Сюзан Руа

После грозы

© Bragelonne, 2014

© Shutterstock.com / Vla-dyslav Spivak, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

Об авторе

Большая любительница чтения и законченный гик[1], Сюзан Руа живет в Монреале, первом по величине городе канадской провинции Квебек. Дипломированный специалист в области литературы и коммуникаций, она преподает дисциплину «цифровые средства передачи информации». Круг литературных пристрастий Сюзан очень широк, однако особенно ее интересуют произведения романтического жанра.

Взявшись за перо в 2009 году, она написала множество историй с увлекательным сюжетом и персонажами, способными вдохновить.

Узнать о планах этого прекрасного автора и пообщаться с ней вы сможете, посетив ее блог: http://blog.idmuse.net.

Глава 1

Несчастный случай

С того дня, как Алекс попал в аварию на мотоцикле, я практически не выхожу из больницы. Смутно помню, как звонила его матери в Англию и сообщала эту новость. Замечательный у нас получился разговор: «Здравствуйте, миссис Эванс! Это Шарлотта Дион. Ваш сын в больнице, в коматозном состоянии…» – пробормотала я по-английски. Вышло невнятно – так у меня дрожал голос, – но, думаю, она поняла, что случилось что-то серьезное, когда я разразилась рыданиями. Меньше всего на свете мне хотелось сообщать ей такое печальное известие и при таких обстоятельствах, ведь это был наш первый разговор, но все случилось так быстро…

Как только доктор сказал, что прогноз неутешительный, Жан посоветовал мне позвонить родным Алекса. «Они должны знать! – повторял он. – Что, если…»

Я закатила ему истерику. Как это можно – предлагать мне представить худшее? Алекс – здоровый молодой мужчина, он будет бороться за жизнь и, конечно же, выйдет из комы! Всю ночь я умоляла его вернуться ко мне, говорила о том, как он мне нужен, но Алекс так и не проснулся, поэтому я решила позвонить его родственникам. Сказала себе, что голос матери, может статься, вернет его к реальности. И вместе у нас будет больше шансов удержать его в этом мире.

При таких неординарных обстоятельствах в маленьком приемном покое монреальской больницы Ройял-Виктория я знакомлюсь с Брендой и Карлом Эвансами. Миссис Эванс, которая меня совсем не знает, бросается мне на шею и начинает благодарить за то, что я сообщила ей о трагедии. По-французски она говорит с выраженным британским акцентом.

– Как он себя чувствует?

– До сих пор в коме, – грустно отвечаю я. – Никаких изменений.

Мне тяжело в очередной раз это повторять. Я опускаю голову, чтобы скрыть слезы, но моя без пяти минут свекровь спешит меня обнять и утешить. Не знаю, откуда у нее столько доброты по отношению к совершенно незнакомой девушке. Но чувствовать на плече ее теплую руку мне очень приятно. На несколько минут я замираю, а потом вдруг вспоминаю, что времени остается очень мало: у Алекса всего три дня, чтобы выйти из комы без последствий.

К разговору подключается Жан. Он повторяет слова доктора: если Алекс очнется, многим элементарным вещам ему придется учиться заново, но я сердитым взглядом заставляю его замолчать. Главное – это чтобы Алекс вышел из комы. Чтобы он остался жив. Вряд ли кто-нибудь это замечает, но я постоянно молюсь. Вот и теперь я секунд на десять закрываю глаза и мысленно повторяю: «Господи, сжалься, не забирай его у меня!» Если Бог есть, Он не может быть настолько жестоким: я не сделала ничего плохого, никогда ничего у Него не просила. Алекс – это все, что есть у меня в целом мире.

По первой же просьбе я веду Бренду и Карла в палату интенсивной терапии, но порог переступаем только я и миссис Эванс. Карл растерянно замирает перед окошком в двери, через которое видна кровать и лежащий на ней Алекс. Я подвожу Бренду к постели. Я догадываюсь, как ей больно видеть сына в таком состоянии – его лицо, лишенное всякого выражения, расцарапано и в синяках, на голове белая повязка, которую уже следовало бы сменить, тело подключено к многочисленным аппаратам, в том числе к прибору искусственного дыхания, благодаря которому грудь Алекса мерно поднимается и опускается. Неприятный шум прибора заглушает всхлипывания Бренды.

Я остаюсь рядом с ней до тех пор, пока она не привыкнет к тяжелому зрелищу, но стоит ей присесть на стул для посетителей и взять Алекса за руку – я ухожу. Не хочу видеть ее горе, да и Бренде наверняка будет легче, если она будет знать, что никто за ней не подглядывает. С Алексом они не виделись больше трех лет. И, насколько я поняла, их отношения нельзя было назвать теплыми. Неидеальное время и место для примирения, но так уж получилось… Я иду по коридору к Карлу. Он стоит у окна в приемном покое и смотрит на огни города.

– Ты тоже мог бы зайти к Алексу, – говорю я, когда между нами остается пара шагов.

Карл неопределенно кивает, словно еще не решил, хочется ему этого или нет. И я его понимаю. После смерти матери я возненавидела больницы. В этих белых стенах меня одолевают ужасные воспоминания. И если бы Алекс не лежал сейчас в одной из палат, меня бы здесь не было.

– Не уверен, что он хотел видеть меня, – произносит Карл на корявом французском.

Пронзительный взгляд его зеленых глаз останавливается на моем лице. Думаю, Карл хочет услышать от меня что-то ободряющее. А в самом деле, захотел бы Алекс увидеть брата после стольких лет?

– Не думаю, что это… имеет сейчас значение, – отвечаю я после паузы.

Как знать, слышит нас Алекс или нет, там, где он теперь находится? Как знать, присутствует ли он в своем неподвижном теле? Это страшно – понимать, что он рядом и в то же время так далеко. Слеза скатывается по моей правой щеке, и я спешу ее смахнуть. В знак утешения Карл кладет свою тяжелую руку мне на плечо. Я была бы рада перестать наконец думать о себе и найти обнадеживающие слова для родных Алекса, но мне это не удается. Это непросто после двух бессонных ночей, проведенных в больнице в ожидании момента, когда доктор соизволит сказать хоть что-нибудь о состоянии своего пациента… И что же он сообщает? Что во время первой же операции Алексу стало хуже и он впал в кому. И что нужно набраться терпения и надеяться.

– Алекс о вас рассказывал, – внезапно говорит Карл.

Он берет мою руку и легонько проводит большим пальцем по подаренному Алексом колечку.

– Как давно вы помолвлены?

– Уже три месяца, – шепотом отвечаю я, и у меня в горле встает комок.

Я не смотрю на него. Да и зачем? Разве я здесь для того, чтобы рассказывать о нашей помолвке? Разве я не теряю драгоценное время на разговоры, вместо того чтобы молиться за Алекса, молиться о том, чтобы он выжил несмотря ни на что? Он должен вернуться! Мы вдвоем должны были встретиться с его родными и сообщить им приятную новость, вдвоем должны были поехать в Англию… «Алекс, проснись!» – умоляю я снова и снова. Потому что знаю: одна я не справлюсь.

Карл отпускает мою руку и идет к палате брата, но почему-то опять останавливается у двери. Может, не хочет беспокоить мать или же страшится зрелища, которое ждет его с той стороны? Бренда выглядывает в коридор и делает ему знак войти. Вместе они исчезают в палате, а мне остается лишь надеяться, что их голоса пробьются в сознание Алекса.

Рядом беззвучно появляется Жан. Он смотрит на огни города, как это только что делал Карл. Думаю, Жан просто хочет напомнить мне о том, что он рядом, – на случай, если у меня появится желание с кем-то поговорить. Но мне сейчас не до того: я молюсь.

Не проходит и пяти минут с того момента, как Карл вошел в палату, – над дверью загорается лампочка. У меня обрывается сердце. Это значит, что-то случилось. Ноги реагируют раньше, чем голова, и я бегу туда. Но медсестры не пускают меня в палату, и я издалека вижу, как тело моего нареченного содрогается в конвульсиях. В комнату входят какие-то люди, а меня и членов семейства Эванс, наоборот, прогоняют. Я смотрю попеременно то на Бренду, то на Карла, ищу хотя бы тень надежды.

– Что случилось? – в страхе спрашиваю я.

– Ничего, – отвечает Карл со слезами на глазах.

– Он просто начал… всем телом… неожиданно…

Жестами Бренда пытается изобразить, что же случилось с Алексом. Мне становится очень страшно. С тревогой в голосе я продолжаю их расспрашивать:

– Он очнулся? Он хоть что-нибудь сказал?

– Нет.

Ответ Бренды звучит категорично. Я закрываю глаза и снова молюсь: Алекс обязательно должен вернуться, должен с нами поговорить! Пробую заглянуть в окошко на двери, но кто-то задернул шторку. Может, Алекс пытается вернуться к жизни? «Алекс, вернись! Ты не можешь вот так умереть!»

Мы стоим не сводя глаз с двери и ждем, когда выйдет кто-то из докторов и скажет, что с Алексом все в порядке. Ожидание кажется бесконечным. И никто из нас не решается отлучиться.

Минут через двадцать из палаты наконец выходит врач. Он еще не заговорил, но по выражению его лица я понимаю, что все мои надежды пошли прахом.

– Мне очень жаль. У пациента началось кровотечение, и мы не смогли его остановить. Летальный исход…

Я чувствую на себе взгляды Карла и Бренды. Поняли они, что сказал доктор, или нет? Услышать это один раз – уже страшная боль, но тут Бренда задает вопрос по-английски:

– Что? Он… он умер?

Крик формируется у меня в груди, но я вдруг понимаю, что потеряла голос. Чувствую, как кто-то обнимает меня за шею. Но я не хочу оборачиваться и встречаться с ним взглядом, кто бы это ни был. Я отодвигаюсь, хочу уйти, борюсь с желанием упасть на пол и умереть на месте. Доктор все еще рядом, но, когда он отвечает Бренде, мне кажется, что его голос доносится с другого конца земли. Они попытались прооперировать Алекса, и он не выжил. Никто не произносит это слово на моем родном языке, но от этого ничего не меняется: Алекс умер. Его больше нет. И никто не знает, где он теперь. Я чувствую, как силы меня покидают, и всхлипывания Бренды эхом отдаются в моей голове, отчего мне становится еще хуже. «Алекс, как же так?»

Я нащупываю стенку, хотя ноги ведут меня совсем в другую сторону. Мне хочется остаться в одиночестве и поплакать, но все следуют за мной, словно я куда-то их веду. Жан поддерживает меня, пытается приобнять, но я сопротивляюсь и отталкиваю его изо всех сил. Не хочу, чтобы ко мне прикасались, не хочу слышать о том, что Алекс умер! Не хочу, чтобы он был мертв! Чтобы избежать чьих бы то ни было объятий, я падаю на стул, закрываю глаза и скрючиваюсь, как моллюск в раковине. До меня долетают голоса, они стараются удержать меня в этом мире, где у меня больше ничего нет.

– Шарлотта! Это пройдет… – твердит голос Карла по-английски.

Его слова задевают меня за живое, и я поднимаю голову, чтобы смерить его злым взглядом и крикнуть:

– Нет! Не пройдет! Никогда не пройдет!

Он присаживается на соседний стул, проникает в мою раковину, чтобы меня обнять, шепчет свое бесконечное «Это пройдет!», и до меня вдруг доходит, что он пытается сказать: не надо прятаться; плакать – это нормально.

«Алекс, что ты наделал? Зачем ты именно в этот вечер сел на мотоцикл? Как мне теперь без тебя жить?»

Я лежу не шевелясь под грудой простыней, на которых мы с Алексом занимались любовью. Вставать не хочется. Не хочется видеть чужую печаль, думать о том, что нужно сделать. Но выбора у меня нет. Громкий звук выводит меня из оцепенения. Карл и Бренда в кухне… И зачем я только согласилась переночевать в квартире Алекса? Могла ведь поехать к себе. Сейчас мне больше всего хочется остаться наедине с собой, в своей постели, и предаться мрачным мыслям. И так ли уж нужно вставать? Как хочется замереть и забыть обо всем на свете! Но унынию ничего не стоит проникнуть и под одеяло… Я отбрасываю его к ногам и вытаскиваю себя из постели. Все равно заснуть уже не удастся.

Убираю постель и одеваюсь я долго. С тех пор как Алекса не стало, я все делаю медленно. А может, это потому, что мне не хочется общаться с его родственниками?

Стоит мне появиться в кухне, как внимание Бренды и Карла переключается на меня.

– Кофе? – предлагает Бренда и тянется за кувшинчиком.

– Да, спасибо.

Кофейный аромат наполняет помещение. Я смотрю на часы и понимаю, что мне понадобилось около часа на то, чтобы выйти из спальни. Время становится величиной относительной, когда нас уже ничего не ждет… Я беру свою чашку и усаживаюсь на стул. Внезапно накатывает головокружение, но я пытаюсь справиться с ним и подношу руку ко лбу:

– Столько еще нужно сделать…

– Не волнуйся, мы тебе поможем, – по-английски отвечает мне Бренда.

Мать Алекса и его брат не очень хорошо говорят по-французски, но у меня приличный английский, так что мы свободно общаемся.

Я киваю, но, честно говоря, мне не понятно, чем Бренда может мне помочь. Единственное, что приходит в голову, – нужно оповестить всех о случившемся. У меня на это совершенно нет сил. Как я смогу вынести чужую боль, когда мне самой больно? Чтобы хоть чем-то занять руки, я звоню Жану, и он обещает, что мы сделаем «все, что нужно» вместе.

Когда я кладу трубку, в кухне воцаряется тишина. Родные Алекса смотрят на меня со слезами на глазах, и это невыносимо. Им хочется хоть чем-то занять себя, прогнать мрачные мысли, сделать что-нибудь, чтобы забыть о том, что Алекса больше нет. И я теперь – предводитель племени, верховодить которым у меня нет ни малейшего желания.

Я встаю и после недолгих поисков беру в руки телефонный справочник. Из последних сил набираю номер похоронного бюро. Мой голос сам, без моего участия, отвечает на вопросы служащего: в какой Алекс больнице, сколько ему лет, причина смерти. Я записываю время предварительной встречи на клочке бумаги и, глотая слезы, нажимаю «отбой». Моя кофейная чашка пуста. Я даже не заметила, как все выпила. В голове вертятся вопросы моего недавнего собеседника. Был ли Алекс приверженцем какой-либо религиозной конфессии? Верил ли в Бога? Желаю ли я провести панихиду по католическому обряду? Как будто я знаю, что отвечать… Когда тебе двадцать четыре, задавать такие вопросы жениху просто не приходит в голову!

Бренда наливает всем кофе, и мы обсуждаем темы, которые вызывают у меня отвращение: надгробный памятник, похороны, кремацию. Я с трудом подыскиваю слова. Понимают ли они, что я говорю? Этого ли хотел Алекс? Правильно ли я поступаю? Когда слезы мешают мне верно сформулировать фразу, я задаю прямой вопрос. Бренда смотрит на меня с искренним огорчением:

– Дорогая, Алекс уехал из дому так давно! Ты знаешь его намного лучше, чем мы!

Я мотаю головой. Нет, я совсем не знаю Алекса. По крайней мере, не так хорошо, как они думают. Ведь мы с ним никогда ни о чем таком не говорили… Карл предлагает матери организовать религиозную церемонию – такую же, как для их с Алексом отца. Мне не понятно, как можно бесстрастно говорить о смерти. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не зареветь. Мне очень хочется оставить их разбираться со всем без меня. Догадываются ли они об этом? Может, поэтому Карл вдруг переводит взгляд на меня и предлагает предоставить все им с матерью? Не знаю, насколько это правильно, однако соглашаюсь без колебаний. Цепляюсь взглядом за край стола. Мое сознание отключается, и я уже ничего не слышу и не понимаю…

Тихий стук в дверь возвращает меня в реальность. Я спешу открыть. Это Жан. Он обнимает меня и говорит, что все наладится. Невыносимо быть свидетелем чужой боли, когда и свою-то сдерживаешь с трудом… Голос Жана нашептывает, что он со мной, что мы со всем справимся вместе и все будет хорошо. Если бы мне не было так грустно, я бы рассмеялась. Ясно, что он заранее придумал эти фразы, чтобы меня утешить, но все это бред! Как я могу думать, что все наладится, что все будет хорошо, когда Алекс умер? Слова, бесполезные слова…

– Ты им сказала? – спрашивает он.

Я высвобождаюсь из его объятий, награждаю Жана мрачным взглядом:

– Не хочу об этом говорить. Я не готова.

Взгляд его меняется, в нем сквозит беспокойство. Жан хочет возразить, но я жестом прошу его замолчать. Как он может просить меня думать в такой момент о чем-то, кроме Алекса? Могу ли я планировать будущее, когда его больше нет рядом? Разве мало у меня сейчас проблем, которые нужно решать?

Мы идем в кухню. Я сажусь на старое место, а Жан здоровается с моими несостоявшимися родственниками. Не знаю почему, но он начинает рассказывать забавные истории о них с Алексом: как они познакомились, как начинали бизнес по продаже мотоциклов. Бренда и Карл вряд ли что-нибудь понимают, потому что он говорит быстро и по-французски, и все-таки ловят каждое его слово. Когда разговор заходит об Алексе, возникает впечатление, что он с нами – просто уехал ненадолго и вот-вот вернется. Конечно, это всего лишь иллюзия. Еще пара дней, и мы разъедемся в разные стороны – Эвансы, Жан и я. И эта квартира скоро будет такой же пустой, как я сейчас. Здесь, как и в любом другом месте, Алекса больше нет. Он остался только в наших воспоминаниях.

Немного помолчав, Жан открывает маленький черный блокнот и начинает составлять список тех, кому нужно сообщить грустную новость. А мне хочется одного – сбежать. Алекс умер, я знаю, но думать об этом невыносимо. Жан переводит взгляд на меня, когда я встаю и бормочу:

– Я не могу этим заняться. Дело в том… Мне нужно домой. Нужно принять душ и переодеться.

А еще – забиться под одеяло и как следует поплакать, но об этом я им, конечно, не говорю. Они кивают и смотрят мне вслед, а я спешу потихоньку удрать, оставляя все хлопоты на них. И мне даже не стыдно. Я убегаю без оглядки. Будь моя воля, я бы уехала сейчас далеко-далеко, подальше от горя и от смерти. Подальше от жизни, о которой я столько мечтала и которая исчезла вместе с Алексом.

Глава 2

Бремя сожалений

Не думаю, что есть место печальнее, чем зал похоронного бюро, где проходит прощание с таким человеком, как Алекс Эванс, а вернее, с тем, каким он был – жизнерадостным, бесстрашным, очаровательно бесшабашным, замечательным. Мой Алекс… Все меня обнимают, пытаются утешить. Но я не плачу. Это странно, потому что последние три дня я только и делала, что плакала. А сегодня вечером я спокойна. Что ж, так даже лучше. Ненавижу выставлять чувства напоказ.

Алекс как будто бы спит в своем гробу, но мне почему-то кажется, что он не похож на человека, которого я любила. От моего Алекса осталась только оболочка – пустая, лишенная внутреннего света, души. Поэтому-то я и не хочу подходить близко. Я стою в другом конце зала, как можно дальше от него, и стараюсь не смотреть на то, что уже никогда не будет мне принадлежать. Я ограничиваюсь тем, что отвечаю на вопросы, всегда одни и те же: да, Алекс попал в аварию на мотоцикле, два дня был в коме и умер от кровотечения, которое врачи не смогли остановить. Многие упорствуют в своем любопытстве: очнулся ли он перед самым концом? Успел ли что-нибудь сказать? Бренда качает головой и плачет: так ей больно слышать собственный ответ на этот вопрос, хотя с этим ничего уже не поделаешь. И это грустно. Она твердит, что не успела помириться с сыном, не успела сказать, как сильно его любит, – словом, все то, что мы не говорим своим близким, пока они живы, а потом безмерно об этом сожалеем.

Мне все соболезнуют и говорят сочувственно «Бедняжка Шарлотта!» и «А вы ведь собирались пожениться!». Я испытываю при этом некоторую неловкость, особенно перед Эвансами. Мать и брат Алекса попали в наш мирок внезапно, и сразу – такое печальное событие… Они не общались с Алексом последние несколько лет и ничего не знают о его жизни здесь, в Монреале. Не имеют ни малейшего представления о том, кто его друзья, и что он жил со мной, и как гордился своим магазином мотоциклов, который они с Жаном открыли вместе. Вряд ли они узнаю́т человека, которого оплакивают. Алекс стал для своих родственников чужим. И это грустно.

Бренда безутешно рыдает над умершим сыном. Даже Карлу не удается ее успокоить. Я прихожу ему на выручку. Присаживаюсь рядом с Брендой и, легонько поглаживая ее по спине, завожу разговор о поездке, которую мы с Алексом собирались предпринять на Рождество. О том, что он хотел «официально» представить меня своим родственникам. И объявить о помолвке. Помириться с семьей.

Это странно – говорить о будущем, которого уже никогда не будет, но Бренда понемногу успокаивается. Ей радостно осознавать, что Алекс намеревался восстановить отношения с родными. Она описывает их последнюю встречу перед отъездом Алекса в Америку, пересказывает последний разговор по телефону, когда он только обо мне и говорил. И вдруг снова начинает плакать и шептать слова, которые я не могу разобрать, – что-то о ссоре ее сыновей и о том, что теперь они уже никогда не смогут помириться.

– Это так грустно, – говорит она сквозь слезы.

Если бы только Карл сделал первый шаг! Если бы они не ждали столько времени, а уладили свои разногласия раньше… Она права – все это очень печально, но говорить об этом бессмысленно. Теперь уже слишком поздно. Алекс умер, и неизвестно, помирились бы они с Карлом или нет. Но я сомневаюсь, что Бренде будет приятно это слышать, поэтому просто молча киваю.

Весь вечер она крепко держит меня за руку. Я потеряла жениха, она – сына, и кто знает, которая из потерь тяжелее. Когда Бренда в очередной раз заливается слезами, я сжимаю ее пальцы и отворачиваюсь. Больно видеть, как она теряет остатки самообладания. В душе у меня зарождается чувство вины: Алекс был моим почти два года, а его мать все это время надеялась, что он вернется в Англию… Может, мне нужно было заставить его восстановить отношения с родными, пока еще была такая возможность? Но разве я могла знать, что Алекс так скоро умрет? И у нас осталось так мало времени, чтобы любить друг друга…

В другом конце зала начинается церемония прощания. Бренда затихает, чтобы послушать, что скажут о ее сыне. Люди один за другим выходят к гробу, говорят трогательные слова о человеке, которого уже нет с нами и чье присутствие кажется сегодня таким ощутимым. Друзья Алекса, коллеги и клиенты по очереди обращаются к собравшимся, чтобы напомнить им о том, что мы утратили навсегда: его жизнерадостность, увлеченность, доброжелательность, смех… Каждый рассказывает что-нибудь забавное, и слезы, которые, как я думала, уже иссякли, вдруг снова находят дорогу к моим глазам. И на этот раз я понимаю, почему все плачут: потому что только это от Алекса и осталось – воспоминания. А этого мало, слишком мало.

Я сдерживаю слезы и вспоминаю о разных глупостях, только бы не слушать, что говорят другие. О том, как однажды Алекс потерял ключи и ему пришлось заехать ко мне в кафе за моими; как он разбил мой любимый бокал; как мы поссорились, когда он забыл о нашей годовщине. Это идиотизм, но даже о таких пустяках мне больно вспоминать. Чтобы отвлечься, я сосредоточиваю внимание на запахе, который витает в зале, и говорю себе: именно так и должна пахнуть смерть – цветами, эвкалиптом и печалью.

Те, кто умирает, – настоящие эгоисты. Бессердечно вот так бросать нас одних, наедине с нашими страданиями и сожалениями. А ведь я дважды отказывалась принять от Алекса обручальное колечко! Если бы только я поверила ему раньше, если бы согласилась выйти за него в День святого Валентина! Умер бы он более счастливым? Как знать… Мир вдруг представляется мне переплетением множества параллельных реальностей.

Люди, которых я не знаю, проходят мимо меня, выражают соболезнования. Бренда их выслушивает, а я… У меня не получается. Что мне все эти проникнутые сочувствием взгляды, эти знаки внимания и без конца повторяемые слова, которыми все мы пользуемся в подобных случаях? Если сегодня кто-то и вызывает во мне сочувствие, так это Эвансы. Может, потому, что они сожалеют о том же, что и я? И их с Алексом история также осталась незаконченной?

– Ты не хочешь произнести пару слов перед собравшимися? – спрашивает Жан, опускаясь на корточки возле моего стула. – Было бы хорошо, если бы ты… ну, сказала им, что в некотором роде Алекс еще с нами.

– Нет.

Мой ответ категоричен, и это его огорчает. Не считая Карла, я, пожалуй, единственная, кто не произнес прощального слова. К чему выставлять нашу боль напоказ перед всеми этими людьми? Эти воспоминания принадлежат мне, и я не хочу ими делиться. Жан настаивает, пытается взять меня за руки: «Ты обязательно должна что-то сказать!» Я его отталкиваю, упрямо мотаю головой. Я не могу. Не хочу. Почему мне нельзя просто закрыть глаза и проснуться где-нибудь в другом месте? Подальше от скорби и смерти и от этого маскарада, от которого никакой пользы и который не сможет вернуть мне Алекса!

Мой взгляд устремляется вдаль, и я вдруг ловлю себя на том, что молюсь, чтобы этот вечер закончился как можно скорее. Мне хочется ускользнуть, вернуться домой и сказать себе, что все наконец завершилось. А потом я от души поплачу и подумаю о том, как буду отстраивать то, что осталось от моей жизни.

Жан стоит слева от меня, и это раздражает. Он говорит со всеми об Алексе, собирает изъявления чужой боли. У меня сдают нервы. Я встаю и ищу глазами место, где можно было бы спрятаться. У меня нет ни малейшего желания выслушивать снова и снова о том, что «все наладится». Это неправда. Все идет кувырком с тех пор, как Алекса не стало, но разве кого-нибудь в зале это беспокоит? Они только и знают, что повторяют все эти глупости…

Я смотрю по сторонам; передо мной появляется Карл и протягивает руку.

– Пройдемся?

Предложение меня удивляет, но мои сомнения улетучиваются в одну секунду; я цепляюсь за его руку и позволяю увести себя из этой обители печалей. По дороге к выходу некоторые пытаются с нами заговорить, но Карл не останавливается – идет прямо, увлекая меня за собой. В вестибюле он берет наши пальто, и мы наконец выходим наружу.

Я с удовольствием подставляю лицо холоду, шумно набираю полную грудь воздуха. Боже, как хорошо! Я задыхалась в этом зале, пропахшем горем и смертью. Еще три вдоха – и Карл, не выпуская моей руки, идет дальше.

Если бы я не испытывала такого облегчения, удаляясь от похоронного бюро, я бы спросила, куда мы направляемся, но я иду молча, потому что, по правде говоря, мне это совершенно безразлично. Если бы я могла, я бы не стала возвращаться, пусть это и означало бы, что я больше никогда не увижу Алекса, так рано ушедшего из жизни. Мне хочется запрыгнуть в первое же проезжающее мимо такси и умчаться туда, где меня никто не найдет, где я смогу спокойно пережить траур или просто сделать вид, что Алекса никогда и не было. Здесь, в этом городе, в окружении этих людей это невозможно. Здесь все напоминает мне о нем.

Карл приводит меня в крошечный парк, в этот поздний час совершенно пустынный. Шаги у него решительные, как будто он точно знает, какова наша цель. Перед детской площадкой – скамейка, возле которой Карл останавливается. Целую минуту или даже больше вокруг меня ничего не двигается, не считая поскрипывающих на ветру качелей. Неожиданно по моему горлу взмывает клубок огня – так быстро, что я не успеваю ни удержать его, ни подавить. Он взрывается… Я глотаю слезы, с губ срывается крик. Я закрываю рот руками, и мои ноги вдруг становятся ватными. У меня больше нет сил на то, чтобы себя контролировать, изображать спокойствие. Я падаю коленями на холодную землю рядом с Карлом, который не отходит от меня ни на шаг, пытается обнять. Его руки удерживают меня, не дают мне рухнуть на четвереньки, а потом растянуться на земле и свернуться в комок.

Зарывшись лицом в серый плащ Карла, я пла́чу. Это длится вечность. Я жду, что он что-нибудь скажет, попытается меня утешить, но он ничего такого не делает. Просто ждет, пока приступ пройдет, и сильнее сжимает объятия, когда я начинаю трястись от горя, которое меня душит. На мокром от слез лице холод ощущается особенно остро, и я укрываюсь от ветра за плечом Карла. Прижимаясь к нему, я словно попадаю в другую вселенную. Надо бы его поблагодарить, но я молчу, потому что голос у меня пропал, а еще потому, что я думаю о скрипучих качелях. Они напоминают мне о том, что и я тоже ужасно одинока.

Когда Карл отнимает руки, мы еще какое-то время стоим коленями на траве, друг напротив друга. Он встает первым. Все, хватит плакать… Наверное, сейчас Карл попытается отвести меня обратно. Но нет, он присаживается на деревянную скамью и похлопывает по ней, приглашая составить ему компанию. Можно подумать, что он предлагает мне отсрочку. Я тоже поднимаюсь и молча сажусь рядом.

Довольно долго Карл просто сидит и даже не предпринимает попытки заговорить. Его присутствие меня успокаивает, может быть, потому, что он ни о чем не просит. Взгляд мой блуждает вдали, скользит по кронам деревьев, зданиям и прохожим на тротуарах – осязаемому свидетельству того, что Земля не перестала вращаться, несмотря на то что Александера Эванса больше нет. Это странно – думать о том, что время продолжает свой бег, когда внутри тебя самого все словно замерло. Если бы только Алекс был жив, если бы только он услышал меня из своей комы… Остался бы он со мной? Поборолся бы еще?

– Как думаешь, Алекс нас слышит?

Я озвучиваю вопрос, хотя задаю его самой себе, а не Карлу. Я все еще смотрю на небо в надежде, что Господь – а еще лучше сам Алекс – пошлет мне знак. Слышал ли он мои молитвы, когда лежал на больничной кровати? Знает ли, что я чувствую прямо сейчас? Что пустота, тревога, страх терзают мне душу? И если бы мне было известно, чего он хотел, помогло бы мне это решить, что делать теперь со своей жизнью?

Мы с Карлом молчим, и это нормально. Слишком уж сложный я задала вопрос. Кто знает, что Алекс, будучи в коме, мог слышать или ощущать? Я поворачиваюсь к Карлу и замираю при виде его слез. Он быстро отворачивается, вытирает глаза. Я чувствую себя совершенно беспомощной перед скорбью, которую он старается скрыть, но, хочу я того или нет, все равно это вижу. В таких случаях никогда не знаешь, что сказать, и мне известно по собственному опыту, что словами горю не поможешь. Я кладу руку Карлу на спину, тихонько поглаживаю ткань плаща. Это все, на что меня хватает. Хотя я прекрасно понимаю, что легче ему от этого не станет.

– Надеюсь, что нет! – неожиданно восклицает Карл охрипшим от слез голосом.

Он горбится, прячет лицо в ладонях. И плачет еще сильнее. Скорее всего, его гложет чувство вины. И это понятно, ведь они с братом так и не успели помириться. Проблема в том, что смерть всегда напоминает нам о том, что мы не успели сделать. Это ужасно – опоздать на какие-то жалкие пару месяцев! На Рождество Карл с Алексом могли бы встретиться и Бренда смогла бы в последний раз обнять сына. Зачем было откладывать поездку на два месяца?

Когда люди умирают, наверное, ничего не остается, кроме… сожалений.

– Он не дал мне шанса… объяснить! Я собирался… собирался сказать… а потом…

Голос Карла дрожит, как и все его тело. Он шмыгает носом, пытается успокоиться, но все зря – на него накатывает новая волна отчаяния. Заливаясь слезами, Карл качает головой, твердит о том, как ему хотелось поговорить с братом, объясниться… И вдруг поднимает на меня красные от слез глаза:

– Прости…

– Карл, не кори себя, – мягко говорю я. – Ты не мог знать, что так выйдет, о’кей?

Я энергичнее поглаживаю его по спине, словно это может утешить. И повторяю: никто не мог знать, что Алекса так внезапно не станет. Если бы мне об этом было известно, я бы не отошла от его кровати ни на шаг. Понимал ли он тогда, что я рядом? Что не бросила его? Кто знает… Остается только надеяться и изобретать ответы, от которых становится легче на душе, потому что, в сущности, нам ничего об этом неизвестно. Вообще ничего.

Карл все качает головой, повторяет, что ему очень жаль, потом вдруг заявляет, что ему вообще не следовало приезжать в Монреаль, не следовало входить к Алексу в палату, потому что тот, конечно же, не хотел ни видеть его, ни разговаривать с ним… Слова перемежаются всхлипами, все более громкими, и в конце концов Карл роняет голову на руки с таким видом, что у меня сердце разрывается от жалости. И я наконец понимаю, что он хочет сказать: ему кажется, что Алекс умер из-за того, что услышал его голос.

На какое-то время моя рука замирает над плащом. Я обдумываю это предположение. Мог ли Алекс до такой степени ненавидеть брата, чтобы не стерпеть его присутствия? Мог ли он уйти, только бы не слышать его голоса? Нет, этого просто не может быть. А Карл, между тем, так расстроен, что я не могу ответить на его вопрос однозначным «нет». И все-таки, чтобы его утешить, я говорю: это случайность, что Алекс умер именно в тот момент, и не стоит так терзаться, потому что это ничего не изменит, его все равно не вернуть. По крайней мере, это – чистая правда.

Сожаления… Только смерть близкого человека может взвалить нам на плечи такое тяжкое бремя. Она всегда оставляет в сердце сомнение: «Может, нужно было поступить вот так? Или эдак?» Множество вопросов, ответов на которые мы никогда не узнаем.

– Я не успел…

Карл подыскивает слова, то на английском, то на французском, но рассказ все равно получается печальный: брат умер, не дав ему несчастных пяти минут, чтобы хотя бы попрощаться. После всего, что они пережили вместе, после многочасового перелета через Атлантику, предпринятого исключительно для того, чтобы увидеть Алекса, нужно же было ему умереть, так и не услышав, что брат собирался ему сказать!

Слезы снова текут у Карла по щекам, и я уже не знаю, что предпринять, чтобы его утешить, поэтому бормочу: «Тише! Чш-ш-ш..» – и опять глажу его по спине. А потом говорю то, во что сама верю в этот момент: со всеми нами Алекс побыл слишком мало. Он пронесся, как порыв ветра, по нашим жизням – и по моей, и по жизни своих родных. И даже в смерти остался верным себе, мой непредсказуемый Алекс….

– Здесь он стал совсем другим, – говорит Карл уже намного спокойнее. – Кажется, с тобой он был счастлив.

Наверное, он сделал такой вывод, когда слушал прощальные слова друзей Алекса, ведь многие говорили, что, влюбившись, его брат очень переменился. Не знаю… В моей памяти существует только один Алекс. Да, он был счастлив и он меня любил, но, судя по всему, этого оказалось недостаточно, чтобы бросить вызов смерти.

– Алекс знал, что ты его любишь, я в этом уверен, – говорит Карл глухим голосом. – Может, он и не слышал тебя там, в палате, но зато сейчас слышит.

Я нервно улыбаюсь и тут же в который раз заливаюсь слезами. И в этот момент мне плевать, знает ли Алекс, что я чувствую, или нет. Единственное, чего я хочу, – это чтобы он вернулся и сказал, что мне теперь делать, пообещал, что все будет хорошо, и больше никогда не оставлял одну. Карл сжимает мою руку и шепчет, что Алекс знает, как сильно я его люблю, но я мотаю головой; мне хочется, чтобы он замолчал. Странно, но я сама предлагаю вернуться в похоронное бюро. Бренда наверняка волнуется. Да и нехорошо с нашей стороны – вот так взять и оставить ее одну в этом зале, переполненном незнакомыми людьми и их слезами.

Мы с Жаном, Карлом и Брендой терпеливо выслушиваем всех, кто пришел проводить Алекса в последний путь. Еще воспоминания, еще слова, которые не имеют ни малейшего смысла, но мы все равно слушаем: может, так даже лучше – и что кома была слишком глубока, и что он не захотел обременять родных… И, конечно, неизбежное «Время лечит!». Вздор! Завтра я по-прежнему буду одинока. Жан выглядит растроганным, а я – я не могу бесстрастно выслушивать все эти заранее заготовленные фразы. Меня душит гнев. Это сильнее меня: я чувствую себя покинутой. Если бы Алекс любил меня по-настоящему, он бы вернулся к жизни. Победил бы ко́му и снова был бы со мной. У него было для этого множество причин.

Один за другим друзья прощаются. Последним уходит Жан. Мне становится чуть легче. Больше не нужно выглядеть сильной и выслушивать глупости. И вот, когда я уже надеюсь уйти подальше от этого гроба, Бренда просит дать ей еще немного времени, чтобы побыть с Алексом. Мы с Карлом отходим в сторону, чтобы не мешать, но перед нами предстает настолько душераздирающее зрелище, что я предпочла бы этого не видеть. Я не могу смотреть на слезы Бренды, я чувствую, что ее, как и меня, снедает тоска. И ничего с этим не поделаешь – перед лицом смерти все мы слабы и беззащитны.

Я поворачиваюсь спиной к ее горю, которое она так безудержно изливает, из страха последовать ее примеру. И что бы от этого изменилось? Ничего. Никто не может вернуть нам Алекса. Что бы мы сейчас ни делали и ни думали – все тщетно.

Глава 3

Секрет

Утром я долго лежу в постели и смотрю в потолок. Была бы моя воля, я бы вообще не вылезала из-под одеяла и объедалась снотворным, чтобы забыть о том, что Алекса больше нет. Было бы хорошо пожить в неопределенности, в некоем подобии комы, до тех пор, пока страдания не иссякнут…

Ровно в девять звонит Жан и говорит, что мог бы зайти и обсудить, что делать дальше. Я выдумываю массу причин, только бы он не приходил: что мне нужно позаботиться об Эвансах и привести в порядок квартиру. Я не хочу его видеть, не хочу думать и принимать решения. Без Алекса будущее – понятие абстрактное, и я еще не готова сделать шаг ему навстречу.

Я брожу по квартире кругами. Всё, Алекс ушел и больше никогда не вернется… А мне-то что теперь делать? Ответа на этот вопрос я не нахожу. Обычная утренняя рутина немного отвлекает: я пью кофе, принимаю душ, одеваюсь. Но все вокруг напоминает об Алексе, и душевная боль снова выходит на первый план. Я снова пла́чу.

Так дальше продолжаться не может. Я решительно собираю все его вещи. Это занятие занимает мои мысли на протяжении целого часа. Мы почти всегда проводили время в квартире у Алекса, поэтому картонная коробка полупуста: там несколько предметов одежды, диски, книга, две фотографии в рамках и зубная щетка. Это слишком много и слишком мало. С каждым предметом связаны месяцы воспоминаний. Я не могу оставить все это у себя. Сделай я так, и эта коробка превратилась бы в бомбу замедленного действия. Лучше уж спрятать ее в надежном месте. Повинуясь минутному порыву, я выхожу из квартиры и еду на квартиру Алекса.

Бренда встречает меня с улыбкой облегчения. Она не смогла ко мне дозвониться, я тоже не звонила, и это ее встревожило. Моя вина: поговорив с Жаном, я перевела телефон в беззвучный режим, чтобы хоть какое-то время ни на что не отвлекаться. Прямо с порога я протягиваю Бренде коробку с личными вещами ее сына.

– Я подумала, что… может, вам…

Я обрываю фразу на полуслове. И зачем я только приехала? Эти вещи не представляют для нее ни малейшей ценности. Дрожащими руками я прижимаю коробку к груди и бормочу извинения, но Карл берет ее у меня и кладет на кресло. Странно, но у меня ощущение, что, отдавая вещи Алекса его матери, я рву с ним отношения. А может, так оно и есть, только я сама этого еще не осознала? Единственное, чего мне сейчас хочется, – это как можно скорее прогнать горе и боль из своей жизни.

Из опасения, что Бренда неверно истолкует мой поступок, я пытаюсь объяснить, что мне невыносимо тяжело видеть эти вещи у себя в квартире и что ей, возможно, захочется взять что-нибудь на память о сыне домой, в Англию. Карл перебивает меня, говорит, что он все понял, и тут же советует мне еще раз подумать: не буду ли я потом жалеть, что отдала все? Я не знаю. Разве так не проще будет забыть? Поставить крест на счастливых мгновениях, которые мы с Алексом пережили вместе, убедить себя в том, что это был сон и только…

Когда молчание становится обременительным, я решаю уйти.

– Что ж, мне пора…

Бренда хватает меня за руку. Она говорит, что сварила суп, и приглашает меня пообедать с ними. Не дожидаясь ответа, она увлекает меня в кухню. Я не противлюсь. Во-первых, потому что ничего не ела со вчерашнего вечера, во-вторых – потому что мне совершенно не хочется возвращаться домой, где меня ждет одиночество. Я с аппетитом съедаю две тарелки супа, и, чтобы разрядить обстановку, мы беседуем на отвлеченные темы, не связанные с Алексом.

Под конец трапезы Бренда заводит разговор о том, чем она занимает себя после смерти мужа. В основном речь идет о работе на добровольных началах. Она ведет кулинарные курсы, помогает детям делать уроки. Еще Бренда рассказывает о своем литературном кружке и еженедельных посиделках с соседями, с которыми она играет в бридж. Об игре она говорит долго и увлеченно. Карл, со своей стороны, сообщает то, что мне и так известно: когда умер отец, семейный бизнес перешел к нему, и вот уже пять лет он отдает этому все силы. Можно подумать, что Карлу не очень хочется рассказывать о сети отелей, которой он руководит. По его словам, бо́льшую часть времени он проводит на совещаниях, обсуждая финансовые показатели и маркетинг.

– А ты, Шарлотта? В какой сфере работаешь ты?

В устах Бренды вопрос звучит в высшей степени доброжелательно, и все же он мне неприятен. Мне стыдно признаться, что невеста их Алекса – простая официантка в кафе. Наверное, они уже знают об этом, потому что не выказывают удивления, когда я отвечаю. Следуют вопросы, хорошо ли я умею варить кофе и нравится ли мне моя работа. Я как-то забываю о предрассудках, которые они могут иметь на этот счет, и рассказываю о своей хозяйке, коллегах и любимых клиентах – тех, кто смешит меня анекдотами и по ком я, как выясняется, успела соскучиться.

Любопытство Бренды невинно, и все же я теряюсь, когда она спрашивает меня о моей семье. Вчера никто из моих родственников не пришел на похороны, чтобы меня поддержать, и ее недоумение по этому поводу вполне понятно. С минуту над столом висит неловкое молчание. Чтобы спасти меня из затруднения, Карл говорит матери, что мне, возможно, не хочется об этом говорить, но я перебиваю его и, не вдаваясь в подробности и надеясь, что больше эту тему мы поднимать не будем, произношу:

– Моя мама умерла, а остальные родственники… они живут на другом конце света. Я давно с ними не общалась.

На самом деле я вообще не поддерживаю с ними связь. Пять лет назад, когда мама, у которой был рак, ушла из жизни после долгих мучений, я все бросила и перебралась в Монреаль с семью сотнями долларов, которые у меня оставались.

Бренде кажется, что этого недостаточно, и она проявляет настойчивость. Спрашивает, где расположен «другой конец света» и вижусь ли я с отцом. За исключением истории о болезни матери, я привыкла рассказывать о своей жизни без эмоций, но сегодня она кажется мне совсем уж печальной. Дело в том, что я даже не знаю, кто мой отец. Мама так и не захотела мне о нем рассказать. «Он ушел задолго до твоего рождения. Поверь, без него намного лучше», – говорила она каждый раз в ответ на мои расспросы. Думаю, в наших краях он был проездом и уехал, так и не узнав, что мама забеременела.

Когда же я говорю о «другом конце света», то подразумеваю городок Санкт-Иларион в регионе Шарлевуа. Эвансы, конечно, понятия не имеют, где это, но я уточняю, что от этого городка до Монреаля пять часов езды, и они понимают, что это далеко. И с точки зрения географии, и для меня лично, потому что, покинув это место, я больше никогда туда не возвращалась.

Бренда спрашивает, почему я уехала, и я просто отвечаю, что пришла пора взять жизнь в свои руки. Я умалчиваю о том, что моя тетя терпеть меня не может и всегда считала, что моей матери нужно было сделать аборт. Это из-за меня ее сестра в двадцать четыре года стала матерью-одиночкой, без диплома и без будущего. Другими словами, загубила свою жизнь. На протяжении многих лет ей приходилось работать на двух работах, чтобы оплачивать счета, а когда дела наши пошли наконец на поправку, у нее обнаружили рак. Почти шесть лет мама боролась, но силы таяли, и в конце концов она умерла.

То еще удовольствие – рассказывать об этом, когда настроение у всех и так на нуле. Я встаю, чтобы убрать со стола и чтобы не видеть сочувственных взглядов. Мой рассказ Эвансы выслушали молча, и теперь они следят за мной глазами, словно я забыла упомянуть одну существенную деталь – конец истории и связанные с ним надежды. Конечно же, я об этом не забыла, но молчу и начинаю перемывать посуду. Помню, как Алекс, услышав об этом, сказал: «Вау! Ты очень сильная!» Ему не верилось, что я смогла перечеркнуть прежнюю жизнь и никогда больше к этому не возвращаться. В Монреале я создала себя с нуля. Почти так же, как он.

– Ты сможешь приехать в Англию? – спрашивает у меня Карл.

– Какая чудесная мысль! – подхватывает Бренда. – Ты обязательно должна приехать к нам на Рождество! Путешествие пойдет тебе на пользу.

Я закручиваю кран и оборачиваюсь к ним, пытаясь понять, о чем вообще идет речь. Карл тянется за билетами на самолет, которые Алекс купил заранее, когда мы определились с планами на зимние праздники.

– Ты приедешь на Рождество, – решает он.

Я потираю брови и качаю головой. Зачем мне лететь в Англию без Алекса? Совершенная бессмыслица! Но Бренда настаивает:

– Билет у тебя уже есть! Соглашайся и приезжай к нам, в Саутенд[2]. Карл покажет тебе Лондон…

Ее сын подходит ко мне, кладет купленный на мое имя билет на барную стойку и постукивает по нему, привлекая мое внимание. Честно говоря, я бы с огромным удовольствием исчезла сейчас из этой реальности, перенеслась бы в другую. И эта поездка уже не имеет того смысла, который мы с Алексом в нее вкладывали. Он хотел, чтобы мы поехали в Англию вместе, хотел познакомить меня со своей семьей и объявить о том, что мы собираемся пожениться. Стоит мне об этом вспомнить, как на глаза снова наворачиваются слезы. Встречу ли я когда-нибудь такого же замечательного мужчину, как Алекс?

Мое продолжительное молчание делает атмосферу в комнате прохладнее, но я ничего не могу с собой поделать: мне грустно. И эта грусть омрачает все вокруг меня. По идее предложение Эвансов должно меня обрадовать, ведь это было бы мое первое большое путешествие, но полет в Англию без Алекса представляется мне бессмысленной затеей. Он умер, и с его родными меня теперь вообще ничего не связывает. Скоро они уедут и забудут обо мне. Быть может, это к лучшему? Зачем удерживать их там, где Алекс провел последние годы жизни? Не лучше ли им уехать и оплакивать сына среди родных? Недолго думая, я отодвигаю от себя билет и предлагаю его продать. Бренда поджимает губы, но в ее словах нет и намека на упрек:

– Может, ты все-таки об этом подумаешь? А пока нам нужно обсудить еще один вопрос…

Она встает, подходит к барной стойке и опирается на нее локтями – так, что мы оказываемся лицом к лицу. Бренда перечисляет имущество Алекса по пунктам: квартира, автомобиль, доля в бизнесе, банковский счет… Жестом я прошу ее замолчать. Я не хочу слушать о том, что Алекс оставил после себя, потому что этого слишком мало, и еще потому, что это не имеет ко мне никакого отношения.

– Мы хотим отдать тебе все, что у него было! – заявляет Карл.

– Алекс хотел бы, чтобы все осталось тебе, – говорит Бренда. – Вы ведь собирались пожениться…

Я принесла им вещи Алекса, втайне надеясь, что это поможет мне не думать о нем, а его мать и брат говорят, что все, что ему принадлежит, должно остаться у меня! Я пячусь до тех пор, пока не упираюсь спиной в кухонный стол, а потом отворачиваюсь, чтобы не видеть их лиц. Голова опять идет кругом, и приходится закрыть глаза, чтобы все вокруг перестало дрожать и раскачиваться. Бренда говорит быстро – о том, что я заботилась о ее сыне, что мы с Алексом в ближайшем будущем планировали жить вместе…

– Мама, прошу, перестань! – обрывает ее Карл.

От его восклицания я вздрагиваю и вдруг понимаю, что по выражению моего лица видно, как мне сейчас плохо. Карл хватает меня за плечи и хочет усадить на стул, но я произношу едва слышно:

– Мне нужно домой. Я плохо себя чувствую.

Он просит меня остаться, но я упрямо направляюсь к двери. Наконец на ватных ногах выхожу в прихожую. Мне ужасно плохо, и как в таком состоянии я собираюсь вести машину – загадка, но я решаю, что посижу в авто, пока головокружение не пройдет. У себя дома я смогу побыть одна, перевести дух, и мне не придется постоянно говорить об Алексе и о том немногом, что он после себя оставил.

Дрожащей рукой я хватаю пальто, оно выскальзывает, и я ловлю его за полу так неуклюже, что содержимое карманов высыпается на пол. Кровь застывает у меня в жилах. Я падаю на колени и начинаю собирать свои вещи. Отталкиваю Карла, который присел рядом, чтобы мне помочь, и спешу сунуть обратно в карман вместе с пригоршней монет то, чего им ни в коем случае нельзя видеть.

Собираю остаток сил, встаю и делаю шаг к Карлу, который держит в руках мое пальто. Бренда смотрит на меня внимательно, и этот взгляд пронизывает меня, словно рентгеновский луч. Я хватаю ртом воздух. Быстро на лестницу, а то я упаду без чувств прямо тут! Но прежде, чем я успеваю надеть пальто, в прихожей звучит приглушенный голос Бренды:

– Ты беременна!

Услышав это, Карл отшатывается и прижимает к груди мое пальто. В его взгляде – изумление. Мне хочется закрыть глаза, исчезнуть или хотя бы потерять сознание, но нет – я понемногу прихожу в чувство.

Бренда ждет, что я что-то скажу, а я, не сводя глаз с входной двери, мысленно проклинаю себя за то, что не выложила из кармана тест на беременность. Только бы не встретиться ни с кем из них взглядом! Почему, ну почему я не выбросила его еще тогда, когда Алекс перестал бороться за жизнь?

– Он знал?

Когда Бренда задает этот вопрос, мне хочется разрыдаться. Глаза наполняются слезами, и я ничего не могу с этим поделать. Нет, Алекс не знал. Если только он не слышал мои слова сквозь забытье, но какая теперь разница, ведь этого оказалось недостаточно для того, чтобы он ко мне вернулся… Ни мои мольбы, ни будущий ребенок, ни мать с братом не смогли удержать его в этом мире.

Глотая слезы, я мотаю головой. Бренда обнимает меня, и я прижимаюсь лицом к ее плечу. Что я наделала? Ответив на вопрос, я тем самым подтвердила факт своей беременности. В горле у меня застревает комок. Я медленно выпрямляюсь, бормочу, что не желаю об этом говорить, что я не готова и, самое главное, не хочу все усложнять…

– О каких сложностях ты говоришь? – возражает мать Алекса, утирая слезы. – Шарлотта, это же настоящее чудо!

Бренда произносит это слово с таким волнением, что на меня снова наваливается тоска. Как она может радоваться, ведь Алекс только-только умер? Я отворачиваюсь, чтобы не видеть обращенного ко мне лучистого взгляда. Мне страшно. И я не хочу давать Бренде надежду. Я хватаюсь за пальто, которое до сих пор держит Карл, и тяну его на себя. Вопреки моим ожиданиям, он не противится. Карл все еще под воздействием шока – стоит приоткрыв рот и не сводит с меня глаз.

– Шарлотта, не уходи! – просит Бренда, пока я надеваю пальто. – Нам нужно все обсудить!

Она тянется ко мне, чтобы помочь раздеться, но я решительно направляюсь к входной двери. Тогда Бренда хватает меня за рукав и смотрит полными слез глазами. Я знаю, чего она хочет: чтобы я сказала что-нибудь хорошее, чтобы не убивала надежду, которая только что зажглась в ее душе. Но с моих губ срывается:

– Бренда… Я не знаю, что сказать…

– Скажи, что ты родишь этого ребенка! – просит она.

Тут Карл наконец приходит в себя и ласковым, но твердым тоном просит мать оставить меня в покое. Он объясняет, что у меня сейчас масса забот, мне нужно во всем разобраться и это нормально, что я не хочу пока об этом говорить. Потом предлагает мне отдохнуть немного дома, успокоиться, а затем приехать к ним на ужин. Я качаю головой и повторяю, что не готова принимать решение, но Карл делает вид, будто не слышит.

– Мы не станем тебя ни к чему принуждать. Шарлотта, мы только хотим тебе помочь.

Он смотрит на мать, словно ожидая подтверждения, и Бренда кивает, вторит его словам, а напоследок говорит:

– Я уверена, мы все решим!

Я нащупываю у себя за спиной входную дверь и выскальзываю на лестничную площадку, так и не ответив на приглашение. С грохотом сбегаю по ступенькам, прячусь в машине, несмотря на холод, опускаю стекла на всех окнах и завожу двигатель. Я задыхаюсь. Мне нужен воздух. Я не уверена, что приеду сюда снова. У меня просто не хватит выдержки, чтобы растоптать надежду, которую я сама же посеяла в сердце Бренды. И я не могу понять, как ей удается находить положительные моменты там, где их нет.

Глава 4

Трудный выбор

На часах почти шесть, когда я решаюсь наконец позвонить в дверь квартиры Алекса. По меньшей мере двадцать минут я топталась у подъезда, размышляя, что скажу Бренде. Ей и без того плохо, она потеряла сына… Черт бы побрал этот тест на беременность, который я таскала с собой в надежде на то, что Алекс очнется!

Увидев меня на пороге, Карл вздыхает с облегчением. По всей вероятности, он боялся, что я не приду. Карл приглашает меня в дом, помогает снять пальто, говорит о том, как рад, что я не передумала. Он произносит слова быстро, беззаботным тоном. Рассказывает, что Бренда приготовила столько жаркого, что его хватит на целую армию. В квартире и вправду приятно пахнет жареным мясом, и у меня, несмотря на легкое недомогание, текут слюнки. Словно издалека я слышу собственный голос:

– Дело в том, что… я заскочила на минутку.

Карл отвечает со смехом:

– Ты останешься на ужин! Один я со всем этим не справлюсь!

Выражение лица у него самое дружелюбное, слова – тоже. Я позволяю проводить себя в кухню, где Бренда заканчивает последние приготовления. Она обращает ко мне свое улыбающееся лицо и говорит, что ей нужно еще пять минут – осталось украсить торт шоколадом. Карл наклоняется ко мне и заговорщицким тоном повторяет, что я непременно должна остаться на ужин и помочь ему съесть эту гору еды.

– Это всего лишь торт, а никакая не гора! – смеясь отмахивается от него Бренда.

Они подтрунивают друг над другом, и мне это нравится. Незаметно для себя я усаживаюсь за барную стойку напротив Бренды и начинаю рассматривать торт. Она заводит разговор о Монреале, спрашивает, смогу ли я провести для них экскурсию по городу до их отъезда. Карл кладет на стойку путеводитель и показывает мне обведенные карандашом места на карте города – Ботанический сад, китайский квартал, Старый порт. Мы болтаем о том о сем, о городе и его достопримечательностях в такой дружелюбной атмосфере, что я забываю, зачем, собственно, пришла.

Готовит Бренда прекрасно, и я делаю над собой усилие, чтобы не съесть до последней крошки все, что она кладет мне на тарелку. Время от времени я посматриваю и на торт, который благоухает на барной стойке, но что-то подсказывает мне, что дискуссия, которой я так боюсь, начнется раньше, чем я успею его попробовать. Все-таки удивительно, как меняются люди, когда наступает момент для серьезного разговора: в комнате повисает неловкое молчание, и Бренда взглядом ищет у сына поддержки. Карл тут же начинает убирать со стола, словно освобождая пространство для слов. Бренда ждет, пока он вернется на место, и только потом поворачивается ко мне. Этого времени достаточно, чтобы меня охватила нервозность. И я выдаю свою тираду, словно опасаясь, что они, со своими добрыми намерениями, не дадут мне сказать:

– Бренда, я не могу оставить ребенка. Это невозможно.

Я замолкаю, чтобы перевести дыхание. Сказала несколько слов, а ощущение такое, будто пробежала марафон. Да, торт я так и не попробую… Я встаю из-за стола, но Бренда накрывает мою руку ладонью и смотрит умоляющим взглядом:

– Пожалуйста, удели нам еще десять минут!

У меня подгибаются колени, и я сажусь на место. Жду. Слушаю. Бренда обрисовывает ситуацию – она понимает мои опасения: у меня нет семьи, смерть Алекса стала для меня тяжелым ударом. Она говорит о страхе, который я должна испытывать при мысли о том, что могу сделать ту же ошибку, что и моя мать когда-то, ведь ребенок требует больших затрат, а зарабатываю я не так уж много.

– Мы хотим тебе помочь, – подводит итог Бренда.

Слова быстро слетают с ее губ – наверное, она боится, что я уйду прежде, чем она успеет договорить. И вдруг она заводит речь совсем о другом: Алекс, конечно же, хотел бы, чтобы я оставила ребенка, потому что это – подарок Небес. Вероятно, Бренда надеется, что этот аргумент меня растрогает, но этого не происходит. Откуда мне знать, чего хотел Алекс? Мы с ним никогда не говорили о детях.

– Шарлотта, это чудо, как ты не понимаешь? Алекс продолжает жить!

Бренда смотрит на мой живот, скрытый столом, словно это может придать ее словам бо́льшую значимость, но я отворачиваюсь. Что бы она ни говорила, Алекс умер, и этот ребенок не вернет его. Карл накрывает ладонью мою руку, и мое внимание переключается на него.

– Шарваз, у нас есть деньги.

Я отвечаю самым сердитым взглядом, какой только имеется у меня в запасе, и намереваюсь встать. Карл хватает меня за руку, чтобы удержать, и спешно добавляет: они очень хотят мне помочь, и все, что от меня требуется, – это сказать, что мне нужно. Я неловким движением сбрасываю его руку и гневно ударяю по столу кулаком:

– Единственное, что мне нужно, – это Алекс!

Все мое существо сотрясается от неописуемой ярости, и, пользуясь моментом, я проговариваю все, что у меня на сердце: что Алекс не имел права меня бросать, что он обещал быть со мной, и вот я снова оказалась одна на белом свете! И категорично заявляю: я не желаю жить как моя мать! Очень трудно растить ребенка, когда тебе некому помочь. Я это знаю, я это испытала на собственной шкуре.

– Но ты не одна на белом свете! – перебивает меня Бренда. – Этот ребенок – Эванс, и теперь мы – твоя семья.

Ее голос дрожит, и по тому, как она всхлипывает, я понимаю, что мои слова ее обидели. В кухне ненадолго устанавливается тишина, потом Карл предпринимает попытку несколько смягчить мои слова. Он поясняет матери, что здесь, в Монреале, у меня никого нет и она не может знать, каково это – никогда не иметь семьи. Бренда приводит свои доводы, заверяет меня, что с удовольствием станет меня навещать и могла бы даже нанять для меня помощницу по дому. Я слушаю их и молчу, как будто это совершенно меня не касается.

Не знаю почему, но Бренда вдруг начинает плакать. Может, это из-за того, что я не отвечаю, но я не нахожу в ее словах утешения. Наоборот, мне трудно выносить ее шумные излияния. Не успели мы похоронить Алекса, как разразилась новая драма! У меня такое чувство, будто, избавившись от ребенка, я во второй раз разобью ей сердце, и, честно говоря, я не уверена, что у меня хватит на это силы воли… И вот, все еще стоя у стола, я говорю шепотом:

– Послушайте, Бренда… Я еще раз все обдумаю.

Несколько долгих секунд она смотрит на меня заплаканными глазами, чтобы убедиться в моей искренности. После чего следует вопрос: я говорю это только потому, что хочу получить отсрочку, или же вправду намерена рассмотреть проблему со всех сторон? Я тяжело вздыхаю. Единственное, чего я хочу, – это чтобы больше никто не плакал. Разве мало мне горя после смерти Алекса? И не проще ли решить все проблемы одним махом, пока они не усугубились? Это печально, но я вижу ситуацию именно в таком свете: ребенок – слишком тяжелая ноша, и я не готова размышлять о нем всерьез. Но сказать это им в лицо я не могу, поэтому даю тот ответ, который Эвансы хотят услышать:

– Мне нужно немного времени, чтобы обо всем подумать.

– Конечно, тебе нужно подумать!

Бренда вскакивает со стула, заключает меня в объятия, благодарит снова и снова. Это так трогательно, что я спрашиваю себя: уж не прозвучало ли за столом что-то такое, чего я говорить не собиралась? Ее бурная эмоциональность меня смущает, но и отстраниться сейчас было бы невежливо. Угадав мое состояние, Карл просит мать оставить меня в покое. Глядя на нее, он, похоже, тоже испытывает некоторую неловкость, отчего атмосфера в комнате не становится менее напряженной. Наконец Бренда меня отпускает, рассыпается в извинениях и подает на стол шоколадный торт. Наверное, он очень вкусный, но я этого не ощущаю. Во рту у меня стоит привкус слез…

Я выхожу из квартиры Алекса в десять вечера. Карл провожает меня до машины. Пока мы спускались, он не проронил ни слова, лишь когда я открываю дверцу, он говорит:

– Шарлотта, спасибо за то, что пришла.

