Галина Лавецкая

Время Скорпиона (сборник)

© Лавецкая Г. С, 2012

© Издательство «Человек», 2012

* * *

О себе. Москвичка средних лет. Рифмоплет, но к прозе отношусь серьезно. Читать научилась рано, с тех пор своей жизни не представляю без книги. В школе училась средне. На уроках писала романы о средневековой Франции и сценарии о «взрослой» любви. Мечтала поступить во ВГИК на сценарный, даже на режиссерский. Знакомый кинорежиссер советовал подавать документы на актерский, это реальнее… Не подала никуда. Влюбилась, вышла замуж и уехала с мужем за границу. Побывала в разных странах, даже горячих точках. Видела войну. Страха не было, вероятно, из-за молодости. Но Бог уберег. А вообще пишу. О разном. Но все же больше о любви.

Галина Лавецкая

Предисловие

О любви мечтает почти каждая женщина. Независимо от цвета кожи, уровня интеллекта и социальной принадлежности.

Романтическая любовь уходит в прошлое. Мир словно сошел с ума, захлебнувшись кровью терактов, борьбой за власть и деньги. Деградация человеческих отношений, убогость нравов… Где уж тут найдется место любви?

Но нет, поэты правы – любовь бессмертна.

Она делает мир прекрасным, а женщин красивыми. Нет готовых рецептов для счастливой любви, как нет лекарств от несчастной. Одной для счастья надо, чтобы ее любили все вокруг, другой важно любить самой, третьей нужен один-единственный, чужой и недоступный, а кому-то необходимо покорить, подчинить и разрушить.

Моим героиням тоже нужна любовь. К сожалению, очень часто не удается сохранить это чувство. По разным причинам. И на смену любви приходит одиночество. Или свобода, для кого как… Но жизнь продолжается. В чем искать поддержку? В дружбе, работе, детях?

В этих историях нет прототипов. Мы все такие разные, но так часто совершаем одинаковые ошибки. Поэтому большинство историй о любви в чем-то схожи. Как канва для вышивки. А на канве моих историй рисунок вышит лишь фантазией автора. Любое совпадение случайно.

Время скорпиона

История одной переписки в сети

Посвящается Иосифу

Скорпион, но себе кажусь сущим ангелом (по совершенно непонятной причине есть люди, не разделяющие этого мнения).

Nataly

Привет, Иосиф! Вы потрясающе выглядите на фотографии…

Иосиф

Здравствуйте, Nataly! Меньше всего ожидал столь оглушительный комплимент. Когда опомнился, посмотрел на себя в зеркало, оно под моим взглядом расплавилось, этот молодящийся Нарцисс постарел на глазах, но я позволил ему чистить мои туфли и читать вслух мою корреспонденцию. Стоя, разумеется… Ну а если без шуток, то, во-первых, врожденная ироничность спасает от слишком серьезного отношения к себе, а во-вторых, с удовольствием возвращаю комплимент: на одной из фотографий Вы выглядите, как танцовщица фламенко. В ней больше, чем в других, скрытого огня, это притягивает. Но как Вас занесло в Лиссабон?

Nataly

Добрый вечер, Иосиф! Мне действительно понравилось Ваше фото. Хорошо и со вкусом сделано. И пара фраз привлекли внимание. Редко удается прочитать ироничные строчки о себе, любимом. Я не претендую на долгое виртуальное общение. Просто не люблю. Мне необходимо слышать голос, видеть глаза, чувствовать молчание…

Спасибо за изысканный комплимент! К сожалению, фламенко танцевать не умею – у испанок это, наверное, врожденное. Надо впитать с детства палящее андалузское солнце и пьянящий вкус риохи… Но то, что я похожа на испанку, мне здесь говорят довольно часто.

В Лиссабон занесло, разумеется, ветром. Теперь наслаждаюсь вкусом превосходного кофе в маленьких кофейнях на продуваемой соленым океанским бризом набережной и жду, когда на горизонте появятся алые паруса. В этой стране с давними флибустьерскими традициями все возможно!

Иосиф

Во имя всех святых – это ножом по сердцу! Южанину, сидящему в дождливой и до бесполости стерильной Германии, где купленые розы не пахнут, рассказывать про солнце, кофе и запахи.

