоном, который доводил Лёку до белого каления: – Известный и в свое время очень уважаемый экономист по имени Карл Маркс считал, что большие прибыли возможны лишь при монополии, а не при настоящей конкуренции. При настоящей конкуренции стоимость товара неминуемо стремится упасть до себестоимости!

Лёка оторвалась от записной книжки – она ничего не поняла.

А вот Сашка понял.

– Бред, – заявил он. – Тогда бы просто никто не работал!

Денис встал, подошел к общему столику и включил электрочайник.

– Люди работают не потому, что им хочется, – сказал Денис, насыпая себе в чашку кофе и сахар. – Люди работают потому, что иначе просто сдохнут с голоду!

Чайник быстро закипел, Денис налил в чашку кипятку и принялся размешивать сахар. Он так громко звякал ложкой о стенки чашки, что у Лёки тут же заболела голова.

– Представьте – в мире есть только две фирмы, производящие картонные ящики, – начал лекцию Денис, а ложка звякала и звякала. – К примеру, это мы и «Гелиос». Если наши хозяева смогут договориться, то можно иметь любую прибыль, хоть червонец за ящик. И их будут покупать – нельзя же без ящиков! Так выглядит монополия, и именно против таких договоров должен бороться антимонопольный комитет. Но! – Денис важно поднял вверх толстый указательный палец. – Если наши хозяева ненавидят друг друга – вот как сейчас, – то договориться между собой они никак не смогут! И в таких случаях начинается настоящая конкуренция, с ее жесткими законами…

– Дениска, нельзя ли покороче? – поморщившись, перебила его Лёка.

– Нельзя, – покачал головой Денис. – Если хочешь знать, в каком мире живешь, то слушай и не чавкай! Так вот, представьте – где-то открывается какой-то заводик, производящий, скажем, чипсы. Им, конечно, чипсы нужно во что-то паковать – скажем, в стандартный ящик, ГОСТ номер шестнадцать. Мы им предлагаем – девяносто восемь копеек за ящик. А что – отличная прибыль, ведь себестоимость этого ящика тридцать копеек. А «Гелиос» им – девяносто пять копеек за ящик! Они, конечно, тут же начинают облизываться на предложение «Гелиоса». Но тут и мы, конечно, чуток уступаем – девяносто копеек. Но «Гелиос» опять тут как тут: его новое предложение – восемьдесят пять копеек!..

– Ну вот – занудил, занудил! – сказал Сашка.

Но Денис лишь отмахнулся от него.

– Самое смешное, – продолжил он, – что себестоимость ящиков у нас одинаковая – это ведь ящик, а не ноу-хау какое! Их последний миллион лет все делают одинаково, и улучшить технологию просто нельзя. В итоге и мы, и «Гелиос» остановимся на тридцати двух копейках, то есть на двух копейках прибыли за ящик, и дальше опускать цену не будем. Дальше просто нельзя опускаться, ведь нельзя работать без прибыли. Вот и получится, что мы опустили цену почти до себестоимости. Так случилось и сейчас. Законы экономики, дорогая Лёка, законы экономики! – закончил Денис эффектно, сильно качнул ложку и перевернул чашку.

Парящая коричневая жидкость вылилась на столик.

– А не свинячить нельзя?! – взвилась Лёка.

– Угомонись, сейчас вытру! – сказал Денис и принялся губкой для посуды стряхивать кофейные лужицы со стола на пол.

– Ты так весь пол уделаешь! – не унималась Лёка. – Губкой промокай и в раковину неси!

– Тебя забыл спросить, – буркнул Денис и залился румянцем ото лба до шеи.

Красное лицо означало, что сейчас может начаться буря. При всем своем уме Денис был раздражителен, и Лёке ничего не стоило разозлить его. Тем не менее Денис пока что старался избежать крика и даже принялся вытирать столик так, как сказала Лёка.

Но Лёкина злость и не проходящее с утра чувство собственной ущербности требовали выхода.

– Ты представляешь – вчера рассыпал сахар в шкафчике, – язвительно сообщила она Сашке, имея в виду, конечно, Дениса. – И не убрал, а к стенкам подсунул, чтобы мы не заметили или чтобы за него убрал кто-то другой. Как с ним жена живет – не понимаю! Постоянно убирать за таким поросенком!

Денис управился со столом и принялся делать следующую чашку кофе.

– Зато я прекрасно понимаю, почему ты живешь одна, – сказал он, чеканя слова. – Тебя ведь ни один мужик не выдержит. Даже твой Димка сбежал, а уж он точно был ангел!

Лицо Лёки покрылось пятнами – Денис знал, о чем нужно говорить, чтобы ударить ее больнее.

– Димку я сама вытурила! – взвизгнула она. – Он был такой же ушлёпок, как и ты!

– Ну да, ну да, – криво усмехнулся Денис, садясь за свой столик. В руке у него была чашка кофе – на этот раз все получилось как надо. – Просто бедняга не укладывался в твои представления о «принце». Ну, и как сейчас, нашла «принца»-то?

Лёка только презрительно фыркнула в ответ.

А ведь действительно – зачем она прогнала Димку? Они были знакомы со студенческих времен и прожили вместе три года. С легким характером, веселый, душа нараспашку, он отлично умел развлечь Лёку – играл ей на гитаре, рассказывал смешные истории. У него была прекрасная память, и истории никогда не повторялись. Непонятно только было, откуда он их берет – неужели выдумывает сам?!

– А с другой стороны – вот повезло-то мужику, – продолжил Денис, сверкая глазами. – Живет сейчас с какой-нибудь тихой девушкой, и только в кошмарах ему снится, как Лёка его пилит!

– Ага! Живет с какой-нибудь лохушкой, которой ничего от жизни не нужно! – выпалила Лёка. – И ему самому ничего не нужно. Он ни к чему не стремится и ничего не хочет! Ему бы только в своих деревяшках копаться!

На самом деле она не видела Димку очень давно и не могла знать, живет он с кем-то или нет. Лишь за одно можно было ручаться – Димка до сих пор работал где-то столяром. Делал двери, лестницы, перила. Часами строгал деревянные чушки, потом фрезеровал, потом шлифовал. И был вполне доволен жизнью! Чмо болотное!

Денис отпил кофе, громко втягивая в себя ароматную жидкость.

– Мне всегда было интересно, почему некоторые женщины считают, что должны вкладывать в отношения меньше, чем мужчины? – спросил он язвительно. – Вот ведь как получается – в отношениях женщина отдает себя мужчине. Так ведь и мужчина отдает себя ей! Но вместе с собой он должен отдать еще кое-что, а именно…

Денис принялся загибать короткие толстые пальцы:

– Машину, квартиру, дачу и мопед в придачу! Почему так, а, Лёка? Скажи, что в тебе такого есть, что бы требовало вместе с душой и телом мужика еще и такого довеска?

– На дебильные вопросы не отвечаю, – заметила Лёка холодно.

– Нет, я просто выяснить хочу! – воскликнул Денис. – Что в тебе особенного, Лёка? За что бедному мужику доплачивать нужно, а? Итак, будем считать. Девственности – нет! – Он загнул палец на толстой руке.

Лёка презрительно фыркнула еще раз.

– Какой-то особой красоты – нет! – Денис загнул второй палец. – Нет, ты, конечно, симпатичная, но в нашей стране только выйди на улицу – дамы поприятнее тебя попадаются на каждом шагу!

Лёка выразительно пожала плечами – не спорить же с дураком, у которого совсем нет вкуса!

– Не дура, – продолжил Денис, – но какого-то особо выдающегося ума – нет. Каких-то особенных талантов – нет. Ты ведь не скрипачка, не художница и не чемпионка мира по самбо. Стихов не пишешь, повести и новеллы не сочиняешь, вечные двигатели не изобретаешь.

– А ты, наверное, этих двигателей с десяток изобрел, да, Дениска? – вставила Лёка.

– Мы сейчас не обо мне говорим, – не дал изменить тему Денис. – Про характер я уже молчу – в жизни не видел большей себялюбки! Самолюбки!.. Ну, короче, эгоистки!

– В зеркало чаще смотри – увидишь! – Лёка засмеялась.

Смех получился натянутым, искусственным.

Денис не обратил на ее слова и ненатуральный смех никакого внимания.

– Кто в прошлом месяце бортанул мужика только потому, что он приехал на свидание за рулем «Жигулей», а не на иномарке? – продолжил он. – Не могла подождать, пока он на хорошую тачку заработает? Все и сразу хотела?

Сашка прыснул – Денис вспоминал Лёке эту историю каждый день.

– Да пошел ты! – вспыхнула Лёка. – Дело не в машине, а в том, что он мне мозги пудрил! Типа какой он крутой, пальцы веером… а приехал на такой развалюхе! Стекло скотчем заклеено, задняя дверца не открывается… Я, между прочим, не могу провести всю жизнь, разгадывая – врет ли он мне сейчас или нет! Лучше еще подожду – мужиков много, а я одна!

– Та-ак! Значит, мы опять не работаем, а мужиков обсуждаем? – раздалось в дверях.

Сашка, Денис и Лёка примолкли и как-то подтянулись – этот тон они знали хорошо, и он означал, что хозяин фирмы не в духе.

В дверь вошел мужчина лет тридцати пяти и мрачно посмотрел на своих работников.

– Я вам за что бабки плачу?! – начал Сергей Николаевич. – За бла-бла-бла? Так, Саша – ты посчитал, сколько будут стоить для «Вело-Мото» их собачьи эксклюзивные ящики?

– Считаю, Сергей Николаевич! – тоном провинившегося школьника ответил Сашка. – Все будет через полчаса!

– Ага, охотно верю! – поморщился Краснокутский. – Вы еще час будете выяснять, кто кого подколет круче – Лёка Дениса или Денис Лёку! Так, Дениска, теперь ты! Ты готовишь закупку на «Бумажке»?

«Бумажкой» в офисе именовали местную бумажную фабрику, на которой закупали сырье для изготовления ящиков.

– Конечно, Сергей Николаевич! – ответил Денис. – Через час заявка будет у вас на столе.

– Через пятнадцать минут и не позже, Денис! – рявкнул Краснокутский. – И не забывай, что месяц заканчивается. Посмотри, что у нас получается с НДС! А то влетим, как в прошлом месяце!

– С НДС не влетим, – пролепетал Денис. – У нас бухгалтер – младшая сестра старика Хоттабыча.

– Молчать! – взревел Краснокутский. – Много ты понимаешь!

Вопрос налогов был для Краснокутского болезненным – честно выплачивать все положенное государству у него никак не получалось. В конце месяца приходила бухгалтер и с помощью ловких манипуляций помогала Сергею Николаевичу от части налогов уклоняться.

Когда-то остряк Денис пошутил, предложив Краснокутскому открыть частную бухгалтерскую школу имени Ганса Христиана Андерсена – мол, в наших отчетах не больше правды, чем в его сказках. После этой шутки Краснокутский покрылся пятнами и орал, не переставая, минут пятнадцать. Теперь он раз за разом взрывался, стоило Денису намекнуть на манипуляции с налогами. За шалости с налоговыми декларациями можно было потерять фирму, а может быть, и свободу.

– Так, теперь ты, Лёка! – с ледяной улыбкой, делавшей его похожим на проголодавшегося удава, сказал Краснокутский.

– Да, Сергей Николаевич?

– Когда у нас в последний раз появлялся новый клиент, ты мне не скажешь? Полгода назад?

– Нет, ну что вы! – возмутилась Лёка. – Два месяца назад. Чипсы «Солнечный зайчик».

– Ах, ну да, ну да, как же, как же! – протянул Краснокутский издевательски. – Жалкая тысяча ящиков в месяц!

– Три тысячи, Сергей Николаевич! – На глазах Лёки выступили слезы.

Что это с ней? Нервы ни к черту. Валерьянки, что ли, выпить… Раньше она сырость не разводила из-за воплей какого-то козла! Еще и Денис этот…

– Ах, три тысячи! Это, конечно, меняет дело! – Краснокутский картинно развел руками. – Не двадцать, а шестьдесят тугриков прибыли в месяц!

– Больше, Сергей Николаевич! – возразила Лёка. – С каждым добавочным ящиком уменьшается доля аренды и расхода электроэнергии, если пересчитывать на каждый ящик, поэтому…

– Прекрати! – оборвал ее Краснокутский. – У Дениски умничать научилась? Я все это знаю, Оленька! А вот ты, наверное, не знаешь, что мне не нужен менеджер по сбыту, который не способен каждый месяц находить хотя бы по одному новому клиенту! И не на три тысячи ящиков, а хотя бы на двадцать тысяч! И нечего реветь – бери телефон и звони, звони! А потом отрывай от стула свою толстеющую задницу и езжай к клиентам с образцами!

Он на миг замолчал и обвел взглядом своих съежившихся сотрудников.

– В общем, с добрым утречком! – сказал Краснокутский. – Надеюсь, я вдохнул в вас энтузиазм, и вы ощущаете бодрость во всем теле? Работайте, дети мои!

– Лучше всех в колхозе работала лошадь, но председателем колхоза так и не стала, – еле слышно буркнул себе под нос не укрощенный до конца Денис.

– Что?!

– Ничего, Сергей Николаевич! Уже работаю.

Краснокутский в последний раз хмуро посмотрел на сотрудников и пошел в свой кабинет.

Сашка тут же принялся расчерчивать эксклюзивный ящик, Денис полез в компьютер, а Лёка, шмыгая покрасневшим носом, схватилась за ежедневник. Слеза, и еще одна слеза упали на страницу, и цифры, написанные гелиевой ручкой, расплылись.

Почему на нее орут? Почему уже десять лет, как на нее все орут?! Когда же это закончится? Нет, не так – неужели это не закончится никогда?

Зазвонил телефон.

Лёка вздохнула и взяла трубку.

Рабочий день продолжался. Обычный рабочий день. Такой, как сотни других.

3

Вечером Лёка вернулась в свою комнату в общежитии и, не раздеваясь, плюхнулась на кровать с панцирной сеткой. Кровать, как всегда, заскрипела в ответ, будто жалуясь.

Лёка вздохнула – настроение было отвратительное! Полный отстой – «принца» нет, Краснокутский, козел, орет целыми днями, общежитие это надоело до чертиков!

С тех пор как умерла мама, прошли годы. Родительский дом стоял пустым. В родном городке Штыбово, как и во многих маленьких городках, не было работы, и жилье стоило гроши. Лёка не пыталась продать дом – бессмысленно. За вырученные деньги она не смогла бы купить в Большеграде даже курятник на окраине! А возни было бы столько, словно она продавала бы особняк. Так что – общага, все та же постылая общага! Единственным достижением можно было считать то, что в рассчитанной на двоих комнате общежития она жила одна. За это каждый год Лёка выкладывала комендантше по двести долларов – деньги не большие, но и не малые! К тому же все это было незаконно, а значит, ненадежно. Сменится комендантша, придет новая и выставит Лёку за дверь. Или, что вероятнее, увеличит сумму ежегодного «презента» в конверте – тоже минус. И ведь Лёка на все это пойдет, никуда не денется! Снимать в одиночку квартиру, даже однокомнатную, ей не по карману. Ну что за жизнь, а?!

Она недовольным взглядом осмотрела комнату. Старая скрипучая дверь, идеально поклеенные, но простенькие обои, дешевые занавески.

Огромное зеркало на стене – как же без него?

Лёка встала с кровати, подошла к зеркалу, придирчиво оглядела себя. И чего это Краснокутский сказал, что у нее толстеющая задница? Задница как задница, если и великовата, то совсем чуть-чуть. И вообще – какое ему дело?! Умеют же некоторые задеть! И так настроения не было никакого!

Взгляд оторвался от зеркала и скользнул по стене.

На стене – одна-единственная фотография, с мамой. Это еще Вася в Штыбове фотографировал.

Была и вторая фотография – их группа в университете, но ее Лёка сняла – на ней был Димка.

Лёка вновь улеглась на кровать. На душе стало совсем скверно.

Зря она сказала Денису, что Димка ничего не хотел от жизни. Он хотел. Поначалу, когда только сошлись, он очень хотел сделать жизнь Лёки такой, как ей мечталось. Лёка мечтала быть женой преуспевающего бизнесмена, и Димка всерьез решил этим бизнесменом стать.

Вначале с приятелем Назаром Остапчуком возили огромные сумки с яблоками, орехами и медом в Москву, там продавали. Долгие изматывающие поездки приносили копейки. Однажды милиционеры на вокзале отобрали всю выручку. После этого Димка ездить в Москву прекратил – нерентабельно.

А Назар наоборот – бросил университет и плотно занялся бизнесом. Этот Назар, кстати, к Лёке дышал неровно и встречаться предлагал еще до того, как она сошлась с Димкой. Лёка его, конечно, бортанула – от одного вида его гнилых и кривых зубов ее воротило. Она была «звезда», и ее «принц» не должен был быть страхолюдным! Теперь Назар возит в Москву те же яблоки, только не сумками, а фурами. Говорят, купил себе квартиру, машину… А еще сварганил себе в какой-то суперклинике голливудские зубы, да и вообще – офигенный мен, как говорили Лёка с Талькой в далекой юности. Может, в те славные времена стоило присмотреться к этому кандидату в женихи повнимательнее? Хотя угадать в этом гадком утенке будущего прекрасного лебедя было, конечно, невозможно. Тем более что на горизонте маячил Димка.

Перестав возить яблоки в Москву, Димка начал работать по сигаретам и жвачке. В те времена в университете был такой порядок – староста получал стипендию на всю группу, а потом раздавал ее студентам. В группе, где училась Лёка, старостой как раз был ее Димка. Однажды Димка получил на руки стипендию группы и решил ее «прокрутить». Взяв все деньги, он поехал в соседний город, на оптовый рынок. Там накупил сигарет «Челленджер» – огромную хозяйственную сумку – и несколько пачек жвачки Love. В Большеграде они с Лёкой все это сдали в киоски на реализацию.

Но товар продавался не так чтобы очень хорошо. В итоге получилось практически по нулям, а в двух киосках деньги не вернули вообще. К тому же студенты, которым на две недели задержали стипендию, устроили жуткий скандал, так что незадачливого бизнесмена едва не поперли из универа.

Потом была торговля в общежитии. Студенты огромной десятиэтажной общаги не хотели утруждать себя и топать пятьсот метров до ближайшего магазина. Поэтому в нескольких комнатах процветала мелкая торговля – водку и сигареты покупали оптом, а потом с хорошим наваром сбывали в розницу. Кое-кто приторговывал коноплей. От этого Димка и Лёка отказались сразу – наркотики дело грязное. А водка – что? Водка для нашего человека – это свое, родное!

Поначалу бизнес пошел живенько. Димка приосанился, купил новые джинсы, дважды сводил Лёку в хороший ресторан, но тут все и закончилось. В общежитие повадились рэкетиры. Димку с Лёкой, правда, не тронули, но конкурента Борьку Малого сильно избили и даже пытали электрической плиткой – выясняли, нет ли у Борьки где нычки с деньгами.

У Борьки хватило смелости пойти в милицию. Рэкетиров арестовали и даже посадили. Но общежитие потом сотрясали такие проверки, что все торговые точки – и Димкину тоже – пришлось срочно закрывать. Бутылки с непроданной водкой потом долго болтались под ногами – сам Димка когда-то в тяжелой форме переболел гепатитом и алкоголь не употреблял совсем.

Позже, уже после окончания университета, была попытка заработать квартиру – наследство одинокой старушки. Договор был простой – Димка с Лёкой ухаживают за старушкой до самой смерти, кормят-убирают, лечат-развлекают, а она за труды завещает им квартиру. Квартира у старушки была прекрасная – с окнами, выходившими на красивейший парк. Димка прикидывал, что после смерти старушки квартирку можно будет выгодно продать. Денег должно было хватить и на скромное жилье на окраине, и на открытие какого-нибудь бизнеса.

В то время Лёка уже работала в поликлинике. Вдоволь навозившись с кровью, мочой, мокротой и калом, она после смены неслась к старушке, мела полы, мыла посуду, стирала белье, готовила еду. Старушка оказалась покладистой и почти не капризной. Правда, она обожала долгие рассказы о пережитом ею в войну, а также все склоняла Лёку и Димку к уринотерапии[1].

Про войну Димка и Лёка слушали вполне охотно – некоторые истории, рассказанные бабушкой, были поинтереснее кое-каких военных фильмов. От уринотерапии решительно отказались. Лёка – на правах дипломированного физиолога – даже прочла бабушке лекцию о том, что пить мочу это не только отвратительно, но и вредно. И в комнатах иной раз воняет так, что никакие освежители воздуха не помогают! Бабушка, кажется, не поверила, но приставать перестала.

В общем, дело шло. Димка покрасил белой краской древние батареи и поменял петли в полуразвалившихся шкафах. Уже купили новые обои, чтобы поклеить их и обновить стены, но тут грянул гром.

Старушка оказалась не совсем одинокой. Выяснилось, что у нее была сестра, с которой они рассорились лет тридцать назад. Сестра давно скончалась, но остались племянники, о которых старушка почему-то не упоминала. Племянники, прослышав, что прекрасная квартира у живописного парка может достаться неизвестно кому, приехали, навезли подарков и вмиг с престарелой тетей помирились. Лёку и Димку, разумеется, выставили вон. Бизнес провалился. Обои потом поклеили у себя в общежитии. Вот они до сих пор и красуются на стенах как напоминание о несбывшихся мечтах!

А потом Димка пошел в столяры. Приятель работал на фирме, которая делала двери и окна, и ему нужен был помощник. Сказал, что всему научит. Лёка тогда над Димкой посмеялась – какой из него столяр? Он даже шнурки как следует не смог научиться завязывать – всё они у него развязывались.

Но дело пошло. Димка быстро овладел этим ремеслом и вскоре уже хвастался Лёке, какие он сделал прекрасные двери да как ловко вставил заказчику новое окно.

И вот тогда Лёка его возненавидела. За то, что он оказался таким счастливым в этой, как по ней, недостойной профессии. За то, что отказывался искать другую работу. За то, что не хотел дальше расти. За то, что не собирался ничего менять.

Столяр Димка приносил домой неплохие деньги и начал поговаривать о том, что нужно бы откладывать на будущую собственную квартиру. А Лёку коробило от его довольного лица. Да, конечно, любому человеку нравится заниматься тем, что у него получается, и в том, что Димка был счастлив в столярной мастерской, не было ничего необычного. Но во время все чаще случавшихся приступов злобы Лёка шипела себе под нос:

– Столяр! Простой столяр, блин!..

Да, конечно, многих других женщин устроил бы такой супруг, как Димка – любящий, добрый, не ленивый, непьющий! Но Лёке этого было мало. Она очень любила американский фильм «Форрест Гамп» про честного, хорошего, доброго парня-дурачка и прекрасно понимала главную героиню Дженни. Добряк Форрест любил ее всю свою жизнь, но она только на смертном одре согласилась быть с ним. Очень трудно, знаете ли, смириться с тем, что твоя судьба – добрый, хороший, но слабоумный человек! Особенно угнетало Лёку понимание того, что ради любви к Дженни киношный Форрест стал бы умным, если бы только мог. А Димка не собирался становиться успешным (по Лёкиным меркам) ради любви к ней! Мог, но не хотел! Обидно и досадно.

Пока Димка искал свое место в жизни, было не ясно, выйдет из него «принц» или нет. А когда нашел, стало очевидным – не выйдет. Для Лёки согласиться всю жизнь прожить с обычным столяром казалось крушением всех честолюбивых надежд! Да, конечно, она уже была не наивная семнадцатилетняя девочка, которая считала, что весь мир только и ждет, чтобы упасть к ее ногам. Но жена столяра – это не просто не журавль в небе. Это даже и не синица в руке, а так – плюгавый воробушек. Ради этого не стоило уезжать из Штыбова.

И Лёку понесло. Скандал следовал за скандалом – по малейшему поводу, чуть ли не каждый день. После одной грандиозной ссоры на пустом месте Димка собрал вещи и ушел. Лёка была уверена, что он вскоре приползет к ней – мириться. Но он не приполз. Он вообще после этого случая ни разу не постучался в ее дверь.

Зато начал сниться – не реже чем раз в неделю. За эти сны Лёка себя ненавидела. И дулась на то, что он не приходил. Нет, она ни в коем случае не приняла бы его назад! И все же он не приходил, и от этого Лёка чувствовала себя совсем несчастной.

4

Повалявшись и погрустив с полчаса, Лёка заставила себя встать – было кое-что для поднятия настроения!

Она тщательно поправила на кровати покрывало, затем достала из пакета огромный ананас. Вкуснее был бы торт, но скотина Краснокутский прав – она начала полнеть, а двадцативосьмилетняя толстуха «принца» уж точно не найдет! А от ананасов вроде бы даже худеют. Поэтому именно ананасом Лёка собиралась отметить свои десять лет в Большеграде. Десять лет огромных, сияющих, обманутых надежд!

Отмечать предстояло в совершенном одиночестве, но в эту минуту она была даже рада, что у нее нет друзей. Не хотелось перед ними выворачивать душу наизнанку и, выпив сто грамм, плакаться, что жизнь не удалась. Нет, уж лучше сама с собой.

Вот так… И все же интересно – почему в Большеграде она не смогла ни с кем подружиться? Разве что с Талькой, но об этом не хотелось вспоминать. Все друзья остались там, в Штыбове. Снежка вроде бы вышла-таки замуж за своего Костеньку. Когда они виделись в последний раз? Семь лет назад? Или восемь? Уже и не вспомнить. Вот Снежка злорадствовала бы, если бы могла посмотреть на Лёкину жизнь! А Вася Шишкин не злорадствовал бы. Но где он, Вася-то?

Лёка аккуратно нарезала ананас, потом достала из холодильника початую бутылку грузинского вина. Она любила кислые вина и не стеснялась выпить бокал-другой в одиночестве. После ухода Димки она стала часто прикладываться к бутылке с вином. Ей иногда приходило в голову, что это может когда-нибудь вылиться в нехорошую привычку, но это все потом.

Лёка наполнила бокал, села за стол, но потом встала, решив все-таки переодеться в домашнее. Десять лет в Большеграде – это, конечно, классно, но очень не хотелось отстирывать винные пятна с одежды. Ручная стирка – это так ужасно! И кожа на руках портится. Хорошие кремы для рук влетают в копеечку. Вот бы заиметь машинку-автомат! Только куда ее поставить, в общежитии-то?

Она подошла к шкафу и вдруг заметила наверху свой старый пустой чемодан. Лёка усмехнулась, достала чемодан, смахнула с него пыль, повертела в руках. Чемодан все еще смотрелся обалденно – вот что значит качественная вещь! А сколько с ним было связано надежд – тогда, раньше! Нет, нельзя об этом думать, нельзя плакать! Лёка вновь закинула чемодан на шкаф и задвинула подальше к стене.

Так – не реветь! Рядовой Лёка, отставить нытье – ать-два! Взяли себя в руки, не грустим, переодеваемся и едим. Ананас и вино отлично поднимают настроение! Нам не уже двадцать семь, а всего двадцать семь! И вскоре будет не уже двадцать восемь, а всего двадцать восемь! Вся жизнь впереди!

Лёка быстро разделась, натянула старые легкие джинсы – даже в комнате общежития она не ходила в спортивном костюме. Рубашку она тоже надела джинсовую, очень простую, но безупречно чистую и идеально выглаженную.

Не успела она застегнуть все пуговицы на рубашке, как почувствовала, будто ей на голову со шкафа спрыгнуло что-то легкое и живое. Спустя миг под рубашкой она ощутила маленькие когтистые лапки, как будто огромный жук быстро сбегал по ее телу с головы на пол.

«Это мышь!» – пронеслось в голове.

Не помня себя от ужаса, Лёка отчаянно завизжала, правой рукой изо всех сил рванула на себе рубашку. По всей комнате разлетелись оторванные пуговицы. Одним движением Лёка сбросила рубашку на пол и заверещала опять – из-под рубашки в угол действительно шмыгнула мышь, эта вечная проблема общежития.

Лёка завыла – уже от досады.

Внезапно дверь комнаты отворилась.

– Что тут за дела? – встревоженно спросил внушительный мужской голос.

На пороге стоял парень. Спокойным взглядом он обвел комнату и убедился, что Лёка в ней одна.

– Сбавь децибелы! – прикрикнул он на нее. – Я уже подумал, тебя убивают!

– Мышь! – закричала Лёка, показывая в угол, где скрылся так напугавший ее зверек.

Парень недоуменно посмотрел в угол, потом уставился на Лёку. В этот момент Лёка узнала его – это был сын комендантши, которого она видела мельком пару раз, и звали его, кажется, Стасом. Натренированный взгляд Лёки сразу же отметил дорогие шмотки, фирменные кроссовки, а также обручальное кольцо на безымянном пальце.

В эту же секунду до Лёки дошло, что она стоит перед парнем просто в джинсах и застиранном старом лифчике. Она резко дернула на себя дверь шкафа – дверь открылась, и Лёка за ней спряталась.

– Долбануться – я думал, тут кого-то замочили! – повторил парень и покачал головой. – Ты так орала! А тут просто мыша!

– Ничего себе – «просто мыша»! – судорожно всхлипнув, сказала из-за двери Лёка; она пыталась быстро найти нарядную снежно-белую водолазку. – Я их, между прочим, боюсь!

– Да-а? – с интересом протянул парень. – И я стремаюсь – только летучих! Раз ко мне одна такая залетела, а я ее выгонял. Это ж не мыша, а чума! Она круги нарезала под потолком, потом на пол фигакнулась. Ползет на меня и пищит, трещит, цокает…

– Возмущается? – подсказала Лёка.

Ага! Вот и водолазка! Какая красота – ни пятнышка!

– Что-что? – спросил незваный словоохотливый гость. – А, ну да… Хрен ее знает – может, и возмущается! Я по-мышиному не базарю! И вот ведь гадина – сама меня напугала, а еще цокает, сечёшь?

Он картинно развел руками.

– Не секу, – в тон ему сказала Лёка. – Ты не мог бы выйти? Я оденусь!

– Может, и мог бы, – сказал Стас. – Но ты слушай сюда! Я ее, мышу эту, накрыл пустым ведром, она вроде заткнулась. А потом я ее, гадину, решил на улицу выпустить. Хорошее дело сделать, между прочим! Так она, падла, меня за палец кусанула! Кровищи было! И больно! Я вижу, у тебя типа праздник – винчик, ананасина? – сказал он вдруг безо всякого перехода. – Так я попозжа заскочу? Люблю праздники!

– Заскочи, – ответила Лёка, натягивая водолазку. – Между прочим, когда кусают летучие мыши, надо делать уколы! От бешенства.

– Да, докторша что-то такое плела, – сказал Стас довольно. – Только я… это… ширяться боюсь! Еще с детства. Лучше летучие мыши, чем уколы! Поэтому я забил – и ничё. Все путем – не взбесился, не кусаюсь! Короче, жди меня минут через пятнадцать. Бокалы найдутся или с собой принести?

– Найдутся! – ответила Лёка.

Она никогда не отказывалась выпить вина с интересными мужчинами.

Глава 3

«Принц»

1

Во второй половине декабря Лёка пришла на работу к десяти. Она впорхнула в офис в новенькой серебристо-голубоватой шубке.

– Ух ты! У нас прогресс! – Денис расплылся в язвительной улыбке. – Нам богатенький любовник подарил норковую шубку!

– Серость ты, Дениска! – парировала Лёка. – Эта шубка под норку, классный искусственный мех. Но ты не волнуйся – натуральная норка у меня тоже будет!

– Лёка, ты чего так поздно? – недовольно буркнул Сашка. – Тебе звонили, телефон оборвали. Почему я должен им отвечать, твою работу делать? У меня своей выше крыши! А если бы Краснокутский уже приехал? Он тебя с дерьмом смешал бы!

– Плевать! – ответила Лёка и плюхнулась на свой стул.

– Она Краснокутского больше не боится! – сообщил Денис. – У нее теперь «крыша» есть. Ее Стасик защитит!

Лёка порылась в сумочке, достала зеркальце, посмотрелась в него. Отражение ее вполне устроило. Даже уголки губ перестали смотреть вниз – женщина в зеркале выглядела вполне счастливой.

– Стасиками в моем родном Штыбове называют тараканов, – Лёка вернула зеркальце в сумочку. – А моего принца зовут Станиславом.

– А тебе, «принцесса», не жарко в шубе-то? – не унимался Денис. – Плюсовая температура на улице!

– Не жарко, – улыбнулась Лёка; сегодня ее ничто не могло задеть. – Утром на градуснике было плюс три, а к ночи минус десять может быть. Внимательно смотри на календарь, Дениска, – зима на дворе!

– Ага. Замечательный повод похвастаться новой шубой! – Денис шумно отхлебнул кофе.

Лёка поморщилась.

– А ты в ней в маршрутке ехала? Или «принц» тебе машину купил?

– Машина мне без надобности – у меня прав нет, – ответила Лёка. – Я приехала на такси. В общем, мальчики, времени трепаться нет. К делу – я увольняюсь! Сейчас напишу заявление – и все, пишите письма!

Она достала из пачки листок и действительно принялась писать заявление об уходе.

Денис и Сашка переглянулись, а потом уставились на Лёку.

– Саш, приготовь трудовую, пожалуйста! – попросила Лёка, старательно выводя в заявлении слова «по собственному желанию».

– Лёка, а ты уверена? – спросил Сашка. – Краснокутский тебя назад не возьмет – ты же знаешь, как он относится к тем, кто уходит. Здесь все-таки привычнее, а на новом месте мало ли как сложится!

– Нет никакого нового места! – сообщила Лёка. – С бумажками, звонками, факсами – покончено. Летом будем осваивать новую профессию – пеленки-распашонки, погремушки, бутылочки. А пока просто отдохнем! Опять же – обустраиваться надо. Стас мне квартиру снял. Трехкомнатную! Со стиральной машинкой-автоматом. Первый раз в жизни в такой стираю. Самое полезное изобретение человечества! Лучше телевизора, честное слово! Сама стирает, сама полощет, сама выжимает! Жаль, что сама не гладит. Но ничего – если и такое изобретут, Стас мне обязательно купит. Очень пригодится в моем новом положении!

– То есть ты – беременна? – осторожно уточнил Сашка.

– Ага! – кивнула Лёка, очень довольная. – Я уже думала, что со мной что-то не в порядке – двадцать восемь, а ни разу беременной не была. Но – все получилось! Рожу в конце июля или начале августа. Может, даже на собственный день рождения подгадаю.

Зазвонил городской телефон. Денис приподнял трубку, но тут же положил ее на место. Телефон сразу же завопил снова. Денис положил трубку рядом, на стол. В офисе стало тихо.

– Лёка, дружище – у тебя крыша поехала, – сказал Денис, глядя на Лёку во все глаза. – Он же обычный бандит!

Лёка рассмеялась и долго хохотала, будто Денис отпустил какую-то шутку.

– Забавный ты, Дениска! – ответила она, отсмеявшись. – Во-первых – спасибо за неожиданную заботу, но я тебе не дружище и никогда «дружищем» не была. Во-вторых, он не просто бандит! У него в барсетке – кстати, барсетка из кожи страуса! – визитки всего милицейского начальства, а также больших людей из горсовета…

– Ну да, ну да – он не просто бандит, он высокопоставленный бандит, – перебил ее Денис. – Майкл Корлеоне. После смерти тестя станет Доном Корлеоне[2]. Невелика разница – все равно бандит!

Но Лёка только отмахнулась.

– Не шаришь ты ничего в этой жизни! – сказала она. – Сейчас время такое – сегодня ты бандит, завтра – уважаемый бизнесмен, владелец заводов, газет, пароходов – ну, ты должен был в школе учить!

– Тебе-то с этого что?! – спросил Сашка. – Он же женат! Или собирается разводиться?

Лёка тряхнула головой и порадовалась про себя – волосы были идеально чистыми и прекрасно уложенными.

– Не собирается, – сказала она беспечно. – Чем вы слушаете? Я же все вам объясняла! Его тесть – глава ихней банды, или, как сейчас говорят – бригады. Помните, я рассказывала, как Стас с ним познакомился?

– Помним, – поморщился Денис. – Твой избранник вышел на большую дорогу – начал грабить людей с топором в руках. Подошел к мужику, который вылез из хорошей машины, замахнулся топором, а мужик приставил ему ко лбу пистолет. Так и познакомились. Ты десять раз рассказывала!

– А потом твой Стас понравился дочке этого мужика, и тот заставил его на ней жениться, – добавил Сашка. – Типа купил дочурке муженька!

– И сделал своим заместителем, – добавила Лёка веско. – Ситуация сложная – в чем-то хорошая, в чем-то плохая. Стас может завести себе хоть десять любовниц, и это никак не скажется на его положении. Тесть – сам бабник первостатейный, ни в чем его ущемлять не станет. Это плюс. Но если Стас только подумает бросить свою Светку – ему не жить. Это минус!

– И что – тебя устроит положение вечной любовницы? – поинтересовался Денис. – Ушам своим не верю! Ты ж как тот дракончик в анекдоте – «мне, мне, мне»! Или ты собираешься Светлану отравить?

– Нет, – ответила Лёка серьезно. – Я собираюсь просто подождать. Бандиты редко живут долго, так что тесть Стаса не вечен. Рано или поздно его отнесут на кладбище и положат под огромным черным памятником с надписью: «От братвы». И тогда – Стас мой. У Светки детей нет, а у меня, – она похлопала себя по животу, – будет! И потом – Стас на меня всерьез запал, а она ему – по барабану!

В комнате повисло молчание – мужчины недоуменно переглядывались.

Лёка размашисто подписала заявление и положила Сашке на стол. Тот мельком взглянул на него и полез в сейф – за трудовой книжкой.

– Олька, – сказал Денис, глядя на Лёку очень внимательно. – Ты его не любишь. Ты точно его не любишь!

Лёка передернула плечиками. Она вчера весь вечер прокрутилась у зеркала и знала – от этого движения шубка на плечах переливается особенно эффектно.

– Наверное, ты прав, – ответила она спокойно. – Но я – вменяемая! Он ко мне по-нормальному, и я к нему по-нормальному. Правда, мальчики, – я очень хорошо к нему отношусь. Он классный – веселый, добрый…

– Добрый?! – Лицо Дениса вытянулось.

– Добрый, хотя и бандит, – подтвердила Лёка. – Больше всего на свете он любит возиться с кустами винограда у себя на даче, прикинь? Он мне несколько раз рассказывал, как нужно правильно обрезать виноград и чем его брызгать от грибка и от клещей. Обещает меня научить. Надеюсь, я не сдохну от скуки. А ему в кайф! Короче, разные они бывают, эти бандиты, Дениска! И потом – я уже не малявка, которая думала, что перед ней открыты все дороги. Стас – мой единственный шанс! И я буду с ним по-честному. Я не стану портить ему жизнь – капризничать, тянуть из него деньги или наставлять ему рога. Он мне поможет попасть туда, куда я стремилась столько лет. И я уж постараюсь, чтоб он не сказал: «И на хрена ж я с ней связался!».

– Смотри, Лёка, обожжешь крылья! – сказал Денис.

– Мне уже так говорили, – ответила Лёка. – Но я не боюсь.

Она направилась к двери. Бывшие коллеги смотрели ей вслед.

У двери она остановилась и в последний раз повернулась к ним.

– Чао, мальчики! – победно усмехнулась она. – Не скучайте без меня! Тебе, Дениска, я дарю свою чашку – хоть попьешь кофе из нормальной посуды!

– Мерси-с, барыня! – протянул Денис.

– В общем, пока! – Она легким движением погладила мех своей шубки. – И передайте Краснокутскому, что он дурошлеп! Если не испугаетесь, конечно! Хотя куда вам! Конечно, вы не передадите!

Лёка вышла.

С ненавистной работой в фирме «Суперупаковки» было покончено.

2

С одиннадцати до двух Лёка наводила порядок в новом жилище – чтобы было стильно, дорого, комфортно – короче, классно. Это не утомляло ее – жить так она мечтала всю жизнь.

И это ведь только начало, только начало! Когда-нибудь будет такая же квартира, но своя! Или дом, большой, навороченный – и тоже свой!

Стас приехал в половине третьего.

– Ого, – сказал он. – Тут уже уютненько!

Лёка звонко чмокнула «принца» в щеку.

– Обживаюсь, – ответила она деловито. – Ты сегодня как? На часок? Или с ночевкой?

– Светка меня сегодня не ждет, – Стас хитро ухмыльнулся и подмигнул Лёке. – Она с понятием. Сказано – дела, значит, дела!

Он плюхнулся на широкий диван, расстегнул воротник дорогой рубашки.

– Как ты думаешь, она тебе верит? – поинтересовалась Лёка.

– Как же, держи карман! – уверенно ответил Стас. – Я ж ей не мешаю по курортам одной шастать. Мне по барабану. Только б делала все по уму, чтоб меня братаны в глаза рогатиком не называли. Она может делать что захочет, лишь бы по-тихому. Так и живем!

– Не очень здорово живете! – заметила Лёка. – Я не хотела бы так.

– Жизнь, гадом буду, – сложная штука! – Стас потянулся за гитарой. – Против лома нет приема, а папаша ее велел нам жить дружно. Светка хоть и дочка, а тоже его слушается. Он такой, умеет заставить себя уважать. Не сявка, зря рот не откроет, нет! Но и тому, кто ослушался, спуску не даст!

– Ну, что ж – пусть будет все, как он велел, – сказала Лёка. – А я утку запекла! Ты на кухню пойдешь или тебе сюда принести?