Не знаю почему, но я истолковываю это как попытку завязать разговор. Я закрываю дверцу и поворачиваюсь к Карлу лицом.

– Почему ты не стал уговаривать меня оставить ребенка, как это делала твоя мать?

Он раздумывает над ответом так долго, что я спрашиваю себя, а понял ли Карл мой вопрос. И вдруг он выдает такое количество слов, какого я за все это время от него не слышала: что его мать очень хочет этого ребенка, что она готова на все, лишь бы я его оставила, но единственное, что по-настоящему важно, – это чтобы я была уверена в своем решении.

Мне не очень приятно это слышать. Его слова напоминают мне о том, какая на мне лежит ответственность. Почему Карл не пытается меня уговорить? Словно почувствовав мою тревогу, он кладет руки мне на плечи и, глядя в глаза, произносит:

– У тебя есть выбор, Шарлотта. Решений может быть несколько.

И Карл начинает перечислять: сделать аборт, оставить ребенка себе, отдать его на усыновление, положить в корзинку и пустить по реке, продать через Интернет (по его словам, масса людей готовы заплатить за ребенка большие деньги). Потом выпячивает грудь и шутливо добавляет, что гены у Эвансов отличные. Все это – полнейший абсурд, но ему удается меня рассмешить. После стольких драм так приятно хоть чуточку сбросить напряжение!

Мой смех затихает, и мы какое-то время молча стоим в темноте. Я отвожу глаза и спрашиваю:

– Как ты думаешь, я должна его оставить?

Карл прислоняется спиной к машине, поджимает губы. Следует продолжительное молчание, словно ему есть над чем поразмыслить. Но ответ я получаю простой:

– Не знаю.

Я бы предпочла услышать, что он обо всем этом думает. Пускай скажет, что мне делать, потому что сама я… Словом, у меня никак не получается заглянуть дальше настоящего момента.

– А ты хочешь этого ребенка?

– Проклятье! Карл, ты думаешь, это так просто?

– Ну да. Думаю, да.

Мои руки безвольно повисают вдоль тела, и, не будь они так хорошо прикреплены к плечам, наверное, отвалились бы и упали на асфальт. На короткий миг чувство, с которым я не могу совладать, меня ослепляет, и это чувство – гнев. Я срываюсь на крик:

– Ты думаешь, это просто – одной растить ребенка?

Слова ранят мне горло, как лезвие бритвы, в глазах снова начинает щипать. Я нащупываю дверцу, с усилием ее открываю, но Карл не дает мне сбежать. Он захлопывает дверцу, хватает меня за руку и пытается повернуть так, чтобы мы снова оказались лицом к лицу.

– Шарлотта, ты не понимаешь!

– Отпусти меня!

– Принять решение просто, потому что тебе не придется воспитывать этого ребенка одной!

Я настолько ошарашена, что отвечаю на это нервным смешком, и слезы, которые я столько времени сдерживала, выплескиваются наружу. А Карл говорит быстро-быстро:

– Если ты хочешь этого ребенка, я тебе помогу. Если ты его не хочешь, я все равно тебе помогу. Все на самом деле просто! Шарлотта, что бы ты ни решила, ты можешь на меня рассчитывать. Выход есть всегда.

В груди у меня все сжимается, и я смотрю на него с удивлением. Эту фразу я часто слышала от Алекса: «Выход есть всегда». Плач переходит в рыдания, и Карл прижимает меня к себе. А ведь я целый день молилась о том, чтобы Алекс послал мне знак! И вот я слышу из уст брата его слова! Что это? Может, тот самый знак? Я не знаю, что обо всем этом думать. Так да или нет?

Карл поглаживает меня по спине и нашептывает свое, уже ставшее привычным, «это пройдет», от которого у меня мороз пробегает по коже. Я трясу головой и выкрикиваю:

– Нет, не пройдет!

И, упираясь лбом Карлу в плечо, обрушиваю на него поток сожалений и упреков. Его брат – последний мерзавец! Какое он имел право так со мной поступить? Он обязан был проснуться, когда я сказала, что беременна! Как он посмел бросить меня в таком состоянии? Мне страшно… Я совсем одна, и я не знаю, что надо делать, чтобы ребенку было хорошо. А мать Алекса все время давит на меня, чтобы я согласилась…

Не знаю, понял ли Карл хотя бы половину моих слов, потому что я бормочу по-французски ему в плащ, но он все так же меня обнимает и молча гладит по волосам. Я повторяю одну и ту же фразу много раз, словно звучание этих слов способно утешить, но сейчас, разумеется, не тот случай. В конце концов я замолкаю, а дилемма, которая раздирает меня на части, остается. И еще остается печаль.

Когда наступает затишье, Карл обнимает меня крепче, словно хочет защитить от чего-то, что так и не происходит. Это приятно, и наше молчание для меня ценнее, чем все слова во вселенной.

Я делаю шаг назад, высвобождаясь из объятий Карла, сбивчиво извиняюсь за свою истерику, но он мотает головой, делает мне знак замолчать и тихо говорит, что это не важно, что я просто очень устала и нуждаюсь в отдыхе. Карл прав: вся эта история заставила меня порядком понервничать.

– И надо же было твоей матери увидеть этот чертов тест на беременность! – шепчу я, сжимая кулаки.

– Нет! Пожалуйста, не говори так!

Судя по всему, мои слова его взволновали. Карл качает головой и снова говорит, что мне не придется переживать это испытание в одиночку. Он говорит почти то же самое, что и Бренда: что этот ребенок – радость, ниспосланная нам в нашем горе, это – чудо, подарок Небес. Я закрываю глаза, обхватываю голову руками. Я не хочу этого слышать. Что я могу дать своему малышу? И зачем он мне вообще нужен теперь, когда нет Алекса? Я не хочу быть для Бренды источником надежды. Я вообще ничем ни для кого не хочу быть!

– Шарлотта, я на твоей стороне. Ты не одна. Мы тебе поможем.

Карл берет мою руку, поднимает ее так, чтобы я увидела обручальное кольцо, повторяет, что я больше никогда не буду одинока. Мой ум отказывается воспринимать его слова, но Карл настаивает, опровергает все мои протесты: Алекс хотел бы, чтобы его мать и брат обо мне позаботились, чтобы они помогли мне растить его малыша. Он не хотел умирать, просто смерть оказалась сильнее, иначе он бы обязательно вернулся. Ради меня. Ради ребенка. У меня возникает ощущение, что Карл говорит то, что мне хочется услышать. Это ли знак, которого я ждала? Может, Алекс и вправду пытается помочь мне оттуда, где он сейчас находится? Может, не в его силах было вернуться и таким образом он хочет навести порядок во всем том бардаке, который остался после него в моей жизни? Может, тестовая полоска все-таки неслучайно выпала из кармана моего пальто? Это сильнее меня, мне хочется в это верить. Это выше моих сил – представить, что все в этом мире утратило смысл, что смерть Алекса была бессмысленной!

Карл наклоняется ко мне, потом присаживается на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне:

– Ты слишком устала, чтобы об этом думать. Поезжай домой, поспи. Шарлотта, никто не станет торопить тебя с выбором.

Его слова меня огорчают. Я бы предпочла вернуться домой с готовым решением, с планом действий или с надеждой, но ничего этого у меня нет. Все, что было сегодня сказано между нами, все эти пролитые мной и Брендой слезы – все бессмысленно. Я по-прежнему нахожусь в исходной точке.

Я смотрю, как Карл открывает дверцу моей машины, а сама в это время застегиваю ремень безопасности. Карл заводит разговор о погоде: на завтра обещают похолодание, так что мне лучше одеться потеплее. Я молча киваю, но он придвигается ближе, чтобы лучше меня видеть, и с тревогой спрашивает, в состоянии ли я вести машину.

Ко мне тут же возвращается выдержка. Я пытаюсь улыбнуться, кладу руки на руль.

– Я буду ехать осторожно.

– О’кей.

Карл выпрямляется, но дверцу не закрывает. Создается впечатление, что ему не хочется меня отпускать. Я заверяю его, что со мной все в порядке, просто мне было бы легче, если бы я вернулась домой, уже зная, что мне делать. Карл снова наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Составь список позитивных и негативных моментов. Уверен, тебе это поможет.

– Не думаю, – тут же возражаю я.

– У тебя есть идея получше?

Я виновато опускаю голову. Нет, идеи получше у меня нет, но я уже знаю, что жизнь без Алекса очень тяжела и у меня не хватит сил заниматься еще и ребенком.

– Я не хочу растить ребенка одна, – повторяю я.

– И все-таки составь список! А я составлю свой, и вместе мы найдем решение.

С улыбкой Карл выпрямляется, легонько постукивает по крыше моего авто.

– Поезжай домой! И спокойной тебе ночи! Будь внимательна на дороге, о’кей?

Я тихонько киваю и на обратном пути, почти до самого дома, думаю об этой затее со списком.

Нет ничего хуже, чем чувствовать себя усталой и в то же время мучиться от бессонницы. С тех пор как Алекса не стало, меня не покидает ощущение, что все вокруг рассыпалось, как от землетрясения, и теперь мне нужно отстраивать это заново. И с чего, скажите, мне начать? Вдобавок ко всему есть проблемы и помимо траура… Мысли о ребенке отвлекают мое внимание, вытесняют воспоминания об Алексе, которые я хотела бы удержать в памяти.

Жан звонит в дверь моей квартиры в восемь утра. Он встревожен, потому что вчера вечером я так ему и не позвонила. Вид у меня наверняка жуткий: я до сих пор в ночной рубашке, к тому же только что меня стошнило и я «выдала назад» все съеденное накануне. Больше всего мне сейчас хочется вернуться под одеяло и подождать, пока пройдет тошнота. Жан шагает прямиком в квартиру, кладет на стол пакет с пирожными, а следом за ним ставит два стаканчика с кофе.

– Этот – без кофеина. – И он указывает на стаканчик пальцем.

Я тянусь за другим стаканчиком, но Жан успевает схватить его раньше и просит перестать дурачиться. Присев на стул, он начинает разговор с того, что в жизни у меня сейчас черная полоса, и это понятно, и что со смертью Алекса многое переменилось, но это не значит, что мне не нужно о себе заботиться. И, конечно, упоминает о ребенке. Мне, должно быть, придется смириться с тем, что теперь это – основная тема. Морщась, я падаю на стул и подношу стаканчик к губам.

– Тебе не кажется, что родственники Алекса имеют право об этом знать? – внезапно задает вопрос Жан.

– Они знают.

Он не ожидал такого ответа и чуть было не пролил кофе, когда пытался поставить его на стол.

– Что? Откуда они могут знать?

Краснея от стыда и через слово обзывая себя идиоткой, я рассказываю ему историю с пальто. И почему только я не выбросила этот тест? Когда Жан спрашивает, что я теперь собираюсь делать, я завожусь с пол-оборота. Полночи я составляла этот список, все свои доводы помню наизусть, так что изложить их не составляет труда: я не могу оставить ребенка, потому что я одинока и потому что у меня нет ни денег, ни семьи.

– А Эвансы?

Я отвечаю на вопрос: Эвансы живут далеко, это не считается. И даже если бы они захотели как-то участвовать в жизни моего малыша, это только усложнило бы ситуацию.

– То есть ты хочешь сказать, что…

Я шумно вздыхаю, не давая Жану закончить. Какими бы железными ни выглядели мои аргументы, сомнения все равно остаются: если я сделаю аборт, меня будет преследовать мысль, что я убила то немногое, что осталось у меня от Алекса, не говоря уже о надеждах Бренды. И что Эвансы уедут к себе в Англию, оплакивая не одного члена семьи, а двух… Смогу ли я жить с таким грузом на совести? Не знаю… Какое бы решение я ни приняла, это будет нелегко. «Нелегко» – это слово постоянно крутится у меня в голове.

– Шарлотта, ты ведь не сделаешь аборт? Мы оба знаем, что Алекс хотел бы, чтобы этот ребенок родился!

– Алекс умер! Если он хотел этого ребенка, то мог бы остаться в живых!

Я срываюсь. Легко Жану говорить! И вообще, почему все вокруг считают, будто вправе диктовать, что мне делать с этим ребенком? Если бы я могла, я бы вырвала его из своего чрева, положила бы на стол, и тем, кто знает, как с ним надо поступить, осталось бы только забрать его и дать ему лучшую жизнь, чем была бы у него, останься он со мной.

– Шарлотта, я тебе помогу!

Я отмахиваюсь, даже не попытавшись вникнуть в сказанное. Почему Жан должен мне помогать? Все это не имеет к его жизни ни малейшего отношения. Я могу понять, почему Бренда так заинтересована в рождении малыша, которого я ношу под сердцем, – в нем частичка Алекса, но слова Жана не производят на меня ни малейшего впечатления. Однако не его мне сейчас важно убедить, а Карла.

Мои мысли разбегаются. Бренда уже вырастила двух сыновей, и наверняка она лучше сумеет позаботиться о моем малыше… Нет, я этого не хочу. Не спорю, я не смогу обеспечить своего ребенка всем самым лучшим, и все же я слишком эгоистична, чтобы отдать его на воспитание кому-то другому. Больше всего я бы хотела, чтобы это дитя никогда не вышло из меня. Или пусть бы я поносила его еще несколько месяцев или лет, пока не буду готова… Насколько бы это упростило дело!

Жан говорит и говорит, но я его не слышу. Я перебираю в уме пункты из своего списка. Ищу что-нибудь сильное, неопровержимое. Что дало бы мне уверенность. И ничего не нахожу. Со вчерашнего вечера меня преследуют мысли о моей матери. Ей бы жилось намного проще, если бы не родилась я. Думала ли она когда-нибудь, что совершила ошибку? Сожалела ли, что не сделала аборт?

А я? Смогу ли я жить, зная, что избавилась от последнего подарка, сделанного мне Алексом? Я тереблю пластиковый стаканчик с кофе, мысленно ища ответ на вопрос, который до этой минуты не решалась себе задать: хватит ли у меня духу сделать аборт? Смогу ли я уничтожить частичку Алекса, которая живет в моем лоне? Думаю, это проще сказать, чем сделать…

Если бы я могла выбирать, я бы предпочла, чтобы Небеса не делали мне такого подарка или чтобы он исчез без каких бы то ни было усилий с моей стороны.

Глава 5

Список

– Я сделала то, что ты просил! – говорю я, вихрем врываясь в квартиру Алекса.

Вежливо улыбаясь, Карл дает мне пройти и следит за мной взглядом, пока я не останавливаюсь в центре гостиной. В дверном проеме появляется Бренда, в руках у нее какие-то документы. Она здоровается со мной, но, сообразив, что я пришла отнюдь не для того, чтобы сообщить ей приятную новость, мрачнеет. Судя по ее виду, Бренда готовится к худшему. Я тоже нервничаю, но на мое настроение влияет целая куча событий, которые не имеют к ней никакого отношения – недосыпание, нехватка кофеина и, конечно, желание как можно скорее решить этот вопрос раз и навсегда. Стараясь не демонстрировать раздражение, я поворачиваюсь к Бренде и объявляю, что хотела бы побеседовать с Карлом наедине.

– Что-то случилось? – спрашивает она.

Карл жестом просит мать выйти, однако Бренда не торопится. Складывается впечатление, будто она надеется, что я передумаю и позволю ей остаться.

– Я написала список, и я не могу оставить ребенка! – Я стараюсь говорить тихо и быстро, чтобы Бренда не услышала из другой комнаты.

– О чем ты? Шарлотта, я не могу понять, что ты несешь!

Карл смотрит на меня, словно я сошла с ума, хотя, возможно, он не так уж и не прав: в голове у меня каша, и сколько бы я ни пыталась рассуждать, к окончательному выводу я так и не пришла. Я пытаюсь объяснить ход своих мыслей, все время сбиваюсь и в конце концов выдаю, что деньги в моем случае, конечно, играют большую роль, поскольку на ребенка нужно много тратить, а у меня нет ничего, и честно признаю́сь, что, сделав аборт, впоследствии могу об этом пожалеть. Но мне придется пойти на этот шаг, потому что положение у меня безвыходное. Я не готова к таким испытаниям. У меня нет времени, и, может статься, материнского инстинкта тоже нет. Откуда мне это знать, ведь я никогда не имела дела с грудными младенцами.

Фразы получаются обрывочные, и, в сущности, мне плевать, понимает Карл, что я говорю, или нет. Я просто хочу повернуть разговор в нужное мне русло, прежде чем он озвучит свои аргументы. Нужно, чтобы Карл помог мне убедить Бренду… Нелегко будет устоять перед ее просьбами, и особенно – перед ее слезами.

Истощив запас доводов, я обессиленно опускаюсь на диван и разражаюсь рыданиями. Может, это потому, что за все это время Карл не проронил ни слова, не попытался мне возразить? Он даже ни разу не шевельнулся, словно своими рассуждениями я пригвоздила его к стене. Карл стоит в другом конце комнаты и внимательно смотрит на меня. Наверное, пытается все разложить по полочкам, перевести незнакомые фразы или же просто понять излившийся на него поток бессвязных слов… Когда становится ясно, что я закончила, Карл подходит и садится рядом со мной.

– Шарлотта, я не хотел… Мне очень жаль.

Он кладет руку мне на плечо – осторожно, словно я невероятно хрупкая. В общем-то, так оно и есть, и в тот момент, когда Карл повторяет, что ему жаль, я вдруг раскисаю, как снег на солнце, и падаю в его объятия. Карл гладит меня по волосам и ждет, пока я хоть немного успокоюсь, прежде чем спросить почти шепотом:

– Так ты составила список?

Я протягиваю ему кулак. Карл по одному разжимает мои пальцы, пока не показывается смятый клочок бумаги, на котором я записала целую кучу причин, заставляющих меня отказаться от ребенка. Карл разворачивает листок и старательно прочитывает каждое слово – даже те, что я зачеркнула. Вертит его так и эдак, потому что это больше напоминает мозаику, а не список.

– Ясно… Ты не хочешь оставлять ребенка, я правильно понял?

Его вопрос меня ранит, потому что в устах Карла это звучит как утверждение. Изумленная, я вырываю листок и начинаю трясти им у него перед лицом:

– Ты прекрасно видишь, что это невозможно!

– Это не невозможно, если ты действительно этого хочешь! Но ты ведь не написала ни одной причины, которая бы свидетельствовала о том, что ты хочешь оставить малыша.

Слова Карла кажутся мне несколько суховатыми, и под его взглядом я чувствую себя как ученица, не сделавшая домашнего задания.

– Понимаешь… Я думала, что ты будешь… Ну, что ты попытаешься меня переубедить.

– Я? Нет! Шарлотта, растить ребенка придется тебе. Значит, и решать тебе.

Карл достает из кармана брюк листок, куда более чистый и гладкий, чем мой. На нем – действительно список, а не мешанина слов, половина из которых заштрихована чернилами. Две аккуратные колонки – аргументы за мою беременность и против. Карл признаётся, что рассчитывал увидеть похожий список, но если я лишь ищу повод, чтобы сделать аборт, то вообще непонятно, чего я от него жду.

– Я стараюсь найти решение! – занимаю я оборонительную позицию.

– Шарлотта, я на твоей стороне…

Голос Карла звучит мягко. Я знаю, что он пытается помочь, и поэтому мне трудно ему возражать. Карл прав: я ищу способ устранить проблему, чтобы больше о ней не думать. Он берет в руки мой список, перечитывает, потом пожимает плечами, озадаченный количеством аргументов, которые я смогла найти за такое короткое время.

– Значит… в большей степени это из-за денег?

– Что? Нет, не только.

Мне неприятно, что Карл воспринимает все, что я написала, через эту призму. Он указывает на отдельные строчки в моем списке, проверяет, правильно ли понял смысл, переводя на английский. Сама того не желая, я пытаюсь оправдать каждое слово, которое он расшифровывает, как если бы чувствовала себя виноватой за то, что вижу для своей беременности один-единственный исход. Я говорю Карлу, что ребенку нужно много такого, чего у меня нет. И это никак не связано с деньгами – время, собственная комната, режим дня…

– Значит, если бы у тебя все это было – время, четкий график работы и комната для малыша, – ты бы решилась?

– Нет! – вспыхиваю я. – То, чего я хочу…

Я задерживаю дыхание, чтобы не вырвались наружу слова, которые теснятся у меня в горле, и снова, как идиотка, начинаю рыдать. Единственное, чего я хочу, – это чтобы Алекс был со мной, но это невозможно. Я не хочу ребенка для себя одной. Не хочу тащить на своих плечах все тяготы жизни. Я боюсь, что по прошествии лет могу упрекнуть свое дитя в том, что из-за него моя жизнь не удалась. Стоит ли повторять ошибки своей матери?

Понурив голову, я читаю список Карла в надежде найти там что-нибудь более оптимистичное, но натыкаюсь на доводы против беременности: одиночество, нехватка средств, отсутствие семьи, сожаления и страх.

– И это все? – спрашиваю я с грустным видом.

– Ну да. Мне очень жаль.

Его извинения заставляют меня поморщиться. Но разве не надеялась я в глубине души, что список Карла окажется менее убедительным, чем мой? Я разочарована, о чем и заявляю с печальным видом.

– Я бы предпочла, чтобы… Ну, не знаю… Может, я ждала, что ты попытаешься меня переубедить? – едва слышно бормочу я.

– Хочешь, чтобы я попробовал?

Я вздыхаю, потом киваю головой. Хочу ли я, чтобы кто-нибудь попытался опровергнуть мои доводы? Не уверена, но я согласна, чтобы Карл на несколько минут стал моим оппонентом, хотя бы для того, чтобы потом мне было легче смотреть в глаза Бренде. Он ненадолго задерживает взгляд на своем списке, потом указывает на один пункт пальцем:

– А ты не пожалеешь о своем решении? Ну, если сделаешь аборт?

Я вздрагиваю так, словно он нанес мне смертельный удар, хотя бой по-настоящему еще и не начался. Опасаюсь ли я того, что буду жалеть? Ну конечно! И тут же предпринимаю попытку оправдать свое решение:

– Ты не понимаешь! Мне нечего предложить этому ребенку! И у меня будет столько же поводов пожалеть об аборте, как и о том, что я его родила!

– Этого ты знать не можешь.

– Карл! Я не могу растить ребенка в одиночку! – не уступаю я. – Ты не представляешь, что это такое! А вдруг со мной что-то случится, кто тогда о нем позаботится? Я через это прошла, и поверь… это нелегко.

У меня из глаз брызжут слезы, и Карл меня обнимает, шепчет, что я переутомилась и в мыслях у меня кавардак. Снова говорит, что мне нужно время, что завтра станет легче. Я трясу головой, потому что он лжет. Разве не говорил он мне то же самое вчера? Но для меня так ничего и не изменилось. Завтра будет всего лишь еще один день без Алекса, и никакие деньги мира этого не изменят.

Я пла́чу, сбивчиво втолковывая Карлу, что я сейчас чувствую, почему я злюсь и как мне не хватает Алекса. Вряд ли он что-то понимает, но мне плевать. Все, чего я хочу, – это чувствовать, как Карл меня обнимает, и чтобы мне стало хоть немного легче. А еще мне бы хотелось не ощущать себя такой одинокой…

Когда я открываю глаза, на часах почти четыре пополудни. Я лежу под одеялом в кровати, которая мне не принадлежит и которая так хорошо мне знакома, – это кровать Алекса. Не помню, как я заснула, но я даже рада, что на эти несколько часов мне удалось забыть обо всех своих проблемах. Я понемногу стряхиваю с себя сонливость, вместо того чтобы вскочить с постели. В этом состоянии есть своя прелесть: паришь в какой-то дымке и ни о чем не думаешь, а реальности как будто вообще не существует… Но и это блаженное забытье не длится вечно, и в голове у меня снова начинают роиться мысли: смерть Алекса, ребенок… И этому нет конца! Я отбрасываю эти мысли вместе с одеялом, одеваюсь, наскоро причесываюсь и выхожу из спальни.

Бренда и Карл разговаривают за столом в кухне, перед ними – множество документов и ноутбук, который я вижу впервые. Я сразу становлюсь центром внимания: Бренда вскакивает, чтобы приготовить для меня горячий шоколад, а Карл опускает крышку компьютера и спрашивает, хорошо ли я отдохнула. Он начинает сгребать бумаги в стопку, чтобы освободить угол стола, и я невольно заглядываю поверх его руки. И замираю от удивления, увидев какие-то бланки и нотариальные акты.

– Не смотри пока, дорогая, документы еще не готовы, – говорит Бренда, глядя на меня через барную стойку.

Я делаю шаг назад, как ребенок, которого застигли за рассматриванием чего-то недозволенного. Но Бренда продолжает говорить доброжелательным тоном – сообщает, что связалась с нотариусом и попросила приготовить новые документы, по которым все имущество Алекса перейдет ко мне. Я присаживаюсь на другом конце стола, подальше от бумаг. Карл возвращается на свое место, справа от меня, и заводит разговор о квартире. Натолкнувшись на его вопрошающий взгляд, я мысленно прокручиваю то, что он только что сказал, и понимаю, что он предлагает мне переехать сюда. Я смотрю на него озадаченно, и вдруг из-за барной стойки звучит голос Бренды:

– Но если ты хочешь переселиться в эту квартиру… мы с Карлом можем помочь тебе… перевезти вещи.

– Может, Шарлотта захочет ее продать, – перебивает Карл мать.

И начинает мне объяснять, что место неплохое и я наверняка получу хорошие деньги и смогу отложить их про запас.

– Я как-то об этом не думала, – бормочу я растерянно.

– Разумеется, ты об этом не думала!

Бренда возвращается с двумя чашками горячего шоколада и говорит Карлу, что я, конечно же, не могу принять такое важное решение, не разобравшись в деталях. Она ставит перед нами по чашке, потом приносит еще одну для себя и садится за стол. Я не решаюсь нарушить установившуюся тишину. Я жду, когда мне объяснят, что вообще происходит.

Устроившись напротив меня, Бренда выбирает лист из аккуратно собранной Карлом стопки и протягивает его мне. Выясняется, что это – перечень имущества Алекса и его приблизительная стоимость. Список короткий, но суммы в нем указаны значительные: квартира, автомобиль, компания по продаже мотоциклов и два личных банковских счета, не говоря уже о страховых полисах, о стоимости которых Бренда не имеет представления. Я отталкиваю документ и отворачиваюсь, ощущая некоторую неловкость, ведь это все-таки личная информация.

– Алекс оставил не так уж много, – продолжает Бренда. – Но это может тебе помочь…

Я смотрю на нее изумленно: как можно говорить такое? Это – не много? Я ловлю себя на том, что гляжу на цифры. Только на банковских счетах у Алекса в общей сумме почти тридцать тысяч долларов!

Не замечая моего удивления, Бренда советует мне продать машину и поинтересоваться у Жана, не хочет ли он выкупить долю Алекса в «Motorama», но Карл ее перебивает. По его мнению, мне пока не следует делать никаких ответственных шагов. Он говорит, что еще не видел последних финансовых отчетов фирмы, и с его губ слетает масса не понятных для меня терминов: «соглашение о партнерстве», «стоимость помещений», «невыплаченные обязательства»… Я трясу головой, чтобы он замолчал:

– Я ничего в этом не понимаю!

Бренда накрывает руку сына ладонью, и он замолкает на середине фразы, а потом указывает глазами на список:

– Все это предназначается тебе.

Мой взгляд снова скользит по колонке цифр. Все эти деньги – мне? У меня появляется давящее ощущение в груди, и я механически подношу к губам чашку с шоколадом. В голове полная неразбериха: а почему, собственно, меня это удивляет? Разве вчера Бренда не упомянула о том, что они хотят отдать мне все, что осталось после Алекса? Может, так они надеются купить ребенка, которого я ношу?

Шоколад обжигает мне губы, но я все равно делаю глоток. Я сосредоточиваюсь на вкусе напитка, и это помогает мне остаться здесь, с ними, потому что больше всего мне сейчас хочется закрыть глаза и ни о чем не думать. Карл снова заговаривает об акциях, о ценах на недвижимость, денежных переводах. Но я продолжаю мотать головой, что должно означать «нет», «нет» и «нет». Как они могут мне все это отдать? Даже если учесть, что мы с Алексом вместе не один месяц, наша помолвка состоялась недавно, мы даже не жили в одной квартире! По закону все его имущество должно перейти семье.

– Шарлотта, подумай о будущем! – с притворной строгостью говорит мне Бренда. – Мне показалось, что тебе нравится эта квартира. И если ты решишь оставить малыша…

– Мама!

– А что? Пускай Шарлотта об этом подумает! – чуть повысив голос, обращается она уже к Карлу. – Это поможет ей взглянуть на ситуацию под другим углом…

Сердитым взглядом сын пытается заставить ее замолчать, но Бренда и не думает подчиняться. Она толкает листок обратно, в мою сторону, и постукивает по нему пальцами.

– Все это перейдет к тебе! Алекс хотел бы этого. Будет ребенок или нет – не важно.

Последнюю фразу Бренда произносит очень быстро и тут же поджимает губы – верный признак того, как трудно ей примириться с мыслью, что я могу и не оставить малыша. Я подношу чашку к губам снова и снова, отпивая по глоточку. Пытаюсь убедить себя, что мне на все плевать, что это – дурной сон и в конце концов я обязательно проснусь. А может, если очень в это верить, Алекс вернется и мне не придется заниматься всем этим в одиночку. Ни делами, ни ребенком, ни своей жизнью, которая разбилась вдребезги.

Карл перехватывает инициативу и говорит мне, что еще есть время подумать и, в любом случае, нужно дождаться бумаг от нотариуса, чтобы оформить переход имущества Алекса ко мне. Наверное, заметив, что я стараюсь не смотреть на разложенные на столе бумаги, Карл берет одну из них и кладет прямо передо мной – мой помятый листок со списком – и указывает пальцем на один из пунктов.

– Ты говорила, что деньги – это основная проблема, – напоминает Карл. – Но теперь она решена.

– А если тебе нужно больше… – добавляет Бренда.

Карл сердится:

– Мама!

Он в который раз просит ее помолчать и напоминает: о том, чтобы меня подкупить, не может быть и речи. Бренда грустно кивает, и Карл переключает внимание на меня.

– Так, с этим решили. Что дальше?

И он вычеркивает из моего списка пункт о расходах на ребенка, как будто этот вопрос закрыт. Потом испытующе глядит мне в глаза, и я понимаю, что Карл ждет от меня дальнейших возражений. И хотя я знаю все пункты из своего списка на память, я все равно смотрю на листок и говорю:

– Я не хочу воспитывать ребенка одна.

– Дорогая, ты не одна! – растроганно шепчет Бренда. – Теперь у тебя есть мы! Скажи ей, Карл!

Она легонько хлопает сына по плечу, словно прося подтвердить это, и он кивает. Мне же кажется, что мои слова его огорчили. В данном случае деньги не помогут: все-таки Эвансы живут на другом конце света. Бренда настаивает, что Карл должен сказать мне еще что-то, но он мягко ее осаживает, просит не спешить, поскольку я еще не готова это воспринять и сначала нужно проконсультироваться с семейным адвокатом, а уже потом посвящать меня в их планы. Я подскакиваю на стуле.

– Зачем понадобился адвокат?

– Мама, перестань! – протестует Карл. – Посмотри, ты еще больше напугала Шарлотту!

Бренда улыбается, давая понять, что тревожиться не о чем, но в голове у меня уже сформировался вопрос: зачем нужен адвокат? Зачем? Неужели они могут заставить меня сохранить этого ребенка? Карл придвигается ко мне, чтобы объяснить, в чем, собственно, дело.

– Адвокат понадобится, если ты решишь оставить ребенка. Нужно будет уладить формальности с деньгами и кое-какие семейные вопросы. Но на данный момент это совершенно не важно, о’кей?

Он чем-то расстроен. Может, тем, что пришлось сказать больше, чем ему хотелось, или он просто чувствует, что своими словами напугал меня еще сильнее. Если Эвансам вдруг понадобился адвокат, это может означать лишь одно: они что-то от меня скрывают. Что? Я думаю о незначительной сумме, которая лежит на моем банковском счете, и о том, что лучше было бы сбежать. Причем не только из этой квартиры, но и из города. И зачем они все усложняют? У меня и так теперь не жизнь, а сплошной кавардак…

Я отодвигаю стул, чтобы встать и уйти, но Карл хватает меня за руку, берет свободной рукой документы, рассыпает их передо мной и выхватывает тот, на котором нарисованы какие-то схемы.

– Шарлотта, вот все возможные варианты выхода из твоей ситуации. Взгляни!

И он по очереди указывает на элементы схемы, комментируя каждый. Вот вариант, где я делаю аборт. Здесь – отдаю ребенка на усыновление. Здесь – оставляю его себе. От третьего прямоугольника отходит несколько стрелок, и многие варианты этого уровня под вопросом: «Наследство?», «Право навещать ребенка?». Потирая лоб, я пытаюсь разобрать почерк Карла, понять, на каком языке это написано и как эти блоки связаны между собой, потому что некоторые стрелки пересекаются. Через десять минут Карл убирает листок из моего поля зрения и заставляет обратить внимание на него.

– Адвокат понадобится только в том случае, если ты решишь оставить ребенка, – повторяет он. – Пойми, моей матери так хочется, чтобы…

– Но… я ведь не уверена, что сохраню беременность!

– Ты обещала подумать, – напоминает мне Бренда.

По ее мнению, этот ребенок – благословение: он поможет мне пережить траур, и благодаря ему у меня появится семья. Судя по всему, они о многом успели подумать, пока я спала. Бренда заявляет, что готова на все, чтобы мне помочь. В этот момент сын в который раз перебивает ее и, чтобы разрядить обстановку, сообщает мне, что Бренда даже наводила справки о том, можно ли ей меня удочерить. Смех у меня получается несколько нервный, и я по очереди смотрю то на Карла, то на его мать. Это ведь шутка, правда?

Карл тычет пальцем в мой помятый список и напоминает, что среди причин, по которым я не хочу оставлять малыша, я сама указала, что у меня нет семьи. Но у меня в голове не укладывается то, что он говорит. Я, конечно, подозревала, что Бренда готова на все ради этого ребенка, но что она всерьез планирует меня удочерить – меня, которая одна на целом свете… Это очень трогательно. И я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Идея, конечно, глупая, но мне она нравится.

– Видишь? Шарлотта меня понимает! – восклицает Бренда, которая не сводит с меня глаз.

Любопытство берет верх, и я прошу показать, что еще они придумали. Карл пытается меня отговорить, но я настаиваю и тяну листок к себе. Я с трудом разбираю его почерк, задаю массу вопросов по поводу примечаний на полях. Бренда поясняет, что она уже справлялась у адвоката, будет ли у нее, как у бабушки, право навещать внука. Я смотрю на нее с искренним изумлением:

– Но я бы никогда не стала запрещать вам с ним видеться!

– Это всего лишь формальность, – говорит Карл. – Хотелось бы учесть все детали.

Он снова тянет листок к себе, но я держу крепко и указываю на фразу в уголке: «Фамилия – Эванс?», над которой, обведенное в кружок, написано имя «Карл». Я спрашиваю, что это означает, а он вдруг хмурится, дергает листок – и тот в конце концов выскальзывает у меня из пальцев. Карл говорит, что пока еще рано обсуждать этот вариант и что все это не имеет абсолютно никакого значения, пока я не приняла решение. Потом берет чашку с шоколадом и выпивает его одним глотком.

– Она имеет право знать! – не уступает Бренда.

– Только когда решение будет принято!

Я хмурюсь, потому что знаю – любопытство теперь не даст мне покоя. И стучу по столу, давая понять, что желаю получить листок обратно.

– Я хочу знать!

– Шарлотта, пожалуйста! Эта идея – совершеннейшая глупость!

Карл мотает головой, но Бренда жестом просит его отдать листок. Она говорит сыну, что это ни к чему их не обязывает и что будет правильно, если я узна́ю, на что они готовы пойти ради меня. Ее слова только распаляют мое стремление докопаться до сути, и я уже согласна пообещать что угодно, лишь бы Карл сдался, – что не стану принимать это всерьез и насмехаться над ним тоже не буду. Тем более что вряд ли можно придумать что-то более забавное, чем эта история с удочерением!

Бренда принимает мою сторону и даже заявляет, что это может помочь мне определиться с планами. Но Карл упрямо твердит, что сначала нужно поговорить обо мне и о ребенке. Листок слишком далеко, чтобы я могла хоть что-то прочесть, но некоторые слова врезались в мою память, и я предпринимаю попытку их истолковать:

– Вы хотите, чтобы я дала малышу вашу фамилию, да?

Мать и сын обмениваются взглядами, и, хотя Бренда пытается этого не показывать, я вижу, что ей по душе мое любопытство. В который раз я тянусь к листку, но Карл не дает мне его взять. Жаль… Что же там написано?

Через пару секунд он подтверждает мою догадку:

– Да. Маме очень хочется, чтобы малыш носил фамилию Эванс.

– И это все? Что же в этом глупого? История с моим удочерением намного смешнее…

Моя реакция Карла, судя по всему, успокаивает, и Бренда отталкивает его руку, лежащую поверх листка.

– Покажи ей!

Он колеблется, но я зна́ком даю понять, что готова, и вот наконец листок передо мной. Карл указывает на свое имя в кружке́, потом на вопрос «Фамилия – Эванс?», затем ведет пальцем по стрелке, тянущейся через всю страницу, – к нагромождению записей, которые мне не удается расшифровать. Но одно слово бросается мне в глаза: «Супружество». Улыбка исчезает с моего лица, и я с тревогой смотрю на Карла.

– Это всего лишь вариант, – повторяет он, чтобы меня успокоить. – Не настоящий брак, а юридическая уловка, чтобы упростить дело.

– Что? Ты имеешь в виду… мы с тобой? Это шутка? Я хочу сказать… А что бы это изменило?

Я перевожу взгляд на Бренду, потом снова на Карла и жду, чтобы мне объяснили суть этой нелепой пометки, начертанной кем-то в уголке листа.

– Шарлотта, говорю тебе, это просто один из вариантов! И довольно-таки дурацкий. Я думал, тебя это рассмешит.

– В этом нет ничего смешного! – спешит возразить Бренда. – Это… еще один способ сделать тебя членом нашей семьи.

– Мама, мы еще не выяснили, допустимо ли это с точки зрения закона…

Я смотрю то на Бренду, то на Карла, онемев от изумления. Карл отнимает у меня листок; впечатление такое, что мое молчание его раздражает. Вполне возможно, он и вправду ожидал, что меня это позабавит, но поскольку цель такого демарша мне непонятна, то и смеяться пока что не над чем. Листок исчезает в стопке, а Карл встает и предпринимает попытку отвлечь нас разговором на другую тему. Мой голос обрывает его на полуслове:

– Не понимаю… Это была шутка?

Никто из них не осмеливается ответить. Подозреваю, что этим молчанием Карл и Бренда дают мне понять, что вариант с заключением брака они на самом деле рассматривают всерьез. После паузы Бренда рассказывает мне, как возникла эта идея. Предложил ее их адвокат в ответ на вопрос, как сделать так, чтобы родные Алекса смогли беспрепятственно общаться с его ребенком. Ведь если мы с Карлом поженимся, я стану полноправным членом семейства Эвансов. Сначала я, а потом и мой малыш. В свою очередь, Карл и его мать смогут видеться с ребенком на законных основаниях, не прибегая к посредничеству судебных органов. Бренда говорит о ребенке так, словно он уже родился, и обещает, что будет поддерживать нас и регулярно навещать и мы никогда ни в чем не будем нуждаться. Просто поразительно, насколько эта растущая во мне частичка надежды занимает ее мысли с тех пор, как стало известно о моей беременности!

– Шарлотта, это всего лишь юридическая формальность. Ты войдешь в нашу семью и больше никогда не будешь одинокой!

Взгляд Бренды проникает мне в самую душу, словно она пытается убедить меня не столько словами, сколько глазами. Я чувствую растерянность. Если уж говорить о крайностях, я бы предпочла, чтобы Бренда меня удочерила, нежели заставлять Карла жениться на мне, бывшей девушке его брата, но она все твердит, что это – самый простой и эффективный способ устранить препятствия, фигурирующие в моем списке.

– Ты постоянно говоришь, что у тебя нет ни средств, ни близких тебе людей. А если ты выйдешь за Карла, то получишь и деньги, и семью!

Поверить не могу… Такое впечатление, что Бренда ждет, когда я брошусь ей на шею и назову ее мамой, совсем как в третьесортном американском фильме… У меня нет слов. Да и что я могу ответить? И я обращаюсь за поддержкой к Карлу – спрашиваю, что он об этом думает и заручилась ли мать его согласием, прежде чем наводить справки у юриста.

– Нет! Нет, конечно! – отвечает он с недовольным видом, словно я его в чем-то обвиняю.

Пытаясь разрядить обстановку, Бренда снова и снова повторяет, что ничего ужасного в этом нет. И потом, это ведь будет фиктивный брак… Карл моментально краснеет, мотает головой. Он приказывает матери замолчать, обвиняет ее в том, что она на меня давит, хотя я еще не приняла окончательного решения. Напряжение между ними с каждой секундой растет: Бренда вскакивает и заявляет, что Карл не хочет помочь ей меня убедить, что речь идет о жизни не рожденного еще малыша, а потом разражается рыданиями. Сквозь слезы она шепчет, что ему пора простить Алекса, что у Карла нет никакого права его ненавидеть и что ребенок не имеет к той истории никакого отношения. Слезы катятся по щекам Бренды, ее слова продиктованы печалью, которая все никак не отпускает. В конце концов Карл подходит к матери, шепчет, что не хотел ее расстроить и что это не имеет отношения к его конфликту с Алексом. Просто он хочет, чтобы я сама приняла решение и потом о нем не жалела – это очень важно.

Я испытываю неловкость оттого, что оказалась здесь в такой момент и стала свидетельницей размолвки между матерью и сыном. Я отворачиваюсь и молюсь про себя, чтобы Карлу удалось успокоить Бренду. Я знаю, что ссорятся они из-за меня и хватило бы двух-трех моих слов, чтобы это прекратить. И вот, не раздумывая, я говорю:

– Я согласна, Бренда. Я оставлю ребенка.

Она вздрагивает, и в кухне повисает напряженное молчание. Мать и сын поворачиваются ко мне, и у меня возникает чувство, будто ни он, ни она не поняли, что я только что сказала. Мне самой кажется, что произнести это вслух я могла разве что во сне, но три взмаха ресниц – и Бренда неуверенно переспрашивает:

– Ты хочешь сказать?..

– Да.

Может, умнее было бы просто встать и уйти, но я больше не хочу чувствовать себя виноватой в чьих-то страданиях. Мне хватает собственных. Бренда подбегает ко мне, порывисто обнимает и плачет, но теперь уже от радости. Страх по-прежнему давит мне на плечи, и все-таки я решаюсь впустить в себя надежду, которой Бренда так жаждет поделиться. Но достаточно ли этого? Смогу ли я когда-нибудь почувствовать себя такой же счастливой, как она сейчас?

«Алекс, умоляю, дай знать, что я поступаю правильно! Ты мне так нужен…»

Глава 6

Семейные узы

Я дожидаюсь Жана возле кофеварки, извергающей из себя напиток, который я так люблю. Я наблюдаю за тем, как кофе струйкой стекает в чашку, и размышляю, с чего начать разговор. Вчера вечером я просто позвонила Жану и сказала, что нам нужно кое-что обсудить. По словам Карла, скоро я стану совладелицей «Motorama», другими словами, мы с Жаном будем партнерами. О деятельности фирмы я ничего не знаю и даже представить не могу, что от меня может понадобиться, но зато у меня на руках список документов, которые я должна попросить у Жана, чтобы можно было оценить стоимость моей доли.

Кто-то тихонько стучит во входную дверь, и я иду открывать, попутно проверяя, запахнуты ли по́лы моего пеньюара.

– Я тебя разбудил? – спрашивает Жан с порога.

– Нет. Просто мне не захотелось переодеваться.

Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы разлить кофе по чашкам. Правда, одну чашку я наливаю до половины.

– Ты еще не перестала пить кофе? – спрашивает Жан.

– Нет.

– А как… как же ребенок?

– Если я не буду пить кофе, то сойду с ума, – резко заявляю я.

В ответ – молчание. И потом, это ведь не его дело, что я пью. Я только-только похоронила Алекса и не могу залить горе бутылкой виски, даже если бы мне этого хотелось. Но отказаться еще и от утреннего кофе – нет, это выше моих сил!

Жан кладет на стол коричневый пакет и вынимает булочки, при виде которых я вспоминаю о том, что голодна. Я спешу устроиться на привычном месте и хватаю булку, но не успеваю поднести ее ко рту, как он произносит:

– Шарлотта, нам все равно придется поговорить… ну, о ребенке.

– Потом!

Жан изумленно наблюдает за тем, как я уплетаю сдобу. Наконец я вытираю губы и улыбаюсь ему:

– Очень вкусно, спасибо!

Похоже, Жан не очень доволен моим настроем, поэтому я меняю стратегию и перехожу прямо к делу:

– Послушай, последние пару дней я много времени провела с Эвансами… В общем, я решила переехать в квартиру, в которой жил Алекс. Вчера мы с Брендой уже начали собирать вещи. Я отложила для тебя кое-что из одежды и… мотоциклетные принадлежности.

Его удивленный взгляд, кажется, пронзает меня насквозь.

– Ты переезжаешь в квартиру Алекса? И когда, интересно, ты приняла это решение?

– Вчера. Его квартира больше, чем у меня, и место более удобное. Будет легче добираться до работы.

Я не упоминаю о том, что у Бренды чуть не случился инфаркт, когда она увидела мое крошечное двухкомнатное жилище, и она твердо решила, что не уедет домой, не убедившись, что я переехала в квартиру Алекса и окружена всеми возможными удобствами. Когда же я заикнулась, что могу пожить у себя до родов, чуть не дошло до Третьей мировой. Мы с Брендой спорили больше часа. Думаю, она решила, что я беспокоюсь из-за денег. Ведь сколько бы она ни твердила, что мне больше не нужно о них думать, это сильнее меня – я-то знаю, что квартира Алекса мне совершенно не по средствам! Жан тоже не упускает случая об этом напомнить:

– Ты уверена, что твоей зарплаты официантки хватит на то, чтобы выплачивать ипотеку, которую взял Алекс?

– Я прекрасно понимаю, что не хватит! Это Бренда настаивает на переезде. Она говорит, что теперь у меня достаточно денег, чтобы платить за квартиру Алекса. Завтра мы едем к нотариусу подписывать бумаги. Все, что было у Алекса, они отдают мне. Говорят, что это будет справедливо, потому что мы с ним собирались пожениться…

Конец фразы повисает в пространстве. А правильно ли это, в конце концов? Я не могу ответить на этот вопрос, но стоит Жану открыть рот от удивления, как я спешу спросить:

– Что-то не так? Ты против?

– Конечно я за! Просто удивился. Значит, и магазин мотоциклов тоже…

– Ну да. Мы с тобой будем партнерами. И, раз уж об этом зашла речь, у меня к тебе просьба…

Я рассказываю ему о документах, с которыми хочет ознакомиться Карл до отъезда. Реакции Жана долго ждать не приходится: он роняет едва надкушенную булку на тарелку и бормочет:

– Если хочешь, я могу попробовать выкупить твою долю…

Я поджимаю губы и повторяю слова Эвансов: с решением лучше подождать несколько недель и предварительно провести аудит предприятия, узнать его реальную стоимость… Карл настаивает, чтобы я стала акционером: если компания рентабельна, возможно, впоследствии я смогу получать свою долю прибыли.

Если бы Алекс написал завещание, не предпочел бы он передать свою долю в «Motorama» Жану? В отличие от него, я ничего не понимаю в мотоциклах. И вряд ли смогу забыть, что одна из этих дьявольских машин повинна в гибели моего Алекса. Надо же, чтобы все сложилось так несчастливо – дождь, неудачный вираж, не по правилам припаркованный грузовик…

Подавляя чувство неловкости по отношению к Жану – как будто я что-то у него краду! – я перескакиваю на безобидную тему:

– Поговорим об этом потом, о’кей? А пока поможешь мне с переездом?

– А тебе не будет тяжело жить в той квартире? Воспоминания и все такое…

Я морщусь, мотаю головой:

– Справлюсь. Мне придется привыкнуть.

По правде говоря, перспектива остаться одной в этой квартире меня пугает, но я всегда боялась одиночества. Алекса больше нет, и какая разница, где я буду жить – тут или там? Пока в квартире есть Карл или Бренда, мне вполне комфортно, а что будет, когда они уедут к себе, в Англию? Даже не представляю и, честно говоря, предпочитаю об этом не задумываться.

– Это хорошая идея, – соглашается Жан. – Там не две комнаты, а три – это на случай, если ты надумаешь оставить ребенка…

– Я тебе еще не сказала? Я его оставляю.

– Вот как? Ты уже все решила?

– Да. Вернее, в общих чертах… Бренда, понятное дело, очень обрадовалась. И теперь у нее масса планов относительно обустройства квартиры. А еще она хочет, чтобы мы с ней подписали что-то вроде контракта, чтобы она с моего позволения могла видеться с внуком…

Жан бросает быстрый, настороженный взгляд в мою сторону:

– О каком контракте идет речь?

– Лучше не спрашивай! – со смехом отвечаю я. – Вчера после обеда я просидела с адвокатом часа три, не меньше. Эти люди ничего не оставляют на волю случая!

– Они создают для тебя проблемы? У меня приятель – адвокат, так что если понадобится…

– Я совсем не это имела в виду. Ты только представь: чтобы я чувствовала себя защищенной, Бренда предложила мне выйти замуж за Карла. Я совсем одна, вот она и решила, что это прекрасная мысль – принять меня в семью на законных основаниях. И что мне так будет спокойнее…

И я перечисляю самые важные пункты нашего соглашения: в обмен на ежемесячную ренту и наследство Алекса я должна пообещать, что Бренда сможет видеться с внуком от двух до четырех раз в год и что в случае моего повторного замужества мой ребенок не будет усыновлен моим новым супругом.

Жан смотрит на меня озадаченно, потом его брови ползут вверх:

– И что все это значит? Ты должна теперь выйти замуж за этого типа?

– Скажем так: мы это обсуждаем. Но Бренда настаивает. Ты бы только ее слышал! Для нее это просто идея фикс…

Главное, что я вынесла для себя из нашего с мэтром Бушаром разговора, – это что у моего ребенка будет настоящая семья: у Бренды есть родная сестра, племянник, две племянницы и двоюродные братья и сестры, то есть целая толпа родственников. В отличие от меня, у которой нет никого. Так что, если со мной что-то случится, я могу быть уверена, что о ребенке будет кому позаботиться. И, по крайней мере, он не останется один на белом свете. Как я когда-то…

– Они предложили тебе деньги, чтобы ты его оставила?

– Нет. Ну, что-то в этом роде… Они пообещали, что будут мне помогать.

– И ты согласилась?

– Ты о замужестве? Нет, пока нет. Скажем так – мы это обдумываем.

– Вот и отлично! Шарлотта, у этих людей полно денег. А ты собираешься произвести на свет единственного ребенка Алекса, ведь других у него уже никогда не будет! И они должны с этим считаться.

Слова Жана меня шокируют, и я устремляю на него сердитый взгляд.

– По-твоему, они что-то мне должны? Они и так отдали мне все, что было у Алекса! И это несмотря на то, что мы с ним даже не были женаты. Я вообще понятия не имею, хотел ли он этого ребенка!

– Не говори глупостей! Алекс тебя обожал! И будущим летом вы планировали пожениться…

Я молчу, боясь заплакать. Алекс умер, и кто бы что теперь ни говорил, это будут чистейшей воды домыслы. И вообще, кто может сказать, как бы все было, если бы Алекс выжил? Захотел бы он этого ребенка? Могло случиться так, что мы бы с Алексом поссорились и расстались еще до свадьбы. Как знать? Все кажется мне таким запутанным с тех пор, как Алекса не стало… Он больше не сможет меня утешить, сказать, что мы созданы друг для друга и всю жизнь будем вместе. Доказательство – то, что земля вертится и я все еще тут. А Алекс – нет.

Жан настоятельно просит показать ему составленный Эвансами договор. Я встаю, беру со стола папку с документами и передаю ему. Он с головой уходит в чтение, как будто речь идет о чем-то сверхважном, а закончив, потрясенно смотрит на меня:

– И ты отказалась от четырех тысяч долларов в месяц?

– Речь шла о четырех тысячах фунтов. Пока еще не отказалась. Я думаю.

– Ты с ума сошла! Зачем отказываться от таких денег?

– Жан! Это не мои деньги. Мы с Алексом даже не жили вместе!

И тут он говорит то же самое, что вчера раз десять произнес при мне адвокат: это прекрасное предложение, и мне следует его принять, потому что я должна думать о своем ребенке. Взамен Бренда просит, чтобы я поддерживала родственные отношения с их семьей, согласилась приезжать на Рождество к ним в Англию и на то, чтобы ребенок получил фамилию Эванс.

– И ты отказалась? Шарлотта, эти люди богаты! Очень богаты! И ты должна о себе позаботиться.

Я снова сердито смотрю на Жана. Неприятно, что он думает сейчас только о деньгах.

– Эвансы хотят, чтобы я стала частью их семьи, и для меня это – единственное, что имеет значение. Бренда слишком щедра ко мне. И она еще не оправилась после потери сына…

– Ты – простая официантка в кафе, ты не забыла? И не сможешь заботиться о ребенке, если тебе некому будет помогать. Конечно, я сделаю все, что смогу, но… Шарлотта, они предлагают столько, что тебе и во сне не могло присниться! Ты просто не можешь от всего этого отказаться!

Я хмурюсь. Вчера вечером я выслушала от Бренды то же самое раз двадцать, не меньше. Ну почему они не могут понять, что все деньги мира не вернут мне Алекса? И что в данный момент ребенок – последнее, что меня волнует… Опасаясь, что мы проговорим об этом весь день, я заявляю Жану то же самое, что вчера ответила Бренде – что я об этом подумаю. А что еще я могу сказать? И как они могут быть уверены, будто знают, что для меня хорошо, в то время как я сама не имею об этом ни малейшего представления?

После ухода Жана проходит не меньше часа, когда я снова слышу стук в дверь. Честно говоря, я никак не ожидала увидеть на пороге Карла, да и он явно смущен тем, что застал меня в пеньюаре.

– Привет! Я тебя разбудил?

– Что? А, нет конечно! Входи! Кофе хочешь? Я как раз собиралась поставить…

Он отвечает согласием, и, закладывая в кофемашину половину порции, я думаю только о том, что Карл наверняка сделает мне замечание, если я и себе налью чашечку. Тем временем он присаживается к столу, и мои опасения не оправдываются.

– А Бренда? Она тоже придет?

– Мама? О нет! Я пришел один. Хотел с тобой поговорить.

Тонкая струйка кофе начинает стекать в кувшин, а я пока сажусь на стул и жду, когда Карл начнет разговор. Моя первая мысль – он никак не решается это сделать, но стоит ему убедиться в том, что я вся внимание, как он извлекает из внутреннего кармана плаща несколько сложенных втрое листов бумаги.

– Я получил это у адвоката. И я думаю… нам с тобой все же придется пожениться.

Я с минуту перевариваю услышанное, а Карл продолжает:

– Мать оказалась права. Будет проще, если мы вступим в брак.

– Она тебя убедила? – спрашиваю я с неподдельным изумлением. – Но как ей это удалось?

Он разворачивает документы и начинает объяснять, какие могут возникнуть проблемы, если мы не поженимся. Если, к примеру, я выйду замуж за другого, мой будущий супруг может получить в суде право опеки над ребенком и в случае моей смерти отказать бабушке в праве видеться с внуком или внучкой. Карл внимательно смотрит на меня и еще раз повторяет, что это вовсе не значит, что они мне не доверяют. Возможно, он даже опасается, что я устрою ему сцену со слезами, но я просто сижу и слушаю.

С самого начала я была уверена, что Карл на моей стороне, и вдруг он принимает сторону матери! Уму непостижимо! Он очень мягко начинает мне объяснять что-то о законах, об условиях контракта, о юридических тонкостях – словом, обо всем том, что меня совершенно не интересует. Единственное, что имеет для меня смысл, – это что его мать хочет участвовать в жизни моего будущего малыша и боится все потерять через несколько лет, что может случиться, если я не выйду замуж за ее сына.

– Но я не откажу вам в праве видеться с ребенком. Никогда! – в который раз говорю я, уже с некоторым раздражением.

– Шарлотта, этот брак – своего рода подтверждение добрых намерений сторон, только и всего! И способ создать семейные узы. Для ребенка это очень важно, ты так не думаешь?

Я снова хмурюсь и выдаю, не подумав:

– Плевать я хотела на этого ребенка!

Проходит пара секунд, и я закусываю губу, виновато глядя на Карла:

– Я не хотела… Просто все только и говорят, что о ребенке… А я… я не хочу забывать Алекса! На все остальное мне плевать. Знал бы ты! Если бы я была хоть вполовину так же рада, как Бренда, мне было бы проще…

Он улыбается, говорит, что радость еще придет и что люди переживают траур по-разному. Его матери нужно было за что-то ухватиться в своем горе, и с тех пор, как она узнала о моей беременности, этот ребенок стал ее главной заботой. Она отложила траур на потом, но придет день – и ей придется отдать ему должное.

Кофеварка начинает покашливать, и я встаю, чтобы наполнить чашку Карла. Он с улыбкой интересуется, не составлю ли я ему компанию. Долго упрашивать меня не приходится – я наливаю себе кофе и возвращаюсь к столу в приятном предвкушении.

Карл добавляет себе в чашку молока, кладет сахар, а потом спрашивает, почему я отказываюсь от всего, что они мне предлагают. Разве они не нашли способ решить все мои проблемы? Это касается и страха остаться одной, и дополнительных расходов. Бренда недоумевает, почему я все время твержу «Нет!», что бы они ни предлагали. Может, следует увеличить сумму ежемесячной ренты? Уменьшить количество ежегодных визитов?

– Карл, перестань! Ты прекрасно знаешь, что это – всего лишь детали.

– Тогда проблема – наша женитьба?

– Нет! Хотя… отчасти да. Зачем так спешить? Почему нельзя подождать?

– Шарлотта, мама боится, что ты передумаешь.

– О чем?

– О ребенке.

Следует напряженное молчание. Я не ослышалась? Бренда опасается, что я решу избавиться от ребенка, как только они уедут? Когда я задаю этот вопрос вслух, Карл неопределенно пожимает плечами, но тут же добавляет, что очень скоро я окажусь в одиночестве и есть риск, что на меня нападет хандра, ситуация начнет казаться мне слишком уж сложной или же тоска по Алексу займет в моей жизни чересчур большое место. Словом, есть вероятность, что я передумаю. Я прекрасно понимаю, что мне сейчас надлежит успокоить Карла, пообещать, что ничего такого не случится, что мне самой дорог этот малыш, но… В глубине души я понимаю, что он прав.

– И поэтому она хочет, чтобы мы поженились до твоего отъезда, – хмуро подвожу я итог.

– Именно. Но прошу, не признавайся моей матери, что я все тебе рассказал.

Лицо у Карла серьезное, и я обещаю ничего не рассказывать Бренде. Как бы то ни было, я с трудом могу представить, что решилась бы заговорить с его матерью на такую деликатную тему.

– А если… я пообещаю, что буду ходить с тобой на все врачебные осмотры? – спрашивает Карл.

Он смотрит на меня, ожидая ответа, но я не спешу, и он в нетерпении вскидывает брови.

– Карл! К чему такие жертвы? Бренда пообещала тебе бонус, если ты сможешь меня уговорить?

– Я могу приехать и на роды. Если, конечно, ты этого хочешь. И могу гарантировать, что буду звонить тебе каждую неделю.

Я смеюсь и качаю головой. Не только я упрямица в этой компании! Одним глотком выпиваю кофе – и по телу разливается приятное тепло. Я с полминуты молча разглядываю своего собеседника, потом спрашиваю:

– Мы с тобой обязательно должны пожениться?

– Ну да. Мама на этом настаивает.

– Идиотская затея! Я никогда не стану препятствовать вам встречаться с ребенком Алекса! Составляйте какие угодно бумаги, я все подпишу!

Карл тихонько смеется, потом выдает:

– Тогда подпиши брачный контракт, что тебе стоит?

Я улыбаюсь в ответ, хотя ощущение у меня такое, будто меня заманивают в ловушку. Карл подает мне руку ладонью вверх, знаком просит, чтобы я дала ему свою, и потом легонько пожимает мне пальцы.

– Шарлотта, для ребенка на самом деле будет лучше, если мы с тобой поженимся. И для тебя тоже. Я буду к тебе приезжать, буду ходить с тобой к доктору…

– Карл, не собираешься же ты лететь шесть часов на самолете, чтобы отвести меня к доктору?

– Я хочу быть рядом с тобой каждый раз, когда с тобой должен был быть Алекс.

Повисает печальная пауза. Карл пытается сгладить неловкость вопросом: «Что еще я могу тебе предложить?» Я отворачиваюсь. Нужно ли мне что-нибудь еще? Нет. Только Алекс, но… об этом бессмысленно даже упоминать. В ответ я лишь пожимаю плечами, и Карл с некоторым облегчением спрашивает:

– Это означает, что мы поженимся?