Скорпионы не склонны к мазохизму, но – соль на рану – я сам допишу этот пейзаж…

В июле я был дома, в Армении – и каждый раз по-новому и все то же самое… Сорок два в тени… плавящая жара и это сюрреальное чувство нежелания двигаться… странная смесь из притуплённых внешних рефлексов и медленно нара стающего непонятного возбуждения… По-кошачьи ленивые жесты южанок и этот, словно не заметивший тебя черно-блестящий взгляд, но гласные в словах тянутся чуть дольше… и сладкий вздох духов, ускользающий в жаркий запах влажной кожи… От мягких толчков в аорте глоток горького густого кофе отвлекает только на секунду…

Nataly

Нахожусь в замешательстве… рассказывать про свои лиссабонские впечатления – значит вызвать у Вас новый приступ ностальгии. Прочитав Ваше письмо, будто увидела южное небо с огромными звездами, ощутила этот вечер, наполненный пряными ароматами, густой плотный запах кофе, расслабляющую, блаженную лень…

Иосиф

Добрый вечер, Nataly!

Совсем наоборот – я бы просил и дальше рассказывать о Вашем Лиссабоне. А что до ностальгии, то это иногда приятно испытать. Если рассматривать ее с чувственной точки зрения, то, к примеру, второй поцелуй – не что иное, как ностальгия по первому. (Вот всегда знал: умен не в меру… оттуда все проблемы). Я сам люблю живое общение, видеть глаза, жесты, слышать голос, интонации, паузы… Но в Вашем (нашем) случае читать Ваши теплые от впечатлений письма – для меня просто отдохновение. И по-скорпионовски самонадеянно уверен (не слушайте его, просто надеюсь), что Вы также ждете мои письма, как и я – Ваши. Спокойной ночи!

Nataly

Добрый вечер, Иосиф!

У нас стоит изнуряющая жара! Плавятся мозги и асфальт! Работаю только по вечерам. В отличие от соседней Испании у нас нет такого обычая, как сиеста, а жаль. Неподвижный воздух, неподвижная листва на деревьях; солнце застывшее в самой верхней точке небосклона… и ожидание в глазах прохожих: ожидание дождя, вечерней прохлады, возвращения короля Себастьяна, который отправился в крестовый поход и пропал без вести, а его все еще ждут в Лиссабоне. Но, похоже, надежды сбываются только на вечернюю прохладу.

Зажигаются огни кораблей, стоящих на рейде, отражается в темной воде полная луна, и слышен плач – не плач, романс – не романс… Фаду – «судьба». Из открытых окон рвется фаду, позванивает старый трамвайчик, разносится одуряющий аромат кофе… это мой Лиссабон, про который я готова рассказывать часами.

Звук, цвет, запах – каждый из этих элементов индивидуален и может рассказать искушенному гурману невероятные истории, уходящие в глубину столетий. Чуть позже… завтра трудный день.

Спокойной ночи.

Иосиф

А вот и я!

Воскресший из девятисот километров накрученных на колеса дорог и неразберихи Дюссельдорфской выставки в самой ее безумной фазе – монтажа. Вообще-то мне на монтаже выставочного стенда делать нечего, но типография запорола печать, и хоть не моя вина, положение пришлось спасать мне. Перекачивал данные для повторной печати, увидел Ваше письмо, и словно кто-то среди этого психоза вдруг по руке погладил. Но мускулы напряжены, как у волка на охоте, стальным взглядом можно охлаждать напитки, концентрация как в тылу у врага…

Моя муза меня таким не любит и шатается в эти дни черт-те где.

И вот бедуин возвратился в свой одинокий оазис, приготовил на скорую руку ужин и… заснул в ванне. И ведь мог утонуть! Но такого смехотворного конца я себе позволить не вправе, не говоря уже о том, чтобы не выяснить отношения с моей своевольной музой и оставить Ваше письмо без ответа. Последнее слово за мужчиной – рука на эфесе, гордый взгляд и красиво уйти… вот только о ступеньку не споткнуться. И сейчас, выспавшись, свободный от долгов, глупых встреч и разумных мыслей, еду в джаз-клуб слушать ночной концерт «Br azilian Experience».

Так что буду через час слушать джаз, пить «Bordeaux» и на обратном пути надеяться, что бравая немецкая полиция стоит не на моих перекрестках.

Рад был Вас прочесть, Nataly и желаю нам с Вами легкомысленных снов и легкого дня.