– Сюда, конечно! – Стас подергал струны, потом подкрутил колки, настраивая инструмент. – На Востоке, если ты не в курсе, хавают не сидя, а лежа. Правильной жизни люди!

Пока Лёка накладывала в тарелку куски утки, хлеб, салат, Стас настроил гитару. Брынькнул аккорд «ми минор» и остался доволен. Лёка поморщилась – у Димки гитара звучала лучше. Но Димка – это было так давно…

– В тебе было столько желаний, и месяц над нами светил, – затянул Стас песню Михаила Круга. – Когда по маляве, придя на свиданье, я розы тебе подарил!

Ни слуха, ни голоса у Стаса не было, и потому одна и та же песня всегда звучала у него по-разному. Стас это знал, но петь под гитару не стеснялся. Что тут поделать, если душа просит песни! А способности к музыке – они не у каждого есть. И что? И ничего! Будем петь, как получается, – ведь жизнь одна!

Лёка принесла еду. Стас тут же отложил гитару и принялся уплетать.

Ей нравилось смотреть, как он ест – быстро, жадно, как волк, и в то же время очень аккуратно. Никогда бы Лёка не позволила Димке есть лежа на таком шикарном диване. Но Стас не Димка, и к тому же ее «принц» никогда не ронял на диван ни крошки.

– Все зашибись, – сказал Стас, вытирая жирные пальцы о специальное полотенце. – Но вот только это – не утка! То, что выращено в неволе, – это, в натуре, не утка!

– А что – утка? – не поняла Лёка.

Ей было немного досадно – она потратила на эту утку уйму времени.

– Утка – это дикая птица, которую нужно выследить, застрелить, приготовить на костре – в котелке или на вертеле! – заявил Стас. – Еще можно в грунтовой печи. Вот тогда это будет утка, в натуре!

– У меня нет никакой грунтовой печи, – сказала Лёка. – Здесь третий этаж – откуда возьмется грунт? И я не могу купить дикую утку ни в одном супермаркете Большеграда!

– А кто ж ее покупает в супермаркете? – спросил Стас, вставая. – Мы ее сами добудем!

– Когда?

– Да сейчас!

Лёка вымученно улыбнулась.

– В лес, что ли, поедем?

– Можно!

– Стас, я не собираюсь опять ехать с тобой «на природу», – сказала она как можно мягче. – Я еще не перестала дрожать после предыдущей рыбалки. Если ты не в курсе – я беременная женщина, и мне нельзя спать в палатке в конце декабря! К тому же, если помнишь, в прошлый раз мы так ничего и не поймали.

– Не кипишуй, подруга, – пустыми не уедем! – сказал Стас уверенно. – И спать в палатке не будем. У нас ведь машина, дорогая моя! Захотим домой – сядем и поедем! Или ты диких кабанов боишься?

– С тобой мне ни один кабан не страшен! – натужно улыбнулась она.

Ехать охотиться на утку ей не хотелось. Она не любила лес, но почему именно, объяснять Стасу не стала. Дело было, конечно, вовсе не в кабанах.

Дело было в Тальке.

После Лёкиного фиаско изящная и обаятельная Виталия проработала в казино еще год. Привыкла к хорошим шмоткам, качественной косметике, молотому кофе, дорогим печенюшкам, в общем, к деньгам. Через год казино отошло новому владельцу, и Тальку, как и всех остальных работников, уволили.

Но Талька не расстраивалась, и денег у нее не убавлялось. Она даже и не думала скрывать от Лёки, что зарабатывает их, обслуживая кое-кого из местных богачей, с которыми познакомилась когда-то за зеленым столом.

– А что такого? – говорила она Лёке. – Они хотят молоденькую девочку. Значит, пусть платят! Старые хрычи должны оплачивать качественные услуги. Хочешь со мной?

Лёка тогда подрабатывала в недавно открытом «Макдоналдсе» – по четыре часа вечерами после учебы. Было вполне безопасно – жена Саши Бешеного вряд ли зашла бы в такую забегаловку, а если б и зашла, то ни за что не узнала бы Лёку в жуткой фирменной кепке.

Это был первый «Макдоналдс» в Большеграде, и все менеджеры в ресторане были румыны. Они выжимали из работников все соки, постоянно их подгоняя криками «хайде, хайде» – то есть «быстрее, быстрее». Это «хайде» Лёка ненавидела – она и без понуканий работала так быстро, как только могла.

Но хуже было с коллегами. После отъезда румын самые способные должны были стать менеджерами вместо них. Здесь Лёка могла воочию увидеть, что такое дарвиновская борьба за существование. Все из кожи вон лезли, чтобы доказать румынам, что им, именно им, можно доверить руководство рестораном через полгода! Они буквально стояли на ушах – напоказ выставляли свое усердие, лебезили перед надутыми румынами, подлизывались. Особым шиком считалось на глазах у начальства помчаться помогать коллеге.

Как раз за два дня до разговора с Талькой семнадцатилетняя соплячка Анька, недавно окончившая школу, подлетела к фритюрнице, на которой Лёка жарила картошку, и, стреляя глазами в сторону заглянувшего на кухню менеджера Чиприана, громко завопила:

– Ты неправильно мешаешь! Так не успеешь сделать заказ. Дай я покажу, как надо!

И схватилась за ручку металлической корзинки, которую опускали в кипящее масло.

Лёка не стала тратить время на ответ – работать действительно надо было быстро, – но корзинку не отдала. Она незаметно, вроде бы случайно, ткнула Аньку острым локотком в бок и дернула корзинку на себя. Получилось сильнее, чем хотелось. Анька, конечно, отлетела в сторону, но Лёка пошатнулась, оступилась и обожгла руку о другую корзинку, которую только что вытащила из кипящего масла. Все произошло вмиг – Чиприан ничего не заметил. Анька больше к Лёке не подходила, но ожог получился сильный, и Лёка долго лечила его специальной мазью.

Предложение подруги ей решительно не нравилось. Да, конечно, за четыре часа румыны и коллеги успевали вымотать все нервы, и работу в «Макдоналдсе» Лёка ненавидела. И, конечно, карьеру здесь ей не сделать – для этого нужно быть лакеем, а гнуть шею перед какими-то румынами Лёка не собиралась. Но она была «звезда», а не какая-то там лахудра! Проституция – это мерзко, а потом просто глупо. Она все равно пробьется в жизни и без таких штук! И не нужны ей разовые сомнительные заработки. Ей нужно солидное, надежное место там, наверху. Или «принц» – то есть брак с преуспевающим, богатым человеком, или успешная карьера. И то и другое могло накрыться, если когда-нибудь выяснится, что она, Лёка, продавала себя!

– Чудачка ты, Лёка, – сказала тогда Талька. – Ну с чего ты решила, что «звезда»? Это ты там, в Штыбове, что-то из себя представляла, а я – в родном Тартарове. Но здесь Большеград, и все по-другому. Ну что у тебя за душой? В школе хорошо училась? Пятерки получала? Так здесь таких по десять тысяч на квадратный километр! Мордашка симпотная? Так выйди на улицу – здесь с такой мордашкой каждая вторая! И места на верхних этажах давно заняты, вот что главное! Перестань мечтать о журавлях в небе, Лёка, и заботься о том, чтобы синица в руках пожирнее оказалась!

В общем-то, Лёка и сама давно поняла, что пробиться будет тяжелее, чем казалось из Штыбова. Но считала, что можно еще подождать, потерпеть. Пусть даже и в «Макдоналдсе».

– Ну, как знаешь! Передумаешь – свисти! – беспечно сказала Талька и упорхнула в ночь.

Но Лёка не передумала. А Талька вскоре пропала. Просто однажды утром не вернулась в общежитие, и все.

Через неделю приехали Талькины родители, обеспокоенные тем, что дочь давно не звонила домой. Они подняли все вверх дном, но Тальку так и не нашли.

К Лёке приходил лысый усатый участковый с добрыми и усталыми глазами. Похлебывал кофе, жевал бутерброды, обо всем обстоятельно расспрашивал.

Робея и заикаясь, Лёка все же рассказала ему, чем в последнее время промышляла подруга.

– А, ну тогда понятно… – протянул милиционер равнодушно, и от этого «понятно» Лёке стало совсем худо.

– Что вам понятно?! – закричала она тогда. – Может, она с кем-то уехала? Ну, на море там, на курорт? В Египет! Или где-то в компьютер играет. У нас два месяца назад один парень неделю в общежитии не появлялся. Тоже думали с милицией искать. А он сам пришел. Знакомые компьютер купили, вот он с ними в какую-то «стратегию» и развлекался целую неделю!

– А что, твоя подруга играет в компьютерные игры?

Лёка тут же перестала орать.

– Да нет… – сказала она, глядя в пол. – Не играет вроде бы… Во всяком случае, раньше не играла.

– В другие игры заигралась она, деточка, – сказал милиционер. – Нет, в жизни все бывает: может, она и в Египте сейчас или еще где. Кто на нашей службе долгое время, тот знает – в жизни бывает такое, чего не увидишь ни в каком кино и ни в каких книжках не прочтешь. Но, скорее всего, она спит вечным сном в какой-нибудь посадке. Ну или в лесочке. Я до этого работал в райотделе, нашей территорией были села вокруг Большеграда. Ну и лесочки вокруг этих сел тоже. Так мы таких ночных бабочек, как твоя Виталия, по нескольку в год находили. Некоторых просто убитых, а некоторых и ломтями нарезанных.

– Как – ломтями? – Лёка обмерла.

– А как колбасу режут! – сказал милиционер жестко и обтер ладонью усы. – Ты что, девуля, думала, что судьба проститутки – мед?

Лёка энергично замотала головой.

– Нет, этого не может быть! Просто не может быть, и все! Талька только с солидными, богатыми!

– А ты думала, что психи только бедными бывают? – усмехнулся участковый, ставя на стол пустую кофейную чашку. – В общем, будем ждать весны, когда сойдет снег.

Но Тальку не нашли и весной. Просто не нашли никогда. Был человек – и нет человека.

С тех пор Лёка стала бояться посадок и всего, что напоминало лес. Лёке страшно не хотелось когда-нибудь самой случайно наткнуться на мертвую Тальку, нарезанную ломтями. Ерунда, конечно, фобия – сколько времени прошло! Если бы на тело подруги было так просто наткнуться, то на него непременно уже наткнулся бы кто-то другой.

Нет, может, с подругой случилось что-то хорошее, и она живет себе где-то в сказочных далях! Но в это Лёке не верилось. Пару лет назад она встретила общую знакомую из Тартарова и от нее узнала, что родители Виталию не нашли до сих пор. «Но они все еще надеются», – сказала знакомая.

Наверное, на их месте Лёка тоже надеялась бы. Но она была не на их месте.

Конечно, Талька погибла, иначе объявилась бы. Ну, ладно, подругу забыла – это мелочи. Но родителям уж точно дала бы о себе знать.

В общем, не хотелось Лёке в лес, крепко не хотелось. Но и объясняться со Стасом не хотелось тоже.

– Хорошо! – сказала она. – За уткой так за уткой. Только чур – за городом машину веду я!

– Заметано! – сказал Стас и пошел одеваться. – Прихвати хлеб, соль, луковицу, зелень какую-нибудь и пару бутылок минералки. В магазин заезжать не будем!

3

Пока ехали по городу, джипом управлял Стас, но за городом они поменялись местами.

Лёка управляла машиной в четвертый раз в жизни, но уже чувствовала себя достаточно уверенно, тем более что Стас не расслаблялся ни на секунду и в любой момент был готов выхватить у нее руль.

– Так, мягче, мягче дави на педаль, – говорил он. – И не гони – рано тебе еще! Вот этого дятла на «Хонде» обгонять не надо – он сейчас сам от тебя оторвется! Видишь – он ушел вперед? А этот КамАЗ обходи – не дышать же нам всю дорогу его выхлопами. Ну, чего сопли жуешь? На встречной нет никого! Ну вот и обогнали. А ты боялась!

Джип был с автоматической коробкой передач, и управлять им было легко.

– Стас! Нам надо ехать назад! – сказала Лёка, когда КамАЗ остался далеко позади.

– Почему? – удивился Стас.

– А чем мы, по-твоему, будем утку стрелять? Разве у тебя с собой есть ружье?

– Есть ружье, – сообщил Стас. – Классное, тульского завода. И еще карабин есть. «Сайга» называется. Семь шестьдесят два. Убойная штука!

Лёка так удивилась, что даже на миг оторвала взгляд от дороги и посмотрела на Стаса.

– Ты что, заранее знал, что мы на охоту поедем?! – воскликнула она.

– Нет, конечно! – усмехнулся Стас. – Просто стволы у меня всегда в машине.

– В городе? – изумилась Лёка. – Зачем?

Стас приоткрыл окно со своей стороны.

– Тебе не дует? – спросил он.

– Не дует, – ответила Лёка.

Стас закурил сигарету, старательно выпуская дым в окно.

– В натуре, я нормальный мужик и люблю оружие, – сказал он. – И, блин, карабин – вещь полезная. В жизни всякое бывает. Один раз мой кореш в ресторане отдыхал. За соседним столиком мужички сидели, буханули, нарываться стали. Потом они с моим корешем поссорились…

– Из-за чего поссорились? – полюбопытствовала Лёка, мельком взглянув на Стаса.

– Ты на дорогу смотри! – сказал Стас строго. – Мой кореш детишек защищал. Туда малолетние бомжата зашли, жрать просили, а мужичкам это не понравилось, они толкнули кого-то – я подробностей не помню. А мой кореш очень не любит, когда малы́х обижают, и сам никогда ребенка не обидит! Короче, началась драка. И корешку моему натурально надавали по сопатке – здоровые мужики оказались, тем более что их трое, а кореш один.

– И что? – спросила Лёка.

– И ничего, – Стас выпустил в окно облачко дыма. – Мой корешок встал с пола, утер кровавые сопли, по-тихому свалил из ресторана, подошел к своему БМВ, достал оттуда вот такой же карабин «Сайга», вернулся в ресторан и жеребцу главному в грудь – бух!

– Убил?!

– Без понтов! Это все-таки карабин, а не «мелкашка»! Теперь мой корешок в бегах, за бугром. Вроде бы на Филиппинах. Прикинь, куда занесло! Его в международный розыск объявили. Я сам раз по делам заходил в отделение Интерпола и видел там его фотку. Прославился мой кореш, по всему миру ищут!

– Что ж в этом хорошего? – спросила Лёка. – Если бы он не стал стрелять, ему не пришлось бы скрываться.

– Это да, – кивнул Стас и выбросил окурок в окно. – Но чувак не груша – нельзя позволять бить себя безнаказанно! Если б он не дал ответку, его свои бы не поняли… Знаешь, как говорят – попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй! Так что особенного выбора у моего кореша не было. Лёка, вот тут останови! Дальше по грунтовке, я сам поведу.

Лёка вдавила в пол педаль тормоза. Машину дернуло, шины протестующе запищали.

– Ой! – взвизгнула Лёка.

Машина остановилась.

– Ну что ты творишь! – воскликнул Стас, но не сердито, а нежно глядя на Лёку. – Ты мне новую резину спалишь! Говорил же тебе – мягче на педали дави! Мягче! Это, в натуре, не трактор, это – тонкий механизм. Ладно, вылезай – по грунтовке тебе рано ездить! Угробишь нас еще!

Они поменялись местами, и дальше машину вел Стас. Вскоре они подъехали к неизвестному Лёке водоему.

Пустынное и безлюдное место не очень понравилось Лёке. Но хорошо, что хоть не лес!

– Стас, а ты уверен, что здесь вообще есть утки? – спросила она. – Здесь ведь почти нет деревьев!

Стас повернулся к ней.

– А на фиг нам деревья? Мы ведь не обезьян стрелять будем, а уток! Водоем есть? Есть. Камыши есть? Есть. Большего нам и не надо!

– А вдруг утки отсюда уже улетели?

Стас развел руками и скорчил рожу – мол, женщины, что с них взять!

– Сезон охоты на утку в нашей области заканчивается двадцать восьмого декабря, – сообщил он терпеливо. – А если бы утки отсюда улетали раньше, то он заканчивался бы в октябре или ноябре. Усекла?

– Вроде да, – не очень уверенно ответила Лёка и приоткрыла дверь автомобиля.

В машину проник воздух – как из морозильника. Выходить из машины совершенно не хотелось.

– Как в прошлый раз, будем ставить палатку? – спросила она и нахмурила брови.

Страсть Стаса к кострам и палаткам ей была уже известна. То, что у него в машине карабин и охотничье ружье, она узнала только сегодня, но то, что у него всегда с собой палатка, котелок, саперная лопатка, топорик и дорогущий спиннинг, знала уже давно.

– Нет, – сказал Стас. – Я буду бить утку на перелете, так что не нужно шугать птичку яркой палаткой.

– На перелете? – не поняла Лёка.

Стас вздохнул – иногда Лёка не понимала самых простых вещей.

– Утки до сих пор не свалили на юг – еще не замерзли водоемы, – начал он. – В прошлом году рано похолодало, и в декабре уже все смылись. А сейчас сравнительно тепло, так что они здесь, родимые! Два раза в день утки перелетают с одного места на другое – всегда или почти всегда. Как стемнеет, они полетят на ночную кормежку вон в те поля, – Стас указал рукой куда-то вдаль.

Лёка посмотрела по направлению его руки – никаких полей она не увидела, но решила поверить, что они там когда-то были.

– Как же ты будешь стрелять в темноте? – спросила она.

– Утки всегда пролетают над одним и тем же местом, – сказал Стас. – Я здесь уток бил несколько раз и потому знаю, как они полетят. Попасть непросто – у меня, в натуре, будет только один шанс. Но шанс неплохой – сейчас вечер тихий, облака низко, и утки полетят низко и медленно. Если бы было ветрено или небо открытое, тогда они летели бы быстро и высоко. Сейчас, – он скользнул глазами по «Ролексу», – половина четвертого. В половине шестого уже будет темно, а значит, мы можем подстрелить отличную уточку!

– Мы? – удивилась Лёка.

– Стрелять буду я, – сказал Стас. – А ты будешь мысленно со мной! Только подумай – офигенная, вольная, жирная зимняя уточка! Какая вкуснятина!

Потом он отогнал машину в особое место, где она была скрыта ветвями деревьев, и, пока было светло, принялся собирать хворост для костра. Делал он все это сам – Лёка осталась в машине. Сначала она попыталась почитать – Стас всегда специально для нее возил в машине пару детективов – но книжонка оказалась скучной, и Лёка принялась наблюдать из окна за своим «принцем».

Стас, переодевшийся в теплый спортивный костюм и простенькую вязаную шапочку, очень умело орудовал топориком. На его лице была блаженная улыбка, он что-то мурлыкал себе под нос.

А Лёка смотрела и думала, как все-таки странно устроена жизнь. Она любила дорогие магазины, иностранные названия брендов, ослепительные зеркала, запах кофе, продавщиц, готовых сдувать с покупателей пылинки, таинственную и торжественную атмосферу казино, блеск и мощь элитных машин. Этот мир – мир житейского успеха – манил ее, она жаждала стать его частью до дрожи в коленках. Когда-то она думала, что сможет ворваться в этот мир с парадного хода, буквально открыв двери ногой. Не получилось. Но она жаждала этого мира так сильно, что готова была пробраться через черный ход – любовницей бандита.

А Стас был частью этого мира, но, строго говоря, этот мир был ему совсем не нужен! Да, по своему статусу ему приходилось бывать и в магазинах, и в казино, и машина у него была не из последних, но по-настоящему счастливым он бывал при других обстоятельствах. Выудить приличного толстолобика, подстрелить утку, спеть песню под гитару у костра вдалеке от города – вот что было Стасу дорого. Он прекрасно разбирался в моторах и страшно любил ремонтировать свою машину, хотя вполне мог себе позволить никогда не заглядывать под капот. Ну и конечно, садоводство. Виноград, смородина, яблони, обрезки, прививки – в них он души не чаял и возился с ними с крестьянской сноровкой.

Лёка вдруг подумала, что Стас был бы вполне счастлив, живя обычной жизнью в деревне или маленьком городишке вроде Штыбово, а его занесло в бандиты. Богатство и влияние досталось тому, кому оно было вовсе не нужно. Если бы Лёка владела всем этим и потеряла, она, наверное, выбросилась бы из окна. А Стас, потеряв свои фирмы, машину, модный костюм и швейцарские часы, только пожал бы плечами, уехал в какую-нибудь глушь и там до старости рылся бы в земле и удил в речке рыбу, считая, что жизнь удалась.

Стемнело. Стас достал из багажника ружье, потом натянул поверх спортивного костюма мешковатый комбинезон из какого-то водонепроницаемого материала.

– Зачем тебе это? – указывая на комбинезон, спросила Лёка.

– Так собаки же нет, – сказал Стас. – А если утка в воду упадет? Как я ее из декабрьской воды выуживать буду? Мне воспаления легких не надо. Я уже говорил тебе, что боюсь уколов!

– И ты что, всегда с собой не только спиннинг возишь, но и это? – поморщилась Лёка.

– Почему бы и нет? Багажник огромный, там много вещиц центровых поместиться может! – хмыкнул Стас. – Никогда ведь не знаешь, когда придется поохотиться или порыбачить! Или когда драпать в дальние края придется – у меня и на этот случай все готово! Ладно, я пошел. Да, свет в машине выключи. Утки могут его заметить. Нечего ужин волновать, а то голодными останемся!

– А что мне без света делать? – возмутилась Лёка.

– Не знаю, – пожал плечами Стас. – Покемарь, подумай о чем-то хорошем. Да не переживай – я недолго!

Лёка погасила свет, заглушила мотор. Печка выключилась, и Лёка с неудовольствием подумала, что, пока Стас будет поджидать утку, машина совсем остынет. Впрочем, сейчас в салоне было вполне тепло, и Лёка удобно устроилась на широком сиденье, укрывшись шубкой, как одеялом. Дремать так дремать! Веки стали тяжелыми. Не прошло и пяти минут, как Лёка уснула.

4

Раннее утро. Лёка и Димка идут, взявшись за руки. На улицах почти никого нет, лишь изредка встречаются люди, несущие корзины с пасхальными куличами. Они идут освящать эти куличи в ближайший храм. У Лёки с Димкой тоже есть корзинка, но они уже возвращаются – были на службе всю ночь. Они далеки от Церкви и почти ничего не поняли, но почему-то совсем не устали. И вообще – было здорово!

– Давай срежем путь и пойдем через ботсад! – предлагает Лёка. – Там сейчас так красиво!

– Давай, – говорит Димка.

Путь до их общежития действительно можно сократить, если перелезть через забор и пройти через ботанический сад. Так интереснее, да и домой быстрее.

Несмотря на длинную юбку, Лёка ловко перемахивает через забор. Димка передает ей корзину, потом лезет сам. Он лезет дольше, чем Лёка. Он вообще копуша – собрать его куда-то или заставить что-то сделать непросто. Димка на заборе пыхтит и едва не падает. Тоже мне, мужик! Лёка помогает ему слезть. Димке немного стыдно. Он берет в руки корзинку.

– Лёка, за что ты меня любишь? – спрашивает он.

– За то, что у тебя уши похожи на варенички! – тут же отвечает она.

– На какие варенички? – пораженно спрашивает он, ставит корзину на землю и трогает уши руками.

– А со сметаной! – говорит Лёка.

Димка еще раз внимательно ощупывает свои уши. Уши как уши. Почему это – похожи на вареники?! Тут он поднимает глаза и замечает смеющийся взгляд Лёки.

– Ну, я тебя! – вскрикивает Димка и бросается за ней.

Лёка со смехом убегает за сосны. Димка хочет ее поймать. Спустя несколько секунд он настигает Лёку, прижимает к груди и пытается поцеловать. Лёка вовсе не против поцелуя, но в последний миг отстраняется. Глаза ее становятся огромными.

– Димка, смотри! – Она указывает в ту сторону, где Димка поставил на землю корзину.

Димка поворачивается и видит, что в их корзине роется белка. Самая настоящая рыжая белка, хозяйка ботанического сада, спустилась с дерева и деловито копается в корзине!

– Ой, что сейчас будет! – шепчет Лёка.

Между тем белка вынимает из корзины блинчик с творогом и изюмом. Эти блинчики сделала Димкина мама. У нее получаются отличные блинчики, и вообще Лёка не уверена, что когда-нибудь сможет научиться так вкусно готовить.

Тем временем белка засовывает блинчик в рот, но не ест, а тащит на дерево! Блинчик свернут прямоугольником. В сравнении с белкой он кажется таким огромным. Лёка думает, что она была бы похожа на эту белку, если бы умудрилась поднять с земли зубами мешок с цементом.

Но белке вроде бы не тяжело! Она весело скачет с ветки на ветку, выше и выше!

– Сейчас есть будет, – шепчет Лёка.

– Мне кажется, что нет, – так же шепотом отвечает Димка.

И действительно – белка закрепляет блинчик между сосновыми иголками и в несколько прыжков оказывается снова на земле.

– Гляди, Дим, – опять! – в восторге шепчет Лёка.

И верно – белка опять достает из корзинки блинчик и вновь тянет его на дерево.

– Так она нас совсем без блинов оставит! – говорит Димка.

– Не жадничай! – улыбается Лёка. – Наталья Ивановна еще испечет. Смотри, какая она красивая! Как ты думаешь, она вернется за третьим блином?..

– Наверное, – говорит Димка. – Белки – они глупенькие. Делают запас на зиму, а потом забывают, где его спрятали.

– Ой, Дим, а как ты думаешь – можно ее погладить?

– Не надо. Знаешь, какие у нее зубы? Лешка Тарасов когда-то попытался поймать такую белку. Так она ему палец насквозь прокусила!

– Так я же не поймать! – не унимается Лёка. – Я же погладить!..

5

Ба-бах!

От оглушительного грохота Лёка проснулась.

Вокруг не было никакого ботанического сада. Где это она? Вроде бы не дома… Ага, это она заснула в машине Стаса!

Она заерзала, села поудобнее, поправила растрепавшиеся волосы. Ну да, все правильно – они на охоте, и ее «принц», наверное, уже кого-то подстрелил.

Лёка потянулась за сумочкой, хотела вытащить зеркальце, но потом подумала, что свет в машине, быть может, еще рано включать (уток распугаем!), а в темноте она ничего не увидит. В кармане шубки она нашла жвачку. Она спала, а значит, изо рта может плохо пахнуть… Такого Лёка старалась не допускать никогда.

На душе было гадко, как всегда, когда она видела во сне Димку. Ну почему, почему она постоянно видит именно этот сон, именно это утро, именно эту белку?! Наверное, потому, что тогда ей было легко, радостно, спокойно… Тогда… С Димкой…

Шум веток, шорох шагов. Дверца машины открылась.

– Чего сидим, как в джунглях? – раздался веселый голос Стаса. – Свет врубай! А лучше вылазь, а то ноги затекут!

– Подстрелил? – спросила Лёка, подавив невольный зевок.

– А то! – Стас потряс перед ней темной, грязноватой тушкой. – Ты смотри, какая утка! Слон летающий, а не утка! Называется кряква. Очень вкусная!

Лёка попыталась овладеть собой. Хватит! Соберись, тряпка! Так, все, держим себя в руках! Нет никакого Димки и не было никогда. Это просто сон. Глупый, ненужный сон. Поснится, поболит и перестанет. У нее теперь Стас. Успешный, богатый человек. «Принц», которого она так долго ждала. Все остальное – сопли, слюни и глупости!

Пока Лёка вылезала из машины, Стас уже разжег костер и поставил греться котелок с водой. Рядом он зажег еще один костер – в ямке. Когда он успел выкопать ямку? И зачем ему два костра? Лёка хотела спросить, но передумала. Раз сделал – значит, нужно.

Два костра здорово освещали местность, а Стасу не терпелось поделиться с Лёкой впечатлениями.

– Не думал, что буду столько париться! – взахлеб говорил он. – Сижу, сижу, ноги, в натуре, затекли! Но не шевелюсь, утку спугнуть не хочу. Думал уже вставать и тебя будить – обгадился, мол, домой ни с чем поедем! Потом гляжу – летят, летят, родимые! Я – ба-бах! Гляжу – есть, загремела, причем не в воду! Ну, думаю, как же ее, бедолагу, искать?..

Лёка пропускала похвальбу своего «принца» мимо ушей. Ее заботило другое – что делать с этой грязной, воняющей рыбой тушкой? Она все-таки женщина, а значит, готовить добытое мужчиной мясо – ее дело. Мужик забил, значится, мамонта, а баба, значится, жарь его на костре! Блин…

Она взяла еще теплую тушку, брезгливо подержала в руках и, превозмогая отвращение, попыталась вырвать из нее несколько перьев.

Перья не поддавались.

– Ты чего делаешь?! – изумился Стас.

– А что, мы ее с перьями есть будем? – огрызнулась Лёка.

– Крыша поехала? Кто ж так утку патрает! А воду я зачем грел?!

– Откуда я знаю, зачем ты ее грел! – буркнула Лёка. – И вообще – я птицу в магазине покупаю, там она без перьев.

– Учись, салага! – добродушно усмехнулся Стас. – Сначала утку нужно обдать кипятком, вот так!

– Фу, как завоняло! – поморщилась Лёка, с отвращением глядя на ошпаренную кипятком тушку.

– Зато перья, в натуре, легко снимаются – гляди как! – чрезвычайно довольный, говорил Стас. – А теперь мы ее немного подержим над огнем, вот так! Удалим лишнее – кишки ведь мы хавать не будем, а, любимая? Натрем солью. Луковицу вот сюда… А теперь в фольгу ее, родимую! А ты думала, что у меня фольги нет? Ха! Фольга у меня всегда есть! А тут уже и дрова прогорели, получились классные угли! – Стас указал на костер в яме. – Это, чтоб ты знала, и есть грунтовая печь! Сейчас мы туда положим нашу пичужку, дровишками прикроем – вот так! И, дорогая моя, часика через два получим утку – ништяк! Правильную утку, а не ту, что ты купила в магазине. Ты пальцы себе откусишь!

Пальцы Лёка не откусила, но приготовленная «принцем» утка и вправду оказалась замечательной.

Домой они возвращались поздно вечером. Машину вел Стас – он не доверял Лёке вести джип в темноте. Стас устал и за рулем молчал.

Молчала и Лёка. Она не любила костры, не любила рыбалку, не любила охоту. Но она твердила себе, что обязана все это полюбить. Для того чтобы разделить ту часть жизни Стаса, где были заграничные поездки и дорогие магазины, она должна была разделить с ним и ту часть его жизни, где были костры, охота и обрезка винограда. Лёка знала, что жена Стаса, Светка, никогда не ездит с ним на рыбалку и охоту, да и на его любимой даче не была ни разу. Лёка собиралась подарить Стасу ребенка, собиралась ездить с ним на рыбалку, собиралась научиться правильно прививать и удобрять деревья.

Лёка на самом деле собиралась сделать своего «принца» счастливым.

Да, у Светки был плюс – ее могущественный папа, но если папа сойдет со сцены, у Светки не будет против Лёки ни единого шанса!

Глава 4

Что случилось в парке

1

Месяцы перед родами пролетели в приятных хлопотах – Лёка впервые в жизни получила доступ к большим деньгам и теперь с удовольствием их тратила. Она купила хорошие кресла, посуду, роскошную детскую кроватку и шикарную коляску, забила шкафы одеждой для себя и ребенка. Она трижды ложилась в больницу – давали о себе знать больные почки, но все обошлось. В начале августа, спустя две недели после двадцать девятого дня рождения самой Лёки, у нее появился сын Даниил.

Роды показались Лёке кошмарными, но толстая внимательная врачиха сказала другое:

– Что вы, Ольга Сергеевна! Роды быстрые, а если учесть, что в двадцать девять лет первые, то очень даже легкие. Так что не гневите Бога, мамочка, и не жалуйтесь! Некоторые сутками рожают, а вы всего за два часа справились. И почки у вас не очень, могли быть осложнения, однако же не было! Видите, как славно? Вы, мамочка, когда следующего надумаете рожать, сначала почки подлечите. У вас такой заботливый супруг! Станислав Григорьевич сказал мне по секрету, что вскоре хочет к сыночку еще и доченьку. Дело хорошее, но о почках-то помните. Почки – серьезная вещь. Проблемы с ними не шутка. Вот Александр Александрович Романов – российский император – был мужчина огромной силы, серебряные ложки пальцами гнул. А прихватили почки – и все, никто спасти не смог. Так что следите за почками, Ольга Сергеевна! А так – малыш у вас хороший, и с вами все хорошо, а что немного потерпеть пришлось – так это вы скоро забудете. Поверьте моему опыту.

Девчонки, с которыми Лёка сталкивалась в коридоре, родившие второго или даже третьего малыша, говорили ей то же самое.

Заботливая врачиха и девчонки оказались правы – родовые муки вскоре забылись. Ну, не то чтобы забылись, но отошли в глубины памяти. Если бы у Лёки были подруги, то она, болтая с ними, вспоминала бы о перенесенных страданиях, как моряки вспоминают о шторме – ух и жутко же было, зато теперь все отлично!

В первый месяц маленький Даниил практически не доставлял маме хлопот – почти все время спал. Разве что в кормлении обнаружилось досадное обстоятельство – младенец почему-то упорно не хотел сосать правую грудь матери. Из левой превосходно ел, из правой – ни в какую! Хныканье, дерганье, потом тихий, похожий на скрип, плач… Толстая врачиха, которой Лёка теперь полностью доверяла, сказала, что со временем все наладится, а пока молоко из правой груди надо сцеживать. Лёка потребовала от Стаса самый новый и дорогой молокоотсос, но то ли прибор был плохой, то ли Лёка делала что-то не так, но правая грудь периодически воспалялась. Однажды даже пришлось проколоть курс антибиотиков. Воспаление прошло, но у Даньки после молока с антибиотиками начал болеть животик. Лёка несколько ночей не спала, поила малыша укропной водичкой, часами таскала его на руках, от скуки пялясь в телевизор. Она даже начала прикидывать, не попросить ли у Стаса денег на няню. Он бы дал, он не жадный! Но Лёке не хотелось, чтобы в ее квартиру, в ее уютное, обихоженное, милое и богатое гнездышко вторгалась какая-то чужая женщина. Начнет свой нос везде совать, в шкафы лазить, вещи переставлять. Лёка не любила, когда трогают ее вещи.

Стас приезжал ежедневно, заносил в квартиру пакеты с продуктами, заваливал Лёку подарками, а Даньку ненужными пока что игрушками. Он очень редко оставался у нее ночевать, но Лёка к этому привыкла. Жаль, конечно, – иногда она чувствовала себя совсем разбитой, и ей хотелось бы, чтобы не она, а Стас поносил хнычущего сыночка хотя бы один раз за ночь. Скорее всего, Стасу этого и самому хотелось, но – чего нельзя, того нельзя!

Сын – маленький, плохо набирающий вес младенец с серыми, немножко выпученными мышиными глазами – нравился Стасу безмерно. По мнению Лёки, ни на Стаса, ни на нее саму он похож не был, но Стас с гордостью утверждал, что Даниил – копия дедушки, давно умершего Стасова отца. Вот и ушки лопоухие – совсем как у деда Гриши! Подумывали даже, не показать ли его потихоньку бабушке, маме Стаса. Но потом решили, что пусть старушка пока что ничего не знает, а то от счастья наболтает соседкам чего не надо, слухи пойдут, и к кому они дойдут – неизвестно. О жене Светке, а главное, о ее грозном папаше забывать не следовало.

В два или три месяца малыши уже пробуют улыбаться, и Стасу страшно хотелось, чтобы в первый раз малыш улыбнулся именно ему. Но маленький Даниил почему-то не улыбался, не гулил, а только пускал слюни да засовывал в беззубый ротик пальчики. Позже он попытался засунуть в рот целый кулачок, но кулачок в рот не помещался. Стасу хотелось, чтобы Даниил быстрее пополз. Он укладывал сына на животик и ставил перед ним игрушку – розового зайца, жующего аппетитную морковку. По плану малыш должен был заинтересоваться зайцем и немного проползти вперед, чтобы его схватить. Но маленький Даниил никаких планов не признавал, ползти отказывался, лишь быстро переворачивался на бочок и скручивался калачиком. Лёка со Стасом смеялись. То, что малыши вообще не начинают ползать в три месяца, они не знали.

Вообще Лёке нравилось быть мамой. Да, хлопотно, но было в этом что-то очень нужное, что-то очень правильное. Лёке казалось, что она первый раз в жизни на своем месте. Ну или почти на своем.

И Димка сниться перестал. Точнее говоря, приснился, но лишь один раз. Тогда Лёка проснулась с уверенностью, что если бы у них с Димкой родился ребенок, то все сложилось бы иначе. Но она привычно отогнала от себя эти мысли. Какой еще Димка? Нет никакого Димки. У нее Стас. И сын. И новая жизнь, в которой она не простая лаборантка или зачуханный менеджер, а солидная дама. Жена бизнесмена. Ну, ладно – еще не жена. Но будет. Обязательно будет!

2

В тот октябрьский день у Даньки болел животик, и Лёка привычно накручивала круги по квартире с хнычущим малышом на руках. Может, все-таки няню? Ненадолго, только пока Данька не начнет хорошо спать по ночам?

Наконец Данька задремал, но Лёка знала – попытка положить его в кроватку обернется новым плачем. Ладно, пусть спит на руках! Это тяжеловато для рук – малыш уже увесистый, три месяца как-никак! Зато тихо.

Чтобы чем-то себя занять, Лёка включила новости на местном телеканале и хмуро смотрела скучные сюжеты о заседаниях городских депутатов и нуждах местных школ. Внезапно Лёка услышала то, что заставило ее вздрогнуть.

– Только что стало известно, что сегодня, прямо среди белого дня в городском парке культуры и отдыха был застрелен лидер одной из преступных группировок. Киллер подстерег его, когда тот выходил из своего автомобиля. Убийца выпустил три пули из автомата Калашникова. Одна улетела неизвестно куда, другая ранила случайного прохожего, а третья попала жертве прямо в грудь. От полученного ранения двадцатишестилетний мужчина скончался. Киллер бросил на месте преступления автомат и скрылся.

Дальше следовала видеозапись с места происшествия.

Лёка увидела центральный парк, мелькнули карусели, потом показались раскрашенные палатки с игровыми автоматами. Напротив одной из них стоял огромный черный джип. Тот, о ком говорил равнодушный голос из телевизора, лежал на спине рядом с машиной. Чуть дальше стояла карета скорой – врачи оказывали помощь прохожему, получившему случайную пулю.

Лежащему на земле они не помогали. Ему уже никто не мог помочь.

Лёка охнула. Лица убитого было не различить, но ей и не нужно было видеть лицо. Эта одежда, эта откинутая в сторону рука, дорогущие часы, которые Лёка видела столько раз! А вон валяется барсетка из кожи страуса. Визитки больших начальников рассыпаны по дорожке – покойному больше не придется звонить этим людям. А вот опять показали джип, и теперь стали видны такие знакомые номера…

Увы – ошибки быть не могло!

Рядом с телом стоял молодой капитан милиции. Он наклонился и поднял с земли визитки высокого начальства, которыми Стас так гордился. Камера скользнула по лицу капитана – он что-то говорил своему коллеге. Звука не было, и Лёка не умела читать по губам, но сейчас она почему-то поняла, что именно говорил милиционер.

– Такие дела, Степа! Сегодня ты король, а завтра в земле сгниешь! Как по мне – лучше до пенсии получать зарплату в двести долларов, чем в двадцать шесть лет лежать вот так с пулей в груди. Вот ведь как бывает в жизни!

– Да, вот как бывает! – пробормотала Лёка.

По телевизору еще что-то говорили, а Лёка не могла оторвать взгляд от безжизненной руки Стаса. Потом еще что-то показывали, а Лёка все смотрела в экран, в ту точку, где только что была эта рука…

Из оцепенения ее вывел Данька – малыш проснулся и захныкал, прося есть. Лёка по ошибке дала ребенку правую грудь. Малыш протестующе заорал, и Лёка переложила его к левой.

– Вот мы с тобой, Данька, и сироты, – сказала она горестно. – Убили нашего папку, малыш!

Малыш, конечно, ничего не ответил, а у Лёки тихонько зазвенело в голове – она постепенно начала осознавать свое положение.

В одну минуту она утратила опору, очутилась в подвешенном состоянии. Она находилась в шикарной съемной квартире – но за нее через несколько дней надо платить триста долларов – сумму совершенно неподъемную! Нет другого жилья в Большеграде, нет комнаты в общаге, да и старая комендантша, мама Стаса, там уже не работает. Новая же Лёку не знает, и договориться с ней не получится.

Лёка потянулась за кошельком, трясущимися руками взяла его, пересчитала наличность. Денег хватит на несколько дней, а потом – финиш! Конечно, можно что-то продать из мебели да что-то из шмоток, это позволит выиграть месяц-два. А потом?!

Вернуться на работу в фирму «Суперупаковки»? Краснокутский не принимает назад тех, кто решился уйти, да и то, что она, уходя, назвала его дурошлепом, точно не забыл. И как работать с младенцем на руках?! Хоть у Краснокутского, хоть не у Краснокутского?

Друзья? Нет у нее никаких друзей! Родственники? Какие родственники?! Мама умерла, братьев-сестер, дядей-тетей нет. Родственники Стаса? Не знают о ней родственники Стаса!

«Может, это и хорошо, – Лёка криво усмехнулась. – Тесть Стаса вряд ли мне обрадуется… Тем более Светка!»