Я недовольно морщусь, и тон у меня соответствующий:

– С твоей стороны это полный идиотизм! Ты правда собираешься жениться на простой официантке, да еще беременной от другого мужчины?

– Мне сделать предложение по всем правилам, опустившись на колено?

В его взгляде – вызов. Ситуация начинает меня веселить, и я указываю пальцем на пол, а потом складываю руки на груди, давая понять, что жду, когда он примет надлежащее положение. Мы оба с трудом сдерживаем смех, но Карл и не думает отступать. Он опускается на одно колено слева от меня, берет мою руку и, извинившись за неуклюжесть, признается, что все это для него несколько неожиданно.

– А как Алекс сделал тебе предложение?

– Исполнил для меня песню.

И я рассказываю о том вечере с импровизированным караоке, когда Алекс вызвался спеть песню Пэт Бенатар «We belong». Допев до конца и не сходя со сцены, он встал на одно колено и в присутствии собравшихся попросил меня выйти за него замуж… Меня снова одолевают сожаления, но я стараюсь этого не показать. А если бы мы с Алексом поженились раньше? Может, сейчас все было бы по-другому?

– Петь я, пожалуй, не буду, но могу пообещать, что всегда буду о тебе заботиться.

По моей щеке катится слеза, я смахиваю ее и пытаюсь улыбнуться.

– Единственное, чего я хочу, – это чтобы мой ребенок не оказался один в целом мире.

– Вы никогда не будете одни, – кивает Карл. – Ни твой малыш, ни ты сама, Шарлотта.

У меня учащается дыхание, и я чувствую, что слезы вот-вот хлынут из глаз.

– Ты правда просишь меня стать твоей женой? – спрашиваю я, чтобы прогнать внезапно нахлынувшую печаль.

– Да.

Голос у Карла мягкий, серьезный, исполненный обещания. Все это так неожиданно… Я мотаю головой, шепчу, что он все-таки сумасшедший, и заставляю себя улыбнуться.

– До твоего отъезда мы все равно не успеем пожениться…

– Ты недооцениваешь мою мать, – весело заявляет Карл. – Она уже все устроила. Бракосочетание завтра, в десять утра.

– Что? Ты серьезно? Мы поженимся завтра?

– Да. Ты готова стать миссис Эванс?

Я киваю и улыбаюсь. Вот это Бренда! Организовать все за такой короткий промежуток времени! И почему меня это почти не удивляет?

Карл осторожно потряхивает моей рукой, держа ее в своей:

– Я все еще жду твоего ответа.

Я стираю с лица улыбку и вздыхаю. Может, это и есть надежда – создавать узы, которые удерживают нас среди живых, не дают провалиться в пустоту? Если да, то почему Алексу не хватило сил, чтобы остаться здесь, со мной?

– Если ты так хочешь, – просто говорю я.

– Я бы предпочел, чтобы это было «Да!».

– Тогда… да!

И я подтверждаю свои слова слабой улыбкой. Карл вскакивает, целует меня в щеку и шепотом заявляет, что я не ошиблась с выбором. Судя по его виду, он уверен в том, что делает. В отличие от меня… Я растерянно улыбаюсь. Сама я никакой радости не испытываю, поэтому говорю себе: хорошо уже то, что я могу доставить радость кому-то. Разве этого мало?

Глава 7

Перемены

Странно – быть замужем и знать, что это не взаправду… Несмотря на то что на пальце у меня теперь красивое колечко. И у Карла тоже. Это идея Бренды, которая пожелала, чтобы у меня было что-то, что напоминало бы мне о моей принадлежности к семейству Эванс. Она несколько раз повторила, что, когда мне станет грустно, достаточно будет посмотреть на кольцо – и все пройдет. Колечко – свидетельство связи, существующей между нами, и того, что я ей теперь как дочь и она всегда будет рядом в трудную минуту. Слова, которые греют душу, особенно когда ощущаешь себя такой опустошенной…

Церемония бракосочетания прошла быстро и оказалась совсем простой: подписание документов, пара реплик в адрес секретаря суда[3], изъявление согласия на брак от каждой из сторон и наконец быстрый поцелуй под аккомпанемент смеха присутствующих. Карл, конечно, похож на Алекса, но все равно целоваться с ним мне было неловко. И, думаю, ему со мной тоже. Чиновник, проводивший церемонию, скорее всего, решил, что мы оба очень нервничаем.

Все десять минут, пока продолжалась церемония, Карл держал меня за руку и ободряюще улыбался. Наверное, боялся, что я могу заплакать или в последнюю минуту изменю свое решение. А я, как ни странно, думала только о ребенке – о том, что у него будет настоящая, любящая семья, и как это замечательно, когда ты еще даже не родился, а тебя уже любят. Или это компенсация за мое равнодушие? Что ж, я всем сердцем желаю, чтобы так и было…

Может, это и глупо, но во время брачной церемонии я нервничала гораздо меньше, чем сейчас, когда Бренда с Карлом должны прийти ко мне в кафе. Раньше я была для них невестой Алекса, а здесь я – всего лишь официантка.

Спешу убедиться, что ничего не забыла. Впечатление такое, будто я не была на работе целую вечность. Я радуюсь при виде постоянных клиентов, которых очень люблю, а они встают, чтобы со мной поздороваться, обнять, выразить соболезнования. Значит, они всё уже знают…. Сдерживая слезы, я приступаю к работе, привычной и приятной: готовлю латте и эспрессо-лунго, посыпаю напитки тертым шоколадом и корицей, ставлю чашки на поднос и несу клиентам, поглядывая при этом под ноги, чтобы не упасть. Привычные действия помогают мне почувствовать себя той Шарлоттой, которой я была когда-то. Это доказывает, что не все во мне умерло и я кое-что еще могу. Я больше никогда не буду женщиной, которую любил Алекс, но могу попытаться вернуться к той Шарлотте, которой я была до нашей с ним встречи. Какой я была до встречи с Алексом? И была ли я счастлива? Да и смогу ли я стать прежней? Не знаю…

Когда Карл с матерью появляются в кафе, моя смена подходит к концу. Поднос с пустыми чашками вздрагивает в руках у моей начальницы Джудит. Она наклоняется ко мне и шепчет:

– Мне показалось, что это Алекс!

Глаза у нее блестят от волнения.

Я бросаю беглый взгляд на Карла. У него такой же цвет волос, что и у Алекса, и такие же глаза, но лица у братьев совершенно разные. И манера поведения тоже. Алекс был сама жизнерадостность – врывался в кафе как ветер, здоровался со всеми и целовал меня, перегнувшись через барную стойку… Алекс был человек-спектакль, он заполнял собой все вокруг. А Карл, он совершенно другой – сдержанный, с медленными, выверенными движениями…

Я готовлю им свой «фирменный напиток» – кофе-мокко с пышной пенкой, присыпанной шоколадом, который у нас обычно подают в широкой чашке без ручки. Бренда просит, чтобы он был без кофеина – все-таки уже довольно поздно. Конечно, ее кофе будет не такой вкусный, но я с радостью выполняю просьбу. Раз уж у меня гости и смена вот-вот закончится, Джудит разрешает мне составить Эвансам компанию.

Занимаясь своим заказом, она то и дело посматривает на Карла и Бренду.

– Конечно, держит он себя иначе, но в остальном они с Алексом очень похожи.

– Не знаю, может быть…

– Он женат?

Я едва не роняю чашку – так быстро поворачиваюсь к Джудит.

– Что ты сказала?

– А что? Он симпатичный. Почему бы не поинтересоваться?

Джудит улыбается и заговорщицки мне подмигивает. А я не знаю, что сказать. Женат Карл или нет? Женат, конечно! Причем на мне. Пусть и не по-настоящему, но вопрос Джудит мне почему-то не нравится. Она сама только что сказала, что Карл с Алексом похожи. Выходит, она заглядывалась и на моего жениха?

Я торопливо ставлю чашки с горячим напитком на поднос и иду к столику Карла и Бренды. Миссис Эванс осыпает меня комплиментами – как замечательно я общаюсь с клиентами, какой вкусный кофе готовлю и какая пышная на нем пенка… Она всегда находит, за что меня похвалить. Но когда я подношу чашку к губам, Бренда смотрит на меня с тревогой.

– Тебе не следует пить так много кофе, – говорит она. – Это нехорошо для…

– Мама! – одергивает ее Карл.

Я наклоняюсь над столом и шепчу, что о моей беременности лучше пока не упоминать. Я еще не разговаривала с начальницей и предпочла бы немного с этим повременить. Бренда улыбается и жестом показывает, что поняла, но все намного сложнее, чем ей могло показаться. Она ведь не знает, что Джудит напрочь лишена материнского инстинкта. Если клиенты приводят с собой детей, она не обслуживает их сама, а просит об этом меня.

– Кстати, Карл, моя начальница спросила, холост ты или женат! – говорю я с лукавой усмешкой.

Он моргает в недоумении. После коротких пояснений Карл хмурится и показывает мне свою левую руку с обручальным кольцом.

– Поздно! Я женатый человек!

Я смеюсь и качаю головой:

– О, об этом можешь не беспокоиться! Твоя жена наверняка позволит тебе иметь маленькие приключения на стороне…

Бренда смотрит на меня с нежностью, как мать на любимое дитя. Меня это смущает, и в то же время от этого взгляда становится тепло на сердце.

– Ты такая красивая, когда улыбаешься, – неожиданно заявляет она.

Я стараюсь не показать, как мне приятно, потому что это ощущение возникло само собой, без моего согласия. Мне давно уже не было так хорошо. Но вправе ли я так быстро возвращаться к жизни? Карл поднимает руку к небу и наигранно-самодовольным тоном объявляет:

– Это все благодаря нашей женитьбе, благодаря мне! Ты ощущаешь мое всемогущество?

И он взмахивает руками, делает вид, будто посылает в мою сторону невидимые флюиды или что-то в этом роде. Мы с Брендой заливисто хохочем. Это так приятно – хотя бы на пару минут забыть обо всех своих горестях! Моя чашка уже наполовину пуста, и я встаю из-за стола.

– Я освобожусь через двадцать минут, и мы вместе поедем домой.

– Ты ночуешь в новой квартире? – спрашивает у меня Бренда.

– Конечно! У нас же сегодня брачная ночь!

Карл выразительно мне подмигивает, и я снова смеюсь. Бренда спрашивает, как он представляет себе это мероприятие, и он с готовностью отвечает, что мы будем всю ночь болтать и есть мороженое. «Всю ночь?» – настаивает она. Карл отвечает, что именно так и ведет себя заботливый муж, у которого беременная жена. И что он готов сидеть возле меня до тех пор, пока я не засну или пока меня не стошнит. Я оставляю их и возвращаюсь к работе, но улыбка еще долго не сходит с моих губ…

Когда Карл с Брендой собираются в аэропорт, у меня такое чувство, будто заканчивается что-то очень хорошее. Мне грустно, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не расплакаться, не попросить их остаться или забрать меня с собой. Бренда обещает звонить чуть ли не ежедневно. Но стоит мне остаться в квартире Алекса наедине с собой, как меня снова окружают тени. Время пришло… Пора учиться жить в одиночестве.

Первые несколько дней мне трудно подниматься с постели. Никто теперь не варит мне кофе и не ждет, когда я встану, чтобы сказать «Доброе утро!». Я подолгу лежу под одеялом, которое принадлежало Алексу, и вспоминаю, как нам нравилось на рассвете заниматься любовью. А теперь обнимать меня некому… И не потому, что он обнимает другую. Просто его больше нет.

Но стоит мне привстать, и к горлу подступает тошнота. Поэтому подниматься приходится осторожно, чтобы не вывернуть на кровать все съеденное накануне. Единственное утешение – мое состояние неопровержимо доказывает, что в этой квартире я не одна. Правда, если не считать этого легкого недомогания, внутри у меня все то же ощущение пустоты. Разве это не странно для будущей матери? Разве не должна я испытывать радость и упоительное единение с миром, о котором беременные женщины так часто упоминают в телеинтервью? А я – я не испытываю ничего.

И только на работе я забываю о грусти. В кафе для меня всегда находится занятие – вытереть столик, приготовить кофе, обслужить клиента. Коллеги не заговаривают со мной об Алексе из опасения, что я могу расплакаться, и это меня устраивает. Поэтому я веду себя так, словно он еще жив, хотя и знаю, что мой жених больше никогда не заглянет в кафе посреди рабочего дня, чтобы меня поцеловать.

Я делаю то, что мы часто делали вместе: иду к его дому нашей обычной дорогой, мимо одних и тех же витрин. Вот только некому взять меня за руку, и в квартиру я тоже вхожу одна. И там меня не ждет ничего, кроме воспоминаний.

Бренда и Карл звонят по очереди и довольно часто. Задают кучу вопросов, ответы на которые известны заранее. Нравится ли мне моя новая квартира? Все ли в порядке на работе? Случилось ли за это время что-нибудь забавное, о чем мне хотелось бы рассказать? Когда Бренда спрашивает, не слишком ли мне одиноко, я вру – говорю, что у меня все хорошо. На самом же деле в первые дни мне вообще не удавалось заснуть на кровати Алекса. И приходилось перебираться на диван. Теперь я сплю на кровати, но все равно часто просыпаюсь среди ночи и расстраиваюсь, не находя его, большого и теплого, рядом с собой…

Мы с Брендой подолгу болтаем. Она рассказывает, как переживала траур по мужу, который умер от сердечного приступа. Это тоже случилось внезапно – так, что она даже опомниться не успела. По мнению Бренды, к одиночеству просто нужно привыкнуть, оно – как домашнее животное, поддающееся дрессировке, но занятие это требует времени и терпения. Я соглашаюсь, но не могу сказать, что мне удалось выдрессировать свое одиночество, которое я ощутила после смерти мамы. Я просто поставила крест на прошлой жизни и начала все сначала. Может, следовало бы поступить так же и когда ушел Алекс? Может, чем сидеть в четырех стенах, которые когда-то принадлежали ему, мне нужно было уехать куда глаза глядят? Не знаю.

Помимо разговоров по телефону, я получаю от Бренды открытки и письма. Она описывает мне свой городок, море, запахи – все, что происходит вокруг нее. Я, со своей стороны, рассказываю о нас с Алексом: как мы познакомились, как прошло первое свидание (он до рассвета катал меня на мотоцикле). Раз в неделю я пишу Бренде письмо, в нем – какая-нибудь история из нашего с ним прошлого. В настоящем ничего радостного со мной не происходит, поэтому я делюсь с ней кусочками счастья, которое мы с ее сыном пережили вместе.

Я часто вижусь с Жаном. Он забегает ко мне в кафе, заходит в гости с пиццей или просто звонит узнать, как у меня дела. Благодаря ему я не чувствую себя совсем уж одинокой, хотя, надо признать, в чем-то есть и моя вина: я почти всегда отказываюсь, когда меня куда-нибудь приглашают. У меня все еще нет настроения возвращаться в прежнюю жизнь. Когда я на работе, у меня это получается само собой, но стоит прийти домой – и хочется упасть в теплую ванну и не вылезать из нее часами или лежать перед телевизором, пока не сморит сон. Если же я все-таки соглашаюсь провести вечер вне дома, то только с Жаном. С ним я хотя бы могу быть уверена в том, что мне не придется много говорить. Мы просто будем смотреть телевизор или есть – молча. И это молчание никого не будет смущать.

Однажды вечером Жан предлагает сходить в бар – немного развеяться, посмотреть на людей, потанцевать. Он подтрунивает надо мной, говорит, что, раз пить мне нельзя, я смогу отвезти его, подвыпившего, домой.

Мы выбираем заведение недалеко от моего дома, куда часто наведывались втроем – Жан, Алекс и я. Не дожидаясь, пока нахлынут воспоминания, я выхожу на танцпол. Хорошая песня звучит или плохая – я танцую, закрываю глаза и разрешаю Жану быть моим кавалером. Когда он рядом, я могу не бояться, что кто-нибудь станет ко мне приставать. Могу наконец забыть обо всем, что меня окружает. Музыка оглушает, мешает думать… Но именно это мне сейчас и нужно.

Я с завистью смотрю, как Жан поглощает пиво, а сама довольствуюсь тремя стаканами лимонада. Я обещала Бренде вести себя хорошо. И теперь об этом жалею. В фильмах люди обычно напиваются, когда им грустно. А мне, из-за этой беременности, даже этого нельзя. И раз так, я отвожу душу в танце. Я изобрела новый способ почувствовать себя пьяной.

Когда я везу Жана к нему домой, он смотрит на меня и широко улыбается.

– Думаю, нам надо устраивать такие вылазки почаще. Ты хорошо выглядела на танцполе!

– Мне и было хорошо, – просто отвечаю я.

– И это платье тебе идет! Надевай его почаще, пока можешь.

– Ты хотел сказать, пока я не растолстела, как тюлень, да? Посмотрим, согласишься ли ты повести меня танцевать, когда на меня не будет налезать ничего, кроме занавески для душа!

Повисает продолжительное молчание, и все это время Жан не сводит с меня глаз.

– Ты уже привыкла к мысли о ребенке? – спрашивает он. – Обычно, когда женщина беременна, она только об этом и говорит, а ты… никогда не затрагиваешь эту тему. Такое впечатление, что ты стараешься об этом не думать.

Он, конечно, прав, но мне не хочется ему в этом признаваться. Я предпочитаю вообще поменьше задумываться о чем бы то ни было – с тех пор, как Алекса не стало. В том числе и о ребенке. И мне это неплохо удается, если не считать моментов, когда меня тошнит или когда я не могу заснуть в привычной для меня позе. И если бы Бренда не поставила мне на полочку в ванной витамины, я бы точно забывала их принимать. Я стала пить меньше кофе и исключила из рациона кое-какие продукты, это правда, а в остальном для меня ничего не изменилось.

– Ты будешь думать иначе, когда сходишь на УЗИ…

– Да, наверное.

Честно говоря, я никак не могу привыкнуть не к тому, что у меня будет ребенок, а к тому, что Алекса больше нет. Не проходит и дня, чтобы я по нему не скучала, чтобы я не испытала внезапного желания набрать его номер на мобильном. На работе я временами ловлю себя на том, что смотрю на дверь и жду, когда Алекс войдет. То, что его никогда не будет с нами, – вот что кажется мне нереальным. И мне непонятно, откуда у меня берутся силы, чтобы вставать по утрам. Я чувствую вину за то, что жива. И не просто жива, а живу за двоих!

Как вообще можно жить, когда твой любимый умер? Мы провели так мало времени вместе… И это так несправедливо!

– Когда ты идешь на УЗИ? – спрашивает Жан.

– Что? А, ты об этом… Через две недели. По-моему, срок должен быть не меньше трех месяцев.

– Так ты уже на третьем месяце? Вау! Остается всего полгода, да?

– М-м-м…

– И когда у тебя появится животик?

Он тянется, чтобы похлопать меня по животу, но я быстро отвожу его руку, потому что мне это неприятно.

– Бренда говорит, не раньше, чем на четвертом месяце.

– Ты будешь очень красивой мамочкой! Кого ты хочешь – мальчика или девочку? Ты уже выбрала имя?

– Еще нет.

Положа руку на сердце, единственное, что я пока для себя решила – мальчика я назову Алекс. Интересно, понравится ли Бренде, если ее внука будут звать так же, как и покойного сына? Нужно будет у нее спросить. Мне бы не хотелось ее огорчать. Но такие вопросы обычно и обсуждают на семейных советах, разве нет? Мы поговорим как мать с… хочется сказать «с дочкой», но ведь я ей даже не совсем невестка…

– Если это будет мальчик, я сделаю из него настоящего байкера, такого, как его отец! – заявляет Жан.

Я бросаю в его сторону колючий взгляд, но в машине темно, и он, я думаю, этого не замечает.

– Может, ты забыл, что Алекс погиб на мотоцикле?

– Виновата плохая погода, а не мотоцикл! Шарлотта, тысячи людей ездят на мотоциклах, и ничего с ними не случается! Я научу твоего сына ездить осторожно.

Его разглагольствования меня нервируют. Я понимаю, Жан не виноват в том, что Алекс попал в аварию, но это слишком – обещать, что и мой ребенок тоже непременно будет ездить на этой адской машине! И двух месяцев не прошло с тех пор, как Алекс погиб, так что Жан мог бы не упоминать при мне о своих супербайках!

Наверное, что-то подсказывает ему, что разговор мне неприятен, потому что он меняет тему:

– Зайти к тебе завтра с фильмом и пиццей?

– Ладно! Хотя… нет, не надо. В последние дни мы видимся слишком часто. Для меня это не очень хорошо.

– Что значит – «не очень хорошо»?

Покусывая губы, я объясняю свою теорию:

– Мне нужно привыкать к одиночеству. Привыкать к новой жизни, понимаешь?

– А я что – не часть твоей новой жизни? – спрашивает Жан, не раздумывая ни секунды.

– Жан!

– А что? Я буду тебе помогать, буду являться по вечерам раз или два в неделю – что в этом страшного? По четвергам мы с Алексом ходили выпить пива, а с тобой мы будем ходить в пиццерию.

– Завтра суббота.

– О’кей, значит, я приду в четверг. Если, конечно, ты не против…

Я киваю, притормаживаю у подъезда его дома, поворачиваюсь и говорю напрямик, без экивоков:

– У меня нет желания заполнять моменты, которые раньше мы делили с Алексом, чем-то другим.

– Я не понимаю… По-твоему, лучше сидеть дома и плакать?

– Нет, конечно… Ну, может, чуть-чуть, – вынуждена я признать.

Как объяснить Жану, что я не могу выбросить Алекса из головы, что мне нужно время от времени думать о нем, разговаривать с ним? Да, он умер, и это полнейший идиотизм, но мне хочется ощущать его присутствие. Если бы только Алекс дал мне знак, для того чтобы я поняла, рад ли он, что я оставляю ребенка, и что он сожалеет, что так рано ушел, и скучает по мне… Все эти религиозные байки, рассказы о рае – я сыта ими по горло. Это очень эгоистично, но я не хочу, чтобы Алекс был где-то счастлив без меня. Я хочу, чтобы он страдал. Ведь это он ушел, бросил меня!

Во многих ситуациях мне удается вести себя нормально и даже улыбаться и разговаривать как та, прежняя, Шарлотта. Но к концу дня, когда я возвращаюсь домой, мне грустно, что я еще живу, а Алекс – нет. Я знаю, что не стоит взваливать на себя ответственность за его смерть – не я же, в конце концов, посадила его в тот вечер на мотоцикл! Покинув меня навсегда, Алекс оставил мне ощущение пустоты и… свою семью. И я не знаю, радоваться этому или огорчаться. Пока я просто чувствую себя виноватой. И совершенно не готова делиться всеми этими переживаниями с Жаном.

– Шарлотта, тебе нужно как-то отвлекаться, – говорит он негромко.

– Я знаю. Может, позже у меня это получится… А пока я не собираюсь притворяться, что Алекса никогда не было! С тех пор как Бренда с Карлом уехали, я никак не могу привыкнуть к переменам…

– Что ты подразумеваешь под переменами? Что раньше тебе можно было пить кофе, а теперь – нет? Это несерьезно.

– Ты не понимаешь… Теперь, когда я переехала на новую квартиру и Алекса нет рядом, мне приходится перестраивать жизнь по-новому. Привыкать делать покупки по утрам, устраивать уборку в ванной по вторникам или по пятницам – что-то в этом роде. Мне нужно готовиться, потому что, когда у тебя маленький ребенок, все приходится делать по расписанию…

Жан медлит с ответом, и из машины тоже не спешит выходить. Можно подумать, он не хочет, чтобы я уезжала, потому что нам нужно обсудить еще слишком многое.

– А Джудит ты уже сказала? Ну, о ребенке?

– Нет. Скажу на следующей неделе, перед УЗИ. Все равно придется просить, чтобы в этот день меня кто-нибудь подменил.

– Хочешь, я пойду с тобой?

Я смотрю на Жана с удивлением: зачем ему идти со мной на УЗИ? Перехватив мой вопросительный взгляд, он поясняет:

– А почему бы и нет? Или тебе хочется пойти одной?

– Конечно, нет… Но Бренда или Карл обязательно приедут.

Честно говоря, Карл не упоминал об этом с того дня, когда сделал мне предложение, а у меня не хватило смелости потребовать, чтобы он несколько часов просидел в самолете только для того, чтобы сходить со мной в больницу. Сомневаюсь, что он захочет отрываться от работы и страдать из-за смены часовых поясов, ради того чтобы увидеть нечто непонятное на черно-белом экране ультразвукового прибора… И вообще, почему кто-то обязательно должен меня сопровождать? Я и сама справлюсь! Разве не такую цель я себе поставила – научиться жить одной?

– Так скажи им, что я пойду с тобой. Шарлотта, я с удовольствием составлю тебе компанию.

– Жан, это просто УЗИ! Мне дадут послушать, как бьется сердце малыша, скажут, что можно есть и чего нельзя, запретят пить кофе, возьмут с меня слово, что я буду как следует о себе заботиться, – словом, все, как пишут в книжке, которую мне купила Бренда…

Жан отстегивает ремень безопасности. Мне вдруг кажется, что он собирается выскочить из машины и послать меня ко всем чертям, настолько жестко это прозвучало, но Жан наклоняется ко мне и спрашивает:

– Почему ты не хочешь, чтобы я с тобой пошел? Ты ничего не должна этому парню, Карлу. И я уверен, Алекс предпочел бы, чтобы с тобой был я, а не его брат.

– Если Алекс чего-то хотел, он мог бы не умирать! Жан, ты сегодня какой-то странный… Что на тебя нашло?

– Я хочу тебе помочь. Что в этом странного?

– Ты не обязан, я и сама справлюсь…

– Я и не говорю, что обязан. Хочется подставить тебе плечо.

Он делает ударение на слове «хочется», и это меня смущает. Я смотрю на часы: почти два ночи. Я предпочла бы, чтобы Жан не произносил последнюю фразу. Лучше сказал бы, что устал, что слишком много выпил и разумнее поговорить об этом завтра, на свежую голову. Я кладу руки на руль со словами:

– Уже очень поздно, тебе пора.

– Ты ничего не хочешь слушать, да, Шарлотта?

– Да.

– Но ты же не собираешься… всю жизнь носить траур?

– Ты забыл, что Алекс умер всего лишь два месяца назад и что мы с ним хотели пожениться? И что я беременна? Что ты себе вообразил? Что займешь его место?

– Шарлотта, успокойся! Я хочу тебе помочь, и все! И совсем необязательно, чтобы эти англичане приезжали сюда по малейшему поводу. Наверняка они действуют из лучших побуждений, но позволь тебе напомнить, что я был лучшим другом Алекса! И мне тоже есть что предложить: мы могли бы снять квартиру на двоих, делить все расходы, и тогда тебе было бы на кого положиться, когда с ребенком будет особенно много хлопот…

Я молчу, и после недолгой паузы Жан начинает оправдываться:

– Заметь, я не сказал, что мы с тобой будем спать в одной комнате!

– И зачем тебе обременять себя женщиной с маленьким ребенком, если ты не собираешься с ней спать?

– Потому что мы с тобой – друзья! Для того люди и дружат, чтобы помогать друг другу. Согласен, с девушками я часто вел себя по-свински, но у моей сестры двое детей, и я знаю, что это такое – младенец в доме…

Я начинаю рассматривать пустую улицу прямо перед собой, только бы не встретиться с Жаном взглядом. Обычно я каким-то шестым чувством угадываю, чего мужчина от меня хочет, но сейчас, признаю́сь, я в полнейшей растерянности. Я шумно вздыхаю.

– Послушай, если я неправильно тебя поняла, извини. Но я пока еще не готова говорить о ребенке. Хочу научиться справляться со всем в одиночку. И еще – я очень устала.

Жан какое-то время не трогается с места, и я начинаю бояться, что разговор на этом не закончится. Но тут он открывает дверцу, поворачивается ко мне, улыбается уголками губ и спрашивает:

– Так как насчет завтрашней пиццы?

– Завтра – нет! – улыбаюсь я в ответ. – А в четверг – другое дело!

– О’кей. Если передумаешь, у тебя есть мой номер.

Жан выуживает из кармана телефон и показывает его мне. Потом целует меня в щеку, просит быть осторожной на дороге и позвонить, когда приеду домой, чтобы он не волновался. Наконец он выходит из машины, и я снова завожу мотор.

По пути домой я говорю себе, что нам с Жаном лучше встречаться пореже. Слишком уж активно он участвует в моей жизни. Может, он тоже чувствует себя виноватым? Наверное, когда умирает близкий человек, мы все становимся немного странными…

Глава 8

Призраки прошлого

Под влиянием беременности моя жизнь начинает меняться. Придя с работы, я часто засыпаю на диване, и если бы было можно, я бы спала сутками. Когда я в кафе, я целый день занята и чувствую себя полезной. Но дома… Дома я просто растекаюсь по дивану, и ничего не могу с этим поделать. Страшно представить, что будет, когда я стану громадной, как тюлень…

Накануне похода в больницу я дожидаюсь момента, когда в зале почти не осталось клиентов, и спрашиваю у Джудит:

– Ты не забыла, что завтра за меня работает Рейчел?

– Нет. И хочу тебе напомнить, что месяц назад тебя не было три недели. Надеюсь, что это не войдет у тебя в привычку!

– На этой неделе я задерживалась в кафе три раза, так что ты не можешь сказать, будто я не отрабатываю то, что задолжала! К твоему сведению, завтра я иду к доктору, а не к парикмахеру!

Она окидывает меня взглядом, в котором угадывается любопытство. Я чувствую, что пришло время сказать правду. В ближайшие месяц или два мне придется брать еще несколько отгулов, не говоря уже о декретном отпуске, который тоже не за горами. Думаю, так будет правильно.

– Послушай, Джудит, я хотела сначала сходить к врачу, а потом уже сказать тебе… В общем, я беременна.

Реакция следует незамедлительно: она открывает от изумления рот и хватается за стойку.

– Как это может быть? – шепотом спрашивает Джудит, как будто речь идет о государственной тайне. – Ты имеешь в виду… Это ребенок Алекса?

Я киваю, в горле у меня стоит комок.

– И ты решила его оставить? Ты сумасшедшая, да? Или ты забыла о том, что твой жених погиб?

– Я об этом помню.

– Шарлотта, ты работаешь официанткой в кафе! Как ты собираешься ухаживать за младенцем, хотела бы я знать?

Мне не нравится ее тон, и я уж точно не собираюсь вдаваться в детали нашего с Эвансами соглашения.

– Я что-нибудь придумаю, – говорю я просто.

По моему лицу Джудит понимает, что тональность разговора мне не по душе. Я решила оставить этого малыша, доверилась родным Алекса и не хочу, чтобы меня лишили последней надежды, которая у меня еще осталась, – что у меня будет семья. Я разворачиваюсь и ухожу к своему столику, чтобы принять новый заказ, а когда возвращаюсь, Джудит предпринимает попытку оправдаться:

– Послушай, я не хотела тебя обидеть. Но согласись, далеко не каждая захочет рожать ребенка от парня, которого уже нет в живых…

– Это единственное, что осталось мне от Алекса.

– Ты права… Но сначала сходи к врачу. Со всей этой нервотрепкой может оказаться, что… В общем, удостоверься, что все в порядке, и тогда через пару дней мы вернемся к этому разговору.

Я смотрю ей вслед. Она что, всерьез думает, что с ребенком может быть что-нибудь не в порядке? Я кладу руку на живот и пытаюсь ощутить его присутствие. Сегодня утром меня не тошнило. Нормально это или нет? Я одолела только две главы из книги, подаренной Брендой. Может, нужно прочесть ее всю? Не знаю почему, но я начинаю беспокоиться. Это правда, смерть Алекса стала для меня огромным стрессом и последние несколько недель я была не слишком осмотрительна. Откровенно говоря, я вела себя так, как будто никакой беременности и нет. Что, если малыш это почувствовал?

Остаток дня я проживаю как в тумане. Двигаюсь машинально и все время вспоминаю слова Джудит. Теперь мне не терпится оказаться в больнице. Может, зря я отказалась от предложения Жана пойти со мной? А если выяснится, что с ребенком что-то не в порядке? Не уверена, что у меня хватит сил пережить еще одно печальное известие, да еще за такой короткий промежуток времени…

И вдруг, когда до стойки бара остается один шаг, я застываю. Чашка, которую я несла на подносе к мойке, падает на пол и разбивается. На долю секунды мне показалось, что в кафе заходит Алекс.

Я быстро беру себя в руки. Туман рассеивается, и я понимаю, что это Карл. Я опускаю глаза и смотрю на пол, на осколки, и бормочу какие-то глупые извинения. Джудит быстро приносит мне метелку и совок, и я принимаюсь убирать, даже не поздоровавшись с новым посетителем. Пока я высыпаю осколки в ведро для мусора, он успевает присесть на стул у барной стойки.

– Шарлотта, ты в порядке? – спрашивает Карл с тревогой.

– Все хорошо. Просто… у меня был трудный день.

– Я не предупредил, что приеду. Хотел сделать сюрприз. Но, по-моему, получилось не очень…

– Ты ни при чем! Может, присядешь за столик? Я принесу тебе кофе…

Да что со мной такое? Он, конечно же, видит, что я говорю неправду, тем более что я еще ни разу не посмотрела ему в глаза. И чего я, собственно, боюсь? Затаив дыхание, я заставляю себя взглянуть на Карла. Смотрю и думаю, как же я могла так ошибиться. Они с Алексом похожи, но не настолько!

– Прости, мне показалось, что я увидела… привидение!

– Я догадался. Это ты меня прости.

– Пожалуйста, не извиняйся! Я не сразу поняла, кого именно я вижу. Я хотела сказать… Не так уж вы и похожи. Может, глаза и волосы, но лица-то у вас разные! И ростом ты выше… И стиль одежды у тебя совершенно другой!

Со вздохом я упираюсь взглядом в стойку. Не знаю, почему мне так грустно. Я обозналась, и только! Наверное, все потому, что на мгновение во мне зажглась надежда – та самая, которая потухла так же стремительно, как и жизнь Алекса. Если бы вокруг никого не было, я бы села на пол и разрыдалась, но я не могу себе этого позволить. Я смотрю на часы: до конца смены остается еще сорок минут.

– Шарлотта, может, мне лучше подождать тебя дома?

– Нет. Говорю тебе, все в порядке. Мне просто нужна минутка, чтобы прийти в себя.

К нам подходит Джудит, вежливо предлагает Карлу кофе, совсем как я минуту назад, и заводит с ним разговор. Говорит, что с его стороны очень мило приехать и поддержать меня в ответственный момент, и еще какие-то банальности в том же духе, а потом хвалит его костюм, по ее мнению, очень стильный. Я ухожу обслуживать клиентов. Чего мне точно не хочется – так это наблюдать, как Джудит пытается заманить Карла в свои сети. Когда же я подхожу к ним снова, она обращается уже ко мне:

– Крошка моя, ты что-то совсем бледная… Сегодня посетителей мало, так что можешь идти домой. Тем более что у тебя такой желанный гость!

– Спасибо, Джудит, очень мило с твоей стороны.

– Не за что! Тогда до четверга? Расскажешь, как все прошло в больнице…

Карл мне улыбается. Наверное, рад, что я сообщила начальнице о беременности. Сама я думаю, что лучше было бы с этим подождать, но что сделано, то сделано. Я хватаю пальто и выхожу на улицу. Карл следует за мной по пятам.

Пройдя несколько метров, я останавливаюсь и вдыхаю полной грудью, а Карл поглаживает меня по спине, словно хочет подстраховать, если я вдруг потеряю сознание.

– Как хорошо… Мне хотелось на воздух, – говорю я и делаю еще один шумный вдох. – Рассказывай, что ты ей сказал, чтобы она меня отпустила?

– Ничего особенного… Ты сама говорила, что я ей понравился.

Он встает напротив, чтобы убедиться, что мне лучше, и подмигивает, но на лице у него тут же отражается беспокойство:

– Шарлотта, ты хорошо себя чувствуешь?

– Да.

Пользуясь моментом, я повисаю у Карла на шее и начинаю лить слезы и извиняться, – и это при том, что секунду назад я уверяла, что у меня все в порядке.

– Шарлотта, я не хотел… – шепчет он. – Нужно было тебя предупредить…

– Нет, дело не в тебе! Наоборот! Я так рада… что ты приехал!

Я глотаю слова и слезы. Это нелегко – говорить и плакать одновременно. Пытаюсь объяснить ему, что я сейчас чувствую и что сказала Джудит о стрессах и о ребенке. И что, увидев его, я очень удивилась и смутилась.

– Карл, извини, что все так вышло. Мне не хотелось тебя огорчать.

– Забудь! Это все пустяки.

Он берет меня под руку, и мы медленно идем к моему дому. Карл спрашивает, не проголодалась ли я и не хочется ли мне чего-нибудь вкусненького, а я тем временем думаю, где он мог оставить свой багаж. Уж не забыл ли он его в кафе? Карл мотает головой и показывает ключ от моей квартиры – дубликат, который так у него и остался. Он выражает надежду, что я не стану сердиться, узнав, что он оставил вещи и только потом отправился за мной в кафе.

– Или, может, ты предпочла бы, чтобы я остановился в гостинице?

– В гостинице? Нет конечно! Теперь у меня есть гостевая комната. И вы с Брендой всегда для меня – желанные гости. Всегда!

Я не отвожу взгляда, и Карл улыбается, кивает. Это первый раз, когда его улыбка кажется мне искренней – с того самого момента, как я увидела его в кафе, – и я догадываюсь почему: он волновался за меня, а теперь видит, что все хорошо.

Дома я подаю на стол остатки лазаньи. И признаюсь, что до сегодняшнего вечера ни разу не ужинала в кухне – с того дня, как они с Брендой уехали. Потому что обычно я ем перед телевизором… Карл смеется и предлагает составить мне компанию. Разумеется, я не соглашаюсь. Общаться с ним намного приятнее, чем сидеть перед голубым экраном! Карл рассказывает, что летом он любит ужинать на террасе, а когда на улице холодно, устраивается с тарелками на диване у окна и смотрит на море.

– Значит, из твоего окна видно море?

– Да.

– Вау! Наверное, у тебя шикарная квартира!

Он улыбается, кивает, а потом спрашивает, видела ли я море. Я говорю, что видела, и это почти правда. Пусть это было не совсем море и очень давно… Мы с мамой ездили на реку Святого Лаврентия, и в том месте она такая широкая, что не видно противоположного берега. Вода была слишком холодной, так что искупаться не удалось. Но я помню соленый морской запах, несмотря на то что мне было лет семь или восемь. От Шарлевуа до моря далеко, но иногда в эти воды заплывают киты. Нам повезло: раз уж нельзя было окунуться, мы шлепали босиком по мелководью и смотрели на выбрасываемые китами фонтаны. Нам с мамой было очень хорошо, и я люблю вспоминать ту поездку.

– На Рождество ты увидишь море. И все семейство Эвансов!

Это известие вызывает у меня улыбку. Мне любопытно посмотреть на родных Алекса, о которых я ничего не знаю, и в то же время я немного волнуюсь. Я спрашиваю, как у них принято отмечать рождественские праздники. Карл рассказывает, что сочельник они отмечают в кругу семьи, а вот на Новый год отправляются в гости к тетушке, причем сразу после полудня. Там собираются все родственники, и мне будет с кем поговорить – один из кузенов Карла женат на француженке. Карл подмигивает и уточняет, что проследит, чтобы за столом нас с ним посадили рядом.

– Заодно попрактикуюсь во французском! – заявляет он и гордо выпячивает грудь.

Я хвалю его за усердие, замечаю, что он говорит намного лучше, чем в свой предыдущий приезд. Карл признается, что англо-французский словарь теперь его настольная книга и что в машине он постоянно прослушивает обучающие CD-диски. Он выражает надежду, что я проведу для него экспресс-курс, и тут же уточняет, что приехал на четыре дня. Это не много, но я так рада, что мне не придется одной идти в больницу, и не осмеливаюсь сказать, что хотела бы, чтобы Карл задержался подольше.

– Кстати, у меня есть для тебя занятная история! – говорит он с таким видом, словно только что об этом вспомнил.

Я отодвигаю пустую тарелку и опираюсь на спинку стула, а Карл начинает свой рассказ. Он показывает мне кольцо, которое и сейчас у него на пальце, и объясняет, что забыл его снять, когда шел на работу. И по офису тут же поползли слухи. Некоторые думают, что Карл обручился, некоторые – что женился, но он никому ничего не говорит. И поскольку он снова заказал билеты в Канаду, почти все его сотрудники уверены, что счастливая избранница, конечно же, живет там.

– Что? Ты хочешь сказать, что все думают, будто в Монреале у тебя тайная любовь?

– Именно! – подтверждает Карл.

– Но ведь они должны знать, что у тебя здесь живет брат…

– Да, но я летал в Канаду и раньше. Три месяца назад. По делам.

И он рассказывает, что планирует открыть сеть отелей в Квебеке, чем и объясняется этот визит. И добавляет, уже с явным волнением, что это была идея его матери, которая надеялась таким образом поспособствовать сближению своих сыновей.

Карл вздыхает:

– И почему я ему не позвонил?

Я ничего не говорю. Даю Карлу время подумать. Сожаления – они как запах, который взрывает наше обоняние, и так просто от него не избавишься… Карл заставляет себя улыбнуться и возвращается к своему рассказу, силясь вернуть при этом и хорошее настроение.

– Я хотел послать тебе цветы, – говорит он со своей лукавой улыбкой, к которой я уже успела привыкнуть. – Ну, чтобы градус любопытства в офисе поднялся до предела!

Похоже, Карл находит это забавным – застать свою секретаршу проверяющей выписки с банковского счета за время его пребывания в Квебеке…

– Но почему ты не снял обручальное кольцо? – все-таки задаю я вопрос.

– Ба! В этом вся соль! Пусть люди думают, что у меня появилась подружка…

– Понятно. Хорошо еще, что настоящей подружки у тебя на тот момент не было…

Я вдруг ловлю себя на мысли, что никогда не спрашивала, есть ли у Карла девушка, но, если бы она была, он сказал бы мне об этом до того, как мы поженились, правда?

– На следующей неделе я обязательно пришлю тебе цветы. Ты не против? Пусть моя секретарша поломает голову… А потом я придумаю еще что-нибудь в том же духе.

И Карл улыбается своим мыслям. Судя по всему, его сотрудники с трудом могут поверить в то, что у него могут быть серьезные отношения, поэтому-то он не прочь эпатировать их и дальше.

– Из твоих слов можно сделать вывод, что у тебя никогда не было девушки.

– Почему же, была. Но это было несерьезно.

– Неужели? – Теперь моя очередь лукаво улыбаться. – И она знает, что ты недавно женился?

Карл закатывает глаза, смеется, отрицательно качает головой.

– Нет. Не в том смысле… Как назвать подружку, которая при этом не является твоей невестой?

И я, как настойчивая учительница, повторяю слова blonde и chum[4], пока он не выучивает их наизусть. Вдруг Карл хмурит брови:

– Значит, до того, как стать невестой Алекса, ты была для него… blonde? Основное значение этого слова – «белокурая», в смысле цвета волос, если я правильно помню. Странно, что у вас так называют девушку, с которой встречаешься.

– Нет, подружка, или «blonde» на наш квебекский манер, – это когда отношения стали постоянными. А до этого – пассия, то есть девушка, с которой ты проводишь время и спишь, но пока непонятно, серьезно это или нет. Надо же проверить, хорошо вам вместе или не очень.

Карл выглядит смущенным. В этом они с Алексом не похожи: тот бы рассмеялся. Алексу нравились такие «уроки» в моем исполнении, и грубоватая лексика его не смущала. Карл же смотрит на меня расширенными от изумления глазами, и я продолжаю – чтобы еще больше его шокировать:

– А что? До того как пожениться, должны же парень с девушкой знать, хорошо им в постели или нет. Ты так не думаешь?

Тут я прикрываю рот рукой в притворном смущении и наигранно-наивным тоном восклицаю:

– Ой, совсем забыла, что ты женился, так и не переспав со мной! И как-то очень быстро… Дней за десять? Вау!

– Зато ты уже была беременна! Я не только стремительный, но и эффективный!

Карл смеется от души, и я вместе с ним. Приятно с ним разговаривать, приятно над ним подтрунивать. Приятно, потому что не приходится мучительно подбирать слова… И вдруг он снова становится серьезным.

– Как вы с Алексом познакомились?

Я с удовольствием возвращаюсь мыслями на два года назад и рассказываю, как это было. Я собиралась закрывать кафе, когда Жан с Алексом ворвались туда и попросили чего-нибудь горячего, чтобы согреться – на улице было холодно. Алекс в шутку даже встал передо мной на колени, и я почти сразу уступила его мольбам, настолько он был очарователен. Я уже все вымыла, и пришлось заново чистить машину для эспрессо, а они развлекали меня, пока я этим занималась. Шутили, смеялись. Вряд ли речь шла об ухаживаниях. Они даже кофе не допили. Перед уходом предложили меня проводить, я отказалась. Незнакомые парни, пусть и очень симпатичные, – неподходящая компания, когда поздно вечером возвращаешься домой…

Со следующего дня всю неделю Алекс ежедневно заглядывал в кафе. Моего расписания он не знал, поэтому заходил утром и вечером, чтобы наверняка меня застать. И дней через десять решился пригласить в ресторан. Так все и началось.

– И ты сразу почувствовала, что у вас это серьезно?

Я пожимаю плечами. Честно признаться, я до последнего не верила, что у нас с Алексом может получиться что-то серьезное. И уж точно не в первый год наших встреч. Я даже удивилась, когда мы продержались целый год. В годовщину знакомства он пришел ко мне домой с бутылкой шампанского. И в тот же вечер впервые предложил стать его женой. Грустно… Если бы я тогда согласилась, сейчас мы, скорее всего, были бы уже женаты. И съездили бы в Англию для того, чтобы я познакомилась с его семьей. И они с братом помирились бы. Одно короткое «нет», которое в конце концов все равно уступило место слову «да». И как простое слово может породить такую массу сожалений?

Чтобы развеять грусть, я завожу речь о Карле:

– А ты? Ты часто влюблялся?

– Нет. Всего один раз. И мы были помолвлены.

– Что же произошло?

Он морщится, потом говорит резко:

– Я думал, у нас это серьезно, а оказалось, что нет.

Чтобы я не успела задать следующий вопрос, Карл спрашивает сам:

– А ты? Как было у вас с Алексом? Ты чувствовала, что он – тот, с кем ты хочешь прожить всю жизнь?

Сама того не замечая, я начинаю ерзать на стуле, сглатываю внезапно возникший в горле комок. Как было у нас с Алексом? Не знаю. В моей жизни вдруг появился смысл, меня веселило его ребячество, и мне стало казаться… что я наконец нашла свое место в этом мире. От одной мысли об этом на сердце становится тяжело. Сдерживая слезы, я быстро произношу:

– С Алексом у нас все было идеально. Это если одним словом…

Я делаю над собой усилие, чтобы не разрыдаться. Каждый раз, когда я вспоминаю об Алексе, я остро ощущаю его отсутствие. Это ужасно, что его уже нет. Вспоминается тысяча приятных мелочей, связанных с ним: как он приносил мне кофе в постель, как приходил в кафе с букетом… Как я просыпалась ночью и знала, что он у меня есть. Даже если не рядом, то где-нибудь в этом мире – мой родной человек. Кто-то, с кем я счастлива, с кем хочу строить будущее. А теперь смерть его забрала, всё забрала…

– Шарлотта, прости! Я не хотел…

– Ничего. Мне надо привыкать. Но ты рассказывал о своей девушке. Почему вы разошлись?

Карл отвечает не сразу. Я успеваю подумать, не слишком ли свежа эта рана, чтобы он мог спокойно об этом говорить. Но, как бы то ни было, после недолгого раздумья Карл рассказывает мне о девушке по имени Дана, с которой он познакомился на дне рождения у друга. Он говорит медленно, подыскивает слова, описывая, что почувствовал, когда увидел ее – улыбчивую, легкую, беззаботную… Все мужчины оборачивались ей вслед. Но в тот вечер она улыбнулась Карлу. И, похоже, он до сих пор этим гордится.

– Красивая история, – усмехаюсь я.

– Да… Если бы не одно «но»: она искала себе спутника «с положением».

– Как это?

– Богатого мужа, – поясняет Карл и тут же мрачнеет.

Признаюсь, после этой реплики мне становится как-то некомфортно. Такого рода истории любят показывать по телевизору и в сериалах, которые обычно идут днем. Одно время я часто их смотрела в выходные. Вот уж не думала, что такое бывает и в реальной жизни… Получается, та девушка соблазнила Карла, потому что у него есть деньги? Я не решаюсь больше ни о чем его спрашивать, но мне любопытно, конечно, как он узнал правду. Думаю, не так-то просто определить, что на самом деле человек к тебе чувствует…

– Сколько времени вы были вместе?

– Год. Мы только-только обручились, когда…

Карл замолкает и печально усмехается.

– Оказалось, что она встречается с другим, – говорит он, глядя мне в глаза.

На этот раз грустит он. Мне же кажется, что печаль заполняет комнату, но, возможно, я с некоторых пор особенно остро воспринимаю такого рода вещи. И я вздыхаю вместе с ним.

– Знаешь, ее не обязательно интересовали только деньги. Может, потом она пожалела о своей ошибке. Я хотела сказать… Конечно, денег у тебя много, но ты не старый и довольно симпатичный… – добавляю я уже с легкой усмешкой. – И не настолько скучный, чтобы с тобой неприятно было проводить время…

Огорченное выражение лица сменяется улыбкой: я понимаю, что Карл меня благодарит, ведь на самом деле ему не до улыбок. Эта история до сих пор не дает ему покоя. И вдруг, не подумав, я заявляю:

– Карл, а ведь получается, что и я вышла за тебя ради денег! И это при том, что ты со мной даже не спал. А у вас с Даной, думаю, были и приятные моменты…

Он смотрит на меня и молчит. Первая моя мысль – он не уверен в том, что правильно меня понял. И вдруг Карл заявляет сердито:

– Поверить не могу, что ты сказала такую гадость!

– Но это же правда! – смеясь, обороняюсь я.

– Это разные вещи, Шарлотта. С тобой я, по крайней мере, знал, чего ждать, – не успокаивается он.

Я встаю и иду к холодильнику, где на дверце под магнитом висит первый чек на четыре тысячи фунтов, который прислала мне Бренда. Вернувшись за стол, я кладу его перед Карлом и изображаю на лице невинную улыбку.

– Можешь его забрать, если хочешь. Я не расстроюсь. Я все равно не собиралась его обналичивать.

Он смеется и качает головой, отодвигает чек в мою сторону, словно этот клочок бумаги обжег ему пальцы, и повторяет, что не ожидал услышать от меня ничего подобного. Я чувствую, что настроение у Карла улучшилось, поэтому не спешу уступать:

– А ты скажи своей Дане, что женился! Вот она разозлится…

– Женился на женщине, которая беременна от другого… Да, это большое достижение! – подхватывает он.

– Но ты же не обязан рассказывать ей всю правду! В свое время она тебе лгала…

– Ты права.

Карл не сводит с меня глаз, и я читаю в них недоумение. Думаю, для него неожиданность, что мы вдруг заговорили о деньгах и о сексе. А ведь это чистая правда – ну, что я вышла за него по материальным соображениям. Ежемесячная рента в четыре тысячи фунтов фигурирует в нашем брачном договоре, пусть даже на этом настояла Бренда, а не я. Я поигрываю лежащим на столе чеком, и Карл невольно следит за моими движениями.

– И почему же ты не обналичила чек?

– Потому что в этом нет нужды. Вы внесли квартплату за полгода вперед, твоя мать купила почти всю недостающую мебель…

– Но ведь эти деньги предназначаются тебе!

– Я знаю. Карл, постарайся понять меня правильно… Я с четырнадцати лет работаю и привыкла сама себя содержать.

– Понимаю, – спешит согласиться он.

– А я понимаю, что вы с Брендой хотели облегчить мне жизнь. Но если мне не нужны деньги, я их не возьму. Моя мама любила повторять: то, что легко дается, не ценится.

Вид у Карла все такой же удивленный, и я не могу сказать с уверенностью – то ли он не совсем понимает, что я говорю, то ли просто не ожидал от меня такого. Вдруг Карл хмурится, печально качает головой:

– Не думаю, что сейчас у тебя так уж мало проблем, Шарлотта.

– Я справляюсь, – отвечаю я, и голос у меня дрожит. – Алекс оставил мне в наследство замечательных родственников.

Взволнованная улыбка Карла – из тех, которые согревают душу, когда мы грустим. Наверное, он тоже чувствует, что я растрогана, потому что берет мою руку, пожимает мне пальцы. Благодаря ему у меня возникает ощущение, будто небо над головой наконец-то проясняется – в первый раз за два месяца, после полнейшего мрака и пустоты.

Я улыбаюсь в ответ и тоже пожимаю руку Карлу.

– Хорошо, что ты приехал. Ты не представляешь, как я рада…

Глава 9

Жизнь берет свое

Мы приезжаем в клинику задолго до назначенного часа, и я сразу начинаю нервничать. Ожидание для меня – мука. Я сижу и прислушиваюсь к своим ощущениям, но, если не считать некоторой тяжести внизу живота, со мной все в порядке.

Когда дело доходит до заполнения анкеты, я все время обращаюсь к Карлу с вопросами, которые при других обстоятельствах задавала бы Алексу. Я же не знаю, рождались ли в семье Эвансов близнецы или дети с врожденными пороками развития. То же самое касается и беременностей с повышенным риском, и случаев трисомии[5]. Я узнаю́, что Карлу двадцать восемь и что между двумя благополучно выношенными беременностями у его матери случился выкидыш. Мне грустно это слышать, и на некоторое время я погружаюсь в раздумья. Означает ли это, что и со мной может случиться что-то подобное? Понятия не имею. Я кладу руку на живот, словно этого простого жеста достаточно, чтобы защитить растущего там малыша. Не знаю почему, но я думаю о нем все чаще и чаще.

Подходит наша очередь, и доктор Мелани Ганьон приглашает нас с Карлом в кабинет. Она долго разговаривает с нами, словно пытается убедить меня в том, что моя беременность протекает нормально. Мне же не терпится перейти к следующему этапу. Я совершенно не сомневаюсь в том, когда произошло зачатие, поэтому, если верить ее прогнозу, родить я должна двадцатого мая плюс-минус несколько дней. Я слушаю доктора не перебивая, смотрю, как она записывает дату на листке картона. Кладу листок к себе в сумочку, хотя уверена, что и так ее не забуду. Двадцатого мая я стану мамой.

Еще десять минут уходит на советы общего характера, после чего доктор Ганьон уводит меня за ширму для гинекологического осмотра. Должна же она проверить, что мое тело говорит то же самое, что и моя голова; другими словами, что я действительно на четырнадцатой неделе беременности. Она наверняка думает, что отец моего малыша – Карл, и это меня немного смущает. Странное дело – только сейчас я по-настоящему понимаю, что он здесь делает. Он исполняет обязанности Алекса и поддерживает меня, как и обещал.

Когда доктор приглашает Карла присоединиться к нам за ширмой, становится ясно, что обследование еще не закончено. Мадам Ганьон проводит датчиком по моему животу, и вдруг репродуктор оживает. Мы слышим быстрый, неприятной тональности стук.

– Это стучит сердце вашего малыша, – объявляет доктор. – Все хорошо.

Карл жестом выражает удивление, а я – я замираю. Вслушиваюсь в это биение – первое ощутимое доказательство того, что дитя, которое я ношу, живет, на самом деле существует. Мне трудно в это поверить, и я, как дурочка, повторяю за доктором каждую ее фразу. Значит, с малышом все в порядке? И он здоров? «Да, конечно!» – с улыбкой заверяет она.

И объясняет: это совершенно нормально – что сердечко малыша бьется так быстро, но ее голос доносится до меня словно издалека. Все мое внимание сосредоточено на этом звуке. Ощущение такое, будто во мне, в моем лоне, сконцентрировалась целая вселенная. И поняла я это только теперь. После недель пустоты и смерти я чувствую, как жизнь берет свое. Теперь все по-другому, все вращается вокруг него – крошечного комочка у меня в животе. Хрупкое, чудесное равновесие… Может, мне все это снится? Странно, что такой неприятный звук может настолько занимать мои мысли. Я автоматически ищу глазами Карла. Он смотрит на меня и радостно улыбается.

– Это… невероятно! – шепчу я.

– Да. Невероятно…

И Карл проводит рукой по моей щеке. Но это не банальная ласка – он смахивает слезу, хотя я ее даже не чувствую. Я нервно улыбаюсь, глядя, как зонд двигается по моему животу. Доктор указывает на старенький монитор. Я привстаю, насколько это возможно, хотя, чтобы увидеть картинку, было бы достаточно просто повернуть голову. Карл зна́ком показывает, что лучше бы мне не шевелиться.

Картинка на экране нечеткая, малопонятная. Я щурюсь, но рассмотреть удается только трепещущее в самом центре сердечко. Мой взгляд перебегает с экрана на Карла. Я ничего не хочу пропустить. Хочу видеть и ребенка, и реакцию Карла. Хочу, чтобы в этот момент я была не одна.

Все это время он смотрит на экран, но теперь отвлекается, чтобы лучезарно мне улыбнуться. Он растроган, я прекрасно это вижу.

– Хотите узнать, мальчик это или девочка? – спрашивает доктор.

– Да, пожалуй…

– Вам повезло, это отлично видно на мониторе. Обычно об этом можно говорить только на пятом месяце…

Доктор продолжает водить по животу датчиком, а мы с Карлом снова обмениваемся взглядами. Я безмолвно спрашиваю у него, хорошо это или нет – знать пол ребенка заранее. Он сжимает мои пальцы так крепко, что я начинаю опасаться, как бы они не сломались. Доктор молчит, наверное, ждет согласия Карла. Он едва заметно кивает.

– Это девочка! – говорит доктор Ганьон. – Смотрите, вот тут это можно рассмотреть!

И свободной рукой она указывает на экран, но я уже ничего не вижу. Карл наклоняется ко мне и повторяет мягким, спокойным тоном:

– Девочка! Это прекрасно, правда?

Слезы застилают мне глаза, и я уже не слышу объяснений доктора. Но последняя фраза прорывается в мое сознание:

– Сейчас я распечатаю фотографии. А пока сделаем небольшой перерыв, хорошо?

И она протягивает салфетку, чтобы я вытерла живот, а потом ненадолго оставляет нас одних. Я привстаю на локтях, и Карл подходит, чтобы смахнуть мои слезы. Он тихонько шепчет:

– Ты должна радоваться, Шарлотта.

– Я знаю.

Наши пальцы встречаются у меня на животе, пока еще едва различимом, и я вздыхаю:

– Я рада… По крайней мере, мне так кажется.

– Вот и прекрасно. А кто больше всех обрадуется, так это моя мать. И накупит кучу розовых вещей! Скажи, тебе нравится розовый цвет?

Сквозь слезы я смеюсь, представляя, как Бренда дарит мне груды розовых распашонок, пеленок и игрушек. Руки Карла скользят по моей спине, и он прижимает меня к себе. Не знаю почему, но я никак не могу перестать плакать. Чувства переполняют меня. Может, Алекс больше обрадовался бы мальчику? И Бренда тоже… Как теперь узна́ешь?

– Все просто замечательно, – твердит Карл. – У тебя будет хорошенькая девочка.

– Да…

– Так тебе нравится розовый? Если нет, нужно будет шепнуть маме пару слов на ушко… В противном случае розового будет слишком много.

Я снова смеюсь. Это так приятно… Радость пронизывает все мое тело.

Через несколько минут доктор возвращается с распечатками и показывает уже по фотографиям, как она определила пол малыша. Я вглядываюсь в изображение, чтобы во всем как следует разобраться. Я очень рада, что нам отдадут эти фотографии. Прижимаю их к груди и широко улыбаюсь. Девочка – это замечательно! Карл прав. Я то плачу, то смеюсь и все время посматриваю на фотографии. Мне не верится, что это маленькое создание, которое в целом мире пока еще связано только со мной, на самом деле существует. Оно тут, у меня в животе!

Уже сидя в машине, я никак не могу завести мотор. Через руль я продолжаю рассматривать снимки своего УЗИ, и приходится сдерживаться, чтобы не прижать их к груди, потому что тогда они наверняка помнутся. Карл терпеливо ждет, когда я заговорю.

– Я счастлива, – сообщаю я наконец.

– И у тебя есть для этого все основания.

Я бросаюсь ему на шею и снова захожусь слезами.

– Карл, спасибо тебе! Я так рада, что ты приехал!

– Я тоже. А теперь давай заедем в магазин игрушек.

Я смотрю на него с недоумением, а он улыбается во весь рот.

– Хочу купить что-нибудь на память об этом событии. Куклу или мягкую игрушку? – предлагает он.

– Ладно, – негромко отвечаю я. – Это стоит отпраздновать. И я знаю, куда мы поедем!

Я торопливо включаю зажигание, и мы направляемся в магазин детских товаров, мимо которого я часто проходила, но куда никогда не осмеливалась войти. Мы прогуливаемся между стеллажами, и я то и дело застываю в умилении. Эти крошечные ботиночки, штанишки, нарядные платьица, украшенные рисунками бутылочки с соской… Ассортимент мягких игрушек приводит меня в восторг. Я глажу их, обнимаю и наконец нахожу маленького жирафа, которого Карл берет у меня из рук с восклицанием:

– А вот и победитель!

– Да! – подтверждаю я.

Карл наклоняется, чтобы постучать головой жирафа по моему животу, потом со смехом выпрямляется.

– Думаю, ей он тоже нравится! Она шепнула мне на ушко, что обожает жирафов!