P.S. Фаду, интересно… Как-то услышал Маризу Красиво, на мой вкус несколько театрально, но сам образ и состояние почти транса очень притягивают. Она ведь мавританка?

P.P.S. Я бы хотел прислать Вам проект выставки моих некоммерческих работ. Если Вам интересно, конечно.

Nataly

В очередной раз восхищаюсь Вашим умением столь умно и со вкусом охарактеризовать себя. Далеко не каждому это удается, не скатываясь в самолюбование. Меня всегда привлекали люди, знающие себе цену и умеющие себя преподать. А самое главное: во всем этом сквозит неприкрытое мужское достоинство, охотничий азарти… жесткая охрана границ собственного бытия. Очень хочу посмотреть Ваши работы. Да, Мариза имеет арабские корни, из современных исполнительниц фаду она, пожалуй, лучшая. А еще я получаю наслаждение от Сезарии Эворы. Это протяжные и мелодичные романтические баллады на креольском языке. Музыка, чем-то напоминающая бразильскую босанову, а чем-то – даже старинный русский романс.

А теперь пора подумать об отдыхе, половина третьего ночи, приятных Вам снов…

Иосиф

Спасибо, Nataly!

За письмо и неприкрытую правду обо мне. Какой остолоп сказал, что правда глаза колет?

Спасибо и за рекомендацию: Сезария Эвора. Обязательно послушаю. Настоящее письмо постараюсь написать завтра, уже половина второго ночи, в голове и на улице туман, утром рано в типографию, контролировать печать.

Спокойной ночи, милая Nataly.

Иосиф

Устал. Был какой-то дурной ломаный день, заполненный полубессмысленной мелочевкой. Мелочь нервирует не только в бумажнике. То ли есть у тебя деньги, то ли нет… и при этом карман оттягивает. Уж лучше, когда нет – определенность в голове и легкость в походке. К тому же поцарапал на стоянке задний бампер. Расстроился, но не из-за трепетной любви к автомобилю, а из-за того, что потерял в конце этого невразумительного дня контроль над собой. Все вдруг глохнет и перестает посылать тебе сигналы. Не люблю себя, когда я досадую. Ну-да ладно… Сейчас пошлю Вам мои некоммерческие работы – композиции к выставке «Typographica urbana». Началось все с профессионального рефлекса – фотографировать настенные надписи конца 19 – начала 20-го веков. Интротекст перевожу Вам на русский (здесь он у меня на немецком).

«С трогательным старанием написанные, почти истлевшие надписи давно исчезнувших жизней… Забытый язык города. Кокетливый, безвкусный, трогательный – бесконечное письмо всем и каждому, где каждый пишет нечто, что последующий замазывает, сцарапывает, переписывает. Послания без адресатов… Бессмыслица, без которой наша жизнь в городе теряет свой смысл».

Легкомысленных снов и легкого дня Вам, Nataly. Да и мне тоже. Не святой Иосиф.

Nataly

Браво, Маэстро!

Это просто музыка, хотя и боюсь впасть в банальность в своих оценках. Я для себя очень многие вещи ассоциирую с музыкой…

Прелестный портрет дочери звучит, как Гершвин, портрет отца – почему-то Шнитке… Выразительность, экспрессия и чувственность Ваших работ просто завораживает! Вообще я дилетант в живописи и фотографии: могу сказа ть только, нравится или нет. Но черно-белую фотографию я особенно ценю, для меня это показатель мастерства. Главное – ощущение причастности, желания окунуться в эту атмосферу и уйти от реального мира.

Спасибо, не святой Иосиф. Даже захотелось все это «потрогать» и «послушать»…

Удачного дня и не святых развлечений! И для меня, и для Вас.

Иосиф

Я порой не знаю, что приятнее, получать подарки или дарить их самому. Заслужил ли я титул Маэстро, не знаю, но в любом случае, как теплом по душе, может, тоже банально, зато правда.

А ассоциации с музыкой – выше не бывает. Мой взгляд эти композиции видит иначе, что-то все время не устраивает, часто раздражает… Приходится оставлять на время, а потом вроде нет, неплохо… Руку на сердце – меня каждый раз восторги сбивают с толку. Но, оставив там же руку, – Ваша похвала относится к тем самым, немногим…

У каждого из нас, во всяком случае у меня, немного достойных собеседников. Так что, милая Nataly, низко Вам кланяюсь.