Можно было бы обратиться к матери Стаса, но где ее искать? Она куда-то переехала. Стас говорил, куда именно, да Лёка не потрудилась запомнить. Да и как обратиться-то? Заявиться и сказать: «Здравствуйте! Я любовница вашего покойного сына, а это ваш внук!»? Старушка знать не знает ни о любовнице, ни о ребенке. Прогонит с порога и права будет.

М-да, ситуация!

Наевшийся Данька умиротворенно засопел, и Лёка смогла положить спящего сынишку в кроватку. Прошлась по комнате – раз, другой, третий… Потом пошла на кухню.

У нее в квартире всегда были коньяк и вино. Стасу не нравилось, когда она выпивала, и потому бутылки стояли закупоренными, но они были! Лёка решила, что вино для такого случая не подходит, и налила себе коньяку.

Коньяк разлился по телу теплом, но облегчения не принес. Впрочем, кое-что изменилось – Лёка ненадолго перестала жалеть себя и остро пожалела Стаса.

Она не знала о его бандитских делах. Чем занимались Стас и его тесть, откуда были деньги на роскошную жизнь – он не говорил, а она не спрашивала. То, что они не законопослушные граждане, было и так понятно, а большего ей знать не полагалось.

Быть может, ее «принц» торговал наркотиками. Быть может, оружием. Быть может, он даже мучил и убивал людей. Но Лёка не была знакома с таким Стасом. Она знала его веселым, умелым, хозяйственным, любившим костры, рыбалку, садоводство. Она вспоминала время, проведенное с ним, – богатым, но таким простым, обыкновенным, и слезы текли из ее глаз.

Двадцать шесть лет, ему было всего двадцать шесть лет!

Этой осенью он собирался обрезать виноградные лозы каким-то новым, экспериментальным способом. Он страшно хвастался этим перед Лёкой и говорил, что на следующий год на даче будет рекордный урожай. Не будет урожая! Быть может, эти лозы вообще больше никто и никогда не будет обрезать. Стас говорил, что от этого виноград дичает. Ну и вот – заботливый хозяин больше не попробует с них винограда…

Он умел ловко удить рыбу и готовить утку в фольге в грунтовой печи. Тогда, в конце декабря, он приготовил утку в последний раз. Он был такой довольный, такой счастливый, а это было в последний раз!

Ему было мало Даньки, ему хотелось еще и дочку. Он говорил Лёке, что дочь они назовут Ольгой. «Только через мой труп, – говорила тогда Лёка. – Я ненавижу свое имя. Если будет дочь, мы назовем ее Леной, в честь мамы. Ну или Полиной – это просто красиво». Теперь все – не будет никакой дочери. Ни Лены, ни Полины, ни Ольги. Действительно, получилось через труп. Но только через его труп, Стаса.

Еще вчера Стас носил своего сына на руках и говорил, что научит его плавать. Сам Стас плавал превосходно. Он никогда и ничему не научит своего сына. Никогда и ничему, потому что он лежит рядом со своей любимой машиной, и у него так странно откинута в сторону холодная, мертвая рука…

Ему было всего двадцать шесть лет! Так мало! Да, он был бандит, и пулю в грудь от того, кто бросил автомат и убежал, Стас наверняка получил за дело, но ему было всего двадцать шесть лет!..

Как здорово они прожили этот год с небольшим! Кажется, даже не поссорились ни разу. Размолвки – да, были, но у кого их нет?

Неожиданно вспомнилась одна, произошедшая через несколько дней после возвращения Лёки из роддома.

Они, кажется, что-то тогда ели, о чем-то болтали. Кажется, Стас именно тогда притащил кучу игрушек для разных возрастов. Тот самый зайка с морковкой, обезьянки, машинки, вертолетики, конструктор… Ну зачем грудному младенцу конструктор, а? Еще среди игрушек был Дед Мороз из пластмассы. Когда рассматривали этого Деда Мороза, Стас почему-то развыступался на людей, которые рассказывают своим детишкам о том, что никакого Деда Мороза нет. Мол, так они лишают детей сказки, чуда, детства и все такое.

У Лёки тогда сразу же упало настроение. Дело в том, что именно с Дедом Морозом у нее было связано одно из самых неприятных детских воспоминаний. Произошло это в первом классе, в конце декабря. Тогда один из одноклассников принес в школу известие, что никакого Деда Мороза нет и это все выдумки родителей. А совсем недавно мама обещала Лёке, что к ним на Новый год придет самый настоящий сказочный Дед и принесет взаправдашний сказочный подарок.

Именно это Лёка и сказала однокласснику. Класс, к удивлению Лёки, встал на его, а не на ее сторону. Но Лёка уже тогда знала все лучше всех. Одна против всех, со слезами на ресницах, но размахивая кулачком, она отстаивала реальность сказки. А дома, прямо с порога, потребовала, чтобы мама рассказала, как все обстоит на самом деле.

Уже повзрослев, Лёка поняла, что Елена Георгиевна «не хотела лишать детства» дочку, которая и так обделена, потому что растет без отца. Но тогда, услышав, что одноклассники все-таки правы, Лёка устроила маме грандиозный скандал, со слезами, топаньем ногами и даже стоянием в углу. Лёке, в общем-то, на Деда Мороза было наплевать. Но не было наплевать на то, что по маминой милости она сама себя выставила круглой дурой перед одноклассниками, которых едва ли не с первого дня привыкла считать ниже себя.

Она не стала рассказывать об этом Стасу. Неожиданно даже для самой себя она сорвалась на крик и начала что-то нести о взаимном уважении, доверии, которое будет навсегда потеряно, если ребенок уличит родителей в малейшей лжи… Потом она почему-то вспомнила мужиков, которые совсем не уделяют внимания воспитанию детей, а только портят то, что так долго и старательно вкладывают в своих чад матери… Потом она кричала что-то еще и еще…

Должно быть, Стас что-то слышал о том, что у женщин после родов бывают перепады настроения, необоснованные вспышки гнева и слезы без причин. Он попытался обнять разбушевавшуюся Лёку, а когда та вырвалась, взял на руки крошечного сына.

Даниил открыл один глаз и посмотрел куда-то в сторону. Он еще не умел фокусировать глазки, взгляд его блуждал. Но Стаса это не смутило.

– Сынок, – сказал он тогда, – ты запомни – никакого Деда Мороза нет. И Бабок Ежек нет тоже. И даже Змеев Горынычей. Все по-взрослому, все серьезно. Дважды два – четыре, угол падения, в натуре, равен углу отражения и Ньютон всех нас научил, что в саду лучше не гулять, а то яблоня от яблока, гадом буду, недалеко падает!

Про яблоню, которая падает рядом с яблоком, – это была старая шутка. Но Стас умел говорить старые шутки так, что снова и снова становилось смешно. Лёка рассмеялась – и ссора погасла. А Данька, как только научился хватать ручками предметы и тащить их в рот, очень этого Деда Мороза полюбил. Схватит его и облизывает, лучше любой погремушки.

И чего, спрашивается, она завелась тогда? Эх, лучше бы Стас сегодня не ездил в этот проклятый парк, а был бы с ними рядом! И пусть бы рассказывал Даньке про Деда Мороза! Хоть до того времени, когда сын начнет бриться. Лёка бы ни слова не сказала, вот честно – ни слова!

Из глаз брызнули слезы.

Лёке стало так худо, что она выпила еще коньяку.

Проснулся и захныкал Данька. Лёка опять покормила его и вспомнила, что сегодня еще не гуляла с малышом. Внезапно она поняла, что очень хочет на улицу, – в квартире ей было душно. Она мельком глянула на градусник, прикрепленный к окну, и решила, что на улице тепло. Легко, почти по-летнему одела Даниила, легко оделась сама и вышла, не забыв прихватить с собой сумочку. Сумочка у Лёки была вместительной, и початая бутылка коньяка в ней тоже поместилась.

Глава 5

Беда

1

Вечерело. Люди снова и снова шли по одной из центральных площадей Большеграда. Они видели молодую маму, гуляющую с коляской, в которой то хныкал, то спал младенец. Ничего необычного в этом не было, разве что глаза у мамы были красными, одета она была не по сезону легко, да и гуляла как-то уж очень долго.

Но Лёка не замечала времени. Прогулку уже можно было давно закончить, но она ходила и ходила, в сотый раз огибая площадь. В ушах звенело, не хватало воздуха. Не хотелось обратно в квартиру, казалось, что в четырех стенах она совсем не сможет дышать. Как будто бы долго-долго карабкалась на высокую скалу, почти забралась на вершину, но сорвалась и упала вниз. Не разбилась, но сильно ударилась о землю. Слишком много воспоминаний. Слишком много обманутых надежд. Слишком больно от того, что журавль вновь упорхнул в небо, а ведь она уже держала его в руках!

Постоянное движение отвлекало от мыслей. По крайней мере чуть-чуть. И боль в уставших ногах заглушала боль в сердце. По крайней мере чуть-чуть.

Иногда она садилась у фонтана и кормила Даньку грудью, не обращая внимания, смотрят на нее или нет. Наверное, впервые в жизни ей было все равно, как она выглядит. А еще она время от времени доставала из сумочки бутылку с коньяком и пила прямо из горла. И ей опять было все равно, что подумают о ней проходившие мимо люди.

Когда наступила ночь, Лёка совсем устала, но домой все же не пошла. Она устроилась на скамейке у фонтана, допила коньяк и отправила пустую бутылку в урну.

Данька спал. Сегодня он вел себя намного спокойнее, чем в последние дни. Может быть, сыграла роль непривычно долгая прогулка, может, алкоголь попал из крови матери в молоко, но младенец спал так крепко, как в первый месяц жизни. За это Лёка была ему благодарна. Если бы маленький Даниил постоянно орал, ей было бы совсем худо.

А может, хуже и не бывает? Лёка уже перестала жалеть Стаса и теперь вновь жалела себя.

Все расплылось перед глазами: месяц, глядящий сквозь тучи, бледный свет фонаря возле скамейки… Ей казалось, что вот так поплыла, перед тем, как совсем исчезнуть, ее жизнь.

Обстоятельства представлялись Лёке совсем кислыми. Вновь и вновь она повторяла себе, что она одна и помощи ждать неоткуда.

Родных нет? Нет.

Друзей нет? Нет.

Денег нет? Нет. Ну, немного-то есть, но скоро совсем не будет.

Мужчины, который мог бы ее содержать, нет? Нет! И не предвидится. Уже возраст не тот, чтобы к ее ногам падали все, кого она пожелает, да и ребенок на руках.

Жилья нет? Нет. Точнее говоря, пока есть, но через неделю не будет. Она не Стас, она в палатке жить не может. И рыбу ловить не умеет. И на вокзале она сроду не жила. И из мусорных баков не питалась. Хотя, может статься, что и придется! М-да – ситуация…

Работы нет? Нет. И не предвидится. Если бы она была без Даньки, то работу, конечно же, нашла бы. Здесь ведь не Штыбово, здесь кипящий жизнью Большеград, и работы полным-полно! Но куда деть Даниила? Таких маленьких, кажется, даже в ясли не берут. Или берут? Или в яслях платить надо? Много ли? А денег нет…

Внезапно маленький, мирно спящий сынишка вызвал у Лёки приступ раздражения.

Еще сегодня утром крошечный Даниил был для нее козырной картой, пропуском в мир богатых и успешных. Но теперь, после смерти Стаса, он стал представляться Лёке камнем, висящим на шее. Ей казалось, что она тонет в море. Она почти не умеет плавать, но выплыла бы, если бы не камень, который тянет и тянет ее вниз, на самое дно!

Если бы Даниила не было, ей было бы в тысячу раз проще найти работу!

Если бы Даниила не было, ей было бы проще найти жилье!

Если бы Даниила не было, ей было бы проще найти нового мужчину, наконец!

Лёка с ненавистью посмотрела на детскую коляску.

Между тем была глубокая ночь, и люди по площади уже не ходили. Сильно похолодало, но Лёка не замечала этого – ее согревал выпитый коньяк. Она никогда не была особенно стойкой к алкоголю и бутылку коньяка, да еще и без закуски, выпила впервые в жизни. Теперь она была безобразно пьяна.

Внезапно ей в голову пришла интересная мысль. Быть может, виноват коньяк, но Лёке показалось, что эта мысль родилась не сама по себе, а ее кто-то шепнул ей на ухо.

А мысль была такая – во все времена были женщины, попадавшие в тяжелые обстоятельства с маленькими детьми на руках. И эти женщины решали свои проблемы, просто оставляя младенцев на порогах домов, где жили добрые люди.

Лёка встрепенулась – мысль понравилась ей. А что – может, так будет лучше? Разве справедливо, что она будет скитаться и голодать – ведь она вполне может заработать себе на жизнь, если только ее руки не будут связаны младенцем. И разве это хорошо, если Данька будет недоедать, ночевать на улице или на вокзале? Это будет плохо! Быть может, у других людей ему будет лучше! А значит, бросив его, Лёка сделает лучше и ему, и себе!

Лёка ухватилась за эту мысль. На миг показалось, что ей, тонущей, кинули спасательный круг. Нет, не круг, а что-то такое, с помощью чего она может сбросить камень, висящий у нее на шее.

– Так будет лучше! – сказала она вслух и пьяно захихикала. – Да, так будет лучше!

Но где, на чьем пороге оставить ребенка? Лёка задумалась. Это должны быть хорошие люди – в конце концов, она же не последняя сволочь, чтобы кинуть его на кого попало! Но где их найти, хороших людей? Вокруг глубокая ночь, и вообще нет никого – ни хороших людей, ни плохих. Да и знакомых у нее в этом районе совсем нет. К кому идти-то?!

«Когда человеку некуда идти, он идет в милицию», – подумала Лёка.

Это, кажется, была фраза из какой-то книги, но из какой именно – она не помнила[3]. Но найти милицию она могла – невдалеке находился райотдел. Лёка решила отвезти Даниила туда. А что – в милиции работают круглые сутки, и они, конечно, знают, что делать с брошенными младенцами!

Лёка встала со скамейки, взглянула на сына. Несмотря на холод октябрьской ночи, малыш крепко спал.

– Так будет лучше, сынок, так будет лучше! – пробормотала она и вновь пьяно захихикала.

Лёка покатила коляску к райотделу.

Вроде бы план был хороший, но сердце глухо, тревожно стучало, на душе было тяжело и как-то особенно мерзко. Как будто она погружалась в огромную яму, в которой ни звука, ни света, на дне плещется холодная грязная вода и головокружительно пахнет плесенью, а рядом ползают маленькие белые муравьи. Там, на поверхности, осталась вся жизнь, а в яму долетает только шелест листьев и шум дождя – и ничего, и никого…

До райотдела оставалось метров сто, когда Лёка внезапно остановилась. Ей пришло в голову, что нельзя ведь так просто прийти в райотдел, передать малыша милиционерам и уйти домой! Наверняка они захотят знать, кто она, откуда, почему решилась на такой шаг. Паспорт всегда был у Лёки в сумочке, а вот свидетельство о рождении Даниила она, конечно, оставила дома. Это что же – еще и за свидетельством идти?!

Внезапно Лёка почувствовала, что смертельно устала. Сил на эту бумажную канитель не было никаких! Они вытекли из нее, как из того резинового ежика, «с дырочкой в правом боку». При чем тут ежик?! Лезет в голову всякая ерунда…

Гораздо лучше было бы, если бы она была Даньке совершенно посторонней. Тогда она просто отдала бы его, и все. С чужого человека взятки гладки – шла мол, лежит малыш, принесла и больше ничего не знаю! Нет, ей стражи порядка, конечно, не поверят. Но мысль неплохая. Можно, можно устроить так, чтобы Даньку принес в райотдел кто-то чужой.

Рядом с тем местом, где остановилась Лёка, росли красивые высокие голубые ели. Лёке пришло в голову, что, если поставить коляску рядом с одной из них, ее обязательно кто-то увидит. Ну и что, что ночь на дворе? Здесь – центр огромного города, и люди ходят по улицам и в три часа ночи, и в четыре. А значит, яркую дорогую коляску обязательно заметят. А что сделает человек, увидев коляску с младенцем? Подойдет, посмотрит, поищет мать, но матери не найдет. А потом? Потом прикатит коляску в райотдел милиции! Ведь чего проще-то – до райотдела идти не больше минуты!

Очень довольная тем, как все здорово придумала, Лёка подкатила коляску к елочке. Данька все еще спал. Лёка легонько тронула его плечико, погладила, прощаясь.

– Так будет лучше, малыш, так будет лучше! – улыбаясь бессмысленной улыбкой очень пьяного человека, прошептала она.

Сил больше не было. Снова возникла перед глазами яма, и белые муравьи ползают по дну… Чего они там ползают? Не бывает белых муравьев! Или бывают?

В последний раз взглянув на сына, она развернулась и, сильно шатаясь, пошла домой. В голове стучали молотки, в ушах звенело, земля качалась.

Лёка не помнила, как добралась до квартиры, как отперла дверь, как сорвала с себя верхнюю одежду, как завалилась спать. Сон был, как яма, в которой ни звука, ни света, на дне плещется холодная грязная вода и головокружительно пахнет плесенью.

И ничего…

И никого…

2

Лёка проснулась от того, что ей нестерпимо захотелось пить. Она спустила руку вниз и пошарила по полу – была надежда, что она поставила стакан с водой под кровать, как иногда делала, если возвращалась с вечеринок в легком подпитии. Стакана не было, и Лёка поняла – без похода на кухню не обойтись. Она сбросила с себя скомканное одеяло, опустила ноги на пол, попыталась найти ими тапки, но не нашла.

Что вчера было? Когда и как она попала домой? Как разделась?..

Пересохшее горло требовало воды, и Лёка решила идти без тапок. Она встала и, практически не открывая глаз, побрела на кухню. Краем сознания она понимала, что сейчас раннее утро, а может быть, и не совсем раннее, но это было не главное – в первую очередь надо было напиться. А еще мерещилась какая-то яма, белые муравьи ползают по руке… Что-то стряслось… Точно – что-то стряслось… Только вот что?

В пластиковом кулере, где держали фильтрованную воду, было пусто, и Лёка трясущимися руками нацедила себе в чашку прямо из-под крана. Вода с привкусом хлорки все-таки утолила жажду. И тогда на Лёку начала наваливаться похмельная головная боль.

Внезапно она перестала пить. Лицо перекосилось – она вспомнила, и вспомнила сразу все. Дрожащими руками она поставила чашку на край стола и кинулась в спальню. Чашка со звоном упала.

Да, так и есть – детская кроватка пуста! Сердце стукнуло и провалилось в пустоту.

– Нет, нет, я не могла… – прошептала Лёка и вдруг хрипло крикнула: – Даня, сынок, где ты?!

Конечно, ей никто не ответил.

Лёку охватил ужас. Она кинулась к своей кровати, хотя никогда не укладывала спать малыша рядом с собой.

Лихорадочно перерыла постель. Никого.

Вновь кинулась к детской кроватке, проверяя, действительно ли там пусто… Пусто.

Но может, она оставила малыша в коляске, а коляску в коридоре? Однако в глубине души Лёка, конечно, знала, что никакой коляски в коридоре не найдет.

– Идиотка, идиотка! – в отчаянии шептала она.

На всякий случай она забежала на кухню, заглянула в ванную. После этого бегом вернулась в спальню, схватила джинсы и начала их натягивать. Джинсы были домашние, старые, но удобные. Никогда раньше Лёка не вышла бы в таких на улицу, но теперь ей было все равно. Она наспех накинула на себя рубашку, легкую куртку, сунула в карман ключи. Внезапно ей пришла в голову мысль, что ребенок, должно быть, уже в райотделе и ей не отдадут его просто так. Она смахнула с полки шкафа все деньги и сунула их в карман рубашки, туда же непослушными руками запихала паспорт и сложенное вдвое свидетельство о рождении Даниила.

Она вылетела из дома. Как в кошмарном сне, глухо стучало сердце, похмельная боль терзала виски и отдавала в затылок. Ужас, ужас, ужас гнался за Лёкой, и она быстро шагала, иногда переходя на бег. Светило солнце, но вообще-то было холодно – за ночь сильно упала температура, а быть может, был и ранний осенний заморозок. Лёка пыталась вспомнить, во что же она одела Даню, но вспомнить никак не могла.

Вот знакомый поворот, сейчас покажутся злосчастные елочки, под которые она запихнула коляску…

Лёка свернула в знакомый переулок и замерла. У елочек толпился народ. Было много людей в милицейской форме и еще в какой-то незнакомой, унылой, темно-зеленой. А рядом топтались простые прохожие – бабушки и дамы бальзаковского возраста.

У крайней елочки стоял молодой милиционер и что-то записывал. Рядом с ним человек в темно-зеленой форме диктовал что-то непонятное. Какая-то мрачная машина, тоже зеленая, похожая на скорую, но не скорая, стояла рядом. От вида этой машины Лёке стало жутко.

– Отходите, отходите отсюда! – говорил немолодой, уже седеющий милиционер, судя по акценту – кавказец.

Люди кивали, но не уходили.

Лёка остановилась, не понимая. Прямо перед ней стояли две старушки.

– Замерзло дитё! – сказала одна другой.

– Как замерзло? – переспросила та.

– Да вчера вечером здесь какая-то пьяная весь вечер с коляской кружила, – сказала первая. – Я ее видела, еще подумала, как это такие алкашки и детей рожают! Потом я домой пошла. А эта, видать, ребенка под елками кинула и пошла, зараза, к полюбовнику. А ночью мороз был. Вот дитё, бедное, и замерзло!

– Насмерть?!

– А то как же! – ответила осведомленная бабушка. – Вот машина специальная приехала, что мертвых возит. Сейчас его, сердешного, на вскрытие повезут – вдруг та гадина его наркотиками обколола! А у меня показания брали! Я так и сказала – встретила бы эту падлу мамашу, сама бы, своими руками ее придушила!

– Таких потаскух стрелять надо! – заявила собеседница. – Жаль, что смертную казнь отменили!

За спиной бабушек кто-то сдавленно ойкнул, но те, поглощенные разговором, не обратили на это никакого внимания.

Человеческий мозг – странная штука. Иногда, в экстремальных ситуациях, из памяти стираются целые куски.

Когда Лёка пришла в себя, то обнаружила, что быстро идет по улице. Куда несли ее ноги – она не понимала. Сердце металось по грудной клетке, как теннисный мячик, голову сжимала безумная боль, по щекам текли слезы.

Прохожие оборачивались ей вслед, и это заставляло Лёку идти еще быстрее.

«Убила! Я его убила!!!» – крутилось в голове. Хотелось провалиться сквозь землю, здесь и сейчас. О, если бы в эту минуту перед ней просто разверзлась земля! Это было бы самое лучшее, потому что среди людей было страшно. Ей казалось, что все они видят ее насквозь, видят и презирают. Если бы они прямо сейчас принялись ее убивать, Лёка не стала бы сопротивляться, но только пусть они молчат! Мысль о том, что кто-то из прохожих остановит ее и спросит: «Как ты могла?!» – приводила Лёку в ужас. Ей хотелось, ей нужно было убежать. Убежать не от суда и не от вполне заслуженной тюрьмы, а убежать от людей, которые захотели бы, чтобы она объяснила – зачем это сделала.

Быстрее! Быстрее! И дальше! Как можно дальше!

Лёка вскочила в троллейбус, но это было ошибкой – троллейбус ехал слишком медленно, к тому же в нем пришлось стоять у всех на виду, и Лёка выскочила на следующей остановке. Здесь с ней случилось что-то непонятное – наяву представилось, что это сон, вернее кошмар, что нужно только проснуться и ничего этого не будет! У Лёки был свой способ борьбы с кошмаром. Когда она, еще находясь в состоянии сна, начинала понимать, что спит, она резко открывала глаза и тут же просыпалась. И сейчас она попыталась открыть глаза пошире, но кошмар не кончился.

Он не мог кончиться, потому что он был реальностью.

И эту реальность она создала сама.

Внезапно она осознала, кожей, каждой ее клеткой ощутила, что больше никогда не увидит своего малыша, и поняла, что очень его любила. Мелькнуло какое-то воспоминание, и Лёка на миг остановилась.

Ей показалось, или вчера вечером, в начале той ужасной прогулки, Даня улыбнулся ей?!

Лёке до боли, до сердечного приступа захотелось узнать – он действительно ей улыбнулся или это она придумала сейчас, только что? Придумала? Или не придумала? Может, он и в самом деле улыбнулся, и его невнятное «гу!» было первым обращенным к ней словом, его поддержкой в трудную минуту. Может, так он пытался ей сказать: «Не грусти, мы справимся, мама!»?

Слезы залили глаза.

Резко взвизгнули тормоза, откуда-то издалека донеслось гневное: «Ты чего стала посреди дороги, дура?!»

Лёка так и не поняла, ей это говорилось или не ей.

Когда слез стало чуть меньше, оказалось, что она стоит на проезжей части, а впереди – автовокзал. Рядом с ней проносились машины, а невдалеке урчал, прогревая двигатель, рейсовый автобус.

Она сделала шаг к автобусу и сквозь какую-то пелену услышала собственный на удивление спокойный голос:

– Скажите, а вы сейчас отправляетесь?

– Через две минуты, – недовольно буркнул в ответ усатый водитель.

Ему очень не понравились красные, мутные глаза обратившейся к нему молодой женщины.

«Наркоманка, наверное», – подумал он.

– Сколько будет стоить билет до конечной? – не отставала «наркоманка».

– Билет в кассе надо брать!

– Я не успею. Сколько будет стоить?

Усатый назвал цену. Лёка отдала деньги и вошла в автобус.

Вот счастье – задние сиденья не были заняты. Лёка вжалась в самый темный, самый дальний угол, закрыла глаза и на какое-то время как будто потеряла себя.

Когда она вновь вернулась в реальность, автобус уже ехал. Огромный город, в который Лёка так стремилась одиннадцать лет назад, проносился мимо и скоро должен был остаться позади. Лёка подумала, что забыла, куда, собственно, она взяла билет, но это было не главное.

Главным было уехать как можно быстрее и как можно дальше.

Болела голова, но Лёка согрелась в углу и как будто оцепенела. Ощущение огромного, непоправимого горя, разрывавшего сердце, никуда не ушло, но слезы ненадолго высохли. Лёка вспомнила, как где-то читала о том, что человек не может чувствовать одновременно несколько источников боли. Одна, самая сильная боль, должна заглушить остальные боли. Но она чувствовала боль сразу в нескольких местах. Болела голова, разрывалось сердце, и, в довершение всего, начали болеть почки – сразу обе. Единственное, что утешало, – в автобусе было очень тепло.

Автобус остановился, в салон зашли какие-то люди. Кто-то поставил рядом с Лёкой большую хозяйственную сумку, из которой выглядывала длинная толстая веревка, вроде тех, которыми пользуются альпинисты. Веревка заинтересовала Лёку. Автобус тронулся, остановка осталась позади, а Лёка все рассматривала веревку и все гадала, кому и зачем такая могла понадобиться.

Это длилось недолго. Налилась грудь, и Лёка подумала, что давно не кормила Даньку. Потом через секунду вспомнила, что ей больше никогда не придется его кормить. Даня, ее сын, которого она, оказывается, очень, очень любила, умер, потому что она оставила его на улице в холодную ночь.

Автобус был старый, ехал с шумом и дребезжанием, и потому никто из пассажиров не заметил, что сзади громко, навзрыд, плачет молодая женщина с красными глазами, с остановившимся взглядом…

Глава 6

Решение

Слезы высохли, когда автобус стал подъезжать к очередной остановке. Это была маленькая автостанция в каком-то маленьком городишке, а может, поселке городского типа. По правую руку – дома, а по левую, почти сразу – лесопосадка, деревья.

Деревья!

Вновь, в который раз за этот черный день, глухо стукнуло сердце – Лёка поняла, кому сегодня пригодится веревка. Вот веревка, вот деревья. Что еще надо? Все неожиданно, как-то само собой встало на свои места – одно к одному. Так и надо. Так и должно быть.

Единственное, чего стоило опасаться, так это того, что ей помешает хозяин сумки. Поэтому, как только автобус остановился, Лёка быстро схватила сумку с веревкой и кинулась к выходу.

Выйдя из автобуса, Лёка быстрым шагом направилась к деревьям. Никто не кричал вдогонку – хозяину не нужна сумка с веревкой. Веревка нужна только ей!

Войдя в посадку, она первым делом огляделась. Никого не было видно. Конечно, нужно было бы уйти подальше от домов, чтобы уж точно никто не помешал, но Лёке хотелось покончить с этим как можно быстрее. Ее охватила непонятная лихорадочная деловитость. Наконец-то она избавится от всего! Теперь нужно только одно – быстрее, быстрее! Руки дрожали, зубы стучали, глаза слезились. Но ничего, со всем этим можно справиться. Ей много раз приходилось справляться с трудностями, и она была уверена – сил хватит и на этот раз. Тем более что этот раз – последний.

Она вынула веревку из сумки – веревка действительно оказалась длинной. Лёка осмотрела ее – ни узлов, ни потертостей. Значит, крепкая. Хорошо!

Била дрожь. Голова горела. Ничего, надо как-то соорудить петлю. Готово. Петля отлично затягивается.

Это привело Лёку в какой-то необъяснимый восторг – она впервые за этот страшный день засмеялась и долго не могла остановиться. Если бы кто-то слышал этот смех, решил бы, что смеется безумная.

Отсмеявшись, Лёка подумала, что пора.

Теперь ей надо было залезть на дерево. На какое? Лёка попыталась прикинуть, какое лучше, но не смогла – мысли путались. Тогда она решила просто лезть на ближайшее. Оно было не очень высоким, но ничего – сойдет. Еще это дерево было сплошь покрыто маленькими острыми веточками, и Лёка подумала, что поцарапается, пока будет лезть. Потом усмехнулась и отогнала от себя эту мысль – если царапины и будут болеть, то точно недолго.

Она действительно оцарапалась, взбираясь на высокую ветку, но несильно. Ветка была крепкой, и Лёка смогла на ней встать, вытянуться в полный рост. Ветка качалась, и Лёка была вынуждена придерживаться рукой за ствол – падение с дерева в ее планы не входило.

Наконец ветка перестала качаться. Не так уж много осталось дела… Прежде всего надо, чтобы в петлю пролезла голова. Так, это сделано. Теперь привязать второй конец веревки – тот, что без петли, – к дереву. Здесь была проблема – веревка длинная, и если привязать не так, как надо, можно шлепнуться на землю до того, как петля затянется на шее. Лёка прикидывала так и этак, но мысли все еще путались. В итоге Лёка решила махнуть на все рукой и закрепить конец веревки так, как получится. Она закрепила конец, навязала сразу несколько узлов – чтобы наверняка – и осталась довольна.

Потом она встала и выпрямилась. Холодный ветер покачивал ветку и трепал Лёкины волосы. Она еще раз с деловым видом осмотрела петлю, еще раз проверила, легко ли затягивается узел. Просунула в петлю голову…

– Эй, девка! Ты что – с ума сошла?! – донеслось снизу.

Лёка глянула вниз – к ней бежали два оборванных мужичка.

Это означало, что времени нет совсем. Ей могли помешать.

И она прыгнула с ветки вниз.

По ее расчетам, спустя миг петля должна была затянуться и сильный рывок – сломать шею. Но случилось не так – падая, Лёка зацепилась низом куртки за одну из ветвей.

Эта ветка спасла Лёке жизнь. Петля-то затянулась, Лёка повисла, но повисла не только в петле, но и на куртке. Куртка затрещала, но не порвалась. Тело Лёки обрело две точки опоры, и вес распределился между этими точками почти поровну. Петля сдавила шею, сдавила очень сильно, но не настолько сильно, чтобы убить.

Спустя несколько секунд Лёка поняла, почему смерть от удушья считается одной из самых тяжелых – ей было безумно больно. Разрывались легкие, разрывалось раздираемое веревкой горло. Она лихорадочно пыталась вдохнуть, но не могла. То есть воздух в легкие проникал, но совсем немного, капельку. И жизнь не жизнь, и смерть не смерть.

Перед глазами плясали красные и зеленые круги. Обе руки Лёки были свободны, и она вцепилась ими в веревку на шее, но сил не было. Она отчаянно дергалась и хрипела. Дергаясь, она постепенно затягивала петлю сильнее, но перестать дергаться Лёка не смогла бы, даже если б и захотела.

Сердце вырывалось из груди, отчаянно тошнило, слезы лились из глаз, сопли из носа, холодный пот выступил по всему телу. Краем сознания она поняла, что обмочилась и даже обгадилась, но это совершенно не тронуло ее. Глаза с каждой секундой болели все больше и больше – Лёке показалось, что они сейчас вылетят из глазниц.

Минуту назад она даже не представляла, что человеку может быть настолько больно!

Между тем мужички подбежали к ней. Их было двое – один старик, а другой совсем юноша. Их лица были обезображены частым употреблением спиртного.

Молодой подбежал первым, но делать ничего не стал, а остановился, оторопело глядя на дергающуюся в петле Лёку.

– Петька, ты чего стоишь? – прохрипел старик. – Хватай ее снизу, а то петля затянется, и все, кранты!

– Как хватать-то? – не понял молодой.

– Вот так!

Старик подбежал к Лёке. Ее ноги болтались в воздухе, колени были на высоте лица старика. Он подхватил Лёку за ноги и попытался приподнять ее вверх – чтобы вес тела приходился не на шею в петле, а на его руки.

Лёка же ничего не замечала и не понимала. Она крутилась, дрыгала ногами, лягалась… У старика никак не получалось хорошо ее придержать – ее ноги то и дело вырывались из его рук. Снова и снова трещала ветка, державшая Лёку за куртку. Момент, когда эта ветка сломается, должен был стать последним моментом Лёкиной жизни.

– Чего стоишь?! – крикнул старик юноше. – Лезь на дерево!

– За каким хреном? – не понял тот.

– Веревку перережь, башмак! Она же задохнется сейчас!

На этот раз юноша понял и начал быстро карабкаться вверх по дереву. Залезать на верхушку он не стал – как только его плечи оказались выше головы Лёки, он сразу вынул из кармана перочинный нож. Достать веревку было легко – стоило только протянуть руку.

Юноша принялся перерезать веревку. Это оказалось делом непростым – натянутая как струна веревка не поддавалась тупому ножу.

Наконец раздался треск, веревка оборвалась – и Лёка рухнула вниз прямо на старика.

Они упали оба. Юноша продолжал сидеть на дереве.

– Петька, слазь! – прокричал снизу старик. – Вот бестолочь! Петлю срежь у нее с шеи!

Действительно – Лёка была на земле, но ей не стало легче. Петля врезалась в кожу и все еще продолжала сдавливать ей горло.

Петька спрыгнул с дерева, подбежал к Лёке и резанул ножом по узлу.

Петля распалась, остатки веревки упали на землю.

И тут же Лёку стало рвать. Она лежала на боку, одновременно плача, кашляя и извергая наружу вонючую желтую жижу.

– Чего стоишь, Петька? – вновь недовольно прикрикнул старик. – Беги за водой, а то щас в грызло дам, чтоб кумекал быстрее! Не видишь – ей попить надо!

– Так в чем же я ее принесу, воду? – не понял Петька. – Ни стакана, ни бутылки нет!

– Бутылок в урне – море! – отрезал старик. – А урны вон там! Возьми бутылку, какая почище и побольше! А воду на автовокзале, в сортире наберешь!

Петька потоптался немного, с ужасом глядя на блюющую Лёку, потом быстро пошел по направлению к автовокзалу.

Он вернулся минут через пятнадцать. Лёка уже не блевала и даже не лежала – она сидела, поджав колени к груди и обхватив их бескровными руками. Ее продолжало трясти. Слезы все еще текли по щекам.

Старик сидел рядом и ласково увещевал ее. Во время разговора он часто переходил на феню – блатной жаргон. Его руки с синими татуированными перстнями на пальцах – руки бывалого «сидельца» – говорили о том, что на фене этот человек изъяснялся многие годы.

– Ну что ж ты, доча! – говорил старик. – Разве ж так можно?! Что ж ты такое намутила?

Лёка громко всхлипнула.

– Я… Я не хочу жить! – просипела она. – Я ребенка своего убила! Я пьяная была и оставила его на улице. А он замерз. Он ведь совсем ма-а-аленький!

Последние звуки заглушили рыдания, которые тут же перешли в лающий кашель. Лёка схватилась рукой за горло, на котором был отчетливо виден сине-багровый след от веревки.

– Петька, чего стоишь! Воды дай ей! – приказал старик.

Петька отдал Лёке воду, а сам отошел подальше, чтобы не слышать отвратительного запаха, который исходил от спасенной ими девушки.

– Ребеночек замерз? – сказал старик, глядя, как Лёка пьет воду. – Хреновые дела, доча, но в петлю все равно лезть не надо! Отмочила ты, конечно… Грех это, что и говорить… Только Бог… В общем, простит Он тебя! Сердце у Него большое…

Лёка оторвалась от бутылки и подняла на старика мутные, красные, воспаленные глаза.

– Я не хочу! – прохрипела она. – Я не хочу, чтобы меня прощали! Я… Я хочу, чтобы Он меня наказал! Я умереть хочу! Я хуже всех. Я Данечку своего убила-а!..

Тут она опять зарыдала. Ее снова вырвало – водой, которую только что выпила.

– Не ори, – сказал старик строго.

Но глаза у него были добрые.

– Это горе в тебе орет, доча! Как успокоишься – дойдет до тебя!

– Я… Я не успокоюсь, – Лёка вновь припала к бутылке с водой. – Я потом – опять!.. – Она кивнула в сторону дерева.

Старик только покачал головой.

– Дура ты, доча, – сказал он. – Я ж тебе про Бога, а ты чего? Бог хочет, чтоб жизнь была, чтобы ты жила, чтобы я жил или вот Петька. Бог не прокурор, чтоб сразу наказывать. Он – Отец. Мы для Него – дети. Если б у тебя было дитё, взрослое конечно, и оно что-то натворило, а потом сказало «прости» – ты бы простила?

Ну что он такое говорит?! Нет у нее теперь никакого дитя! Ни взрослого, ни маленького.

Слезы вновь полились из глаз двумя ручьями.

– З-зачем? Зачем мне жи-и-ить?!

– А вот этого я уже не знаю, доча, – голос старика был ласков. – Но если б надо было, чтоб ты окочурилась – так уже окочурилась бы. Точно, без базара! А так – жива, хоть и в петлю полезла. Значит, не зря. Значит, ты Ему, Богу, еще здесь нужна! А зачем – не спрашивай меня. И насчет «хуже всех» – гнилой это базар, доча. Не видывала ты людей, не знаешь ты жизни! Люди – они… Как тебе объяснить… Они всякие, понимаешь? И делают всякое – и тухлое, и мазёвое. Бывает, что нормальный кореш сделает такую тухлятину! Или наоборот – мразь какая-нибудь хорошее дело сделает. Такая жизнь, доча!

Но Лёка не слушала старика. Еще минут с десять она прорыдала, а потом, совсем вымотанная, вдруг замолчала. Ее больше не рвало, она не плакала, а лишь громко всхлипывала.

Старик и Петька участливо смотрели на нее.

Прошло еще десять минут, прежде чем Лёка смогла опять говорить.

– Зачем мне жить? – спросила она старика вновь. – Для чего вы меня спасли? Как я смогу жить – теперь?!

Лёка не любила сигарет, но сейчас ее голос звучал так хрипло, будто она курила всю жизнь.

Старик пожал плечами.

– Ну что ты из меня душу вынимаешь, доча? Зачем тебе жить? Почем я знаю?! Это только Бог знает, не я. И все, все – кончай этот базар! Раз жива – значит, надо! В мире просто так ничего не бывает! Ты поживешь, оклемаешься, глядишь, потом и поймешь, зачем Господь тебя в живых оставил.

На это Лёка ничего не сказала. Она перестала дрожать, и старик решил, что ей, пожалуй, уже лучше.

– Дом твой где? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она. – Раньше я в Большеграде жила. А теперь, наверное, нигде.

Она закашлялась. Старик понимающе покачал головой.

– Отец-мать есть?

– Нет, – прохрипела Лёка, когда перестала кашлять. – Отец умер давно, а мама – недавно. Дом пустой остался. Никто там не живет.

– Дом – это хорошо, – заявил старик. – У нас вот с Петькой и конуры пустой нету! Я когда последний раз с зоны откинулся, домой пришел, гляжу – а хату-то мою растащили! И шифер с крыши унесли, и доски, и даже со стен кирпичи повынимали. Один фундамент остался. Вот с тех пор и бичую. Бродяжничаю, значит. А Петька сроду в своей хате не жил – круглый сирота, только по детдомам да со мной по дорогам. А где твоя-то хата?

– В Штыбове, – сказала Лёка и закашлялась вновь. – Это в соседней области, – закончила она, когда мучительный приступ кашля прошел.

– В Штыбове – это нормально! – обрадовался старик. – Здесь идет автобус, он в Штыбове делает остановку.

– А откуда вы знаете?

Старик усмехнулся.

– Жизнь такая. Я не только дорогу в твое Штыбово знаю, но и знаю, где там у вокзала металлоприемки, а где можно сдать макулатуру или тару. И в Новостахановске знаю. И в Тартарове. И в Киеве. И в Москве. Без этого при нашей жизни загнешься… У тебя, доча, хрусты есть? Деньги то есть?

– Есть, – кивнула Лёка.

От легкого кивка нестерпимо заболела шея. Лёка ойкнула, поднесла к шее руку. Если бы рядом было зеркало, она могла бы увидеть, что багровая борозда у нее на шее распухла. Держать шею прямо было больно, и Лёка немного наклонила голову к плечу. Стало легче.