Я улыбаюсь, когда мы идем к кассе, и Карл настаивает на том, чтобы оплатить покупку.

Я чувствую себя великолепно, когда мы поднимаемся ко мне домой. Я все твержу о том, как удивилась, услышав стук маленького сердца. Рассказываю об этом так, будто Карла со мной в тот момент не было. Знаю, это глупо, но просто не могу сменить тему. После визита в клинику меня словно подменили.

Я вздрагиваю, когда замечаю на лестничной площадке Жана.

– А ты как здесь оказался?

– Пришел посмотреть, как ты. Я… я не знал, что Карл приехал.

Мужчины вежливо кивают друг другу в знак приветствия, но у меня такое чувство, будто между ними повисает напряжение.

– Карл приехал, чтобы отвести меня на УЗИ.

– Думаю, все прошло благополучно, раз ты так улыбаешься!

– Все прошло замечательно! – заявляю я и чувствую, что радость возвращается ко мне. – Мы слушали, как бьется сердце ребенка. Это девочка!

Я спешу открыть дверь, впускаю Жана в квартиру и уже в третий раз начинаю рассказывать все сначала. И мне это даже нравится! Мне кажется, что с каждой минутой я вспоминаю новые детали – ритм сердца своего малыша, странное нечто на экране монитора. Я предпринимаю попытку изобразить увиденное на бумаге. Жан только улыбается. Он выслушивает мой бред и, когда я наконец замолкаю, говорит:

– Я в первый раз вижу тебя в таком хорошем настроении, с тех пор как… ну, ты понимаешь…

– Это так, – киваю я, и моя улыбка снова становится грустной.

– Жалко, что меня не было в клинике. Я бы тоже хотел это увидеть.

Повисает тягостное молчание. Я кладу руку на живот. Мне бы не хотелось, чтобы Жан сейчас заводил речь об Алексе. Это заставляет меня вспомнить о том, что он умер и никогда уже не испытает такого счастья, как я сегодня. Я заставляю себя отвлечься: наливаю всем по стакану лимонада. Пока я вожусь с посудой, Жан обращается к Карлу:

– Я не знал, что ты собираешься приехать. Шарлотта мне не сказала.

– Решил сделать сюрприз, – объясняет Карл. – Моя мать не хотела, чтобы Шарлотта шла к доктору одна.

– Я предлагал пойти вместе с ней, но она не захотела.

Я ощущаю на себе их взгляды. И мне не нравится нотка разочарования, явственно прозвучавшая в голосе моего друга.

– Карл приехал, и я подумала… В общем, мы пошли к доктору вместе. Не будем же мы теперь из-за этого ссориться?

Жан молчит, но я чувствую, что мои слова его задели. Он отказывается от напитка, который я только что поставила перед ним на стол, и резко встает.

– Теперь я вижу, что ты во мне не нуждаешься. О тебе есть кому позаботиться…

Я выскакиваю вслед за ним на лестничную площадку и говорю сердито:

– Жан, что на тебя нашло?

– Что на меня нашло? – гневно переспрашивает он и поворачивается ко мне лицом. – Ты не захотела взять меня с собой в больницу, вот что! А этот тип является без предупреждения, и у него, конечно, есть право там быть!

– Я хожу на УЗИ с кем хочу, это мое право! И мы с Карлом вообще-то женаты! Он хочет участвовать в жизни ребенка, и это нормально. Или ты с этим не согласен?

Жан с раздражением вздыхает и, опершись рукой на стену, нависает надо мной и говорит шепотом, наверное, для того, чтобы тот, кого это напрямую касается, не услышал:

– Правда в том, Шарлотта, что я не уверен, что эта ваша женитьба – хорошая идея. Эвансы постоянно во все вмешиваются, приезжают, когда захотят… Проклятье! Зачем они нам вообще нужны? Вот объясни, зачем было ради похода в клинику прилетать из Англии? Я бы сам мог с тобой сходить!

Я не решаюсь признаться, что мне приятно было находиться там вместе с Карлом. Многое в нем напоминает мне об Алексе – глаза, волосы… К тому же сведения об их семье – откуда бы я все это узнала? Без Карла я не смогла бы ответить и на половину вопросов анкеты. А еще меня раздражает, что все это очень напоминает сцену ревности.

– Знаешь, что я об этом думаю? Они загнали тебя в угол разговорами о семье! – выдает Жан ожесточенно. – Шарлотта, этим людям на тебя плевать! Им нужен только ребенок. Мы прекрасно сможем обойтись и без них.

– Это ребенок Алекса, и Эвансы – его родственники.

– Вот только не надо! Алекс с ними даже разговаривать не хотел! И наверняка у него были на это веские причины…

– Жан, пожалуйста, перестань!

Пиная ногой ступеньку, он говорит:

– Я ухожу. Когда понадоблюсь, позвони, мой номер ты знаешь.

Жан быстро спускается по лестнице и выходит на улицу. Я некоторое время смотрю на дверь со стеклянной вставкой, за которой он скрылся, потом возвращаюсь в квартиру. Карл поджидает меня, и вид у него встревоженный.

– Я что-то не так сделал?

– Нет, конечно! Просто Жану хотелось пойти со мной на УЗИ. Не знаю, почему он так себя ведет. Можно подумать, он чувствует себя виноватым в том, что со мной происходит. Он словно пытается… В общем, я и сама ничего не понимаю. Он часто звонит, спрашивает, как я себя чувствую, нет ли у меня тошноты и все такое… Это странно, потому что раньше мы с ним почти не общались. Но после смерти Алекса… Кажется, Жан очень переменился.

– Может, он пытается установить с тобой… ну, более близкие отношения?

Я провожу руками по животу и отвечаю сердито:

– Посмотри на меня! Через пару месяцев меня разнесет и я буду как слон! И вообще, мне что, больше думать не о чем? Жан – он из тех парней, с кем девушки не встречаются дольше месяца! Не знаю, конечно, что у него на уме, но это быстро пройдет, можешь не волноваться!

Честно говоря, я понимаю, что придется серьезно поговорить с Жаном, и я тяну время, потому что боюсь все испортить. Это действительно странно – что мы стали часто общаться с Жаном только после смерти Алекса. Зачем он все усложняет?

Чтобы я быстрее успокоилась, Карл предлагает позвонить Бренде и рассказать, как все прошло в клинике. Ко мне моментально возвращается отличное настроение. Я усаживаюсь на диване и набираю номер Бренды. Международные звонки дорого стоят, но я об этом не думаю. Я описываю каждую минуту, проведенную у доктора в кабинете, во всех подробностях. Карл сидит рядом и терпеливо выслушивает мой рассказ, наверное, уже раз в пятый. Иногда он подсказывает мне английское слово, чтобы его мать точно поняла, о чем идет речь. Судя по реакции, Бренда рада. Она говорит, что ей ужасно хотелось бы быть сейчас со мной, и я отвечаю, что тоже по ней соскучилась.

Наконец я кладу трубку, и мы с Карлом идем в кухню и вместе готовим обед. Карл расспрашивает меня об Алексе. Хорошо ли тот говорил по-французски? О да! А еще Алексу нравилось передразнивать квебекский акцент. Карл признается, что недоволен своими познаниями во французском. Он делится со мной немногочисленными воспоминаниями о Франции, и минуты через три мы уже говорим об Англии и обо всех тех достопримечательностях, которые Карл мне обязательно покажет, когда я приеду к ним в гости.

Он заводит речь о рождественских праздниках, и это выбивает меня из колеи. Странно, за окном – середина ноября, а я еще совсем не думала о Рождестве! Впрочем, ничего странного: после смерти Алекса все кажется мне каким-то неопределенным. Дни идут, а я этого словно не замечаю. Я мысленно провожу подсчет: сколько недель осталось до праздников? Пять или шесть? Поверить не могу! Но все улицы уже украшены, по телевидению идет бесконечная реклама игрушек, и в магазинах толпится народ… А меня словно тут и нет, я ничего этого не замечаю…

Голос Карла выводит меня из оцепенения. Он спрашивает, на какую дату заказывать билет. Он, конечно, уже куплен, но дату вылета можно поменять. И тут выясняется: Бренда надеется, что я приеду недели на три, а еще лучше – на месяц.

– На месяц?! – восклицаю я. – Но я не могу отлучиться на целый месяц!

– Почему?

Я объясняю, что в моем кафе всего пять официантов и что у нас не принято брать больше двух недель отпуска. Я и так долго не выходила на работу после смерти Алекса, потом рассказала о своей беременности… Боюсь, Джудит не понравится, если я попрошу у нее отпуск еще и на Рождество!

– Шарлотта, тебе нужно отдохнуть! Ты беременна, сколько можно тебе об этом напоминать?

И Карл говорит то, что я и так знаю: на работе мне все время приходится стоять и у меня сумасшедший график. По его мнению, мне следовало бы работать меньше – тем более теперь, когда я получаю от его матери помощь и в деньгах не нуждаюсь.

– Ты это не всерьез, правда? Я с ума сойду, если буду все время сидеть дома! Я даже попросила Джудит дать мне дополнительные часы, чтобы… Я просто не могу… Чем, по-твоему, я могу себя занять, когда я совсем одна?

Последнюю фразу я произношу очень быстро, потому что не хочу, чтобы Карл думал, будто я жалуюсь. Кивком он подтверждает, что понял. Одиночество… Оно все время со мной – здесь, всюду. Квартира, конечно, теперь выглядит иначе, но все равно она остается местом, где жил Алекс. Эти стены до сих пор хранят воспоминания о нас, хотя этого «мы» больше нет. Боль утихает со временем, это правда, но пустота – она никуда не исчезает.

– Может, ты все-таки сможешь погостить у нас подольше? Мама будет так рада, если бы ты только знала! Она ведь тоже живет одна.

Зная Джудит, сомневаюсь, что она отпустит меня даже на две недели. Особенно учитывая то, что я уже взяла три недели отпуска, когда с Алексом случилось несчастье! Моя начальница не упускает случая напомнить о том, что оказала мне большую услугу, потому что на самом деле мы с Алексом даже не были женаты и по закону мне полагалось дней пять, не более. И на Рождество многие захотят получить отпуск, в этом-то точно можно не сомневаться…

– Мне очень жаль, но больше двух недель я взять не смогу, – говорю я снова.

Карл морщится, и я понимаю, что он расстроен. Он говорит, что этого слишком мало, чтобы я успела отдохнуть. И что только-только я приноровлюсь к смене часовых поясов, как придется возвращаться. Послушать Карла, так за две недели я успею лишь распаковать и снова уложить чемоданы. А как же тогда остальные справляются? Две недели отпуска – это норма, разве не так?

– Все будет хорошо, – говорю я уже с большей уверенностью. – Для первого посещения хватит и двух недель.

– А паспорт у тебя случайно не просроченный? – внезапно спрашивает Карл.

– Нет, паспорт в порядке. Мы с твоим братом в прошлом году ездили в Нью-Йорк.

Я встаю и включаю маленький ноутбук, к которому не прикасалась с тех пор, как переехала жить в эту квартиру. Мы перебросили на него снимки с цифрового фотоаппарата Алекса. Глупо… Давно можно было бы переслать их Бренде в Англию, но я все никак не могла заставить себя взять фотоаппарат в руки. Даже сейчас, глядя, как на экране появляется заставка, я ощущаю тревогу. Готова ли я опять погрузиться в воспоминания?

Я нахожу папку «Нью-Йорк» и по очереди открываю фотографии. Мне хочется увидеть Алекса счастливым – отчасти потому, что сегодня я гораздо больше думала о ребенке, чем о нем. Счастье – понятие далекое и абстрактное, когда у тебя горе. В него даже не хочется верить – из опасения почувствовать себя виноватым. Странно, правда? Я наконец почувствовала, что ношу в себе ребенка, и все вокруг моментально изменилось. Наверное, потому, что я знаю: это крошечное существо может сделать меня счастливой, и в то же время мне хочется сохранить яркие воспоминания об Алексе. Как если бы он все еще был жив…

У Карла фотографии вызывают шок. Каждый раз, вглядываясь в позирующего Алекса, он щурится, словно не может его узнать. Карл и сам не может этого объяснить. Говорит, что выражение глаз и прическа, конечно, изменились, но не настолько же…

– Мой брат правда сильно переменился… – шепчет наконец Карл с потрясенным видом. – Он выглядит таким счастливым!

Я не уверена, что правильно понимаю подтекст. Значит, дома, в Англии, Алекс был несчастлив? Или Карл удивляется тому, что его брат смог построить новую, счастливую жизнь сам, вдали от родственников? Трудно сказать… Карл так взволнован, что спросить я не решаюсь.

Мы просматриваем снимки из прошлого и вздыхаем в унисон, потому что нам есть о чем сожалеть.

Глава 10

Точка разрыва

Сегодня у меня неудачный день. Я устала, болят ноги, да еще и Джудит целый день на меня дуется. И зачем я только сказала, что хотела бы взять две недели выходных на Рождество? Она-то наверняка была уверена, что я никуда не поеду, да еще буду отрабатывать сверхурочные в счет отпуска, который брала в связи со смертью Алекса, чтобы остальные смогли подольше отдохнуть.

Когда клиентов в кафе становится меньше, Джудит отводит меня в сторону и заявляет, что так дело не пойдет и что я – не в лучшей форме, а с появлением малыша ситуация вряд ли улучшится. Моя начальница говорит быстро, поясняет, что ей придется брать кого-нибудь на замену, пока я буду ходить к доктору, и раз уж нас тут всего пятеро, она не может позволить себе держать в штате служащую, которая, вдобавок ко всему, собирается уехать на праздники…

Я смотрю на Джудит с недоумением, потом мне все становится ясно: она попросту выставляет меня за порог!

– Думаешь, я нарочно это делаю? – моментально вспыхиваю я.

– Шарлотта, послушай! Поставь себя на мое место! Знаю, я не имею права уволить тебя только потому, что ты беременна, но ведь заведение у нас маленькое! И я была бы тебе очень благодарна, если бы ты согласилась уйти.

Я отшатываюсь, держась за барную стойку. Мне не хватает воздуха. Но моя начальница этого не замечает, она продолжает гнуть свою линию:

– Ты должна понимать, что за месяц-два я не найду официантку твоего уровня, а ведь придется еще ее подучить и график работы перестроить так, чтобы это всех устраивало! Если тебя это хоть немного утешит, можешь рассчитывать на отличные рекомендации.

Я до сих пор не могу поверить, что Джудит говорит мне все это. Разве может она так со мной поступить? Я отворачиваюсь, чтобы моя начальница не видела, как я расстроена. Этого еще не хватало… Я киваю уже на ходу, показывая тем самым, что услышала и поняла.

– Шарлотта, до нового года можешь остаться, а потом…

– Все нормально, закончим этот разговор! В следующий четверг я зайду за зарплатой.

Джудит пытается меня удержать, но я так сильно рассержена, что отбрасываю ее руку и обжигаю свою бывшую начальницу злым взглядом. Я что, должна остаться и выслушивать ее жалобы, в то время как вся моя жизнь снова летит в тартарары? Да ни за что! Интересно, чем я это заслужила? Надо же, а я ведь только начала верить в то, что все налаживается! И что мне теперь делать?

Я возвращаюсь домой понурив голову. Кто возьмет на работу беременную женщину? И что я теперь буду делать целые дни напролет? И как искать новую работу, когда все только и думают, что о новогодних праздниках?

Вернувшись после прогулки по Монреалю, Карл обнаруживает меня, заплаканную, на диване в гостиной. Забыв снять плащ, он подбегает ко мне; взгляд у него испуганный.

– Шарлотта, что с тобой? Живот болит?

– Нет, я в порядке. Просто день сегодня мерзкий.

Я всхлипываю, стараюсь сдержать слезы. Карл смотрит на меня, потом нетерпеливо спрашивает:

– Скажи, что случилось?

– Ничего особенного. Меня… меня уволили с работы.

– Из кафе? – уточняет он.

– Да.

С минуту Карл обдумывает мои слова, а потом у него на лице расцветает улыбка. Похоже, новость не кажется ему такой уж мрачной. Натолкнувшись на мой суровый взгляд, он спешит пояснить:

– Но так даже лучше! Лучше для тебя и для ребенка!

– Ха-ха! Очень смешно! – иронично отзываюсь я. – И чем, скажи пожалуйста, я буду платить за квартиру?

Я жестом даю понять, что не жду от него ответа. Мне все известно заранее: Карл, конечно же, напомнит мне о том, что квартплата внесена на полгода вперед и что у меня есть чек от Бренды, который я так и не обналичила. Проклятье! Всю свою жизнь я работаю! И ни от кого не завишу. Как я могла до такого докатиться?

Я рычу от ярости и нетерпения и мысленно ругаю Алекса. Это ведь по его вине я попала в переделку! Пытаюсь представить, что бы он на это ответил. Наверное, сказал бы, что все устроится и решение наверняка есть, просто я слишком нервничаю и поэтому его не вижу. О, если бы только Алекс был рядом, насколько бы все было проще…

– Шарлотта, как ты не понимаешь? Это отличная новость! Теперь мы можем поехать в Англию вместе!

Вместо того чтобы посочувствовать моей драме, Карл не перестает улыбаться. И предлагает отложить свой отъезд на день или два, чтобы можно было лететь вместе. Он видит в моем увольнении одни плюсы: я смогу провести в гостях столько времени, сколько пожелаю, смогу хорошенько отдохнуть, позаботиться о себе и о малышке. А как обрадуется моему приезду Бренда!

– Карл, прекрати! Никуда я сейчас не поеду. И отпуск длиной в пять недель я тоже не могу себе позволить. У меня на это элементарно нет денег!

– Нет, деньги у тебя есть!

И он тычет пальцем в сторону кухни, где до сих пор лежит этот чертов чек…

– Я говорю не о деньгах Бренды, а о своих, – упорствую я.

– Послушай, билет на самолет у тебя уже есть, а жить ты будешь у моей матери. Так что тратиться тебе почти не придется!

И Карл начинает убеждать меня в том, что это самое удачное решение. Уверяет, что Бренда обо мне позаботится, что я смогу расслабиться и мне будет полезно сменить обстановку после всего, что пришлось пережить за последние несколько месяцев. Мне приятно слушать Карла, но его напор меня несколько обескураживает.

– Шарлотта, для тебя это – отличная возможность! А может, и знак свыше! Тебя уволили с работы, потому что эта поездка – именно то, что тебе сейчас нужно! Это же очевидно! Мы полетим в Англию вместе. Соглашайся! И я точно знаю: ты будешь в восторге!

Карл лучезарно улыбается, но тон у него спокойный и твердый. Сейчас он очень похож на Бренду – такой же жизнерадостный, уверенный в себе… Я вздыхаю, пытаюсь успокоиться. Хочу я того или нет, энтузиазм Карла заразителен. Может, и правда уехать? Подальше от траура, который проникает мне в самое сердце?

– Ну почему ты противишься? – спрашивает он. – Тебе не хочется ехать в Англию?

– Карл, поездка ни при чем. Я только что потеряла работу, которую любила, и… У меня ощущение, будто вся моя жизнь летит под откос!

Понимает ли он, что я пытаюсь объяснить? Не уверена. Карл кладет свою тяжелую ладонь на мою руку и уже не улыбается. Я рассказываю обо всем, что произошло со мной после смерти Алекса, как постепенно рвутся связи, которые у меня были. Это меня пугает. Все случилось так быстро – несчастный случай, кома, смерть Алекса, а потом Бренда, ребенок, переезд, необходимость взять свою жизнь под контроль и привыкать к новым обстоятельствам… в одиночку. А теперь еще это!

Я стискиваю зубы, чтобы сдержать новую волну слез, которая вот-вот на меня накатит. После всех этих испытаний разве я не заслужила передышки? Почему судьба так надо мной издевается?

– Шарлотта, именно это тебе сейчас и нужно!

И Карл разводит руки в стороны, подыскивая подходящие слова.

– Пространство? Пустота?

Я морщусь, молчу. Думаю, он говорит так только потому, что хочет меня убедить, успокоить. Похожие ситуации часто обыгрываются в постановочных телешоу, рассчитанных на женскую аудиторию… Намерения у Карла хорошие, но слово «пустота» мне не нравится. Этим словом можно охарактеризовать мое существование с тех пор, как ушел Алекс. Я закрываю глаза и поглаживаю себя по животу – единственной части моего тела, которая не позволяет мне поддаться притяжению пропасти, разверзшейся вокруг меня.

– Знаешь, если бы Алекс был сейчас с нами…

– Но его с нами нет! – перебиваю я Карла.

– Это правда, но я же здесь! Хочешь знать мое мнение? Поездка вправду пойдет тебе на пользу.

Может, я так расстроена, потому что потеряла работу в кафе? Мне нравилось знакомиться с людьми, слушать их истории, чувствовать себя на рабочем месте, как дома, пусть даже это – всего лишь коммерческое заведение… А эта квартира, несмотря на изменения в интерьере, остается квартирой Алекса.

– Я об этом подумаю, – говорю я просто.

Карл кивает и встает. Наверное, он думает, что я сказала это, чтобы выиграть время. И в этом есть доля истины. Сейчас я не в том состоянии, чтобы обсуждать более одной проблемы за раз.

Я отмахиваюсь от грусти и иду в кухню.

– Ты со мной? Найдем для тебя что-нибудь вкусное…

Карл встает, снимает плащ и следует за мной. Я достаю бутылку пива, правда, немного просроченного, и смотрю на гостя вопросительно. Он берет ее у меня из рук, тянется за стаканом. Я наблюдаю за тем, как Карл переливает в него пиво, и улыбаюсь.

– Что-то не так? – спрашивает он, и рука застывает на весу.

– Когда ты так делаешь, я понимаю, насколько вы с Алексом разные.

– Потому что я пью из стакана? – уточняет Карл.

– И это, и твои манеры… Они очень… british[6]!

– Я и есть british! – заявляет он с таким видом, словно я его оскорбила. – И Алекс был british!

Этот его протест вызывает у меня улыбку. Я киваю, наливаю себе апельсинового сока.

– Тише, англо́[7], тише! Я имела в виду, что Алекс был проще, не такой воспитанный, что ли…

– Воспитанность – это плохо?

– Нет. И по характеру вы разные.

– Да, очень разные, – соглашается Карл. – Алекс был… жизнерадостный и веселый, а я – слишком серьезный.

Он хмурится и подносит стакан к губам. Может, виной всему его тон, а может – то, как стремительно помрачнело его лицо, но я не решаюсь развивать эту тему. Это правда, Алекс был намного более жизнерадостным, чем его старший брат, но присутствие Карла рядом со мной в этот момент действует на меня умиротворяюще.

Со стаканом сока я сажусь к столу и пододвигаю к себе сегодняшний выпуск газеты – просмотреть объявления. Карл моментально накрывает ее рукой.

– Не надо!

– Это еще почему?

– Не думаешь же ты искать работу прямо сейчас? Рождество на носу! Лучше поедем вместе в Англию. Посмотришь достопримечательности, отдохнешь…

И он садится на стул слева от меня. Но прежде чем Карл успевает привести новые доводы, я мотаю головой:

– Карл, после Рождества, когда я вернусь, уже будет заметно, что я беременна, и тогда меня точно никто не наймет!

Я изображаю жестами, какой именно у меня будет живот, и Карл улыбается, но со мной соглашаться не хочет, это очевидно.

– Останешься погостить не на месяц, а дольше! Мама будет рада о тебе позаботиться.

– Перестань нести чушь! У твоей матери найдутся дела поинтереснее!

Карл отрицательно качает головой и заявляет, что Бренда после возвращения в Англию только обо мне и говорит, и что она будет счастлива увидеть фото малыша, сделанные аппаратом УЗИ, и как она обрадуется, что у нее будет компания и не придется целыми днями сидеть одной… Словом, он использует все средства, лишь бы меня уговорить.

– Шарлотта, моя мама очень тебя любит. У нее светится лицо, когда она о тебе вспоминает!

– Дело в ребенке, а не во мне.

Улыбка Карла становится грустной, но он продолжает настаивать и всячески подчеркивает, что его мать будет рада, если я приеду пораньше. И как это замечательно, что Бренде будет с кем поговорить, потому что она перестала играть в бридж и забросила литературный клуб, хотя раньше не пропускала ни одного собрания. Оказывается, она решила навести порядок в комнате Александера и собрать и упаковать все его вещи.

– Это трудно – когда все в доме напоминает о человеке, которого больше нет.

Фраза звучит суховато, но я должна заставить Карла замолчать, иначе потом буду чувствовать себя виноватой в том, что разочаровала Бренду. Только этого мне и не достает! Карл хватает мою руку, теребит ее, желая привлечь мое внимание. В его голосе и глазах – мягкий упрек.

– Теперь мы – семья, значит, должны поддерживать друг друга. Понимаешь, что я хочу сказать?

Я, как обычно, молча киваю. Мои убеждения и сомнения ведут настоящую битву у меня в голове. Мне очень хочется верить Карлу, и все же я чувствую себя одинокой. А может, это наше естественное состояние? Жизнь постоянно нам об этом напоминает. Наш с Карлом брак связал меня с Эвансами, но во мне-то ничего не изменилось!

Наверное, Карл понимает, что окончательно меня не убедил, потому что трясет мою руку и настаивает:

– Послушай, у нас в гостях ты отлично отдохнешь, и ребенку это тоже пойдет на пользу. Ты живешь в постоянном стрессе, Шарлотта, это ненормально. Почему хотя бы раз не разрешить кому-то о тебе позаботиться?

В его тоне и взгляде – мольба. Мне хочется поверить его словам, поверить, что теперь я уже не одна, но сказать это куда проще, чем сделать. А ведь Карл прав – отныне все зависит только от меня. По собственной воле я вошла в семью Эвансов, сама решила рожать, так что теперь придется взять себя в руки и сделать то, о чем меня просят. В семье так обычно и бывает.

Я пожимаю Карлу руку, и на этот раз в моем кивке намного больше уверенности.

– Хорошо. Только дай мне два-три дня – уладить кое-какие дела.

Он смотрит озадаченно, прищурив глаза.

– Я правильно понял? Ты едешь со мной?

– Да!

Карл тянет мою руку к себе, легонько ее целует. А потом встает и принимается ходить взад и вперед по кухне, планируя предстоящее путешествие. Не скажу, что настроение у меня улучшилось, но атмосфера в квартире как будто бы стала легче и радостнее…

Уже ночь, но я все ворочаюсь под одеялом. Ощущение такое, будто на потолок своей спальни я таращусь уже много часов подряд. Смена часовых поясов – это нелегко, поэтому Карл лег в постель еще в девять вечера, а я, вместо того, чтобы как следует отоспаться, снова и снова прокручиваю в голове разговор с Джудит. Мне грустно, и я злюсь. Знаю, лучше бы мне подумать о поездке и о том, какое это везение, что можно на время уехать из Монреаля, но у меня это не получается. Не могу отделаться от мысли, что, когда вернусь, здесь меня уже ничего не будет ждать. Теперь, когда работы у меня нет и я живу в квартире Алекса, меня начинает одолевать страх, что на свете больше нет такого места, где я бы чувствовала себя до́ма.

Мягкая игрушка-жираф служит мне утешением. Я ее обнимаю, но стараюсь не замочить слезами. Было бы жаль испачкать ее прежде, чем моя малышка появится на свет. Я осторожно прижимаю жирафика к животу и реву в подушку. Сама не знаю, почему я пла́чу. Потому ли, что скучаю по Алексу? Или потому, что меня уволили? Потому, что мне одиноко и я не знаю, что делаю в этом доме? Или потому, что придется провести рождественские праздники в семье, которая так поспешно приняла меня и которой я совсем не знаю? Но что я знаю точно – причин для слез у меня море, только вот одну, самую вескую, выбрать как-то не удается.

В коридоре скрипят половицы, и я вздрагиваю. Не решаясь постучать, Карл спрашивает из-за двери:

– Шарлотта, что случилось?

– Все хорошо.

Голос у меня дрожит, и мне приходится откашляться, чтобы закончить фразу. Услышав шаги Карла, я сажусь на постели, но в комнате очень темно, и я не сразу замечаю, что он приоткрыл дверь и смотрит на меня. Его силуэт кажется расплывчатым, бесформенным, похожим на тень.

– Может, принести тебе чего-нибудь попить?

– Нет.

У двери – никакого шевеления. Наверное, это означает, что Карл все еще тут и ждет, чтобы я что-нибудь сказала или снова легла. Я бормочу:

– Прости, если я… если я тебя разбудила.

– Ничего страшного. За меня не беспокойся.

Карл отступает на шаг, и тень исчезает. И вдруг мне становится жутко при мысли, что он уйдет и в мою спальню вернется пустота.

– Карл!

Я прикрываю рот рукой, потому что заговорила слишком громко для такого позднего часа, и в моем теперешнем состоянии это прозвучало как крик. Тень возвращается, и дверь открывается чуть шире.

– Что?

– Пожалуйста, не уходи! Можешь побыть со мной?

Все вокруг замирает на несколько долгих секунд. А потом слышится тихий звук, когда Карл заходит в комнату, – это скрипят дверь и паркет. Я отодвигаюсь, чтобы он мог опуститься на край кровати, но сто́ит ему сесть, как я, вздыхая, спешу прижаться к его груди. На секунду Карл замирает от изумления, а потом его рука обнимает меня за плечи и я очень быстро оказываюсь в горячих мужских объятиях. Он мягко поглаживает меня по спине.

– Все хорошо…

Карл обнимает меня крепче, движения его руки замедляются. Он гладит меня по спине до тех пор, пока я не успокаиваюсь. Потом шепчет мне в волосы:

– А теперь постарайся заснуть.

Я ощущаю, как он натягивает одеяло, чтобы меня укутать. Сделать это не так-то просто, потому что рук я не разжимаю, и когда Карл предпринимает очередную попытку высвободиться, я цепляюсь за него и удерживаю рядом. Он шепчет «Чш-ш-ш!», чтобы меня успокоить, а потом проскальзывает под одеяло, и я чувствую, как Карл сначала вздрагивает, а потом смеется, обнаружив между собой и мной плюшевого жирафика. Не знаю, куда делась игрушка, потому что сейчас меня волнует только одно – поскорее очутиться в его объятиях и уткнуться носом в теплую грудь. Это так приятно, так успокаивает, что я моментально засыпаю. Я уже успела забыть, какое это удовольствие – засыпать в мужских объятиях…

Глава 11

Смена обстановки

На Лондон, проплывающий за окном, я смотрю глазами ребенка. Все приводит меня в восторг: и машины, которые едут в обратном направлении, и двухэтажные красные автобусы, и архитектурные памятники… Все, о чем я раньше знала по книгам и фильмам, – вот оно, передо мной! Мне кажется, это сон. И хотя в Монреале сейчас ночь и после долгого перелета я, по логике вещей, должна бы чувствовать себя разбитой, меня переполняет энтузиазм и я хочу увидеть как можно больше.

В гостинице нас принимают, как особ королевской крови. Служащие – сама предупредительность, но я думаю, что все дело в Карле. Он – владелец этой гостиницы, так что по-другому и быть не может. Молодой коридорный препровождает нас в пентхаус. На столике у самого входа – бутылка шампанского и корзина с фруктами и шоколадом. Я замираю с открытым ртом, настолько все грандиозно. Карл лукаво подмигивает:

– Нравится?

– Ты еще спрашиваешь? Да это настоящий дворец! Я никогда не видела такой роскоши!

Он смеется, качает головой, а потом отпускает коридорного и прохаживается по номеру. Я пересекаю комнату и подхожу к стеклянной стене, чтобы полюбоваться видом. Панорама завораживает. Город раскинулся у наших ног. Впереди, в некотором отдалении, – Темза, дворец, Биг-Бен…

– Просто не верится… – шепчу я.

Сзади слышится смех Карла. Он предлагает мне немного отдохнуть, а потом погулять по городу. Ни за что! Я слишком взбудоражена: Лондон ждет нас! Забыв об усталости, я хватаю пальто и тащу Карла к выходу. Если мы планируем провести в этом городе всего два дня, я не хочу терять ни минуты!

Мы бродим по улицам, прохаживаемся по набережной Темзы, посещаем Тауэр, едим в пабе. Я наслаждаюсь всем, что меня окружает, – запахами, вкусом, пейзажами. Но уже к четырем пополудни на меня накатывает утомление. Карл вздыхает с облегчением, когда я предлагаю вернуться в гостиницу.

Там мы какое-то время боремся с сонливостью, вызванной сменой часовых поясов. Заказываем еду в номер и просматриваем туристические путеводители, чтобы определить свой завтрашний маршрут. Если бы не усталость, я бы сорвалась с места прямо сейчас – огни вечернего Лондона великолепны, но на часах семь вечера и я едва держусь на ногах. И вот, полежав в теплой ванне сколько душе угодно, я наконец засыпаю в этом роскошном гостиничном номере…

Когда машина останавливается перед белым домом под красной крышей, я дремлю, убаюканная приятным солоноватым ароматом близкого моря. Карл еще не успел припарковаться, как входная дверь распахивается и появляется Бренда. Она бросается мне на шею, и этот ее порыв приводит меня в волнение. Может, это просто потому, что я приехала туда, где меня ждут?

Бренда ведет меня в дом и, едва я снимаю пальто, принимается разглядывать мой живот. Толку, правда, от этого мало – смотреть пока еще не на что. Поглаживая меня по животу, она говорит о том, как рада, что мы с ее будущей внучкой приехали в Англию, и обещает о нас заботиться. Странная вещь: с Карлом мы почти не упоминаем о ребенке, а с Брендой эта тема – везде и всюду.

Но это Карл первым предлагает матери посмотреть фотографии с УЗИ. Мы устраиваемся в гостиной и перебираем снимки, сделанные в тот благословенный день, когда моя девочка стала для меня реальностью. Кончиком указательного пальца я обвожу очертания ее тельца, как будто никто, кроме меня, не сможет расшифровать это абстрактное изображение на фотобумаге. А Бренда все твердит растроганным тоном, как и полагается любящей бабушке:

– Чудо! Настоящее маленькое чудо!

Она снова меня обнимает, и голос у нее срывается от волнения:

– Девочка! Какое счастье! Шарлотта, скажи, ну разве это не чудо?

Бренда искренне радуется, и я поддаюсь ее настроению. Да, это чудо. Я ношу под сердцем малыша. Свою доченьку.

Карл излагает свою версию событий: как мы пришли в клинику, как я сначала удивлялась, а потом плакала, какое счастливое было у меня лицо и как потом мы купили плюшевого жирафа. Мы уже рассказывали это Бренде по телефону, но она слушает как будто в первый раз и по очереди задает нам с Карлом вопросы. Она сидит рядом со мной, держит меня за руку, часто поглядывает на меня, направляет разговор так, чтобы я постоянно была в центре внимания, переспрашивает, нет ли у меня каких-либо недомоганий, характерных для моего состояния, – быстрой утомляемости, тошноты, бессонницы…

– Шарлотта в отличной форме! – подтрунивает надо мной Карл.

И рассказывает, как мы гуляли по Лондону, а я улыбаюсь, вспоминая, сколько раз он просил меня дать ему хоть чуть-чуть передохнуть. И откуда только силы брались! Я сама этому удивлялась… Мы увлеченно обсуждаем наши впечатления от Лондона, путешествие – словом, все то, что доставило мне столько удовольствия.

И вдруг я понимаю, что для меня все стало проще – жить, смеяться, чувствовать себя счастливой…

Кажется, я только успела закрыть глаза, но Бренда уже стучит в дверь и зовет меня завтракать. Оказывается, уже десять часов утра. Ну я и соня! Хотя, конечно, смена часовых поясов – это тяжело… Когда я разлепляю веки, Бренда уже в комнате. Открывает платяной шкаф, достает пеньюар с отделкой из бело-розового пуха и кладет его мне на постель.

– Это тебе, Шарлотта! Подарок…

– Эм-м-м… Спасибо.

Я испытываю смущение оттого, что она мне что-то дарит. До Рождества ведь еще целый месяц! Я сажусь на кровати, надеваю пеньюар и поглаживаю мягкий пух, а Бренда тем временем снова направляется к шкафу.

– Я кое-что для тебя купила… Хочу, чтобы ты чувствовала себя как дома.

Я встаю, подхожу к шкафу и обнаруживаю полный комплект одежды, на все случаи жизни – ночные рубашки, свитера, платья, брюки…

– Бренда! Мне столько не нужно!

– Ты сама не знаешь, что говоришь. Должна же ты что-то носить.

И она поясняет, что обожает ходить по магазинам и что купила вещи разных размеров, потому что в ближайшие недели я рискую заметно прибавить в весе. Ее инквизиторский взгляд то и дело останавливается на моем животе, и мне от этого становится немного неловко.

– Бренда, я не знаю, что сказать…

– Просто скажи «спасибо».

– Спасибо!

Она ласково меня обнимает, похлопывает по спине. Голос ее срывается от волнения, которому я не нахожу причины.

– Мне доставляет удовольствие ухаживать за тобой, Шарлотта. Хочу, чтобы тебе у нас было хорошо. Чтобы ты была счастлива.

Глядя мне в глаза, Бренда объясняет: таким образом она благодарит меня за то, что я приехала, и что согласилась сохранить малыша, и что не забываю об Алексе… Она вот-вот заплачет, я это чувствую, поэтому ничего не говорю, только понимающе киваю. Ей нужно чем-то себя занять, а когда тебе грустно, лучший способ развеяться – это позаботиться о ком-то другом.

– Ты теперь для меня как дочка…

Бренда обнимает меня крепче и шепчет: Алекс был бы рад узнать, что мы с ней сдружились и я теперь не одинока. Я вздыхаю. Надеюсь, что она права и что это он, Алекс, где бы он сейчас ни находился, ввел меня в свою семью.

В кухне, которая расположена на первом этаже, я невольно улыбаюсь, когда вижу, сколько на столе еды. Бренда снимает крышки с тарелок и демонстрирует их содержимое – блинчики, фрукты, сваренные вкрутую яйца, колбаски, бекон… Она жестом приглашает меня присесть и подает свежевыжатый апельсиновый сок.

– Зачем так много?

– Дорогая, ты в положении и должна питаться правильно!

И Бренда протягивает мне тарелку с блинчиком и фруктами. Но я все равно скептически смотрю на количество еды на столе. Вдвоем нам этого ни за что не осилить!

– Карл скоро придет, – говорит Бренда, как будто догадываясь о моих опасениях.

Не успеваю я проглотить первый кусочек, как дверь открывается и быстрым шагом в кухню входит Карл. Присаживается в уголке, здоровается.

– Завтрак номер два! – объявляет он и подмигивает. – Первый был в шесть утра.

– Но этот намного лучше! – отвечает Бренда.

Карл накладывает еду на тарелку и ест. Наверное, проголодался, как и я. Он взял яйца, кусочек хлеба и большую колбаску. Бренда же настаивает на том, чтобы он ел и фрукты:

– Это полезно для здоровья!

Чтобы ее отвлечь, Карл спрашивает, зачем было столько всего готовить. Его мать передергивает плечами, поджимает губы с таким видом, будто только сейчас заметила, что еды действительно слишком много и проглотить все это мы просто не сможем. Она оправдывается тем, что готовить для меня – огромное удовольствие, и к тому же она не знала, что бы мне хотелось съесть на завтрак.

Карл переводит взгляд на меня и улыбается. Думаю, этим он хочет подчеркнуть, как Бренда рада моему приезду. В этом нет нужды, я и так это чувствую. С тех пор как я вошла в этот дом, Бренда не устает мне об этом повторять… Карл окидывает меня взглядом и спрашивает:

– Новый пеньюар?

– Ты сам себя выдал! Получается, ты обо всем знал! – иронично замечаю я.

– Виноват! – сознается Карл, откладывает столовые приборы и поднимает руки. – Для мамы это такое удовольствие – покупать девчачьи вещи!

– И Шарлотте все к лицу, правда?

– Конечно, мамочка, – отвечает Карл, только бы ни с кем не ссориться.

Он снова мне подмигивает, но я не отвечаю. Я так проголодалась, что, сама того не замечая, поедаю все, что кладут мне на тарелку. И выпиваю три стакана апельсинового сока, хотя мне хочется кофе, с которого обычно и начинается мой день. Карл замечает, куда я то и дело поглядываю, и встает, чтобы налить мне полчашечки напитка, с самого начала завтрака щекочущего мои ноздри своим ароматом. Раньше чем Бренда успевает возразить, Карл говорит:

– Шарлотта всегда пьет кофе по утрам.

– Но в ее положении…

– Мама! – повышает голос Карл.

– Я могу обойтись и без кофе, – говорю я.

– Перестань! Чашечка кофе – это не конец света!

– Я куплю кофе, в котором нет кофеина, – не сдается Бренда.

– Мама, это кофе, а не яд!

Я не решаюсь притронуться к чашке, которую Карл поставил рядом с моей тарелкой, и тогда он наливает в мой кофе немного молока и улыбкой просит не стесняться. Я сдаюсь, подношу чашку к губам и вздыхаю от удовольствия.

– Боже, как вкусно! Спасибо, Карл!

Я смотрю на Бренду, желая убедиться, что она не сердится, а потом выдаю на одном дыхании:

– Обещаю, больше одной чашки в день я пить не буду!

– Не волнуйся, дорогая, это не так уж важно.

– Мама придумывает поводы для беспокойства! Я понимаю, она заботится о твоем самочувствии, но все хорошо в меру!

И в подтверждение своих слов Карл указывает на изобилие деликатесов на столе. Я вижу, как по щекам Бренды разливается румянец, и улыбаюсь. Все и так было прекрасно, но теперь, когда у меня в руках чашка с кофе… Я чувствую себя чудесно, на душе – покой. Я откидываюсь на спинку стула и прижимаю чашку к груди, наслаждаясь ее теплом. Карл краем глаза наблюдает за мной и, покончив с завтраком, сразу предлагает:

– Хочешь пойдем к морю?

– Но… Разве ты сегодня не на работе?

– Ба! Отлучиться на пару часов, чтобы поесть, – это нормально. Там мы идем? Если да, я подожду, пока ты примешь душ и оденешься.

Бренда улыбается, подбадривает меня взглядом. Я так рада, что смогу выйти на свежий воздух, что срываюсь с места, поднимаюсь к себе на второй этаж и на четвертой скорости собираюсь. Когда же я возвращаюсь в кухню, вижу, что Бренда с Карлом уже навели там порядок.

– Мы на часик! – говорит Карл матери, увлекая меня за собой к выходу.

Он помогает мне надеть пальто и уже на улице застегивает последнюю пуговицу на своем. Погода сегодня хорошая, но прохладно. Я беру Карла под руку, радуясь про себя, что можно обойтись без машины. Карл ведет меня вниз по улице, и вскоре мы сворачиваем налево. В сотне метров от нас – море. Я вздрагиваю от удивления.

– Так близко?

– Да. Здорово, правда?

– О да!

Я прибавляю шаг, потому что знаю – времени на прогулку у нас мало, Карлу нужно на работу. Мое нетерпение его забавляет, и он молча следует за мной. Пока мы ждем, когда на светофоре загорится зеленый и можно будет перейти последний перекресток, отделяющий нас от набережной, Карл указывает на дом с правой стороны улицы.

– Вон те окна на верхнем этаже… Я там живу.

– Ты шутишь? Ты живешь в десяти минутах ходьбы от матери?

Я не могу сдержать улыбку, а он заговорщицки мне подмигивает:

– Моей матери лучше этого не знать, но, понимаешь, она уже не так молода, и поэтому я нарочно купил жилье поближе к ней… ну, чтобы за ней присматривать.

– Понятно, – говорю я, и мне приятно думать, что он заботится о Бренде.

Мы переходим проезжую часть, и, когда под ногами начинает хрустеть холодный песок, я решаюсь наконец спросить:

– У твоей матери большой дом. Почему бы вам не жить вместе?

– У нее привычка все преувеличивать. Ты видела этот завтрак? А сколько одежды она тебе накупила? Со мной она ведет себя так же!

Карл смеется, и я тоже. Это правда, Бренда склонна впадать в крайности; впрочем, эта черта придает ей особое очарование. И напоминает мне об Алексе, потому что и он был таким.

– Шарлотта, мама так рада, что ты приехала! Она очень тебя любит.

– И я ее тоже очень люблю, – отвечаю я.

Я прижимаю руку Карла к себе и спешу добавить:

– Мне повезло, что вы у меня есть!

Он снова заводит разговор о том, сколько удовольствия приносит Бренде мое присутствие и какими трудными для нее оказались последние несколько недель. И я верю Карлу. Мне прекрасно известно, каково это – быть одной и не знать, что сделать, для того чтобы ушли мрачные мысли. Наконец мы замолкаем и какое-то время стоим и смотрим на море, наслаждаясь захватывающим дух пейзажем. Потом я говорю шепотом:

– Боже, как же мне хорошо!

Не знаю почему, но в тот момент, когда слова уже произнесены, я об этом жалею. И тут же поворачиваюсь к Карлу и бормочу:

– Прости! Я не должна была так говорить!

– Почему?

– Не знаю… Это странно. Я имею в виду… Я же должна грустить…

– Из-за Алекса?

– Да.

Карл кладет руки мне на плечи и поворачивает к себе лицом.

– Шарлотта, быть счастливой – твое право.

От этих слов мне хочется плакать. Глупо. Два месяца прошло после похорон, а я все еще не могу вспоминать об Алексе без того, чтобы меня не накрыло волной сожаления. И хотя жизнь прочно обосновалась в моем лоне, я до сих пор ощущаю вину за то, что у меня хватило сил воскреснуть. Имела ли я на это право? Сколько времени я должна провести в скорби? А здесь, с Эвансами, все по-другому. И горе уже не кажется таким беспросветным. Я приобщилась к тому, что было дорого Алексу, – я с его семьей, у него дома и даже сплю в его комнате. И все же у меня ощущение, будто между мной и ним – световые годы. Словно все наши воспоминания остались там, в Монреале.

Я решаюсь подойти к самой воде, а потом убегаю от волны, чтобы не замочить ног. Хохочу каждый раз, когда мне это удается. Радость и легкость разливаются внутри меня, и пускай тиски, сжимающие сердце, никуда не делись, их хватка понемногу ослабевает.

Карл подхватывает игру, следует моему примеру. Мы похожи на детей, которые дразнят океан – бегаем взад и вперед по пляжу, отскакиваем от волн. Карл делает вид, будто хочет толкнуть меня в воду, потом быстро хватает в объятия и кружит на песке. Я так хохочу, что болят щеки. Странное дело – чем больше я смеюсь, тем больше мне хочется смеяться. Наверное, радость и вправду заразительна. Она как будто проникает через поры, и впервые после смерти Алекса мне хочется, чтобы это состояние сохранялось как можно дольше.

Когда же мы наконец успокаиваемся, я долго иду вдоль кромки прибоя и смотрю на горизонт. Вокруг – красота и умиротворение. Если бы не холод, я бы с удовольствием упала на песок и просидела бы тут до вечера.

– Ты замерзла, – говорит Карл, растирая мне пальцы. – Идем, я покажу тебе свою квартиру. Согласна?

Он тащит меня к домам, и я не сопротивляюсь. Мне любопытно посмотреть, как Карл живет. Мы возвращаемся той же дорогой, и я издалека начинаю рассматривать здание, на которое он указывал. Бо́льшая часть фасада застеклена, и в ней отражается небо.

Карл пропускает меня вперед, но ему приходится меня подтолкнуть, потому что на пороге я замираю. Сколько окон! Конечно, у него в гостиной не так просторно, как у Бренды, но света столько, что начинает казаться, будто здесь не обошлось без волшебства. Интерьер оформлен в стиле лофт, и длинная фасадная стена сплошь состоит из окон – всюду, куда ни посмотри, простирается, тихо колышется похожий на огромную картину океан.

– Хороший вид, правда?

– Это… что-то невероятное! – отвечаю я дрожащим голосом.

Карл смущенно улыбается и снова подталкивает меня в квартиру. Не знаю почему, но я останавливаюсь через каждые три шага. Я все еще не могу поверить в то, что вижу. Как это возможно – жить в квартире из стекла? Ежесекундно с моих губ срывается «вау!», потому что ничего другого просто не приходит в голову.

– Шарлотта, это всего лишь квартира!

Я морщусь и зна́ком прошу Карла помолчать. Проходит минут пять, прежде чем я решаюсь посмотреть по сторонам. В сравнении с домом Бренды обстановка здесь более современная. В гостиной – два кожаных черных кресла, большой книжный шкаф со встроенным телевизором и стереомагнитофоном, стеклянный стол и незажженный камин. Направо – красивая столовая, разделенная на две части барной стойкой. По одну сторону – деревянный стол и четыре стула, по другую – маленькая кухня с навесными шкафчиками того же оттенка, что и стол, то есть очень темного, почти черного. Интерьер сдержанный, ненавязчивый.

– Твоя квартира похожа на тебя. Здесь все такое… утонченное!

На стенах почти ничего нет, зато на полках книжного шкафа я замечаю несколько фотографий, в основном черно-белых. Я прогуливаюсь по гостиной, рассматриваю все, за что цепляется взгляд. Карл молча следует за мной. Скорее всего, здесь меньше пространства, чем кажется, но поскольку мебели и перегородок мало, комнаты выглядят просто огромными. По крайней мере, если сравнивать с моей старой квартирой.

– У тебя нет отдельной спальни? – спрашиваю я.

Карл улыбается и показывает на маленький коридор возле входа в кухню. На этот раз я не заставляю себя упрашивать и иду туда. Комнат оказывается даже две. Та спальня, что направо, – с одним окном. Отсюда тоже видно море, но не так хорошо, как из другой. Эта, вторая спальня, такая же большая, как и гостиная. Три огромных окна на фасадной стене, и вид такой же грандиозный, я никак не могу им налюбоваться.

– Вау! И здесь ты спишь?

– Чаще всего да. Если только я не в Монреале…

Это задумывалось как шутка, но мне не удается улыбнуться в ответ. Трудно представить, что в такой комнате вообще можно спать. Интересно, сюда долетает шум прибоя? Но сколько я ни прислушиваюсь – ничего не слышу. А море ночью видно? И каково это – просыпаться утром и видеть перед собой такое чудо? Глядя на океан, я спрашиваю:

– Штор нет совсем?

– Есть, но я никогда ими не пользуюсь.

Карл подходит к прикроватному столику, нажимает на кнопку, и начинает опускаться встроенная в навесной потолок штора из деревянных реек. Окна уже наполовину закрыты, и в комнате становится темно. Карл поднимает штору, чтобы мы могли любоваться морем.

– Мне нравится просыпаться вместе с солнцем.

– Думаю, это чертовски приятно!

Он смеется, но мне кажется, что выражение изумления, которое не сходит с моего лица, его немного смущает. Не спросив позволения, я сажусь на кровать и делаю вид, будто собираюсь лечь. Взгляд мой все это время не отрывается от водной глади.

– И ты можешь любоваться этим каждое утро!

– Если хочешь, как-нибудь останешься на ночь и узнаешь, каково это!

Я сажусь на кровати и смотрю на Карла вопросительно.

– Ты разрешишь мне остаться тут на ночь? Спать в твоей кровати?

– А почему бы и нет? Это… всего лишь спальня.

– Перестань! Это не спальня, это… вау!

Я не могу подобрать слов, чтобы выразить, что чувствую. Смех у Карла становится какой-то нервный, потом он садится на кровать рядом со мной.

– Ну? На какой день мы зарезервируем для тебя эту комнату?

– Пока не знаю…

– Решим это, когда ты привыкнешь к смене часовых поясов, ладно? И я не думаю, что мама скоро тебя отпустит, – посмеивается Карл. – Шарлотта, я хочу, чтобы все было идеально, пока ты с нами!

Я вздыхаю, опускаю голову ему на плечо.

– Знаешь, все уже идеально.

Карл смеется, и я чувствую, что он доволен. А потом он мягко обнимает меня за плечи и прижимает к груди…

Глава 12

Семейные тайны

Декабрь только начался, но я, впервые за долгое время, живу с ощущением праздника. Для Бренды это – обычное состояние, и в ее доме часто звучит смех. Вместе мы ходим по магазинам, в музеи, в кино, вечерами печем печенье и торты, которые с удовольствием поедает Карл, когда приходит после работы. А еще мы с Брендой много разговариваем. Я рассказываю, как в детстве мы с мамой любили готовить в эти предпраздничные дни и как отмечали Новый год вдвоем или в компании ее друзей. С Алексом мы устраивали романтический вечер, потому что ни у него, ни у меня родственников в Монреале не было.

Так уж вышло, что в этом году, когда нам обеим полагается грустить, мы с Брендой делаем все, чтобы это Рождество стало незабываемым. Достаем с чердака с десяток коробок и украшаем дом. Теперь везде мерцают гирлянды, даже в моей комнате! Мы едим под мигание праздничных огоньков или при свечах. Подарков мы, конечно, каждый день друг другу не дарим, но в остальном у меня такое чувство, будто у нас что ни вечер, то Рождество.

Однажды вечером, через двенадцать дней после моего приезда, мы с Карлом возвращаемся домой с покупками. Он вынимает из багажника пакет с продуктами и шутливо напоминает, чтобы я не брала ничего тяжелого. Я возражаю исключительно из вредности, но мне приятна его забота, и роль услужливого кавалера ему очень к лицу.

Бренда возле дома разговаривает с соседкой. Завидев нас, та спешит нам навстречу.

– Я – Кларисса Робертс! – говорит она с сильным местным акцентом.

Я улыбаюсь, подаю ей руку, но не успеваю и слова сказать, потому что Бренда начинает рассказывать о том, что я из Монреаля, и что приехала на праздники, и как она рада со мной поближе познакомиться, – словом, все то, что говорят в таких случаях. Не знаю почему, но она нервничает. И произносит слова очень быстро, хотя обычно я за ней такого не замечала.

Внимание миссис Робертс обращается ко мне. «Жаль, что вы приехали, когда море холодное!» – говорит она. Я возражаю не раздумывая: здесь хорошо в любую погоду, и мне все очень нравится. Карл пытается отвертеться от общения, заявляя, что ему нужно занести в дом пакеты, но соседка подходит и к нему, дружески похлопывает его по плечу и многозначительно улыбается. Карл обнимает меня за талию и уводит в дом.

В прихожей я всматриваюсь в лицо Карла, потому что таким я его еще не видела. Он делает вид, что не замечает моего удивления, идет прямиком в кухню и начинает разбирать покупки. Однако стоит Бренде войти в кухню, как Карл замирает и произносит напряженным от волнения голосом:

– Только не говори, что уже всё всем рассказала!

– А что в этом плохого? Это же правда!

– Мама!

– О чем вы? – спрашиваю я, потому что не совсем понимаю, что происходит.

Но никто не обращает на меня внимания. Карл пытается взять себя в руки, но я чувствую, что сейчас ему хочется накричать на мать. Он говорит, говорит, но Бренда не особенно прислушивается к его словам. Она помогает мне разбирать пакет из бакалейного отдела, откладывает в сторону несколько упаковок с продуктами, из которых мы будем готовить ужин.

Они с Карлом говорят на английском, часто перебивают друг друга, и скоро это начинает походить на спор. Суть происходящего от меня по-прежнему ускользает, но Бренда твердит, что все сделала правильно и что теперь никто не будет меня расстраивать и досаждать мне расспросами. Карл меряет шагами кухню, трясет головой, упрекает мать в том, что она не обсудила это со мной. Он то и дело поглядывает на меня и говорит, что я тут ни при чем. Наконец я задаю совершенно идиотский вопрос:

– Что?

Карл мрачно смотрит на мать и приказывает ей все мне рассказать. Бренда жестом просит его угомониться и поворачивается ко мне. Взгляд у нее печальный. Такое впечатление, будто сейчас я услышу что-то по-настоящему страшное. Я отступаю к кухонному столу, чтобы при случае мне было на что опереться. А Бренда спешит меня успокоить:

– Дорогая, не надо волноваться! Карл, как всегда, преувеличивает!

– Я преувеличиваю? Я?

Они обмениваются сердитыми взглядами, потом Карл теряет терпение и огорошивает меня одной-единственной фразой:

– Мама всем рассказала о том, что мы с тобой женаты!

Я не совсем понимаю, что он пытается мне сказать, потом вспоминаю слова соседки и ее понимающую улыбку и все становится ясно. Я перевожу взгляд на Бренду и чувствую, как холодеют мои пальцы.

– Зачем это было нужно?

– Я хотела тебя защитить! В конце концов, это правда! Вы – муж и жена!

– Но у нас же все… не по-настоящему!

Становится понятно, почему Карл сердится: теперь для всего семейства Эванс я – не вдова Алекса, а его, Карла, жена. Вместо того чтобы извиниться, Бренда находит себе оправдание:

– Карлтон, ты сам во всем виноват!

И на повышенных тонах начинает объяснять сыну, что это из-за его разгильдяйства по офису поползли слухи. Он так и не снял обручального кольца, люди стали шептаться у него за спиной, слух дошел до двоюродного брата, а тот уже оповестил всех родственников. Сестра Бренды позвонила, чтобы спросить, уж не обручился ли Карл, и пришлось рассказать ей правду.

– Но это неправда! – злится Карл.

– А как бы они, по-твоему, отреагировали, если бы узнали о Шарлотте и об Алексе? Ведь Шарлотта беременна!

Карл сердито твердит, что это Алекс – отец моего ребенка, и я еще не оправилась после траура, и мне должно быть все равно, кто и что обо мне подумает.

– Я не понимаю…

Моего голоса почти не слышно из-за крика, но через мгновение Бренда поворачивается и заставляет себя улыбнуться:

– Шарлотта, доверься мне! Будет лучше, если для всех ты будешь женой Карла. Ради твоего же блага!

– Вы сказали, что хотели меня защитить. Но от чего?

Бренда отвечает не сразу, и голос у нее одновременно ласковый и смущенный:

– Перед отъездом Александер повел себя очень нехорошо…

– Не захотел работать в семейном бизнесе, я это знаю! – произношу я в надежде закрыть неприятную тему.

– Он так сказал? – удивленно спрашивает у меня Карл.

Мне не нравится ни его тон, ни то, как он на меня смотрит. Как будто сомневается, говорю ли я правду. Получается, Алекс мне солгал? Нет, не может этого быть! Чтобы побыстрее с этим покончить, я заставляю себя вспомнить, что именно Алекс рассказывал, но мне приходится тщательно подбирать слова, чтобы никого не обидеть:

– Он говорил, что работа совершенно ему не нравилась, ему было скучно этим заниматься.

Произнося эту фразу, я стараюсь не смотреть на Карла. Не хочу, чтобы он думал, будто я разделяю мнение Алекса о его работе.

– И больше ничего?

Я предпочла бы, чтобы Бренда не задавала этого вопроса. С тяжелым сердцем, глядя в пол, я отвечаю:

– Он говорил, что отец по-настоящему в него не верил и отдал компанию Карлу – рассудил, что Алекс не способен ею управлять.

– Но это неправда! – вспыхивает Карл.

– Карлтон, дай Шарлотте договорить!

В голосе Бренды ощущается напряжение, но когда она кладет руку мне на плечо, прикосновение получается очень ласковым.

– Говори, дорогая! Расскажи нам все!

– Ладно… Еще Алекс говорил, что чувствовал себя здесь не в своей тарелке и… что бы он ни делал, все было недостаточно хорошо! И что Карл всегда был любимчиком…

Я совершенно не рада, что до этого дошло, но теперь я сказала все, что мне было известно. Словно желая загладить свою резкость, я начинаю рассказывать о том Алексе, которого я знала: как он гордился тем, что поставил на ноги фирму «Motorama», и как спешил повидаться с семьей, чтобы доказать, что он способен не только эффективно управлять магазином, но и вывести бизнес из кризиса.

Бренда глотает слезы, но они все текут и текут. Может, с моей стороны умнее было бы промолчать? Я не знаю, что сказать, поэтому бормочу извинения, но она качает головой и признаётся, что расстроилась не из-за меня. Она сожалеет, что Алекс так и не узнал, что она никогда в нем не сомневалась, просто в то время он еще не был готов к тому, чтобы…

– Ему очень хотелось всех вас повидать, – говорю я тихо. – И я уверена, он мечтал помириться…

По ту сторону стола Карл стоит, скрестив руки на груди, и смотрит вбок. Мне приходит в голову, что он тоже плачет, но я не решаюсь это проверить. Бренда поглаживает меня по плечу, наверное, хочет утешить, хотя в этой комнате только мне удается более-менее сохранять спокойствие. У меня ощущение, будто это я их расстроила, сама не знаю почему.

– Алекс рос избалованным мальчиком, – шепчет Бренда, – всегда получал что хотел, а Карл рано начал работать с Генри. И поэтому гораздо лучше разбирался в делах компании, понимаешь?

Я не отвечаю, потому что не хочу принимать чью-либо сторону. Разве могу я судить, справедливо это или нет – что не Алекс, а Карл унаследовал фирму? Он – старший сын, и этого часто бывает достаточно. Да и к чему сейчас об этом говорить? Алекс умер. Зачем ворошить прошлое?

На мое несчастье, Бренде все-таки хочется меня убедить. Она объясняет, что Карл старался помочь брату во всем разобраться, ведь их отец мечтал, чтобы сыновья управляли сетью отелей вместе.

– Мама, прошу тебя, хватит!

Дрожащим от волнения голосом Карл перебивает мать, но та знаком просит его помолчать. И продолжает рассказывать мне, до какой степени Алекс ненавидел эту работу и что, наверное, он был слишком молод для такого серьезного дела и все мысли у него были о развлечениях. Выясняется, что сыновья поссорились и, чтобы отомстить, Алекс продал свою часть в фирме тому, кто предложил больше денег, нимало не заботясь о том, что это – семейный бизнес. В устах Бренды это звучит ужасно, и я отвожу взгляд. Я не хочу слушать о том, как Алекс огорчал родных, потому что со мной он был само совершенство.