Черно-белая, или монохромная фотография. Согласен – это абсолют в фотоискусстве, не отвлеченная форма драматизма.

Когда-то я фанатично увлекался фотографией и даже породил афоризм: «Нет ничего субъективнее, нежели объектив». Оставалось только перевести на древнегреческий или латынь – и место в истории было бы обеспечено…

Вот так упускают шанс быть высеченным из каррарского мрамора и найденным в раскопках с отбитой рукой, но гордым профилем!

Комплимент нам обоим: оба изменили своему отрицанию виртуального общения. Чтоб я столько писем писал?!

Полностью подписываюсь: приятный собеседник всегда немного соперник. Это то самое притягательное «нечто»…

Nataly

Второй час ночи… Время для эпистолярного жанра. Насчет виртуального общения… Меня уже тоже посетила мысль о том, что я изменяю своим принципам! Но, если честно, мне доставляет несказанное удовольствие писать Вам письма и еще большее – читать Ваши! Люблю достойных соперников в разговоре и, разумеется, приятных собеседников.

Вчера получала удовлетворение от чисто женских занятий: посетила парикмахерскую, а потом разгульно предавалась шопингу. Говорят, у настоящей женщины всегда две проблемы – «нет места в шкафу и нечего на деть». У меня пока только первая, со второй справляюсь… Люблю красивую одежду разных стилей и направлений. От летних «цыганских» юбок до черного маленького платья… ну это так, чисто дамские заморочки, надеюсь, Вы, как человек, тонко чувствующий красоту, можете меня понять…

А потом возила знакомых на экскурсию по городу, вечером допоздна сидели в уютном подвальчике и пили легкое португальское вино… Кстати о «Bordeux», мне привозили друзья из Парижа. То ли год не тот, то ли сорт или с моим вкусом что-то не так, но я не прониклась.

Иосиф

Сегодня днем, с нетерпением читая Ваше письмо, которого, признаюсь, ждал, даже смаковал, как вечером усядусь в свое кресло и изойдусь литературными сентенциями и… оказался в больнице.

Глупость, милая Наталья, и гордыня… За то и наказан. Глупость потому, что врач из-за травмы позвоночника запретил играть в теннис. А я, поскольку все это время был дисциплинирован, тренировал спинные мышцы, делал гимнастику и т. д., хожу на корт уже вторую неделю. А гордыня, поскольку был вначале благоразумен и играл, относясь к себе бережно, к соперникам – снисходительно.

А потом явился на корте в образе двухметрового приятеля-соперника, вольного журналиста, сам Соблазн собственной персоной. И не вынесла душа Скорпиона позора поражения два года назад. Жажда крови и мести затолкала разум из головного мозга в спинной. Но подлый выстрел в спинной позвонок отметил защемление нерва, и мой журналист, полный угрызений совести (а я не преминул их углубить), отвез меня в ортопедическое отделение местной клиники. Два часа назад мне привезли мой ноутбук, и, поскольку рядом с кроватью телефон и Интернет, то информирую о свершившемся.

На этом прощаюсь.

Иосиф, его пример другим наука.

Nataly

Будучи просто женщиной, искренне сочувствую и сожалею о случившемся. Но, имея за плечами высшее медицинское и памятуя опыт работы с непокорными и самоуверенными пациентами, сочувствую и Вашему врачу, которому достался такой вот экземпляр. О техническом совершенстве европейской медицины говорить не приходится, осталось только, чтобы в дальнейшем пациент не проявлял строптивость. Будь я Вашим лечащим врачом, применила бы гомеопатическое лечение, тем более Германия славна своими традициями в этой области. А может, организму нужен отдых и время на размышления? И таким вот жестоким способом он все-таки заставил Вас хоть ненадолго отрешиться от напряженного жизненного ритма? Иосиф, надеюсь, что все это ненадолго. Уверена, что Ваш заклятый приятель-соперник перед Вами не устоит, просто судьба дала ему маленькую передышку перед сокрушительным поражением. Выздоравливайте и слушайтесь врача.