– Добро, – сказал старик. – Посидишь, отойдешь маленько, а через пару часиков мы тебя к автобусу отведем. И все, все – домой, доча! Дома, говорят, и стены помогают! Только в автобусе глаза отводи и шею рукой прикрывай, а то на вопросы гнилые отвечать придется. Еще к ментам тебя отволокут. Оно тебе надо?

– И помойся! – рубанул вдруг Петька. – Воняет!

Лёка посмотрела на него и сама себе удивилась. Раньше она сгорела бы от стыда, если бы появилась на людях в джинсах, перепачканных дерьмом и мочой. Сейчас же ей было все равно.

– Где помыться-то? – спросила она.

– Тут речка недалеко! – сказал старик. – Малая – полтора метра в поперечнике. Воду с нее не пьют, и рыба там не водится – завод стоки пускает. А помыться можно. Сейчас сходим, потом ты обсохнешь и на автобус. Встать сможешь?

– Не знаю, – прохрипела Лёка. – Я попробую.

Держась за ствол дерева, на котором едва не закончила свою жизнь, она осторожно поднялась. Качнулась, но устояла. Потом сделала шаг вперед.

Ноги казались ватными, колени подгибались, но ходить она могла.

Глава 7

Возвращение

1

Одиннадцать лет назад Лёку провожали из Штыбова люди, которым она была дорога. Провожали и упрашивали остаться, не уезжать. Тогда Лёка думала, что если и вернется в этот маленький городишко, то лишь как победитель, с триумфом.

Но возвращение оказалось не таким. Потерянной, расплющенной, будто катком, вернулась Лёка в родной дом. Никто из знакомых ее не ждал, возвращения бывшей «звезды» никто не заметил.

Старый дом встретил ее могильной тишиной, но Лёка даже была довольна тем, что матери уже нет в живых – ей не хотелось никого видеть и тем более не хотелось отвечать на вопросы.

Ей вообще не хотелось ни говорить, ни двигаться, и потому Лёка, в прошлом большая аккуратистка, не стала освобождать дом от паутины и пыли. Она долго не могла найти себе места – в доме было три жилые комнаты, но Лёка не чувствовала себя спокойно ни в одной из них. Лишь одна комнатушка устроила ее. Много-много лет назад отец Лёки увлекся фотографией и оборудовал себе малюсенькое помещение без окон и с плотно закрывающейся дверью. В этом темном закутке, похожем на гроб, Лёке было почти спокойно, и вскоре она перебралась туда – перетащила диван-малютку, маленький журнальный столик, настольную лампу.

Здесь Лёка и проводила все дни. Просто сидела или лежала на диване, закрыв дверь и включив лампу. День за днем, день за днем…

Ей не хотелось почти ничего. Та, прежняя Лёка, с ее тщеславием и стремлением к жизненному успеху, умерла. Теперешней Лёке было странно и непонятно – как это она могла что-то такое хотеть или к чему-то такому стремиться.

Лёка нынешняя хотела только одного – вернуться в тот злополучный день, когда она напилась и оставила своего маленького сына замерзать в коляске. Она хотела этого всеми силами души. Она отдала бы все, что у нее осталось, все без остатка, лишь бы только вернуть этот день! Если бы за это нужно было заплатить жизнью, она с радостью умерла бы. Но и ценой жизни нельзя было вернуть прошлое. И от этого в душе Лёки царила плотная, ледяная, непроходящая тоска.

«Почему тоска – зеленая? – спрашивала себя Лёка. – Зеленый цвет такой хороший. Как трава. Как листья. А тоска – какая же она? Ну какая? Она не живая. Как камень… Как глина…» С этой мертвящей тоской она просыпалась по утрам, с этой же тоской засыпала. Но и сны не приносили ей покоя – каждое утро она просыпалась в слезах, хотя и не помнила, что именно ей снилось. Впрочем, ей и не нужно было вспоминать – она и без того знала ответ.

А вот Димка перестал ей сниться. Совсем перестал, как будто такого человека никогда и не было в Лёкиной жизни. Когда-то она была бы этому очень рада – эти сны мучили ее, но теперь она этого даже не заметила.

И Станислав ей тоже не снился никогда. Чувства, которые раньше испытывала к нему Лёка, нельзя было назвать любовью, но она относилась к нему хорошо. Она прекрасно помнила о том, что в тот год, когда они были вместе, Стас ни разу не обидел ее. Если бы не смерть Даниила, Лёка, наверное, грустила бы о своем погибшем «принце». Но та боль заглушила все остальное.

В старом доме были телевизор и бобинный магнитофон. Телевизор почему-то не работал, а вот магнитофон исправно крутил бобины, хрипло извергая из себя мелодии прошлых лет. Лёка перетащила магнитофон к себе в комнатушку и ставила бобины отца, которые когда-то любила сама. Чаще всего она по сотне раз за день прокручивала одно и то же. Музыка не прогоняла тоску, но все-таки как-то дурманила, и Лёке становилось легче. Совсем чуть-чуть, но легче.

При таких обстоятельствах самым простым было бы начать пить и быстро упиться до смерти. Но Лёка не взяла в рот ни капли. При одной мысли об алкоголе ее начинало тошнить.

Человеческий мозг вряд ли способен долго оставаться один на один с совершенно неразрешимой проблемой – во всяком случае, мозгу Лёки бесконечная тоска сулила скорую гибель. Лёка вплотную подошла к грани, перейдя которую человек может существовать только в психиатрической лечебнице. Спасая себя, ее разум придумал выход.

В какой-то момент ей вспомнилась одна газетная статья. В ней автор утверждал, что в тот момент, когда душа человека покидает тело, он видит прекрасный солнечный луг, и его на этом лугу встречают родные, которые умерли раньше него. Лёка не могла вспомнить подробностей, может, она и не читала про это, а выдумала, но она ухватилась за этот луг, как утопающий хватается за соломинку.

С этих пор она начала ждать. Каждый день, каждая минута приближали ее к желанному лугу. Она была уверена – когда-нибудь она умрет, и этот луг будет. И на нем она встретит своего Данечку, любимого сына, уже подросшего, хотя все-таки маленького.

Словно наяву она видела эту встречу. Вот – запах трав, колышется легкий ветерок, светит теплое солнышко… Вот она идет по лугу, ноги по щиколотку утопают в траве, а ее сын – пятилетний или, может, семилетний, бежит к ней. Они встречаются, она плачет от счастья, ласкает его и говорит только одно: «Прости, прости, прости!».

Да, конечно, потом будет ад. Лёка ни на минуту не сомневалась в том, что именно ад она заслужила и именно туда будет отправлена после смерти. И в то же время она была уверена – луг будет тоже, и всемогущий милосердный Бог не лишит ее возможности попросить прощения у сына!

Кроме ожидания этой встречи, этого луга, в жизни Лёки не было ничего. А что нужно? Ничего. А чего хочется? Тоже ничего.

Она часами терпеливо сидела на диване и смотрела вдаль. Перед ее глазами всегда была серая стена, но это было неважно – Лёка была уверена в том, что когда-то стена исчезнет и появится долгожданный луг. Она смотрела, смотрела, смотрела, не желая пропустить даже минутку.

Ожидая смерти, Лёка тем не менее больше не пыталась убить себя сама – слишком мучительна была предыдущая попытка. Но она не сомневалась в том, что человек, который не хочет жить, и так не проживет долго. Она больше не смотрелась в зеркало и потому не понимала, насколько права. Если бы она смогла посмотреть на себя со стороны, то увидела бы худую женщину с серой кожей и воспаленными застывшими глазами. Седые пряди были не очень видны в ее светлых волосах, но после того прыжка с дерева она стала заметно клонить шею вправо. В те редкие минуты, когда ей все-таки нужно было выходить на улицу и ее видели прохожие, она выглядела так, что люди не решались заговорить с ней.

К счастью, выходить из дома ей было почти незачем. Во дворе находились колодец, сарай с углем и туалет. Больше вне дома Лёку ничего не интересовало.

Мама Лёки была запаслива и экономна. Она получала пенсии больше, чем могла потратить. Во времена Лёкиного студенчества мама помогала дочери деньгами, но излишки все равно оставались. На эти излишки пополнялись запасы продовольствия. Поэтому Лёка в наследство получила не только старый дом, но и несколько мешков сахара, муки и разных круп, а также больше десятка пачек соли и несколько банок с топленым жиром. К тому же в просторном погребе годами хранились консервированные огурцы и варенье. Все это было более или менее пригодно в пищу. Правда, одну из круп основательно попортил жучок, а другая горчила, но готовить кашу из всего этого было, в общем-то, можно. Каша никогда не получалась вкусной, но Лёке было все равно.

Соседи не тревожили ее, и этому была уважительная причина.

Наступили тяжелые времена. Одна из шахт Штыбова – Южная – закрылась. Вторая – Северная – стала работать еле-еле и так работала до сих пор. Городок стал еще более депрессивным, чем тогда, когда Лёка уезжала.

Строго говоря, судьба Штыбова была сравнительно благополучна, если мерить мерками остальных похожих городков. Все же пыхтела одна из шахт, так же работали железная дорога и базарчик, на который по выходным съезжались люди из окрестных сел.

А вот в соседнем поселке городского типа с гордым названием Звездный работы не было просто никакой. Огромный молокозавод, когда-то дававший жизнь Звездному, был приватизирован и закрыт, оборудование продано как металлолом. После закрытия молокозавода в Звездном пустовали целые пятиэтажки, а в тех, где доживали свой век пенсионеры, можно было получить квартиру просто в подарок. Хочешь трехкомнатную? Вот тебе ключи, живи! Если сумеешь найти здесь работу – свисти, мы все придем посмотреть! Работа в Звездном теперь такое же диво, как бродячий цирк шапито.

В Штыбове жилось, конечно, полегче, но и здесь появилось много брошенных домов. Старики постепенно умирали, молодежь разъезжалась. Дома с заколоченными окнами, прогнившие, повалившиеся заборы, разросшиеся на всю улицу деревья, – все это стало привычным в городе, медленно умирающем после закрытия одной из шахт-кормилиц.

На улице, где жила Лёка, тоже пустовала половина домов, и два из них – как раз рядом с ее домом. Дальше соседями были старенькие общительные пенсионеры, доживающие свой век. Они знали Лёку с детства, считали ее отличной девчонкой и поначалу были рады ее возвращению – все-таки живая душа рядом! Но эта новая Лёка при редких встречах отвечала односложно, а могла и не ответить вовсе. Соседи удивлялись, шептались между собой, но вскоре оставили ее в покое. Кому приятно откровенное равнодушие? К тому же в глазах Лёки была такая мертвенность, такая отрешенность, что даже самые болтливые пенсионеры немели и отходили.

Впрочем, не все живые существа были столь понятливы – вскоре после переселения Лёки в отчий дом ко двору приблудились две собаки. Сначала Лёка пыталась их гнать, но они не уходили, и она быстро смирилась с их существованием. Одну из них – небольшую вертлявую дворняжку – Лёка назвала Кнопкой. Кнопка любила рыть ямы и за короткое время перерыла весь двор. Другая псина была побольше и обладала способностью непрестанно лаять много часов подряд. Заткнуть ее было невозможно. Лёка назвала гавкучую псину Мерзостью. Собака против такой неблагозвучной клички не возражала.

В общем, псины прижились. Лёка иногда кормила их остатками своей каши, но чаще забывала. Кнопка и Мерзость не обижались и на это – они харчевались на кладбище. Вскоре обе псины привели щенков. Лёка не помогала им выхаживать потомство, но все щенки выжили, быстро подросли, и спустя полгода во дворе у Лёки образовалась целая псарня. Псарня часто поднимала истошный лай, но Лёке было все равно – в облюбованной ею комнате без окон этот лай был почти не слышен.

Закончилась осень, потом зима. После смерти матери остался старый мелкий уголь – было чем топить в доме. Особо высокая температура Лёке была не нужна. Ей было вполне достаточно сидеть и смотреть вдаль, укутавшись в старенькое мамино пальто и обувшись в древние валенки, оставшиеся еще от бабушки.

Лекарства, с помощью которых она годами поддерживала свои больные почки, Лёка пить перестала, и это вскоре дало о себе знать. К середине зимы у нее начались хронические боли. Чаще всего боль была несильной, и на нее можно было не обращать внимания, но иногда происходили острые приступы, при которых Лёка часами корчилась и стонала. Приступы становились все чаще, и с этим надо было что-то делать. Лёка была давно знакома со своей болезнью и знала, что эти приступы не предвещают скорой смерти. Но терпеть их было просто невыносимо.

Нужны были лекарства.

Лёка собрала в доме весь алюминий – ложки, вилки, кастрюли – и отнесла в пункт приема металлолома. На эти деньги она накупила лекарств, но через месяц они должны были закончиться, а алюминия в доме больше не было.

Хочешь не хочешь, а Лёке нужно было искать какую-то работу.

На последние гроши Лёка купила себе местную газетенку «Маяк». Объявлений о работе там было мало, но они были. Кое-что Лёке совсем не подходило – к примеру, она не могла работать продавцом в магазине. Находиться среди людей было невыносимо, да и работодатель вряд ли захотел бы нанять продавца с вечно красными глазами, наклоненной к плечу шеей и хриплым, словно от многолетнего курения, голосом. Голосовые связки у Лёки так полностью и не восстановились.

В общем, поиски работы не обещали быть легкими, но одно из объявлений привлекло внимание Лёки.

В частный дом требовался садовник. Лёка вспомнила о своем дипломе биолога. Она была физиологом человека, а не ботаником, но кое-что из жизни растений припомнить могла.

Лёка решила обратиться именно по этому объявлению.

2

Было начало марта, когда Лёка подошла к особняку, построенному на нескольких объединенных участках. По меркам Большеграда особняк был так себе, ничего особенного. Но для маленького Штыбова это был очень большой и шикарный дом. Лёка не увидела кованых ворот и видеокамер, столь популярных в Большеграде, но кирпичный забор в два с половиной метра высотой говорил о том, что здесь живут солидные, важные люди.

Лёка позвонила.

К ней вышла молодая невысокая полная женщина. Выслушав сбивчивые слова Лёки о работе и дипломе, она нетерпеливо махнула рукой.

– Диплом не нужен, – сказала она резко.

Такой тон бывает у человека, привыкшего отдавать приказы.

– У нас тут небольшой парк. Японский! – с гордостью уточнила она. – Люди, которые все это нам посадили, оставили схему – где какое растение находится и как его надо поливать-удобрять. С каждого растения пылинки будешь сдувать, учти! И каждое растение своего ухода требует, индивидуалього! Все надо делать точно по схеме, а то они дохнуть начнут, и я с тебя спрошу. Знаешь, сколько все это сто́ит?! В общем, твое дело – прийти два раза в день и выполнить все, что указано, по списку. Ну и там грядку выкопать, дорожку подмести, в общем, чтобы красиво было… Сделала – и свободна, как ветер. Устраивает, подруга?

– Да, – прохрипела Лёка.

Она уже была достаточно опытной, чтобы понять: обращение «подруга» это не более чем слово-связка. Хозяйка особняка не производила впечатления человека, который стал бы дружить с прислугой.

– Тогда пойдем, – сказала хозяйка.

Они вошли во двор. Здесь действительно все было очень необычным – ни одно из растений Лёка никогда раньше не видела.

– Интересный сад, да, подруга? – довольно спросила хозяйка, поглядывая на Лёку. – У нас тут все строго – никаких вишен, яблок, груш и клубники с крыжовником! Здесь ни одного местного растения! Знаешь, у французской королевы Марии Антуанетты – ее потом революционеры казнили – был интересный сад. Вообще, у нее был собственный маленький дворец… Блин, забыла, как назывался… Труа… Трима…

– Трианон, – просипела Лёка. – Малый Трианон.

Проблем с историей у нее не было ни в школе, ни в университете.

– Ты смотри, образованная! – хохотнула хозяйка. – Молодец – действительно Трианон! Так вот – там был сад, который будто вмещал в себя весь мир. Туда посмотришь – ты будто в Швейцарии. Сюда – будто в Индии. Еще куда-то – будто в Африке! Круто, скажи?! Мой муж, конечно, не французский император, доходы не те, но свой маленький Трианон мы построили. Здесь у меня кусочек Японии!

Хозяйка водила Лёку между диковинных кустов, деревьев и не скрывала своей гордости.

– Это, подруга, называется гинкго двухлопастный, – говорила хозяйка, останавливаясь на мгновение у высокого дерева. – А это – ложная лиственница этого… как его… блин, никак запомнить не могу… Ага, Кемпфера! Ложная лиственница Кемпфера, вот! Между нами, девочками, – не понимаю, с какого перепугу она ложная, но сто́ит она, я скажу тебе – мама не горюй!.. Смотри, смотри, какая хвоя!

Лёка послушно трогала рукой мягкую хвою и неотрывно, с удивлением, смотрела на разговорчивую хозяйку. С лица Лёки даже исчезло всегдашнее выражение отрешенности.

Хозяйка же не замечала этого изумленного внимания к своей персоне и продолжала расхваливать сад.

– Это, подруга, сакура. И вон там – тоже сакура. Какой же японский сад без сакуры – сама посуди, подруга! Цветет красиво – не зря японцы восхищаются! Вот только поесть плодов не получится. Я раньше как думала – вишня и вишня, японская только, сначала цветы, потом ягоды, а на-ка, выкуси! Не поесть нам сакуры! Декоративные сакуры, блин, не дают плодов. Прикинь, лажа, да?! Эти – именно декоративные! Они, блин, для красоты. А поесть и бананов можно.

И она пошла дальше по усыпанной гравием дорожке.

– Нет, ты не думай, – продолжала она, подходя к изящному маленькому деревцу, – бананы мы не выращиваем, а покупаем в магазине. Бананы в японском саду смотрелись бы странно. А это, подруга, сирень. Специальная, японская, конечно. Название только забыла. Японцы любят сирень. И мне нравится. И Константину Петровичу – это муж мой – нравится тоже. Во, гляди – это тоже сирень, только другая. Название этой сирени я помню – сирень пекинская. К чему пекинская сирень в японском саду – я, честно говоря, не знаю, Пекин в Китае, а не в Японии. Но те, кто сад сажал, сказали – обязательно нужна!

Участок был не очень большой, но осматривали они его долго. Было видно, что хозяйке редко удается поговорить с кем-то о своем удивительном саде. Вероятно, знакомые не обладали запасом терпения и не были готовы говорить о японских растениях часами, а Лёка, как потенциальная прислуга, идеально подходила для долгих бесед.

– А это рододендроны, – говорила хозяйка, указывая на крупные кусты. – Я люблю рододендроны, их тут – море! В апреле они зацветут, и сама увидишь, как это красиво. Там будут белые цветки, вот там – желтые. А эти цветут оранжевым – вроде не куст, а такой огромный костер! Не вздумай загубить мне рододендроны, подруга! Я с тебя за это шкуру спущу! Мы за каждый кустик по 50 баксов заплатили! А чтобы с кустами все было класс, тебе не нужно ничего выдумывать, а надо просто делать все так, как в схеме написано, – я тебе это уже говорила. Понятно?

– Понятно, – прохрипела Лёка.

– Со временем думаю павлинов завести, – поведала хозяйка. – Как думаешь, павлины в японском саду – это будет красиво? Вот и я думаю, что красиво! Муженек мой пока жадничает, денег на павлинов не дает. Но я его уломаю. Как думаешь, сможешь еще и за павлинами ухаживать?

– Думаю, что смогу, – отозвалась Лёка.

– Ну и чудненько, – заявила хозяйка. – В дом тебе заходить не надо – я туда никого не пускаю, ни кухарки, ни уборщицы не держу – все по дому делаю сама. Только для сада человека нанимаю. Тяпка, лейка, лопата – все в сарае. Собаки, как видишь, у нас нет, да и на хрена собака – в наш двор и так никто не полезет, если только не сумасшедший, конечно… А растениям собака может навредить! Кристине – дочке моей – семь лет, и она приучена кусты не ломать, так что с этой стороны проблем не будет. Тем более что она больше у бабули живет. Так что, подруга, все решено, как я понимаю? В общем, завтра приходи и приступай! Оплата – в конце месяца. Числа пятнадцатого можешь просить аванс. Да, и еще: чтобы пьяной или с вчерашним перегаром не являлась – я этого не приветствую. Уволю тут же!

– Я не пью, – заверила хозяйку Лёка. – Совсем.

– Вот и ладушки, – сказала хозяйка. – Приятно иметь дело с понятливым человеком. Или что-то не понятно? Если есть вопросы, ты спрашивай, не стесняйся!

– Есть вопрос, – сказала Лёка. – Снежка, ты что – не узнаешь меня?

Глава 8

У давней подруги

1

Так Лёка стала садовником у своей бывшей лучшей подруги.

История Снежаны была вполне обыкновенной. Она вышла замуж за Костю Преображенского, а Костя, отучившись, при помощи отца Снежаны, генерал-майора милиции в запасе, сделал головокружительную карьеру местного масштаба. Теперь Константин Петрович Преображенский руководил горотделом милиции города Штыбово.

Молодой Преображенский быстро привык к почету. Он стал высокомерен, словно сам по себе был исключительным человеком и приобрел свое положение благодаря каким-то особенным талантам, а вовсе не выгодной женитьбе.

«Наполеон хренов», – говорили про него за глаза седоусые подчиненные, когда он отчитывал их за малейшие провинности, как мальчишек. Это сравнение вряд ли можно было назвать справедливым. Да, Наполеон в период своего наивысшего могущества тоже был надменен со старыми боевыми товарищами и тоже заставлял почитать себя так, будто они никогда не знали его низкорослым лейтенантом артиллерии. Но Наполеона отчасти извиняет его гениальность, не признать которую не могли даже его враги. Ничем подобным Константин Преображенский не обладал.

Тем не менее, когда он входил в горотдел, все были обязаны встать. Когда он выходил из своего кабинета и наведывался в кабинет дежурных, все были обязаны встать тоже. Когда он уезжал из горотдела, его тоже провожали стоя, вытянувшись в струнку.

Собственно, это было положено по уставу – младшие офицеры стоят по стойке смирно, когда входит старший офицер. Но предшественник Преображенского – бывший военный, ненавидевший официоз и уставщину, – предпочитал выстраивать с подчиненными (особенно старшими по возрасту) отношения теплые, человечные, без игры в оловянные солдатики. К хорошему быстро привыкаешь, и милиционеры Штыбова поначалу не поняли, что с возвышением Преображенского их вольница закончилась. Но он быстро, железной рукой, навел порядок, и теперь даже старые участковые, годившиеся Преображенскому в отцы, вскакивали, когда он заходил в их кабинеты. Сто раз за день зашел – сто раз и вскочи. И все пуговицы должны быть застегнуты! А не то начальник устроит тебе прилюдную выволочку, будто ты курсант сопливый, а не ветеран!

Подполковник милиции Преображенский любил порядок и чистоту. В горотделе он организовал ремонт, и теперь здание сверкало. Правда, жители городка этому не очень-то радовались – с началом ремонта из холла пропали старые скамейки, а новых почему-то не завезли. Злые языки утверждали, что это было личной инициативой Константина Петровича – его, мол, раздражало, что ранние визитеры, простые граждане, пришедшие в милицию со своими бедами, не встают, подобно младшим милицейским чинам, когда он, подполковник Преображенский, входит в здание. Так это или нет, точно никто не знает, но с этого времени посетители отремонтированного горотдела – даже древние старушки – ждали возможности попасть в милицейские кабинеты стоя. Иногда стоять приходилось по много часов.

В маленьких городках и селах главный милиционер – власть большая, а если он родственник крупной шишки, то власть эта становится практически княжеской. И если за пределами своей вотчины Константин Петрович мог считаться мелкой сошкой, то здесь, в Штыбове, у него, как говорится, было схвачено все. На базаре половина торговых мест принадлежала ему – через подставных лиц, конечно; равно как и пара местных магазинчиков и несколько кафе. Все пункты приема металлолома тоже были «завязаны» на подполковника Преображенского, а это давало неплохую прибыль. Поговаривали, что местные цыгане, торговцы наркотиками и скупщики краденого платят Преображенскому дань за спокойствие. Но, конечно, доказать это было бы очень трудно.

В общем, деньги в семье водились, и немалые. Именно они позволили Снежане Преображенской не работать ни дня и отстроить дом по своему вкусу, не считаясь с затратами.

Константин Петрович в строительство не вникал. Он был уверен – его жена заставит строителей воздвигнуть отличный дом, без малейшего брака. Единственное его условие было – сделать огромный погреб. И действительно, подземный этаж дома был превращен в погреб, такой громадный, какими у многих не бывают и квартиры.

Полки этого погреба никогда не пустовали. Ряды консервов с балтийскими шпротами сменялись рядами с мясными паштетами, оливками, маринованными грибами. На отдельной полочке стояли банки с красной икрой – черную Преображенский не любил. Еще была полочка для соленых огурцов и помидоров. Разумеется, Снежана Преображенская никогда и ничего не консервировала сама. Консервированные огурцы и помидоры покупались в магазине целыми ящиками.

Преображенский сам расставлял по полкам все банки и делал это любовно и аккуратно. Разумеется, времена дефицита давно прошли, все это можно было легко купить в магазине в любом количестве. Но груды еды, хранящиеся именно в его доме, очень нравились Преображенскому. И хотя по истечению срока годности многие банки просто выбрасывались, их место тут же занимали другие. Константин Петрович любил иногда спускаться в погреб и любоваться на свое богатство. Если он замечал, что крышки банок запылились или пол в погребе не подметен, то устраивал Снежане грандиозный скандал.

Всем остальным в доме заведовала супруга.

По сути, она построила этот дом. Это было непросто – разве ж тут кто-то будет работать без контроля? Контроль, контроль и еще раз контроль. О том, как она измывалась над строителями, ходили легенды. Поговаривали, что приходивший для строительства кирпич Снежана просматривала сама, да не просто просматривала, а измеряла штангенциркулем, и если кирпичи из пачки были хотя бы на два миллиметра больше или меньше ГОСТа, пачка отправлялась назад, а Снежана со скандалом требовала другую. Все углы, все вертикали и горизонтали она проверяла сама. Однажды заставила разобрать уже готовую стену – обнаружила смещение на полтора миллиметра! В общем, строители намучились с придирчивой богачкой. Но дом получился идеальный, как на картинке.

Та же история была и с садом – и посажен он был с нервотрепкой, и садовницы во дворе сменялись едва ли не каждый месяц. Снежана платила деньги – большие деньги, по меркам Штыбова, – а значит, считала своим полным правом требовать, требовать и еще раз требовать!

Тем не менее большие деньги, личный джип малинового цвета и власть над теми, кто был вынужден на нее работать, не принесли Снежане счастья. Муж с первых же лет семейной жизни был к ней не то чтобы холоден, но и не так нежен, как ей хотелось бы. Снежана была уверена в том, что связи ее отца значат для Константина больше, чем она сама, хотя тот никогда не обмолвился и словом о чем-нибудь подобном. К тому же Снежана подозревала, что Преображенский ей изменяет, – при его ненормированном рабочем дне она совершенно не могла его контролировать! Но Константин был хитер, и уличить его было невозможно.

Снежана даже пыталась пожаловаться папе, попросить того поймать неверного мужа на горячем. Но тот только отмахнулся.

– Зря ты с этим ко мне пришла, Снежок! – сказал тогда отец.

«Снежок» – только папа называл ее так с самого детства. Снежане нравилось.

– Я, Снежок, сторожить твоего Костю не нанимался, – продолжил папа. – Я дал вам денег, и если надо – дам еще. Я помог твоему мужу продвинуться по службе. Если надо – еще помогу. Но влезать в ваши отношения – уволь! Он тебя не бросит, это точно. Он ведь не дурак и понимает, что если я обижусь, то в горотделе, которым он так лихо командует, пройдет несколько серьезных проверок. Проверки, конечно, выявят нарушения – у кого их нет? К нарушениям отнесутся сурово, и поедет твой Костя в чине старшего лейтенанта в село Малиновка, простым участковым. А в Малиновке всех жителей – три старушки, кот Мурзик да собака Жучка. Оно ему надо? Так что он тебя не бросит. А что до всего остального, то разбирайтесь, доченька, сами. Поняла? Сами!

Абсолютная власть развращает. Абсолютное бессилие ожесточает. Смириться с тем, что есть, – не позволяла гордость. О, она многое бы отдала, лишь бы изменить отношение мужа к себе! Но все ее усилия были напрасны. Костя Преображенский иногда равнодушно, иногда раздраженно выполнял ее капризы, но Снежана ни нежностью, ни упреками, ни повышенным вниманием, ни подчеркнутым равнодушием не могла заставить Костю полюбить ее. Осознание бессилия больно ранило ее, а гордый и бессильный человек – всегда несчастный человек.

С другой стороны, с теми, кто был ее ниже – например, со строителями, – Снежана Преображенская могла вести себя так, как не позволяли себе иные средневековые феодалы. Все это сделало ее характер невыносимым.

В идеально отстроенном доме то и дело вспыхивали грандиозные скандалы с многочасовыми истериками и битьем дорогой чешской посуды. В итоге дочь Кристина – единственный ребенок Преображенских – переехала к заботливой бабушке, которая не хотела, чтобы дитя росло в атмосфере постоянного крика.

Домашней прислуги Снежана не держала. Одно время Константин спорил: как это, такой богатый дом – и без прислуги?! Но Снежана стояла на своем – она с детства привыкла убирать и готовить сама и не потерпит, чтобы в ее вещах рылась какая-то посторонняя тетка! К тому же старушку в прислуги ведь не наймешь, верно? Значит, если прислуга, то молодая. А такого Снежане не надо. Она не желала пригреть любовницу мужа у себя под боком.

Садовниц же госпожа Преображенская третировала как могла. Кстати, в доме были только садовницы. Нанять мужчину-садовника категорически не разрешал муж, подозревавший, что истеричная жена со скуки может завести с садовником роман.

В такой дом попала Лёка.

Ее обязанности были расписаны четко – люди, насадившие этот японский сад, действительно оставили подробнейшие указания, что и как поливать, что, чем и когда удобрять и так далее. Покойный Станислав был бы счастлив, достанься подобная работа ему. Лёку же она оставляла совершенно равнодушной. Ей нужно было просто следовать указаниям, и она им следовала. Вовремя поливала, вовремя удобряла, вовремя опрыскивала листья, когда становилось жарко… Все это она проделывала почти механически. Она продолжала жить в каком-то ином мире. Любая работа, требующая повышенного внимания, инициативы или творческого подхода, была бы Лёке не под силу.

Снежана испытывала к новой садовнице сложные чувства.

Сначала это было злорадство. Бывшая «звезда» вернулась из большого города с обломом. Получилось, как тогда, в детстве, с лужей. И вот теперь Лёка вся с головы до ног в грязи, а она, Снежана, и успешна, и богата. Значит, она наконец-то превзошла свою подругу детства!

Но чуть позже Снежана поняла, что ошиблась. С Лёкой, очевидно, произошло что-то совсем страшное. Если сравнивать с той далекой историей, получалось, будто машина не просто пронеслась мимо, окатив Лёку грязной водой, а проехалась по ней самой, переломав все кости. Эта нынешняя, замкнутая и нелюдимая Лёка, походила на прежнюю «звезду» разве что паспортными данными. Злорадство Снежаны быстро прошло. Было бы здорово победить ту, прежнюю Лёку! Эту же, нынешнюю, Снежана просто не знала. Злорадство сменилось осторожным любопытством – что же надо пережить, чтоб так измениться? Что же с тобой случилось, подруга? Кто же тебя так, а?

Снежана не была ни злой, ни жестокой, а только очень одинокой и избалованной. Ей порой остро хотелось пожалеть бывшую подружку. Возможно, между ними восстановились бы теплые отношения – ведь Снежане так была необходима родственная душа, которой она могла бы пожаловаться на богатую, сытую и все-таки неудавшуюся жизнь.

Будь Лёка в нормальном состоянии, она бы заметила, как несчастна Снежана, а еще с удивлением поняла бы, что судьба Снежки очень похожа на судьбу Светки, жены покойного Стаса. Быть может, они со Снежаной поболтали бы об этом, поплакали над бабьей долей. Вот ведь как: или у тебя ничего нет – и тогда на тебя орут, тобой помыкают все кому не лень. Или ты богата. Тогда на тебя не орут, перед тобой пресмыкаются, но ты сама прекрасно знаешь – ты не более чем довесок к папиным деньгам и влиянию. Сама по себе ты не нужна даже собственному мужу!

Бывшие подруги могли бы подружиться вновь, но Лёка на контакт не шла. На все вопросы отвечала односложно, некоторые и вовсе пропускала мимо ушей. К тому же она никогда не смотрела прямо в глаза. Снежану страшно раздражало то, что, даже разговаривая с ней, Лёка всегда смотрела куда-то вдаль. Как будто там, вдали, можно увидеть что-то интересное!

В общем, Лёка не хотела сближаться со Снежаной, как и с любым другим человеком на земле. В конце концов это настолько разозлило Преображенскую, что она стала придираться к Лёке так, как не придиралась ранее ни к одной из ее предшественниц.

Но Лёку это не трогало – перенесенное горе сделало ее бесчувственной к мелким придиркам. Единственное, чего она немного боялась, это как бы Костя – по старой памяти – не начал за ней волочиться. Это было бы так некстати!

Но боялась она зря – впервые увидев изменившуюся Лёку, Константин внимательно посмотрел ей в глаза и тут же утратил к ней всякий интерес. Лёка сама не удивилась бы этому, если бы могла посмотреть на себя со стороны. Даже сверхревнивая Снежана и мысли не допускала, что ее муж соблазнится новой садовницей, – нынешняя Лёка не могла быть интересной для мужчин. Потухший взгляд, автоматические движения, посеревшее лицо… Ухаживать за такой женщиной все равно что добиваться взаимности у трупа!

Так прошли весенние месяцы. Зацвели рододендроны. Они действительно были прекрасны, хотя Снежана и бурчала, что в прошлом году они цвели гораздо роскошнее. Но Лёка не замечала красоты экзотических цветов. Деньги, получаемые за труд, тратились на лекарства. Благодаря лекарствам почки болели не так сильно, и это давало возможность Лёке спокойно ожидать смерти, как заключенный ожидает освобождения из тюрьмы.

2

В конце мая Константин получил длиннющий милицейский отпуск, и Снежана сообщила Лёке, что та остается на хозяйстве одна, а семья Преображенских отбывает на сорок дней в Египет, на море.

– На сорок дней? – спросила Лёка. – Ты ведь не любишь море!

На минуту она забыла свое горе и забыла, что Снежана ее работодательница. Сейчас она говорила с ней, как со старой подругой.

– Терпеть не могу. С детства, – ответила Снежана.

Она тоже ненадолго забыла, что разговаривает с простой служанкой. На минутку старая дружба вернулась.

– Ты никогда не объясняла – почему? – прохрипела Лёка.

– Да объяснять нечего! – Снежана с досады пнула ногой аккуратный травяной кустик на грядке с рододендронами. – Когда я была маленькой, папа возил нас с мамой на море каждое лето и выгонял на пляж в шесть утра, представляешь?! Он вообще у нас ранняя пташка. Купаться меня заставлял – для закалки! А море в шесть утра такое холоднющее, такое противное!

– Зачем же ты сейчас едешь? – спросила Лёка. – Оставайся дома.

– И отпустить Преображенского одного?! – воскликнула Снежана. – Чтобы ходить по дому и рогами люстры сбивать? Нет уж! Костенька захотел вдоволь нажраться фиников и наплескаться в Средиземном море? На пирамиды посмотреть? Пожалуйста! Пусть хоть год из своего Египта не вылезает, если денег хватит. Но я буду с ним. Рядом!

Преображенские уехали, и Лёка осталась одна.

На следующий день, после отъезда семейства Преображенских, в Штыбове прошел сильнейший ливень. Больше часа вода лилась как из ведра, стояла белой плотной стеной, неслась по улицам глубокими быстрыми ручьями…

Сразу же после этого дождя рододендроны японского сада начали болеть. Они заболели все вместе, все кусты – и те, что цвели белым, и те, что цвели красным, и даже похожие на пылающий костер. Листья покрылись желтыми пятнами, ветки начали сохнуть и отмирать. Лёка делала все по схеме, но любимым растениям Снежаны становилось только хуже.

Будь Лёка в ином расположении духа, она, быть может, и догадалась бы, в чем дело, – все-таки окончила биофак, и по курсу почвоведения она получила вполне заслуженный зачет.

Рододендрон не растет в наших краях не зря! Дело в том, что черноземы, на которых так замечательно колосится пшеница, – это или нейтральные, или щелочные почвы. А рододендроны не пшеница, они любят другие почвы – кислые.

Чтобы вырастить в черноземной зоне рододендрон, почву для него нужно создавать специально – из хвойной земли, торфа и песка. И эти участки кислой почвы должны быть изолированы от чернозема особыми мембранами. Мембрана – это вроде ограды, которая строго охраняет участок искусственной кислой почвы от влияния щелочного чернозема, родного для наших мест. И все равно, даже с мембраной, почву под рододендроном нужно периодически подкислять. Только в этом случае рододендроны будут радовать глаз долгие годы.

Ничего этого не сделали те, кто проектировал сад Снежаны. Они воспользовались неосведомленностью богатенькой тетки, потрепавшей им нервы. Корни у рододендронов очень компактные, и поэтому ловким дельцам не составило труда привезти кусты уже с готовой почвой вокруг корней – как говорится, с комом. И этот ком кислой почвы был воткнут в щелочной чернозем без всяких ограничительных мембран. Пока ком вокруг корней сохранял свою кислую среду, рододендроны радовали Снежану Преображенскую. Но со временем почва вокруг корней должна была превратиться в щелочную, и тогда рододендроны были обречены. Сильный дождь ускорил процесс, но в любом случае японский сад Снежаны мог просуществовать не более трех лет.

Лёка не сумела догадаться о причине несчастья с экзотическими растениями. Она выхаживала рододендроны как могла, но усиленный полив хлорированной водой из-под крана только ускорял трагическую развязку. Лёка была не виновата в гибели растений, но знала – приедет Снежана, и ей несдобровать.

Черный «Мерседес» Константина Петровича Преображенского въехал во двор как раз в тот момент, когда Лёка в очередной раз поливала увядающие на глазах рододендроны.

Константин выбрался из машины первым.

– Ни фига себе! – протянул он, оглядываясь вокруг и видя полумертвые кусты.

Лёка опустила шланг, втянула голову в плечи.

Из машины выскочила Снежана. Лицо ее было перекошено от гнева.

– Это… это что еще такое? – взвизгнула она и подбежала к Лёке. – Ты-ы!.. Коза драная! Ты что сделала с моими цветами?!

– Я не виновата, – принялась оправдываться Лёка. – Правда, Снежка – я все делала, как написано в той бумажке. Я…

– Молчать, гнида!!! – заорала Снежана. – Ты хоть знаешь, паскуда, сколько в эти цветы бабла вбухано?! Да ты на меня всю жизнь за них корячиться будешь!

– Снежка, я…

– Молчать! И не смей меня называть Снежкой! Для таких мосек, как ты, я Снежана Александровна! Ты!.. Ты!..

Не найдя слов, Снежана махнула перед лицом Лёки сжатыми кулачками, и та подумала, что Преображенская сейчас ударит ее. Но та бить не стала, а схватила Лёку за рубашку и сильно дернула.

– А ну, пошла с моего двора! – Снежана задыхалась. – Мразь придурошная! Я сегодня же человека позову, он все-все подсчитает! Он до копейки пропишет, сколько ты, поганка бледная, мне должна!

Лёка направилась к выходу, а Снежана толкала ее в спину и кричала во всю глотку.

– Я и хибару твою продам, и под фонарь тебя поставлю отрабатывать! А если на тебя, кобылу старую, никто не позарится, так я тебя на органы продам, за границу! Но деньги ты мне все вернешь, до копейки – так и знай!

Лёка вышла за ворота особняка и направилась домой. Она прошла целый квартал, а до нее еще доносились вопли Снежаны, причитающей над загубленными рододендронами. Угрозы Снежаны не очень тронули Лёку – перспектива остаться без дома ее не пугала. Но вот в чем беда – Снежана не рассчиталась с ней за последние два месяца работы, а в коробке со спасительными таблетками было почти пусто…

3

Спустя пять дней Лёка подошла к особняку Преображенских и робко нажала на пуговку звонка. Ей очень нужно было поговорить с бывшей подругой.

Ждать пришлось долго, но Снежана открыла. Она была в черной кожаной куртке – видимо, собиралась куда-то уезжать. Выражение ее лица было самым мрачным, но на Лёку она посмотрела безо всякого гнева.

– А, это ты, – протянула она. – Заходи!

Лёка вошла во двор.

Малиновый джип Снежаны стоял не в гараже, а прямо перед воротами.

– Собираешься куда-то? – спросила Лёка.

– Да, – недовольно ответила Снежана. – Тебе чего?

– Снежка, у меня почки больные, – начала Лёка. – Болит – сил нет, а лекарства купить не за что…

– Все понятно. Меньше слов, подруга! – перебила ее Снежана и полезла в сумочку.

– Снежка, мне жаль, что так получилось с цветами… – продолжила Лёка.

Снежана нетерпеливым движением отмахнулась.

– Помолчи, ладно? – Она протянула Лёке пару купюр. – Вот, возьми! За остальными завтра придешь.

Лёка взяла купюры и с удивлением принялась их рассматривать.

– Снежка, я не поняла, – сказала она. – А как же рододендроны?..

Снежана выразительно цокнула языком.

– Забудь, – сказала она. – Если хочешь, с завтрашнего дня можешь опять у меня работать.