– Карл сделал невозможное, чтобы вернуть утраченное. Заплатил двойную цену, чтобы сохранить созданную Генри компанию. Можешь представить, каково ему было?

На сердце у меня тяжело, но я все равно упрямо скрещиваю руки на груди:

– То есть в итоге все сводится к деньгам?

– Дело не в деньгах, Шарлотта, а в отношении к семье. Алекс продал часть семейного бизнеса чужим людям. Он не подумал ни о ком, кроме себя, впрочем, как и всегда!

– Мама, хватит! Все это уже в прошлом.

Бренда машет рукой в сторону Карла, требуя замолчать, и становится напротив меня:

– Шарлотта, Александер – мой сын, и я его люблю. И так будет всегда. Скоро ты поймешь, что мать любит свое дитя больше всего на свете…

Теперь настает моя очередь плакать. Бренда поглаживает меня по мокрой щеке и прибавляет ласковым тоном:

– С тобой Алекс очень переменился. Я уверена, что благодаря тебе он стал лучше. Но это ничего не меняет: до того, как уехать, он… он сделал много плохого.

Если бы я не сдерживалась, я бы выпалила что-то вроде: «А мне плевать, потому что он умер!», словно это могло служить Алексу извинением.

Но уже по тому, что Карл тихо плачет в своем уголке, я понимаю: мой Алекс оставил после себя кучу проблем, и не только в моей жизни.

– Шарлотта, я не хочу тебя огорчать, – продолжает Бренда, – или омрачать твои воспоминания об Алексе. Но поверь, если все будут думать, что ты – с Карлом, тебе же первой от этого будет легче.

И она рассказывает, что многие родственники до сих пор злятся на Алекса за то, что он сделал, и она страшится, что я в связи с этим могла бы от них услышать. Дело осложняется тем, что я беременна, и неловкости было бы не избежать. О, это я и сама понимаю! Что можно подумать о двадцатичетырехлетней женщине, одиночке, без будущего, да еще и беременной от мужчины, которого уже нет на свете?

Бренда гладит меня по руке, как будто пытается утешить. Странная тоска, истоки которой мне не до конца понятны, поселяется у меня в сердце.

– Они бы смотрели на меня с жалостью, да? – спрашиваю я наконец.

– Пусть смотрят как хотят! – вставляет реплику Карл.

Он подходит ко мне, хотя Бренда и успела послать ему предостерегающий взгляд, а заодно напомнить, что она только хотела меня защитить. Ее голос начинает дрожать, когда она признаётся, что половина родственников даже не прислала открыток с соболезнованиями по поводу кончины Алекса, и им, конечно же, не понять, как много я для них с Карлом значу, и она боится представить, что они могут обо мне подумать.

Я догадываюсь, на что намекает Бренда: я – несчастная идиотка, которую Алекс обрюхатил. Простая официантка из кафе. Родственники Алекса вполне могут подумать, будто я приехала, чтобы втереться в доверие к Эвансам, подобраться поближе к их деньгам. Эта мысль меня пугает, и я отодвигаюсь и бормочу:

– Будет лучше, если я не пойду на праздник… Я уже не хочу никуда идти.

– Глупости! Конечно, ты пойдешь на праздник! Ты теперь – член нашей семьи! – сердито заявляет Карл.

Видя, что я хочу выйти из комнаты, Бренда встает между мной и дверью:

– Я сказала родственникам правду, Шарлотта. Вы с Карлом женаты. Пойми, я только хотела, чтобы наше Рождество было радостным. Без драм! Разве мало мы страдали?

Я киваю, глотая слезы. Да, я с ней согласна: после смерти Алекса нам всем пришлось тяжело. Мне-то уж точно. Пока я не приехала сюда, в Англию, не было ни дня, чтобы я не плакала. Можно считать, что это – знак. Еще не все потеряно, и в этой семье мне очень комфортно.

– Но они будут думать, что и ребенок – от Карла…

– Твой ребенок – Эванс, и точка! – вспыхивает Бренда. – Шарлотта, я не желаю доставлять тебе лишние проблемы. Я хочу, чтобы ты была счастлива, и чтобы твое Рождество было радостным, веселым, и ты провела его в семейном кругу…

Я закрываю глаза. Может, так и вправду для меня будет лучше? Не знаю… Конечно, я не знакома ни с кем из Эвансов, кроме Карла и Бренды, но лгать?.. Бренда все твердит, что проще представлять меня всем как супругу Карла и что мне тогда не придется выслушивать неприятные замечания, соболезнования, ловить на себе недоумевающие взгляды. Я жестом прошу ее замолчать и пытаюсь выйти из кухни, увернуться от удерживающих меня рук.

Сколько бы Бренда меня ни упрашивала, я запираюсь в своей спальне и довольно долго не могу прийти в себя. Слишком много мыслей кружится в голове, и их необходимо привести в порядок. Нужно постараться всему найти объяснение – поступкам Алекса, его отъезду, ссоре с семьей. А еще я думаю о своей беременности, о нашем с Карлом браке… С чего бы мне бояться реакции остальных Эвансов, после того как они узна́ют, что я – невеста Алекса и ношу его дитя? Но это сильнее меня, я страшусь, что не вынесу упреков в его адрес, которые могут обрушиться на меня. И почему я должна оправдываться за то, что он сделал?

«Проклятье! Алекс, ну почему ты не со мной? Почему ты оставил меня одну? Почему я не могу вот так просто взять и сказать им о том, какой ты был замечательный, как мы любили друг друга, и чтобы все мне поверили без лишних расспросов?»

Когда я спускаюсь в кухню, время уже позднее. Карл все еще тут, сидит на привычном месте. На столе – приборы для ужина. Он не сводит с меня глаз, пока я сажусь на стул. Думаю, Карлу хочется, чтобы я что-нибудь сказала, но там, у себя в комнате, я задремала и до сих пор окончательно не проснулась.

Бренда кладет нам на тарелки домашнее рагу, и по запаху я догадываюсь, что в духовке выпекается что-то сладкое. Мы обмениваемся приличествующими случаю банальностями, но дом почему-то кажется до странности тихим. Во время трапезы тишину нарушает только стук вилок о фаянс.

Насытившись, я решаюсь заговорить первой:

– Послушайте, я прекрасно знаю, скольким вам обязана! С самого начала вы были ко мне очень добры…

Бренда реагирует на мои слова легкой улыбкой, но ответить ей тем же у меня не получается. Я разрываюсь между горем и благодарностью и глотаю подступающие слезы.

– Не уверена, что имею право так говорить, но… благодаря вам мне было легче смириться со смертью Алекса. Может, это потому, что я чувствую себя не такой одинокой. Вы все сделали, чтобы облегчить мне жизнь, и с вами я по-настоящему поняла, как это – когда у тебя есть семья.

– Конечно, мы теперь твоя семья! – шепчет Бренда, растроганная моими словами.

Я стараюсь придать голосу больше спокойствия, чем испытываю.

– С Алексом у нас все было прекрасно. Если бы вы знали, как это больно – вдруг узнать, что здесь он был совсем другим… Как бы мне хотелось, чтобы вы увидели его нового, чтобы он успел приехать и рассказать о своей новой жизни! А в остальном… Все мы делаем ошибки. Почему бы вам просто не…

Карл кладет свои столовые приборы на стол и накрывает ладонью мою руку, в которой все еще зажата вилка. Его голос звучит устало:

– Шарлотта, мы знаем, что Алекс очень изменился. Плохо то, что мы… Словом, мы не успели это прочувствовать.

– И если для тебя это так важно, мы расскажем всем правду! Скажем, что ты… беременна от Алекса. И все!

Я высвобождаю руку и поднимаю ее над столом, прося Бренду помолчать. Потом мотаю головой.

– Поймите, я прекрасно осознаю́, что я вам не ровня и что ваши родственники могут подумать, будто…

– Это никого не касается! – подскакивает на стуле Бренда.

– Дело не в этом. Я все это понимаю, поверьте. Просто мне нужно было подумать получше, прежде чем соглашаться выйти за Карла замуж. Но я хотела одного: больше не быть одинокой…

Рука Бренды скользит по столу, находит мою руку и пожимает мне пальцы.

– Ты больше не одинока, Шарлотта! – ласково соглашается Бренда.

Карл кладет свою руку поверх наших, словно в подтверждение слов матери. Я заставляю себя улыбнуться в знак благодарности и продолжаю:

– Я должна была догадаться, что могут обо мне подумать остальные Эвансы – что я охочусь за вашими деньгами и использую свою беременность, для того чтобы…

– Не желаю это слышать! – перебивает меня Бренда. – Сначала ты даже не хотела этого ребенка. И мы знаем, что ты любила Алекса!

– Что другие подумают, меня не интересует, – твердо заявляет Карл. – Единственное, что важно, – это что думаешь ты, Шарлотта.

И он просит меня еще раз все взвесить. Если я захочу, он расскажет всем правду, или же пусть все остается как есть. В главном он с матерью согласен: мне нельзя волноваться, потому что это нехорошо для малыша. И для меня тоже.

Бренда смотрит на меня глазами нашалившего ребенка, словно вымаливая прощение. И, честно говоря, сейчас, накануне рождественских праздников, мне совсем не хочется снова погружаться в скорбь по Алексу. Я пожимаю плечами и стараюсь придать своему голосу необходимую непринужденность:

– Я с радостью побуду дома, пока вы…

– Об этом и речи быть не может! Ты пойдешь с нами! – настаивает Карл. – Рождество – семейный праздник, а ты теперь – тоже член нашей семьи.

От этих его слов я успокаиваюсь. Может, это потому, что мне очень хочется ему верить? Вместо ответа я киваю. И, похоже, этого оказывается достаточно, потому что разговор обрывается и мы возвращаемся к еде.

В камине в гостиной потрескивает огонь. Звук приятный, умиротворяющий. У меня вошло в привычку сидеть тут по вечерам до тех пор, пока усталость не заставит подняться к себе и лечь. В то время как я валяюсь на диване, Карл в кухне моет посуду.

Сегодня вечером Бренда достает альбомы с фотографиями и присаживается рядом со мной. Переворачивает страницы, рассказывает о детстве Алекса и Карла. Рассказ меня захватывает, и я с любопытством разглядываю снимки, на которые она указывает. Минут через десять я прыскаю от смеха: мы дошли до разворота с фотографиями Карла, одетого в костюм Супермена. Объект нашего внимания как раз входит в комнату и восклицает смущенно:

– Мама, бога ради! Только не эти фотографии!

– Ты здесь такой хорошенький! – Я все никак не могу успокоиться. – Не знала, что тебе так нравится Супермен!

– Карл надевал этот костюм на каждый Хэллоуин!

– Не на каждый! – защищается Карл.

– Пожалуй… Но до одиннадцати лет это был твой любимый костюм! – уточняет Бренда.

Она похлопывает по дивану, и, пусть и с недовольным видом, Карл садится рядом с нами. Скорее из вежливости он просит мать показать мне фотографии Алекса и делает все, чтобы она поскорее пролистнула страницы. Потягивая горячий шоколад, я слушаю, как они препираются, и с трудом сдерживаю улыбку. На всех снимках Карл – в одежде Супермена. У него сине-красно-желтые пижамы и футболки с эмблемой, а уж каким гордым он выглядит в любимом облачении!

– Синие колготки тебе очень идут! – указываю я на фото.

– Ну да, я обожал Супермена! Это что, преступление? – хмурится Карл.

– Признайся, это забавно! Ты все время в одном и том же костюме – год за годом!

Карл опять предпринимает попытку перелистнуть злополучные страницы, надеясь, наверное, отвлечь мое внимание. Напрасный труд! Я тычу пальцем в другое фото, где он – в своей комнате, окруженный вещами с символикой все того же Супермена.

– Да ты был настоящим фанатом!

– Пожалуйста, хватит! – просит Карл. – У всех мальчиков есть любимый мультяшный герой! У Алекса это был Человек-Паук!

– Мы говорим сейчас не о нем, а о тебе! – одергивает сына Бренда.

Карл бросает на нее сердитый взгляд, словно ожидал, что мать за него заступится. Бренда кладет альбом мне на колени и предлагает полистать его самостоятельно, пока она отлучится в кухню. Я делаю вид, будто внимательно рассматриваю фотографии, но никак не могу перестать улыбаться.

– Ты прав, Супермен – это круто…

Карл вздыхает и тянется, чтобы перевернуть страницу. Судя по всему, ему не терпится с этим покончить. Чтобы меня отвлечь, он начинает рассказывать об их с Алексом детстве, но я не могу думать ни о чем другом.

– Скажи, а колготки тебя не смущали?

– Шарлотта, мне тогда было лет десять!

– Прости! Пытаюсь представить тебя Суперменом, и не получается!

Я никак не могу сдержать смех. Как не могу и сопоставить нынешнего Карла с этим маленьким фанатом Супермена, которого вижу на фото. Можно было бы еще понять, если бы речь шла об Алексе. Он был настоящим сумасбродом и обожал меня удивлять. Но Карл! Он такой серьезный…

– Представь, что было бы, если бы твои подчиненные это увидели!

Я кладу руку на свой подрагивающий от смеха живот. Наверное, еще немного – и я запла́чу, до того мне смешно смотреть на маленького Карла в маскарадном костюме. Возвращается Бренда и с удивлением глядит на меня, заходящуюся от хохота. Свой вопрос она адресует сыну:

– Что такого смешного ты сказал?

– Ничего! Шарлотта до сих пор потешается над моим суперменским трико!

В его голосе звучит отчаяние, но Бренда смотрит на меня и улыбается. Не помню, когда последний раз я так хохотала, но это приятно, и мне совершенно не хочется успокаиваться. Поэтому, когда я ощущаю легкий толчок в животе, я вздрагиваю от удивления и моментально затихаю. Кладу руку на то место, где только что это почувствовала, и сосредоточиваю на нем все свое внимание.

– Шарлотта? – вопросительно смотрит на меня Бренда, которая заметила мое движение.

Я не отвечаю: у меня в животе что-то снова толкнуло. Охваченная волнением, природа которого не поддается определению, я шепчу:

– Малышка… Кажется, она шевельнулась!

Все замирают. А я тем временем ощупываю живот, подстерегаю новое движение. Это случилось так быстро, и я уже не уверена, что мне это не показалось. Когда же следует новый толчок, я поднимаю изумленный взгляд на Карла.

– Боже, в это невозможно поверить!

Зна́ком я прошу его дать мне руку. Бренда тоже спешит к нам присоединиться. Пальцы обоих поглаживают мой живот в ожидании малейшего шевеления. Проходит несколько долгих минут, прежде чем что-то происходит. Я уже перестаю надеяться на то, что моя малышка опять даст знать о своем присутствии, когда происходит еще один быстрый толчок. Теперь уже вздрагивает Бренда.

– Я чувствую!

Я смотрю на Карла, и тот молча кивает. В комнате тихо, потому что мы молчим и только улыбаемся друг другу. Бренда осторожно поглаживает мой живот и шепчет:

– Мы с нетерпением ждем тебя, малышка!

Карл первым убирает руку, и Бренда следует его примеру. Он радостно улыбается. Мы возвращаемся к просмотру фотографий, но мысли мои далеко. Руки я держу на животе, чтобы не пропустить ни малейшего шевеления.

– Ты выглядишь счастливой, – шепчет Карл.

– Так и есть, – отвечаю я.

– Потому что почувствовала, как шевельнулся малыш?

– Не знаю. Мне просто очень хорошо, и все!

Мой ответ туманен, но Карл, кажется, все понял: он берет мою руку и быстро целует.

– С тобой в этот дом пришла радость, Шарлотта. Спасибо!

Бренда смотрит на сына, утирает слезу, а потом прижимает руки к груди и кивает в мою сторону. Их волнение меня смущает, и я произношу ворчливо:

– Перестаньте! А то я тоже запла́чу!

Напрасный труд: слезы повисают у меня на ресницах. Я смахиваю их рукой. Мы чуть смущенно улыбаемся друг другу и спешим уткнуться каждый в свою чашку теплого шоколада. Я взволнована до глубины души. Я знаю, что мое присутствие радует Эвансов, но понимают ли они, какое это огромное удовольствие для меня?

Глава 13

Праздник

Незадолго до Рождества муниципалитет Саутенда традиционно устаивает праздник в большом зале, напротив здания мэрии. Атмосфера здесь дружеская, каждый приносит с собой что-нибудь вкусненькое, чем можно со всеми поделиться. Целых два дня мы с Брендой пекли торты на радость местной детворе. Вокруг люди устраиваются за столиками, чтобы перекусить и пообщаться в радостной какофонии голосов и смеха. По центру, под богато украшенной елкой, стоит большое деревянное кресло для английского Пер Ноэля, которого здесь зовут Father Christmas[8]. На свободном от столиков пространстве резвятся дети, но Карл обещает, что потом там можно будет потанцевать.

На каждом шагу нас останавливают знакомые Карла и Бренды. Здороваются, желают счастливого Рождества. У меня сжимается сердце, когда какая-то женщина приносит свои соболезнования по поводу смерти Алекса. Я отворачиваюсь, но все равно слышу то, что она говорит: что в рождественские праздники вспоминать о своей утрате особенно грустно, и как родителям больно хоронить детей, и еще много печального, о чем я сейчас предпочла бы не думать. Инстинктивно я делаю шаг назад, но Карл меня удерживает, берет за руку и ласково ее сжимает, желая меня приободрить. Я заглядываю ему в глаза, заставляю себя улыбнуться, а Бренда тем временем представляет меня своей собеседнице:

– Это Шарлотта, она приехала к нам из Монреаля!

Вид у нее немного сконфуженный. Я понимаю, о чем она думает: как меня представить, чтобы объяснить мое присутствие. Карл перехватывает инициативу:

– Шарлотта – моя жена.

И он смотрит на меня, чтобы убедиться, что я не расстроилась и не собираюсь возражать. Я не успеваю кивнуть, как вокруг нас уже звучат радостные возгласы. Совершенно незнакомые мне люди поздравляют, тормошат и обнимают меня как родную.

Просто удивительно, как могли такие простые слова вызвать столько энтузиазма в людях, которые абсолютно меня не знают. Но какая, в сущности, разница? Их улыбки заставляют меня забыть свои опасения. Мы с Карлом становимся центром всеобщего внимания, и он все время держит меня за руку. Меня рассматривают, мне говорят, что я красивая и что мне очень повезло. Я улыбаюсь намного увереннее и временами лукаво поглядываю на «мужа». Если я в чем-то и уверена, так это в том, какое это счастье – что Карл с Брендой есть в моей жизни.

Наконец Карлу удается выбраться со мной из толпы и мы идем к столику. По его словам, вид у меня чуть-чуть усталый, поэтому лучше присесть. Он прав: вокруг так шумно, столько новых впечатлений, что у меня голова идет кругом.

– Ты не сердишься? – спрашивает Карл.

Я смотрю на него с искренним изумлением:

– На что?

– Ну, я говорю всем, что ты – моя жена…

– Ах это… Нет, все нормально. Теперь я понимаю, что это была хорошая идея.

Я заставляю себя улыбнуться, напоминаю ему, как все обрадовались этой новости, и говорю, что мне это тоже очень приятно. К столику подходит Бренда, мимоходом успевая взъерошить сыну волосы.

– Все так рады за тебя, дорогой!

Она наклоняется ко мне, и ее глаза блестят от удовольствия, когда она начинает благодарить меня за то, что я согласилась поучаствовать в этой маленькой сценке. Следующие несколько минут Бренда только и делает, что сообщает радостную новость всем, кто проходит мимо. Нас поздравляют, а кое-кто и поглядывает на мой живот. Разумеется, вопросов мне не задают, но я начинаю подозревать, что беременность уже заметна. Или, может, все дело в моей новой привычке держать руку на животе? Я возвращаюсь за столик и говорю Карлу:

– По-моему, все подозревают, что я в положении… И думают, что поэтому ты на мне и женился.

Он улыбается, пожимая плечами:

– И что с того? Для меня важно, чтобы ты была счастлива.

Когда Карл скрывается в толпе, мне становится чуть-чуть одиноко, но он быстро возвращается с полной тарелкой и ставит ее на стол передо мной. Как вовремя! Я вдруг понимаю, что ужасно проголодалась.

Я только-только успеваю поесть, когда свет становится более тусклым и в зал заходит Пер Ноэль. Дети бегут к нему, прыгают и радостно визжат. Мы с Карлом наблюдаем за происходящим, смеемся. Пер Ноэль поет с малышами песни, а потом подзывает их по одному и каждому вручает носок с подарками.

– На следующий год у тебя тоже будет малыш, – шепчет склонившаяся надо мной Бренда.

Я ничего не говорю в ответ, только машинально кладу ладонь на живот. Я все еще не могу представить, каково это – держать на руках своего ребенка. Это произойдет меньше чем через год! Сейчас мне кажется, что это целая вечность. Я перевожу внимание на Пер Ноэля, любуюсь сияющими глазенками детей и улыбаюсь, представляя свою дочку в этой веселой компании. Удивительно, какой счастливой я себя чувствую…

Помахав гостям на прощанье, Пер Ноэль удаляется, освещение в зале становится еще более приглушенным, и из динамиков льется музыка. Карл удивляет меня тем, что первым вскакивает на ноги и подает мне руку.

– Идем танцевать!

– Что?

Гости выходят на танцпол, и Карл начинает двигаться в такт музыке, приглашая и меня следовать его примеру. Я смеюсь, глядя, как он поводит плечами и притопывает, но, надо признать, музыку нам поставили отличную – диско, из восьмидесятых. И я сдаюсь – вскакиваю со стула и иду танцевать. Карл тащит меня в толпу, и вместе мы кружимся на танцполе. Вокруг прыгают дети; мы хватаем их за руки и танцуем с ними. Лица у всех радостные, беззаботные. Даже у Карла. Я смотрю, как он подхватывает на руки маленькую девочку, кружит ее в воздухе, а потом возвращается ко мне. Карл много смеется, давая понять, что ему наплевать, как он выглядит со стороны, и я копирую его забавные движения. Это так просто – радоваться, забыв обо всем…

На смену диско приходит лирическая баллада, и я, подпевая, повисаю у Карла на шее. Он прижимает меня к себе, тихонько смеется мне в ухо.

– Знаешь Джорджа Майкла?

– Я его обожаю!

– Он тоже british. Ты в курсе?

– Я обожаю британских парней, ты сам мог бы об этом догадаться! – задиристо отвечаю я.

Карл заставляет меня сделать грациозный пируэт и снова обнимает. Я закрываю глаза, упираюсь лбом ему в плечо, позволяю его рукам меня убаюкать.

– Спасибо.

– За что? – спрашивает он в недоумении.

– За то, что все так замечательно!

– Разве это моя заслуга? – В тоне Карла сквозит ирония.

Я прыскаю от смеха, киваю, а потом напоминаю, как ловко он уладил всю эту комедию с нашим браком, помог мне отвлечься от тоски по Алексу, сделал всех такими счастливыми. Карл чуть отстраняется и с удивлением вглядывается в мое лицо.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты сегодня грустила. И я подумал, что так будет проще.

– Об этом и речь: с тобой всегда всё просто.

И я улыбаюсь, целую его в щеку.

– Для меня ты – настоящий супергерой!

Карл смеется мне в волосы. Я напеваю песню, которая вот-вот кончится, и вдруг из громкоговорителей доносится голос мэра:

– Дамы и господа! Поприветствуем мистера и миссис Эванс, молодоженов! Наши поздравления!

Я не сразу понимаю, что происходит. Карл поднимает глаза и улыбается мне. Все вокруг аплодируют. И это продолжается довольно долго. Мой кавалер шепчет:

– Думаю, они ждут, чтобы я тебя поцеловал.

Мне становится страшно, и я чувствую, как сердце начинает колотиться часто-часто. Поцеловаться с Карлом? Перед всеми? Он смотрит на меня вопросительно, ждет, что я скажу. Я бормочу растерянно:

– Ну… мы же женаты… вроде бы.

– Вы совершенно правы, миссис Эванс!

Шум стоит оглушительный… Карл улыбается и уже через мгновение прижимается губами к моим губам, но это не мимолетное прикосновение, которое запомнилось мне в день нашего бракосочетания, – он целует меня медленно, едва касаясь, растягивая удовольствие. И прижимает меня к себе еще крепче. Мне тепло и приятно в его объятиях, настолько приятно, что я инстинктивно пытаюсь удержать Карла, когда он подается назад. Я обхватываю его шею и удерживаю Карла, чтобы снова прильнуть к его губам.

Следующие несколько секунд наш поцелуй перестает быть невинным; Карл резко отстраняется, а я остаюсь на месте, с трудом переводя дух. Он впивается в меня взглядом, а я, чтобы не смотреть на него, утыкаюсь ему в плечо.

– Шарлотта, ты в порядке?

– Да, – выдыхаю я, пытаясь навести порядок в мыслях.

Может, мне следует извиниться? Однако я сама еще не поняла, что произошло. От этого поцелуя по моему телу разлилось приятное тепло, которое мне хочется сохранить. Я разочарована тем, как быстро все закончилось.

– Не знаю, что на меня нашло, – говорю я неуверенно.

Карл отодвигается, в удивлении вскидывает брови, и вдруг его лицо освещает улыбка.

– Забудь и наслаждайся праздником!

Он раскачивает меня в объятиях, как будто давая понять, что этот поцелуй не имеет никакого значения. А я только об этом и думаю. К нам опять подходят люди, поздравляют, пожимают нам руки. Некоторые оказываются сослуживцами Карла, и с их слов, в последние недели он очень переменился – стал рассеянным, но при этом выглядит чрезвычайно счастливым. Я сдерживаю улыбку, вспоминая, что Карл говорил о слухах, которыми полнится его офис. Он не отпускает мою руку, кивает и подыгрывает доброжелателям с апломбом, который приводит меня в замешательство.

Как только разговор заходит о работе, я ускользаю к Бренде, которая встречает меня лучезарной улыбкой. Все вокруг веселятся. Куда бы я ни посмотрела, я вижу только улыбки. Просто невероятно, что в одном зале сконцентрировано столько радости, и мне это нравится.

Я нахожу глазами Карла. Он все еще на танцполе, играет с детьми. Впервые я думаю о нем совсем в другом ключе – как о мужчине, а не просто о друге. Ведь скоро он будет держать на руках мою дочь…

– Карл будет хорошим отцом.

Я вздрагиваю, главным образом потому, что слова эти произнесены дамой, с которой я не знакома. Я с любопытством смотрю на нее, кивком выражаю согласие.

– Вы очень красивая пара, – продолжает дама. – И я впервые вижу, чтобы Карл танцевал.

– Это всё Шарлотта, – объясняет Бренда. – У нее дар делать нас счастливыми.

Ее слова заставляют меня улыбнуться, но взгляд мой не отрывается от Карла. Неужели он действительно чувствует себя счастливым благодаря мне? И почему для меня так важно, чтобы это было правдой?

У соседнего столика Бренда беседует с такими же любительницами бриджа, как и она сама, но я в этой игре ничего не смыслю. Однако уходить не спешу, просто стою и слушаю.

Подходит Карл и усаживается слева от меня. Вникнув в суть происходящего, он тут же предлагает матери пригласить приятельниц к себе на партию бриджа. Бренда вопросительно смотрит на меня – как я к этому отнесусь, – но сын настаивает, говорит, что мы тоже скоро уйдем, потому что мне нужно отдохнуть и он обещал отвести меня на пляж полюбоваться закатом. А на ночь мы останемся у него в квартире…. Мы с Карлом ни о чем таком не договаривались, но когда он взглядом просит меня подтвердить его слова, я соглашаюсь.

Оживленная беседа за столом возобновляется. Идея устроить дома спонтанную вечеринку очень нравится Бренде. Карл шепчет мне на ухо, что мать давно не играла в бридж. А для него это – шанс исполнить данное мне обещание: устроить меня на ночь в своей спальне, чтобы утром я проснулась и полюбовалась восходом солнца над морем.

– Ты это серьезно? – спрашиваю я, испытывая при этом странное волнение.

– Конечно. Ты согласна?

Он и я – наедине, в его квартире… Словно желая меня уговорить, Карл обещает, что мы закажем еду из китайского ресторана и я смогу полежать в пенной ванне, а он весь вечер будет исполнять мои капризы. Я соглашаюсь не раздумывая.

Бренда встает, обходит столик, целует меня в щеку и спрашивает, действительно ли я согласна остаться на ночь у Карла. Я киваю, улыбаюсь. Она напоминает Карлу о том, что мне нужно побольше отдыхать и пить много воды и что завтра меня надо вернуть домой часа в четыре, потому что нам с ней нужно много чего еще приготовить к новогоднему столу. Я чувствую себя ребенком, находящимся под опекой разведенных родителей. Но стоит мне выйти из зала, как у меня становится легче на душе. Карл держит меня за руку. Щеки у меня почему-то пылают, а сердце бьется как сумасшедшее.

Рука в руке мы с Карлом идем по пляжу и любуемся закатом. Все просто замечательно. Мы похожи на влюбленную парочку, но, думаю, эта глупая мысль пришла в голову только мне. Карл говорит без остановки: в основном о матери. Рассказывает, какое это для нее удовольствие – возобновить общение со своими партнершами по бриджу, и что это доказывает – она понемногу возвращается к жизни.

– Благодаря тебе мама чувствует себя лучше.

– Перестань! – возражаю я. – Это она мне помогает. И ты тоже.

– Мы сильнее, когда вместе. Это и есть семейные узы.

Мне приятно это слышать, и я молча киваю. Хочется верить, что так оно и есть на самом деле. В любом случае, в том, что касается меня, это справедливо.

– Ты весь вечер улыбаешься, – замечает Карл после продолжительной паузы.

И он прав. С тех пор как мы оказались на пляже, мое приподнятое настроение отражается у меня на лице. Мне кажется, это сон – я держу Карла за руку, у наших ног – бескрайний океан, над головой – великолепное, с розовато-оранжевыми разводами небо, на которое я вот уже двадцать минут смотрю и никак не могу насмотреться… Прохладный порывистый ветер развевает мои волосы, но возвращаться в квартиру мне совершенно не хочется.

– Тут так красиво… – говорю я.

И смотрю на Карла.

– Спасибо тебе за этот вечер. Ты так старался, чтобы все прошло хорошо! И еще спасибо за то, что привел меня сюда.

– Я опекаю тебя, вот и все. Совсем как Супермен.

Я пожимаю ему пальцы, тихо усмехаюсь.

– Надо же, как мне повезло! Я вышла замуж за Супермена!

Карл смеется, и мы идем дальше. Над пляжем сгущаются сумерки, и цвета словно стираются, сливаясь в один – темно-синий, но мой спутник этого как будто не замечает. Он рассказывает, как удивились подчиненные, узнав о его женитьбе, и что ему доставляло удовольствие их дурачить, пока наконец не останавливается и не поворачивается ко мне лицом:

– Я тебя поцеловал… там, в зале. Это было ОК?

Дерзость этого вопроса застает меня врасплох, и я ощущаю, как кровь приливает к моим щекам. Что он подразумевает под этим «ОК»? Что это было приятно? Я растерянно бормочу:

– Да, пожалуй…

– Понимаешь, я не хочу, чтобы между нами была недоговоренность… – поясняет Карл.

– Все хорошо, не беспокойся.

Даже в темноте я вижу, как он улыбается, кивает, и мы идем дальше, все так же держась за руки. Неужели это все? Конец разговора? Поддавшись порыву, я признаю́сь:

– Знаешь, это было даже… приятно.

Не проходим мы и трех шагов, как Карл снова останавливается. Долго смотрит на меня, потом говорит:

– Это правда.

То, как он на меня смотрит, мне нравится и в то же время смущает меня. Каждую секунду я жду, что мы направимся дальше, но Карл все стоит и смотрит на меня, крепко сжимая мне пальцы.

– Замерзла? Может, пойдем домой?

У моря и в самом деле холодно, и мои волосы треплет ветер, но мне не хочется нарушать очарование момента. Еще чуть-чуть, еще минутку… Я призываю всю свою смелость, чтобы озвучить желание:

– Если бы ты меня сейчас поцеловал… это было бы очень романтично.

Хмуря брови, Карл вглядывается в меня с удивлением, потом наклоняется и целует в губы – ласково, едва ощутимо. Он уже хочет отстраниться, когда я теряю над собой контроль – хватаю его за плечи и притягиваю к себе. Единственное, о чем я сейчас мечтаю, – снова испытать чудесное ощущение, которое вызвал во мне наш поцелуй там, на рождественской вечеринке.

Карл отвечает на мой порыв: гладит меня по волосам, мягко приближает мою голову к своей, и наш поцелуй становится более глубоким, страстным. Потом Карл проводит губами по моей щеке, по шее, оставляя прохладную дорожку, и я окончательно теряю голову. В моем теле разгорается пожар, я сдерживаю вздох удовольствия. Может, поэтому Карл замирает. Я ищу глазами его глаза и только-только прихожу в себя, когда звучит вопрос:

– Ты хочешь, чтобы я остановился?

Я хлопаю ресницами, мотаю головой. Карл улыбается уже с большей уверенностью. Я тянусь к его губам. Этот поцелуй заставляет нас забыть обо всем, что нас окружает. Мы целуемся как сумасшедшие.

Немного придя в себя, мы смотрим друг на друга и неожиданно начинаем хохотать.

Карл хватает меня, прижимает к себе и ласково раскачивает.

– Шарлотта, я не думал, что мы…

– Я знаю.

Мы долго стоим обнявшись, пока дыхание не возвращается в свой привычный ритм. Перед нами – великолепнейший пейзаж из всех, какие только можно себе представить, но стоит мне посмотреть на Карла, как все вокруг исчезает. Я прижимаюсь к нему и закрываю глаза – боже, как это приятно, когда он вот так трется щекой о мою щеку…

– Мне с тобой очень хорошо!

Я произношу это шепотом, но Карл тут же меня отталкивает, и глаза его лукаво блестят.

– Идем домой?

– Да!

Он опять берет меня за руку и быстрым шагом направляется к дому. Через каждые десять шагов мы останавливаемся, чтобы поцеловаться, и Карл все время шепчет: он не может поверить в то, что между нами происходит, и очень счастлив. Мы смеемся как умалишенные и целуемся снова и снова. Так хорошо мне не было уже целую вечность…

Глава 14

Признание

Как только первые рассветные лучи проникают в комнату, я просыпаюсь. И быстро поворачиваюсь спиной к окну, чтобы спрятаться от света, который пытается проникнуть под веки. Прижимаюсь к Карлу и лежу так какое-то время, все еще пребывая в мире грез и наслаждаясь приятным теплом.

Проснувшись окончательно, вспоминаю, где я, открываю глаза и смотрю на лежащего рядом мужчину, чья тяжелая рука покоится у меня на талии. Вздыхаю от удовольствия и снова проваливаюсь в дремоту. Я потихоньку от себя отпускаю сон и вдруг вспоминаю, какое зрелище сейчас разворачивается у меня за спиной. И осторожно, чтобы не разбудить Карла, поворачиваюсь.

Любуясь рассветом, я невольно думаю о том, какое счастливое для меня это утро. Мне кажется, будто я в сказке. Уже в следующее мгновение Карл обнимает меня сзади и шепчет, зарывшись лицом в мои волосы:

– Нравится?

– Да. Это великолепно!

Мы наблюдаем за медленным движением облаков по небу и игрой солнечных бликов на воде. Думаю, ни ему, ни мне не хочется нарушать гармонию момента.

– Мне кажется, что это все происходит во сне, – тихо говорю я.

Смех Карла звучит у самого моего уха, и он чмокает меня в голую спину. Потом поворачивает к себе лицом, чтобы поцеловать в губы. Прикосновения его губ приятны, горячи, и я протяжно вздыхаю от удовольствия. Наконец Карл привстает на локте, чтобы лучше видеть мое лицо, и улыбается. Его рука по-прежнему обнимает меня за талию.

– Шарлотта, я так счастлив!

То, как он на меня смотрит, волнует меня, и я признаю́сь без малейших колебаний:

– Я тоже.

– Мне очень повезло, – шепчет он, перемежая слова поцелуями.

Мне так приятно это слышать. И хочется сказать, что это мне – мне! – повезло. Прошлая ночь была похожа на сказку, и мне кажется, что она все еще длится. Впервые после гибели Алекса с рассветом ничего не поменялось в худшую сторону.

Прикосновения Карла напоминают мне о вчерашнем вечере. Я краснею и трепещу от желания. Я думала, что препятствием станет моя беременность или двусмысленность ситуации, в которой мы оказались, но с Карлом всегда все просто. Весь вечер мы целовались у камина, а потом все случилось как-то само собой…

– О Карл, это даже слишком хорошо! – говорю я, прижимаясь к нему еще крепче.

Он легонько меня отталкивает, чтобы видеть мое лицо. Прищуривается, явно заинтригованный моими словами.

– Как это понимать? Ты жалеешь?

– Что? Нет! Хотя…

Я закусываю губу и думаю об Алексе. Сейчас мне кажется, что между нами – световые годы…

– Все произошло слишком быстро, ты так не думаешь? – спрашиваю я. – Наверное, мне следовало бы все еще носить траур…

Карл хмурится, качает головой.

– Послушай, я знаю, ты любишь Алекса. И я могу подождать.

– Нет! Это-то меня и пугает… Это так странно… Я хочу сказать… После его смерти прошло всего три месяца.

То, что я провела ночь с Карлом и что мне так хорошо, заставляет меня усомниться в своих чувствах к Алексу. Разве это возможно – чтобы они испарились вот так, по мановению волшебной палочки или после одного поцелуя, ведь еще несколько недель назад я не знала, куда деваться от горя?

– Ты чувствуешь себя виноватой?

– Нет, но правильнее было бы подождать. Мне так кажется…

Я заглядываю Карлу в лицо, чтобы узнать, что он думает, но он только пожимает плечами и в конце концов говорит:

– Может, тебе уже хватит страдать?

Он догадывается, что слышать это мне не очень приятно, смотрит в мои глаза и произносит с большей твердостью в голосе:

– Шарлотта, я видел твои слезы… Я никогда не сомневался в твоей любви к Алексу, но… Посмотри на себя! Ты наконец возвращаешься к жизни. И что же, мне из-за этого чувствовать себя виноватым?

Я вздыхаю. Но что я могу на это ответить, кроме как отрицательно помотать головой? Разве Бренда с Карлом не сделали все возможное, чтобы я чувствовала себя как дома здесь, на другом конце света? И почему теперь, когда все именно так и получилось, я ощущаю неловкость?

– Ты не понимаешь… У меня будет ребенок.

Он улыбается и тянется, чтобы погладить мой живот. Я морщусь и отталкиваю его руку.

– Карл, я серьезно.

– А я разве нет?

Карл целует меня в шею, и на минуту я теряю нить разговора. Когда я наконец отстраняюсь, мы возвращаемся к тому, на чем остановились.

– Я не хочу, чтобы ты думал, будто обязан… оставаться со мной.

– Что ты несешь? Ты – моя жена!

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Карл, не моргнув, выдерживает мой сердитый взгляд, и в конце концов я прыскаю от смеха.

– Карл, я пытаюсь избавить тебя от неприятностей! Не собираешься же ты, в самом деле, всерьез встречаться с бывшей своего брата, которая к тому же беременна?

– Шарлотта, это ты сейчас все усложняешь, а не я. Я знаю, что ты до сих пор любишь Алекса, и что должно пройти время, и что ты беспокоишься о малыше… Я все это прекрасно понимаю.

Я мотаю головой. То, что ему удалось в нескольких словах выразить все мои опасения, меня изумляет.

– Единственное, что меня беспокоит, это… счастлива ли ты со мной? Потому что только это для меня сейчас важно.

Я взволнована до глубины души. И ничего не могу с собой поделать – чувствую, как глаза наполняются слезами. Чтобы не расплакаться в присутствии Карла, я бросаюсь к нему на шею:

– Конечно! Конечно, я счастлива! Ты еще спрашиваешь…

– Но тогда зачем плакать? – подтрунивает надо мной Карл.

Я смеюсь сквозь слезы, стискиваю его в объятиях и позволяю целовать меня до тех пор, пока мое волнение не утихнет. Между поцелуями он шепчет:

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Шарлотта!

– Тогда поцелуй меня еще.

Его руки начинают завоевывать мое тело, и я подчиняюсь без раздумий.

Звонок телефона пробивается в мой сон. Комната наполнена ярким солнечным светом. Я со вздохом разжимаю объятия, чтобы Карл мог встать и избавить нас от этого противного дребезжания. Вполуха прислушиваюсь к разговору и по репликам Карла понимаю, что это Бренда. Она интересуется, как прошел вчерашний вечер.

– Мама, не волнуйся, у нас все хорошо.

Не нажимая «отбой», Карл возвращается, садится на край кровати и поглаживает меня по спине. Даже зная, что он на меня не смотрит, я улыбаюсь. Этим своим поступком Карл словно пытается показать, что он всегда рядом, всегда со мной, даже если беседует с кем-то другим. Думаю, ему хочется отдалить наше возвращение к реальности: он говорит Бренде, что я до сих пор сплю, и что он не хочет меня будить, и что мы вчера поздно легли и мне надо как следует отдохнуть. Это правда, ночь пролетела как одно мгновение! Карл обещает матери хорошенько меня накормить, проследить, чтобы я ела фрукты, и не позволять мне пить слишком много кофе. Я смеюсь в подушку, радуясь, когда он говорит, что мы придем к самому ужину.

Как только разговор окончен, Карл забирается под одеяло у меня за спиной и прижимается губами к моей шее.

– Мама о тебе беспокоится…

– И зря. Когда я с тобой, я в полной безопасности, разве нет? – спрашиваю я с улыбкой.

– Я так не думаю…

Его смех мне нравится, он такой мелодичный, легкий… Но Карл не спешит с поцелуями, он пересказывает мне разговор с Брендой. Вчера она с приятельницами играла в бридж, и он пообещал привести меня к ужину. Я вздыхаю при мысли о том, что моя сказка скоро кончится.

– Мне не хочется уходить, – признаюсь я.

Карл поворачивает меня к себе, кончиками пальцев ласкает мое лицо, нежно меня целует.

– Если хочешь, можем пойти прямо сейчас. И мне бы хотелось, чтобы мама узнала правду.

От ужаса я широко открываю глаза, вглядываюсь в Карла:

– Что? Нет! Ей нельзя об этом говорить!

– Почему?

– Потому что… Я беременна от Алекса, вот почему! Бренде никогда не понять, что между нами произошло. Она меня возненавидит!

Я сажусь на постели, словно это может помочь мне убедить Карла. Он смотрит на меня, а я все твержу:

– И может, у нас с тобой еще ничего и не получится… Мы же никуда не спешим…

– Постой-ка, я что-то не пойму, – говорит Карл, – ты пытаешься сказать мне, что ты… еще не готова? Ты хочешь, чтобы мы немного подождали, прежде чем сообщить моей матери правду?

– Да. Думаю, так будет правильно.

Он долго молчит, поджав губы, и это меня пугает. Наконец Карл спрашивает:

– Но ты же не жалеешь? Ну, о том, что между нами было.

– Конечно нет! Абсолютно! – Я спешу снова его обнять.

Вечером Карл отводит меня к Бренде. Мы рассказываем ей, что встали поздно, а потом гуляли у моря. На самом же деле мы весь день не вылезали из постели – занимались любовью, дремали, разговаривали и даже ели в кровати. У Карла настоящий талант развеивать мои сомнения и смешить меня! И я до сих пор не понимаю, как это возможно – попасть из отчаяния в сказку, да еще за такое короткое время.

Мы с Карлом многое успели обсудить. Но насколько меня радует то, что произошло между мной и Карлом, настолько же я боюсь признаваться в этом Бренде. Карл говорит, что его мать, скорее всего, обрадуется, но я все равно к этому не готова. Алекс всего три месяца как умер! Что она обо мне подумает? Я ведь беременна от него!

Верный своему слову, Карл оставляет все на мое усмотрение и раз десять успевает повторить, что спешить нам некуда. Когда-нибудь Бренда все равно узна́ет правду, а мы используем это время, чтобы лучше узнать друг друга, насладиться друг другом. Ему нравится быть со мной, мне – с ним. А остальное сейчас не важно…

Когда мы переступаем порог дома Бренды, я умираю от голода. А еще чувствую себя до странности спокойной и расслабленной. Я болтаю о празднике, о танцах, о восходе солнца, которым любовалась этим утром. Я хвалю все и всех.

При этом стараюсь, чтобы мое воодушевление не слишком отражалось на лице, но это нелегко: я чувствую, что попросту сияю от радости. Где-то внутри меня пылает огонь, потому что даже щеки у меня горячие и румяные. Карл то и дело подтрунивает надо мной, а я смеюсь, что бы он ни сказал. Неужели счастье – это так просто? С тех пор как Бренда и Карл появились в моей жизни, мне кажется, что да. И последняя ночь доказала, что у меня еще есть право быть счастливой…

Глава 15

Рождество

Карл придумывает тысячу предлогов, чтобы увести меня из дома, подальше от глаз Бренды. Мы гуляем по пляжу, ездим за покупками, просто выходим подышать воздухом. Я чувствую себя девочкой-подростком, которой приходится встречаться с парнем тайком. Мы подолгу целуемся в машине, припаркованной возле какого-нибудь магазина. В объятиях Карла я оживаю.

– Завтра у меня выходной! – объявляет он. – Может, придумаем что-нибудь, чтобы подольше побыть вдвоем?

– Надеюсь, ты найдешь способ забрать меня к себе на ночь, – шепчу я многозначительно.

– С удовольствием! Но будет проще, если я останусь ночевать у матери. Как думаешь, смогу я проскользнуть к тебе в спальню, пока мама спит?

Прищурившись, Карл всматривается в мое лицо. Обожаю, когда он так делает… В такие моменты я чувствую, что мое мнение для него важно. Я беру руку Карла, целую его пальцы, потом изображаю самую лукавую улыбку, какая только есть у меня в запасе.

– Придется вести себя очень тихо…

– А можно просто поспать.

Я хмурюсь, даже не пытаясь скрыть разочарование.

– По-твоему, лучше будет просто спать?

– Нет! Но если ты считаешь, что нам незачем спешить…

– Не говори глупостей! Мы даже целуемся украдкой… Я дождаться не могу, когда мы окажемся наедине!

Я начинаю подозревать, что Карл нарочно держится от меня на некотором удалении – он хочет, чтобы у меня было время подумать. Эта мысль приходит мне в голову, потому что, услышав мое признание, Карл радостно улыбается. И осыпает меня поцелуями.

– Обещаю устроить так, чтобы мы с тобой побыли наедине, и как можно скорее! Согласна?

– Согласна.

Мы перестаем обниматься, и вскоре машина Карла сворачивает на дорогу, ведущую к дому. Я спрашиваю с любопытством:

– А может, это ты считаешь, что мы слишком спешим?

– Что? Нет! Совсем нет! Я только подумал… не знаю… ну, что тебе нужно время.

И он признается, что чувствует себя не в своей тарелке, когда мы с Брендой заговариваем об Алексе и о ребенке. Это деликатный момент… Я тоже ощущаю неловкость. Я как будто разрываюсь между двумя мужчинами. А Бренда, со своей стороны, часто просит меня рассказать о нашей с Алексом жизни. Скорее всего, Карлу неловко слушать эти мои откровения, пусть даже Алекса и нет с нами.

– Тебе неприятно, когда мы с Брендой говорим об Алексе?

– Я бы так не сказал, – пожимает плечами Карл. – Думаю, для тебя это важно – вспомнить приятные моменты, которые вы с ним пережили вместе. В любом случае… я прекрасно знаю, что я не такой… жизнерадостный, как он.

Меня это злит. Зачем сравнивать себя с братом? Только теперь я начинаю понимать, как это непросто для Карла – знать, что я была с ними обоими.

– Карл, у тебя нет ни малейшей причины завидовать Алексу.

Он сжимает губы, вымученно улыбается:

– Я знаю.

– Если для тебя это так болезненно…

– Ничего подобного! Просто… у тебя много воспоминаний, связанных с моим братом. И ты до сих пор его любишь. Но я готов с этим смириться. По крайней мере, мне так кажется…

– Если бы твоя мать не просила меня рассказывать ей об Алексе, я бы думала о тебе. Все время!

Карл берет меня за руку, едва заметно улыбается. И это не та ослепительная улыбка, к которой я успела привыкнуть. Что ж, должно пройти время, прежде чем он по-настоящему мне поверит.

– Нам тоже есть о чем вспомнить. Как ты меня утешал, как мы ходили на УЗИ, и… как ты встал на колени, когда делал мне предложение!

– Это правда! – соглашается Карл и продолжает уже более непринужденно: – И еще мы с тобой танцевали. Это было настоящее чудо!

К нему возвращается хорошее настроение, но ненадолго. В салоне снова повисает молчание. Может, мне это только кажется, но я не могу сдержаться:

– Карл, ты даже не представляешь, как мне с тобой хорошо! Иногда я на пару часов ухожу к себе в комнату, чтобы просто подумать о нас…

– Правда? – спрашивает он, явно заинтересованный моим неожиданным признанием.

– Конечно правда! И то, что твоей матери хочется говорить об Алексе, – это естественно.

– Знаю. Прости. Дело в том… Я думаю… Наверное, я немного ревную.

Ему грустно в этом признаваться, а я улыбаюсь:

– Ревнуешь? Ты? Поразительно!

Я трясу его за руку.

– Подожди, пока мы останемся наедине, и ты поймешь, есть у тебя причина ревновать или нет!

Карл отвечает мне улыбкой, подносит мою руку к губам, целует, многозначительно смотрит мне в глаза:

– Жду с нетерпением!

Сегодня сочельник. Мягко горят свечи, стол заставлен приготовленными Брендой деликатесами, но ужинаем мы, как обычно, втроем – так повелось со дня моего приезда. Мы принарядились по случаю праздника, и настроение у всех приподнятое. Как это приятно – отмечать Рождество в семейном кругу! Семья… Стоит мне подумать о ребенке, которого я ношу под сердцем, и это слово приобретает для меня совершенно новый смысл.

Карл принес две бутылки безалкогольного игристого напитка и то и дело доливает его в наши с Брендой бокалы. Вина мне пить нельзя, и он, наверное, думает, что я огорчаюсь по этому поводу. Но это не так. Я так счастлива находиться здесь, с ними, что практически не замечаю, что кладу в рот. Хотя отрицать не стану: я немного нервничаю и поэтому много пью. Смех Бренды, взгляды Карла и атмосфера этого чудесного, многообещающего вечера пьянят меня сильнее вина.

И я первой бегу к елке, чтобы преподнести подарки. Их легко узнать по простым оберткам. Это Бренде нравится украшать свои подарки тысячей разных финтифлюшек – бантиками, лентами, пластиковыми цветочками… В сравнении с ее декораторскими изысками моя коробка выглядит бледно, но Бренда, поддерживая игру, тихонечко встряхивает ее, прислушивается, а потом спрашивает:

– Это что-то хрупкое?

– Немножко…

Она распаковывает подарок, стараясь не порвать оберточную бумагу, и вынимает три обрамленные фотографии. На одной Алекс запечатлен в одиночку, другая была сделана на прошлое Рождество, и на ней мы с ним вместе, а третья – увеличенное изображение малышки, сделанное аппаратом УЗИ. Бренда прижимает последнюю фотографию к груди и широко улыбается:

– О Шарлотта! Это замечательная идея! Спасибо большое!

Она подходит, чтобы меня обнять, потом относит фотографии на каминную полку, где все их смогут увидеть. Я смотрю на Карла – не слишком ли его огорчил мой выбор подарка для Бренды, хотя, признаться, я положила его под елку уже достаточно давно. Карл улыбается и ободряюще мне подмигивает. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы Бренда унесла фотографии к себе в комнату. Мне странно видеть себя рядом с Алексом, в то время как я дождаться не могу, когда Карл меня обнимет и мы расскажем Бренде правду.

Карл благодарит меня за подарок, который я сделала ему, – привезенные из Квебека аудиодиски и свитер с эмблемой Супермена. Разглядывая свитер, мы дружно хохочем, и я радуюсь, что всем снова весело.

Через некоторое время я решаю, что момент настал, и зачитываю письмо, которое Алекс написал мне незадолго до смерти, – в нем он выражает желание познакомить меня со своими родственниками. Голос у меня дрожит, но я стараюсь как могу и делаю паузу перед каждой фразой, чтобы полнее донести до слушателей ее смысл.

– «Я не всегда был для матери хорошим сыном, но я знаю, она меня любит и будет очень рада с тобой познакомиться. С братом все сложнее, потому что у нас с ним были трения, и довольно серьезные. Но мы все равно одна семья, и я уверен: в конце концов все будет хорошо. Я очень изменился, Шарлотта, я сумею уладить разногласия, потому что знаю, как это для тебя важно. Я знаю, что у тебя семьи нет, и мне хочется, чтобы ты вошла в мою…»

Я умолкаю, и не только потому, что это – конец отрывка, который я намеревалась прочесть. Мои слушатели растроганы до слез. Карл обнимает меня и дрожащим от волнения голосом благодарит, а потом смотрит на письмо, как будто все еще не может поверить, что его брат это написал. Бренда целует меня в щеку и в лоб, и у нее в глазах тоже блестят слезы. Я вздыхаю с облегчением, потому что очень хотела, чтобы мои подарки им понравились.

Теперь очередь Бренды нас одаривать. Мне она приготовила сюрпризов больше, чем Карлу, и еще больше – малышке. Я смеюсь, качаю головой.

– У меня не хватит рук, чтобы унести все это!

– Посмотри, что в коробках, Шарлотта!

Дрожащими от волнения пальцами я развязываю ленты и вижу: мягкие игрушки, с которыми Алекс любил играть, когда был маленький, детскую одежду, средства гигиены для младенцев, книги для молодых мамочек и ваучер на покупку билетов компании «British Airways» на крупную сумму.

– Это чтобы ты могла приехать к нам еще, – поясняет Бренда и лучезарно улыбается.

Я пла́чу как идиотка. Со своей стороны, Карл благодарит мать за MP3-плеер и фирменные рубашки. Наконец он откладывает свои коробки в сторону и спрашивает:

– Ну, как насчет еще одного подарка?

Я торопливо распечатываю коробку и замираю, глядя на ее содержимое. Мое недоумение кажется Карлу забавным, и он спешит пояснить:

– Это – доплер. Чтобы ты могла слушать сердцебиение ребенка.

– И это работает? – тут же интересуется Бренда.

– Надеюсь, что да! – смеется Карл.

Повертев коробку в руках, я решаюсь наконец извлечь из нее прибор. Карл поясняет, что достаточно приложить датчик к животу – и мы услышим, как бьется крошечное сердечко. Оказывается, идея пришла ему в голову еще во время УЗИ, – он тогда подумал, что и Бренде хотелось бы быть вместе с нами.

– Хочешь попробуем? – с улыбкой спрашивает у меня Бренда.

Я вскакиваю на ноги, прошу минутку подождать и убегаю к себе в спальню. Возвращаюсь я уже в пижаме, и Бренда с Карлом, смеясь, помогают мне устроиться на диване. Мне намазывают живот специальным гелем, который входит в комплект, и мы терпеливо ждем, когда что-то произойдет.

Карл держит в руке пластиковый округлый датчик. К самому же прибору подключены две пары наушников. Я надеваю одну из них, другую – Карл. Он водит датчиком по моему животу, напряженно прислушиваясь, – совсем как доктор на УЗИ. Потом в шутку укоряет меня в том, что я слишком много съела. Я вздрагиваю, уловив быстрое ритмичное биение, и обращаю к Карлу удивленный взгляд.

– По-моему, мы нашли! – шепчет он.

Бренда, сгорая от нетерпения, забирает у него наушники и надевает. Выражение ее лица становится изумленно-растерянным, когда она слышит тот же звук, что и я. Мы вместе вслушиваемся в эту стремительную пульсацию – верный знак, что моя дочка тут, у меня в животе. Бренда машинально ищет мою руку и пожимает ее. Я ожидаю, что она что-нибудь скажет, но Бренда молчит. Когда мы снимаем наушники, она порывисто обнимает сына.

– Замечательный подарок! Спасибо, мой дорогой!

– Бренда права. Это просто чудо, что ты об этом подумал. Спасибо, Карл.

Слезы наворачиваются мне на глаза – настолько я тронута тем, что Карл выбрал для меня такой подарок – подарок, благодаря которому кульминацией праздника стал ребенок его брата, в то время как между мной и им самим происходит что-то чудесное.

– Ну, если бы это был мальчик, я бы точно купил ему свитер Супермена! – шутит Карл и заговорщицки подмигивает.

Я обнимаю его, целую в щеку. Мне хочется поцеловать его куда менее целомудренно, но вместо этого я сажусь на место, не зная, радоваться мне или плакать.

– Это по-настоящему замечательное Рождество! Спасибо!

Бренда в который раз сжимает меня в объятиях, а когда она убегает в кухню, чтобы приготовить нам шоколад, я бросаюсь к Карлу на шею:

– Спасибо!

– Мне хотелось тебя порадовать.

– Я счастлива, правда! И это – во многом твоя заслуга.

Он ласково меня целует, гладит по щеке.

– Люблю, когда ты улыбаешься.

– А я люблю, когда ты меня целуешь.

Карл снова прижимается к моим губам, прислушиваясь при этом, не идет ли мать.

– Я приготовил тебе еще один подарок. Подарю его позже, в твоей комнате. Ты не против?

Многозначительная улыбка Карла наполняет мое сердце радостью. Я вздыхаю, киваю и льну к его груди.

– Знаешь, почему я купила для тебя свитер Супермена?

– Чтобы поиздеваться, для чего же еще?

– А вот и нет! Если бы я хотела поиздеваться, я бы назвала тебя Карлтон!

Он ворчит что-то неразборчивое, смеется, а потом заявляет, что из моих уст это имя звучит даже приятно, – наверное, все дело в моем очаровательном акценте. Я кладу голову ему на плечо и блаженно вздыхаю.

– Я купила для тебя этот свитер, потому что для меня ты – Супермен. Мой личный супергерой.

Карл проводит пальцами по моей спине вверх, к шее, потом мягко приподнимает мне подбородок. Мне приятно его волнение. Он берет мою руку и кладет себе на грудь.

– Шарлотта, мне так хочется, чтобы ты знала… как я сейчас, в этот самый момент, счастлив!

– В твоих интересах продемонстрировать мне это сегодня вечером!

Я пытаюсь шутить, но, призна́юсь честно, в глазах у меня предательски пощипывает. Карл улыбается, страстно меня целует и тут же отодвигается, потому что в коридоре слышны шаги Бренды. Голова у меня идет кругом после поцелуя, но атмосфера праздника и смех Бренды быстро возвращают меня в эту великолепную рождественскую ночь.

На часах почти три ночи, когда Карл ложится ко мне в кровать, одетый в пижамные штаны и свитер с эмблемой Супермена. Я прикрываю рот рукой, чтобы не засмеяться, потом бросаюсь ему на шею и пылко целую. Мне не терпится снова ощутить его тело, однако Карл останавливает мой порыв, подает мне коробочку и говорит, что хочет, чтобы я надела это прежде, чем сведу его с ума своими ласками. Я не могу отказать; оберточную бумагу я снимаю с космической скоростью, предвкушая удовольствие от подарка. То, что я вижу, меня удивляет. Карл сам берет украшение из коробочки и поясняет:

– Я нарочно выбрал что-нибудь не очень заметное. Это – браслет на щиколотку. Конечно, я предпочел бы подарить тебе колье или браслет на запястье, но… тогда тебе пришлось бы объяснять маме, откуда взялось новое украшение. В общем…

– Понимаю.

Он наклоняется, надевает цепочку мне на щиколотку, нежно гладит мою ногу.

– Скоро я куплю тебе что-нибудь более… заметное.

– Карл, мне ничего не нужно.

– Я мечтаю завалить тебя подарками, Шарлотта! Цветами, украшениями… Мне хочется подарить тебе все то, что… что ты так щедро даришь мне.

Я притягиваю его к себе, качаю головой.

– Ты уже это сделал.

Поцелуями я даю ему понять, чего мне на самом деле хочется, и Карл незамедлительно укладывает меня на спину и заставляет забыть обо всем на свете, кроме него.

Мы любим друг друга в полнейшем молчании. Карл обхватывает мою голову руками, прижимается ртом ко рту, и наши дыхания соединяются в одно… Я обожаю, когда он заставляет меня терять голову, когда шепчет на ушко мое имя.

Не знаю, удается ли нам вести себя тихо, но, когда мы замираем, тишина в доме кажется какой-то нереальной, звенящей. Я дремлю в объятиях Карла, прижавшись к нему спиной. Отгоняю от себя сон, потому что хочу насладиться этой идиллией, и улыбаюсь каждый раз, когда он целует меня в плечо; вздыхаю, когда через шторы в комнату проникают первые рассветные лучи.

– Как жалко, что ты должен идти к себе… Мне сейчас так хорошо!

– Мне тоже. Но тебе нужно поспать. Завтра мы идем в гости и ты познакомишься с нашими родственниками.

– Да, я помню. И раз уж мы всем говорим, что я – твоя жена, можем поиграть во влюбленных. Я буду держать тебя за руку, и нам время от времени можно будет целоваться.

Карл смеется мне в ухо, потом садится на кровати, и к нему сразу возвращается серьезность.

– Мне даже притворяться не придется. И ты это прекрасно знаешь, верно?

– Пожалуй…

Он нежно меня целует, берет мои руки, прижимает их к себе, и очень быстро с его губ слетают слова, исполненные такого волнения, что это не может не тронуть мое сердце:

– Шарлотта, дело в том… Я правда тебя люблю.