Глаза Лёки на миг утратили отрешенное выражение, и она посмотрела на бывшую подругу с вполне человеческим удивлением.

– Умный человек приезжал, – пояснила Снежана. – Кандидат наук, учебники по ботанике пишет… Он объяснил, что ты здесь ни при чем. Это те козлы, что цветы сажали, подгадили. Но ничего – ими сейчас Костя занимается. Им, уродам, мало не покажется! Они не только бабки отдадут, они еще и новые цветы мне совершенно бесплатно посадят, и по всем правилам! Попомни мое слово!

Снежана замолчала, и некоторое время бывшие подруги смотрели друг на друга. Потом глаза Лёки приняли обычное выражение – как будто она смотрела не на Снежану, а сквозь нее, куда-то вдаль.

А Снежана распалялась все больше:

– Вот, блин, козлы – лохушку нашли! Ничего, я им покажу, кто здесь лох! Решили сэкономить, козлы. На мне, жене начальника горотдела, сэкономить! Ничего, тут уже один такой деятель был – столяр. Поставил нам в дом деревянные двери. Из дуба, между прочим, – красота! А через месяц на двери в туалете шашель завелся! Ты представляешь – эти двери дороже, чем его столярка, а он нам лес с шашелем подсунул! Ну, Преображенский, конечно, подсуетился, его мальчики к этому деятелю съездили, и все стало по-людски. Двери он снял и новые поставил – все десять дверей! Кредит в банке под залог квартиры взял, но двери нам сделал правильные! И эти все как надо сделают! Они у меня не только квартиры, они почки свои продадут, но цветы у меня в саду будут – зашибись!

Закончив свою речь, Снежана победно посмотрела на Лёку, ища сочувствия и поощрения. Но Лёка глядела куда-то вдаль, и было видно, что слова Снежаны ее не тронули.

– Хоть бы для приличия сказала «ага», – буркнула Снежана. – А то я будто со стенкой разговаривала. Ладно, посторонись, мне ехать надо.

– Куда? – буднично спросила Лёка, рассматривая что-то вдали.

– В Тартаров, в больничку одну, – ответила Снежана. – На абортик. Не хочу делать здесь! Болтать будут, кости перемывать, сволочи!

Смысл сказанного дошел до Лёки не сразу – прошло несколько секунд. Но потом она вздрогнула и спросила изумленно:

– Куда ты едешь? Я не услышала.

Снежана подошла к машине и нажала кнопку на пульте. Раздался писк – двери машины были отперты.

– Все ты услышала, – сказала она зло. – И давай, вали отсюда! Без тебя тошно. И так срок – одиннадцать недель! Не хотела в Египте, ну их, коновалов… Да и цены там… Уж лучше здесь. Но надо спешить.

Но влезть в машину ей не удалось – Лёка схватила ее за руку.

– Снежка, не надо! – крикнула она.

– Чего не надо? – не поняла Снежана. – Грабли убери от меня!

Но Лёка не отпускала руку бывшей подруги.

– Аборт не надо! – воскликнула она. – Ребеночка своего убивать не надо! Это же твой ребеночек – разве ж можно? Ему будет очень-очень больно! Снежка, ну не надо, а?! Или у тебя что-то не так со здоровьем?

Снежана оторопело посмотрела на свою садовницу.

– Да все так – здорова как бык! – резко ответила она. – Просто мне, блин, и с Кристинкой мороки хватает!.. И вообще – почему я перед тобой должна отчитываться?! Руку отпустила, ну!

Снежана вырвала руку.

– Хочу – рожаю, не хочу – не рожаю! И, чтоб ты знала, – нет никакого ребеночка! Это просто сгусток клеток, капля спермы – и все! Понятно тебе, овца?!

Но Лёка не отступала. На миг Снежане показалось, что перед ней прежняя Лёка. Садовница грозно смотрела на свою хозяйку, и никакой отрешенности во взгляде не было – впервые за многие месяцы Лёка вся, полностью находилась здесь, в этом мире, разъяренная и одновременно испуганная. Даже вечно искривленную шею она держала ровно.

– Какой сгусток клеток? – прохрипела она. – Какая капля спермы? Ты что несешь, Снежка?! Одиннадцать недель! У него уже сердце, ручки, ножки, глазки!.. Он пальчик сосет! Снежка, это же твой ребенок! Нельзя убивать детей!

Лёка вновь схватила Снежану за руку.

– Да что же это такое, а?! Сказала – грабли от меня убери, коза! – Снежана вновь вырвала руку. – Ты что, нажралась? Или клея нанюхалась? Учить она меня будет! Вали отсюда, пока по репе не настучала!

Лёка перестала удерживать Снежану. Теперь она умоляюще, лодочкой, сложила ладони рядом со своим лицом.

– Снежка, ты просто не понимаешь, что делаешь! – заплакала она. – Если ты убьешь его, ты убьешь себя! Он будет тебе сниться! Ты жить не сможешь после этого!..

– Ой, да отвали ты! – Снежана подошла к воротам, нажала кнопку, и ворота медленно поползли в сторону, открывая проезд со двора. – Не в первый раз – и, как видишь, живу!

Она открыла дверцу машины и приготовилась садиться.

Тут Лёка схватила ее за плечо.

– Я не позволю тебе это сделать! – прохрипела она.

– Да ты кто такая?! – Снежана выпрямилась во весь свой небольшой рост. – Не позволит она! Ты кто?! Ты никто! Служанка, быдло, говно!

Глаза «служанки и быдла» полыхнули яростью.

– Я не позволю тебе, Снежка! – сказала она твердо.

– Пошла вон! – взвизгнула Снежана, размахнулась и влепила Лёке звонкую оплеуху. – К врачу сходи, полечись, дебильная!

И тут Лёка, совершенно неожиданно для себя, бросилась на бывшую подругу. Как много лет назад в казино, рука опередила мысль, и Лёка сделала движение раньше, чем успела подумать. Сильный, хлесткий удар пришелся ниже уха. Глаза Снежаны закатились, и она рухнула на асфальт.

Лёка отступила от Снежаны на шаг и в испуге прижала руки к губам. Что делать дальше, она не знала. Она смотрела на лежащую подругу и лихорадочно пыталась что-то решить. Заболела шея, и Лёка привычно наклонила ее к правому плечу.

Внезапно ей в голову пришла мысль. Глаза Лёки блеснули, она посмотрела на открытую дверцу машины, на ключи, валяющиеся рядом со Снежаной, на открытые ворота…

Она сделала несколько шагов вперед и посмотрела за ворота на улицу. Никого.

Так… Их ссоры, кажется, никто не заметил? Это хорошо!

Снежана была в глубоком обмороке, и Лёка не представляла себе, как скоро та очнется. А она могла очнуться через минуту или даже меньше… Это было плохо!

Одно только было ясно – действовать нужно быстро.

– Мягче, – пробормотала Лёка, вспоминая давние уроки. – Педали нужно нажимать как можно мягче!

Глава 9

Взаперти

Снежана пришла в себя и ощутила, что у нее сильно болит голова.

Что это с ней было? Странно… Как будто она в комнате, где ни света, ни звука, ни времени. Казалось, что у нее, Снежаны Преображенской, отключились все органы чувств, но быть она не переставала. Что-то как будто говорило в ней: «Я есть, я жива, я здесь…».

Что же это было-то, а?

Она тихо застонала и попыталась дотронуться до головы правой рукой, но не смогла – руку что-то держало. «Ночная рубашка рукавом о кровать зацепилась!» – пронеслась мысль.

Снежана приоткрыла глаза и огляделась. Оказалось, что она лежит на голом диване в какой-то малюсенькой комнатушке без окон. И не ночная рубашка на ней, а легкий голубой свитер и брюки, и вроде бы она собиралась ехать куда-то… Так что, приехала? Где же она?

Нет, это не было похоже на то странное место, где не было света, звука и времени, а лишь только ощущение того, что ее душа есть и исчезнуть, перестать быть никак не может.

Здесь же – комната как комната. Вот стул, вот маленький столик. Тускло светит настольная лампа. Вот только где это она, Снежана Преображенская, а?!

– Что за хрень… – изумленно пробормотала Снежана и еще раз попыталась дотронуться правой рукой до головы, пульсирующей болью. Рука опять не поддалась. Снежана дернула рукой сильнее – чуть выше раздалось слабое звяканье. Снежана посмотрела – рука была прикована ржавыми наручниками к тонкой, такой же ржавой трубе, которая шла вдоль всей стены, горизонтально, параллельно дивану.

Снежана тихо вскрикнула и окончательно пришла в себя. Что с ней случилось? Где она?! И как здесь оказалась?!

Не было ничего – только эта чужая, незнакомая комната и плотно запертая дверь с куском синей резины внизу, приделанным так, что между дверью и полом не было ни малейшей щели.

Глухо стукнуло сердце, и Снежану вмиг охватил ужас. Как птица, попавшая в силки, она стала биться, стремясь обрести свободу, – лихорадочно трясла рукой, рвалась, пытаясь сбросить с себя наручники.

– Эй! – закричала она. – Эй! Кто здесь?!! Помогите! А! А-а-а!!!

На ее крик никто не отозвался, лишь где-то очень-очень далеко послышался лай собак. Снежана набрала в грудь воздуха, чтобы закричать вновь, но передумала.

Не сама же она, в конце концов, приковала себя к этой трубе! Это сделал какой-то человек. И он наверняка где-то рядом! Снежана почувствовала, как на спине выступил холодный пот, – она вдруг подумала, что звать, наверное, не стоит. Мало ли кто войдет в комнату через эту странную дверь!

Она еще раз – уже медленнее и внимательнее – оглядела комнату. Что-то в ней показалось Снежане знакомым. То ли эта ржавая труба, то ли синяя резина внизу двери – что-то из этого она когда-то видела…

Да, видела! Она, несомненно, когда-то была здесь! Тогда тут многое было не так, но вон – странная проволока с допотопными прищепками, протянутая от стены к стене под самым потолком. Она точно видела эти прищепки! Но когда?! И что это за место?!

Где она? Что с ней случилось? Она помнила, как собиралась в больницу, как поругалась с Лёкой, помнила, как стукнула эту нахалку, сующую нос в чужие дела… Ну а потом? Что было потом?

Изо всех сил напрягая память, она в то же время не оставляла попыток освободиться – пробовала левой рукой разжать наручники, сковавшие правую. Не получалось, никак не получалось! Для этого нужен был ключ, очень простой ключ, в форме буквы «Г» – Костя когда-то показывал ей такой. На всякий случай Снежана поискала рядом, но нет, ни ключа, ни чего-то просто подходящего по форме не нашлось.

Внезапно за дверью послышались торопливые шаги. Снежана тихо ойкнула и вжалась спиной в холодную стену, ожидая увидеть чудовище.

Дверь открылась, вошла Лёка.

В тот самый миг, когда она вошла, Снежана вспомнила эту комнату. Ну конечно! Это же дом Лёки, фотолаборатория ее покойного отца! Она бывала здесь, и не раз – только очень давно. На этой проволоке с поржавевшими металлическими прищепками сушились фотографии. А вот там стоял увеличитель, и будь он на месте, Снежана сразу бы поняла, где она оказалась. А дивана здесь раньше не было. И даже наручники эти она знает – много лет назад Лёка показывала их ей.

Испуг прошел, и Снежана испытала огромное, радостное облегчение человека, который проснулся и обнаружил, что кошмар был не концом жизни, а сном.

– А, очнулась! – сказала Лёка буднично и опустилась на стул. – А я твою машину подальше от дома отогнала. Вот – держи ключи! Да, и телефон твой я выкинула. Извини.

Она бросила ключи от машины на диван. Снежана проводила взглядом ключи, а потом посмотрела на бывшую подругу. Чувство облегчения быстро сменилось гневом.

– Ты че, Лёка, совсем офигела?! – начала она грозно. – Это что за хренотень, а?! – Она потрясла рукой с наручниками.

Наручники несколько раз мелодично звякнули о трубу.

– Ты рукой лучше не тряси, – как ни в чем не бывало посоветовала Лёка. – Браслеты затянуться могут, потом рука болеть начнет.

– Ты че, подруга, вообще страх потеряла?! – взвилась Снежана. – Я тебя русским языком спрашиваю – что это за хрень ты тут затеяла?!

– Ты пока поживешь у меня, – сказала Лёка спокойно. – Считай, что ты в гостях.

– Что?! В каких, мать твою, гостях?! – голос Снежаны взвился ввысь, а потом перешел на хрип. – И что значит – пока поживешь?! Почему я должна у тебя жить? И сколько это – пока?

Она бы, наверное, кричала еще, но закашлялась и перестала.

Лёка поморщилась и схватилась за поясницу – резко кольнуло почку.

– Месяцев пять, я думаю, – сказала она ровно, когда боль прошла. – Или шесть. Не знаю точно, когда тебе время родить придет. А там – родишь и вернешься домой. Все!

Снежана смотрела на Лёку и молчала. Что это такое происходит? Зачем все это? Разве это – с ней?..

«Так не бывает, – говорила себе Снежана. – Так просто не бывает!»

Она качнула головой, словно отгоняя какое-то наваждение. Голова ответила коротким приступом боли, и Снежана тихо застонала.

– Я же тебе говорила, что не позволю убить ребенка, – сказала Лёка, видя, что бывшая подруга все еще в недоумении. – Нельзя убивать детей, понимаешь?!

– Стоп! – крикнула Снежана. – Я что-то не въезжаю – при чем тут ребенок?! Ты зачем меня сюда привезла, дебильная?

Лёка вздохнула – она чувствовала себя очень усталой.

– Начнем еще раз – сначала, – сказала она терпеливо. – Ты хотела убить своего ребенка, а я хотела тебе помешать. Ты меня ударила, и я ответила. Случайно получилось так, что от моего удара ты вырубилась. Пока ты приходила в себя, я успела привезти тебя сюда.

– Да я уже поняла, как ты меня сюда привезла! – закричала Снежана. – Я понять не могу – на фига?!

Она сверлила глазами сидящую на стуле подругу и решительно ничего не могла понять. Снежана была уверена – ничего серьезного в этом нет и быть не может. Лёка просто по-дурацки пошутила с ней, но шутка затянулась, блин! Сидит тут теперь, морали читает! И этот взгляд, блин, этот взгляд! Этот невыносимый взгляд поверх плеча, вдаль, как будто Лёка изо всех сил стремится рассмотреть что-то там, вдали!

– Ты чего туда смотришь, больная?! – начала Снежана. – Ты на меня смотри, блин! Я с тобой разговариваю!

– Я смотрю, – ответила Лёка, все так же продолжая глядеть поверх плеча Снежаны.

– Ты понимаешь, мразь, что ты сделала?! Ты понимаешь, что это – похищение человека? Это срок, реальный срок! Ты знаешь, что с тобой Костя за это сделает, а?! – Снежана выразительно потрясла правой рукой так, чтобы наручники громко зазвенели.

– Может, тебе чаю налить? – спросила вдруг Лёка. – У меня есть. Вроде бы хороший.

– Чаю? – изумилась Снежана.

– Чаю, – повторила Лёка. – И ты не могла бы не так сильно орать? А то у меня от твоих воплей голова болит.

У Снежаны даже перехватило дыхание от такой наглости.

– Что?! – Она вскочила с дивана. Руку оттянуло вниз, но стоять она могла, если чуть-чуть наклониться. – Голова, блин, болит? Сейчас еще не так заболит!

Она поднесла свободную руку ко рту, сложила ее как будто рупором и что есть силы закричала:

– Помогите! Помогите!!! На помощь!!! Кто-нибудь! А-а-а-!!!

Лёка опять схватилась за поясницу. Проклятая почка! А лекарства она так и не купила!

– Помогите! Помогите-е-е!!! – надрывалась Снежана.

– Не ори так – голос сорвешь, – посоветовала Лёка.

– Да пошла ты! – прикрикнула на нее Снежана и вновь начала: – Помогите! Помогите!!! Эй!

Лёка выразительно махнула рукой – кричи, мол, если хочешь. Потом встала и, шаркая отекшими ногами, вышла из комнаты.

Снежана кричала минут пятнадцать, пока не выбилась из сил. Никто не спешил ее спасать. Лишь вдалеке доносился уже знакомый собачий лай.

Обессиленная Снежана села на диван и низко опустила голову.

Вошла Лёка. В руках она держала стакан с водой.

– Угомонилась? – спросила она. – Если хочешь, еще покричи. Стены здесь толстые, окон нет, соседние дома брошены. Так что некому тебе на помощь приходить, некому! Да и собаки лают так, что любой крик заглушают.

Она протянула Снежане стакан.

– Пить будешь?

– Давай, – тихо проговорила Снежана.

Пока она пила, в комнате стояла полная тишина.

– Слушай, скажи честно: чего ты добиваешься, а? – спросила Снежана, протягивая Лёке пустой стакан. – Денег? Сколько тебе надо?

– Деньги ни при чем, – ответила Лёка и поставила стакан на столик. – Я уже говорила – ты поживешь у меня, пока тебе не наступит время родить. Не переживай – тут все для жизни есть. Еда есть, вода в колодце. Вот, диван есть, – она показала на диван. – И уголь, чтобы топить, есть тоже…

– Рожать я тоже тут буду? – осведомилась Снежана.

– Не знаю, я не решила пока, – сообщила Лёка. – Но это не так уж важно. Отсюда ты отправишься или с ребенком домой, или прямо в роддом!

– А ты куда отправишься? – В этот вопрос Снежана вложила весь сарказм, на который была способна.

Лёка на сарказм не отреагировала. Она все так же смотрела мимо Снежаны куда-то вдаль.

– В тюрьму, конечно, – сказала она равнодушно. – Ты правду говоришь – это срок. Я тебя похитила, держу у себя силой. За это много дают, насколько я знаю.

– Много, очень много! – Снежана довольно закивала. – А ты, подруга, наверное, очень захотела за решетку? Приключений в жизни не хватает? Так ты бы раньше сказала! Костя тебе экскурсию устроил бы!

– Да мне все равно, если честно, – сказала Лёка. – В тюрьму так в тюрьму.

Помолчали.

Лёка вновь села на стул и вновь уставилась куда-то вдаль. Снежана отчаянно пыталась сообразить, как ей выкрутиться из бредовой ситуации.

– Слушай, так не бывает! – сказала она наконец.

– Как – не бывает? – не поняла Лёка.

– Нельзя похитить человека и продержать его в доме несколько месяцев. Так просто не бывает! Меня кто-нибудь найдет.

– Не знаю, – пожала плечами Лёка. – Ко мне, вообще-то, гости не ходят. И знаешь, я когда-то в газете читала, что какой-то мужик запер девчонку в ванной и держал там несколько месяцев. В обычной девятиэтажке, заметь. И никто ему не помешал!

– Да ну? – Снежана смотрела недоверчиво. – А она что, не догадалась по батареям стучать, чтобы соседи разбираться пришли?

– Я не в курсе, – сообщила Лёка. – В газете об этом не писали.

– Зря не писали, – посетовала Снежана. – А зачем он ее держал?

– Насиловал, – ответила Лёка буднично.

– С какого милого человека ты берешь пример! – сказала Снежана язвительно. – И что было дальше? Девчонка таки сбежала?

Лёка наморщила лоб, вспоминая.

– Кажись, нет. Вроде бы он сам ее выпустил. Просто захотел и отпустил. Она вернулась домой. Только за эти месяцы так исхудала, что родные не узнали. А собака узнала – по запаху.

– Прекрасная история, замечательная история! – Снежана всплеснула руками; наручники зазвенели опять.

– А с мужиком этим что потом было? – полюбопытствовала она.

– Не помню, – пожала плечами Лёка. – Расстреляли, кажется.

– Очень правильно поступили! – сказала Снежана зло. – Он был псих, туда ему и дорога! Но женщин не похищают, чтобы помешать им сделать аборт! Их похищают психи, вроде того, о котором ты рассказала, или из-за денег…

На этом слове Снежана вдруг осеклась. Ей опять стало жутко.

А ведь верно! А ведь может быть!..

Снежана впервые за последнее время внимательно вгляделась в Лёку, благо та не мешала, а продолжала смотреть вдаль.

Никогда еще Снежана не смотрела на Лёку так – пытаясь ничего не пропустить, все понять. Как будто впервые увидала ее серое, мертвенное лицо, черные круги под глазами, чуть наклоненную в сторону шею. И кожа на шее какая-то странная, как будто чем-то обожженная. Что же с этой шеей должно было случиться, а? И эти глаза, всегда смотревшие мимо, вдаль! Раньше Снежана думала, что Лёка что-то рассматривает у нее за спиной, но теперь она знала точно – за ее спиной только темная стена, и рассматривать там нечего! А Лёка смотрела так, будто силилась увидеть что-то очень-очень важное. И разве она, Лёка, здесь, в этой комнате? Кажется, нет. Кажется, частично здесь, а частично где-то далеко.

Блин – Лёка тронулась! Точно тронулась! Как же она, Снежана, раньше этого не поняла?! Еще на работу эту психическую взяла…

У Снежаны задрожали руки – она была во власти помешанной! И это объясняло все – и само похищение, и его причину. А еще это означало, что от Лёки можно ожидать чего угодно, быть может, самого худшего! И поэтому лучше было ее не раздражать. Мало ли какие идеи могут прийти в эту протекающую черепушку!

В конце концов, этот бредовый плен не может длиться долго! Вскоре ее начнут искать. Подчиненные мужа перевернут маленький городок вверх дном и, конечно же, спасут ее! Главное, чтобы эта припадочная не удавила ее раньше и не сделала из ее кожи себе одежку. Как в том фильме – «Молчание ягнят». Костя этот фильм очень любил, а Снежане он казался глупым и смешным. Теперь не кажется!

Нет, с психами шутить не надо! Лучше вести себя тихо и терпеливо ждать освобождения.

– Слушай, Лёка, мне бы чаю, – тихо сказала вмиг присмиревшая Снежана. – И поесть бы!

Лёка встала. Левой рукой она держалась за бок, как будто хотела согреть его теплом ладони.

– Хорошо! – сказала она. – Я сейчас сделаю чай и поставлю вариться кашу. Хочешь, книжку какую-нибудь принесу?

– Неси, – пробормотала Снежана. – И мне бы это… В туалет…

– Я дам тебе ведро, – сказала Лёка и вышла из комнаты.

Глава 10

Поиски начались

1

О Снежане забеспокоились к вечеру того же дня.

В тот момент, когда пленнице удалось съесть первую ложку горькой, недосоленной каши, начальнику горотдела милиции Константину Петровичу Преображенскому сообщили, что на окраине города, невдалеке от кладбища, стоит пустая машина его жены.

Константин выругался и в раздражении начал названивать жене на мобильный телефон, желая узнать, какого хрена она бросила дорогущую машину там, где ее могут за полчаса разобрать на запчасти? В последнее время их отношения окончательно разладились, и от Снежаны можно было ждать любых закидонов. Мобильник жены оказался выключенным. Домашний телефон тоже молчал. Константин разозлился еще больше, но то, что у него есть причины бросать работу и начинать искать жену, ему даже не пришло в голову.

Рабочий день начальника горотдела в этот день закончился в девятом часу. Собираясь домой, Константин еще раз попытался найти взбалмошную супругу по мобильному и домашнему телефонам, а также позвонил тестю. Не найдя жены, Константин твердо решил устроить ей при встрече хорошую трепку. Но кое-что его все-таки смущало – брошенная машина. Именно это было совсем не похоже на Снежану – к дорогим вещам она относилась трепетно, и то, что жена оставила джип на окраине, было очень странно. Разумеется, никто не посмеет похитить автомобиль самого Преображенского! А вот разбить фару или лобовое стекло, снять или изрезать колесо, вытащить аккумулятор, нацарапать что-то гвоздем на капоте – запросто! И о чем только думает его дражайшая супруга?!

Приехав в пустой дом, Константин принялся обзванивать всех, у кого могла засидеться в гостях его жена. Он знал, что Снежана в ближайшие дни собиралась сделать аборт. Возможно, она сделала его как раз сегодня и сейчас пьет с кем-то водку и рассуждает о том, какой он, Костя, козел.

В тот самый момент, когда Снежана принялась упрашивать Лёку снять с нее наручники хотя бы на ночь, Константин начал волноваться. Все возможные телефонные звонки были уже сделаны. Результат – ноль! А знакомых без телефона у Снежаны не водилось уже много лет…

Те больницы, в которых могла сделать аборт его жена, были обзвонены тоже – и тоже безрезультатно. Константин позвонил даже в морг, но и там его жены, к счастью, не оказалось. Что делать дальше, Константин не знал. Выходило, что супругу ему своими силами не найти, нужно подключать к этому кого-то из своих подчиненных, а делать это очень не хотелось…

Привычки не приходить на ночь домой у Снежаны не было, но, к сожалению, все могло быть очень просто! Он сам за годы их не слишком удачного брака не раз погуливал на стороне. А если сейчас случилось наоборот, и теперь супруга банально развлекается с каким-то мужичком? В такие дела не стоило посвящать кого попало! В маленьком городе подобная история стала бы известна всем, а быть посмешищем-рогоносцем начальнику горотдела милиции не хотелось!

В половине двенадцатого Снежана все-таки уговорила Лёку снять наручники на ночь. Договорились, что ночевать она будет без наручников, но с запертой на ключ дверью, а днем Лёка будет ее приковывать к трубе опять.

В тот миг, когда Лёка расковала своей пленнице руки, начальник городского отдела с тяжелым сердцем вызвал к себе на дом двух оперативников, которым полностью доверял. Краснея и гневно сверкая глазами, он описал им ситуацию и велел срочно, но тихо, не поднимая лишнего шума, опросить свою агентуру – может, кто-то что-то слышал о его женушке?

Оперативники удалились, а подполковник Преображенский лег спать. Вставал он рано, а завтрашний день обещал быть тяжелым! Спалось ему плохо – он полночи проворочался, то погружаясь в полусон, то просыпаясь.

В нескольких километрах от него так же плохо спала и его жена.

Почти не спала и Лёка. Не доверяя Снежане, она притащила из сарая допотопную раскладушку и устроилась на ней прямо в коридоре, в метре от запертой двери в фотолабораторию. Ночью у Лёки разболелись почки, и заснуть она смогла, только выпив две таблетки просроченного анальгина из старых маминых запасов. Лекарств в доме оставалось совсем мало.

То ли анальгин помог, то ли боль прошла сама по себе, но Лёка задремала. Но даже засыпая, она не переставала думать о лекарствах. Ей все еще хотелось умереть, но теперь смерть надо было отсрочить. Теперь у нее была веская причина не покидать этот мир хотя бы несколько месяцев. А ситуация с лекарствами становилась критической. На сколько дней хватит того, что осталось? И как долго она протянет, когда лекарства закончатся совсем?

В шесть часов утра Константина Преображенского разбудил звонок. За всю ночь оперативникам не удалось узнать о жене начальника ровным счетом ничего. Через десять минут позвонила теща и долго кричала, требуя, чтобы зять тут же объявил ее дочь в розыск. Константин обещал, что все именно так и сделает. Чернее тучи собирался он на работу.

Около девяти утра, когда Лёка защелкнула на запястье покорной и тихой Снежаны наручники, Константин Петрович набрал номер своего тестя – тот был мужиком трезвым и здравым, не чета теще.

Константин рассказал, что попросил экспертов применить специальный порошок для выявления отпечатков пальцев – но те не нашли в машине его жены ничего подозрительного. Плохо было то, что они не нашли вообще никаких отпечатков. Впечатление было такое, что руль, водительскую дверцу и зеркала недавно протирали тряпкой. Это могло быть совпадением – чистоплотная Снежана могла сама все протереть, если стекла и двери показались ей грязными. Но этому могло быть и иное, куда более неприятное объяснение…

Тесть выслушал Константина. В то, что со Снежаной случилась какая-то беда, он не очень верил и так же, как зять, не хотел выглядеть посмешищем, если дочь просто загуляла. Тем не менее оба сошлись на том, что ждать бесконечно нельзя.

Решили, что если Снежана вчера где-то напилась, то к обеду должна проспаться, догадаться, что родные волнуются, и дать о себе знать. Если же она не объявится до обеда, есть смысл начинать серьезные поиски.

В два часа дня, когда Снежана со скуки пыталась заставить себя прочесть что-то из Льва Толстого, Константин Петрович объявил в горотделе, что у него пропала жена. Было решено пока поискать без официальной регистрации, протоколов и прочих бумаг. Причем решили начинать поиски не с обхода домов обычных граждан или объявлений по телевизору, а с проверки «подконтрольного элемента» – от этих было проще добиться молчания в случае, если бы выяснилось что-то скандальное.

В три часа дня Снежана поняла, что ни Льва Толстого, ни Достоевского, ни Салтыкова-Щедрина читать не сможет. Литературу Серебряного века она еще в школе не переносила. К несчастью, ни детективов, ни дамских любовных романчиков в доме Лёки не нашлось.

«Подконтрольным элементом» называли всех, кто торговал наркотиками, самогоном, держал пункты приема металлолома, а также тех, кто недавно сидел в тюрьме или вел себя так, что скоро должен был туда отправиться. И в это же время в городке Штыбово для них закончилась спокойная жизнь. К ним нагрянули оперативники. «Подконтрольных» опрашивали, уговаривали, пугали, били. Их дома бесцеремонно обыскивались. Их ловили на малейших несоответствиях в рассказах… За пару часов были раскрыты десятки преступлений – грабежи, кражи, разбойные нападения.

Но все эти преступления не имели к исчезновению Снежаны Преображенской никакого отношения.

Поздним вечером, когда Снежана поняла, что ей, пожалуй, придется провести на ненавистном диване-малютке еще одну ночь, в горотделе милиции проводилось собрание. Опрос «подконтрольного элемента» найти Снежану Преображенскую не помог. Решено было официально объявлять ее пропавшей и начинать обход домов. Логичнее всего было начать с домов, находящихся рядом с кладбищем, – в конце концов, машину нашли именно там.

2

Было раннее утро, когда Лёка вышла из дома с пустым ведром и направилась к колодцу. Собаки крутились у ее ног, мешали набирать воду, потом мешали нести эту воду в дом. Вдруг вся свора с диким лаем кинулась к калитке. Лёка подняла глаза, и сердце ее оборвалось – у калитки стояли два человека в милицейской форме: один очень высокий и худой, а другой гораздо ниже, но широкий, почти квадратный.

– Хозяйка, подойдите, пожалуйста, сюда! – позвал один из них.

Лёка поставила ведро и на ватных ногах двинулась к калитке. Глухо колотилось сердце. Казалось, она вот-вот потеряет сознание.

Тем не менее, подходя к калитке, она сквозь мутную пелену страха услышала свой же голос.

– Здравствуйте! – сказал голос милиционерам. – Мерзость – фу! Да заткнись ты, проклятая собака!

– Мерзость? – удивился высокий милиционер. – У нее такая кличка?

– Ага, – ответил Лёкин голос. – Какой характер, такая и кличка. Как начнет лаять – не остановишь! Совсем меня не слушается. Но и со двора не выгонишь. Упрямая!

Белая рыхлая завеса страха не спадала, а между тем голос Лёки звучал на удивление живо и бодро. Про себя Лёка даже немного изумилась этому. Как будто голос жил отдельно от нее.

Она сделала над собой колоссальное усилие и посмотрела милиционерам в глаза. Высокий был добродушен, а квадратный, наоборот, мрачно смотрел на нее исподлобья. Его лицо казалось Лёке знакомым. Где-то она видела этого квадратного человека, но только где – никак не могла припомнить.

– Вы ведь Ольга Сергеевна Колесник? – спросил высокий.

– Да, – бодро ответил живущий сам по себе голос.

– Вы работаете садовником у Константина Петровича Преображенского? – продолжил высокий.

У Лёки потемнело в глазах.

– Не работаю, – бойко ответил голос. – Раньше работала, а потом Снежана Александровна меня уволила. Когда? Кажется, неделю назад… Да, да – ровно неделю! Я ее кусты погубила, рододендроны. Очень дорогие… Я не специально, честное слово! Даже не представляю, почему это получилось. Я все как в схеме написано делала, но она меня все равно выгнала!

– Да, нам это известно, – сказал высокий. – А после того, как она вас уволила, вы ее видели?

Лёка мельком глянула на свои руки. Они дрожали. К счастью, милиционеры этого, кажется, пока не заметили.

– Нет, не видела, – бодро ответил Лёкин голос. – Я тут дома, по хозяйству. Сами знаете – сейчас новую работу в Штыбове трудно найти. Ой, а почему вы спрашиваете? Что-то случилось?

– Снежана Александровна пропала, – сообщил высокий. – Вы что-то об этом слышали?

– Нет – откуда?! – довольно натурально удивился голос. – А что значит – пропала?

– А то и значит, что мы не можем ее найти! – пояснил высокий. – Машину нашли, а ее – нет. А вы, случайно, ее машину не видели? Ее невдалеке от вашего дома обнаружили.

– Машину? – переспросил голос. – У Снежаны Александровны хорошая машина! Импортная, большая. Цвет такой интересный, малиновый. Впрочем, я в машинах не разбираюсь, и прав у меня никогда не было… Нет, не видела я эту машину! То есть видела, конечно, но только у Снежаны Александровны во дворе, когда еще там работала. А больше – нигде.

– Юра, пошли, мы теряем время, – вдруг сказал квадратный.

И Лёка сразу же его узнала. Это был Вася Шишкин – ее друг детства. Наверное, когда стали закрываться шахты, решил пойти по стопам отца – в милицию. Вон какой стал – строгий, важный. Только держится почему-то так, словно ее не знает.

Лёка не решилась спросить почему.

– Да, мы пойдем, – сказал высокий. – А вы, Ольга Сергеевна, если что-то узнаете, обязательно нам сообщите, хорошо?

– Сообщу, обязательно сообщу! – сказал живший своей отдельной жизнью голос.

Милиционеры пошли прочь от двора.

Лёка смотрела им вслед. Ноги у нее подкашивались. Интересно, если бы Снежана минуту назад закричала погромче, эти двое услышали бы ее, несмотря на непрекращающийся собачий галдеж? Или не услышали бы?

Лёка порывисто вздохнула, подхватила ведро и побрела в дом. Зайдя в дом, она оставила ведро на кухне и пошла к Снежане. Та лежала на диване и сонно протирала глаза.

– С добрым утречком, – сказала она Лёке. – Сегодня у нас на завтрак что? Опять каша?

– Каша, – сказала Лёка. – У нас всегда каша. Для супа нет картошки. И мяса тоже нет.

Снежана села на диване и поморщилась.

– Как же скучно у тебя, подруга! – пробормотала она. – И музыка на бобинах скучная, и книжки скучные. Слушай, у тебя есть что-то не такое занудное, а? В смысле почитать? Может, хоть старые газеты советской поры? Окунусь в атмосферу социалистического соревнования и перевыполнения плана! Детство вспомню, а?

– Не знаю, – сказала Лёка. – Я поищу. Давай руку!

Наверное, у голоса Лёки закончились силы. Теперь он предательски дрожал.

Снежана изумленно посмотрела на нее, но руку протянула.

Лёка защелкнула наручники. По ее лицу стекали капельки пота.

– Ты не заболела, подруга? – с иронией спросила Снежана. – А то на тебе лица нет. Наручники сними – я за врачом сбегаю!

Лёка села. Теперь у нее дрожали не только руки, но и подбородок. Несколько раз клацнули зубы.

«Страшно… сейчас потеряю сознание», – подумала Лёка.

Она приложила руки к щекам и велела себе успокоиться. Полностью успокоиться не получилось, но зубы клацать перестали.

Снежана с испугом наблюдала за бывшей подругой.

– Из милиции приходили, – сказала вдруг Лёка еле слышно.

Сердце Снежаны упало.

– Как – из милиции?! – спросила она оторопело. – Они были здесь? В доме?!

Лёка отрицательно покачала головой.

– Нет, мы поговорили на улице. Тебя уже ищут.

– И… И что? – пробормотала Снежана.

– Не нашли пока! – Лёка нервно хмыкнула. – Фу-ух!.. Я думала, в обморок там грохнусь! Или уже тут. Сердце так и колотится!..

Снежана смотрела в пол и о чем-то думала.

– Значит, они просто поговорили с тобой и ушли? – уточнила она. – Но так не может быть! Они должны тебя подозревать! Они всех должны подозревать!

Лёка пожала плечами.

– Не знаю, – сказала она. – Может быть. Но с чего им меня подозревать, а, Снежка? Ну, дружили когда-то – так это сто лет назад было. Ну, копала у тебя грядки, кустики твои японские поливала – так ты ж меня сама уволила. Костя твой это видел, да и вопила ты так, что все соседи, наверное, слышали. А о том, что я потом к тебе приходила, не знает никто – забор у вас высокий, что за ним творится – не видать. Так что не подозревают они меня, Снежка. Во всяком случае, пока не подозревают!

Снежана с досады закусила губу. В словах Лёки была логика – все, кто знал заносчивую жену начальника горотдела милиции, конечно, считают, что в доме у простой садовницы ей делать нечего. И уж конечно, глядя на неповоротливую кривошеюю Лёку, никто не предположит, что она решилась кого-то похитить!

– Слушай, ты не могла бы перестегнуть мне наручники на другую руку? – глядя в пол, попросила она Лёку. – А то эта что-то болит! Ты браслет слишком сильно затянула.

– Да, сейчас, – сказала Лёка и встала.

Она долго копалась в кармане джинсов, выискивая ключ от наручников. В это время Снежана шарила глазами в поисках чего-нибудь твердого и тяжелого, до чего она смогла бы дотянуться. Ничего не подходило! Ничего, кроме железной миски, в которой Лёка приносила ей завтрак – ненавистную горькую кашу. Она вчера не смогла съесть даже половину! И эта сволочь считает, что она, Снежана Преображенская, привыкшая к вкусной и здоровой пище, сможет питаться этим полгода?!

В тот миг, когда наручники были сняты, Снежана схватила миску и, вскрикнув, ударила ею Лёку по голове.

Лёка инстинктивно уклонилась и ойкнула – край миски впечатался ей под глаз.

В тот же миг Снежана оттолкнула Лёку и ринулась вон из комнаты.

Она пролетела коридор, что-то зацепив ногой, – послышался звон разбитого стекла.

Подбежав к входной двери, Снежана дернула за ручку. Ничего не получилось – дверь не открылась. Тогда Снежана попыталась повернуть ключ, торчащий из замочной скважины, – ключ не поддавался.

– Он заедает, – просипела Лёка. – Надо придавить и немного приподнять дверь вверх – тогда все получится.

Снежана обернулась.

Лёка стояла сзади и стряхивала с головы остатки ненавистной каши. Под глазом у нее быстро набухал и наливался багровым синяк.

– Они все равно меня найдут! – закричала Снежана. – Они за мной вернутся!

– Не обязательно, – ответила Лёка. – Может, вернутся, а может, и нет!

Снежана посмотрела вправо, влево. Из этого дома на улицу вела только одна дверь – это она знала точно. И эта дверь была заперта. Оставались окна… Окна…

Снежана бросилась к Лёке и оттолкнула ее в сторону. Та врезалась спиной в вешалку и на несколько мгновений оказалась погребена под кучей свалившихся на нее старых пальто, плащей, курток…

Снежана вбежала в зал, подлетела к окну. Когда-то мама Лёки выращивала комнатные цветы. Теперь никаких цветов не было, но на подоконниках стояли пыльные горшки, тяжелые от того, что из них никто не удосужился высыпать землю. Несколько секунд Снежана потратила на то, чтобы сбросить горшки на пол, – так она освобождала себе место для рывка на свободу.

Забраться на опустевший подоконник оказалось делом нетрудным, но окно было закрыто. Можно было разбить стекло и прыгнуть вниз, с риском сильно порезаться. На это Снежана не решилась. Она схватилась за ручку и надавила на нее. Ручка жалобно скрипнула, провернулась, пыльное окно начало открываться…

И тут подобравшаяся сзади Лёка сильно дернула ее за свитер. Снежана не удержалась и начала падать назад.

«Все, капец», – подумала она.

Она действительно могла разбить себе голову, если бы упала с подоконника на пол, но сзади была Лёка, и Снежана упала на нее.

Лёка не удержала равновесия, и на пол они повалились вместе, растянулись среди валяющихся горшков и комьев земли.

Времени отлеживаться на полу не было, и обе одновременно вскочили. Снежана отпрянула в сторону – теперь ее и Лёку разделял старый круглый стол, предмет особой гордости покойного Лёкиного отца.

– Срань болотная! Гестаповка! Падлюка! – прокричала Снежана в лицо бывшей подруге.

– Помогите!!! Кто-нибудь! А-а-а!!! – это в сторону окна.

Не проронив ни звука, Лёка метнулась вокруг стола. Снежана отпрянула, и через миг они вновь стояли друг напротив друга, но по-другому: Лёка там, где раньше была Снежана, Снежана – на месте Лёки.

Обе тяжело дышали.

– Все равно сделаю аборт! – закричала Снежана. – Тебе, дуре, назло сделаю!

Со стороны улицы доносился истошный собачий лай.

– У меня в доме аборты не делают, – прохрипела Лёка. – А ты пока что у меня в доме!

– Я убегу! – крикнула Снежана.

– Давай! Беги! – Лёка кивнула в сторону окна. – Ну, что же ты стоишь, Снежка?

Снежана ринулась к окну, но Лёка опять схватила ее за свитер. Снежана дернулась, раздался треск. Обе вновь упали, вновь вскочили, и Снежана опять забежала за спасительный стол.

– Думаешь, продержишь меня здесь до родов?! – прокричала она. – Полгода?! Так не бывает!

– Увидим, – ответила Лёка. – Может, не бывает, а может, и бывает!

– Уродка! – выплюнула ей в лицо Снежана.

– Убийца! – ответила ей Лёка.

И они замолчали. На мгновение в доме стало почти тихо – только тяжелое дыхание было слышно в нем. Даже собаки на улице почему-то примолкли.

Снежана с тоской посмотрела на спасительное окно. Залезть на подоконник, открыть его, спрыгнуть, пробежать двор…

– Не дури, – сказала Лёка. – Драться со мной ты с детства не могла. И сейчас не сможешь. А если выпрыгнешь туда, – она кивнула в сторону окна, – тебя Мерзость на куски порвет!

– Чего? Что еще за «мерзость»? – Снежана презрительно искривила губы.

– Моя собака! – ответила Лёка.

Между тем Снежана незаметно посматривала по сторонам, прикидывая, нельзя ли стукнуть Лёку чем-нибудь тяжелым. Как назло, ничего подходящего под руками не было.

– Сама паскуда и собаку назвала паскудно! – сказала Снежана. – Я твою шавку на куски порву!

– Не порвешь! – Лёка покачала головой. – Пошли назад в комнату. – Она кивнула в сторону фотолаборатории.

– А вот тебе! – Снежана согнула руку в неприличном жесте. – Все равно рожать не буду!

– Будешь!

– Бу-удешь! – передразнила Снежана Лёку. – Да ты меня так кормишь, что ребенок инвалидом родится! Так что – лучше?!

– Лучше, – прохрипела Лёка. – Жить больным лучше, чем не жить вообще!

– А ты его спросила? А ты меня спросила? Спросила, блин, как мне с больным колотиться? Какого хрена ты за нас все решила?!

– А какого хрена ты все решила за него?! Он не просил себя убивать!

Снежана заметила тяжелую книгу на полке. Наверное, опять какая-нибудь древняя скука! Что-то знакомое… Ага, эту книжонку Снежана сама Лёке на день рождения когда-то подарила. Ну да, именно эту! «Путешествия Гулливера» называется. Книга – лучший подарок, говорили в школьные времена. Кстати, до этого подарочка вполне можно дотянуться. Лучше бы утюг или кочерга, но и «Путешествия Гулливера» сгодятся.

– А я ребенка в роддоме оставлю! – прокричала Снежана, потихоньку пробираясь к книге. – Это что – лучше?!

– Лучше! – убежденно ответила Лёка. – Жить в детдоме лучше, чем лежать в могиле. А может, его усыновят какие-то добрые люди!

Это словосочетание «добрые люди» разбудило какое-то воспоминание. Что-то плохое связано с этими словами… Больно кольнуло в сердце, но разбираться в своих чувствах Лёке было некогда.

– А вдруг его алкоголикам отдадут? – воскликнула Снежана. – И он нищим будет! Это что – лучше?!

– И это лучше! – прокричала Лёка. – Нищему в миллион раз лучше, чем мертвому! Он, может, есть не будет шикарно…

– Откуда ты знаешь, дура, кому лучше? Ты была там – на том свете? Заценила и сравнила? Сравнила ты? Так на хрена решаешь?

И тут же молниеносным движением Снежана схватила «Путешествия Гулливера» и запустила книгу Лёке в лицо. Но неумелая рука дрогнула – книга пролетела мимо. Лёке даже не пришлось уклоняться.

– Говорю – есть шикарно не будет, – как ни в чем не бывало продолжила Лёка, – но будет дышать воздухом, радоваться солнцу…

– Радоваться солнцу! – опять передразнила Снежана Лёку. – Да они его на органы продадут, алкоголики эти! Это что – тоже лучше?!

Лёка резким движением смахнула со лба набежавший пот.

– На органы – это плохо, – сказала она. – Но и это лучше аборта! Те, кто детей на органы продает, – подонки. А чего еще от подонков ожидать? На то они и подонки, чтобы людей убивать. Но самое худшее в жизни, когда тебя убивает не какой-то подонок, а родная мать. Да – хуже этого ничего в жизни не бывает! Ни-че-го! Я знаю!

– Откуда знаешь? – усмехнулась Снежана. – Тоже, наверное, аборты делала?

Лицо Лёки исказилось, словно от сильной боли.

– Нет, – ответила она, и голос ее дрогнул. – Я напилась как последняя свинья и оставила трехмесячного сына ночью в коляске на улице. И он замерз насмерть.

Снежана несколько секунд оторопело смотрела на бывшую подругу.

– Ух ты! – сказала она изумленно. – А ведь я эту историю знаю – по телевизору показывали. Да, да, все сходится – это же в Большеграде было! Милиция очень-очень искала мамашу эту, побеседовать хотела… Значит, это ты была?! Теперь понятно, почему у тебя крыша поехала!

Лёка не отвечала, а только внимательно смотрела, пытаясь не упустить момент, когда Снежана вновь швырнет в нее чем-то или ринется к окну. Под глазом у нее пульсировал болью синяк.

– Не переживай – съехавшая крыша будет у тебя смягчающим обстоятельством, – сказала Снежана. – На годик меньше в тюрьме просидишь. Я под хорошее настроение буду тебе передачки посылать – подруга детства как-никак! Ты что больше любишь – пирожки или…

Тут Снежана вдруг прервалась, что есть силы толкнула стол на Лёку и вновь ринулась к окну.

Будь стол полегче, Лёка была бы впечатана им в стену, но старый дубовый стол был тяжелый, и потому Снежана просто не смогла толкнуть его достаточно сильно. Лёка ойкнула, пошатнулась, но не более. Снежана даже не успела забраться на подоконник, как Лёка схватила ее. Только теперь она держала пленницу не за свитер, а за длинные немытые волосы.

– А-а-а! – завопила Снежана. – Пусти, тварь! Сука! Фашистка! А-а-а!

Лёка не отвечала, а просто волокла ее к фотолаборатории.

Снежана попробовала упираться, но было слишком больно. Тогда она ударила Лёку по голове, а потом колотила ее по спине, по плечам. Попала по почкам, и Лёка глухо застонала, но тащить пленницу не перестала. Шаг за шагом сокращалось расстояние до комнаты без окон!

В конце концов Лёка впихнула Снежану в ненавистную комнатушку. Наручники болтались на трубе. Лёка отпустила волосы Снежаны и толкнула ее на диван – та упала. Теперь руки Снежаны оказались совсем рядом с наручниками. Лёка одной рукой схватила Снежану за правую руку, а второй попыталась накинуть на эту руку свободный браслет.

Снежана завопила и сделала то же, что минутой раньше принесло успех Лёке – свободной левой рукой схватила бывшую подругу за волосы. Лёка взвыла, но не отступила. С полминуты длилась эта ожесточенная борьба, Снежане удалось больно укусить Лёку за плечо. Но Лёка была выше, сильнее, и в конце концов ей удалось защелкнуть браслет на запястье Снежаны.

Лёка отпрянула – ее пленница вновь была надежно прикована к трубе. Обе тяжело, прерывисто, со свистом, дышали. С грязных лиц стекали струйки пота.

Лёка отступила от Снежаны на шаг назад. Она попыталась потереть рукой укушенное плечо, но потом охнула и положила ладонь на бок – почка пульсировала, горела, и эта боль была сильнее боли в плече.

– Будь ты проклята, тварь! – с ненавистью прокричала побежденная Снежана. – Проклята! Проклята!

– Зря стараешься, Снежка, – устало сказала Лёка и осторожно потрогала налившийся синяк под глазом. – Я уже проклята!

– Да пошла ты! – бросила Снежана и отвернулась к стене.

Лёка постояла, посмотрела на Снежану, но ничего не ответила и вышла из комнаты.

3

Темнело.

Лёка вышла на улицу и присела на крыльцо. Ей не хотелось идти в дом. Она чувствовала себя разбитой. Драка со Снежаной лишила ее последних сил. Под глазом болело, и Лёка подумала, что синяк, наверное, не сойдет недели две. Как она объяснит его появление милиционерам, если они зайдут к ней завтра?

– Лёка! – послышалось со стороны калитки.

Истошно залаяли собаки.

У калитки стоял Вася Шишкин. Теперь он был в гражданской одежде и один.

Лёка медленно поднялась, подошла, вышла за ворота.

– Привет, – сказала она.

– Привет. – Он внимательно поглядел ей в лицо. Конечно, он заметил налившийся синяк под ее глазом, но ничего говорить не стал.

– Я был не в курсе, что ты вернулась, – сказал он.

– А я тогда, днем, даже не сразу узнала тебя, – призналась Лёка. – Как живешь?

– Как видишь – служу в милиции, – сообщил Вася. – Недавно получил майора.

Он достал из кармана пачку сигарет, вынул одну, прикурил от дорогой зажигалки.

Пока Вася закуривал, Лёка молчала. Она чувствовала – Вася пришел не просто так, и разговор предстоит серьезный. Но, чтобы отдалить этот разговор, спросила:

– А семья у тебя есть?

– Да, – кивнул Вася.

– И кто она?

– Ты ее не знаешь. Она в другой школе училась. У нас сын, пять лет. Мы в центре живем.

В груди у Лёки слегка колыхнулось что-то похожее на женское тщеславие и угасло. А что, если бы он сказал: «Семьи нет, потому что я всю жизнь люблю только тебя»? Было бы приятно? И что она ответила бы тогда?

Лёка усмехнулась: какие пустяки, какие микроскопические вещи интересовали ее когда-то!

Вася глубоко затянулся и выпустил изо рта колечко дыма. Он давно так умел, с детства. А потом он заговорил о том, ради чего пришел.

– Знаешь, – начал он, – когда я шел работать в милицию, то мечтал быть чем-то вроде Шерлока Холмса – умным, проницательным сыщиком, который «с одной трубки» раскручивает любое дело. Надеялся, что у меня к этому талант. Теперь я понимаю, что никакого такого таланта нет. Не только у меня – ни у кого. Шерлоков Холмсов на свете просто не бывает. Но кое-чему работа в милиции меня все-таки научила – я почти всегда понимаю, когда мне врут. И уж тем более я с детства знаю, когда мне врешь ты!

Он замолчал и внимательно посмотрел на Лёку. Так он никогда не смотрел на нее в детстве, и Лёка поняла – это взгляд не друга Васи, а майора Шишкина.

– Давай сядем, – сказала она и кивнула в сторону поросшего мхом толстого бревна, которое так много лет валялось рядом с забором, что казалось чем-то неотъемлемым от него.

– Давай, – согласился Вася.

Они сели.

– Лёка, – начал Вася. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– О чем? – спросила Лёка еле слышно.

– О Снежане Преображенской. Ты ведь знаешь, что с ней случилось, правда?

– Да, – ответила Лёка. – Знаю.

Глава 11

Вася

1

Когда Лёка закончила свой рассказ, уже совсем стемнело.

Какое-то время Вася просто сидел, не зная, что и сказать.

– Вот это да-а! – наконец протянул он. – Я догадывался, что не все в порядке, но такое…

Он развел руками.

Лёка молчала и сосредоточенно смотрела куда-то вдаль.

– Ты хоть понимаешь, что так делать нельзя? – начал Вася.

– Понимаю, – легко согласилась Лёка. – А как можно?

– Ты не должна была ее сюда привозить! – Василий в раздражении звонко хлопнул себя ладонью по колену. – Ты должна была ее как-то уговорить!

– Я пыталась, – заверила его Лёка. – Но она не захотела меня слушать.

Вася глубоко вздохнул.

– Есть закон, по которому только она решает, делать аборт или нет, – сказал он. – Именно она решает, понимаешь?!

– Понимаю, – сказала Лёка, все так же глядя вдаль. – Тогда это плохой закон – вот и все! Мало ли в мире было дурацких законов? Во время войны немцы евреев миллионами сжигали – и все нормально, все по закону. Только потом эти законы отменили, и тех, кто сжигал – повесили. А тех, кто пытался этому помешать, стали считать героями.

– Если так рассуждать, то каждый урка себя оправдает плохими законами… – сказал Вася насмешливо. – Если все начнут решать, какой закон нравится, какой – нет, это ж от криминала будет не продохнуть!

– При чем тут все? – не поняла Лёка. – Я не все. Да и не урка, хоть и преступница, конечно.

– Так тоже каждый считает, понимаешь?!

– Зачем ты мне все это говоришь, Вася? Какая мне разница – кто как считает? Причем здесь урки какие-то? Пойми – это все не главное!

– А что главное?

– А главное то, что ребенок Снежаны до сих пор живой! А если бы она сделала то, что хотела, его бы уже два дня назад разорвали на части. Знаешь, как делается аборт?

Вася достал из пачки еще одну сигарету.

– Не так чтоб очень, – сказал он неопределенно.

– Есть такая штука – абортцанг, – сказала Лёка. – Это такие длинные щипцы с остро отточенными колечками на концах. Абортцанг вводится в матку, и там им щелкают, как ножницами. Кольца кромсают тело ребенка на кусочки. Отрывают маленькие ручки, ножки, голову…

– Все, хватит на ночь ужастиков! – прервал ее Вася. – Я на работе достаточно гадостей насмотрелся. Не хочу слушать про это!

– Не хочешь – не надо, – сказала Лёка и замолчала.

Над их головами пронеслась летучая мышь и скрылась в ночи. Оба проводили ее долгим взглядом.

– Ты вообще откуда все это знаешь? – поинтересовался Вася. – Сама аборты делала?

– Сама не делала, – ответила Лёка. – Я по образованию физиолог человека. Еще не забыла, чему в университете учили!

– Видно, я… – пробормотал Вася. – Думал, медицина вперед ушла… А оно вон как…

Лёка так и не поняла, что именно он хотел сказать.

Он помолчал, а потом, после паузы, спросил:

– Лёка, а это… Ну, то, о чем ты говорила… С наркозом? В смысле наркоз действует на… на ребенка во время… этого?

– На свете нет такого наркоза, чтоб тебе не было больно, когда отрывают руку или ногу, – отрезала Лёка.

Опять помолчали.

– Знаешь, – сказала Лёка, – я часто думаю о том, что место, где я оставила в ту ночь Даню, – это ведь центр огромного города. Не может такого быть, чтобы за всю ночь никто не увидел эту коляску! А может, он плакал – от холода или кушать хотел…

Голос Лёки повело в сторону, она хлюпнула носом, но справилась с собой и продолжила:

– И были люди, которые слышали этот плач, но просто прошли мимо. Так вот! – Она повернула лицо к Васе и впервые посмотрела ему прямо в глаза. – Если бы во всем огромном Большеграде нашелся хоть один человек, которому было бы не все равно, мой мальчик был бы сейчас жив!

– Так то другое дело, – сказал Вася. – Твой сын был… ну… человеком, а то, что сейчас у Снежаны внутри, – не человек. Это так… – Вася замялся, подбирая слова. – Часть ее тела!

– Если бы это была часть ее тела, я бы ей и слова не сказала, – ответила Лёка. – Но это не ее часть. Это – отдельный человек!

– Скажешь тоже! – Вася с досадой сплюнул.

– Скажу, – ответила Лёка охотно. – Знаешь, почему ты человек, а не летучая мышь или не собака?

Она кивнула в сторону двора, где в темноте копошилась беспокойная свора.

– Потому что у тебя человеческая ДНК. Именно от ДНК зависит, как ты будешь развиваться. Если ДНК человеческая, то будешь ходить в синем костюме с погонами и носить пистолет, а если не человеческая, то будешь летать по ночам или лаять часами, как придурок.

– Ну, это понятно, – вставил Вася.

– А знаешь, почему мы с тобой разные, не похожие друг на друга? – спросила Лёка. – Потому что у нас с тобой разная человеческая ДНК – у тебя своя, а у меня своя.

Лёка перевела дух и с тоской посмотрела вдаль.

– У Снежаны тоже своя ДНК, – продолжила она. – Эта ДНК у нее одинаковая и в клетках ног, и в клетках рук, и в легких – во всех частях организма. И у яйцеклетки в организме Снежаны – ее, Снежанина, ДНК. То есть яйцеклетка – это часть ее тела. И у Кости своя ДНК – и у глаз, и у мозгов, и у сперматозоидов – это всё части его тела. Но вот его сперматозоид и ее яйцеклетка встретились – возник новый организм. И с самого момента зачатия у него своя собственная ДНК. Не Снежанина, не Костина – своя! Именно поэтому он – отдельный организм, а не часть ее тела! Его еще миллиметрами измерять можно, но он – отдельный человек, потому что у него своя собственная человеческая ДНК!

– Грамотная, – процедил саркастически Вася.

– Диплом получила, – усмехнулась Лёка. – Хоть какая-то польза – помню то, о чем говорили на четвертом курсе!

– А что ты еще помнишь? – спросил Вася недовольно.

Он злился – еще утром он заметил, как у Лёки дрожат руки и бегают глаза. Но он и предположить не мог, что все настолько плохо!

– Еще я помню, что к ДНК этого малыша больше никогда и ничего не будет добавляться или убавляться, – продолжила Лёка. – Она уже сформирована, и малышу остается только развиваться. И вот еще, Вась, – эта его ДНК, она неповторимая, такой никогда раньше не было во всей вселенной и никогда больше не будет! Если Снежка его убьет, то, может быть, когда-нибудь она и родит еще ребенка, но другого, не этого! Этого, который сейчас живет в ней, никогда больше не будет! Ни-ког-да! Как никогда больше не будет моего Данечки, понимаешь?!

– А скажи, у Гитлера тоже своя ДНК? У Чикатило тоже ДНК? И у всяких разных маньяков, которые издеваются, насилуют? Так может, было бы лучше, чтобы их не было? Может, лучше бы именно их не рожали?! А родили бы потом какого-нибудь другого ребенка? Разве не так?

– Так давай всех и каждого в материнской утробе убивать, Васенька! – Глаза Лёки полыхнули гневом. – Ведь ни по одному младенцу не скажешь, что из него не вырастет Гитлер! Мне, кстати, приходилось видеть его детские фотки в книжках. Малыш как малыш.

– Узнаю Лёку Колесник, – процедил Василий сквозь зубы. – Все знает лучше всех. За всех все решила… Самая умная, да?! Люди, которые против абортов, плакаты рисуют, статейки в газеты пишут. Но почему-то никто не делает то, что сделала ты!

– Не делают, – согласилась Лёка. – Они боятся потерять.

– Что потерять? – не понял Вася.

– А у кого что есть, – пояснила Лёка. – У кого семья есть, у кого работа, карьера… И они думают, что если сделают резкое движение, то потеряют то, что имеют, и им от этого будет плохо. А я этого не боюсь.

– А чего ты вообще боишься?!

Лёка неопределенно передернула плечами.

– Уже ничего, наверное, – ответила она. – Знаешь, когда-то мне попалась статья, случайно попалась. Я тогда такого не читала, а сейчас думаю, что если бы читала, то… – Она замялась.

– Впрочем, какая теперь разница! – Она махнула рукой и продолжала: – Та статья была про апостола Петра. Ты, наверное, знаешь, что Петр отрекся от Христа в ночь, когда Того судили и били?[4] Потом Христа распяли, тело положили в гроб. У них не такие гробы, как у нас. У нас деревянные ящики, а тело Иисуса Христа положили в пещеру…

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил Вася нетерпеливо.

– Хочу, чтобы ты меня понял, – ответила Лёка. – Когда наступило утро после субботы, к гробу пришли женщины, которые принесли миро, но тела Христа там не нашли. И они сказали об этом апостолам. Петр и Иоанн побежали к гробу. Иоанн прибежал первый, но в пещеру не вошел. Понимаешь, Иоанн в ту ужасную ночь от Христа не отрекался, и ему, в общем-то, было что терять. Потому он и не вошел – страшно стало. Все необъяснимое пугает. А Петру уже не было страшно. Он уже предал Того, Кого любил больше всего на свете. И потому Петр входит в пустую пещеру первый, не раздумывая. Ему больше нечего бояться, ведь самое худшее в его жизни – то предательство – уже произошло. Петр бесстрашен потому, что больше не боится потерять. Он уже все потерял, понимаешь?

– Понимаю, – сказал Василий. – А ты тут при чем?

– У меня все, как тогда у апостола Петра, – сказала Лёка. – Худшее в моей жизни уже произошло, и мне не страшно потерять то, что осталось.

Она посмотрела Василию прямо в глаза и произнесла четко, жестко, чеканно:

– Что бы ни было завтра, мне не может быть хуже, чем сейчас!

Василий достал из пачки еще одну сигарету, но передумал и засунул ее назад.

– Все равно это неправильно, – сказал он. – Это ее дело. Она сама должна все решать, и сама за все отвечать. Не перед людьми, так перед Богом. Но – сама!

– Так ведь и я сама буду отвечать перед Богом, Васенька! – сказала Лёка. – Снежка ведь не на необитаемом острове живет! Я тут, с ней рядом, и я тоже буду в ответе, если просто так дам ей убить дитё! Ты все талдычишь – я решила, я решила! А она ведь не спрашивала своего малыша, хочет он жить или умереть, правда? Сама решила его судьбу, да?! Ну, так и я решила ее судьбу, сама, у нее не спрашивая! По-моему, все справедливо!

Василий хмыкнул.

– Ну, раз так, – сказал он и поднялся с бревна, – тогда будет справедливо, если и я, не спрашивая, решу твою судьбу! Сейчас я иду в дом и освобождаю Снежану. И все – история закончена, дорогая моя! Тебя, я уверен, в тюрьму никто не посадит. Будет экспертизка, тебя отправят… – он замялся, – ну… в общем, в специальную больницу отправят. Подлечат, и все будет нормально!

Лёка не двинулась с места.

– Иди, – сказала она совершенно спокойно и посмотрела на Василия снизу вверх. – Ты колодец наш не забыл, Вася? Еще помнишь, какая там глубина?

– Разве такое забудешь… – пробормотал Василий. – А при чем тут колодец?

С колодцем во дворе Лёки он познакомился в двенадцать лет. То есть помогать Лёке набирать ведром воду, вместе вращать тяжелую ручку во́рота, на который наматывалась толстая веревка, Васе случалось и раньше. Но в тот день мама купила Васе новый футбольный мяч. Вася зашел в гости к Лёке, и уже через полчаса мяч оказался в колодце.

Довольно долго дети пытались выловить мяч ведром. Не получалось – мяч уворачивался, издевательски плавая совсем рядом.

Потом Вася предложил такой план – он спускается в колодец. А что – все очень просто! Колодец-то старый, деревянный. Вон какие выступы на бревенчатых стенах! Спуститься – нечего делать! Потом Лёка спускает сверху ведро, Вася кладет мяч в ведро, Лёка поднимает мяч, а Вася вылезает из колодца так же, как и залез – по стенкам.

Бревенчатые стены с выступами оказались очень скользкими. Миг – и Вася очутился в ледяной колодезной воде. Сперло дыхание, накатил страх – Вася ногами до дна не доставал.

Рядом что-то плюхнулось – это Лёка сбросила вниз ведро.

– Держись! – донеслось сверху. – Хватайся за веревку!

И Вася вцепился в веревку обеими руками, попытался выползти наверх. Ничего не получалось – во́рот сверху прокручивался, и веревка никак не натягивалась. Потом Лёка вцепилась в ручку во́рота так, чтобы он больше не крутился. Веревка натянулась, у Васи появилась какая-то опора. Он слышал, как истошно вопит Лёка, зовя на помощь.

Довольно скоро прибежали соседи. Быстро спустили другую веревку с петлей, в которую Вася пролез так, чтобы петля затянулась под мышками. Когда тащили вверх, было очень больно, – петля разодрала кожу. Потом мамка добавила – на орехи. Боялись воспаления легких, но обошлось.

Досталось и Лёке. Ее, правда, не били, но Елена Георгиевна сказала в сердцах, что ее дочь вела себя очень мужественно в ситуации, в которую никогда не попала бы, не будь она такой круглой дурой!

Лёка тогда на маму даже не обиделась.

– Так при чем тут колодец, Лёка? – повторил Вася.

– Пока ты будешь Снежку освобождать, я в колодец брошусь, – сказала Лёка невозмутимо. – Колодец вон – недалеко! Плавать я не умею, так что лечить меня «в специальной больнице» не придется.

2

Василий внимательно посмотрел в глаза Лёки. Она ответила ему очень спокойным, ясным, безмятежным взглядом человека, который все давно решил и ни в чем не сомневается.

– Ну и сволочь же ты, Лёка! – вырвалось у него. – Тебе не стыдно давить на меня этим?!

– Не стыдно, – был спокойный ответ.

– А если бы на моем месте был человек, которому на тебя совершенно наплевать?! – спросил Василий зло. – Чем бы ты на него давила, а? Что бы ты делала, если бы за Снежаной пришел не я, а кто-то другой?

– Но ведь пришел ты!

На это Василий не ответил.

М-да!.. Ситуация!

Опытный майор Шишкин за годы службы в милиции научился разбираться в людях. Сейчас он видел, что Лёка совершенно плюнула на себя и готова идти до конца.

Он понимал, что, спасая ребенка Снежаны, она хочет хоть как-то искупить вину перед своим собственным сыном, и если это не удастся, ей будет просто незачем жить!

Конечно, он мог бы сейчас уйти, вернуться с оперативниками, которые бы и Снежану освободили, и Лёке не дали бы к колодцу подойти.

Но помешать ей покончить с собой потом – в следственном изоляторе или психушке – не сможет никто и никак! В этом Василий, проработавший в милиции много лет, был абсолютно уверен.

Однажды в Штыбове случилась обычная, в общем-то, драма. Мужик влюбился в жену друга, та ответила взаимностью. Начали встречаться втихую. Это не могло продолжаться долго – городок ведь маленький. Кто-то сказал мужу, он отпросился с работы, пришел на пару часов раньше. Застукал парочку. Ударил наотмашь жену, та упала и треснулась головой о подоконник. Кинулся с ножом на вероломного друга. Но друг оказался ловчее, и в итоге на нож напоролся сам обманутый муж.

Любовник отдышался, оглядел поле боя. На тот момент его любимая уже скончалась, рядом отходил зарезанный друг. Любовник запер входную дверь, ключ выкинул в окно, поджег занавески и тряпье в шкафу, а сам достал из холодильника бутылку водки и начал пить среди разгорающегося пожара.

Пожарные приехали слишком рано и откачали мужика, потерявшего сознание в удушливом дыму. Тот убийство друга не отрицал, а только по временам плакал. В больнице пытался повеситься, но из петли его вынули. До суда держали в психушке. Там он вроде бы присмирел. Приговор суда – восемь лет – выслушал спокойно. Но не отсидел и двух месяцев – уже на зоне сделал из ложки заточку и проткнул себе сонную артерию. На этом драма закончилась.

Такие дела. Майор Василий Шишкин понимал, что Лёка не врет и сумеет покончить с собой, если этого захочет.

Вот же, блин, ситуация! Что ж делать теперь, а?!

Допустить самоубийство подруги детства Вася не мог. Да, у него своя жизнь, семья и все такое, но он любил Лёку столько лет! Позови она сейчас его в мужья, он бы отказался, не раздумывая и минуты. Но стать совершенно равнодушным к Лёке он никогда не сможет – это точно! И что – он исполнит свой служебный долг, а она покончит с собой? А жить потом как?!

Что ж делать-то, а?

– Лёка, у тебя не получится! – сказал он раздраженно. – Такое просто не может получиться! Слишком мало шансов!

Но у Лёки и на это нашелся ответ.

– Когда-то у нас в общежитии ударили ножом парня, – сообщила она. – В горло. Скорая приехала, и врач сказал, что помочь нельзя. Нет шансов, сказал он, а парень еще хрипел. Тогда вызвали вторую скорую. Врач со второй скорой что-то с парнем делал, как-то ему помогал, а потом эта же скорая отвезла его в больницу. Бригада первой скорой, кстати, тоже не уезжала. Они на лестнице курили, ждали, чем дело кончится. Так вот – парень выжил, Вася! Видишь, нельзя сдаваться только потому, что мало шансов. Пока ребенок Снежки жив, у меня шансы есть.

– Умная, блин! – воскликнул Василий. – Что же мне с тобой делать?!

Лёка не ответила.

М-да! Ситуация!

Василий лихорадочно думал. За долгие годы службы в милиции ему приходилось принимать много сложных решений, но он не припоминал, чтобы ему было так трудно, как сейчас. Любое из возможных решений было не просто плохим, а очень плохим! Освободить Снежану Преображенскую сейчас – значит своими руками толкнуть Лёку в петлю или колодец. Не освобождать Снежану – значит подвергнуть ее риску, притом серьезному!

Он не сомневался, что Лёка не хочет причинить Снежане вреда – слишком ценным был для Лёки тот, кто жил у Снежаны внутри. С другой стороны, Лёке явно не помешало бы показаться психиатру. Не станет ли ее состояние ухудшаться? Она не опасна для Снежаны сейчас, а как будет через неделю? Через две? Через месяц?

Василий закусил губу – ах как сложно! Как сложно решиться на что-нибудь! При любом раскладе риск огромен. Риску подвергались две человеческие жизни, и все было так шатко. А если Лёка права, и тот, кого носит под сердцем Снежана, действительно уже человек, тогда три жизни!

Да, три жизни, не две. Совсем недавно Василий пытался убедить Лёку в том, что ребенок, растущий в организме Снежаны, не человек, но сам в это не верил. Да человек это, конечно, человек! Люди привыкли к абортам и, идя на это, называют существо в материнской утробе плодом, зародышем, эмбрионом… Так проще убить. Но если быть честным, то все знают – это именно ребенок, их ребенок. Сроду Василий Шишкин не встречал женщину, которая бы всерьез думала, что во время беременности она носит в себе «не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку».

У них с женой Натальей в этом плане не очень гладко получилось. Да, сейчас растет сын Сережка. Но перед этим у Натальи было два выкидыша. И оба раза она оплакивала именно ребенка, а не какой-то там эмбрион. И когда забеременела Серегой, называла его «наш малыш» с самого начала. А в Индии, когда после родов проходит три месяца, говорят, что младенцу один год – от зачатия считают, значит. Так Василий в одной книжке читал. Правы индусы, правы!

Ладно, оставим индусов в покое.

Итак – что при наших раскладах самое безопасное? Может, сейчас лучше просто ничего не делать? Как будто он, Василий Шишкин, вообще ничего не знает? Конечно, не по закону получается… Но на все случаи законов не напишешься! И это, конечно, нехорошо по отношению к Преображенским, но кто ему Преображенские и кто – Лёка?

Что будет, если действительно потянуть время, подождать, а? Сейчас, кажется, ждать еще можно. Конечно, не полгода! Пару недель, от силы – месяц. Чуть позже, когда пройдут все сроки и аборт уже станет проблемой, он наверняка сможет уговорить Лёку, и та отпустит Снежану.

О, для суда было бы очень важно, чтобы Лёка отпустила ее сама, добровольно. И для медиков, которые будут оценивать состояние ее психики, это тоже было бы важно.

Трудное решение было принято. Василий вздохнул и тяжело опустился на бревно.

– Ладно, будь по-твоему, – сказал он. – Чем я могу тебе помочь?

Лёка пожала плечами.

– Ничем! – ответила она. – Здесь все есть – еда, уголь. С лекарствами хуже, но если Снежке станет плохо, я вызову скорую – поступать по-другому просто смысла не будет, сам понимаешь! А ты сюда больше не приходи. Когда-нибудь это закончится – так или иначе. И я не хочу, чтобы пото́м у тебя были неприятности.

Василий хмыкнул. Он и не думал соглашаться. «Не приходи» – как же! Для того, чтобы контролировать ситуацию, он должен быть рядом!

– А где ее мобильный? – спросил он. – Здесь, в доме?

– Нет, – ответила Лёка. – Я его выкинула, в окно Снежкиной машины. Даже не помню куда.

– Это хорошо, – сказал Василий. – По ее мобильному твой дом быстро бы вычислили. Но если по-честному – я ни на минуту не верю в то, что ты сможешь полгода ее скрывать. Кто-то обязательно что-то узнает – здесь ведь не лес! Здесь город, пусть и окраина. Да и потом – Снежану ищут всерьез и скоро начнут прочесывать Штыбово по второму кругу. К тебе непременно придут!

Взгляд Лёки стал проницательным, острым.

– Вась, а ты можешь сделать так, чтобы не пришли? – попросила она. – Можешь как-то увести розыски в сторону? Чтоб они и не вспоминали обо мне, а?

Василий надолго задумался.

– Есть у меня один верный человечек, – сказал он наконец. – Я его когда-то из такой передряги вытащил, что он мне на три жизни должен. Так что ни в какой просьбе не откажет. Сегодня же зайду к нему, обмозгуем… Но учти – этот человек, конечно, сможет поморочить Косте Преображенскому голову, но вряд ли долго. Костя ведь не идиот, через недельку-вторую догадается, что его водят за нос. И тогда о тебе вспомнят опять.

– Это хорошо, – сказала Лёка и встала с бревна. – Жить лучше, чем не жить! Даже если бедный малыш проживет больше на целую неделю, это уже очень хорошо!

Встал и Василий.

– Но у меня одно условие, и оно – обязательное! – сказал он твердо. – Ты будешь выходить к колодцу за водой не утром, а вечером. В одно время, скажем, в половине десятого. Отклониться можно минут на десять, но не больше! Каждый день, Лёка! Часы в доме есть?

– Есть, и они идут, – сказала Лёка.

– Это будет такой сигнал – что у вас все нормально! – сказал Василий. – Как пойдешь к колодцу, меня глазами не ищи – меня здесь завтра может и не быть, а, скажем, послезавтра я буду проходить рядом и просто на тебя посмотрю. Или когда-нибудь тебя окликну, и ты ко мне выйдешь – вот как сейчас. Это обязательное условие, Лёка! Учти – если в какой-то день в половине десятого я окажусь где-то рядом, а ты не выйдешь, это будет означать…

– Что я совсем свихнулась, да?

– Это будет означать, что ты уже не можешь контролировать даже важные вещи, – сказал Василий терпеливо. – И я буду вынужден принять меры! Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – сказала Лёка. – Ты боишься, что я сойду с ума, да? Сойду с ума и сделаю со Снежаной что-то плохое, да?

Василий вздохнул.

– Я теперь многого боюсь, – сказал он. – Задала ты мне задачку, Лёка! А впрочем, как Бог даст! Может, я зря боюсь. Может, все и обойдется.

Лёка неопределенно пожала плечами. Все слова были сказаны. К тому же она так устала!

– Молись, Лёка! – сказал Вася, прощаясь. – То, что ты задумала, может получиться только чудом!

Глава 12

Пранкер[5]

1

Утром следующего дня в доме начальника горотдела милиции Константина Петровича Преображенского раздался телефонный звонок.

Константин сонно посмотрел в сторону телефона, потом глянул на часы. Было ровно шесть утра.

– Какого хрена… – пробормотал он и поднял трубку. – Слушаю, – сказал он недовольно.

– Привет вам от супруги, гражданин начальник! – сказала трубка.

Константин оторвал трубку от уха, оторопело посмотрел на нее, затем приложил к уху вновь.

– Что вы сказали? Я не расслышал, – сказал он.

– А мне показалось, что ты все уже понял, – сказал голос в трубке. – Твоя жена у меня, начальник. Сто тысяч.

Голос замолчал.

– Сто тысяч – что?!

– Не «что», а «чего»! – засмеялись в трубке. – Сто тысяч долларов, конечно! А ты думал, я нашими возьму? Не-ет! Сам ведь знаешь, сколько за похищение мне на киче конопатиться придется, так что дешевить мне резона нет, начальник. Сто тысяч баксишков в обмен на женушку – живую и здоровую! Да ты все понимаешь, не дурак ведь, начальник! И не говори, что у тебя зарплата маленькая, Преображенский. Я домик твой видал. Хороший домик. А сад какой! Загляденье! Денежки у тебя есть! Ты покумекай пока, а я перезвоню завтра, в это же время – скажу, куда нести бабло. Адьё, начальник! Да, и резких движений лучше не делать. А то ведь с женушкой и несчастье приключиться может!

В трубке послышались короткие гудки.

С этого момента пропажа жены начальника горотдела превратилась в похищение жены начальника горотдела. Срочно было созвано собрание из доверенных офицеров, на котором присутствовал и отец Снежаны. К сожалению, записать разговор Константин Петрович, конечно, не смог, но к завтрашнему дню должна была быть подготовлена и аппаратура, и деньги. Собрать такую сумму было непросто, но тесть Константина пообещал подсуетиться.

Командовать операцией по задержанию похитителя поручили многоопытному майору Василию Шишкину, образцовому офицеру. Хотя и для него дело было новым – до этого в Штыбове никогда никого не похищали с требованием выкупа.

Весь день кипела работа – собирались деньги, из Большеграда везлась необходимая аппаратура, составлялся психологический портрет предполагаемого похитителя… Хотя как его составишь? Информации было слишком мало.

А в нескольких километрах от горотдела – в доме Лёки – тоже было неспокойно. Снежана объявила своей тюремщице войну. Бунтующая пленница отравляла Лёке жизнь, как только могла. Утром она отказалась есть. Чуть позже попросила пить, но запустила Лёке в голову кружкой. Еще через час изорвала все книги, до которых смогла дотянуться. Все равно книги скучные, не жалко! В обед Снежана вывернула кашу на пол и сказала, что объявляет голодовку. Она так ничего и не съела до самого вечера.

Добавляло проблем то, что Лёка вынуждена была перестегивать наручники на другую руку по несколько раз на день. Это стало целым представлением.

Скажем, Снежана была несколько часов прикована за правую руку. Теперь руке нужно было дать отдохнуть – иначе могли возникнуть серьезные проблемы с кровотоком. Лёка брала вторую пару наручников и ею пристегивала левую руку Снежаны к трубе. Получалось, что супруга начальника горотдела милиции пристегнута за две руки сразу! Только потом Лёка отстегивала правую руку. Хорошо, что единственный ключ подходил к обеим парам наручников, иначе перестегнуть пленницу было бы вообще невозможно. Но и во время такого перестегивания взбунтовавшаяся Снежана плевалась, пиналась и всячески издевалась над Лёкой. Та терпела. А что оставалось делать?

В тот день Лёка отказалась снять со Снежаны наручники на ночь. Заснуть в наручниках Снежана не смогла. За это она материла свою тюремщицу до самого утра. Обе не спали всю ночь.

На следующее утро, ровно в шесть часов, в доме Константина Преображенского вновь раздался звонок. Тот же голос сообщил, как передать выкуп. На этот раз каждое слово преступника было записано с помощью специальной аппаратуры. Засекли и место, откуда звонил похититель. Это был один из телефонов-автоматов на окраине города.

Похититель проявил изобретательность – деньги нужно было сбросить с электрички, двигавшейся в сторону Малиновки, когда она проедет указатель с надписью «13-й километр».

Все это было проделано. Василий Шишкин проявил чудеса изобретательности, расставляя своих подчиненных так, чтобы они смогли незаметно проследить за похитителем. Милиционеры прождали до позднего вечера. Но за чемоданом с деньгами так никто и не пришел.

На следующее утро похититель опять позвонил Преображенскому.

– Привет, начальник! – сказал он. – Я вчера твоих ментов срисовал. Нехорошо, начальник, нехорошо…

– Я должен поговорить с женой, – сказал Преображенский. – Дай мне ее сейчас же!

– Извини, я забыл ее с собой захватить, – засмеялся похититель. – Я звоню из автомата, правда, не из того, что вчера. Да ты ведь это и так знаешь – засекли, небось, звоночек, а, Преображенский? Кстати, твоя жена много жрет и плохо себя ведет! Разбаловал ты ее, начальник! В общем, за ее капризы и за твою брехню гони еще десять тысяч. Собирай, а я тебе завтра позвоню!

Звонок удалось засечь и на этот раз. Действительно, звонили из автомата, но уже на другом конце городка. К автомату выехала патрульная машина, но никого обнаружить не удалось.

Тем временем Василий Шишкин предположил, что кто-нибудь из милиционеров сможет опознать голос похитителя. Пока собирали недостающие деньги, записанный на пленку голос давали прослушать всем сотрудникам горотдела, а также участковым ближайших сел. По результатам проверки заподозрили троих – все были ранее судимы. За ними установили слежку. Те вели себя совершенно спокойно. Тихая аккуратная проверка показала – эти люди в похищении не замешаны.

Между тем Снежана в доме Лёки продолжала бунтовать. Голодать, правда, она долго не смогла – сказалась привычка хорошо поесть, – но выла и орала постоянно. Ближе к вечеру она придумала себе новую забаву – облила Лёку содержимым ведра, в которое справляла нужду, за что заработала пощечину. Ночевала она опять в наручниках. На этот раз ей удалось немного поспать.

На другой день похититель позвонил Преображенскому не утром, а поздним вечером. Теперь требования были следующие – деньги нужно было оставить в одном из мусорных баков на окраине города. Майору Шишкину такое условие показалось странным – похититель не мог не понимать, что проследить за мусорным баком, расположенным во дворе жилого дома, для милиционеров будет несложно – вон сколько окон во двор выходит, хоть у каждого наблюдателя ставь! Тем не менее требование похитителя выполнили.

За баком следили долго, но и на этот раз за деньгами никто не пришел.

В тот день, когда лучшие оперативники города усиленно наблюдали за мусорным баком, Лёка зашла в комнату, где была Снежана, и увидела, что та стоит рядом с диваном. Ее левая рука пристегнута к трубе, а правой, свободной рукой она поднимает и опускает угол дивана-малютки.

– Ты чего делаешь? – поинтересовалась Лёка.

– Гимнастику, – ответила Снежана и совершенно не по-женски сплюнула на пол.