Услышанное снова и снова звучит у меня в голове. Я замираю, пытаюсь прийти в себя. Наверное, Карл ждал, что я брошусь его обнимать, потому что его лицо вдруг мрачнеет.

– Конечно, я слишком спешу. Ты до сих пор любишь Алекса.

– Пойми, я не ожидала, что…

– Все нормально, Шарлотта. Не бери в голову.

Карл выжимает из себя улыбку, соскакивает с кровати. Я хватаю его за руку, удерживаю возле себя.

– Карл, постарайся понять! Мне хорошо с тобой, но…

– Все нормально, – повторяет он.

Он вздыхает, глядя в пустоту, а потом его внимание снова обращается ко мне.

– Я не сержусь, Шарлотта. Я понимаю. И не сомневаюсь, что все станет проще, когда мать узна́ет правду. Тогда я смогу открыто за тобой ухаживать, соблазню тебя…

Я смеюсь и прижимаюсь к нему всем телом.

– Карл, ты просто чудо, правда! Одного твоего присутствия достаточно для того, чтобы я больше ни о ком, кроме тебя, не могла думать. Просто… я все еще не могу убедить себя в том, что я вправе быть счастливой. По крайней мере, не так скоро…

– Конечно, ты должна быть счастливой! – горячится Карл. – И если ты разрешишь, я тебе это докажу.

Я обнимаю его покрепче. Мне совсем не хочется пререкаться, особенно после такой прекрасной ночи. Я целую Карла, кончиками пальцев ласкаю его лицо.

– Ты доказываешь мне это каждый день! Если увеличить дозу, мое сердце попросту лопнет!

Его поцелуй нежен и многообещающ. Когда Карл на цыпочках выходит из моей спальни, я падаю на постель и, счастливая, засыпаю.

Глава 16

Эвансы

Мы приезжаем к родственникам Карла и Бренды часа в четыре пополудни. На дорогу ушло больше часа, и я надеялась, что смогу подремать, чтобы выглядеть свежее. Со сном ничего не вышло – слишком сильно я нервничаю. А при виде огромного дома за массивной кованой оградой меня охватывает настоящая паника. Перед особняком и вдоль по улице – несколько машин, так что приехали мы явно не первыми.

Мне становится чуть легче, когда Карл берет меня за руку. Я сжимаю его пальцы и жду, пока моя нервозность понемногу пройдет. Дверь открывает женщина лет шестидесяти в красном платье с белым кружевным воротничком и убранными в шиньон седыми волосами. Они с Брендой с самым радушным видом обнимаются. Карл следует примеру матери, после чего снова кладет руку мне на талию.

– Это моя жена Шарлотта!

– Жена? Надо же! А мне говорили, что ты недавно обручился. Почему твоя мать ничего мне не сказала?

Хозяйка дома шутливо укоряет Карла, называет его «скрытным мальчишкой», сетует, что так и не побывала на нашей свадьбе. Меня она обнимает, целует в щеку, желает счастья в браке.

– Тебе давно пора было жениться, Карлтон! Сколько тебе? Тридцать?

– Двадцать восемь.

– Вот-вот! Самое время!

Она ерошит ему волосы как маленькому и наконец приглашает нас в дом. Повысив голос, объявляет о нашем приезде и повторяет бессчетное количество раз: «Карлтон женился! И привез супругу с собой!»

Все выходят на нас посмотреть, и я вдруг чувствую себя ярмарочным уродцем. Между тем на нас обрушиваются тонны поздравлений и добрых пожеланий. Карл, пользуясь случаем, представляет меня и говорит, что мы женаты и что я жду ребенка. Важный момент: я ни разу не слышала, чтобы он сказал, что это – его ребенок…

Слышны возгласы радостного изумления, нас начинают расспрашивать, но я быстро теряю нить разговора. На некоторое время мы остаемся в прихожей, потом, не без труда, пробираемся в переполненную гостиную. Взрослые беседуют стоя или сидя за столом, с бокалами и без; из кухни доносятся веселые голоса тех, кто занят приготовлением ужина; подростки в уголке играют в карты; дети носятся из комнаты в комнату.

Совсем как в фильмах… Мне еще не приходилось бывать в такой обстановке, так что я не знаю, куда себя девать и что делать. Даже несмотря на то, что Карл постоянно рядом и я цепляюсь за него, как за спасательный круг, я невольно думаю об Алексе. Ведь это с ним я должна была все это переживать. Это он хотел познакомить меня с семьей…

Мы с Карлом перемещаемся от кружка к кружку, и он рассказывает вымышленную историю нашего знакомства: как он приехал в Монреаль на конференцию, заблудился и спросил у меня дорогу. Карл подмигивает мне и сообщает, что для него это была любовь с первого взгляда. Я улыбаюсь, киваю, что бы он ни говорил; эта игра на публику, признаться, дается мне с трудом.

– Тебе не приходило в голову встретиться с Алексом? – спрашивает у Карла двоюродный брат. – Он ведь жил в Монреале?

– Я звонил ему несколько раз, но… Алекс не захотел со мной разговаривать.

– Печально…

Когда речь заходит об Алексе, по комнате пробегает холодок. Несколько секунд никто не решается заговорить, и я ловлю себя на мысли, что предпочла бы, чтобы кто-нибудь предложил другую тему. Мои мольбы были услышаны, потому что следующая реплика, произнесенная с сильным французским акцентом, обращена уже ко мне:

– Вы и сейчас живете в Монреале?

– Да, живу.

– Полагаю, вы планируете переехать? Карл из-за своей вечной занятости не может позволить себе покинуть Англию…

– Пока что мы ездим друг к другу, – вмешивается в разговор Карл и переключает внимание на себя.

Он говорит, что нужно все как следует обдумать, что я – совладелец фирмы, продающей мотоциклы, и у меня тоже есть определенные обязательства в Монреале. Но как бы Карл ни старался свести на нет изумление своих родственников, этот разговор меня пугает. Думаю, все сочли бы вполне естественным, если бы я переехала в Англию насовсем. Ведь у Карла тут не только бизнес, но и семья. Другими словами – все то, чего нет у меня.

Впервые с тех пор, как я познакомилась с Эвансами, у меня появляется чувство, будто между нами – пропасть. С Алексом мы бы приехали в Англию погостить, а затем вернулись бы домой, в Канаду. С Карлом же нас связывают отношения совсем иного рода: подразумевается, что один из нас должен пожертвовать своими интересами, раствориться в жизни партнера. И, поскольку меня дома почти ничто не удерживает, это придется сделать мне.

Наверное, Карл чувствует, что я «выпала» из разговора, – он целует меня в макушку, поглаживает мои пальцы. Думаю, он хочет меня успокоить, но я делаю вид, будто устала, и высвобождаюсь из его объятий. Честно говоря, я была не готова ко всем этим вопросам. Бренда и Карл, судя по всему, тоже. Хотя, надо признать, справляются они гораздо лучше меня.

Я устраиваюсь в уголке в надежде отдохнуть, но тут ко мне подходит Люси и протягивает стакан фруктового сока.

– Для нас это такой сюрприз! Карл женился, и у вас скоро будет малыш! Конечно, кое о чем мы догадывались, но Карл такой скрытный! Мы ждали, что он приведет сюда свою девушку, но чтобы сразу жену!.. Невероятно! Мы все ужасно довольны! И очень рады за Карла! Он так долго был один…

Она улыбается мне, пытается быть дружелюбной, но я невольно хмурюсь, когда приходит моя очередь что-то сказать. Карл долго был один? Не нахожу в этом ничего странного. После того как с ним поступила Дана…

– И для Бренды это большая радость, – продолжает Люси, понизив голос. – Три месяца назад она похоронила сына. Как она убивалась!

– Да, я знаю.

– Слава богу, в этот раз Карлу не придется опасаться брата. Алекс уже не сможет ничего испортить.

В ответ на мой недоумевающий взгляд Люси удивляется:

– Он вам не рассказал?

– Вы имеете в виду ту историю с продажей акций?

– Нет, конечно! Хотя и с этим была масса неприятностей… Я говорю о том, что младший брат несколько лет назад увел у старшего невесту! Александер – паршивая овца в семье, не то что Карл! Алекс рос ужасно избалованным ребенком. Мать слишком с ним нянчилась…

Люси произносит слова быстро, не глядя на меня. Мне же кажется, что весь этот яд вливается мне прямо в мозг. Ее замечание глубоко меня ранит. Как можно говорить гадости о человеке, который умер и не может себя защитить? О моем Алексе.

– Мы даже думали, что Карл после всего этого больше никому не сможет поверить! И я не удивляюсь, что он вам ни словом не обмолвился о том происшествии… Говорят, Алекс устроил так, чтобы брат застал его и свою девушку в постели. Каков паршивец! В хорошенькое же положение он их всех поставил… Но теперь, слава богу, все уладилось…

Комната качается вокруг меня, и я смотрю по сторонам, ища у кого-нибудь поддержки. Стакан падает на пол и разбивается. Я цепляюсь за мебель, стараясь не потерять сознание, но мне плохо, очень плохо. Еще немного – и я рухну на пол и запла́чу…

Карл появляется рядом, обнимает меня за плечи. Его встревоженный голос звучит у меня в ушах:

– Шарлотта, что случилось?

– Я… У меня кружится голова.

Я прижимаюсь лбом к его плечу, чтобы спрятаться от устремленных на меня взглядов. Ноги у меня мокрые – наверное, от сока, который я пролила. Я пытаюсь посмотреть вниз, на себя и на стакан.

– Я не хотела…

– Ничего страшного не случилось, дорогая! – шепчет где-то совсем рядом Бренда.

Я слышу, как она объясняет остальным гостям, что произошло, рассказывает, как ее тошнило и бросало в жар, когда она сама была в положении. Карл ведет меня по коридору, и вскоре я оказываюсь в ванной. Говорю, что мне намного лучше, – мне хочется хоть чуть-чуть побыть одной.

Какое-то время я испытываю облегчение, потому что никто на меня не смотрит. Я сдерживаюсь из последних сил. Брызгаю водой на лицо, делаю глубокий вдох. Бесполезно: слова Люси все еще звенят у меня в голове. Мне хочется сейчас же, без промедления, позвать Карла, и пусть он скажет, солгала она мне или нет. Однако я не уверена, что готова услышать правду. В голове крутится: «Только не Алекс! Не мой Алекс!» – и, как назло, его нет рядом, чтобы рассказать свою версию событий! Я не чувствую в себе сил защищать Алекса перед его родственниками. Семья… Да как это вообще возможно – до такой степени ненавидеть близкого человека? И почему сам Карл ни словом не обмолвился об этой истории?

Я выхожу в коридор. Нельзя сказать, что я успокоилась, но на ногах держусь более-менее твердо. Карл спешит меня обнять, с тревогой всматривается в мое лицо.

– Мне уже лучше, – говорю я, чтобы его успокоить.

– Как ты меня напугала! Может, вернемся домой? Я могу сказать, что…

– Нет, я в порядке.

Лгунья из меня всегда была никудышная, поэтому Карл не сводит глаз с моего лица, и вид у него какой-то нерешительный.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Ничего. Просто Люси… Мы разговаривали об Алексе. И это меня… Ничего, не важно.

Я делаю шаг вперед – даю понять, что хочу вернуться в гостиную. На самом же деле я хочу избежать разговора с Карлом. Прежде чем я успеваю ускользнуть, Карл вновь заключает меня в объятия.

– Шарлотта, что с тобой? Скажи…

– Ничего особенного. Поговорим об этом позже.

Он кивает и, пользуясь тем, что мы оказались наедине, легонько целует меня в губы. Я едва отвечаю на поцелуй, и это меня огорчает. Как было бы замечательно, если бы губы Карла могли стереть все те гадости, которые я только что услышала! Если бы можно было выбирать, я предпочла бы все забыть, сделать вид, словно этого разговора и не было, сохранить свои иллюзии в неприкосновенности. И верила бы, что Алекс идеален. А все остальное – неправда. Эта женщина, Люси, – змея, и я не должна позволять ее яду разрушать меня… Но в моей голове уже засело сомнение. Случайность ли, что Бренда так настаивала на нашем с Карлом маленьком обмане? И сделано это не затем, чтобы избавить меня от соболезнований, а для того, чтобы мне не рассказали, как дурно Алекс поступил с братом, ведь это намного хуже, чем та история с акциями, которой Бренда воспользовалась, чтобы усыпить мое любопытство!

Пару минут приходится всем объяснять, что мое недомогание прошло. Я изображаю на лице усталую улыбку, говорю, что Рождество выдалось эмоционально насыщенным и что прошлой ночью я мало спала. И, кстати, это правда…

В доме снова воцаряется веселье, и мы наконец садимся за стол. Пока все заняты едой, я могу рассчитывать на то, что не услышу больше об Алексе ничего плохого. Время от времени Карл берет меня за руку и спрашивает, как я себя чувствую. В ответ я пожимаю ему пальцы, силюсь ответить на его улыбку. Думаю, его забота – единственное, что не дает мне разрыдаться тут же, у всех на глазах.

На обратном пути я делаю вид, что сплю, и, едва переступив порог, ухожу к себе. Вчера мы долго не ложились, поэтому сегодня никто даже не заговаривает о том, чтобы и сегодня посидеть допоздна.

Я совершенно разбита, и мне не терпится провалиться в сон. Но и тут мне не везет: рассказ Люси словно пожирает меня изнутри. Я мысленно разговариваю с Алексом, умоляю его сделать так, чтобы это оказалось неправдой. Глупо, понимаю, но это сильнее меня. Я хотела бы, чтобы он мог ответить мне, доказать, что эта женщина мне солгала.

Я вздрагиваю, когда кто-то тихонько стучит в дверь. Не дожидаясь разрешения, входит Карл.

– Ты почему здесь? – спрашиваю я, привставая на кровати.

Он подходит, садится на край постели. Вздыхает, какое-то время не сводит глаз с книги на моем прикроватном столике. Когда же наконец заговаривает, голос его звучит печально:

– Я знаю, что тебе рассказала Люси.

Карл склоняется надо мной, берет за руку, сжимает мои пальцы.

– Я знаю, что она рассказала тебе… об Алексе.

Я вздрагиваю, отворачиваюсь. Я бы предпочла, чтобы она ничего не рассказывала Карлу, и тогда я смогла бы уладить ситуацию по собственному усмотрению. Не знаю, удалось бы мне это или нет, но я могла хотя бы повременить, собраться с силами, прежде чем заводить разговор на эту тему. Ушло бы на это несколько дней или, может, недель? Как знать… И зачем вообще об этом говорить? Алекса больше нет, так почему бы не забыть о том, что он натворил? Зачем этой женщине вообще понадобилось марать память о нем?

– Я бы предпочел, чтобы ты никогда об этом не узнала, – продолжает тем временем Карл.

– Ты сам должен был мне об этом рассказать, – сухо возражаю я.

– Как ты себе это представляешь? Шарлотта, ты же до сих пор его любишь! И вполне нормально, что ты не хочешь слышать о нем ничего подобного.

Все мое тело дрожит, но я все-таки нахожу в себе тот минимум выдержки, который позволяет мне посмотреть Карлу в глаза:

– Это правда? Правда, что Алекс… это сделал?

– Это было давно. Алекс совершил ошибку. И я тоже.

– Ты должен был сам мне об этом рассказать! Я должна знать такие вещи! – бормочу я, чувствуя, что по щекам снова бегут слезы.

Карл хватает руку, которую я хочу отдернуть, и целует ее. Лицо у него мрачное. Он излагает основные факты: Алекс пусть не сразу, но попал в состав совета директоров отцовской компании, однако часто отсутствовал, принимал опрометчивые решения. Карлу пришлось отстранить его от руководства – на время, пока все не наладится и его брат не начнет относиться к своим обязанностям серьезно. Но все получилось по-другому: Алекс передумал управлять фирмой, продал свои акции и на вырученные деньги устроил себе веселую жизнь.

Рассказ получается длинным, прежде чем Карл переходит к интересующей меня теме. Я это сразу чувствую – темп повествования моментально ускоряется. Алекс стал говорить, что хочет стать художником или фотографом, открыть собственную галерею – в общем, нес околесицу, желая убедить всех в том, что у него есть талант. Поначалу его слушали и верили, но очень скоро верить перестали. Алекс злился на Карла за то, что тот преуспел в сфере, в которой он сам потерпел поражение, впрочем, очень скоро нашел сочувствующую слушательницу в лице Даны.

На какое-то время становится тихо, потом Карл добавляет скороговоркой, что не знает, как долго длилась их связь, но одно не вызывает сомнений: Алекс сделал так, чтобы брат застал их с Даной в постели – чтобы Карл на своей шкуре убедился, как это больно, когда близкий человек тебя предает. Вскоре после этого происшествия Алекс все бросил и уехал в Монреаль.

Выражение лица у Карла напряженное, суровое – таким я его еще не видела. Проходит не минута и не две, прежде чем он обращает на меня свой взгляд.

– Ну вот, теперь ты все знаешь.

– А что с Даной?

Он пожимает плечами:

– Ничего. Она просила меня дать ей еще один шанс, но… ничего не получилось. Во мне было слишком много… горечи.

Я отнимаю у него свою руку, вытираю слезы, ищу в сердце сочувствие к Алексу, но страх заставляет меня спросить о том, что для меня важнее всего:

– Выходит, он отобрал невесту у тебя, а ты – у него? Ты использовал меня, чтобы отомстить брату?

– Нет!

Судя по реакции, это обвинение для Карла – полная неожиданность. Он смотрит на меня с отчаянием:

– Шарлотта, нет! Что ты придумала? Я даже представить не мог, что у нас с тобой что-то может получиться! И я тебя люблю! Правда люблю!

Карл обнимает меня за плечи, поворачивает к себе лицом, твердит, что любит, и эта давняя история не имеет к нам никакого отношения, и он давным-давно обо всем этом забыл. Но мне почему-то трудно в это поверить. Я чувствовала, что он волнуется, когда разговор заходит о Дане. И когда я рассказывала о нашем с Алексом прошлом! Но только теперь мне стало ясно, насколько силен был у братьев дух соперничества!

Я скрежещу зубами, отталкиваю руки Карла, сжимаюсь в комок, мотаю головой. Это мучительно, и я ни в чем не нахожу утешения.

– Алекс не должен был так поступать! Просто не могу поверить, что он это сделал!

Я смахиваю слезу и бормочу:

– А может… может, он влюбился в эту Дану?

Карл прячет искаженное страданием лицо, как будто пытается сдержать гнев.

– Нет.

Я вздыхаю, но все равно не могу поверить, что Алекс оказался таким мелочным. Вспоминаю текст письма, которое читала Карлу с Брендой вчера, ищу в нем хотя бы намек на чувство вины, которое у Алекса должно было оставаться. Карл произносит дрожащим от волнения голосом:

– Алекс так и не простил меня за то, что я отстранил его от управления фирмой.

– Но это не повод, чтобы наставлять тебе рога!

– Шарлотта, Алекс и не смог бы этого сделать, если бы Дана не была согласна. Я хорошо знаю своего брата. Это был… прирожденный покоритель сердец, он мог очаровать кого угодно. И очень нравился женщинам. Больше чем я, но… не знаю, я надеялся, что Дана – она другая.

Мне неловко выслушивать его признания. И я не нахожу, что сказать. Конечно, сейчас Карл пытается смягчить, обезличить то, что случилось между ними тремя, но я-то вижу, как напрягается его лицо, когда он замолкает. Шмыгая носом, я молча тереблю краешек простыни.

– Не думай о том, что давно прошло.

Карл вздыхает, протягивает ко мне руку, и наши пальцы переплетаются.

– Я люблю тебя. Почему ты мне не веришь? – произносит он.

Я ничего не говорю, но Карл попал в точку. Я до сих пор не уверена в нем до конца. Как может он любить меня? Меня, простую официантку из кафе, бывшую девушку своего брата, которая к тому же носит чужого ребенка. Может, все дело в подсознательном желании отомстить? В противном случае зачем Карлу было на мне жениться? Спать со мной? Неужели он не видит, насколько все это противоестественно, особенно если принять во внимание историю с Алексом и Даной? И я тоже хороша… Что на меня нашло? Как я могла влюбиться в Карла?

– Что бы между нами ни произошло, я любил брата, Шарлотта. И его смерть для меня – большое горе. Как бы мне хотелось, чтобы мы с Алексом помирились, прежде чем он…

Я киваю, разрешаю Карлу погладить меня по волосам, по шее. Он обнимает меня сзади, окружая своего рода защитным коконом.

– Клянусь, ни о какой мести я не думал. Я вообще ни о чем таком не думал! Ни секунды, слышишь? Все как раз наоборот. Шарлотта, для меня ты – настоящий подарок судьбы!

И снова в голосе Карла – нежность, а его слова переворачивают мне душу. Он прижимается ко мне и шепчет, что не проходит и дня, чтобы он не поблагодарил Алекса за то, что я здесь, с ними. Мое присутствие – радость для всех. В качестве примера Карл приводит свою мать и добавляет, что с мыслью обо мне он просыпается и засыпает, и, если бы мог, он бы увез меня на край света, чтобы ни с кем мной не делиться. Он предлагает поехать в Лондон, в Париж – да не важно куда, лишь бы мы были вдвоем, он и я. Говорит о том, как ему хочется все рассказать матери, чтобы любить меня открыто, и что в этой любви нет ничего противоестественного, что она – прекрасна и чиста, и как ему не терпится наслаждаться ею, ни от кого не прячась…

– Со мной ты будешь счастлива, Шарлотта. Я знаю, у меня получится…

Его рука опускается мне на живот, тихонько поглаживает едва заметную выпуклость. Я поворачиваюсь к Карлу. Глядя мне в глаза, он обещает, что сделает для меня все, что моя жизнь будет прекрасна и что он будет заботиться о моей дочке, как о своем родном ребенке, будет самым внимательным мужем на свете…

– Послушай, я знаю, что ты до сих пор любишь Алекса. Я буду ждать, сколько потребуется. Вместе… у нас все получится. Обещаю, я обязательно стану… тем супергероем, которого ты во мне видишь!

Эта последняя фраза вызывает у меня улыбку сквозь слезы. Я растрогана, смущена, огорчена и рассержена – и все это одновременно. И мне это состояние совершенно не нравится. Карл обнимает меня, и я прижимаюсь к нему что есть сил. Мне не терпится ощутить тепло его тела, нежность его губ. Забыться – вот все, что мне сейчас нужно. А потом вспомнить любовь, которую он ко мне испытывает, его неистовые ласки… И если Карл готов стереть все мои сомнения до последнего, я сделаю все, чтобы у него это получилось.

На улице ночь, в доме совершенно тихо. Дурачась, я вожу пальцами по телу Карла – медленно, снизу вверх. Он массирует мне шею и плечи. При обычных обстоятельствах этого было бы достаточно, чтобы я моментально уснула, но сегодня вечером мне не хочется спать. Мы с Карлом провели вместе так мало ночей, и я не желаю терять ни секунды.

– Шарлотта, я хочу, чтобы ты осталась, – говорит он вдруг.

Я реагирую не сразу. Но стоит мне осмыслить услышанное, как я сажусь на постели и задаю встречный опрос – чтобы убедиться, правильно ли я его поняла:

– Что? Ты имеешь в виду – чтобы я осталась в Англии?

– Ну да. Тебе ведь с нами хорошо?

– Да, но… мы никогда раньше об этом не говорили.

Карл тоже привстает и серьезно смотрит на меня.

– Я тебя люблю и хочу, чтобы ты всегда была рядом. Я бы забрал тебя к себе. И ты бы каждое утро могла смотреть на море… И комната для ребенка у меня есть. Там только нужно кое-что переделать…

Его руки беспокойно скользят по простыне. Вдруг Карл хватает меня и я оказываюсь в его объятиях. Он приближает лицо к моему лицу.

– Знаю, я прошу очень много. Но ребенок родится в мае, и… В общем, пожалуйста, подумай об этом.

Еще Карл говорит, что эта просьба может показаться мне эгоистичной, но он много об этом размышлял. И уверен, что рано или поздно Бренда обратится ко мне с такой же просьбой, но он бы предпочел, чтобы я жила с ним, а не с его матерью. И уже почти скороговоркой начинает убеждать меня в том, что мы можем хотя бы попробовать – и это не будет ни к чему меня обязывать – пожить вместе месяца четыре или полгода, чтобы я решила для себя, нравится мне или нет…

– Ты совсем меня запутал, – говорю я, прикрывая Карлу рот ладонью.

– Все это неожиданно, и я желаю слишком многого, это правда, но, Шарлотта, я дождаться не могу, когда мы будем вместе. Я хочу быть для тебя настоящим мужем и… отцом для твоей девочки, если ты согласишься.

Слезы текут у меня по щекам. Карл смахивает их большим пальцем, качает головой.

– Шарлотта, я не хотел тебя расстраивать…

– Я плачу… от радости.

Я бросаюсь ему на шею, обнимаю изо всех сил.

– Я люблю тебя, Карл! Знаю, у меня нет на это права, потому что еще слишком рано, но…

Он укладывает меня спиной на кровать и нависает надо мной.

– Скажи это снова!

– Что? Что я тебя люблю?

– Да! Это первый раз, когда ты это сказала!

– Я думала… Я не имею права на это чувство, нужно подождать…

– Чего?

– Ну, не знаю… Пока не родится ребенок? Или пока твоя мама не будет к этому готова?

Карл колеблется, но потом все-таки задает вопрос:

– Ты хочешь подождать, пока не разлюбишь Алекса?

Слезы снова застилают мне глаза. Карл хмурится, шепчет, что это не важно, и что, возможно, я вообще никогда его не разлюблю, и что это естественно – что Алекс до сих пор живет в моем сердце. У меня же чувство, будто все, что он говорит, – не обо мне, потому что мне так хорошо в его объятиях и так нравится запах его тела…

– Карл, ты не понимаешь! Дело в том, что я хотела бы чувствовать себя виноватой!

Он заглядывает мне в глаза, но я не спешу развить мысль, поэтому Карл говорит:

– Не понимаю, что ты пытаешься мне сказать.

Ну как ему объяснить, что творится в моей голове? Я вспоминаю, как Карл танцевал с маленькой девочкой на рождественском празднике. И как баюкал своего племянника, когда мы были в гостях у его родственников. Это как мечта – я вижу, какой могла бы быть наша с Карлом совместная жизнь… Я прижимаюсь лбом к его плечу и произношу:

– Я не хотела… влюбляться в тебя так быстро и так… сильно! Но это случилось, и мне очень хорошо! Даже если бы я хотела, чтобы это было не так, я бы все равно не смогла ничего с собой поделать.

– И замечательно! Я тоже очень люблю тебя, Шарлотта!

– Нет, ты все-таки не понимаешь! Ты не можешь знать, о чем я думаю, а ведь в это время я должна оплакивать Алекса…

– Я уверен, Алекс понимает, что между нами происходит, Шарлотта. Мы не хотели влюбляться друг в друга. Но это случилось. И у меня совершенно нет желания бороться со своими чувствами.

Что ж, он прав… Я тоже не могу сказать, что предпочла бы, чтобы между нами все вдруг закончилось. После нескольких месяцев траура я не могу избавиться от ощущения, что Карл привнес свет туда, где, как мне казалось, его уже никогда не будет. Единственная проблема – это случилось слишком быстро.

– Знал бы ты, как я счастлива с тобой! – говорю я, сдерживаясь, чтобы не заплакать.

– А в чем тогда дело?

– Ни в чем!

Плача и смеясь, я порывисто обнимаю его. И шепчу, что мои чувства слишком сильны и что меня саму это пугает. Я повторяю слова, которые так обрадовали Карла: «Я тебя люблю!» – и мне хочется говорить ему это снова и снова, пока мои последние сомнения не улетучатся. Это так мало, если подумать о счастье, которое Карл мне дарит…

Я обещаю поразмыслить над его предложением – переехать в Англию, но сначала мне все равно нужно вернуться в Монреаль. Я делюсь с ним своими опасениями: что, если горе и все те чувства, которые я испытываю к Алексу, только и ждут, когда я вернусь домой? Ведь мы сблизились слишком поспешно, и расстаться ненадолго – не такая уж плохая идея. Хотя бы для того, чтобы больше обрадоваться друг другу при встрече…

– Мне не хочется тебя отпускать, – признается Карл и обнимает меня крепко-крепко.

Мне тоже хочется остаться, но я должна оплакать Алекса. И подвести черту под этой, довольно болезненной, главой своей жизни, чтобы избавиться наконец от сомнений, которые не дают мне покоя. Пока Карл рядом, у меня это вряд ли получится. Стоит ему меня обнять, как все мои страхи улетучиваются и воспоминания об Алексе – тоже…

– Я вернусь очень скоро. И, может быть, останусь надолго. Но в таком случае нужно будет сказать твоей матери правду.

Карл с надеждой смотрит на меня.

– Отлично, так мы и поступим! Скажи, ты ведь будешь мне звонить и говорить, как ты по мне соскучилась? И просить, чтобы я поскорее к тебе приехал?

Я смеюсь, хотя точно знаю, что буду скучать очень сильно.

– А если я попрошу тебя приехать, ты приедешь?

– И ты еще спрашиваешь? Ты разве забыла, кто я? Я – твой личный супергерой! Твой Супермен!

– О да! Мой Супермен!

Карл целует меня, улыбается и обещает, что перед моим отъездом мы проведем несколько дней в Лондоне. И что это будет самая романтическая поездка, какую только можно вообразить; я вернусь в Монреаль переполненная любовью. Эта идея мне безумно нравится: наполниться до краев любовью и только потом вернуться к Алексу и примириться с ним, вырваться из-под его влияния, которое не дает мне на весь мир заявить о своем счастье…

И впервые в жизни мне хочется верить, что сказка может стать явью.

Глава 17

Возвращение к реальности

В самолете я то дремлю, то с замиранием сердца вспоминаю о трех днях, проведенных в Лондоне с Карлом. Все было прекрасно – прогулки, ночи любви, посещение шикарных ресторанов, дождь из цветов… Когда мужчина окружает тебя такой любовью и вниманием – разве это может надоесть? А еще я думала, что Карл ни в чем не знает меры…

И вот, уже на пути в Монреаль я спрашиваю себя, как я вообще могла уехать из Англии. Если бы не встреча с доктором Ганьон, запланированная на следующую неделю, думаю, я бы осталась еще на пару месяцев. Бренда взяла с меня бессчетное количество обещаний: что я буду правильно питаться, спать по восемь часов в сутки, не стану искать работу и, разумеется, очень скоро вернусь в Англию. Со своей стороны она дала слово, что очень скоро приедет меня навестить и обязательно проведет со мной несколько недель перед родами.

Бренда, конечно, тоже пригласила меня пожить у нее – хотя бы три или четыре месяца после рождения малышки. Но я подозреваю, что это – всего лишь промежуточный этап и в конце концов она предложит мне перебраться в Англию насовсем, раз в Монреале у меня все равно никого нет… Если захочу, я даже могла бы устроиться на работу в местное кафе. А почему бы и нет? Но если я и перееду, то к Карлу. После тех незабываемых дней и ночей, которые он подарил мне в Лондоне, по-другому и быть не может…

Самолет приземляется, и я смотрю на свой заснеженный Монреаль и улыбаюсь. Какая красота! Сейчас, когда между мной и Карлом тысячи километров, я должна бы бояться одиночества, но ничего подобного не происходит. Я больше никогда не буду одна. Малышка – во мне, со мной. И любовь Карла и Бренды – тоже. Пускай они далеко, но я знаю, что у меня есть семья, и она меня ждет. И есть узы, которые меня с ней связывают. Невидимые, но крепкие. И это – невероятное чувство!

Жан приехал за мной в аэропорт. Светясь от радости, я повисаю у него на шее. За все время, пока я была в Англии, я позвонила ему всего два раза – на Рождество и на Новый год. Поэтому-то я и удивляюсь, что он не забыл дату и время моего возвращения. Так приятно снова его увидеть!

Он целует меня в щеку и похлопывает по едва наметившемуся под пальто животику.

– А малышка как будто подросла!

– Это правда, – с улыбкой соглашаюсь я.

Жан ведет меня к паркингу, где оставил машину. По пути домой у нас обоих отличное настроение – как и должно быть, когда старые друзья встречаются после долгой разлуки. Я смотрю в окно на заснеженные дороги и машины, которые движутся не по той стороне. Я тут же одергиваю себя: не по той, если сравнивать с Англией…

Как только мы выруливаем на автостраду, Жан засыпает меня вопросами:

– Ну как? Хорошо съездила? Что тебе подарили на Рождество?

– Кучу всего! Море игрушек для малышки. И кое-что из одежды для меня, потому что старая на меня не налезала.

– Целых пять недель… Ты хоть не скучала там? И чем ты все это время занималась?

Мне хочется ответить, что я влюбилась, но, думаю, сейчас не самый подходящий момент для такого разговора, поэтому отвечаю просто:

– Я много отдыхала. Иногда мы ходили в гости, гуляли.

Жан окидывает меня взглядом, кивает:

– Ты прекрасно выглядишь!

Я соглашаюсь. Я и чувствую себя прекрасно, хотя полет, надо признать, был утомительным. Ноги у меня занемели, и это ощущение до сих пор не прошло.

– И где же ты успела побывать?

Я рассказываю обо всех своих прогулках по Лондону и Саутенду, о побережье, об Эвансах. Приятных воспоминаний у меня так много, что я не успеваю сообщить обо всем, а мы, оказывается, уже приехали. Как только машина останавливается возле моего дома, я выскакиваю, вдыхаю морозный воздух и смотрю по сторонам с таким ощущением, словно я отсутствовала целую вечность.

Жан берет мой чемодан и следует за мной вверх по лестнице. Конечно, в Англии мне было очень хорошо, но я рада вернуться домой. У меня такое чувство, словно я перенеслась в прошлое.

В гостиной Жан поставил елку, и она встречает меня мигающими огоньками.

– Я подумал, тебе будет приятно, – говорит он, закрывая за собой дверь. – И комната выглядит веселее. Праздничнее, что ли… Тебе нравится?

– Просто супер! – восклицаю я. – Спасибо, Жан!

Я снимаю пальто, бросаю его на подлокотник дивана. Перехожу из комнаты в комнату, пытаюсь хоть что-то почувствовать – ощутить, что я наконец у себя дома, и убедиться в том, что одиночество не набросится на меня, стоит мне только утратить бдительность. Нет, не набрасывается… Я чувствую себя спокойной, сильной, безмятежной. Воспоминания о Карле все еще живут во мне. И их слишком много, чтобы я могла думать об Алексе.

– И в спальню загляни! Там тебя ждет сюрприз! – Голос Жана подрагивает от волнения.

Он подводит меня к спальне, имитирует барабанную дробь и распахивает дверь. Возле кровати – маленькая деревянная колыбель. Очень красивая. С привязанным к перильцам большим розовым бантом.

– На праздники у меня было свободное время… Она подержанная, но я ее подремонтировал. Дети моей сестры выросли, и ей колыбель уже не нужна. Так что я покрыл ее лаком – и вуаля! И денег тратить не пришлось…

Жан краснеет и потирает лоб, чувствуя себя неловко под моим изумленным взглядом.

– Нравится? – спрашивает он после паузы.

Я подхожу к нему, и моя улыбка – лучшее свидетельство радости, которую я сейчас испытываю.

– Спасибо! А я, растяпа, даже не додумалась привезти тебе подарок! Сувениры и печенье, конечно, у меня есть, но…

– Это не важно, – обрывает меня Жан. – Мне просто хотелось, чтобы к твоему возвращению все было готово. Чтобы тебе не пришлось ни о чем беспокоиться. И вообще, это не для тебя, Шарлотта. Это – для нее…

И он смотрит на мой животик. Я обнимаю его со словами:

– Колыбель – настоящее чудо! Спасибо, Жан!

Я обхожу комнату по кругу, беру плюшевого жирафика, подаренного Карлом в день моего первого УЗИ, и сажусь в кресло-качалку. Прижимаю игрушку к груди, как младенца, и, покачиваясь в кресле, раскачиваю ее. Господи, как же мне хочется, чтобы малышка была уже здесь, в моих объятиях!

– Шарлотта, я хочу, чтобы ты знала – ты мой друг. И я всегда помогу тебе. Чем только смогу… Так что не думай, будто здесь у тебя совсем никого нет. В смысле, из близких…

Я улыбкой выражаю Жану признательность. А сама размышляю о том, что, если я соглашусь перебраться в Англию, эта колыбель мне даже не понадобится и получится, что его усилия пропадут зря. Грустно. Но я не решаюсь сказать Жану об этом прямо сейчас.

– Когда приедут Эвансы?

– Карл обещал, что пойдет со мной к доктору. Значит, он прилетит на следующей неделе.

– Гм-м-м… А почему бы тебе не пойти со мной? Зачем ему ехать в такую даль, чтобы…

– Для него это важно! – перебиваю я Жана.

Но сказать, что и для меня это тоже важно, у меня не хватает смелости. Здесь нам с Карлом ни от кого не нужно будет прятаться и Бренда не придет проверить, хорошо ли я сплю и не пью ли слишком много кофе… Все дни и ночи будут только для нас двоих!

Жан вздыхает, в последний раз окидывает комнату взглядом и выходит в коридор.

– Я купил кое-какие продукты. Молоко, яйца… Прогноз обещает снегопад, и я подумал, что беременной женщине в такую погоду лучше посидеть дома. На тротуарах и сейчас скользко.

– Спасибо!

Я иду следом за ним в кухню, открываю холодильник, достаю бутылку пива и протягиваю ее Жану. Себе наливаю молока, и мы переходим в гостиную и садимся в кресла. Он делает большой глоток и потом говорит:

– И что, тебе там были рады?

– Да. Со мной обращались как с принцессой!

– Ну конечно… У этой семейки денег куры не клюют… Наверное, они пустили в ход все возможные средства, чтобы запудрить тебе мозги!

– Жан, не говори так! – Я с грустью смотрю на него. – Бренда – замечательная, очень добрая! Половину всего времени, что я там была, мы с ней ходили по магазинам, украшали дом и готовили. Вот я испеку домашнее печенье по ее рецепту, ты попробуешь и еще благодарить ее будешь!

Он улыбается, кивает. И когда молчание явно затягивается, говорит:

– А тот тип, который приезжал, брат Алекса? Его, по-моему, зовут Карл?

– Что именно ты хочешь знать?

У Жана перекашивается лицо.

– Ты прекрасно понимаешь! Он тоже всячески тебя обхаживал?

Вопрос ставит меня в затруднительное положение. Мне не хочется говорить на эту тему, особенно сегодня, когда все мое существо еще переполнено блаженством последних дней, проведенных с Карлом. И я отвечаю скороговоркой в надежде поставить точку:

– Говорю тебе, все были ко мне очень добры.

– Ты знаешь, о чем я спрашиваю!

Я сердито смотрю на Жана.

– Тебя это не касается.

Наверное, все дело в тоне, которым это было сказано. Жан вздрагивает в кресле. И вскакивает на ноги.

– Но ты же в положении!

Пивная бутылка выскальзывает у него из пальцев и ударяется о стол. Он ставит ее, потом снова берет и делает глоток. И снова ставит на стол. Впечатление такое, будто он не знает, куда девать руки, и нуждается в паузе, чтобы справиться с шоком.

– Проклятье, я… не осмеливаюсь даже спросить… Я имел в виду… Ну ты же не… Ну не могла же ты… с ним?

– Вообще-то мы с Карлом официально женаты.

– Женаты? – взвивается Жан. – Не смеши меня! Что этот парень вообще о тебе знает? И даже не в этом дело! Алекс умер… сколько месяцев назад? Четыре? И ты носишь его ребенка!

Этот последний аргумент он повторяет несколько раз, как будто я сама не знаю, что мой ребенок – от Алекса. Думаю, Жан ждет, что я начну оправдываться, защищаться, но ничего такого я не делаю.

– Я должен был догадаться! С самого начала у меня было чувство… Проклятье! Шарлотта, как ты не видишь – они же все сделали, чтобы прибрать тебя к рукам! Деньги, квартира, поездка – все для тебя, несчастненькая наша Шарлотта! Мы дадим тебе и семью, и деньги, и даже нового папочку для твоего малыша!

Я устремляю на него сердитый взгляд. Такого я от Жана не ожидала.

– Прекрати! Все было не так!

– Неужели ты такая наивная? План был простой: ты влюбляешься в брата Алекса, и они получают ребенка! И как думаешь, что будет потом? Думаешь, его надолго хватит? Вы подаете на развод, и он угрожает тебе до тех пор, пока ты не соглашаешься передать ему опеку над девочкой. А ты с чем останешься? Шарлотта, ты можешь мне это сказать? Ни с чем! Алекса ты уже потеряла, а скоро потеряешь и ребенка!

– Замолчи! – кричу я и ударяю кулаком по подлокотнику. – Они не такие!

Я делаю глубокий вдох, пытаюсь успокоиться. Потом, стараясь не сорваться, объясняю:

– Карл меня любит, ясно? И я его люблю. Думаешь, мне самой все это не приходило в голову? Что для новой любви слишком рано, и что я не имею на это права, что я жду ребенка, и что Алексу, конечно же, не хотелось бы, чтобы я забыла его так скоро… Я все это понимаю, но… С Карлом мне очень хорошо! Мне кажется, рядом с ним я оживаю…

Жан раздраженно отмахивается, и его лицо, секунду назад грустное, теперь выражает гнев. Кажется, он вот-вот заплачет.

– Жан, послушай, не так я собиралась тебе об этом рассказать…

– Легче мне бы не стало, какие бы слова ты ни подобрала, Шарлотта. Каких-то четыре месяца – и что? Ты забываешь Алекса и переходишь к следующему? Ты совсем спятила? Он же отец твоего ребенка!

В голосе Жана я слышу огорчение и обиду. Во взгляде читаются те же чувства. Я опускаю глаза, как нашаливший ребенок. Конечно, я знала, что эта новость не обрадует Жана, и мне грустно видеть его таким расстроенным. Может, потому, что в глубине души я с ним согласна – у нас с Карлом все случилось слишком быстро. Впервые я чувствую себя по-настоящему виноватой за свое новое счастье, и все мои сомнения возвращаются. Не слишком ли рано? Не слишком ли хорошо? Не слишком ли много страсти в наших отношениях?

– И что он, интересно, такого сделал, чтобы ты на него набросилась? Или это потому, что у него есть деньги? Он покупал тебе подарки и…

– Нет! Заткнись, Жан! Ты ничего в этом не понимаешь!

– Могла хотя бы подождать, пока родится ребенок! Это… отвратительно! Можешь представить, что Алекс сейчас о тебе думает?

– Алекс умер. И это благодаря ему я познакомилась с его родными.

– Скажи еще, он хотел, чтобы ты заарканила его брата! Нет, ну такого я точно не ожидал!

Жан вскакивает, идет к выходу, потом возвращается и устремляет на меня сердитый взгляд:

– Они получили что хотели. Бедная, несчастная Шарлотта! Ни работы, ни семьи! Они наобещали тебе с три короба, а ты поверила! Черт, что я-то тут делаю? Я тебе не нужен!

И он выходит, хлопнув дверью. А у меня нет сил, чтобы встать с кресла и удержать его. Я так и остаюсь сидеть, потрясенная и всеми покинутая. Я только что лишилась друга. А ведь кроме него у меня никого больше нет… После смерти Алекса Жан – самый близкий для меня в этом городе человек.

Я перебираюсь на диван и поглаживаю живот ладонью. Понятно, Жан на меня злится. Он считает, что я должна была хранить верность Алексу хотя бы до родов. Я тоже не раз задавалась вопросом, не было бы разумнее нам с Карлом подождать. Но никогда я не чувствовала себя счастливее, чем в его объятиях! И должна ли я была отказываться от этого счастья под предлогом того, что скорблю по Алексу? Или, может, мне нужно было горевать дольше и тем самым завоевать право быть счастливой? Неужели и у несчастья есть срок годности?

«Алекс, я не хочу, чтобы ты сердился на меня или на Карла. Ты ушел. И оставил меня одну. Надеюсь, ты счастлив, где бы ты сейчас ни находился, и я не хочу, чтобы ты сердился на меня за то, что твоя дочка родится в атмосфере более радостной, чем та, в которой ты меня оставил. Благодаря тебе у нее будет семья, будущее, отец…

Ты же знаешь, ничего плохого я не сделала, разве нет? Знаешь, что я люблю Карла и о чем сейчас мечтаю. Разве это преступление – стремиться быть счастливой, особенно после всего, что мне пришлось пережить по твоей вине?»

Глава 18

Больше ничего

С тех пор как я вернулась, в Монреале идет снег. Я выхожу только в бакалейную лавку на углу, возвращаюсь и занимаюсь стряпней – пеку печенье, пироги с ветчиной и сливочной заливкой. Словом, готовлю все, чего мне в данный момент хочется. Раз уж нельзя гулять, приходится чем-то занимать себя… Но это даже кстати: будет чем накормить Карла, когда он приедет на следующей неделе.

На часах – начало первого. Я как раз вынимаю из духовки печенье, когда острая боль заставляет меня вскрикнуть. Мгновение – и противень выскальзывает из рук, но я все-таки успеваю ухватиться за него и удержать. Я медленно разгибаюсь, кладу противень на стол и поглаживаю то место, где ощутила болезненный укол. Может, это спазм? Пару минут я прислушиваюсь к своим ощущениям, жду, но ничего не происходит.

Естественно, я волнуюсь и пытаюсь себя успокоить. Я просто неловко повернулась, в этом все дело! Перекладываю печенье с противня на блюдо, беру одно, надкусываю. Когда оно падает на пол, боль возвращается. И во мне нарастает тревога. Я хватаю телефон и ложусь на диване в гостиной. В подаренной Брендой книге для беременных ищу ответы на свои вопросы: нормально ли то, что я только что почувствовала? Стоит ли волноваться? Может, я просто двигалась сегодня чуть больше, чем обычно? Не сказала бы… Хотя все может быть. Или всему виной чашечка кофе? Может, напиток был слишком крепким? И ребенку это причиняет дискомфорт? Не знаю. Я уже ничего не соображаю… И только твержу про себя: «Шарлотта, не нервничай! Ты же знаешь, это вредно для малышки!» Конечно, я все понимаю, но оказывается, что избавиться от страха не так-то просто.

На протяжении четверти часа – затишье, которое кажется вечностью. А потом я ощущаю покалывание в животе в третий раз, и теперь боль еще сильнее. От страха у меня сбивается дыхание. И я набираю номер Жана. Я прошу приехать, говорю, что плохо себя чувствую и что мне очень страшно. Моей интонации оказывается достаточно, чтобы его убедить. Жан просит меня не вставать с дивана и обещает, что сейчас же примчится.

Я считаю минуты, лежа на боку и поглаживая живот. Шепчу, что все будет хорошо. Вскоре в комнату вбегает Жан и опускается на колени возле дивана.

– Тебе уже лучше?..

– Не сказала бы.

Я показываю Жану, в каком месте болит. Он осторожно ощупывает мой живот, хмурится.

– Что ты ела утром? Может, у тебя несварение?

Я отвечаю, что пила кофе и ела печенье, перечисляю ингредиенты. И вдруг зажимаю рот рукой – чтобы не закричать от боли. Мне так плохо, что хочется согнуться пополам. Это тревожит Жана уже не на шутку.

– Кровь у тебя не шла?

– Нет, по-моему…

Не сводя с него глаз, я начинаю плакать:

– Думаешь, я могу потерять ребенка?

– Я этого не говорил, – отвечает Жан, его пальцы, поглаживающие мой живот, начинают двигаться быстрее. – Но лучше убедиться, что все в порядке. Мы поедем в больницу, хорошо? Может, беспокоиться и не о чем, но мы не сможем спать спокойно, если там не побываем. Согласна?

Я киваю, хотя ехать в больницу мне страшно. Жан придерживает меня за спину, пока я сажусь. Я так и остаюсь в этом положении, пока он надевает на меня и зашнуровывает ботинки, кладет мне на колени пальто. Все это время я шмыгаю носом и пла́чу – просто не могу остановиться.

– Жан, прости меня! Я не хотела с тобой ссориться…

– Забудь! Ты же меня знаешь. Я просто был шокирован тем, что ты мне сообщила. Но теперь все нормально. Шарлотта, ты можешь на меня рассчитывать, понятно?

– Да, хорошо.

Путь до больницы кажется бесконечным. Всюду горы снега, на дорогах – гололед. Жан ведет машину очень осторожно и постоянно твердит, что все будет хорошо. Пытаясь шутить, я сваливаю вину за происходящее на испеченное мной печенье, против которого взбунтовался мой желудок. Наверное, не получится из меня хорошей поварихи и Бренда будет разочарована… Я стараюсь улыбаться, но слезы все текут и текут. Мне страшно. Я уверена: то, что со мной происходит, – ненормально. Я постоянно ощупываю живот в надежде, что моя девочка легчайшим шевелением даст о себе знать, хотя бы уже для того, чтобы я смогла успокоиться. И снова – ничего… Я ничего не ощущаю!

В больнице Жан усаживает меня в кресло на колесиках. Доктор подробно расспрашивает о причинах моего беспокойства. Это странно, но с того момента, как я вышла из дому, боль ни разу о себе не напомнила. Наверное, это хороший знак? Доктор говорит, что все образуется, но для очистки совести лучше бы сделать УЗИ.

Жан все время со мной, держит меня за руку, помогает прилечь на смотровую кушетку. Он натянуто улыбается – должно быть, чтобы меня подбодрить, но толку от этого сейчас никакого. Я просто умираю от страха.

Как сквозь вату, слышу слова доктора о том, что гель холодный и это может быть неприятно. Все мое внимание сосредоточено на мониторе. Там, на экране, я вижу свою дочку, очертания ее тельца. И пла́чу уже от облегчения. Поразительно – одного того, что я ее вижу, достаточно, чтобы на душе у меня стало легче. Врач между тем все водит и водит датчиком по моему животу. Я смотрю на него.

– С ней все в порядке?

Он как-то странно морщится, щелкает по кнопкам, потом убирает датчик и отворачивает монитор.

– На каком вы месяце? На шестом?

– Да.

– Когда вы в последний раз ощущали шевеление плода?

– Это было… вчера! Или нет… Позавчера? Не могу вспомнить!

Врач поворачивается ко мне спиной, потом протягивает салфетку, чтобы я вытерла живот, ждет, пока я опущу свитер. Они с Жаном обмениваются взглядами. Молчание врача меня пугает.

– Что? Что случилось? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– Сердце ребенка не бьется. Никаких признаков… жизненной активности.

– Нет! Этого не может быть! Я имела в виду…

Жан до боли сжимает мне пальцы. Я вырываю руку, сажусь на кушетке и начинаю орать как ненормальная:

– Что все это значит? Я ничего такого не делала! Я сидела дома! Я не падала!

– Иногда такое случается, мадам. И поделать с этим ничего нельзя.

Врач вынимает из принтера листок, протягивает его мне и указывает пальцем на какие-то линии.

– Это означает, что плод не подает признаков жизни. Он мертв. И боль, которую вы почувствовали, – сигнал того, что организм пытается его исторгнуть. Что и должно произойти как можно скорее. Мне очень жаль…

Я кладу руку на живот и, качая головой, повторяю: «Нет! Нет! Нет!» Слезы снова текут по моим щекам. Еще три минуты назад я видела на экране тельце своего ребенка, а теперь мне говорят – он умер? И его из меня вырвут?

Жан пытается меня утешить, но я его отталкиваю. Я оттолкнула бы любого. Не хочу, чтобы ко мне вообще кто-то прикасался! Плотно сдвигаю ноги, словно это поможет малышке удержаться в моем лоне. Внезапная острая боль вынуждает меня прилечь. Доктор прикасается к моему животу, и я пытаюсь оттолкнуть его руку. Он шепчет, что уже ничего нельзя сделать, что у меня начинаются преждевременные роды и будет лучше, если я приму врачебную помощь.

Цепляясь за руку Жана, я твержу, что это – кошмарный сон, что такого не может быть, что это, конечно же, какая-то ужасная ошибка.

– Шарлотта, держись! Я останусь с тобой, ладно? Ты сильная, ты со всем справишься!

Я не хочу этого слышать. Пускай лучше скажут, что моя малышка жива, что они ошиблись и что все будет хорошо… Мне помогают сойти с кушетки, и я снова оказываюсь в кресле на колесиках. Я пла́чу и все глажу и глажу живот. Не подаю виду, что мне больно, когда снова начинаются схватки. Не хочу, чтобы доктор оказался прав: я твердо верю, что он заблуждается, что он неправильно истолковал показания прибора!

Меня перевозят в палату на верхнем этаже и уже там, в ванной комнате, переодевают в больничную рубашку. Надежда тает, когда я замечаю на своих трусиках кровь. Ее не много, но этого оказывается достаточно, чтобы мир рухнул. Теперь я знаю, что это правда: я вот-вот потеряю ребенка, и ничего не могу с этим поделать. Я думаю об Алексе, прошу у него прощения, умоляю оставить мне малышку, хотя сердце подсказывает мне, что уже слишком поздно. А так хочется верить в чудо – что жизнь может вернуться в меня, что можно оказаться в прошлом… А в голове крутится: «Не забирай ее у меня! Не забирай…»

Я возвращаюсь в палату и сажусь на кровать. Я дрожу как осиновый лист и не могу сдержать слезы. Жан обнимает меня, шепчет, что все будет хорошо. Я прошу его замолчать, потому что это неправда. Он лжет. Мне все лгут. Хорошо уже не будет. Как можно вообще говорить мне такое, когда у меня вот-вот отнимут самое дорогое, что у меня есть в этом мире?

Медсестра разговаривает со мной, как с умственно неполноценной:

– Не надо волноваться, вы почти ничего не почувствуете!

Почти ничего? А боль, от которой разрывается сердце? А пустота, которую они хотят оставить в моем животе? А моя разбивающаяся вдребезги жизнь? Медсестра же говорит – «почти ничего»… Я пла́чу и даже не пытаюсь возражать, когда Жан благодарит ее за участие. У меня все равно нет сил послать ее ко всем чертям. И потом, разве медсестра виновата в том, что моя малышка умерла?

Мне дают выпить какие-то таблетки, объясняют, какая из них – успокоительная, а какая поможет моему организму исторгнуть плод. Правда, произойдет это не мгновенно… Но мне ничего не хочется знать. Я глотаю обе таблетки, падаю на кровать и жду конца света, который скоро произойдет внутри меня. И сожалею, что доктор не дал мне снотворное. Или хотя бы успокоительное посильнее. Желательно такую дозу, чтобы я уже никогда не проснулась…

Между ног начинает течь кровь, и я все время порываюсь ее вытереть. Но медсестра просит лежать спокойно, говорит, что все так и должно быть. В ее голосе ласка, сострадание. А я – я пла́чу не переставая, потому что вместе с этим ребенком Алекс умирает второй раз…

И вполне может статься, что это я его убила.

Я просыпаюсь с пересохшим ртом и дикой головной болью. Болеутоляющее, которое мне дали, наверное, было очень сильным, потому что я совершенно не помню, как здесь оказалась. У меня была истерика, я рыдала, проклинала Алекса и свою жизнь, которая только и делает, что отнимает у меня самое дорогое. Это – последнее, что сохранилось у меня в памяти до того момента, когда мне сделали укол в вену.

Я ощупываю живот – пустой, дряблый. И ничего не чувствую. Наверное, меня накачали обезболивающими препаратами. Хотя теперь я, признаться, предпочла бы помучиться – чтобы не забывать о том, что моя малышка была тут, у меня в животе. Как могло такое крошечное существо оставить во мне безмерную пустоту?

– Привет!

Жан с улыбкой склоняется надо мной, гладит по лбу. Наверное, он заснул на стуле: глаза у него красные и опухшие.

– Я долго спала?

– Не могу сказать точно. Часа три-четыре… Как самочувствие?

Я отвечаю сердитым взглядом, и это заставляет Жана пожалеть о том, что он спросил. Он спешит загладить свою оплошность:

– Может, принести тебе чего-нибудь попить? Тебе не холодно? В шкафу есть еще одеяла…

– Не надо, не суетись.

В комнате снова тихо. Я машинально ощупываю свой живот. Наверное, это раздражает Жана: он хватает меня за руку.

– Знаешь, я… я позвонил в Англию!

На меня словно сваливается бетонная плита и придавливает к кровати.

– Только не это!

– Шарлотта, они должны знать! И я подумал, что для тебя это будет невыносимо – звонить им и рассказывать о случившемся. Не волнуйся, все образуется. Они приедут, чтобы тебя поддержать…

Я мотаю головой и снова заливаюсь слезами. Я думаю о Бренде. Страшно представить, как она огорчилась. Я не хочу ее видеть, я не готова посмотреть ей в глаза. Я бесконечно повторяю: «Нет! Нет! Нет!», но Жан меня перебивает:

– Тебе нельзя сейчас быть одной, Шарлотта. Любая помощь – это хорошо. И я тоже буду рядом, о’кей? Мы все будем рядом и позаботимся о тебе.

– Пусть Эвансы не приезжают! Я не хочу! Не могу…

Жан нашептывает «Чш-ш-ш… Тише!», гладит меня по волосам так быстро, с нажимом, что даже причиняет мне боль. Мои слезы все не иссякают, и Жан уже не знает, как меня утешить. В конце концов он обнимает меня и начинает укачивать как маленькую.

– Плачь, моя хорошая! Это ничего… Тебе это сейчас нужно, я понимаю. Я тебя не брошу. Все наладится…

У меня не хватает смелости сказать, что его присутствие ничего не меняет и я бы не обиделась, если бы он сейчас развернулся и ушел навсегда, потому что жизнь приучила меня к лишениям. Я просто прижимаюсь к Жану и пла́чу. Все-таки хорошо, когда есть к кому прижаться в трудный момент…

В коридоре Жан разговаривает с врачом. Если я правильно расслышала, меня скоро отпустят домой. Врач говорит, что было бы неплохо найти для меня психолога и какое-то время не оставлять одну, без присмотра. Ну не болван ли? А что, если мне хочется побыть одной? Если мне это нужно? И как я смогу победить горе, если ежесекундно ко мне кто-нибудь будет приставать с утешениями?

Мне уже не дают успокоительных. Я это знаю, потому что ко мне вернулась способность размышлять, и радости это не доставило.

Я постоянно думаю об Алексе. И с некоторых пор во мне крепнет уверенность в том, что это он отнял у меня ребенка. Наказал за то, что я вычеркнула его из своей жизни и что Карл занимает все больше места в моем сердце. Так много, что скоро там не останется места для самого Алекса… И я бы рада на него за это разозлиться, но в глубине души понимаю, что заслужила это. Алекс ушел, оставив в моей жизни огромную брешь. И теперь я ощущаю ее на физическом уровне – внутри себя.

Жан входит в палату и деланно жизнерадостным тоном произносит:

– Отгадай, кто приехал?

Я сморю на дверь и сразу же отворачиваюсь, потому что у него за спиной стоит Бренда. Она еще не вошла, но ее присутствие уже душит меня. Я разражаюсь рыданиями.

– Нет, не надо! Уведи ее!

– Шарлотта, Бренда бог знает сколько часов провела в самолете, только чтобы тебя увидеть!

Даже если бы я не увидела Бренду, уже по тому, как нежно ее пальцы прикасаются к моей руке, я бы догадалась, что это она. И она тоже плачет. Это невыносимо! Мне кажется, что ее взгляд, обращенный на мой живот, обжигает. Я выдергиваю руку, но Бренда успевает схватить меня за запястье. Она твердо намерена остаться.

– Шарлотта, я с тобой! Теперь все будет хорошо.

Бренда говорит скороговоркой, чтобы меня успокоить.

– Я не хочу это слышать, – отвечаю я.

И отталкиваю ее руку, опять и опять. Наконец Бренда понимает, что ее прикосновения мне неприятны, и отодвигается. Но не уходит. Лицо у нее сморщено, словно от боли, по щекам текут слезы. И как бы я ни старалась не смотреть на нее, это искаженное горем лицо стоит у меня перед глазами…

– Бренда, прошу вас, уезжайте! У вас здесь больше никого нет.

– Не говори так! Я приехала к тебе!

– Лучше бы вы остались дома! Это конец. Конец всему!

От собственных слов мне становится еще хуже. Бренда легонько поглаживает меня по спине. Я дергаю плечом, вновь прошу ее уйти, твержу, что она уже ничем не сможет помочь, и я не хочу, чтобы она расстраивалась из-за меня, и мне больно на нее смотреть.

И тут я устремляю ненавидящий взгляд на Жана, который так и остался стоять на пороге.

– Уведи ее! Я никого не хочу видеть, как ты не понимаешь?!

Бренда сгибается под тяжестью боли, которую причиняют ей мои слова. Ее всхлипывания терзают мне душу. Вырывают сердце из груди… Как будто еще есть, что вырывать!

Когда Жан уводит Бренду, я уже бьюсь в истерике. Прижимаюсь лицом к подушке, чтобы никто не слышал моих стонов. В палату входит медсестра, предлагает мне успокоительное. Я выпиваю лекарство и жду, когда оно подействует. Жаль, что мне не вкололи его сразу в вену, как в прошлый раз… Так оно действует намного быстрее.

Очнувшись после продолжительного сна, я понимаю, что рядом со мной кто-то есть. И этот кто-то поглаживает меня по руке. Но я не хочу знать, кто это. Я никого не желаю видеть, даже Жана. Каждый раз, придя в себя, я надеюсь, что это был сон и с моим животиком волшебным образом все в порядке.

– Шарлотта, это я!