Лёка постояла, пытаясь понять происходящее. Наконец губы ее растянулись в безжизненной усмешке.

– Ты что, выкидыш спровоцировать хочешь? – спросила она.

– Да! – бросила ей в лицо Снежана. – Все равно рожать не буду! Назло тебе не буду!

– Зря стараешься, – сказала Лёка равнодушно. – Если б ты хорошо училась в школе, то помнила бы, что раньше беременные даже в поле работали, снопы вязали… И ничего. Если и бывали выкидыши, то редко. Так что, дорогая, выкидыш очень сложно спровоцировать, передвигая мебель. Тем более что это всего лишь диван-малютка, а не дубовый шкаф!

– Да?! – Лицо Снежаны исказилось от гнева. – А если так?!

Она ударила себя кулаком в живот. Не очень сильно, а так, для пробы. Было немного больно, но в общем терпимо.

Тогда Снежана ударила снова – уже сильнее.

– А так! Что ты на это скажешь?!

Лёка пожала плечами.

– Не знаю. Так, может, и получится. Только учти, выкидыш – это кровотечение. А кровотечение из матки – страшная вещь! Без помощи врачей можно и не выжить. А я врачей в этом случае к тебе вызывать не буду – можешь мне поверить!

– Тварь! Какая же ты тварь! – выкрикнула Снежана, но бить себя кулаком в живот перестала.

– Да, и вот еще, – продолжила Лёка. – Не пытайся изображать сердечный приступ или что-то такое. Во-первых, тебе еще нет тридцати – какие, блин, приступы?! А во-вторых, я много лет проработала медсестрой. Умею посчитать пульс, измерить давление. Знаю, какой цвет лица у человека, если дело серьезное. Короче, ты меня не обманешь, Снежка! Так что лежи лучше и не рыпайся!

Лёка врала – медсестрой она не работала никогда. Лаборанткой – да, но лаборант вовсе не медсестра. И тонометра, чтобы мерить давление, у Лёки не было. Но Снежана всего этого не знала.

– Как же я тебя ненавижу, мразь! – прошипела она.

Лёка пожала плечами и, по-старушечьи шаркая ногами, вышла из комнаты.

Снежана злобно посмотрела в спину удаляющейся тюремщице. Она села на диван, потом с силой ударила его кулаком. Диван заскрипел, закачался.

– Блин, блин, блин!!! – закричала Снежана и разревелась.

Ей было очень жаль себя. Она проревела не меньше получаса, а потом опять принялась придумывать, как бы ей посильнее достать Лёку.

Тем не менее в живот она себя больше не била и диван не поднимала. Умирать от потери крови ей не хотелось.

2

На следующие сутки похититель не позвонил вообще. Константин Преображенский не выезжал из дома весь день, от телефона не отходили сотрудники, несколько автомобилей готовы были мчаться в любой конец Штыбова по первому сигналу. Но похититель не дал о себе знать.

Впрочем, кое-что в этот день все-таки произошло.

Вечером в горотдел милиции принесли мобильный телефон. Честная пенсионерка нашла его в траве, рядом с автобусной остановкой, и не сочла возможным оставить дорогую вещь себе.

Это был пропавший телефон Снежаны Преображенской. Но звонили с него в последний раз еще перед похищением, и никаких отпечатков пальцев на телефоне не нашли. Так что находка ничего не давала следствию.

Где-то в это же время Снежане со скуки захотелось петь. Она спела несколько песен, а потом придумала себе забаву. Как заевшая пластинка, она принялась повторять одну и ту же фразу из старой песни:

– Так давайте устроим большой хоровод! Так давайте устроим большой хоровод! Так давайте устроим большой хоровод!..

Продолжалось это больше двух часов кряду. По расчету Снежаны, от такого пения должна была разболеться голова не только у Лёки, но и у собак на улице. Как чувствовали себя собаки, Снежана так и не узнала, но Лёка не отреагировала на «пение» пленницы просто никак. В итоге голова заболела у самой Снежаны, и она попросила у Лёки таблетку от головной боли – вот до чего ей пришлось опуститься!

Лёка принесла цитрамон и стаканчик с валерьянкой. Цитрамон Снежана выпила, а валерьянку выплеснула Лёке в физиономию. Потом прикрыла свое лицо ладонью, ожидая пощечины.

Но пощечины не последовало.

– Хорошо, что не моча, – сказала Лёка.

После этого Снежана долго плакала от отчаяния и злости, а потом заснула.

Между тем в горотделе милиции города Штыбово не знали, что и думать.

Таинственный похититель больше не позвонил. Ни на следующий день, ни через день…

На четвертый день Константин Петрович Преображенский проводил оперативное совещание у себя в кабинете.

В нескольких километрах отсюда его жена – похищенная, но вовсе не звонившим мужиком – решила вновь начать голодовку. В конце концов, есть у нее воля или нет? Голодали же политзаключенные в камерах и лагерях! Чем она хуже? Тем более что каша, которой ее потчует Лёка, такая гадкая!

На этот раз голодовка длилась дольше – целых полтора дня.

Разумеется, подполковник Преображенский ничего этого не знал. Он вполуха слушал доклады подчиненных, которые сводились к одному – работаем, с ног сбились, но у нас ничего, ничего, ничего…

Что же с этим долбаным похитителем? Затихарился? А как же бабки? Переехал в новое место и держит Снежану там? Так какого ж хрена не звонит в этом случае? Или какие-то проблемы? Блин, и у бандитов такое бывает – скажем, попал в больницу с гипертонией… Как раз в этом ничего удивительного не было бы – если тебя ищет вся милиция города и тебе светит огромный срок, то загреметь в больницу элементарно. Но что же тогда со Снежаной? Неужели она совсем одна, и ей никто не может помочь, даже воды принести?! Лажа, какая лажа! Хотя… У похитителя есть сообщники – в одиночку похитить взрослого человека нелегко. Опять-таки, кто-то должен караулить похищенную, пока один из похитителей звонит или за баблом отправляется? Однако можно накачать пленницу снотворным… Знать бы, что она жива!

Сейчас Константин Преображенский остро ощущал недостаток опыта в таких вопросах. Впрочем, недостаток опыта был не только у него – как уже было сказано, до этого случая в Штыбове не похищали никого и никогда.

Почему же этот козел не звонит, а?!

Что-то у них там случилось! Как пить дать что-то случилось! И случиться могло все что угодно. Жизнь такая сложная штука! Это только в кино любая история проста, логична, имеет начало, имеет конец, и в конце будут даны ответы на все вопросы. Опытный милиционер Преображенский знал – нелепости и вопросы без ответов в жизни попадаются очень и очень часто.

Вспомнилось самое первое дело – вопросы без ответов. Как-то в горотдел привели девочку лет восьми. Девочка утверждала, что ее зовут Саша и что она живет в трейлере с тетей Светой. Час назад тетя зачем-то оставила ее, Сашу, на улице и уехала. Все, конец рассказа.

Девчонка несла явную чушь – у нас ведь не Америка, здесь не живут в трейлерах! Но ребенок стоял на своем – жила в трейлере, и точка! Девочку показали психиатрам, те не выявили отклонений. Психологи – и детские, и взрослые – пытались разговорить малышку, заставить сказать правду. Но Саша говорила только про трейлер и тетю Свету. На всякий случай связались с гаишниками. Те подтвердили то, что Преображенский и сам знал: никаких трейлеров на улицах Штыбова сроду не видели.

Девочка Саша выглядела ухоженной, домашней. Ни одного намека на то, что ей пришлось хоть раз ночевать на улице. Молодой лейтенант Костя Преображенский был уверен – сегодня вечером или завтра утром объявятся заплаканные родители, и все прояснится.

Но родители не появились. Маленькую Сашу никто и никогда не искал, а сама она ничего нового не вспоминала. Ничего не дали и запросы в другие области. Помыкавшись по приемникам-распределителям, девочка обрела пристанище в детском доме в Новостахановске. Наверное, уже взрослая! Три года назад Преображенскому пришлось побывать в Новостахановске, он не удержался и заехал в тот детский дом. Саша его узнала, обрадовалась. Но никаких воспоминаний о детстве у нее не прибавилось. Она помнила только трейлер. Все, конец истории – как хотите, так и понимайте! Кем были родители Саши, кто такая эта тетя Света и что это был за долбаный трейлер, никто и никогда не узнал.

И таких историй, таких вопросов без ответов Преображенский мог вспомнить немало. Неужели и эта история будет такой же? Неужели он никогда не узнает, что стало с его женой и куда пропал паскуда-похититель? Лажа, какая же лажа! Поймаю – убью козла! Вот в этом кабинете, этими руками убью!..

Вопрос, заданный майором Шишкиным, вывел Преображенского из оцепенения.

– Константин Петрович, я вот что думаю – может, это вообще не похищение?

Непроницаемое молчание, повисшее в комнате, длилось не меньше полуминуты.

– В каком смысле – не похищение? – спросил наконец Преображенский. – Ты что несешь, Шишкин?!

– Может, это что-то вроде шутки, – сказал майор Шишкин. – Злой такой шутки, поганой. О том, что у вас пропала супруга, гудит весь город. Быть может, кто-то решил над нами постебаться. Может, он имеет зуб на милицию или лично на вас. Может, вы когда-то «закрывали» его или кого-то из его близких. Может, мы его пару дней назад чем-то обидели, когда притоны трясли. Вот он и решил нам отомстить или, как говорят, поприкалываться. Поэтому и за деньгами не приходит – не ради денег он это затеял. Он просто вас взбесить хотел да нас по городу помотать. Может, смотрел из окна какого-нибудь, как мы его ищем, и смеялся в кулак. А теперь перестал – стремновато стало.

– А откуда он узнал о засаде на тринадцатом километре? – спросил начальник участковых.

– Просто угадал. В кино такое видел, вот и угадал. Вы подумайте, товарищ подполковник, – вроде бы все сходится!

В комнате вновь повисло молчание. Все ждали, что скажет Преображенский.

Подполковник молчал довольно долго.

– М-да… – протянул он наконец. – При таких раскладах все действительно сходится. Может, ты и прав, Шишкин… Может, мы тут с ног сбились, а этот урод просто приколист? Как это правильно называется… Паркер?

– Пранкер, товарищ подполковник, – подсказали Преображенскому.

– Пранкер, блин! – процедил Преображенский сквозь зубы. Лицо его медленно краснело – верный признак надвигающегося приступа гнева.

– Я, Константин Петрович… я это так… в виде версии, – тихо сказал майор Шишкин. – Может, это все-таки похищение? Может, он позвонит через десять минут – откуда же я знаю? Я ж не пророк… Но и версию о том, что это просто телефонный хулиган, отбрасывать тоже нельзя.

– Пранкер, мать его, – пробормотал Преображенский. – Шутник… За такие шутки убивать надо. Медленно! – вдруг рявкнул он. – Отрезать козлу уши и заставить сожрать! Сырыми! Без соли!

Никто не посмел даже улыбнуться.

И вновь в кабинете воцарилось молчание.

Преображенский вытер идеально отутюженным платком вспотевший лоб.

Он думал.

Ситуация получалась кислая – ведь если это на самом деле телефонный хулиган, то значит, уже несколько дней, как супруга просто исчезла. Кристина ревет, теща слегла, тесть то орет, то таблетки от давления глотает, а он, Преображенский, ищет похитителя, который вовсе не похититель…

И ведь позор какой – весь город смеется. Над ним – подполковником Преображенским!

Что же случилось? Жена смылась с хахалем? Вряд ли. Сколько времени проторчали в Египте – откуда ему взяться, хахалю? Или до Египта она его совсем не знала? В десять утра познакомились, а в полдень она уже свалила с ним в далекие края? Вряд ли, вряд ли – это все-таки жизнь, а не рассказ этого… как его… Степана Швейга… или Цвейка?[6]

Впрочем, когда-то что-то похожее он в жизни видел. Его приятель встречался с барышней и обращался с ней не очень хорошо. Барышня долго терпела, а потом вдруг вышла замуж за парня, которого знала всего три дня. Да, именно три! Работникам загса кучу денег отвалила, чтобы те брак без положенного срока в месяц зарегистрировали.

Приятель Преображенского был, конечно, сражен. Он пил водку и плакал целую неделю, а потом плюнул и забыл. А та барышня до сих пор с мужем живет. Правда, живут они плохо, так что неизвестно, кому она сделала хуже – бывшему любимому или себе самой.

Вопрос – способна ли его шалая супруга на что-то подобное? Ответ – да, способна. Обиделась на то, что он отправил ее на аборт, и выкинула такой номер. Хотя это был не первый аборт Снежаны, и раньше ничего подобного не происходило. И не отправлял он ее на аборт, она сама все решила! Он просто не вмешивался. Могла она разобидеться на то, что не мешал? В принципе, могла.

А хахаль – кто он? Снежана – толстая, вздорная, истеричная тетка, и Константину Преображенскому было сложно представить, чтобы его «сокровище» приглянулось кому-то настолько, чтобы сбежать «с сокровищем» на край света. Он-то сам в первую очередь ценил в Снежане связи ее отца. Может, любовник думает со временем подоить ее папашу? Ну, не на того напал – тесть этакого номера ему никогда не простит!

Блин, унизительно как! Да нет же – бред! Убежала – и ни слова ни Кристине, ни родителям? Вряд ли. Она, конечно, дура, но не до такой же степени!

Или стала жертвой какого-то шизика? Тогда совсем хреново. Преображенский не любил жену, никогда не любил. С ней всегда было тяжело, и, если честно, Константин недолго горевал бы, скончайся его жена от какой-то болячки. Но жуткая, полная мучений и страха смерть в руках психа – нет, Константин Петрович такого своей супруге не пожелал бы!

– Константин Петрович, – подал голос Шишкин. – Так какие будут распоряжения?

Преображенский с тоской посмотрел на подчиненных.

Ищут, ищут… Весь город перерыли. Результатов – аж ничего! И ведь вполне может статься, что ответ поблизости, под самым носом, а милиционеры его не видят!

Однажды в Штыбове случилось убийство – кто-то зарезал азербайджанца, который работал продавцом в ночном киоске. Из киоска вынесли магнитофон и мелочь всякую – несколько банок кофе, пару бутылок водки. Поисками занялись всерьез – тщательнейшим образом прошерстили все наркопритоны, всех подозреваемых в скупке краденого. Результатов не было. Перешерстили других азербайджанцев – может, он со своими чего-то не поделил? Но нет – те ничего не знали. Потом проверяли – может, это убийство на национальной почве? Долго трясли пару ребят, которые иногда ездили в Большеград и там терлись со скинхедами. И опять глухо…

А ларчик просто открывался. Киоск этот стоял в ста метрах от школы, и для того, чтобы узнать имя убийцы, нужно было всего лишь спросить любого старшеклассника. Буквально на следующий день после убийства вся школа знала – продавца Абида убили одиннадцатиклассники Артур Цонаев и Борька Пономарев. Юные отморозки не умели держать язык за зубами, и вся школа была в курсе, что причиной ссоры послужили пара грубых слов, сказанных пьяными подростками, и неосторожный резкий ответ продавца. Все вокруг знали, куда Артур и Борька подевали свои ножи, куда отнесли магнитофон…

Почему никому из милиционеров не пришло в голову наведаться в школу – осталось загадкой. Не догадались, и все. Прошло почти два года, пока информация об убийцах дошла до первого оперативника. Цонаев и Пономарев на тот момент уже были твердо уверены, что им все сошло с рук. Цонаев готовился к свадьбе, а Пономарева должны были скоро забрать в армию.

Поначалу подозреваемые все отрицали. Но (тут подполковник Преображенский растянул губы в недоброй улыбке) все знают, как освежается память, если придавить пальцы рук подозреваемого в дверном косяке! Через час допроса Цонаев и Пономарев во всем признались. Ножи, правда, не нашлись, но магнитофон изъяли. Он все это время валялся в гараже у Пономарева. Его не пытались продать, так как родители уродов были людьми не бедными, и малолетним преступникам не было никакой нужды продавать такую рухлядь.

– Так какие будут указания, товарищ подполковник?

Преображенский как будто очнулся, мрачно посмотрел на подчиненных.

– Какие еще могут быть указания, Шишкин? – прикрикнул он. – Продолжать розыскные мероприятия. Найти звонившего козла, кем бы он ни был! Пока не найдено… – Преображенский замялся. – В общем, пока не найден труп, считать мою жену живой. Землю рыть! Всем все понятно?!

Всем было понятно. Оперативное совещание закончилось.

Лицо майора Шишкина, выходившего из кабинета последним, было непроницаемо. За годы службы он прекрасно научился владеть своим лицом, и даже если бы кто-то вспомнил о чудаковатой садовнице, которую Снежана Преображенская уволила за несколько дней до своего исчезновения, лицо Василия не дрогнуло бы.

Но о Лёке никто не вспоминал.

Глава 13

Поиски продолжаются

1

На следующий день, когда в доме Лёки бунтующая Снежана надумала несколько часов кряду стучать наручниками по трубе, в горотдел милиции позвонили. Незнакомый голос сообщил, что женщину, похожую на Снежану Преображенскую, видели в автобусе, который ехал в соседнюю область.

Связались с коллегами из соседней области – те обещали проверить.

Тем временем позвонили из другой области – там был найден труп женщины, походившей по описанию на жену Преображенского. Женщина попала под поезд на железнодорожном переезде. Бред, конечно, – что Снежане могло понадобиться на этом пустынном полустанке? И если она погибла вчера, то где пропадала предыдущие дни? Или ее все-таки похитили, потом убили и, уже мертвую, положили под поезд?

Константин Преображенский выехал на опознание. В час, когда Лёка перестегивала на Снежане наручники и та пребольно укусила свою тюремщицу за руку, муж Снежаны добрался до морга.

За годы службы в милиции Преображенский насмотрелся на трупы, но от этого мертвого тела на душе стало мерзко и жутко. Поезд страшно изуродовал беднягу. Голова так вообще месиво.

– Ну что, товарищ подполковник? – тихо спросили его.

– Что? А, нет… Это не моя жена, – ответил Преображенский.

Но полной уверенности не было. Всю дорогу домой Константин раздумывал – не ошибся ли он? Да, цвет волос немного другой, но, быть может, это от грязи и запекшейся крови? Волосы короче, чем у Снежаны… Если ее похитили, то могли ли преступники ее подстричь? Фигура не похожа – Снежана полнее. Могла ли она настолько похудеть за это время? Скажем, если ее не кормили?

– Нет, это не она, точно не она, – сказал он тестю, когда тот позвонил.

Сказал уверенным тоном, но сомнения остались.

На следующий день позвонили из Тартарова и сообщили – женщина, похожая на Снежану Преображенскую, напилась в баре и буянила. Документов с собой нет, ведет себя неадекватно. Проверили. Это оказалась не Снежана Преображенская.

Так продолжалось десять дней – очень активные, но безуспешные поиски, бесконечные проверки, ложные версии… Майор Василий Шишкин еще и еще раз обходил «подконтрольный элемент». Приходилось ему бывать и в районе кладбища, все больше вечерами. Это не вызывало ни малейших подозрений – ведь именно в этом районе нашли брошенную машину Снежаны Преображенской.

В общем, никто не упрекнул бы милицию города Штыбово в бездеятельности, но результата не было.

Прошло еще два дня, и Преображенский принес в горотдел письмо. Письмо пришло на адрес его тестя и было такого содержания:

«Не волнуйтесь и не плачьте – ваша дочь жива. Ничего страшного с ней не случилось и не случится. Скоро она будет с вами».

Подписи не было.

Письмо было отправлено из Большеграда. Криминалист, внимательно просмотрев текст, сказал, что почерк скорее мужской, чем женский.

Это Преображенский видел и сам. Письмо вызвало огромную радость в доме тестя, но Преображенский был раздражен и зол. Во-первых, как и в случае с телефонным звонком, это мог быть ложный след. Тогда Преображенский не смог бы объяснить, зачем вообще было написано такое письмо, но в этом деле он с самого начала вообще ничего объяснить не мог.

А во-вторых, если след не ложный, то весточка, конечно, была обнадеживающей – все же жива. Но тогда выходило, что жена все-таки умотала с любовником!

Вот ведь коза драная! Но почему тогда не написала родителям сама? И вообще, что это за мексиканский сериал такой, а? Ну, решила ты разводиться и жить с каким-то козлом – так разводись! Убегать-то зачем? Он, Константин Преображенский, все-таки не Отелло, он солидный человек и не стал бы убивать ни ее, ни дурака любовника. В том, что со Снежаной может связаться только последний дурак, любящий супруг не сомневался.

Но почему же она не написала сама? Бред какой-то! Блин, ну что за история такая – с самого начала в ней одни странности!

Тем временем криминалисты не нашли отпечатков пальцев на письме, а вот на конверте они были. Их предстояло сравнить с теми, которые были в криминалистической базе. Для экспертов вообще настали тяжелые времена – Преображенский велел пересмотреть все архивные материалы за последние годы. Была вероятность того, что писавший – местный, из Штыбова. А вдруг он когда-то проходил по каким-то делам, писал какие-то бумажки? Криминалисты могли узнать его почерк и так установить, кто же это такой.

И в Большеград нужно было съездить – вдруг там видели того, кто отправил письмо, вдруг узна́ют? Да и отпечатки пальцев на конверте тоже зацепка. Вдруг большеградские милиционеры установят, чьи они?

Съездить в Большеград Преображенский поручил майору Шишкину. Тот начал отнекиваться – у него полно важных дел здесь, в Штыбове, а в Большеград кто-то другой съездить может. Тем более что отпечатки на конверте, скорее всего, принадлежат работникам почты. Но Преображенский наорал на него так, что Шишкин заткнулся и побежал оформлять командировку.

2

В тот час, когда поезд вез Василия Шишкина в Большеград, Лёка случайно принесла Снежане кашу в обычной тарелке.

До этого она всегда предусмотрительно носила еду в железной миске – буянившая Снежана и без стекла в руках доставляла Лёке массу хлопот. А тут взяла стеклянную – просто забыла.

Поначалу Снежана этого даже не заметила – она обдумывала новую каверзу. Она без аппетита проглотила ненавистную кашу, а потом принялась методично рвать свою простынь на мелкие кусочки. Затем растрепала подушку и несколько раз с удовольствием чихнула, наблюдая, как по всей комнатушке летают пух и перья.

А что, у нее так мало развлечений! А Лёка уберет, никуда не денется! Заперла ее в этой клетке – пусть нянчится!

Снежана повертела головой в поисках того, что еще можно сломать или испортить, и только тогда заметила, что тарелка сегодня вполне обычная и ее можно разбить! Жаль, что кружка металлическая!

Дзинь! – осколки полетели в разные стороны.

Один, крупный, формой напоминающий серп, остался лежать рядом с диваном.

Снежана потянулась за ним, подняла, повертела в руках.

Внезапно в голову пришла мысль, от которой стало жарко.

Вот сейчас приходит Лёка, а Снежана ей – раз! Вот этим осколком, снизу вверх, в живот, в мягкое! Лёка охает, зажимает руками рану и падает. Тогда Снежана достает у нее из кармана ключ от наручников, и все – она свободна! Потом можно будет сказать, что она защищалась, и ей ничего не будет. Да и вообще, Костя и папа расскажут ей, что нужно говорить, наймут лучших адвокатов!..

Снежана привстала и быстрым движением засунула осколок под матрас. Ее начал бить озноб. Стучали зубы, дрожали вспотевшие руки. Снежана сцепила ладони в замок – не помогло. Зубы предательски клацали, и ей почему-то вспомнилось, как они с Преображенским впервые поцеловались. Тогда она тоже начала вот так же дрожать, только душа ликовала! А сейчас ей было жутко.

Так, спокойствие, только спокойствие! Вот сейчас Лёка заходит, приближается, а я засовываю руку под матрац и…

Стоп! А если ключа у Лёки нет? Ну, скажем, выложила, оставила в других брюках?

Мура – она постоянно таскает одни и те же джинсы! Джинсы эти такие, будто их вчера нашли на помойке. Но Лёке вроде бы абсолютно без разницы, как она выглядит и что о ней думают другие. С ума сойти! Если бы лет пятнадцать назад кто-то сказал Снежане, что Лёка Колесник, задавака и воображала, будет совершенно спокойно носить тряпки, которые не каждый бомж наденет, Снежана ни за что бы не поверила!

Нет, ключ постоянно с ней. Но что, если после удара она не упадет сразу? Что, если сможет сделать несколько шагов и упадет у двери? Что тогда?

А тогда Снежана Преображенская так и останется пристегнутой наручниками к батарее и будет сутками смотреть на разлагающийся труп этой придурошной, валяющийся в пуху и перьях! Через месяц важная, солидная дама, жена начальника горотдела милиции, высохнет, как мумия, которую им с Преображенским показывали на экскурсии в Египте, и умрет от голода. И самое забавное то, что спасительный ключ будет все время находиться от нее в трех шагах! Вот ведь лажа!

Снежана во весь голос захохотала. Почему-то ее дрожь сразу прошла. Потом она подумала, что никакого голодного месяца не будет. Она просто умрет через несколько дней – ей некому будет принести воды. А через неделю сюда заглянет кто-нибудь, или милиция догадается наконец перепроверить чокнутую Лёку. Кто бы ни пришел, он увидит два трупа. Класс!

Когда-то она слышала: волк, попав в капкан, отгрызает себе лапу, чтобы освободиться. В детстве Снежана имела возможность убедиться, что это касается не только волков. Как-то раз ей купили хомячка. Вместо опилок зверьку в клетку наложили ваты. Хомячок запутался и отгрыз себе лапку. Маленькая Снежана тогда долго плакала и думала, что хомячок без лапки скоро умрет. Но рана зажила, и трехлапый хомячок прожил еще довольно долго.

Сейчас Снежана подумала, что хомячок, оказывается, был крут! Она не хомячок, она так не сможет. Даже и пытаться не будет, лучше уж умрет!

Нет, план номер один Снежане решительно не подходил. Она достала осколок из-под матраса и принялась задумчиво рассматривать, прикидывая, нельзя ли использовать его как-то иначе…

А если ударить эту полоумную не в живот, а в руку? Или в ногу? От этого вроде бы не умирают. Кажется, на ноге есть какая-то артерия, от разрыва которой можно быстро истечь кровью. Где она, артерия эта? Ладно, допустим, Снежана ударила Лёку осколком в ногу и ни в какую артерию не попала.

Что сделает Лёка, получив не смертельную, но глубокую рану? Побежит в больницу?

Ну, нормальный человек, конечно, так бы и сделал. Побежал бы в больницу и сказал бы… М-м-м… Сказал бы… Сказал бы, что просто порезался. В больнице, конечно, могли бы и не поверить. Ну а если бы поверили? Тогда что? А тогда они наложили бы пару швов, повязку и отпустили больного домой. Какая от этого выгода Снежане? Да никакой.

К тому же Лёка не нормальный человек. Она решилась на похищение, зная, что оно неминуемо закончится для нее тюрьмой. Этакая может в больницу и не пойти! Разве что ударить ее так, чтобы рана была очень серьезной, почти смертельной? Чтобы не лечь в больницу было просто нельзя? Тогда Лёка будет вынуждена освободить Снежану! Весь ее замысел с треском провалится, если Снежана умрет, пока Лёку будут лечить!

Вот только куда всадить осколок? Куда? Снежана не знала. Специалистом по анатомии она не была.

Кстати, а если от боли эта полоумная тронется окончательно? Совсем слетит с катушек и изрубит Снежану топором?! А что, может быть! Кто знает, что творится в этой больной голове!

М-да… Ситуация! Страшно. Но ведь на свободу хочется-то!

А если… Если ранить осколком себя? Ранить так, чтобы Лёка вынуждена была отпустить ее, Снежану, в больницу?

Что ж, план хороший. Только все равно надо прикинуть – куда целить-то?

Снежана для пробы боязливо кольнула себя острым концом осколка в подушечку пальца.

Ай! Больно-то как!

Она принялась дуть на уколотый палец. И как это у японских самураев хватало духу вспороть себе ножом живот? Ужас-то какой!

Нет, она, Снежана Преображенская, явно не самурай. Но как же свобода-то, а?

Так куда же бить?! Больше, чем на один удар, ее, конечно, не хватит. Если рана будет пустяковой, то Лёка просто перевяжет ее, и все. Еще, может, и по щекам надает. Снежана вспомнила пощечину, которой Лёка наградила ее, отведав душ из мочи. Хорошая такая была пощечина, увесистая…

А если рассечь вену – сумеет ли Лёка остановить кровь, хотя бы пока скорая будет ехать? Может быть, и не сможет. Кто ее знает, какая она там медсестра! И будет тогда не свобода, а могила с крестом.

Так куда бить-то, а?

– Положи!

Лёка стояла у двери, сильнее обычного наклонив голову к плечу. Она держалась за правый бок. Лицо ее было совсем серым. Вокруг поясницы был намотан толстый шерстяной платок.

Снежана вздрогнула, посмотрела на Лёку, потом перевела взгляд на кусок стекла, который держала в руках.

Лёка подошла к ней, протянула левую руку.

– Давай!

– Это зачем? – спросила Снежана, показывая свободной рукой на платок.

Она специально оттягивала момент, когда ей нужно будет на что-то решиться.

– Ерунда, – сказала Лёка. – Почки болят. Стекляшку давай!

Снежана медлила.

Лёка стояла совсем рядом и даже не собиралась защищаться. По сути, в этот миг Снежана могла сделать все что угодно. Она могла ударить Лёку осколком в живот, могла полоснуть по протянутой руке, могла воткнуть осколок ей в ногу. Наконец, она могла направить осколок в себя и нанести любую рану.

Но для того, чтобы сделать хоть что-то, нужна была смелость, решимость идти до конца. Нужно было рискнуть и быть готовой к возмездию в случае провала. Нужно было сжечь за собой мосты, зная, что выбор простой – победа или тьма кромешная.

Такой решимостью Снежана не обладала.

Да пропади все пропадом! В конце концов, ее ищут! И, быть может, освободят уже завтра без всяких финтов!

Она вновь задрожала, затем размахнулась и швырнула осколок в дальний угол комнаты.

– На, подавись!

Не говоря ни слова, Лёка вышла из комнаты. Вскоре она вернулась с веником, совком и пустым ведром и принялась невозмутимо убирать.

Снежана тихо плакала. Она чувствовала, что мятеж сжигает ее силы, а сейчас их совсем не осталось. Ее охватила страшная усталость, опустошение и отвращение к себе, как будто она голыми руками разгрузила вагон с гнилой капустой.

– Ну, чего же ты молчишь?! – крикнула она, не в силах выносить повисшего в комнате молчания. – Я, между прочим, убить тебя собиралась! На самом деле! Вот что ты со мной сделала! Ну, чего ты молчишь? Скажи хоть слово, ты – бревно, кукла чертова! Мумия египетская!

– Я принесу тебе новую простынь и подушку, – не оборачиваясь, произнесла Лёка. – Если порвешь и их, дальше будешь спать на голом матрасе. Ну и есть теперь будешь всегда из миски. Как это я дала тебе тарелку? Совсем из головы выпало!

– Уродина, фашистка, коза драная! – не унималась Снежана. – Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу!..

Лёка продолжала убирать. Ненависть Снежаны не трогала ее.

После смерти маленького Даниила никто не мог ненавидеть Лёку так сильно, как она сама ненавидела себя.

Глава 14

Ребенок

1

Майор Шишкин провел в Большеграде два дня и ничего стоящего не узнал. Как и предполагалось, отправителя письма никто не видел, а отпечатки пальцев на конверте принадлежали работникам почты.

В тот час, когда Василий докладывал об этом подполковнику Преображенскому, у Снежаны под сердцем зашевелился ребенок.

Случилось это между завтраком и обедом, когда Снежана была в комнате одна. Она долго прислушивалась к своим ощущениям, а потом позвала Лёку.

– Слышь, Лёка! Лёка-а! Зайди на минутку!

Лёка вошла.

Снежана лежала на спине.

– Опять мочой обливаться будешь? – поинтересовалась Лёка, глядя вдаль. – Или кусаться?

– Нет, я по-нормальному поговорить хочу! – заверила Снежана. – Сядь сюда! – Она показала на угол дивана.

Лёка осторожно села.

– Нашла где-то новую стекляшку? – осведомилась она хмуро.

– Какие мы недоверчивые! – хмыкнула Снежана.

– Мало ли, что тебе в голову придет! Ты у нас, оказывается, изобретательная.

– Не изобретательнее тебя! – отмахнулась Снежана. – Слушай, у меня тут что-то в животе! Вот здесь! – показала она. – И еще здесь, – она показала. – Как ты думаешь, это может быть ребенок? Ведь еще рано? Или не рано, а?

Видя, что пленница вроде бы действительно хочет просто поговорить, Лёка устроилась на диване поудобнее и прислонилась спиной к стене. В последние дни она чувствовала себя совсем обессиленной. Рук не поднять, и колени будто ватные. Сидеть было гораздо проще, чем стоять. Еще лучше – лежать. Если бы не Снежана, Лёка вообще не вставала бы с кровати.

– А сколько недель? – прохрипела она.

– Пятнадцать. Или нет – шестнадцать уже! Или все-таки пятнадцать? Блин, я здесь совсем счет времени потеряла. Но ведь это вроде бы все равно рано, да?

– Я Даню в семнадцать недель чувствовать начала, – сказала Лёка. – Но это от многого зависит. От плаценты, например… Но вообще-то шестнадцать недель – это в пределах нормы.

– Так странно! – сказала Снежана и усмехнулась. – Такой маленький, а он там вошколупится! Никогда бы не подумала, что это так… необычно.

Она замолчала и принялась рассматривать и ощупывать свой живот. Лёка наблюдала за бывшей подругой. Лицо той было каким-то странным – заинтересованным и немного смущенным.

– Постой, – после небольшой паузы сказала Лёка. – Почему ты так удивляешься? Было бы это в первый раз – тогда понятно. Но у тебя же есть ребенок – Кристина!

Снежана поморщилась и оторвалась от созерцания собственного живота.

– Я ту беременность почти не заметила, – сообщила она.

От удивления Лёка перестала всматриваться вдаль и поглядела бывшей подруге прямо в глаза.

– Как это?! – спросила она в изумлении.

– Она у меня как в бреду прошла, – ответила Снежана.

– Почему?

– Это из-за Верунчика, – сказала Снежана с отвращением.

– Из-за чего?

– Не «чего», а «кого», – Снежана повернулась на бок и зачем-то принялась рассматривать бетонный пол. Лицо ее постепенно краснело.

– Тогда в горотдел новая оперша устроилась, Верка, – начала она. – Но все называли ее Верунчик. Ты бы ее видела! Блин, она даже красивее, чем ты была по молодости!

Снежана покосилась на Лёку, но на ту не очень тактичное, в общем-то, замечание не произвело никакого впечатления.

– Ножищи – во! – продолжила Снежана, и в голосе ее смешались ненависть и зависть. – Первый раз в жизни видела бабу, у которой были такие длинные ноги! Костя мой ее клеил.

– А-а! – с пониманием протянула Лёка. – Сочувствую.

– То есть он, конечно, и так кобелина, но тут было видно – запал на нее, всерьез запал! – продолжила Снежана, морщась и кусая губы.

От воспоминаний на душе стало муторно.

– Короче, я потребовала от Преображенского, чтобы он ее выгнал. Но он рогом уперся! Говорит – в горотделе баба-оперативник нужна позарез! Типа областное начальство требует. А ты просто дура ревнивая и все придумала! Доказать, что у нас с ней что-то было, можешь? Не можешь? Тогда заткнись и не гавкай.

– Подожди – а зачем нужна женщина-оперативник? – поинтересовалась Лёка. – Разве она может бандита скрутить или еще что-то такое?

– Она может что-то другое! – произнесла Снежана с ненавистью. – Но Костенька, козлина мой, говорил так. Представь – нужно ворваться в квартиру, где варят наркоту. Дверь железная, быстро не вскроешь, если ломать, – всё успеют смыть в унитаз. Поэтому желательно, чтобы хозяева сами открыли. Ну, мужику они не откроют, ясный пень! А тут – звоночек, дзинь-дзинь! Подходят хозяева к дверному глазку, а там Верунчик в коротенькой юбке, глазками клипает. «Я ваша соседка сверху, – говорит, – вы не могли бы одолжить мне утюг?» Ну, ей мужики-кобели, конечно, откроют. Еще бы – с такими-то ногами! Но только дверь открылась, как в нее влетают менты. И все, операция завершена успешно.

– А-а! – протянула Лёка. – Тогда понятно.

– Я несколько месяцев с Преображенским воевала, – продолжила Снежана, – а сама ведь беременной была. Прикинь, почти ничего из беременности не помню, а помню только крики, слезы, скандалы, таблетки… Столько посуды побила! Хорошая, кстати, была посуда. Но Преображенский засуетился, только когда я в загс заявление на развод отнесла. Заявление из загса забрал и в три дня оформил этой козе перевод – не помню уже куда… Ну, она и укатила. А я через пару месяцев Кристинку родила.

– А-а! – протянула вновь Лёка.

Снежана перевернулась на спину и опять уставилась на свой живот.

– Слушай, я никогда не думала, что это будет так… – Она замялась, подыскивая слова. – Так прикольно. Он там, кажись, кувыркается. Это так… Так офигительно!

– Я бы сказала – это чудо, – Лёка с тоской глядела вдаль. – Новая жизнь внутри тебя – это вообще чудо.

– А… – Снежана замялась. – А какой он сейчас? Ну, ребенок? Ты ведь все это учила. Можешь мне рассказать?

– Могу, – сказала Лёка. – Предмет, на котором всё это учили, я хорошо знала. Правда, что-то уже забыла, наверное, – давно ведь дело было. Помню, что на двадцать первый день у малыша уже сформировалось сердце. Двадцать один день – это ведь всего лишь три недели, а сердце уже есть! И уже бьется! И мозг, кстати, в это время уже формируется. Кишечник, почки, печень начинают развиваться на четвертой неделе. Нос начинает формироваться к тридцать пятому дню – я это хорошо запомнила.

– А ручки-ножки когда? – спросила Снежана.

– Их зачатки появляются, кажется, на четвертой неделе, – припомнила Лёка. – На шестой неделе это уже не зачатки, а настоящие ручки и ножки, только без пальчиков. Пальчики появляются на седьмой неделе. Тогда же у него оформляются ушки. И ребеночек уже двигается, но мать не может этого слышать – он еще слишком маленький!

– Ты еще говорила про глаза, – напомнила Снежана.

– Когда говорила? – не поняла Лёка. – Где?

– У меня во дворе, когда мы подрались, помнишь? – сказала Снежана, и Лёка удивилась тому, что бывшая подруга говорит об этом так спокойно, без гнева и обиды. – Так когда у них появляются глаза?

Лёка немного подумала.

– Когда появляются, не помню, – призналась она. – Знаю, что на десятой неделе они уже полностью сформированы, только закрыты веками. А мальчик или девочка, становится ясно еще раньше – на восьмой неделе. Вообще, к концу восьмой недели у малыша уже дифференцированы все основные системы органов.

– Дифф… Как ты сказала? – не поняла Снежана. – Ты бы умными словами не ругалась – я человек простой, биофак не заканчивала.

– Дифференцированы. Это значит, что их можно увидеть и отличить друг от друга – вот ножка, вот печень, вот вилочковая железа… – пояснила Лёка. – То есть у них уже есть все органы, которые есть у нас. А ты говорила: одиннадцать недель – это еще капля спермы!

Снежана промолчала.

Молчала и Лёка. Она потирала поясницу. Почки болели не слишком сильно, но постоянно.

Сейчас она немного посидит, встанет и пойдет. Встать трудно, но нужно! Ей нужно идти! Нужно готовить кашу.

Но Снежана хотела поговорить еще.

– Лёка, а как ты думаешь, когда у них, – Снежана посмотрела на свой живот, – появляется душа?

Лёка неопределенно пожала плечами. Она все терла свою поясницу – боль становилась сильнее, а трение вроде бы помогало.

– А что это ты о душе заговорила? – спросила она, морщась от боли.

– Я точно знаю, что она есть, – сообщила Снежана. – Нет, серьезно! Тогда, когда ты меня вырубила и я отключилась, со мной было что-то странное. Не было света, хотя все вокруг было не черным, а скорее серым. Не было звука. И время будто остановилось. Но я – была! Я точно не переставала существовать! Как ты думаешь, когда человек умирает, он так же себя чувствует?

– Не знаю, я пока что не умирала, – прохрипела Лёка. – Хотела, но не получилось.

– Ну а младенцы, – настаивала Снежана. – Когда у них душа появляется?

Медленно и осторожно Лёка поднялась с дивана. Диван скрипнул, а Лёка опять поморщилась – движенье отдалось болью.

– Это только Бог знает, – сказала она. – А мы не узнаем никогда. Душа, она… Нам на философии говорили, но я не помню правильного слова… В общем, она не такая, как тело, и ее нельзя уловить приборами или линейкой измерить.

– Так может, душа у ребенка появляется через месяц после зачатия? – уточнила Снежана. – Или через два?

– Может, через два. Может, через месяц. Может, через неделю, а может, сразу после зачатия, – сказала Лёка. – Душе не нужно огромное тело, она и в двух клеточках может уместиться. И именно поэтому малыша нельзя убивать ни на каком сроке беременности! Вдруг душа у него уже есть? Тогда он ничуть не меньше человек, чем я или ты. А людей нельзя убивать, Снежка! Теперь я это точно знаю!

Она повернулась и собралась уходить.

– Лёка, постой! – остановила ее Снежана. – Я вот что подумала – может, ты и права. Даже, скорее всего, права!

Снежана просительно посмотрела на Лёку:

– Слушай, Лёка, отпусти меня, а? Ничего я ему уже не сделаю – ладно уж, пусть живет! Что я, зверь? Я не буду ребенка убивать, раз я его уже чувствую.

– Нет, – ответила Лёка без раздумий. – Я тебе не верю.

В глазах Снежаны стояли слезы.

– Ну пожалуйста! – хныкала она. – Ну что ты за человек такой! Я же тебе сказала – я больше не хочу делать аборт!

– Это ты сейчас не хочешь, – отрезала Лёка. – А завтра можешь захотеть. Желания меняются быстро, а возможности – медленно. Лучше я тебя здесь подержу, Снежка! Здесь у тебя просто нет возможности его убить.

– Но Лёка!..

– Нет, Снежка! – ответила Лёка твердо. – Мне так будет спокойнее!

2

Жизнь почти каждого человека похожа на бег по кругу. Звенит будильник – значит, пора вставать. Потом – чистить зубы, завтракать, идти на работу. Потом – с работы. Дома – ванная, телевизор, сон. И так много лет подряд.

Но иногда Бог вырывает человека из привычного круга, и у него появляется время подумать: а все ли правильно в его жизни? Действительно ли важно то, что он считает важным? И не стоит ли приглядеться к тому, что еще вчера важным не казалось? Многие люди, вырванные из привычного круга, меняются.

В такой ситуации оказалась и Снежана Преображенская. Ее привычный бег по житейскому кругу прервался, у нее осталось очень мало свободного пространства, но появилось очень много свободного времени. Времени подумать, поразмыслить, поскучать о своих близких, которые не знали, что с ней, и, конечно, с ума сходили от горя. Эти раздумья смягчили ее характер.

С того дня, как ребенок Снежаны зашевелился, ее ссоры с Лёкой прекратились. Произошло это, конечно, не только из-за того, что Снежана почувствовала ребенка в своем теле. Просто она не умела, как Лёка, долго идти к одной цели, и в состязании упрямств ей было Лёку не переупрямить.

Снежана родилась в семье большого начальника, отец избаловал ее. Но вообще-то ей больше, чем Лёке, было свойственно смиряться с обстоятельствами. Это волевые люди пытаются переделать жизнь и нередко ломаются, когда ничего не выходит. Воля Снежаны не была особенно крепкой. Она была из тех, кто сравнительно легко склоняется перед сильными. Просто жизнь складывалась так, что до этого случая ей не приходилось сталкиваться ни с кем, кому пришлось бы повиноваться.

Неудачный брак сделал ее раздражительной, и окружающие, конечно, натерпелись от нее. Если бы Снежана родилась в обычной семье и вышла замуж за человека сильного, но любящего, наверное, она была бы другой. После пары неизбежных битв за лидерство в семье она отдала бы бразды правления супругу. Снежана легко бы смирилась с тем, что она не главная, и многие годы прожила бы спокойной и счастливой, находясь в буквальном смысле за мужем. Случись так, окружающие, скорее всего, знали бы ее как милую безобидную женщину.

Сейчас, столкнувшись с непреклонной волей Лёки, Снежана попробовала сопротивляться и сдалась. После того, что она пережила со стеклянным осколком, она махнула на все рукой и позволила жизни идти так, как придется. В конечном счете ничего по-настоящему страшного с ней не происходило, и, перестав бороться, Снежана успокоилась и даже немного повеселела.

К тому же она была уверена, что не просидит в этой комнате без окон целых полгода. Так не бывает. Просто не бывает, и все! Ее освободят. Кто, когда – неизвестно, но освободят обязательно. А раз так, то куда проще вести себя тихо. От этой борьбы одно расстройство, голова болит, а толку никакого.

С Лёкой они больше не ссорились. Смирившись с тем, что она какое-то время вынуждена провести у Лёки в доме, Снежана потянулась к своей тюремщице как к единственному человеку, с которым могла бы общаться. Те, кто интересуются криминалистикой, знают, что такое иногда случается. Так люди, ставшие заложниками, порой проникаются симпатией к террористам (особенно если не претерпели от них никакого насилия, кроме плена, конечно) и потом пытаются оправдать их на следствии и во время суда. Возможно, это происходит потому, что людям, вместе попавшим в передрягу, несложно подружиться.

Но для дружбы необходим контакт, а его между Лёкой и Снежаной становилось все меньше и меньше с каждым днем.

Психика Лёки не выдерживала жестокого напряжения, в котором она жила со дня смерти Стаса. К тому же ее подтачивали сильные и постоянные боли в почках. Спасаясь от телесной и душевной боли, Лёка уходила в свой вымышленный мир все дальше и дальше.

Однажды утром Лёка вошла в комнату, где держала Снежану, неся железную мисочку с едой. Едва переступив порог, она остановилась.

– С добрым утречком, – приветствовала ее Снежана и добавила саркастически, но без злобы: – О, у нас все та же каша! Надеюсь, недосоленная, как вчера? Какая вкуснота! Обожаю недосоленную подгоревшую кашу!

Лёка не ответила. Она вообще не взглянула на свою пленницу – взгляд ее был обращен вдаль, как всегда. Несколько секунд Лёка постояла у порога, а потом резко развернулась и, волоча ноги, вышла из комнаты.

– Э-эй! – закричала ей вслед Снежана. – Куда?! А моя каша? Эй, подруга, я пошутила, я жрать хочу! Беременным, между прочим, хорошо питаться надо, если кто не в курсе.

Но Лёка не возвращалась.

– Стоп! Это что было?! – громко спросила Снежана сама себя. – Это шутка такая? Между прочим, за такие шутки в зубах бывают промежутки! Или… Или это не шутка?.. Бли-ин!

Она похолодела и закончила уже шепотом:

– Что же получается – эта ненормальная просто забыла поставить кашу на столик?! Это, блин, совсем не смешно! А если завтра она вообще забудет, что я тут по ее милости сижу, тогда что?! Э-ге-гей! – закричала она в сторону двери. – Лёка! Ау! Лёка-а! Хватит меня голодом морить! Кашу неси! Эй, Лёка?!

Она звала минут пять.

Потом Лёка появилась в двери, все с той же миской в руках. На этот раз она сделала все, как надо – поставила кашу на столик.

Снежана на всякий случай сразу же притянула миску к себе поближе.

– А чай? – спросила она. – Или сегодня у нас опять просто вода?

– Чай. Сейчас принесу, – глядя куда-то вдаль, проскрипела Лёка.

– Слушай, я давно хотела тебя спросить – чего ты всегда куда-то смотришь? – не выдержала Снежана. – Там, – она показала пальцем, – стена! Что ты на этой стене можешь увидеть?

У Лёки опять очень сильно кольнуло в боку. Она тихо охнула, прижала к боку руку и сказала:

– Там не стена. Там – луг.

Снежана даже обернулась и посмотрела себе за спину.

– Ты чего?! Какой луг? Стена как стена!

– Обычный луг, – пояснила Лёка. – С травой. Я смотрю на этот луг и жду.

– Кого ждешь, ты, ненормальная?! – изумилась Снежана.

Лёка на «ненормальную» не обиделась. Теперь ее невозможно было обидеть.

– Даню, – ответила она. – Он должен ко мне прибежать.

– Какого Даню? – не поняла Снежана. – А-а, твоего сына?.. Но он же… – Она замялась. – Ладно, проехали. А куда он должен прибежать?

– Ко мне.

– Когда?!

– Когда-нибудь, – ответила Лёка. – Может быть, нескоро. Но обязательно должен! И я жду. Я долго ждать умею.

– О, в этом я не сомневаюсь, – сказала Снежана тихо.

На этот раз ей и в голову не пришло сказать что-то язвительное или как-то пошутить.

Она спросила осторожно:

– И что, ты все это время ждешь? Ждешь – и все?

Лёка неопределенно пожала плечами. Она молчала. В свете электрической лампочки было видно, как много у нее седых волос.

Снежане начало казаться, что Лёка не ответит, просто повернется и уйдет, как это часто бывало в последнее время.

Но Лёка ответила.

– В основном да, просто жду, – сказала она. – Но иногда я молюсь.

– Ну, еще бы тебе не молиться! – воскликнула Снежана. – Ввязалась в такую хрень, держишь тут меня…

– Нет, – перебила ее Лёка. – Не об этом. Я прошу Бога принять его в рай. Я даже не успела его покрестить, он ведь совсем маленьким умер. А я не знаю, принимает Бог некрещеных деток в рай или нет.

Острая жалость к изнуренной, исстрадавшейся Лёке кольнула Снежане сердце. У нее задрожали губы, и она едва сдержалась, чтобы не заплакать.

– Так сходи в церковь и спроси, – тихо и очень серьезно сказала она. – Там батюшка есть, он тебе скажет. Отец Георгий, он нас с Преображенским венчал. Он хороший, правда! Я ради такого дела даже обещаю сидеть тут тихо, как мышка. Ну, как будто ты меня не украла, а в гости пригласила. Нет, честно! Я ж не сволочь, я понимаю, каково тебе. Мы подруги… Ну, во всяком случае, были когда-то. В общем, ты иди, ничего не бойся. Я буду хорошо себя вести! Кристинкой клянусь!

Снежана не врала. Если бы Лёка сейчас отправилась в храм, Снежана на самом деле вела бы себя тихо до самого ее возвращения.

Но Лёка отрицательно покачала головой.

– Не пойду, – сказала она. – А вдруг он скажет, что некрещеные детки в рай не попадают? Тогда получится, что я его убила дважды. И просто убила, и своими руками в ад отправила! Как мне тогда жить?! Уж лучше я так буду – молиться и не знать.

И она вышла из комнаты. Теперь она всегда ходила полусогнутой – так меньше болели почки.

Снежана посмотрела ей вслед.

– Совсем плохая стала, – сказала она, глядя на свой живот. – Точно когда-нибудь просто забудет, что мы с тобой здесь сидим, и перестанет к нам приходить. Мы с тобой с голоду сдохнем, а она будет за стенкой сидеть, на лужок свой смотреть!

3

То был первый случай, когда Снежана попыталась поговорить с живущим в ней ребенком.

С тех пор Лёка больше не забывала ставить миску с кашей на столик. Она вообще не забывала приносить Снежане еду и воду (которую брала в колодце только вечером и только в половине десятого!), но чаще всего делала это, не произнося ни одного слова. Если раньше она хоть изредка смотрела своей пленнице в глаза, то теперь ее взгляд был устремлен исключительно вдаль.

Снежана тяготилась одиночеством – она не привыкла к нему. Из-за раздражительности у нее было немного друзей, но вообще-то, сколько она себя помнила, ей было просто необходимо с кем-то разговаривать – чем-то делиться, что-то обсудить, над кем-то смеяться. С ней всегда кто-то был рядом – или родители, или Константин, или Кристина.

Сейчас же она оказалась в вынужденном одиночестве, а ей так хотелось хоть изредка с кем-то поболтать! Поскольку разговорить Лёку в последние дни стало совсем трудно, Снежана принялась общаться с существом, которое непрошеным поселилось у нее в животе, а теперь росло и крепло. Жило.

– Ну вот, у нас опять сегодня каша! – говорила она, поглядывая на свой живот. – Ты вот кроме этой дрянной каши ничего не знаешь, а я, между прочим, оливье люблю! И селедку под шубой. У нас дома, если хочешь знать, полный погреб со всякими вкусностями. Преображенский, папашка твой, каждый день икру красную с грибочками жрет, а я тут этой кашей давлюсь. Из-за тебя, между прочим!

Ребенок, естественно, не мог ответить словами. Но он барахтался и шевелился в теле матери. При небольшом воображении эти барахтанья и шевеления можно было принять за ответ. Снежана решила для себя – если барахтается, значит, слышит!

– Ой, если б ты знал, как мне хочется выйти на улицу! – говорила малышу Снежана. – Надо нашей пришибленной сказать, чтобы мне прогулку организовала. А что – прогулки даже преступникам в тюрьме положены! Как думаешь, согласится?

Как раз в это время ребенок дернулся в теле матери особенно сильно.

– Вот и я думаю, что нет! – продолжала Снежана. – Жаль. Нет, честно говоря, здесь не так уж плохо. Хорошо, что труба есть вдоль дивана – могу делать пару шагов туда-сюда. Знаешь, бывает ведь намного хуже! Я когда-то по телеку смотрела передачу про какого-то средневекового мужика. Он занимал какую-то должность, шишкой был, короче. Как твой папаша или, скорее, как твой дедушка. Так вот – этот мужик изобрел тюремную камеру, где невозможно было выпрямиться. Прикинь – ни стоя, ни лежа, никак! А потом попал в немилость и просидел в такой камере одиннадцать лет! Вот ведь лажа, да?!

Снежана саркастически засмеялась и продолжила:

– Нет, мне здесь получше, конечно. Но, блин, как хочется на природу! Никогда не понимала эту любовь к травке, березкам и всякому такому. Я, короче, даже сад свой больше ради понтов завела, а не потому, что всякую зелень люблю. Ну, сам посуди – у нас большой богатый дом, к такому дому положен сад, ну а если сад, то почему не японский? Но на самом деле мне было все равно. А теперь так и обняла бы первое попавшееся дерево! Даже эти рододендроны зачахшие. И солнце – как хочется увидеть солнце! Вот в Египте солнце, скажу я тебе… Кстати, мне же вредно сидеть так долго без свежего воздуха и солнечного света! Может, ты от этого инвалидом родишься. И ведь этой садистке, защитнице твоей, не докажешь! Вот ведь засада – когда все закончится, она окажется в тюрьме или, вернее всего, в психушке. Будет там харчи казенные жрать. После этой каши они ей, наверное, деликатесами покажутся. Какая гадость – в жизни больше к каше не прикоснусь! Так вот – Лёка будет на дурке бока пролеживать, а я всю жизнь с инвалидом возиться. Ну где справедливость, а? Как ты думаешь, если я соглашусь, чтобы она завязала мне платком рот, – ну, чтобы я кричать не могла, – она выведет меня на прогулку? Ну хотя бы минут на пять? Или нет?

К сожалению, ребенок не мог шевелиться в животе матери долго – ему требовался покой. Снежана даже начинала скучать, когда он не барахтался, – говорить что-то спящему казалось ей неправильным.

– Эй, алё, да проснись ты! – Она как могла тормошила собственный живот. – Мамка поговорить хочет, а ты спишь!

Существует мнение, что дети в материнской утробе как раз засыпают, если их качают, а вовсе не просыпаются, но Снежана об этом не знала. Во всяком случае, она поняла, что заставить малыша двигаться, когда ей этого хочется, она не может, и это было немного обидно.

В остальном ребенок был хорошим собеседником – всегда выслушивал и никогда не перебивал. Ему можно было пожаловаться, даже и на него самого.

– Вот, блин, навязался ты на мою голову! – говорила Снежана. – Сижу теперь здесь из-за тебя. А если б тебя не было – не сидела бы! Это точно. Так что ты как хочешь, а я сделаю аборт.

Если в ответ на эти слова младенец затихал, то Снежана говорила так:

– Ах, тебе, значит, все равно?! Так ты сказал бы своей адвокатше, что тебе по фигу, и она меня бы выпустила. А так я тут мучаюсь, света белого не вижу, забыла, какого цвета листья на деревьях, а ему по фигу!

Если же младенец после слов об аборте начинал усиленно трепыхаться, Снежана старалась его успокоить.

– Ладно, ладно, не прыгай там! Я подумаю. Может, и рожу тебя, раз уж так получилось. Рожу и оставлю в роддоме!

Малыш не переставал буйствовать.

– Ладно, не сердись ты! Но сам подумай – куда мне с тобой? Мы с твоим папашкой живем плохо, разведемся, наверное, скоро. И с детьми я не умею. Я вот даже с Кристинкой общаться не научилась, а что будет, когда родишься ты? Вот разведемся мы с Преображенским, и как я буду жить с вами двумя на руках – скажи?

Если малыш на время затихал, Снежане казалось, что он с ней согласен.

– Видишь, ты сам все понимаешь! – говорила она. – Папашка ведь твой – кобелина позорный! Он и раньше, сучок, мне рога наставлял. Я уверена, хотя и доказать не могу. Ты не представляешь, как это отвратно и тошнотно! Ну а если ты девочка, то представишь когда-нибудь. Все они кобели… Ну, чего ты там опять запрыгал?! Думаешь, не все кобели? Много ты понимаешь! Наверное, ты все-таки мальчик, поэтому его и защищаешь! А если девочка – значит, ты просто дура! Сама, наверное, еще на ладошке помещаешься, а споришь с матерью!

Малыш затихал.

– Вот так-то лучше! – говорила Снежана. – А то спорит он! Блин, если бы ты знал, как мне хочется в ванную! От меня, наверное, воняет, как от бомжички. И голова чешется – ужас. Наверное, уже вши завелись. И все из-за тебя! А твой папашка, наверное, сейчас с какой-то мымрой кувыркается. Привез, скотина, своего Верунчика из… куда она там укатила! И, главное, я, когда отсюда выйду, даже предъявить ему ничего не смогу! Он, козлина, скажет – я думал, что ты померла или с другим мужиком убежала, а значит, не обязан был верность хранить. И что я ему на это скажу, а?! Эта больная, твоя защитница, думала об этом, когда меня к этой трубе приковывала, скажи?

В другой раз она начинала переживать о матери и дочери.

– Мама плачет, наверное. Моя мама, а твоя, значит, бабушка, – поясняла она. – Она, наверное, думает, что я умерла, – нормально?! Горюет, конечно. Если б только можно ей было сообщить, что я живая, – было бы еще ничего. А так прямо сердце кровью обливается. И все из-за тебя, блин! Вот точно – аборт сделаю! Ладно, ладно, не прыгай так! Не буду. Куда уж тебя деть – живи, раз завелся! У тебя есть сестричка. Знаешь? Зовут Кристиной. Она с бабушкой живет, но я по ней скучаю, честно! Как выйду отсюда, заберу ее, сто пудов. Пусть с мамкой живет! Будете с ней играться. Или не будете? Я в семье одна росла, не знаю, играются дети с такой разницей в возрасте или нет. Ничего, поживем – увидим!

В таких разговорах проходили дни. Дни складывались в неделю, другую, третью…

Лёка не слышала всех этих разговоров. Если бы не необходимость кормить Снежану, она совсем потеряла бы контакт с реальностью. Только Снежана и ее нерожденный ребенок держали Лёку здесь.

И еще – боль в почках. Раньше Лёка думала, что самая сильная боль на земле – боль в зубе, когда инструмент стоматолога касается живого нерва. Но оказалось, что боль в почках может быть сильнее. Иногда она была просто запредельной. Во время таких приступов Лёка валилась на кровать. От боли ее рвало.

Уже давно были выпиты все таблетки. Уже много дней Лёка постоянно ходила полусогнутой, в толстом платке, перевязанном вокруг талии на манер широкого пояса. Таким образом ее почки всегда оставались в тепле, но, откровенно говоря, и это не помогало. Могли бы помочь капельницы, но в больницу Лёка, естественно, не шла. Запертая в фотолаборатории Снежана привязала Лёку к дому так же, как она сама привязала к железной трубе свою пленницу.

Лёка не знала, что с недавних пор страдает напрасно. Парадокс состоял в том, что теперь она могла безбоязненно отпустить Снежану на все четыре стороны!

Лёка не знала, что с тех пор, как Снежана начала разговаривать со своим ребенком, с тех пор, как она признала его ЧЕЛОВЕКОМ, малышу больше ничего не угрожало.

Теперь Снежана просто не смогла бы его убить.

Глава 15

Освобождение

Был вечер, когда Лёка, шаркая ногами, как столетняя старуха, вползла в фотолабораторию.

Она очень изменилась за последнее время. Джинсы болтались на ней, как одежда взрослого на подростке. Щеки впали, нос заострился, лицо стало желтовато-серым.

Она принесла Снежане миску с кашей и кружку воды.

Когда Лёка ставила еду на стол, то Снежана увидела, что руки той сильно дрожат. Стало страшно.

– Лёк, что с тобой? – спросила она. – Руки аж прыгают! Может, тебе врача?

– Нет, – проскрипела в ответ Лёка.

Даже этот ответ дался ей с трудом.

Снежана пожала плечами, покачала головой, зачерпнула ложкой кашу и направила ее в рот.

– Тьфу! – сказала она, проглотив кашу. – Мало того что горькая, еще и несоленая совсем! Нет, подруга, я все понимаю, но такое есть не могу. Совсем не могу.

– Сейчас принесу, – сказала Лёка.

– Что принесешь? – не поняла Снежана.

– Соль принесу, – ответила Лёка и, так же тяжело переставляя ноги, вышла из комнаты.

Она заметно наклонялась в сторону правого бока, и было видно, что поясница болит у нее очень сильно.

– Совсем плохая стала, – сказала Снежана, обращаясь к своему ребенку. – Это фигово, малец! Того и гляди, бухнется без сознания. Как я ее в чувство буду приводить, а?

Ребенок никак не отреагировал на слова матери – наверное, спал.

Снежана попыталась проглотить еще ложку каши. В том, что Лёка вернется с солью, она совсем не была уверена.

Ну и гадость! Но кое-как есть можно. Нужно просто взять в рот чуть-чуть каши и запить большим глотком воды, тогда получается проглотить.

Но Лёка вернулась. Еле-еле волоча ноги, она вошла в фотолабораторию, держа в руке литровую банку с солью. Ее лицо было перекошено от боли.

– Слушай, подруга, мне не нравится, как ты сегодня выглядишь! – Снежана внимательно смотрела на Лёку. – Может, тебе скорую? Ну, хочешь, завяжи мне рот платком, пока врачи здесь будут…

– Ничего, – проскрипела Лёка. – Все нормально…

И тут ее ноги подкосились, комната качнулась, банка выскользнула из рук. Пол почему-то стремительно приблизился к лицу, и через миг на уровне глаз оказались ноги Снежаны в стоптанных домашних тапках Лёкиной матери.

«Я упала», – поняла Лёка.

Она лежала на полу и громко стонала. Что-то внутри дергалось, пульсировало, жгло. Вокруг нее рассы́палась соль, валялись осколки стекла.

– Лёка, ты что?!

Испуганный крик Снежаны доносился будто издалека.

– Почки! Почки! – застонала Лёка. – Ой!..

– Эй, ты вставай, подруга! – запричитала Снежана. – С больными почками лежать на холодном нельзя!

Это, наверное, понимала и сама Лёка. Она попыталась подняться – раз, второй, третий… Но ничего не получалось. Тело почти не слушалось ее. Впрочем, Лёка сумела перевернуться со спины на бок. Ее сильно затошнило, но рвоты не было. Все, что было можно, она вырвала во время прошлого приступа полчаса назад.

– Лёка, кончай дурить! – решительно заявила Снежана и поднялась с дивана. – Тебе точно в больницу надо. Прямо сейчас!

– Нет, – прохрипела в ответ Лёка.

Она глядела на Снежану красными, мутными глазами.

– Я встану, – прохрипела она. – Встану!

Лёке приходилось читать о ситуациях, когда тело не слушается человека. Но чтобы это было так безнадежно, она поверить не могла. Это все-таки ее тело. Как же оно может не послушаться, а?

Но тело не слушалось. Снова и снова Лёка как бы бросала себя вперед, пыталась заставить тело повиноваться. Первая попытка, вторая, третья… Ничего не выходило. Еще и шею, когда-то поврежденную, сводило судорогой. В ушах стучали молотки…

Несколько минут продолжалась эта борьба силы воли с немощью плоти. Вот Лёка приподнялась на локтях, попыталась сесть. Но жгучая боль в боку заставила закричать. Она вновь упала на спину, схватилась одной рукой за бок, а другой беспомощно заскреблась по полу. Из глаз вытекли две слезинки и оставили на серых щеках блестящие дорожки.

Снежана с ужасом смотрела на Лёку. Когда-то что-то подобное она уже видела.

Им с Лёкой было лет по двенадцать, когда у них на глазах машина сбила собаку. У собаки был перебит позвоночник. Она скулила, пыталась отползти с дороги, судорожно скребла по асфальту передними лапами, но задними пошевелить уже не могла.

Водитель вышел из машины, взял собаку за неподвижные задние лапы и оттащил на тротуар. Потом, не говоря ни слова, сел за руль и уехал. Девчонки не знали, что им делать, – звать взрослых или пытаться найти где-то ветеринара.

Сейчас Лёка очень напоминала ту несчастную собаку.

Неожиданная мысль пришла Снежане в голову. Она ойкнула, прижав пальцы свободной руки к губам.

Ей вспомнилось, что та собака издохла на глазах у перепуганных девчонок очень быстро – минут через десять.

Вот только ключей от наручников собачка с собой не носила!

У Снежаны стали ватными колени.

– Лёка, дай мне ключ от наручников! – завопила она. – Дай немедленно!

– Нет, – донеслось с пола.

– Ты же можешь умереть, дура! Тебе нужна скорая!

На это Лёка ничего не ответила, а только продолжала неотрывно смотреть на Снежану.

– Если ты отдашь мне ключ, то я обещаю, что только вызову скорую и сама сюда вернусь! – заверила Снежана.

Лёка молчала. Снежана и сама поняла, что ее предложение прозвучало глупо.

– Хорошо, я скажу правду, – ее голос дрожал. – Я не вернусь. Но я точно вызову сюда скорую! Клянусь! Тебе уколы нужны, а может быть, и операция!

– Нет, – прохрипела Лёка.

Ее опять затошнило, и изо рта вытекло немного желтоватой жидкости.

Снежана заломила в отчаянии руки и начала с другой стороны:

– Лёка, я не буду делать аборт. Обещаю! Клянусь! Честно!

Ответом ей был только глухой стон.

– Послушай, то, что было раньше – это раньше! – продолжила Снежана. – Теперь я к нему привыкла и по-другому отношусь. Я не буду его убивать!

– Не… Не верю, – просипела Лёка.

– Да на таком сроке аборты уже не делают, дурная!

Лёка как будто сжалась, собирая силы для ответа.

– Делают, – сказала она; казалось, что она задыхается. – «Заливку»!

После этих слов она попыталась вырвать опять.

– Да ты что – вообще неграмотная?! – воскликнула Снежана. – «Заливку» делают, если есть какие-то проблемы со здоровьем или с ребенком…

– Н-не важно… – прохрипела Лёка. – Вы же богачи…

– И что?!

– Вы запла́тите… ой! Деньги запла́тите… – Изо рта Лёки потекла тонкая струйка слюны, но она отвечала, прерывая слова стонами. – Вы подку́пите врачей… Врачи за деньги любую справку подпишут!.. О-ой!.. Богачи… обойдут любой закон! А-ай!..

– Да что ты за человек! – в отчаянии воскликнула Снежана. – Клянусь тебе – я не буду этого делать!

Внезапно Лёка сильно вскрикнула, судорожно вздрогнула и вытянулась. Ее глаза закатились, и Снежана с ужасом поняла, что Лёка потеряла сознание.

– Эй, эй, Лёка – очнись! – прокричала Снежана. – Эй!

Ее охватил ужас. Она не должна была допустить, чтобы Лёка сейчас умерла! Ей не хотелось остаться здесь, наедине с разлагающимся трупом, прикованной наручниками к трубе!

– Эй, помогите! Помогите! Помогите!!! – кричала Снежана.

Конечно, она знала, что дело это зряшное – толстые стены, лающая свора собак и все прочее, но остановиться не могла.

Неожиданно взгляд ее уперся в кружку с водой. Снежана схватила кружку и выплеснула воду в сторону Лёки. Странно, но почти вся вода попала в цель – Лёке на грудь и искалеченную шею.

Лёка чуть застонала и открыла глаза.

– Что… Что такое? – прошептала она.

– Ты вырубилась – вот что! – закричала Снежана. – Выпусти меня! Выпусти меня отсюда сейчас же! Я не хочу вместе с тобой подыхать!

Лёка приподнялась на локти, заскребла ногами по полу.

– Сейчас… – пробормотала она. – Сейчас я встану!

– Ага, встанет она! – крикнула Снежана злобно. – Сама решила подохнуть и меня с собой тянешь?!

Лёка вновь попыталась встать, но и на этот раз у нее ничего не вышло.

Когда Лёка оставила свои попытки, Снежана заговорила опять.

– Лёка, послушай, – начала она почти ласково. – Я понимаю – ты мне не доверяешь. Я бы сама в такой ситуации не доверяла. Но ведь ты все это затеяла ради моего ребенка, да? Да! Так отпусти нас, а? Тебе ж совсем паршиво! Если ты сейчас умрешь – когда сюда люди придут? Я же умру с голоду и без воды у этой проклятой трубы…

Снежана звякнула наручниками.

– Может, тебе меня не жалко. Но и мой ребенок умрет тоже!

Лёка не отвечала. Глаза ее вновь начали закатываться.

– Лёка, зачем было все это начинать?! – продолжила Снежана, с ужасом понимая, что Лёка вот-вот опять потеряет сознание. – Ведь ты его почти спасла! Я уже к нему привыкла, и я больше не собираюсь его убивать! Зато теперь ты, именно ты его убиваешь! Ты!!!

Лёка открыла глаза. В них была мука, и Снежана поняла, что выбрала правильное направление.

– Я правду говорю, подруга, – продолжила она. – Если ты сейчас умрешь, умрем и мы с ним. И теперь не я, а ты будешь виновата в том, что он умер! Ты будешь виновата! Как…

Снежана на миг умолкла, не решаясь сказать последние слова. Но решилась и тихо произнесла:

– Как виновата в смерти своего сына.

Лёка попыталась что-то сказать, но не смогла. Из больных глаз вытекли две безмолвные слезинки и оставили дорожки на грязных щеках. Эти дорожки пересеклись с предыдущими, и на щеках Лёки появилось что-то похожее на неправильные кресты.

Лёка тихо застонала и медленным неуверенным движением полезла в карман джинсов. Порылась там, подергала, что-то вытаскивая. Наконец она вытащила ключ от наручников и бросила его Снежане.

К счастью, ключ был не тяжелый, и у Лёки хватило сил бросить его. Ключ заскользил по полу и ударился в ногу Снежаны. Та быстро схватила его, боясь поверить, что настала долгожданная свобода.

Открыть ключом наручники оказалось делом несложным.

Высвободившись, Снежана подбежала к Лёке.

– Так, ты не дергайся, подруга. Я сейчас тебя на диван переложу. Давай, давай – помогай мне хотя бы немного! Тяжеленная какая!

Она подтащила Лёку к дивану – та почти не помогала ей. Взгромоздить Лёку на диван оказалось делом непростым. Под одеждой подруги Снежана чувствовала одни кости, но и эти кости показались ей очень тяжелыми.

В конце концов Снежана справилась, и теперь Лёка лежала на диване, на котором сама Снежана провела столько дней.

– Ты не волнуйся, – сказала Снежана. – Что бы ты обо мне ни думала, но я не сволочь! Я вправду вызову тебе скорую! Как там твоя дверь открывается? Приподнять надо?

Лёка едва заметно кивнула и вновь тихо застонала.

– В общем, пока, – сказала Снежана. – Ты жди. Скорая быстро приедет.

И тут же кинулась вон. Но к входной двери Снежана побежала не сразу – завернула на кухню, чтобы взять что-нибудь от собак. Оглянулась, схватила кочергу.

Спустя несколько секунд Лёка услышала, как скрипнула дверь.

– А ну, кыш! Вот я вас! – раздалось с улицы.

Ответом был истошный возмущенный собачий лай.

Лёка смотрела вслед ушедшей пленнице. Ни тому, что та вызовет врачей, ни тому, что она сохранит жизнь ребенку, Лёка не верила ни на грош.

Боль в почках как будто стала меньше, но силы улетучивались из тела, как воздух выходит из пробитого гвоздем мяча.

Комната начала кружиться, и лампочка почему-то больше не давала света.

Перед тем, как потерять сознание еще раз, Лёка сумела прошептать:

– Все напрасно. Н-напрасно! Ж-жаль!..

Глава 16

Луг

1

Луг был не просто зеленым – на нем росло много неизвестных трав, и они цвели мелкими красными цветками. Травы были мягкими и упругими. Они совсем не кололись, и на лугу не встречалось ни одной кочки.

По этому лугу к Лёке бежал ее сын. Она, конечно, никогда раньше не видела его таким – то ли пятилетним, то ли семилетним, издали было не разобрать – но точно знала, что к ней спешит именно ее Даня.

Он бежал, и бежал быстро. Видно было – он бежит к матери изо всех сил. Лёка тоже бежала к нему, задыхаясь и едва не падая, но почему-то они никак не могли встретиться…

Почему – Лёка не знала. Иногда луг пропадал, и она видела комнату с белыми стенами и ангелов в длинных белых одеждах. Ангелы приходили и уходили, приходили и уходили… Иногда ангелы чем-то кололи ее в руку и спину, но это было почти не больно. Точнее говоря, боль приходила издалека и была какой-то тянущей, приглушенной, будто ненастоящей… Лёка терпеливо сносила заботу ангелов и ждала, когда же вновь окажется на лугу.

Потом она попадала на этот луг вновь и опять видела сына. Они с подросшим Даней снова бежали навстречу друг к другу и никак не могли встретиться…

2

– Лёка! Лёка, ты слышишь меня?

Лёка открыла глаза. Она была в уже знакомой комнате с белыми стенами, но только ангелов рядом не было, а был Вася Шишкин. Он сидел на стуле рядом с ее кроватью и почему-то был не в милицейской форме, а в каком-то белом балахоне.

«Халат. Это больничный халат, – догадалась Лёка. – Я в больнице».

– Лёка, привет! – сказал Вася. – Наконец-то пришла в себя!

Лёка попыталась что-то ответить, но не смогла. Тело совсем не слушалось ее. Она была даже слабее, чем тогда, когда в последний раз видела Снежану. Наверное, она очень устала бежать по лугу, руки и ноги были как тряпочки. Она не могла произнести ни слова.

Вася увидел, что она хочет что-то сказать, и сделал предостерегающий жест рукой.

– Молчи, ничего не говори, – сказал он. – Тебе сделали сложную операцию, и врачи говорят, что тебе нельзя разговаривать. Да ты не бойся – я сам все расскажу!

Лёка смотрела на него тусклым взглядом.

– А мне выговор дали, представляешь? – начал Вася. – Дали выговор мне и Юрке Калинину, с которым мы к тебе приходили. Сказали, что мы должны были догадаться, что ты скрываешь у себя Снежану Преображенскую! Но я думаю, они и сами не верят в то, что мы могли о чем-то таком догадаться. Слишком уж необычно! Разве ж до такого можно додуматься?

Он хитро усмехнулся и подмигнул Лёке.

– Да ты не бойся, выговор – это нестрашно! Помнишь, мы в детстве книжку читали, и там были такие слова: «Выговор не туберкулез, носить можно»[7]. Помнишь? Ты еще тогда к маме бегала, спрашивала, что такое туберкулез? И Елена Георгиевна рассказала тебе, что твой отец умер именно от туберкулеза. Ну, помнишь?

Лёка действительно что-то такое помнила, но ей не хотелось вспоминать подробности. Даже напряжение памяти утомляло ее.

– Короче, выговор – чепуха, – продолжал Вася и перешел на шепот. – Вот если б они еще кое о чем узнали, тогда была бы беда. Не отделался бы я ни выговором, ни увольнением. Пожалуй, пошел бы под суд как соучастник. Но пронесло вроде!

Лёка вздрогнула, как будто что-то вспоминая, глядя на него предельно удрученным взглядом.

– Да ты не боись, – сказал Вася, пытаясь определить, почему она печалится. – Не факт, что тебя посадят. Ну… – он замялся, – подлечиться, скорее всего, придется… Есть больницы, в которых… Ну, в общем, помогают таким, как ты. Но я уверен – это ненадолго. В конце концов, психиатры тоже люди, им тоже сытно кушать хочется, а я им могу в этом помочь. Как все подзабудется, я маленько пошустрю – и они признают, что ты уже здорова. Нет, Лёка, ты не думай – я тебя не оставлю! Люди они везде люди, а с людьми всегда договориться можно. Так что все нормально будет. Кстати, меня сюда пустили только потому, что я пообещал расспросить тебя про твоих сообщников – ну, которые звонили по телефону, писали письмо…

На истощенном лице Лёки мелькнуло удивление.

– Так и напишу в рапорте – подозреваемая Ольга Колесник ничего не знает ни про звонки, ни про письма, – сказал Вася и подмигнул Лёке еще раз. – Снежана Преображенская тоже утверждает, что ты изначально действовала спонтанно, и за все время, пока она была у тебя в доме, туда не зашел ни один посторонний человек. Так что никаких сообщников у тебя не было, да и быть не могло! Точка! И если Костенька Преображенский даже начнет что-то ненужное подозревать, то хрен докажет! Хе-хе! – Вася изобразил саркастический смешок. – А всякие звонившие, писавшие пройдут по материалам как «неустановленные лица». У нас это дело обычное. Так что все срослось, Лёка!

Он широко улыбнулся. Он вообще был очень доволен – опасная для всех и для него самого история закончилась в целом вполне хорошо.

Но выражение глаз Лёки было другим – казалось, что несчастнее нее не было человека на свете. Шишкин понял, что говорил с ней не о том.

– Слушай, что ж это я, дурак, с тобой все о своем да о своем! Знай – со Снежаной все в порядке. Она чувствует себя хорошо. У нее, правда, низкий гемоглобин, но это чепуха. Она сейчас икру красную усиленно трескает, укольчики ей нужные ставят, так что все наладится. Костя на икре и лекарствах не разорится. И с ребенком тоже все хорошо. На УЗИ сказали – девочка будет!

Глаза Лёки широко раскрылись, потом на ее лице появилось недоверчивое выражение.

– Ты что, мне не веришь?! – удивился Вася. – Не, ты не думай – я не вру! К чему мне врать? Снежана здорова, ребенок растет. Нет, честно! Никакого аборта! Несколько месяцев пройдет – и девка будет! Я со Снежаной поговорю, чтобы тебя крестной взяли. Ты заслужила. Кстати, Снежана тебя защищает и говорит, что ты с ней прекрасно обращалась. Хотя Костя Преображенский, наверное, на крестную не согласится – очень уж он на тебя злится. Считает, что ты его дураком перед всем Штыбовом выставила. Да ничего, отойдет! Нашему Наполеону походить в дураках даже полезно! Скромнее будет. А старик Ковтун – отец Снежаны – сказал, что ты молодец. Он даже сюда звонил, узнавал у врачей, не нужны ли тебе какие-то особые лекарства. Вот ведь как бывает…

Лёка смотрела на друга детства все так же недоверчиво.

– Лёка, да ты чего?! – изумился Вася. – Я не обманываю тебя. Клянусь – не обманываю! Ты молодец, Лёка! У тебя получилось то, что ты задумала. Девочка будет жить, точно тебе говорю! Я никогда бы не подумал, что такое может получиться, но получилось!

Лёка еще раз пытливо всмотрелась в Васино лицо, как будто что-то увидела, тихонько вздохнула и закрыла глаза.

– Лёка, ты устала? – спросил Вася. – Да ты спи, набирайся сил!

Лёка не реагировала. Казалось, что она уснула.

– Ничего, ты спи, спи! – сказал Вася. – Силы нам нужны! Я еще зайду. Правда, повод надо придумать – сейчас не время афишировать нашу дружбу. Но я придумаю, ты не сомневайся!

И он тихонько вышел из комнаты.

3

Заметка в газете «Вести» города Тартарова

«Сегодня ранним утром Снежана Александровна Преображенская, о которой мы так много писали в последнее время, родила дочь. Это радостное событие произошло в третьем роддоме нашего города.

Вопреки ожиданиям некоторых журналистов, которые следили за этой необычной историей, родители решили назвать девочку не Ольгой, а Марией.

Напомним, что Ольга Колесник, которая несколько недель насильно удерживала Снежану Преображенскую в своем доме, умерла месяц назад во Второй городской больнице города Большеграда от острой почечной недостаточности.

Снежана Преображенская и ее дочь совершенно здоровы и скоро будут выписаны домой».

Днепропетровск, начало 2013 года

Примечания

1

Уринотерапия – один из методов нетрадиционной медицины, предусматривающий применение урины (то есть обычной мочи) в качестве лечебного средства. Уринотерапия – пример псевдонаучной теории. Не существует научных подтверждений пользы уринотерапии, а в ряде случаев такое «лечение» может быть опасным для здоровья и жизни пациента. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Герои романа Марио Пьюзо «Крестный отец».

3

Цитата из романа «Отягощенные злом» братьев Стругацких. В оригинале: «Когда доброму гражданину цивилизованной страны некуда обратиться, он обращается в милицию».

4

Евангелие от Иоанна, глава 20, стихи 1–6.

5

Пранк (от англ. prank – проказа, выходка, шалость, шутка) – телефонное хулиганство, телефонный розыгрыш. Пранкер – человек, практикующий пранк.

6

Стефан Цвейг – автор новеллы «Двадцать четыре часа из жизни женщины».

7

Из повести В. Тендрякова «Подёнка – век короткий».

Content

Эдуард Верин
Лёка. Искупление

Глава 1 Чемодан

Глава 2 В городе больших возможностей

Глава 3 «Принц»

Глава 4 Что случилось в парке

Глава 5 Беда

Глава 6 Решение

Глава 7 Возвращение

Глава 8 У давней подруги

Глава 9 Взаперти

Глава 10 Поиски начались

Глава 11 Вася

Глава 12 Пранкер

Глава 13 Поиски продолжаются

Глава 14 Ребенок

Глава 15 Освобождение

Глава 16 Луг

Примечания