Я поворачиваюсь и вижу сидящего у кровати Карла. Пытаюсь выдернуть руку, захваченную в заложники, однако он без труда удерживает ее.

– Не надо, – просит Карл шепотом.

– Зачем ты приехал? Что ты можешь сделать?

– Я приехал ради тебя. Потому что хочу быть с тобой. И ты это прекрасно знаешь, так ведь?

Я мотаю головой и снова пла́чу. Ну почему бы им просто не оставить меня в покое? Почему Жан не сказал, что я никого не хочу видеть? Зачем он вообще пускает их в мою палату?

– Шарлотта, я знаю, тебе очень плохо…

– Уходи! Пожалуйста…

– Нет. Не отталкивай меня. Вместе мы с этим справимся. Я люблю тебя, ты не забыла?

Я все же отталкиваю Карла, но он цепляется за мою руку.

– Я не хочу, чтобы ты меня любил! Как ты не понимаешь? Все, во мне больше ничего нет! Пустота! Можешь возвращаться домой.

– Шарлотта, ты – моя жена. И мы теперь – семья. Вместе мы справимся с любыми испытаниями. Не прогоняй меня!

Я изо всех сил пытаюсь вырваться – сминаю простыни, сталкиваю подушку… К черту все! Я, как могу, уворачиваюсь от прикосновений Карла. И с трудом сдерживаюсь, чтобы не заорать.

– Карл, все кончено! Нет больше никакой семьи! Единственное, что нас связывало, – это ребенок, но он умер!

Я рыдаю как идиотка. И жестом прошу Карла держаться от меня подальше каждый раз, когда он пытается приблизиться, чтобы хоть как-то меня утешить.

– Шарлотта! Позволь помочь тебе!

– Мне не нужна твоя помощь! Неужели ты до сих пор этого не понял? Это все из-за тебя! Мы не имели права… И Алекс забрал у меня малышку. Он разозлился. Захотел меня наказать!

– Нет! Это несчастный случай, и все! При чем тут Алекс?

Карл обнимает меня, старается успокоить, но я извиваюсь, отталкиваю его изо всех сил.

– Убирайся! Исчезни!

Должно быть, я кричу очень громко, потому что в комнату вбегает Жан. Я умоляю его увести Карла, твержу, что никого не хочу видеть. Пусть скажет всем, что я умерла. Ведь это в некотором смысле правда…

Жан со странным выражением смотрит на Карла, пока тот огибает мою кровать и направляется к двери. Когда он выходит, я вздыхаю с облегчением и, даже не попытавшись поправить простыню и одеяло, падаю на кровать. Заливаясь слезами, я мысленно разговариваю с Алексом. Но сказать ему я могу лишь одно: «Ну, теперь ты доволен? Ты все у меня отнял. У меня нет больше ничего». Больше ничего…

Глава 19

Траур

Жан категоричен – мне нельзя оставаться одной, поэтому выдвигает ультиматум: или я переезжаю к нему, или соглашаюсь, чтобы Бренда пожила со мной в моей квартире. Я принимаю решение быстро. Все равно у меня нет сил вернуться в квартиру Алекса… Не говоря уже о том, чтобы увидеть в спальне колыбельку, которая останется невостребованной.

Три дня я лежу в кровати и не хочу ни с кем разговаривать. Хотя нет, периодически я встаю – чтобы принять душ. У меня до сих пор идет кровь, и даже зная, что ребенка уже нет, я чувствую себя так, будто теряю его по нескольку раз в сутки.

Жан грозит отвезти меня домой, если я не начну есть. Что ж, приходится давиться тем, что он мне подает. О том, чтобы оказаться одной в просторной, пустой квартире Алекса, и речи быть не может! Там одиночество точно меня убьет.

Если я не сплю, то пла́чу. И ни в чем не нахожу утешения. Все совсем не так, как было, когда умер Алекс. На этот раз мир действительно рухнул. Мой мир… Все нити, привязывавшие меня к жизни, оборвались. Мне больше не за что уцепиться. Когда ушел Алекс, я старалась отвлечься, и для этого были хороши любые средства – работа в кафе, квартира, Эвансы, ребенок. А теперь ничего этого у меня нет. Будущее, которое я нарисовала в своих мечтах, рассыпалось в тот же миг, когда я потеряла свою малышку. То были иллюзии… и ни капли правды.

В голове у меня туман, все вокруг происходит в замедленном темпе. Может, дело в таблетках, которые я принимаю, но я живу с ощущением бесконечного падения. Ну и пусть! Я даже не пытаюсь притормозить. Сегодня или завтра – должна же я куда-нибудь упасть? Главное, чтобы это произошло подальше отсюда, подальше от всех этих несчастий, которые я притягиваю к себе, как магнит!

По многу раз за день Жан присаживается на край моей кровати и заставляет меня поесть. И не сводит с меня встревоженных глаз.

– Погода сегодня отличная! Может, выйдем на улицу? Просто подышим воздухом…

Я даже не утруждаю себя ответом. Там, за пределами этой кровати и моей боли, – нет больше ничего. Так зачем куда-то идти? Тем более что я не уверена, смогу ли сделать хотя бы десяток шагов и не свалиться.

Иногда сквозь сон я слышу голос Бренды, но из комнаты не выхожу, поэтому не знаю, чудится мне это или нет. Сколько времени я тут? Неделю? Две? Было бы странно, если бы Бренда до сих пор была в Монреале. Особенно после того, как я буквально прогнала ее из палаты. Нет, наверное, мне все это мерещится…

И вот наступает день, когда мне перестают давать таблетки. По словам психолога, я уже в состоянии самостоятельно восстановить, пусть и постепенно, связь с реальностью. Не знаю, на чем основаны его выводы, но я не возражаю. У меня нет сил даже на то, чтобы потребовать еще таблеток. А жаль, потому что теперь я меньше сплю…

Я часто слышу, как Жан говорит по телефону, что мне уже лучше, но восстанавливаться я буду еще очень долго. В этом я не сомневаюсь… Мне кажется, что этого вообще никогда не произойдет. Может, я права, доктора ведь не имеют права говорить пациентам такие страшные вещи, верно? У них такая работа – видеть надежду там, где ее уже нет.

И еще мне кажется, что Жан начинает терять терпение. По его словам, он не думал, что все это так затянется, и не знает, что со мной делать, когда ему придется вернуться на работу, потому что меня в таком состоянии нельзя оставлять одну. А почему, собственно, нет? Я никуда не собираюсь уходить. Бо́льшую часть времени я даже не знаю, в квартире Жан или нет. Так почему он не может оставить меня в этой комнате? И на какое-то время забыть о моем существовании. Если я – обуза, пускай меня выбросят или упекут куда-нибудь! Интересно, существует ли специальное заведение для несчастных людей? Место, где я не докучала бы никому своими слезами.

Вечером, когда Жан входит ко мне с уставленным тарелками подносом, я говорю:

– Я могу переехать к себе, если хочешь.

– Что ты несешь? Ты даже поесть сама не можешь! И не мечтай о том, что я оставлю тебя без присмотра!

– Но ведь ты не знаешь, что со мной делать, – дрожащим голосом произношу я. – Я все слышала!

– Мне нужно бывать в магазине, но я это улажу. Любые проблемы решаются, Шарлотта. С понедельника за тобой будет присматривать медсестра. Она придет сюда.

– Не нужна мне медсестра! Я вполне могу оставаться одна.

– Ты и так слишком одинока, Шарлотта. Ты целыми днями сидишь в этой спальне! Если бы не необходимость принимать душ, ты бы, наверное, уже утонула в матраце!

– Ты устал возиться со мной, – печально констатирую я. – И я вижу, что стала для тебя обузой.

– Не говори так!

– Ты не понимаешь! Жан, я не уверена, что вообще когда-нибудь приду в норму…

И я снова начинаю шмыгать носом. Жан ставит поднос на прикроватный столик, садится на кровать, обхватывает меня руками за плечи и легонько встряхивает. Но голос у него грустный.

– Конечно же, ты поправишься! Шарлотта, я что, не понимаю, как тебе тяжело? Но вдвоем мы со всем справимся, понятно тебе? Постарайся увидеть светлую сторону…

Светлую сторону… А разве она есть? Я отвечаю таким сердитым взглядом, что Жан спешит развить свою мысль:

– Может, это было неправильно – оставить ребенка от Алекса? Вспомни, поначалу ты и сама не была уверена… А может, Алекс… ну, не захотел быть один? Может, это он теперь присматривает за малышкой?

– Заткнись! – шепчу я. – Я хотела этого ребенка! Все его хотели! И ты прекрасно знаешь, почему я его потеряла.

– Ты говоришь глупости! Алекс не стал бы тебя наказывать, ясно? Он не такой!

Мне хочется наорать на Жана, заявить, что на самом деле он совершенно не знает Алекса. Смог же тот предать брата и уехать, оборвав связи с семьей! А я – я в свою очередь предала его. И если шесть месяцев назад я не видела причин, по которым у меня могли отнять Алекса, то с моей дочерью совсем другой случай. Это – наказание за то, что я собиралась сделать аборт, за то, что не хотела ее с самого начала, и за то, что в конце концов совсем забыла Алекса.

Жан говорит, что время все расставит на свои места, что боль и гнев, которые сейчас меня душат, сойдут на нет. Я ненавижу фразы, к которым мы прибегаем, когда не знаем, что сказать. И все-таки надеюсь, что Жан прав… Все, о чем он меня просит, – подождать, а поскольку это единственное, что я в состоянии делать, я… жду.

Три недели, полтора месяца, два месяца и две недели… Мне до сих пор трудно вставать с постели, но Мари, медсестра, которую нанял для меня Жан, – настоящий прапорщик в юбке. Она будит меня в восемь утра, гонит в душ, а потом позволяет еще немного полежать. И в последнее время настаивает на том, чтобы я завтракала в кухне, за столом.

А еще Мари берет меня с собой, когда идет за продуктами в магазин, и просит, чтобы я составляла ей компанию, пока она готовит ужин. Мари постоянно щебечет: рассказывает о последних новостях, о погоде, о вчерашней премьере мюзикла… Я не поддерживаю разговор, но слушаю. Все-таки это лучше, чем просто наблюдать за тем, как она чистит картофель, или пялиться в потолок в гостевой спальне принадлежащей Жану квартиры. Как будто смотришь телевизор…

Психолог навещает меня дважды в неделю. Мы располагаемся в гостиной, и он задает мне вопросы. Не уверена, что от этого есть какая-то польза, но Жан настаивает на его визитах. Я думаю, психолог приходит только для того, чтобы проверить, не появились ли у меня суицидальные мысли или что-то в этом роде. Честно говоря, у меня не хватило бы смелости на самоубийство. Но Жан все же спрятал медикаменты – в его аптечке пусто. В ванной, в шкафчике, остался лишь комплект для оказания первой помощи и пена для бритья. Так что, если бы я действительно задалась целью себя убить, мне пришлось бы прибегнуть к какому-нибудь экстравагантному способу – перере́зать вены или наглотаться моющего средства. А на это я точно не способна.

Я вообще ни на что не способна – не могу даже родить ребенка, хотя стольким это удается! И мысли о собственной никчемности – не самое худшее: стоит мне выйти на улицу, и я всюду вижу детей и беременных женщин. Внутри у меня все переворачивается… Я смотрю в пол и жмусь к стене, следуя за Мари из одного продуктового отдела в другой. Это ужасно – думать, что мне не дано этого испытать. Ни сейчас, ни в будущем.

Я скучаю по своей малышке и не хочу ее забывать. Поэтому-то я и делаю все от меня зависящее, чтобы траур никогда не закончился…

С некоторых пор я снова читаю газеты – чтобы убить время и заодно убедиться в том, что Мари не выдумывает бог знает что, когда делится со мной новостями.

Вечером мы с Жаном вместе ужинаем в кухне. Он рассказывает, как прошел день. С ним всегда происходит что-то интересное, забавное, и только мне одной рассказать не о чем… Зима и начало весны – мертвый сезон для продавцов мотоциклов, но Жан уже активно готовится к лету. Выбирает, какие модели закупить, чтобы недели через две-три они уже поступили в продажу, показывает мне каталоги. Вот и сегодня вечером я слушаю его молча, пока случайно не бросаю взгляд на окно. И тут я понимаю, что на улице – весна!

– Сколько времени я здесь? – перебиваю я Жана. – В смысле – сколько времени я живу у тебя?

Вопрос его удивил. Жан щурится в раздумье, потом отвечает:

– Думаю, месяца три. Тогда был январь, а сейчас – последняя неделя марта.

Удивляясь, я считаю недели. Надо же! Я каждый день читаю газету, но на дату внимания не обращаю. А времени, оказывается, прошло немало. Унесло ли оно с собой мою тоску? Не могу сказать. Но, как бы то ни было, ощущение пустоты никуда не делось, оно прочно закрепилось у меня в животе.

– Так долго?

Это странно. Меня удивляет не столько смена времен года, которой я не заметила, сколько то, как долго я живу в квартире Жана. Внезапно у меня появляется чувство, словно я погружаюсь в настоящее – как будто моя голова какое-то время парила в облаках, а потом чья-то рука повалила меня на землю и держит…

– Ты делаешь успехи! Бываешь на улице почти каждый день, и Мари сказала, что сегодня ты помогала ей готовить.

Я пожимаю плечами. Что такого особенного я сделала? Наре́зала овощи? Помыла салат? Я смотрю в свою тарелку, вздыхаю.

– Это так.

– Значит, тебе и правда лучше? – спрашивает Жан и улыбается уже с большей уверенностью.

– Да.

Не могу сказать, правда это или нет, но мне самой хочется побыстрее прийти в себя, поэтому я киваю и мысленно цепляюсь за надежду, которую несут в себе эти простые слова. И впервые за то время, что я живу у Жана, я вдруг осознаю́, как много он для меня сделал.

– Скажи, ты, наверное, платишь Мари кучу денег?

– Это не твои заботы.

Удивительно! У меня вдруг появляется множество вопросов, которые до этого меня совершенно не волновали. И я снова перевожу взгляд на Жана.

– А что с моей квартирой?

– Она на прежнем месте, – шутит он. – Хочешь, съездим туда?

– Не надо. Хотя… Не знаю.

– Карл с Брендой… Они навели там порядок, вывезли игрушки и колыбель.

Видно, что Жану неловко мне все это говорить. Но я думаю не о вещах, а о людях, о которых он упомянул. Эти имена я не слышала уже очень давно. То есть их давно никто не произносил вслух – в мыслях же моих они присутствуют постоянно.

Пауза затягивается, и я снова берусь за вилку. И вдруг Жан говорит:

– Шарлотта, они часто звонят и спрашивают…

– Я ничего не хочу об этом знать! – быстро отвечаю я.

– Но ведь прошло столько времени! Может, ты могла бы…

– Я не могу! Еще слишком рано.

Мне больно даже думать о Бренде. Я отодвигаю тарелку и вжимаюсь в спинку стула, стараясь не заплакать.

– Ладно, забудь! Спешить некуда, – успокаивает меня Жан.

Я киваю, но без особой уверенности. Много недель подряд я прожила в своеобразной капсуле, отрезанная от мира, но теперь у меня такое ощущение, будто она лопнула.

Проходит неделя. Я меряю гостиную шагами, когда с работы приходит Жан.

– Как думаешь, мне продать квартиру? – с ходу задаю я вопрос.

Поглядывая на меня с любопытством, Жан кладет рюкзак на пол, снимает куртку и только тогда спрашивает:

– Почему ты хочешь ее продать?

– Не знаю… А разве это – не самое удачное решение? Я хочу сказать… Я все равно не смогу там жить.

– Ты это сегодня решила? – шутливым тоном интересуется Жан и скрещивает руки на груди.

– А зачем она мне? Не хочу, конечно, навязываться, но пока я живу у тебя, – зачем платить за квартиру, да еще и ежемесячные взносы в кондоминиум[9]? Я-то там не бываю! И вообще не уверена, что когда-нибудь смогу жить в этой квартире…

– Нужно об этом подумать.

Мари прощается и уходит. Наконец-то! Как только мы с Жаном остаемся одни, я меняю тему:

– С Мари тоже что-то нужно решить. Подозреваю, что услуги домашней медсестры стоят денег!

– Должен же кто-то за тобой присматривать!

– Но мне уже намного лучше, разве нет? И если продать квартиру, я смогу вернуть тебе все, что ты потратил.

– Шарлотта, что на тебя сегодня нашло?

– Ничего! Сама не знаю… Может, все дело в том, что Мари мне больше не нужна? И я не понимаю, почему ты должен за все платить! Я имею в виду… Я уже три месяца живу у тебя!

– Главное – что тебе стало лучше. Остальное не имеет значения.

Я не отвечаю. Молча иду за Жаном в кухню, где он берет себе бутылку пива. И не решаюсь посмотреть ему в глаза, когда задаю вопрос:

– Скажи, это они дают деньги? Эвансы?

Жан не спеша пьет свое пиво, и за это время я нахожу в себе силы посмотреть на него. Он как-то странно морщится, потом говорит:

– Бренда настояла, чтобы я нанял медсестру. Она хотела ухаживать за тобой сама, но когда стало ясно, что ничего не получится… Эвансы звонят два раза в неделю, даже когда мне нечего рассказать, когда нет никаких изменений! Узнаю́т, как ты, какая у нас погода и выходишь ли ты на прогулку. Бренда была так рада, когда узнала, что ты уже ешь в кухне и ходишь с Мари за покупками. А сегодня я ей рассказал, какой классный торт ты вчера испекла!

Я чувствую, как по щекам катятся слезы. Не уверена, что у меня хватит сил все это выслушать. И этот торт… Это ведь рецепт Бренды! Я вытираю щеки, стараясь не смотреть на Жана. Может, было бы проще, если бы мы больше никогда не вспоминали о Бренде и Карле? Если бы они вдруг исчезли, как и моя малышка.

– Шарлотта, они действительно тебя очень любят! И волнуются за тебя. И часто спрашивают, когда можно будет приехать… если ты готова их…

– Нет! Я не хочу, чтобы Эвансы приезжали! И не хочу, чтобы они беспокоились из-за меня. Ну почему они никак не могут понять, что все кончено? Что им нужно? У меня больше ничего нет!

И я снова заливаюсь слезами. Стою́, обхватив руками голову, – так, словно боюсь услышать еще что-нибудь, что причинит мне боль. Жан поджимает губы. Вид у него печальный, и я отвожу глаза. Ну почему бы им всем не оставить меня в покое где-нибудь в темном углу, почему бы не забыть обо мне?

– Шарлотта, послушай, Эвансы просто хотят тебе помочь…

– А я не хочу, чтобы они мне помогали! Пусть найдут себе другие занятия! Знал бы ты, как я жалею о том, что вообще рассказала им о ребенке… Что вообще с ними встретилась… Я только и делаю, что их разочаровываю!

– Чушь! Они все воспринимают по-другому! Эвансы тебя любят.

– Не хочу, чтобы они меня любили!

– И почему интересно?

– Потому что! – срываюсь я на крик.

И, пнув стул ногой, убегаю к себе в комнату и падаю на кровать. И почти весь вечер пла́чу. Ну почему, почему Бренда не хочет уйти из моей жизни? Неужели она не понимает, что у меня рвется сердце уже при мысли о том, что я услышу ее голос?

Может, когда-нибудь наступит день и я напишу Бренде письмо. Объясню, почему не могу с ней встретиться, почему мне нужно пережить все это в одиночку. И, конечно, попрошу прощения. Как глупо… И почему только я не сделала этого там, в больнице? Бренда окружила меня вниманием, а я – я даже не сумела позаботиться о ребенке, которого мне доверили. И в итоге – пустота… Все насмарку!

А еще – Карл. Даже несмотря на то, что я стараюсь не вспоминать о нем и думаю только о своих утратах, я знаю, что он все еще тут, в моем сердце. Особенно с тех пор, как я вернулась в реальность. Воспоминания накатывают внезапно, когда я дремлю или готовлю. Обычно в такие моменты я стараюсь думать о другом, но иногда достаточно просто закрыть глаза, чтобы вспомнить, как хорошо мне было в объятиях Карла. Впрочем, мне уже кажется, что наша с ним история закончилась давным-давно. И если моя жизнь в тот день остановилась, то его – продолжается. Ну и пусть! Так даже проще – наши с Карлом отношения тоже умерли. И спасать больше нечего.

На следующий день к приходу Мари я была уже на ногах. Изменить прошлое не в моих силах, но я точно знаю, что не хочу больше жить за счет Эвансов. Я должна оборвать с ними все связи, и пускай думают, что я уже пришла в норму. Единственный способ этого добиться – найти работу, вернуть им все, что я задолжала, и отказаться от услуг психолога и медсестры. Тут я вспоминаю, что в моей квартире до сих пор висит прикрепленный к холодильнику чек, выписанный Брендой. Если я отправлю его Эвансам, должны же они понять, что я больше ничего от них не приму?

Уже поздно и я вожусь у плиты, когда возвращается Жан. Он окидывает взглядом кухню.

– А где Мари?

– Ушла. Я выставила ее за порог.

– Что?

– Не знаю, сколько это стоит – держать в доме медсестру, но что мне известно наверняка – я не могу себе этого позволить. И не говори мне, что за все платят Эвансы! Я так не хочу, понятно? Пускай пришлют счет, я все оплачу́.

Тон у меня такой уверенный, что Жан некоторое время не находит, что сказать. Что ж, и прекрасно! Потому что я еще не закончила.

– Я решила продать квартиру и устроиться на работу. Думаю, варить кофе я не разучилась. Но на это может уйти какое-то время.

– О’кей, – бормочет Жан в изумлении.

– Скажи, можно мне будет… пожить у тебя? Ну, пока я не… Квартплату будем делить на двоих!

Моя последняя фраза как будто приводит Жана в чувство: он подходит и хватает меня за плечи.

– Да что с тобой сегодня такое? Ты прекрасно знаешь, что можешь жить со мной, сколько захочешь!

– Тогда нужно забрать из квартиры Алекса мои вещи. И отправить Эвансам чек. Я даже представить не могу, сколько я им должна.

Жан осторожно меня встряхивает.

– Им не нужны твои деньги! А вот если бы ты им позвонила, они бы обрадовались. Особенно Бренда. Когда я ей скажу, что сегодня ты сама приготовила ужин…

– Перестань! Жан, я не знаю, что именно ты рассказываешь Эвансам, но сделай так, чтобы они поверили, будто у меня все в полном порядке. Если понадобится, солги.

– Что ты несешь?

– Неужели ты не понимаешь, как это для меня тяжело? И что я хочу, чтобы Эвансы держались от меня подальше? И даже если бы я им позвонила, что, по-твоему, я должна им сказать? Что я сожалею о том, что потеряла ребенка? Черт побери, конечно, я об этом сожалею! Но это ничего не меняет!

По моим щекам снова текут слезы, и я отталкиваю обнимающие меня руки.

– Я видеть их больше не хочу, как ты не понимаешь? Зачем нам с ними встречаться? Если бы не моя беременность, Эвансы уехали бы после похорон и я бы никогда их больше не увидела. Алекс умер! Малышка тоже! Пускай Бренда и Карл живут своей жизнью у себя в Англии и дадут мне возможность изменить к лучшему мою жизнь! Я не смогу этого сделать, если они все время будут рядом. Это выше моих сил!

Я поворачиваю ручку на плите, потому что мои овощи пахнут как-то странно. Конечно, они подгорели! Черт… Я даже не способна самостоятельно приготовить ужин! Я сдвигаю сковороду с конфорки и захожусь рыданиями, словно наступил конец света.

– Я ни на что не гожусь!

– Шарлотта! Ты слишком торопишь события. Не надо…

Жан похлопывает меня по спине и предлагает заказать еду из ресторана.

– Чего бы тебе хотелось? Курицу? Или суши?

Я пожимаю плечами. Мне ничего не хочется. Ни есть, вообще ничего. Я выбираю суши, хотя даже не уверена, что помню, какие они на вкус. Все, что мне известно, – я снова могу их есть, потому что уже не беременна. И от одной мысли об этом мне опять становится грустно.

– Я хочу… вина!

Жан улыбается, кивает и тут же наливает мне бокал. Укоризненно цокает языком, когда я выпиваю его залпом, но я не прошу налить мне еще. Я вздыхаю, понемногу успокаиваясь.

– Думаю, мы могли бы собрать мои вещи в квартире Алекса…

– С этим можно немного подождать. Я не уверен, что это хорошая идея – оставлять тебя одну на целый день.

Я сердито хмурюсь.

– Я прекрасно себя чувствую!

– Ты слишком спешишь. Для начала докажи, что можешь справляться со всей домашней работой. Если все пойдет хорошо, на будущей неделе займемся твоим переездом. И, если ты не передумаешь, мы продадим квартиру Алекса. Потом ты найдешь себе работу. Но при одном условии.

– Что это за условие? – тут же спрашиваю я.

– Ты будешь ходить к психологу два раза в неделю.

Я закусываю губу.

– А сколько это стоит?

– Нисколько! – сердится Жан.

После недолгих раздумий я прихожу к выводу, что этих трат не избежать. Для себя-то я решила, что со всеми этими глупостями – психолог, медсестра – покончу уже на этой неделе, но… не вышло. Я кивком выражаю согласие, хотя все еще пытаюсь торговаться:

– Я хочу, чтобы ты перестал общаться с Брендой.

– Почему?

– Потому что она тоже должна поставить точку и двигаться дальше. Вот почему!

Жан все еще смотрит на меня вопросительно. Наверное, сомневается, что я ответила откровенно. Но доля правды в моих словах есть, поэтому я продолжаю:

– Я пытаюсь вернуться к нормальной жизни, понятно? Думаешь, у меня это получится, если мать Алекса все время будет напоминать о себе? Мне становится плохо от одной мысли о том, что она тебе звонит. Как будто я должна прийти в себя к определенному сроку… Это на меня давит!

– Я могу попробовать ей все это объяснить.

– О’кей! И еще… поблагодари от меня Бренду. И скажи, что я верну все, что на меня истратили. И что мне… что я чувствую себя лучше… и я ей напишу. Не знаю когда, но обязательно напишу. Может, в следующем году или… Не могу сказать точно.

Грустная улыбка, с которой Жан меня слушает, мне совсем не нравится. А потом он спрашивает:

– А почему бы тебе самой ей не позвонить?

– Потому что мне страшно, – отвечаю я. – Я снова свалюсь с небес на землю, и мне снова будет плохо. Ну почему, почему люди всегда хотят разделить с кем-то свое горе? Я устроена по-другому – мне это не нужно. Это слишком больно. У меня и так хватает бед. Своих собственных!

После этой тирады я снова рыдаю. Жан обнимает меня, ласково приговаривает:

– Будем решать проблемы постепенно, ладно?

– Ладно…

– Я с тобой. Я тебя не брошу…

– Я знаю. Спасибо, Жан!

Глава 20

Звонок из Саутенда

Снег тает, и это – верный знак, что время идет, даже если я этого и не замечаю. На смену мягкой весне скоро придет лето и принесет нам кратковременную жару. Дождаться не могу! Мне уже осточертел этот вездесущий холод.

В это трудно поверить, но дни, которые казались мне бесконечно длинными, последние три недели пролетают, как один миг. Наверное, это потому, что я нашла чем себя занять: по утрам готовлю Жану завтрак и убираю в доме, а потом еду к себе на квартиру, где я уже почти все распродала. То немногое, чем я дорожу, я перевезла к Жану. Грустно, но эти вещи уместились в трех картонных коробках: важные документы, фотографии (в их числе и снимок с моего УЗИ, над которым я часто проливаю слезы), подаренная Карлом мягкая игрушка-жираф, письма от Бренды, которые я так и не решилась вскрыть. Может, когда-нибудь я соберусь с духом и прочту их. Когда-нибудь, но не сейчас. Я еще слишком ранима, я это чувствую. И пла́чу чуть ли не ежедневно. Слезы сами льются из глаз, стоит мне увидеть беременную женщину, коляску, мягкую игрушку, счастливую семейную пару или фотографии из дальних поездок…

Вечером я готовлю Жану ужин. С тех пор как я начала это делать, меня не покидает ощущение, что я – его мать. Я заставляю его есть овощи и суп, не разрешаю пить слишком много пива. Думаю, Жана это раздражает, но он молчит. Еще ему хочется, чтобы я поскорее нашла работу, хоть он и говорит, что я пока к этому не готова. Но мы с ним часто обсуждаем эту тему, и Жан уверяет, что у меня все получится.

Сегодня вечером, подав десерт, я протягиваю Жану конверт. Он поднимает на меня глаза.

– Что это?

– Подарок! Я должна была сделать это с самого начала.

Он берет конверт, вынимает стопку бумаг и снова смотрит на меня.

– Документы на «Motorama»?

– Именно! Алекс хотел бы, чтобы магазин полностью отошел к тебе, я в этом уверена. Тем более что я в ваших мотоциклах ничего не смыслю.

– Но это – твоя доля прибыли! Она пока что небольшая, но все-таки! Ты могла бы…

Я жестом прошу его замолчать, заставляю себя улыбнуться.

– Я продала квартиру. Пусть и не за ту цену, на которую рассчитывала, но и это неплохо. И я подумала, что часть денег можно отправить в Англию…

Лицо Жана мрачнеет.

– Им не нужны эти деньги, Шарлотта! Бренда была категорична в этом вопросе.

– Они платили мне за то, чтобы я… Но его больше нет и…

Я не могу заставить себя произнести слово «ребенок».

– Эвансы отдали тебе все, что принадлежало Алексу. Это была не их квартира, и это не их деньги!

– Я спала с Карлом, – прямолинейно напоминаю я. – Если бы Алекс был жив, он, конечно же, сделал бы так, чтобы мне не досталось ни су[10]! Я уверена, он хотел бы, чтобы я отдала все его матери.

Над столом повисает молчание. Я спешу набить рот тортом, который испекла сегодня после обеда, но не потому, что мне хочется его съесть, а чтобы не заплакать.

Я еще не затрагивала тему развода. С Карлом меня до сих пор связывают супружеские узы. Но как разорвать их, не привлекая к этому его? Адвокат сказал мне, что без согласия второй стороны на это уйдут месяцы, а я не уверена, что смогу столько ждать. Мне хочется покончить с этим раз и навсегда, изгнать Эвансов из своей жизни. И вместе с тем я не могу найти в себе хотя бы грамм смелости, чтобы позвонить Карлу. Я боюсь этого разговора, боюсь, что его голос всколыхнет во мне что-то… Поэтому-то я и хочу, чтобы Жан помог мне разобраться в юридических тонкостях.

Когда раздается телефонная трель, я вздрагиваю. Жан встает. Он всегда сам берет трубку.

Я как раз разделяю вилкой на кусочки свою порцию торта, когда Жан зовет из коридора:

– Шарлотта! Это Карл.

Сто́ит мне услышать это имя, как я закрываю глаза и качаю головой. Мне страшно. Я не желаю ничего знать. Не желаю с ним разговаривать.

– Бренда в больнице. Ей очень плохо. И она хочет тебя видеть.

У меня возникает желание заткнуть уши, но поздно. Ноги уже стали ватными, и я задеваю угол стола, когда бегу к Жану в коридор.

– Только не говори, что она может… – произношу я скороговоркой.

– Я не знаю.

Жан протягивает мне трубку, но я пячусь с таким видом, словно она может меня обжечь. Я чувствую, что по щекам у меня снова катятся слезы. Мне хочется стукнуть кулаком о стену, проклиная жизнь, которой все никак не надоест меня мучить. Зачем Карл мне звонит? Была б моя воля, я бы предпочла ничего этого не знать.

– Шарлотта, тебе нужно поехать!

– Я не могу.

Я задыхаюсь, и мне приходится опереться о стену. Хочется упасть на пол и свернуться в комок… Жан подносит трубку к уху, извиняется перед Карлом и просит его подождать, потому что у меня шок. И передает мне его слова: Бренду готовят к операции, и Карл хотел бы иметь возможность сказать ей, что я в пути, чтобы его матери было на что надеяться. Жан умоляет меня взглядом, и в конце концов я соглашаюсь взять трубку.

– Карл, это я.

Голос на том конце провода неожиданно звучит хрипло:

– Шарлотта?

– Скажи, что Бренда поправится! – прошу я.

– Я не знаю… Она хочет видеть тебя.

Его голос дрожит, слова переворачивают мне душу. На заднем плане слышится усиленный громкоговорителем женский голос, и я понимаю, что Карл звонит из больницы. Я прижимаюсь спиной к стене, чтобы не свалиться:

– Я вылетаю первым же самолетом. Скажи Бренде, что я скоро, о’кей?

Карл вздыхает с облегчением, и я слышу, как он всхлипывает. Мне безумно хочется оказаться сейчас рядом с ним и хоть как-то его поддержать, но нас разделяет чуть ли не полмира. Я говорю, что лечу первым рейсом, что ему нужно быть сильным и что скоро я приеду. Это, конечно, вранье, потому что перелет длинный, но бывают моменты, когда нужно хоть что-то говорить – не важно что.

Когда связь обрывается, я даю волю слезам и стучу кулаком в стену. Жан поглаживает меня по плечу и говорит, что я поступила правильно и все будет хорошо.

– Замолчи! Как ты можешь это знать? – злюсь я.

– Нужно надеяться на лучшее, Шарлотта.

– Надеяться? После всего, что я пережила? Думаешь, у меня осталась хоть капля надежды? Ничего не осталось! У меня в душе пусто! Неужели ты еще не понял? И чем я в таком состоянии могу кому-то помочь?

Он обнимает меня за плечи.

– Ты должна найти в себе силы, Шарлотта, ведь Бренда и Карл были с тобой, когда тебе было плохо. Теперь твоя очередь. За последний год тебе тоже здорово досталось, но это – жизнь, ничего не поделаешь. Умирают и старики, и молодые. Всех это ждет рано или поздно. И Бренду тоже. Может, не сейчас, но и с ней это когда-нибудь случится. Подумай, действительно ли ты хочешь порвать с Эвансами? Потому что, если ты сядешь в этот самолет, тебе придется быть сильной. Надежда – вот что нужно им сейчас больше всего!

Я киваю, хотя его слова меня ошарашили. Жан подталкивает меня к двери в мою комнату и говорит уже мягче:

– Собирайся, и поедем в аэропорт.

Никогда еще я не собирала чемодан и не выходила из дому так быстро. Жан только-только успел зарезервировать мне билет на ближайший рейс, а я уже сижу у него в машине…

Думаю, я за всю свою жизнь не молилась так много, как во время этого перелета из Монреаля в Лондон. Я прошу помощи у всех, кто может меня услышать, – у Господа, у Алекса, у жизни, у ангелов небесных… Обращаюсь с мольбой к своей матери… Я потеряла Алекса и малышку, но Бренда – Бренда должна выкарабкаться!

Я так и не написала ей письмо с извинениями, будь оно неладно! Упустила свой шанс поблагодарить ее за все, что она для меня сделала! А ведь для меня это важно – чтобы Бренда знала: я отказалась видеть ее там, в больнице, не потому, что злилась на нее, а потому, что не хотела обременять еще и своим горем. Думала, так ей будет легче… Идиотка! Разве было бы мне самой легче, если бы кто-то поступил так со мной после смерти Алекса?

Я молюсь о том, чтобы прибыть на место вовремя, чтобы Бренда не умерла, чтобы мои молитвы были услышаны и чтобы Карлу хватило сил и выдержки. Мне кажется, что время стоит на месте, и я начинаю все сначала. Может, так это и работает? Чем настойчивее мы о чем-то просим, тем проще Господу понять, что нам по-настоящему этого хочется…

Пройдя таможенный досмотр, я впадаю в панику: я понятия не имею, как добраться до Саутенда. Может, арендовать машину? Я как раз ищу в кармане кредитную карту, когда замечаю мужчину в черной фуражке, который держит над толпой табличку с моим именем. Выясняется, что его наняли для того, чтобы он отвез меня прямиком в больницу. Он рассказывает мне о Бренде: ее уже перевезли из операционной в палату и состояние у нее стабильное. Она спит.

Я благодарю Господа и всех его ангелов, к которым обращалась, пока была в самолете. Мои молитвы все-таки были услышаны! И на этот раз надежда есть. По-другому просто не может быть…

Мой шофер звонит в больницу предупредить, что мы едем, а потом сообщает, что состояние Бренды не ухудшилось. Я трясусь от волнения, когда машина останавливается перед огромным зданием, но как только вижу у входа Карла, напряженного и прямого, как шест, мне становится еще хуже. Он подходит к машине, открывает дверцу и с натянутой улыбкой благодарит меня за то, что я приехала.

– Как Бренда?

– Спит. Придется подождать.

– Хорошо.

Шофер вынимает из багажника мой чемодан. Карл подхватывает его и ведет меня в холл. Он шагает быстро, молча. Лицо у него усталое.

– Когда Бренда попала в больницу?

– В воскресенье.

Меня так и подмывает спросить, почему он не позвонил мне раньше, но… я просто не могу этого сделать. Разве не я сама попросила, чтобы Эвансы вычеркнули меня из своей жизни, разве не я сама старалась их забыть? Карл и не обязан был мне звонить. Бренда могла умереть, а я бы об этом даже не узнала! И если бы она не захотела меня увидеть, позвонил бы он мне вообще? Не знаю, но, возможно, и нет. Зачем?

Лифт поднимает нас на шестой этаж, и как только мы выходим в коридор, я говорю шепотом:

– Спасибо, что позвонил.

Карл нервно улыбается и ничего не отвечает. И меня это вполне устраивает.

Перед дверью в палату Бренды я останавливаюсь. Мне снова страшно. Я собираю выдержку, какая у меня еще осталась. Карл заглядывает в палату, потом поворачивается ко мне и говорит:

– Она спит. Подождешь здесь или?..

– Лучше я побуду с ней. А ты, может, пока отдохнешь? Поезжай домой, прими душ, поспи…

Карл морщится, взглядом показывает на окошко в двери, через которое видно лежащую на кровати Бренду.

– Посижу пока тут. Я не хочу никуда ехать. Если она проснется…

– Я тебя сразу позову.

И я по памяти называю номер его мобильного. Карл смотрит на меня с удивлением.

– Может, выйдешь на воздух? Отдохнешь? – продолжаю уговаривать его я. – Я никуда не уйду, обещаю.

Мне хочется пошутить, что и идти-то мне, собственно, некуда, но я понимаю, насколько Карл сейчас расстроен: любая фраза, произнесенная невпопад, может задеть, обидеть его. И соглашается он скорее потому, что хочет сделать мне приятное. Обещает, что через час вернется. Глядя, как Карл потирает щетину на подбородке, я замечаю, что побриться в его интересах: когда Бренда проснется и застанет сына в таком виде, она его непременно отругает. Мне все-таки удается выманить у Карла улыбку, но в глазах у него по-прежнему стоят слезы.

– Ты побудешь с ней? Никуда не уйдешь? – спрашивает он.

– Конечно! Не оставлю ее одну ни на секунду, можешь не волноваться.

Я подхожу, чтобы погладить его по щеке. Карл задерживает мою руку, в его глазах – благодарность. Он не говорит этого вслух, но я понимаю, чего он боится – что его мать придет в себя, а рядом никого нет. И что она может умереть в одиночестве. Я знаю об этом, потому что пережила это с Алексом. Когда чувствуешь себя виноватой за то, что отлучилась в туалет, и боишься пропустить малейшее колебание кривой на экране… И я еще раз повторяю, что не отойду от кровати ни на шаг, что Бренда скоро проснется и все будет хорошо. Странно произносить слова, которые в свое время мне было так неприятно слышать, но больше в голову ничего не приходит.

Карл отпускает мою руку, говорит, что скоро вернется и чтобы я позвонила, если будут хоть какие-то изменения. Я смотрю ему вслед, пока он не скрывается в лифте. Потом беру свой чемодан, поворачиваюсь лицом к двери, набираю в грудь побольше воздуха и вхожу.

Меня ждет зрелище, знакомое до мелочей. Несколько месяцев назад я уже переживала все это – с Алексом. Бренда лежит на кровати, на теле у нее – датчики, подключенные к монитору возле кровати. Единственное отличие – она дышит самостоятельно и ее лицо не закрыто повязкой. Какое-то время я стою на пороге, рассматривая обстановку, медицинские приборы, пока мой взгляд наконец не обращается к Бренде. Такое впечатление, что, прежде чем подойти к ней, сначала мне нужно было убедиться в том, что в палате все в порядке.

Я сажусь на стул для посетителей и с минуту смотрю на руку Бренды. Потом собираюсь с силами и сжимаю ее в ладонях. Бренда не реагирует на прикосновение, и я шепчу:

– Бренда, здравствуйте! Это я, Шарлотта! Я приехала!

Мне на глаза наворачиваются слезы, и я, всхлипывая, придвигаю стул поближе к кровати. Подношу руку Бренды к своей щеке, поглаживаю ее пальцы и тихонько повторяю то, что только что произнесла. А потом говорю, что она обязательно должна проснуться и выслушать меня, потому что мне так много надо ей сказать. Не знаю почему, но я боюсь, что времени у нас мало и Бренда может сыграть со мной ту же злую шутку, что Алекс сыграл с Карлом, – то есть внезапно умереть. Что ж, тем хуже для меня: придется рассказать ей все прямо сейчас.

Торопливо и сбивчиво я объясняю, какое это для меня горе – потерять ребенка; я люблю ее, Бренду, и не хочу, чтобы она умирала; вычеркивая ее из своей жизни, я пыталась избавить ее от лишней боли; все мои мысли были заняты малышкой, и я не хотела, чтобы страдал кто-то еще. Я рассказываю Бренде о своих сожалениях, которых ох как много; что я так и не догадалась признаться ей в том, что она была мне как мать; что нужно было все-таки написать ей это растреклятое письмо, потому что, если Бренда умрет, я буду злиться на себя до конца своих дней, хоть мне и без того несладко… Поэтому она обязательно должна жить, она так нужна Карлу. И мне тоже… Звучит нелогично, потому что последние несколько месяцев я не хотела общаться с Брендой, и все-таки это правда. Я не хочу, чтобы она умерла! Она должна жить. Должна побороть свой недуг!

И вдруг я чувствую, как трепещут ее пальцы. Вздрагиваю, всматриваюсь в ее черты.

– Бренда!

Не знаю, радует меня этот неуловимый жест или пугает, но я пожимаю ее руку в ответ. Я говорю:

– Бренда, это я! Я с вами.

Она поворачивает голову, стонет, открывает глаза и ищет меня взглядом. Движения у Бренды замедленные и даются ей с трудом. Ее губы раскрываются, словно она хочет заговорить, пальцы пытаются ответить на пожатие.

– Шарлотта! – произносит она.

– Я тут!

Я прижимаю руку Бренды к щеке и снова рыдаю – на этот раз от радости. Она улыбается. Или мне просто так кажется – видно, что ей трудно выражать эмоции, и в конце концов получается только болезненная гримаса. Голос Бренды едва слышен, дышит она с трудом. И все-таки пытается говорить:

– Шарлотта, я… Прости меня!

– Нет, это я должна просить прощения! Я сама во всем виновата. Мне просто было слишком… больно.

– Знаю.

– И я боялась, что…

– Не надо. Я понимаю.

Думая, что Бренда хочет, чтобы я замолчала, я так и делаю. Она гладит меня по щеке, но мне приходится поддерживать ее руку, потому что для нее это еще слишком тяжело. Бренда шепчет, что рада моему приезду, это такой приятный сюрприз. Я пла́чу, потому что все равно не могу высказать все, что у меня на сердце.

– Ты со мной, и это – самое главное, – произносит Бренда.

Проходят минуты. Я знаю, что должна позвонить Карлу, но не могу ни отвести от Бренды взгляд, ни отпустить ее руку. Чрезвычайно глупо с моей стороны, но я боюсь, что она уйдет навсегда, если я разожму пальцы. И я твердо настроена быть рядом с ней, что бы ни случилось – как будто моего присутствия достаточно, чтобы удержать ее в этом мире.

Мы понимаем друг друга без слов, но вот Бренда нарушает молчание:

– А где Карл?

– Я отправила его отдохнуть.

Свободной рукой я тянусь к мобильному, но Бренда меня останавливает. Голос у нее слабый, говорит она медленно, но даже сейчас ей удается улыбнуться:

– Пускай поспит. Умирать я пока не собираюсь. И никуда не убегу, пока он не приедет.

Я глотаю слезы, прижимаюсь головой к ее плечу. Бренда перебирает мои волосы. Думаю, ей хотелось бы их погладить, но не хватает сил. Я накрываю ее руку ладонью и, пряча глаза, шепчу:

– Бренда, простите, что я не смогла сохранить ребенка.

– Чш-ш, не надо.

– И за Алекса простите. И за Карла. И за то, что я не звонила…

– Не надо об этом. Ты приехала, и все теперь будет хорошо.

Ее слова – бальзам для моего истерзанного сердца. Я рыдаю, уткнувшись в подушку Бренды, удерживаю ее руку возле своей головы, умоляю не бросать меня. Быстро, словно опасаясь, что времени может не хватить, я говорю, что люблю ее, и что она – единственная родная душа, которая у меня осталась, и что я не успела написать ей письмо, но хочу, чтобы она знала о моих чувствах.

Бренда тихонько смеется, потом спрашивает, о чем бы я хотела сообщить в своем письме. Но я боюсь рассказывать, потому что это может выглядеть как прощание, поэтому сажусь прямо и говорю, что обязательно все изложу на бумаге. И очень скоро. Но если Бренда хочет это прочесть, ей придется побороться за свою жизнь. Она отвечает, что не собирается умирать; она знает, что нужна мне, и не хочет со мной расставаться. Потом говорит шепотом, что теперь я – ее доченька… У меня из глаз снова бегут слезы, и я глотаю слова, которые рвутся на волю. Бренда слишком добра ко мне, а я – я не заслуживаю такой любви!

Я смотрю на часы и думаю о Карле. Надеюсь, ему удалось хоть немного отдохнуть… Бренда замечает мой взгляд и тут же впадает в беспокойство:

– Ты побудешь еще?

– Я никуда отсюда не уйду, – обещаю я.

– Я имела в виду… в Англии?

– Не знаю…

Она понимающе кивает, но я спешу уточнить:

– Бренда, я буду с вами столько, сколько понадобится. Вещей и одежды я, конечно, захватила не много, но как только вы поправитесь, мы вместе совершим набег на магазины. Согласны?

Она улыбается уже увереннее и пожимает мне пальцы.

– С удовольствием!

И знаком показывает, чтобы я опять прилегла на подушку, что я и делаю. В палате снова становится тихо, но мне есть к чему прислушиваться. Я прижимаюсь ухом к плечу Бренды и улавливаю размеренное биение ее сердца. И я от души надеюсь, что, когда вернется Карл, оно все так же будет биться.

Глава 21

Письмо

За те двадцать минут, которые я провела с Брендой, я немного успокоилась, но с приходом доктора это спокойствие улетучивается. Он называет свое имя и должность, а я из страха, что меня прогонят, спешу заявить, что я – жена Карла и присматриваю за Брендой, пока мой муж отдыхает. Доктор улыбается и говорит, что Карл действительно нуждается в отдыхе: с тех пор, как его мать попала в больницу, он практически не отходит от нее.

Я наблюдаю за тем, как доктор осматривает Бренду, которая снова проснулась. Он проверяет состояние ее глаз, измеряет давление, поправляет закрепленные на теле датчики, задает массу вопросов и терпеливо дожидается ответа на каждый из них. Бренда говорит, что ей тяжело дышать. Доктор успокаивает ее на этот счет, заверяет, что ее состояние улучшилось и прогноз – самый оптимистичный. Она переводит взгляд на меня и говорит, что надеется в скором времени поправиться. Сквозь слезы я вижу, что доктор мне улыбается. Наверное, он догадывается, как я обрадована и взволнована, потому что кладет руку мне на плечо и обещает, что скоро они с медсестрой заглянут к нам снова.

Не проходит и трех минут после его ухода, как в палату входит Карл. Лицо Бренды светлеет, и она указывает на меня взглядом, а потом произносит:

– Посмотри, кто приехал!

– Я же тебе говорил…

– Я думала, ты меня обманываешь.

Карл присаживается по другую сторону кровати и целует мать в лоб. Улыбка у него при этом встревоженная. Потом он поднимает глаза на меня.

– Давно она проснулась?

Я даю подробный отчет: описываю, как Бренда очнулась в первый раз, повторяю слова доктора о том, что состояние пациентки обнадеживает, но нужно сделать еще кое-какие анализы. Карл кивает, и его внимание снова обращается к матери. Когда он говорит, что это – прекрасные новости и что ей ни в коем случае нельзя волноваться, выражение лица у него уже более спокойное.

– Это не я волнуюсь, а ты!

Карл улыбается. Да, он сам не свой из-за волнения, и я прекрасно понимаю почему. Бренда – единственный родной человек, который у него есть. А я… я на себе испытала, каково это – потерять то немногое, что имеешь. Мама, Алекс, моя малышка… Я не только понимаю, но и разделяю опасения Карла. Мне тоже не хочется, чтобы Бренда нас покинула.

Может, следовало бы дать матери и сыну возможность побыть наедине, но я так устала, что не могу встать со стула. Наверное, в этом виноваты смена часовых поясов и пережитый страх. И я остаюсь на месте и наблюдаю за тем, как Бренда успокаивает Карла. Каждое движение все еще дается ей с трудом, но она тянется, чтобы погладить его по щеке. Он помогает ей, поддерживает руку матери, подносит ее к своему лицу. Бренда спрашивает, удалось ли ему поспать, – выглядит он по-прежнему скверно. Карл смахивает слезу и кивает.

– Да, мамочка, я спал.

– Ты должен выспаться как следует.

– Ты меня знаешь! Я беспокоился… В общем, мне проще поспать тут.

– Я нормально себя чувствую, Карлтон!

– Не спорь со мной, – настаивает он.

Бренда смотрит на меня.

– Шарлотта со мной. Теперь все будет хорошо, правда?

– Конечно.

Я растерянно улыбаюсь, беру ее протянутую руку, пожимаю. Бренда говорит сыну, что меня нужно отвезти домой, ведь я устала после перелета, а еще меня нужно хорошо кормить, потому что я очень похудела. Я удивляюсь, что она это заметила. Может, это и задумывалось как шутка, но никто не смеется. Ни Карлу, ни мне не хочется расставаться с Брендой. Но она упрямится, напоминает, что скоро придет врач, чтобы провести необходимые манипуляции. Глядя на Карла, она говорит:

– Я не собираюсь умирать, понятно? Мне еще нужно прочитать письмо Шарлотты.

Он вопросительно смотрит на меня блестящими от слез глазами, но я не нахожу в себе сил рассказать ему эту историю с письмом. Я даже не могу пошутить по поводу того, что Карл все-таки побрился.

Я вздрагиваю, когда в дверь стучат. Это сестра Бренды Марта. Карл зна́ком приглашает ее в палату. После обмена приветствиями я уступаю ей свой стул. Марта приобнимает меня за плечи и говорит, что рада меня видеть, а потом выражает соболезнования по поводу моей утраты. Я сдерживаю слезы, но это требует больших усилий. Я не ожидала, что Марта знает о том, что малышки больше нет…

Она обнимает Карла и говорит, что рассчитывает побыть с сестрой до вечера. Она захватила с собой отличный роман и почитает его Бренде, а он тем временем пускай едет домой и поспит. Бренда соглашается, твердит, что все будет хорошо и что она теперь не одна. Видя, что сын колеблется, она принимает суровый вид. Я невольно улыбаюсь: голос у Бренды слабый, но тон, как всегда, не допускает возражений. В конце концов Карл соглашается – чтобы не расстраивать мать, я это чувствую. Если бы речь шла только о нем, Карл наверняка бы остался, но он встает и жестом предлагает мне следовать за ним, предварительно пообещав матери, что к ночи вернется.

В машине мы едем молча, не глядя друг на друга. Карл везет меня к себе, а не к Бренде, потому что там вчера обосновалась Марта, но если я против, стоит только сказать… Я отвечаю, что мне все равно. Я настолько устала, что могу рухнуть и заснуть где угодно.

Я вхожу следом за Карлом в квартиру. Наше молчание, похоже, его стесняет. Он говорит, что переберется в гостевую комнату, потому что из его спальни вид лучше. Я могла бы ответить, что сейчас это не имеет никакого значения, но я слишком утомлена для словесных перепалок. Об этом можно поговорить и завтра.

Карл вводит меня в свою спальню, оставляет чемодан возле кровати и смотрит на меня. Я подозреваю, что выгляжу ужасно, поэтому начинаю извиняться:

– Знаю, вид у меня жуткий. Я смертельно устала.

– Может, поешь?

– Нет. Лучше посплю. А ты? Что ты будешь делать?

Он пожимает плечами.

– Подожду… Сварю суп. Мне нужно чем-то себя занять. Все равно в больницу я смогу вернуться только к вечеру. Так что, если проснешься, а меня не будет, не беспокойся. Я буду там. И завтра утром за тобой заеду.

– Хорошо.

Карл окидывает комнату взглядом. Мне кажется, что он ищет повод поскорее уйти. Но нет – Карл переплетает руки на груди, опускает глаза и неуверенно спрашивает:

– Шарлотта, ты в порядке?

– Да, – просто отвечаю я.

Подозреваю, что он имеет в виду мои преждевременные роды, а не состояние здоровья в целом, но у меня нет сил обсуждать эту тему, поэтому я говорю:

– Я рада, что Бренда очнулась и что я… что я тут.

– Она так хотела с тобой увидеться!

Карл переводит взгляд на меня, натянуто улыбается и предлагает опустить шторы. Я возражаю. Говорю, что хочу заснуть, глядя на море, и что я очень устала и темнота мне не нужна. Он качает головой, замирает в нерешительности, но потом все-таки направляется к выходу. На пороге оглядывается:

– Спасибо, что приехала, Шарлотта.

– Спасибо, что позвонил.

Карл пытается снова улыбнуться, потом закрывает за собой дверь. Я вздыхаю, какое-то время смотрю в окно. Когда чувствую, что ноги меня уже не держат, снимаю брюки и залезаю под одеяло. Ощутив исходящий от подушки знакомый запах, вздыхаю и проваливаюсь в сон.

Проснувшись, я вижу, что на улице еще не стемнело, хотя дело явно идет к ночи. Я сажусь на постели, смотрю в окно. На часах – двадцать сорок пять. Мне ужасно хочется есть. Я выбираюсь из постели, иду в кухню. Свет не включен, и мне приходится щуриться, чтобы хоть что-то рассмотреть.

– Уже встала? – спрашивает сидящий на стуле Карл.

В комнате сгущаются вечерние сумерки.

– Ты еще не уехал?

– Пока нет. Марта позвонила и попросила, чтобы я сменил ее в одиннадцать вечера.

– У них там все в порядке?

– Да. Марта говорит, что мама почти все время спит, но зато уже хорошо поела. Мама рассказывала Марте о тебе. Она так рада, что ты приехала.

У меня теплеет на сердце, и я улыбаюсь. Бренда радуется, что я рядом, в то время как сама я прогнала ее тогда, в монреальской больнице…

– Выспалась? Есть хочешь? Я сварил суп.

Я смотрю на кухонный стол и не без робости признаюсь:

– Если честно, просто умираю от голода.

Карл встает, чтобы налить мне тарелку супа, а я устраиваюсь за столом и не свожу с него глаз.

– А ты? Ты хоть немного поспал?

– Нет. Я чувствую себя нормально, только когда я в больнице. Все время боюсь, что зазвонит телефон… и мне скажут…

– Да, я понимаю.

– Я останусь там на ночь.

– Будешь спать сидя?

Он ставит на стол мою тарелку и, не глядя на меня, пожимает плечами.

– Если что-то случится, я хотя бы буду рядом.

Я поднимаюсь, подхожу к Карлу и кладу руку ему на плечо.

– Я поем, приму душ, и мы поедем в больницу вместе. Тебе в таком состоянии нельзя садиться за руль. К тому же вместе нам будет спокойнее.

– Ты хочешь остаться на ночь в больнице? Даже не думай!

– Почему? Я приехала ради Бренды. А здесь, у тебя дома, какая от меня польза?

– Ты приехала – это уже много.

Карл достает из ящика ложку. Я беру ее и принимаюсь за суп, даже не присев. Карл зна́ком предлагает выйти с ним на террасу, говорит, что на улице очень хорошо. Я наливаю в тарелку еще супа и иду за ним. Устраиваюсь за маленьким столиком, вдыхаю морской воздух, смотрю на горизонт.

– Красота! – произношу я.

– Да, действительно…

Я быстро орудую ложкой, наслаждаясь безмятежностью момента. Карл молчит. И тоже смотрит на море. Не могу сказать, оказывает ли на него это зрелище тот же эффект, что и на меня, но я нахожу, что оно одновременно завораживает и умиротворяет.

– Не знаю, как тебя благодарить… ну, за то, что приехала, – вдруг говорит Карл. – Я был уверен, что ты скажешь «нет».

– Врать не буду, я ужасно испугалась. И оказалось, что самое трудное – это собраться и сесть в самолет. Я боялась… я ужасно боялась, что сердце Бренды не выдержит… Самолет летит так долго, и я могла опоздать…

Страх, терзавший меня все время, пока самолет был в небе, вдруг всплывает в памяти, и я судорожно сглатываю, прежде чем заговорить снова. На Карла я стараюсь не смотреть.

– Карл, мне стыдно за то, что я так себя вела. Ну, после того как…

Мне не хочется заводить разговор о своих преждевременных родах, поэтому я спешу добавить дрожащим от волнения голосом:

– Я решила для себя, что напишу Бренде письмо, когда… когда все более-менее наладится. Попрошу прощения, объясню… Что-то в этом роде… Но мне и в голову не приходило, что может быть слишком поздно.

– Сейчас главное, что маме лучше. И что ты приехала. Для нее это очень важно.

– Да, понимаю.

Я невольно закусываю губу, ведь Карл ясно дал понять, что содержание моего письма представляет интерес только для Бренды. Неужели он забыл о том, что между нами было? Что не все еще сказано и пережито…

– Тебе не обязательно писать письмо моей матери, ты можешь просто с ней поговорить.

Я пожимаю плечами. Не уверена, что смогу связно описать свои чувства после потери ребенка. С Жаном мы решили никогда больше об этом не говорить, чтобы этот болезненный эпизод побыстрее забылся. Спрятать его в самый дальний уголок памяти и больше никогда туда не заглядывать…

И как объяснить Бренде, что я сожалею о случившемся? Что я обидела, оттолкнула ее, не смогла родить ребенка, не сохранила верность Алексу, и это наверняка моя вина, что малышка не захотела, чтобы у нее была такая мать… Да и имею ли я право все это ей рассказывать? Может, проще закрыть прошлое, как книгу, и начать все с нуля? Но я уже не уверена, что знаю, как это сделать…

– У меня до сих пор бардак в голове, – шепчу я.

Карл молчит и напряженно вглядывается в даль. Я вымученно улыбаюсь, потом говорю наигранно веселым тоном:

– Но зато теперь у меня будет время со всем разобраться. Бренда поправится, я в этом уверена.

Он не отвечает. Встает, берет мою тарелку и несет ее в кухню, чтобы там положить в мойку. Я вскакиваю.

– Дай мне десять минут! Я приму душ, и мы поедем вместе.

– Ты не обязана…

– Я хочу поехать с тобой! – не уступаю я.

Обмен взглядами кажется бесконечным. Наконец Карл кивает. Я бегу в ванную, встаю под теплый душ, потом быстро одеваюсь. Решено – я напишу это письмо, даже если на это уйдет вся ночь. Да, вспоминать об этом больно, но придется потерпеть. Бренда должна знать правду.

Кажется, ночи не будет конца. Я исписываю листок за листком, пока Карл дремлет в маленьком кресле в другом конце палаты. Бренда спокойно спит. Прислушиваясь к ее дыханию, я подбираю слова, чтобы объяснить, что именно творилось в моей душе после того, как прервалась моя беременность. И беззвучно пла́чу, потому что не хочу никого разбудить.

О наших с Карлом отношениях я рассказывать боюсь, поэтому много пишу о чувстве вины и о своих сомнениях. Может, Алекс не желал этого ребенка, может, он решил, что я не смогу в одиночку о нем позаботиться или просто не заслуживаю его? И вполне вероятно, он был прав.

Я стараюсь пояснить, почему в больнице отказывалась с кем-либо видеться: боль утраты была слишком острой, и я не хотела делиться ею. Мысль о том, что придется смотреть Бренде и Карлу в глаза, приводила меня в ужас. Я не смогла сохранить малышку, убила их последнюю надежду на то, что частичка Алекса будет жить. Сама я до сих пор живу с ощущением, будто это – моя вина. Наверное, было бы лучше, если бы я умерла вместо ребенка. У нашей дочки была бы семья, большая и дружная. И я уверена, что Бренда позаботилась бы о внучке. Причем, возможно, даже лучше, чем я. Ну почему я не смогла умереть вместо ребенка?

Я часто всхлипываю и вытираю глаза каждый раз, когда слезы капают на бумагу. Дыхание Бренды учащается, и я настороженно прислушиваюсь. Но это всего лишь потому, что она просыпается… В палате темно, и свет единственной настольной лампы направлен на мой блокнот. Бренда медленно поворачивает голову, смотрит на меня, улыбается, потом шепчет:

– Ты до сих пор тут?

– И никуда не уйду.

– А почему плачешь?

– Просто так.

Ее взгляд останавливается на блокноте, который я держу в руках.

– Ты пишешь мне письмо?

– Да, но до конца еще очень далеко. Оказывается, я так много хочу вам сказать…

– Много приятного, надеюсь?

Я не знаю, что на это ответить, поэтому пожимаю плечами и упираюсь взглядом в исписанную страницу. Приятные моменты я тоже упоминаю, но как быть со всем остальным? Я не уверена, что Бренде в ее состоянии сто́ит это читать…

– Я отдам вам письмо, когда вы вернетесь из больницы домой, о’кей?

Она улыбается, кивает и тянется, чтобы меня погладить.

– Ты надолго приехала?

Я придвигаю стул поближе к кровати, беру Бренду за руку.

– Я буду с вами, пока нужна вам.

– А вдруг это надолго? – спрашивает она и еле слышно смеется.

Приходится погрозить ей пальцем.

– Только не притворяться!

– Договорились! Обещаю, что притворяться больной я не стану.

Взгляд Бренды падает на спящего сына, и она тяжело вздыхает.

– Карл очень горевал, когда ты потеряла малыша. Он рассказывал тебе об этом?

– Нет, мы почти не говорили. Сейчас для всех нас главное – чтобы вы поправились, Бренда.

Она переводит взгляд на меня и шепчет:

– Шарлотта, а ты? Тебе стало легче?

– Да, я почти в порядке. Я долго не могла прийти в себя, но… Я как будто снова похоронила Алекса. И мне пришлось многое изменить в своей жизни.

– Я была бы рада поддержать тебя во всем! Почему ты отвергла нашу помощь?

– Простите! Просто… мне было слишком плохо.

Поглаживая пальцы Бренды и запинаясь от волнения, я говорю:

– Жан сказал, это вы наняли для меня медсестру. И… я привезла с собой все чеки. Я хочу вернуть то, что задолжала.

– Нам не нужны эти деньги, Шарлотта!

– Они предназначались ребенку, а не мне. Я не могу оставить их себе, Бренда. Это было бы неправильно. Вы знаете, что я продала квартиру? И отдала Жану свою часть в «Motorama». Думаю, Алекс согласился бы со мной. Я все равно понятия не имею, что мне со всем этим делать. Я не разбираюсь ни в бизнесе, ни в мотоциклах…

Бренда слушает не перебивая, но по выражению ее лица я понимаю, что это для нее – новость. Решение насчет магазина я приняла недавно, и Жан, наверное, просто не успел им об этом рассказать.

– Бренда, я уверена, мне станет намного легче, если я возмещу ваши расходы. Но пока не знаю, как и когда… Я еще не нашла работу, но… чувствую, что должна это сделать!

– Шарлотта, не надо!

Я вижу, как глаза Бренды наполняются слезами. Я наклоняюсь и ободряюще ей улыбаюсь.

– Это нужно в первую очередь мне самой! У меня есть все необходимое. Я поживу пока у Жана, найду работу. Думаю, Алекс одобрил бы мое решение…

– Нет! Шарлотта, Алекс хотел бы, чтобы ты была счастлива!

Улыбка застывает у меня на губах, и я не могу сдержать слезы. Нет, Алекс не желал мне счастья! Конечно, нет! Он знает, как я с ним обошлась, и забрал у меня ребенка!

Я начинаю твердить, что мне не нужны эти деньги, что это ничего не изменит в наших с ней отношениях и она должна их принять, потому что в противном случае я не смогу жить спокойно.

– Мама, не надо! Я сам все улажу.

Я вздрагиваю, когда раздается голос Карла. Смотрю на него, а он заявляет безапелляционным тоном:

– Деньги Алекса останутся у тебя, Шарлотта. А чеки можешь порвать. Ты все равно не предъявляла их к оплате.

Я молча вытираю слезы. Ну как они не понимают, что я не могу взять эти деньги себе? Алекс наверняка до сих пор на меня злится! Я мотаю головой, но Карл успевает высказаться прежде, чем я открываю рот:

– Поговорим об этом позже. Ты расстраиваешь маму.

Я снова смотрю на Бренду, изображаю на лице улыбку и говорю:

– Да, конечно. Это может подождать.

Я целую ее руку и прижимаюсь к ней щекой, пока Бренда наконец не успокаивается. И все время твержу, что все это не важно, и она соглашается, кивает.

Карл прав. Мы с ним поговорим об этом позже, наедине. Он наверняка поймет, почему я так хочу избавиться от этих денег. А пока единственное, что имеет значение, – это здоровье Бренды, чтобы она поскорее выбралась из этой проклятой больницы!

Глава 22

Новая работа

Две недели врачи проводят различные тесты, оценивая состояние здоровья Бренды. Мы с Мартой и Карлом все это время живем по расписанию. Карл отвозит меня в больницу утром, целует мать и едет на работу. После обеда приходит Марта и мы ухаживаем за Брендой вместе. Карл сменяет нас вечером, но часто остается и на ночь.

Он продумал все до мелочей, чтобы я чувствовала себя независимой: нанял водителя, который возит меня в больницу и обратно; оставляет на столе деньги, чтобы я могла делать покупки. И даже если собирается остаться у матери на ночь, к девяти вечера обязательно заезжает домой и мы вместе ужинаем.

Однажды вечером Карл возвращается раньше обычного, и глаза у него заплаканные.

– Возникли проблемы? – взволнованно спрашиваю я.

– У мамы… не очень хорошие показатели.

Значит, доктор сказал ему то же, что и мне: что после инсульта здоровье пациентов ее возраста редко восстанавливается полностью. Левая сторона тела Бренды частично парализована, и вполне вероятно, что ее подвижность так и останется ограниченной.

– Маме придется пройти реабилитацию, – продолжает Карл. – И доктор советует поместить ее в хороший специализированный медицинский центр…

– Что? Никаких центров!

– Хотя бы на время, пока она не научится ходить…

Как ни старается Карл держать удар, взгляд выдает его сомнения. Я бью кулаком по столу – настолько это предложение меня шокирует.

– Мы не повезем Бренду ни в какой центр!

Карл обводит комнату растерянным взглядом, потом повторяет слова врача: возможно, Бренда никогда не сможет жить одна, а ее дом совершенно неприспособлен для человека с ограниченными возможностями. И что в первое время его матери придется передвигаться на инвалидной коляске, а возможно, Бренда будет прикована к ней до последнего дня…

Я снова стучу кулаком – чтобы Карл замолчал, а еще потому, что хочу привлечь его внимание.

– Ты закончил свои пессимистические рассуждения? Карл, твоя мать жива! Да, ей придется немного изменить образ жизни, но и только! И ее здоровье обязательно восстановится. Я слышать не хочу ни о каком спецзаведении! Мы сами о ней позаботимся!

– Шарлотта, у моей матери даже спальня на втором этаже!

– И это, по-твоему, серьезная проблема? Перенесем спальню на первый этаж, и все!

– Ты не понимаешь! – перебивает меня Карл. – Я не знаю, сколько времени это займет! Несколько месяцев? Год?

Он говорит так, словно наступил конец света!

– Даже если год или больше, – сердито отвечаю я. – Дома твоя мать будет чувствовать себя намного лучше. Ей уже не терпится увидеть сад, и она мечтает о том, как будет готовить свой любимый овощной суп!

Карл тяжело вздыхает и произносит с дрожью в голосе:

– Но я же не могу… все время быть рядом с ней! И ты тоже. А Марта – она рано или поздно уедет домой.

Он закрывает лицо руками и плачет. Я подхожу и обнимаю его, но от этого Карл еще больше падает духом. Он хватает меня за руку и шепчет, что не знает, что ему делать, приходится думать о многом…

– Карл, ты просто очень устал. За все это время ты ни одной ночи не спал как следует. Бренда поправится, вот увидишь! С ней все будет хорошо. Я о ней позабочусь.

– Но что, если она больше никогда не сможет ходить?

– Никто не сказал, что это неизбежно! – отвечаю я с негодованием. – Мы что-нибудь придумаем! Решение можно найти всегда! Разве не ты мне это говорил?

Карл кивает, но продолжает плакать и, прижимаясь ко мне еще крепче, твердит: «Да, конечно!» Я прошу, чтобы он доел ужин и отправлялся спать. Я никогда не видела Карла таким ранимым. Он пытается возражать, но я подталкиваю его к двери в спальню. Я сама посижу с Брендой сегодня ночью! Это удивительно, но я чувствую себя сильной. Карл и Бренда нуждаются во мне, и на этот раз я их не подведу…

Бренду переводят из палаты интенсивной терапии в обычную, расположенную на четвертом этаже. Теперь у нее двое соседей – мужчина и женщина. Карл сделал все возможное и невозможное, чтобы мать поместили в отдельную палату, но она отказалась от этого. Думаю, Бренда рада возможности поболтать с соседями. Через пару дней мы устанавливаем прекрасные отношения с Фрэнком, который поправляется после инфаркта, и с Мэри, у которой перелом бедренной кости, а еще – с многочисленными родственниками, которые приходят их навестить. Иной раз в палате бывает очень весело и шумно!

По моему настоянию Марта уезжает домой. Я заверяю ее, что теперь мы с Карлом сами со всем справимся. Я буду рядом с Брендой днем, а он – ночью. Марта просит меня присмотреть за Карлом, потому что он явно недосыпает. И она берет с меня обещание позвонить ей, если понадобится помощь. «Ведь для этого и существует семья, не так ли?» Эта простая фраза настолько меня умиляет, что я отвечаю только «Да!» и «Конечно!», о чем бы Марта меня ни попросила. У меня снова появилось чувство, будто я – часть большого и дружного семейства, даже несмотря на то, что сама же несколько месяцев назад с ним распрощалась.

Я переезжаю в дом Бренды и сразу берусь за работу: обустраиваю под спальню бывшую гостевую комнату на первом этаже. Вычищаю там все от пола до потолка, хорошенько проветриваю, переношу обожаемые хозяйкой безделушки, чтобы сделать комнату уютнее. Еще переставляю мебель, ведь тут должна свободно перемещаться инвалидная коляска. Когда спальня для Бренды готова, я навожу порядок в других комнатах. Нужно успеть обустроить все к ее выписке.

Карл приезжает вечером, замечает перемены в обстановке, и, как мне кажется, это придает ему сил. Следующие несколько дней он устанавливает специальные поручни по всему дому, чтобы облегчить матери ежедневные передвижения. По его распоряжению к крыльцу пристраивают пандус, чтобы Бренда могла въезжать в дом и выезжать из него без посторонней помощи.

Я уже пять недель в Саутенде. Благодаря поездкам в больницу и домашним заботам дни пролетают незаметно. По воскресеньям я обязательно звоню Жану, рассказываю, как идут дела, делюсь хорошими новостями: о том, что Бренде лучше и на будущей неделе ее привезут домой – и я на всякий случай приготовила и заморозила массу съестного.

По словам Жана, он рад, что у нас все благополучно – и у Бренды, и у меня. Еще он говорит, что у меня повеселел голос и моя занятость возвращает мне уверенность в собственных силах. И это правда. Здесь я чувствую себя нужной. Я помогаю, забочусь о ком-то. Бренда неустанно повторяет о том, как она рада, что я рядом с ней, и в разговоре Карл не раз замечал: его мать поправляется так быстро благодаря мне, и с моим приездом она снова обрела надежду. Не знаю, насколько это соответствует действительности, но мне хочется в это верить. Мне тоже нужно чего-то ждать, на что-то надеяться.

– А как у вас с Карлом? – спрашивает Жан.

– Нормально. Он опять ходит на работу, много помогает мне по дому.

– Я спрашивал не об этом.

Я надолго замолкаю, потому что тот, о ком идет речь, рядом – убирает со стола в кухне. Подозреваю, что он слышит каждое мое слово, поэтому отвечаю коротко:

– На этот счет мне нечего сказать.

– Вы не говорили о твоих преждевременных родах?

– Нет.

Очевидно, что для Жана это неожиданность, но я даже рада, что мы с Карлом избегаем этой темы. У меня нет ни малейшего желания вспоминать то тяжелое время. Я бы предпочла, чтобы эта история осталась в прошлом, чтобы мы все сосредоточились на выздоровлении Бренды.

– Думаешь, он на тебя злится? – не отступает Жан.

Вместо ответа я пожимаю плечами, хоть он этого, конечно, не видит. В целом, по поведению Карла нельзя сказать, что он злится, но, может, он просто скрывает свои эмоции? Уверена, Карл благодарен мне за то, что я так много внимания уделяю его матери, но вряд ли простил меня за то, как я повела себя с ним, когда моя беременность прервалась.

– У нас столько забот, что на все остальное не остается времени, – говорю я в конце концов.

– Это понятно, и все-таки… Ты там уже полтора месяца!

– Пять недель! – поспешно уточняю я.

Мне не нравится, когда Жан напоминает о том, что время идет. У меня такое чувство, будто оно пролетает слишком быстро. И я опасаюсь следующего вопроса, который звучит незамедлительно:

– И сколько еще ты планируешь там пробыть?

– Не знаю. Сколько понадобится.

Ответ слишком уж расплывчатый, но я еще не готова говорить об отъезде. Бренде приятно, что я рядом с ней, да и Карлу, по-моему, мое присутствие не в тягость. Так что придется подождать, пока они перестанут во мне нуждаться, и уже тогда решать. Тем более что дома, в Монреале, делать мне особенно-то и нечего…

– Карл, наверное, собирается нанять сиделку?

Мне неприятно это слышать, но, думаю, Карл действительно об этом подумывает. Он может позволить себе нанять для матери медсестру – то есть помощницу куда более квалифицированную, чем я. Но мне нравится присматривать за Брендой, и за домом, и за Карлом. Я живу с ощущением, что мое место – здесь…

– Не обижайся, Шарлотта, но я напомню тебе о том, что до отъезда ты хотела вернуть Эвансам долги и порвать с ними навсегда…

– Знаю, – быстро отвечаю я. – Но это было тогда…

– Так я и думал. Может, пришло время вам с Карлом поговорить начистоту? И с Брендой тоже. Вам троим нужно многое уладить между собой. Может, эта болезнь, эта клиника неспроста? Может, судьба таким образом пытается снова вас соединить?

Поскольку я молчу, Жан продолжает мягко:

– Это – твой шанс объяснить Эвансам, что именно произошло в январе. Глупо его упускать. Тебе надо многое рассказать Бренде. И Карлу, наверное, тоже. Чего ты ждешь? Тебе наверняка станет легче…

Я не знаю, что сказать. Наверное, у меня пока что не хватает смелости для такого разговора. Жан думает, это легко? И потом, о моих преждевременных родах речь ни разу не заходила. Может, Эвансы и не желают ничего знать? Возможно, Карл не хочет говорить матери о том, что мы с ним были близки. И зачем тогда мне рассказывать Бренде о чувстве вины, которое меня мучило, если я не могу объяснить его причину?

Попрощавшись и повесив трубку, я еще какое-то время стою у окна, из которого видна проезжая часть, и обдумываю наш с Жаном разговор. Мне не хочется торопить события, а вспоминать о том, что произошло за последние месяцы, – еще меньше. Я только-только выбралась из депрессии, и не в последнюю очередь благодаря тому, что я снова здесь, с Эвансами. Наверное, лучший способ преодолеть свое горе – это отвлечься, помочь другим, притвориться, будто забыл о том, что с тобой случилось, – а потом позволить несчастью понемногу напоминать о себе, когда ты чувствуешь, что уже готов безбоязненно его встретить. Не знаю… Несмотря на то что мне пришлось немало пережить, с уверенностью могу сказать только одно: каждое несчастье переживаешь по-разному.

– Хочешь, мы это обсудим?

Я вздрагиваю от неожиданности и поворачиваюсь к Карлу. Я не слышала, как он подошел.

– О чем ты? – хмуро спрашиваю я.

– О твоем отъезде. Разве не об этом тебя спрашивал Жан?

– И об этом тоже…

Я уклоняюсь от прямого ответа, но сам факт, что он заговорил об этом первым, заставляет меня опасаться худшего, поэтому я задаю вопрос напрямую:

– Ты хочешь, чтобы я уехала?

– Нет. Но ты тут уже пять недель. И это естественно, что Жан интересуется, когда ты вернешься.

Карл входит в комнату и садится на подлокотник кресла, показывая тем самым, что разговор будет недолгим. Я остаюсь у окна, даже когда он произносит вслух то, чего я боялась:

– Я могу найти кого-то, кто мог бы ухаживать за матерью, это упростит ситуацию. Конечно, тебя она любит, а это будет совершенно незнакомый человек…

– Ты не хочешь, чтобы я ухаживала за Брендой? Я хотела сказать… Может, все-таки будет лучше, если это буду я?

Мой голос дрожит: я опасаюсь, что Карл прогонит меня, напомнит о том, что мне больше нечего делать в этом доме и в этой семье, – и именно сейчас, когда я стала понемногу избавляться от ощущения одиночества. Но, в конце концов, это же я сама отказалась от Эвансов! И что удивительного в том, если и Карл сейчас поступит так же?

– Я делаю это для тебя, Шарлотта. Ты наверняка уже соскучилась… по дому.

– Не так чтобы очень… Работы у меня нет, и здесь я чувствую себя… полезной, что ли.

Я в сомнении. Мне хочется сказать Карлу, что, если он настаивает на моем отъезде, я не стану возражать. Но вместо этого я, нервно переплетая и расплетая пальцы, просительным тоном говорю:

– Знаешь, мне ведь уже приходилось ухаживать за больными. Мама была в тяжелом состоянии, денег у нас не было, поэтому последний год я сама ею занималась. Помогала одеваться, мыться…

– Шарлотта, не понимаю, к чему ты ведешь?

Я присаживаюсь на кресло и заглядываю Карлу в глаза.

– Я была бы очень рада, если бы ты позволил мне ухаживать за твоей матерью. Я могу готовить еду и… убирать в доме. Можешь сначала взять меня на испытательный срок! Конечно, ты предпочел бы пригласить медсестру или…

– Я не сказал, что не хочу, чтобы ты ухаживала за мамой.

– Но, может, ты хотел бы, чтобы я уехала? Может, тебе кажется, что я задержалась слишком уж надолго?

– Я это сказал?

– Нет, но…

Мне не нравится, как Карл на меня смотрит – словно спрашивает себя, каковы мои истинные мотивы. Раз так, лучше объясниться начистоту, пока я в состоянии это сделать.

– Мне очень приятно ухаживать за Брендой. Благодаря этому я отвлекаюсь и чувствую себя полезной.

– Да, понимаю.

Грустное выражение его лица убеждает меня в том, что Карл и вправду прекрасно понимает, о чем я говорю, и все же интуиция мне подсказывает, что это мы обсуждать не будем. Слабо улыбнувшись, Карл говорит:

– Никто не хочет, чтобы ты уезжала, Шарлотта. Но ты должна понимать, что может пройти очень много времени, прежде чем мама сможет…

Я не даю ему закончить фразу.

– Знаю. Поэтому и хочу, чтобы ты взял меня к ней сиделкой. Если я буду тут, когда Бренда вернется из больницы, ей будет намного проще привыкнуть к переменам – к тому, что теперь у нее новая спальня, и к тому, что она не сможет… готовить так часто, как привыкла.

– Пожалуй, – соглашается Карл, мрачнея.

– А потом мы посмотрим, как будет проходить реабилитация. Думаю, дома Бренда быстрее окрепнет и у нее появится уверенность в своих силах. Через два-три месяца обязательно будут какие-то результаты!

Он смотрит на меня с изумлением. Не знаю почему – из-за моей самонадеянности или из-за срока, который я определила. Карлу эти два-три месяца наверняка кажутся вечностью. И у нас нет никакой уверенности в том, что Бренде станет лучше. Что, если она никогда больше не сможет обходиться без посторонней помощи? Не сможет ходить…

– Может, сначала обсудишь это с Жаном? – предлагает Карл. – Ты же теперь живешь с ним…

– Да, это так. Но не думаю, что это будет проблемой.

Карл вопросительно вскидывает бровь. Я же спешу подать ему руку, чтобы скрепить договоренность.

– Ты берешь меня на испытательный срок, а все остальное… остальное мы обсудим потом. Согласен?

Судя по его улыбке, Карл готов согласиться, но тут он задает новый вопрос:

– То есть ты хочешь… получить работу?

– Можно сказать и так. Только платы мне никакой не надо.

Карл скрещивает руки на груди и какое-то время смотрит на меня, словно обдумывает мои слова. Я опускаю руку, которую он так и не пожал. Я ощущаю неловкость оттого, что Карл заставляет меня так долго ждать.

– Это – работа, и это нормально, если я буду за нее платить, – заявляет он наконец. – Мне ведь нужен человек, которому я доверяю и к которому моя мать относилась бы с симпатией…

– Карл, послушай, я предлагаю это не для того, чтобы…

– Но у меня есть условие! – добавляет Карл быстро. – Ты должна остаться минимум на два месяца. А если состояние здоровья моей матери этого потребует, то и дольше!

На этот раз Карл протягивает мне руку, но я стою и смотрю на него. Его предложение меня удивляет, и я не знаю, что об этом думать. Видя, что я сомневаюсь, Карл спрашивает:

– Тебе нужно все взвесить?

Я быстро хватаю его руку, словно боюсь, что он передумает, и широко улыбаюсь:

– Я давно все для себя решила. Я согласна!

Чтобы отметить возвращение Бренды из больницы, я решаю устроить праздник и пригласить ее родственников – сестру, племянников, – а также двух-трех соседок и партнеров по бриджу. Карл удивляется не меньше матери, когда на крыльце их встречает веселая компания. Сияя от радости, Бренда благодарит всех за то, что пришли, шутит по поводу своей инвалидной коляски. Она и вправду занимает много места, и управляется с ней Бренда с трудом, но сейчас наши мысли заняты другим. В доме весь вечер царит веселье.

Когда гости расходятся, я берусь за дело: навожу порядок, подаю ужин, помогаю Бренде принять ванну и лечь в кровать. Потом усаживаюсь возле нее с книгой, как всегда делала в больнице. Пока я читаю вслух главу или две, Бренда обычно засыпает. Но только не сегодня! Похоже, все это оживление подзарядило ее внутренний аккумулятор. А может, она просто очень рада вернуться домой и встретиться с близкими, поэтому никак не может закрыть глаза и то и дело меня перебивает:

– Это так мило с твоей стороны, Шарлотта!

– Пустяки! Тем более что это Марта все организовала.

– Но идея была твоя.

Я улыбаюсь. Мне очень приятно, что наш маленький праздник ей понравился. Бренда осматривает комнату, перебирает вещи на своем прикроватном столике.

– А это что такое?

– Это «радионяня». С ее помощью я смогу вас услышать, даже если буду в другой комнате.

– Таким устройством обычно пользуются, когда в доме маленькие дети?

Я со смехом соглашаюсь.

– Так мне будет спокойнее. Тем более что моя спальня – наверху. Если вам вдруг что-то понадобится, даже ночью, просто позовите меня!

Бренда смотрит на меня и улыбается. Думаю, моя предусмотрительность ее умиляет, равно как и все то, что мы для нее сделали – перестановка, поручни, любимые вещи в новой спальне… Она пожимает мне руку.

– Для меня это такое счастье – что ты с нами!

– Я тоже очень этому рада.

– Ну вот, я дома и могу прочитать твое письмо!

А вот к этому я совершенно не готова! Улыбка застывает у меня на лице. Я в Саутенде почти два месяца, но так и не нашла времени дописать обещанное Бренде письмо. Не могу же я вручить ей скопление беспорядочных мыслей, в которое так и не смогла вместить все, что хотела? Вдобавок ко всему, письмо получилось очень грустным. Не таким, как те, что обычно читают в праздники.

– Оно не очень… оптимистичное, – вынуждена я признать.

– Обещания нужно выполнять! Ты говорила, что я смогу его прочесть, когда приеду домой. Я готова!

Я тяну время, бормочу, что не закончила и пишу слишком путано и – что еще хуже – слишком мрачно. И мне нужно время, чтобы привести мысли в порядок. И внутри у меня еще столько горечи, что я вообще не уверена, будто эта идея с письмом – удачная, ведь мне не хочется огорчать Бренду… Может, не будем ворошить прошлое и свои сожаления, а подумаем лучше о будущем?

Бренда выслушивает мои оправдания и с разочарованным видом поджимает губы.

– Мне бы хотелось, чтобы ты все мне рассказала, Шарлотта.

Ее слова меня ранят. Неужели она думает, будто я молчу потому, что недостаточно ей доверяю?

– Не принимайте это на свой счет, Бренда! – спешу произнести я. – Дело в том… Понимаете, мне до сих пор тяжело об этом говорить.

– Знаю.

Я вымученно улыбаюсь.

– Но в моем письме есть и приятные моменты! Вначале я благодарю вас за все, что вы для меня сделали. Вы были ко мне так добры… Целый месяц, или даже больше, я жила с ощущением, что у меня наконец есть семья – замечательная семья!

– Она и правда у тебя есть! Ты – моя любимая доченька! И всегда ею будешь!

Бренда просит рассказать ей о письме, говорит, что бояться не надо, потому что мать – она многое понимает и прощает всё. У меня вдруг возникает желание заплакать. Я кладу книгу на столик и задерживаю дыхание, пока мне наконец не удается взять себя в руки.

– Я знаю, как сильно вас обидела, Бренда. Мне этого не хотелось, поверьте! Я говорила себе, что будет проще, если… если вы будете далеко. Я думала, что смогу пережить все это в одиночку.

– Но ты больше не одинока! Мне нужно было настоять на своем, нужно было чаще говорить тебе о том, что ты стала для меня родной. Шарлотта, как ты могла подумать, будто твой будущий ребенок для меня важнее, чем ты? Это заблуждение! И Карл скажет тебе то же самое, я в этом уверена!

В груди у меня все сжимается, когда она упоминает о Карле. А ведь мы с ним так ни разу и не поговорили откровенно… Как будто наша с ним история – всего лишь сон… Я судорожно сглатываю, чтобы сдержать слезы. Глупо плакать, особенно в такой чудесный день, как сегодня!

– Жан многое мне рассказал, и я… я поняла, почему ты не хотела нас видеть. Тебе было слишком плохо. Но ведь это несчастье коснулось и нас!

И хотя, казалось бы, это я должна бы сейчас рассказывать ей о том, что написано в письме, Бренда начинает перечислять все, что узнала от Жана. Как я неделями отказывалась выходить из гостевой комнаты, почти не ела, не хотела никого видеть…

Я украдкой утираю слезы. Слова Бренды подразумевают, что главное ей уже известно – и как сильно я ее люблю, и какой несчастной и виноватой себя чувствовала, и как сожалела, что вычеркнула ее из своей жизни. И что в то время мне казалось, будто я всего этого не выдержу. Я словно заново переживала смерть Алекса. И особенно мучительно было осознавать: даже то малое, что он мне оставил, я потеряла.

– Семья всегда остается семьей, Шарлотта, – с мягким укором произносит Бренда.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ничего этого не было – ни моей беременности, ни связанных с ней надежд…

Бренда тянется, чтобы погладить меня по волосам, по щеке. Я придвигаюсь ближе к ней и, замерев, пла́чу как ребенок. Она ласково мне улыбается.

– Шарлотта, ты дала мне намного больше, чем надежда! Неужели ты не видишь, сколько счастья приносишь тем, кто рядом? Алекс был с тобой счастлив. И я, и Карл тоже! Не думаю, что он когда-нибудь сам расскажет тебе об этом, но он очень переживал, когда ты попала в больницу…

Мне не хочется сейчас говорить о Карле, ведь есть вероятность, что он слышит каждое наше слово. Но Бренда, слава богу, заводит разговор о собственной сорвавшейся беременности. Рассказывает, какое для нее это было горе и что она тоже мучилась ощущением пустоты…

– Шарлотта, мне ты можешь рассказать все!

– Знаю, Бренда. Жаль, что я этого не сделала.

И я шутливым тоном добавляю, что она и так уже все знает от Жана, но сама при этом не перестаю плакать. Наверное, на этот раз от облегчения… Бренда тихонько касается пальцем моего носа.

– И все равно мне хотелось бы прочитать твое письмо! Но ты можешь не спешить.

– Хорошо. Я обязательно его допишу.

Я всхлипываю, возвращаюсь на стул и заявляю деланно авторитарным тоном:

– Но только не сегодня вечером! Сейчас нам всем пора спать.

– Ты права, дорогая. Уже поздно. И торопиться нам совершенно некуда, не так ли?

Я не могу не улыбнуться. Меня восхищает умение Бренды все упрощать. Подоткнув одеяло, как это обычно делают, когда укладывают маленьких деток, я выхожу из комнаты.

В кухне я сталкиваюсь с Карлом. Он выглядит смущенным, отводит глаза.

– Ты все слышал? – спрашиваю с порога.

– Да. Извини… Я не нарочно. Просто…

– Это не важно.

– Я хотел подождать тебя, потому что мне нужно было отдать тебе… Вот!

Он нервным движением открывает бумажник и выкладывает на стол горку купюр, а рядом кладет мобильный телефон и кредитную карту на мое имя.

– Зачем все это?

– Чтобы ты могла расплачиваться в магазине. Покупать еду и… одежду, если понадобится.

Я тут же вспоминаю, что на мне надето. Наверное, Карл устал видеть меня в одном и том же, но я ведь не виновата, что не захватила с собой из Монреаля весь свой гардероб!

– Шофер остается в полном твоем распоряжении, чтобы ты могла… чтобы вы могли ездить к доктору!

– О’кей. Это будет очень кстати.

– И я навел справки насчет зарплаты…

– Карл, мне нравится ухаживать за Брендой!

Но он уже достает из кармана пиджака листок, на котором начертаны какие-то цифры. Сумма кажется мне огромной, но Карл настаивает, что все правильно, ведь я на месте постоянно, днем и ночью, и занимаюсь не только его матерью, но и домом, и кухней, делаю что-то и для него тоже… Говоря это, он старается не встречаться со мной взглядом.

Я отодвигаю листок, испытывая при этом некоторое смущение.

– Послушай, сегодня мы оба очень устали. Поговорим об этом завтра? Я в любом случае собиралась отдать вам все деньги Алекса, так что… Может, будем считать, что это – справедливый обмен?

– Шарлотта, нам не нужны эти деньги!

Мы оба разговариваем шепотом, чтобы не беспокоить Бренду. Но я не намерена уступать. Глядя Карлу в глаза, я заявляю:

– Я не могу оставить их себе. Алекс был бы против. Постарайся понять!

Он тяжело вздыхает, убирает листок в карман и недовольным тоном произносит:

– Хорошо. Поговорим об этом потом.

Карл смотрит на деньги, лежащие на столе, потом нервно касается телефона и просит меня звонить при малейшей необходимости. Говорит, что завтра заедет к нам в шесть вечера и планирует на время переехать к матери, чтобы я могла отвлекаться: постоянное общение с больным человеком может быть утомительным.

Мне показалось, он просто ищет предлог, чтобы остаться. Может, не хочет находиться дома один? Или дело во мне? Нет, это полный бред! Временами я ловлю на себе его взгляд, это правда, но в целом Карл ведет себя со мной сдержанно. Он просто беспокоится о Бренде! И я говорю то, что он желает услышать: что волноваться не стоит, что все будет в порядке и он может спать спокойно. Хотя сама знаю лучше, чем кто бы то ни было: только время может успокоить растревоженное сердце…

Глава 23

Благословение

Теперь у нас новый распорядок дня: утром я помогаю Бренде встать с постели и одеться, потом мы вместе отправляемся в кухню и готовим завтрак. Она работает за столом, я – за барной стойкой. В хорошую погоду мы выходим с тарелками на террасу. Я регулярно вывожу Бренду на прогулку – на пляж или на рынок. Знакомые останавливаются с ней поговорить, спрашивают, как дела. Когда на улице тепло, мы едем к морю. По песку коляска не пройдет, поэтому мы прогуливаемся вдоль деревянных скамеек и смотрим, как люди подходят к самой воде и едят мороженое. Иногда я читаю Бренде вслух, иногда она засыпает. Словом, я стараюсь сделать наше времяпрепровождение как можно более простым и приятным.

Шофер возит нас к врачу и на реабилитационные процедуры. После обеда мы часто занимаемся с Брендой сами – разрабатываем левую ногу, которая все еще плохо ее слушается.

Карл приезжает в полдень и вечером. Стоит нам остаться наедине, как он заводит речь о том, что я взяла на себя слишком много забот и при такой нагрузке не продержусь обещанные два месяца. Общение с Брендой, покупки, приготовление еды, уборка – дни летят незаметно, тут он прав. Но Бренда мне помогает – складывает выстиранное белье, нарезает овощи. Словом, делает что может.

Карл предлагает нанять помощницу по дому или кухарку, но я не соглашаюсь. Я прекрасно сама со всем справляюсь! Да и Бренде эта идея не нравится. Она категорически против, чтобы в ее доме хозяйничала совершенно незнакомая особа. Поскольку Карл настаивает, я напрямик задаю вопрос, который не дает мне покоя:

– Что-то из того, что я делаю, тебе не нравится?

– Нет! Просто я не хочу, чтобы ты все делала сама!

– Но Шарлотта все успевает! – вступает в разговор Бренда.

– Дело не в этом! Она все время с тобой и почти никуда не выходит! Это ненормально!

С минуту Бренда молча смотрит на меня. На ее немой вопрос я отвечаю улыбкой, чтобы она знала – необходимость проводить с ней так много времени меня совершенно не обременяет. Наоборот! Каждый наш день – приключение, и я не устаю радоваться ее малейшим достижениям.

– Если так пойдет и дальше, твоя мама скоро сможет вставать самостоятельно! Она уже сейчас сама пересаживается с коляски на постель.

– Я в тебе не сомневаюсь, – возражает Карл, – но будет лучше, если иногда ты будешь брать выходной. Ты никогда не отдыхаешь!

– Но я и не устаю!

Наша перепалка смешит Бренду. Она говорит Карлу, что, если он так обо мне беспокоится, пускай приходит почаще и помогает. Карл моментально теряется, и удивляться тут нечему: для мужчины ухаживать за матерью – проблема. Ведь нужно водить ее в туалет, купать и укладывать спать…

Он бормочет неразборчиво:

– Я могу, конечно… если надо… только не знаю, как и что делать…

Бренда похлопывает его по руке и предлагает начать с самого простого – готовить нам всем завтрак или убирать со стола после ужина. По ее уверениям, о ее личном комфорте я забочусь наилучшим образом, так что его помощь тут не нужна. Карл смущенно улыбается и поглядывает на меня. Я знаю, о чем он думает: если я уеду, все это упадет на его плечи. Могу представить, насколько эта перспектива его пугает.

Однако Карл легко не сдается: для начала переезжает к нам, в свою старую спальню. И уже со следующего утра встает пораньше, чтобы приготовить завтрак, пока я помогаю Бренде одеться. Вечером мы вместе с ним моем посуду и по его просьбе я показываю, как поднять Бренду с коляски и пересадить на кровать. В общем-то, она уже делает это сама, но базовые движения я ему все-таки демонстрирую.

Карл предлагает читать матери на ночь, и, хотя это занятие мне тоже очень нравится, я уступаю без колебаний. Думаю, ему просто хочется побыть с Брендой наедине. Удивительно, но вечернее бдение за книгой, как мне кажется, очень сблизило нас с Брендой. И это чувство не покидает меня, даже когда мы молчим. Мне нравится оберегать ее сон, и я радуюсь возможности наверстать упущенное время – то время, когда меня здесь не было, когда я пыталась спрятаться от нее и от всего мира…

Сегодня вечером я устраиваюсь на террасе и слушаю, как Карл читает матери роман. Временами Бренда его останавливает, просит о ней не беспокоиться, ведь все идет хорошо. Карл говорит, что ей очень повезло, на что она отвечает, что у нее – прекрасные дети. Она все время твердит, что я – ее доченька, и как это замечательно, что я вернулась: вместе мы сильнее… и благодаря моему присутствию она чувствует себя лучше, да и я сама тоже.

Карл соглашается со всем, что она говорит, но я не знаю, действительно ли он так думает или просто не хочет огорчать мать.

Я запрокидываю голову и смотрю на звезды. Думаю об Алексе, о малышке и обо всех тех утратах, которые привели меня сюда, и не один раз, а дважды. Я уже не пла́чу каждый день, и пустота в душе постепенно заполняется приятными моментами, пережитыми вместе с Брендой и Карлом, мимолетными шутками и смехом. Может, именно так человек и понимает, что кризис миновал? Он начинает считать дни, когда не плакал, или дни, когда смеялся…

Случается, Бренда просит, чтобы ей почитала я. Она ложится без моей помощи, но для меня все равно удовольствие – помогать ей готовиться ко сну. Вот и сегодня я сажусь возле кровати, спрашиваю, на каком месте они вчера остановились, но Бренда вдруг накрывает мою руку ладонью, не давая открыть книгу.

– Завтра придет нотариус. Это касается тебя, дорогая.

Я судорожно сжимаю книгу. В горле моментально пересыхает. Ее слова меня пугают, пусть и сказаны они с нежностью.

– Я собираюсь изменить завещание.

Не понимая, что делаю, я сбрасываю ее руку.

– Бренда, прошу вас, не будем об этом!

– Я хочу оставить тебе все, что оставила бы Алексу.

Я трясу головой и начинаю рыдать как полоумная, повторяя, что мне ничего от нее не нужно. Я даже не желаю знать, от чего отказываюсь. То ли боюсь говорить о смерти сейчас, когда все идет хорошо, то ли не хочу вспоминать об Алексе.

Не обращая внимания на мои протесты, Бренда заявляет, что все как следует обдумала и не хочет, чтобы Карл оставался один. Она завещает мне этот дом, и у меня будет свое собственное жилье.

– Но я не хочу! Бренда, это ваш дом! И он должен перейти к Карлу. И вообще… Вы же не собираетесь умирать, правда?

Она смеется и обещает, что в ближайшее время этого не случится. Она просто хочет уладить формальности, пока чувствует себя хорошо; нужно было сделать это раньше. Я затыкаю уши, чтобы ничего не слышать.

– Шарлотта, теперь ты – моя дочка, и я хочу быть уверена в том, что все у тебя будет благополучно.

– Бренда, это лишнее! Я сама могу о себе позаботиться!

– Конечно, можешь! Шарлотта, я делаю это не столько для тебя, сколько для себя самой. Так должно быть!

А я все пла́чу, мотаю головой и твержу, что мне ничего не надо… Взгляд ее становится печальным.

– Ты не хочешь быть… моей дочкой?

– Это совсем другое… Бренда, мне ничего такого не нужно, чтобы… чтобы быть вашей дочкой. Я просто люблю вас, и все!

– Значит, ты не можешь мне отказать! Я хочу подарить тебе все, что причиталось Алексу…

Слезы градом катятся по моим щекам. Ну как объяснить, что то, что принадлежало Алексу, мне не нужно? И меньше всего – его деньги. Бренда садится на постели, кладет руку мне на колено и с недоумением заглядывает в глаза. Мне трудно объяснить, что я сейчас чувствую, поэтому я произношу только, что ничего этого не заслуживаю. Она вздрагивает и спешит возразить:

– Не говори так!

– Я не хочу этих денег! Алекс был бы против! – не уступаю я.

Бренда пытается меня утихомирить, взывает к моему здравомыслию, но я отодвигаюсь вместе со стулом, чтобы она не могла до меня дотянуться, и сердито восклицаю:

– Алекс… он отнял у меня ребенка! Он не хотел, чтобы я его растила!

Бренда тянется ко мне, берет за руку и начинает ее трясти.

– Я запрещаю тебе так говорить! Алекс тут совершенно ни при чем! Это был несчастный случай, и точка!

– Нет! Вы должны мне верить, Бренда! Я знаю, что говорю.

Мне страшно, но и отступать уже некуда. Бренда поправляется и в общем-то уже не нуждается в моей помощи. Думаю, пришло время во всем ей признаться… Я шмыгаю носом, вытираю глаза, хотя и знаю, что слезы все равно не иссякнут. Тихонько сбрасываю руку Бренды и признаюсь:

– Я была близка с Карлом! Поэтому Алекс… он разозлился!

Бренда хмурится, пытается перехватить мой взгляд. На ее лице отражается недоумение, которое она тут же оформляет в слова:

– Я… я не понимаю!

– Мы с Карлом… были вместе! Мы не притворялись. По крайней мере, не все время…

Думаю, после этого заявления Бренда наконец все понимает. Об этом свидетельствует искреннее изумление у нее на лице. И вдруг она спрашивает:

– Погоди… Ты хочешь сказать, что влюбилась в Карла? И поэтому потеряла ребенка?

Я киваю и, понурив голову, снова заливаюсь слезами. Бренда зна́ком просит меня придвинуть стул к кровати, и я подчиняюсь из опасения, что она может упасть, если еще чуть-чуть наклонится. Бренда гладит меня по голове, тихонько приговаривая: «Тише, дорогая, тише!»

– Я подозревала что-то в этом роде… И Карлу ты очень нравишься, но… такого я и представить себе не могла! Вы должны были мне об этом рассказать! Оба!

Бренда поворачивается и смотрит на передатчик «радионяни», словно пытаясь вовлечь в наш разговор и Карла. У меня мороз пробегает по коже при мысли о том, что он все слышал и может возникнуть на пороге и накричать на меня. Но в доме по-прежнему тихо. Если не считать того, что я постоянно шмыгаю носом.

– Не плачь, дорогая! Я не сержусь. И, конечно, у тебя не поэтому случился выкидыш. В этом я уверена. Алекс никогда бы ничего такого не сделал.

Бренда пытается приподнять мой подбородок. Гладит меня по мокрым щекам, вздыхает, шепчет, что должна была сама обо всем догадаться, когда я с таким ожесточением прогоняла их там, в больнице, после искусственных родов. И не единожды упрекает Карла в том, что он не сказал ей правду, – мы бы пережили этот траур вместе, всей семьей… Я пытаюсь объяснить, что не хотела причинять ей боль, что совершенно потеряла голову, терзалась чувством вины. Бренда велит мне замолчать, а потом ласково произносит:

– Шарлотта, послушай, что я тебе скажу. Жизнь коротка. Очень коротка. К этому времени ты уже должна была это понять. Так что нужно наслаждаться каждым моментом счастья, который тебе дается. Если будешь долго раздумывать, оно пройдет мимо.

– Вы не понимаете… Я принесла всем вам столько горя!

Я не осмеливаюсь рассказать, как грубо прогнала Карла там, в больнице, но ведь и с ней я поступила не намного лучше, так что она может себе это представить. И удивительное дело – вместо того, чтобы выставить меня за порог, как я в глубине души опасалась, Бренда гладит меня по голове и нежно улыбается:

– Может, пришло время все уладить?

Вместо ответа я с трудом пожимаю плечами. Разве не должна я испытывать облегчение, после того как во всем призналась? Если да, то почему мне тогда так плохо? Может, в душе я надеялась, что Бренда меня возненавидит, прогонит из дома, скажет, что я не заслуживаю того, что она мне дала?

Даже когда я перестаю плакать, Бренда продолжает поглаживать меня по щеке. А потом говорит, что теперь она лучше понимает, почему я так себя повела, и почему чувствовала себя виноватой, и почему Карл был такой удрученный, а ей самой и в голову не могло прийти, что между нами могли так быстро завязаться отношения. Я смотрю на Бренду с удивлением, а она тихонько смеется и сознается, что мечтала, чтобы мы с ее старшим сыном со временем сблизились и полюбили друг друга. Сначала из эгоистических побуждений, ведь тогда бы я насовсем перебралась в Англию, а потом еще и потому, что поняла, как Карлу со мной хорошо. Я тяжело вздыхаю:

– Думаю, что я и тут все испортила.

– А вдруг не поздно все исправить? Если, конечно, ты еще его любишь…

Я смотрю на передатчик, потом прислушиваюсь. Дома Карл или нет? Может, вышел прогуляться? А может, он не хочет сейчас об этом говорить? Со дня моего приезда речь ни разу не заходила о чувствах, которые мы с ним друг к другу испытывали. А ведь прошло уже полгода… В той, другой жизни я бы уже была мамой и наши с Карлом отношения были бы идеальными. А в этой… Даже не знаю, сможет ли он меня простить или время окончательно отдалило его от меня. Любит ли он меня еще после всех тех гадостей, что я наговорила и сделала?

Я вздыхаю так глубоко, что у меня кружится голова. Пытаюсь набрать побольше воздуха, чтобы у меня в груди он трансформировался в решительность. Если Бренда смогла меня простить, может, это получится и у Карла? Может, у нас еще есть шанс?

Я долго сижу без движения, стараюсь успокоиться. Думаю, Бренда догадывается, что я еще не готова к серьезному разговору с Карлом, поэтому подает мне книгу. Но отвлекаюсь я ненадолго: десять страниц – и она засыпает. Сказывается избыток впечатлений… Причем это верно и в отношении меня.

Когда я выхожу наконец из спальни Бренды, в доме стоит абсолютная тишина. Свет нигде не горит. Я вздыхаю с облегчением. Может, Карл ничего не слышал? Может, он ушел или заснул в своей комнате?

Я захожу в кухню выпить чего-нибудь горячего и бодрящего. И застываю на пороге. Там, на террасе, сидит Карл, а у его ног стоит маленький передатчик «радионяни». Первое мое побуждение – убежать без оглядки. Я не уверена, что выдержу его взгляд. Еще вздох – и я решаюсь переступить порог. Я смогла рассказать правду Бренде, и будет лучше, если все разъяснится сегодня же…

Стараясь не шуметь, я выхожу на террасу, огибаю столик и прислоняюсь спиной к перилам – так, чтобы оказаться лицом к лицу с Карлом. Он не спит, и даже в темноте я вижу по его глазам, что он плакал.

– Можешь на меня накричать, если хочешь, – бросаюсь я с места в карьер.

– Зачем? Потому что ты сказала правду? Мне самому нужно было это сделать. И уже давно.

Голос у него грустный и слегка подрагивает.

– Карл, я не хочу, чтобы твоя мама… В общем, не нужно, чтобы она включала меня в завещание. Она и так дала мне очень много!

Он невесело усмехается:

– Шарлотта, а почему ты не замечаешь, сколько даешь ты сама?

– Я ничего такого не делаю. Просто хочу быть вам полезной.

– Разве ты ухаживаешь за моей мамой не потому, что любишь ее?

– Да, это так, но… Это не стоит целого дома!

– Здесь не в деньгах дело! – сердится Карл и ударяет себя кулаком по ноге. – Все деньги мира не могут вернуть моей матери здоровье! И Алекса они не вернут, и твоего не рожденного ребенка…

Мне не хочется, чтобы он говорил сейчас о ребенке. Наверное, Карлу передаются мои чувства – он вскакивает и кладет руки мне на плечи. Голос его становится мягче.

– Прости! Я не хотел тебя расстраивать…

– Все нормально.

– Деньги дают нам много, но не все, Шарлотта. Например, за них нельзя купить тебя. А ведь это благодаря тебе моя мама так счастлива… и я тоже!

Вот он, стоит так близко, а я застыла, как каменный истукан! Не проще было бы, рыдая, броситься сейчас к нему в объятия и тысячу раз попросить прощения за то, что я тогда его оттолкнула? Но все, на что у меня хватает сил, – это прошептать с убитым видом:

– Я тебя недостойна.

– Не говори так!

– Из-за меня тебе было плохо. А ведь я совсем не этого хотела…

– Шарлотта, я понимаю.

Карл обнимает меня, прижимает к груди. У меня вырывается такой продолжительный и громкий вздох облегчения, что он усмехается мне в макушку. Я обхватываю его руками, шепчу:

– Прошу, прости меня за все! Я думала, что не имею на это права, что это Алекс мне отомстил за то…

– Да-да, я знаю.

– Нет! Ничего ты не знаешь!

Я смотрю Карлу в глаза, и мне снова хочется плакать. Приходится задержать дыхание, чтобы закончить фразу.

– Я поступила дурно по отношению к Алексу. Вычеркнула его из своей жизни. Слишком рано. Слишком быстро. Мне так хотелось, чтобы наши чувства… оказались настоящими!

– Что ты такое говоришь? Они и есть настоящие!

– Нет, ты еще не все знаешь, – перебиваю я Карла. – Мне хотелось, чтобы история, которую мы всем рассказывали, – чтобы это была правда. Хотелось, чтобы я действительно была твоей женой и чтобы ребенок… чтобы он был от тебя!

Обнимающие меня руки вдруг напрягаются и сжимаются так, что у меня перехватывает дыхание. И я догадываюсь, что Карл отрицательно качает головой.

– Шарлотта, не надо!

– Поэтому-то Алекс и…

– Нет! – говорит он уже громче, чтобы я замолчала.

Отстраняется, мерит меня сердитым взглядом.

– Ты любила Алекса. Я это знаю. Почувствовал. Я видел, как ты переживала и как ты плакала. И если Алекс тебя любил, он никогда бы так с тобой не поступил. Никогда! Это был несчастный случай, и давай закроем эту тему. Согласна?

Я молчу, и Карл снова меня обнимает, раскачивает, шепчет, что Алекс никогда бы не отнял у меня ребенка. Это так утешительно слышать, но я все-таки никак не могу заставить себя ему поверить. Если бы только я могла не злиться на Алекса, если бы перестала считать смерть своей малышки местью с его стороны и не говорить себе, что я заслужила все несчастья, которые на меня свалились!

– Мне очень хочется, чтобы мы… чтобы мы с тобой были счастливы! – шепчу я Карлу в плечо.

– Может, еще не поздно?

Он приближает лицо к моему лицу, быстро целует меня в губы. В его взгляде – сомнение. Я смотрю на Карла с таким же выражением: я не знаю, что может означать этот поцелуй. Это произошло так быстро, и я не уверена, было ли это наяву или мне почудилось.

Я вцепляюсь пальцами в рубашку Карла, тяну его к себе и на этот раз сама целую его. Повиснув у него на шее, полностью отдаюсь головокружительным ощущениям. Карл прижимает меня к перилам так сильно, что я даже испытываю боль. Но ни за что, ни за что на свете я бы не хотела оказаться сейчас где-нибудь в другом месте!

Карл отодвигается, чтобы перевести дыхание, зарывается лицом в мои волосы, вздыхает.

– Я так по тебе скучал…

– И я по тебе.

Я смотрю на него, и мне хочется смеяться и плакать одновременно.

– Скажи мне, что мы имеем на это право!

– Полное право, Шарлотта! А если нет, то мы будем за него бороться, поняла?

Я льну к Карлу и слушаю, как он шепчет слова, которые согревают мне сердце: он меня любит, и мы можем быть счастливы, и он не хочет упустить этот шанс, мы и без того достаточно настрадались. Карл обещает мне быть терпеливым, ждать, сколько понадобится, пока я не буду готова, пока я не примирюсь с памятью об Алексе и со своим прошлым. Мне кажется, я сплю и вижу сон, и обнимаю его крепко, до боли в пальцах.

– Карл, мне страшно!

– Я с тобой. Вместе мы намного сильнее. Всегда!

– Да…

– И на этот раз я никуда тебя не отпущу! Ты мне нужна, Шарлотта! Без тебя мне было… Это было ужасно!

Это звучит так трогательно из его уст, и я улыбаюсь. Киваю. Мне тоже было без Карла очень плохо. Может, он прав? Нужно бороться, чтобы сберечь счастье, которое нам дано, потому что вместе мы и вправду сильнее. И в этот момент мне больше, чем когда бы то ни было, хочется в это верить.

Глава 24

Семья

Я не спала всю ночь – не могла надышаться запахом кожи Карла. Мне пришлось упрашивать его пойти со мной в спальню. Он боялся, что еще слишком рано, что я не готова. Может, так оно и было, потому что я немного нервничала, но я решила применить совет Бренды на практике: жизнь коротка и нужно ловить моменты счастья, пока это в твоих силах.

В ту секунду, когда наши с Карлом тела снова слились, все мои сомнения улетучились. Я снова ощутила, как мне хорошо в его объятиях. И сейчас я вспоминаю историю нашей любви, такую короткую и прекрасную… Пусть он меня не слышит, но мысленно я веду с Карлом диалог. Обещаю сделать его счастливым, никогда не разочаровывать, приложить максимум усилий, чтобы заслужить второй шанс, который он мне дал. Я очень хочу сказать ему, как сильно его люблю, но мне страшно. Я не решаюсь сравнивать любовь к Карлу с чувством, которое я испытывала к Алексу, – боюсь накликать на нас несчастье. Будет лучше, если я стану доказывать свое чувство делами – любить, заботиться, делать так, чтобы каждая минута, проведенная вместе, была незабываемой.

– Жаль, что у нас нет фотоаппарата! – шепчу я.

– Если хочешь, я его куплю.

После минутной паузы Карл спрашивает:

– Что ты хочешь сфотографировать?

Я приподнимаюсь на локте и лукаво ему подмигиваю:

– Тебя. Нас. Наши впечатления.

Его лицо светлеет, он целует меня и кивает.

– Прекрасная мысль.

– Сделаем альбом, хорошо?

– Хорошо.

Карл притягивает меня к себе, упрекает за то, что я так мало спала, а ведь его мать очень скоро проснется. Я смеюсь. Какая разница, выспалась я или нет, в такое утро? Я счастлива! И я наконец нашла свое место в жизни – здесь, рядом с ним.

Я вздыхаю от удовольствия, целую Карла, легонько щекочу. Мне нравится, как он хохочет, и как поглаживает меня по спине и шее, и как шепотом говорит о любви. Я боюсь пропустить секунду этого счастья, но когда Карл надолго замолкает, я проваливаюсь в дремоту, и это тоже так приятно…

– Давай поженимся заново! – предлагает он неожиданно.

Я открываю глаза и, не размыкая объятий, смотрю на него. Я не уверена, что правильно его поняла. Во взгляде Карла – воодушевление.

– У нас нет свадебных фотографий, да и вообще та свадьба была ненастоящей. Устроим еще одну и на этот раз пригласим всех родственников. И я сам прослежу, чтобы все было как положено!

Я устало улыбаюсь, но ничего не говорю. Мы ведь и так уже женаты… Я ощущаю это всем сердцем, а остальное так ли уж важно? Но стоит руке Карла ласково скользнуть по моей шее, как я моментально забываю обо всем на свете…

В передатчике «радионяни» я слышу шорох – это у себя в спальне просыпается Бренда. Стряхиваю с себя сон, но Карл силой укладывает меня обратно и подворачивает одеяло.

– Спи! Я сам спущусь.

Он нежно меня целует, забирает «радионяню» и тихонько выскальзывает из комнаты. Я моментально засыпаю. Давно мне не спалось так сладко…

Я просыпаюсь и сажусь на постели. На часах – десять утра. Прислушиваюсь. С первого этажа доносятся голоса Карла и Бренды. Я пропустила завтрак! Сбрасываю одеяло, в спешке принимаю душ, и через десять минут я уже на четвертой скорости спускаюсь по лестнице. Бренда встречает меня улыбкой:

– А вот и Шарлотта!

Карл наливает мне кофе и целует мимоходом, при матери, которая не сводит с нас глаз. Мне немного неловко, но Бренда улыбается:

– Вы такая красивая пара! И теперь в этом доме будет много-много счастья!

Она постукивает карандашом по листку бумаги.

– Карлтон попросил организовать для вас новую свадьбу! Какая замечательная идея!

Я ставлю свой кофе на стол и обращаюсь с вопросом к Карлу, который тут же начинает оправдываться:

– Ты сама говорила, что хочешь, чтобы у нас были фотографии! А с первой свадьбы нет ни одной!

– То была ненастоящая свадьба, – вставляет реплику Бренда. – Зато эта будет просто чудесной!

И она предлагает несколько вариантов на выбор – устроить церемонию во внутреннем дворике ее дома или же попросить позволения у мэра перенести ее на пляж.

Бракосочетание на берегу моря? По лицу Карла я пытаюсь прочитать, что он об этом думает, но он только кивает, как если бы любое предложение матери казалось ему приемлемым. Бренда забрасывает меня советами по поводу свадебного меню, говорит о нарядах и списке гостей. Такое впечатление, что она уже все продумала. А ведь я еще даже не допила свою первую чашку кофе!

– Хочешь, чтобы церемония прошла в доме или все-таки на пляже? – вдруг обращается Бренда ко мне.

– Не знаю.

Я смотрю на Карла, строго хмуря брови.

– Не помню, чтобы ты делал мне предложение!

Он выглядит встревоженным и напоминает мне, что утром первым завел разговор о том, что нам хорошо бы повторно пожениться.

– И я ответила «согласна»? Что-то не помню, чтобы ты задавал мне вопрос по всей форме! Так, как это обычно бывает в фильмах: «Согласна ли ты стать моей женой?» – что-то в этом роде…

– Карлтон! – подскакивает в кресле Бренда. – Ты не попросил у Шарлотты руки?

– Но я думал, что… Шарлотта, согласна ли ты выйти за меня замуж?

Я жеманно пожимаю плечами и указываю на пол справа от себя, чтобы Карл догадался, чего именно я добиваюсь. Он понимает, что это шутка, и успокаивается. Обходит барную стойку, опускается на одно колено, берет у меня чашку, ставит ее на стол, а потом подносит мою руку к груди и лучезарно улыбается.

– Шарлотта, тебе придется согласиться стать моей женой! Я тебя люблю. Ты нужна мне. И я обещаю сделать все, чтобы ты была счастлива!

Я тяну с ответом, хотя бы для того, чтобы Карл подольше вот так на меня смотрел… Провожу по его щеке кончиками пальцев… Я хочу запомнить это прекрасное мгновение на всю жизнь. Так и не дождавшись ответа, он шепчет волнуясь:

– Может, мне нужно спеть? Как Алексу?

На этот вопрос я отвечаю смехом. Карл поднимается, и я повисаю у него на шее, мотая головой.

– Дурачок! Я тебя люблю и, конечно, выйду за тебя замуж!

– Ну наконец-то! – вздыхает Бренда.

Я снова становлюсь на пол, чтобы Карлу удобнее было меня обнимать, и мы смеемся так, что у меня звенит в ушах. Но Бренду не так легко сбить с намеченного курса.

– А теперь попроси Шарлотту переехать к нам насовсем! – шепчет она сыну.

– Мама! – одергивает ее Карл.

– Я согласна! Согласна!

Карл смотрит на меня вопросительно, словно сомневается, что я правильно поняла, о чем меня просят. Я подтверждаю:

– Мне здесь хорошо! Я уеду ненадолго – забрать вещи. И, конечно, приглашу на нашу свадьбу Жана.

Я улыбаюсь Карлу, нежно касаюсь его лица и говорю:

– Все, что я люблю, – здесь!

Кажется, еще немного – и Карл заплачет, поэтому я спешу обратиться к Бренде:

– Есть еще просьбы?

Она растроганно улыбается. Думаю, Бренда не ожидала, что я так быстро уступлю, поэтому предлагаю весело:

– Пользуйтесь моментом! Я редко бываю такой податливой!

– Что ж… Надеюсь, мне не придется слишком долго ждать, пока вы… пока вы сделаете меня бабушкой?

Конечно же, Бренда хотела, чтобы это прозвучало непринужденно, но я чувствую, что ей неудобно говорить о детях. Не получив ответа так скоро, как ожидала, она спешит загладить неловкость:

– Хотя, конечно, решать вам. Может, вы предпочли бы подождать… пока не поженитесь?

Я смотрю на Карла, потом спрашиваю:

– А когда у нас свадьба?

– Если поручим все маме, то… недели через три!

– Карлтон! Мне нужно не меньше двух или трех месяцев!

Конечно же, это шутка, и Бренда подыгрывает сыну, изображая беспокойство и удивление. Когда смех затихает, я встречаюсь взглядом с Карлом.

– Знаешь, если мы будем заниматься любовью очень часто, у нас, может, и получится… Как думаешь?

Он вздрагивает от удивления, смотрит на меня. Думаю, Карл считает это шуткой и ждет, когда я возьму свои слова обратно, но я стою и жду ответа.

– Ты серьезно? – произносит он наконец.

– Твоя мать велела мне ловить счастье, пока оно дается в руки… И я стараюсь следовать ее совету, потому что точно знаю, что делает меня счастливой: быть тут, с тобой… дарить тебе радость…

Секунда – и я оказываюсь в крепких объятиях Карла и еще очень долго не могу вдохнуть. А потом в тишине кухни звучат слова, и адресованы они Бренде:

– Мама, в твоем распоряжении три месяца! И ни днем больше!

Примечания

1

Гик (англ. geek) – человек, чрезвычайно увлеченный какой-либо узкой темой. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Имеется в виду Саутенд-он-Си (англ. Southend-on-Sea) – город в Восточной Англии. (Примеч. ред.)

3

В провинции Квебек гражданский брак может быть заключен в суде общей юрисдикции, в мэрии либо в любом другом месте в присутствии уполномоченного лица.

4

Blonde – девушка, подружка; chum – парень, сердечный друг (франц., диал.).

5

Трисомия – нарушение числа хромосом в хромосомном наборе.

6

Британский, британец (англ.).

7

Англичанин или канадец английского происхождения (диал.).

8

Фазер Кристмас, Батюшка Рождество. (Примеч. ред.)

9

Речь идет о доме, который находится в общей долевой собственности жильцов.

10

В Квебеке канадские центы в обиходе называют «су».

Content

Сюзан Руа
После грозы

Об авторе

Глава 1 Несчастный случай

Глава 2 Бремя сожалений

Глава 3 Секрет

Глава 4 Трудный выбор

Глава 5 Список

Глава 6 Семейные узы

Глава 7 Перемены

Глава 8 Призраки прошлого

Глава 9 Жизнь берет свое

Глава 10 Точка разрыва

Глава 11 Смена обстановки

Глава 12 Семейные тайны

Глава 13 Праздник

Глава 14 Признание

Глава 15 Рождество

Глава 16 Эвансы

Глава 17 Возвращение к реальности

Глава 18 Больше ничего

Глава 19 Траур

Глава 20 Звонок из Саутенда

Глава 21 Письмо

Глава 22 Новая работа

Глава 23 Благословение

Глава 24 Семья

Примечания