Иосиф

Где оно?! Где это трогательное, целительное, сердобольное женское начало? Взбить подушку, подоткнуть простынку, зайти в горящую избу, сварить кашку, накормить поверженного героя и сесть рядом, сложив ладошки на коленках. О времена, о нравы…

Вместо этого, мельком проверяя прическу в зеркале: «Будучи просто женщиной, искренне сочувствую»… Ну хоть так… А потом? «Но, имея за плечами»… Как лавина на тебя с гор; а ты, не ведая, стоишь к ней спиной в руках у тебя нежный эдельвейс… Может мне кто-нибудь сказать, с чего это я вдруг «непокорный и самоуверенный»? А? Вот ни с того ни с сего… И почему сочувствуют этому садюге-хирургу, который всадил мне между позвонками какую-то гадость (и было больно!) и еще достал своими тевтонскими шуточками. А потом порешил отправить меня на «mikrowelle». И я не роптал, был послушен; только попросил, уж коли этого не избежать, – сервировать меня с рисом «басматти», гвоздикой и кориандром. И я бы порекомендовал легкое португальское… Почему вдруг португальское? Ах, оставьте, доктор, это личное… Микровелле напоминала недоделанный гроб, но было тепло.

Спасибо за теоретическую готовность «применить ко мне гомеопатическое лечение»: к примеру, ложку орехового масла с перетертыми волчьими ягодами, мексиканским чили и парой капель цианистого калия для вкуса. Только надо придумать, от чего лечить – я мирскими болезнями просто не болею. А смещенный позвонок не вылечишь, его можно только держать «в рамках», укрепляя спинные мышцы. Что я исправно и делаю, а подобные рецидивы и у спортсменов не редкость. Засим на сегодня прощаюсь. Мученик Иосиф.

Nataly

Я еще вчера хотела написать, что не умею сочувствовать просто из сочувствия… только действием! А слова… Но я врач… и считаю, что пациент (не больной) должен уметь сам справляться с болезнью, а я только ему в этом помогаю. А если честно, могу и подушку поправить, и простыню подоткнуть, и далее по тексту… просто боюсь проявления личной заинтересованности и лишних эмоций… Ну, непривычно для меня такое вот виртуальное общение, которое вызывает чувство личной причастности и вместе с тем ограничивается рамками клавиатуры… Но это только первая ре акция… Вот соберусь с мыслями и постараюсь ответить достойно, чтобы отстоять свою женскую независимость, никому на фиг не нужную…

Иосиф

Меньше всего я хотел повергнуть Вас в состояние легкого смятения… Впрочем, неправда, хотел, конечно. И получилось ведь! Ох-я-ка-кой… Мои бедные студенты страдают, когда я в таком настроении, никак не могут разобрать, бедняги, серьезно я говорю или нет. Правда, иногда в этом полунасмешливом кураже я теряю ощущение, как это воспринимается снаружи. И уж меньше всего могу позволить себе всерьез выглядеть слабым и требующим сочувствия – происхождение не позволяет.

(Неужели у меня получилось? Вот допишу и все, пулю в лоб). Хотел написать: не принимайте всерьез, что я пишу, но – тоже неправда. Подобная манера позволяет мне какие-то свои мысли упаковать так, чтобы дать возможность слушающему – читающему самому решить, воспринимать это серьезно или ограничиться легкомысленной формой изложения. Проявление эмоций – я и сам их остерегаюсь. Вот и до (не) зависимости добрались. Как у Экзюпери: мы в ответе за тех, кого приручили… И не старайтесь отстаивать свою женскую независимость, Nataly – мне она, во всяком случае, не понадобится. Спасибо за фото. Вам идет эта прическа. И даже очень. Не забывайте страждущего Иосифа.

Nataly

Канули в Лету субтильные и не приспособ ленные к жизни тургеневские героини. Современные дамы Холодные и жесткие (подчас жестокие), убежденные в своей исключительности и зацикленные на себе. Сегодня эгоизм, себялюбие и сознательное одиночество формируют тип молодых женщин, знающих себе цену и отстаивающих свое право на подобное существование. Они шокируют окружающих, нарушая правила приличия, говорят о вещах, о которых не принято говорить. Они проницательны и редко ошибаются в людях (возможно, потому, что предполагают в них самое худшее). Они циничны и одновременно сентиментальны. Они калечат человеческие жизни и Жизнь как таковую. Они – всего лишь женщины, но они – Индивидуальности. Они привлекательны, они ужасны, но иногда хочется им подражать…

Увы, это не про меня… хотя если чуть-чуть сгладить, многое можно применить и ко мне. Но… гордо поднятая голова, царственная осанка, взгляд, скользнувший мимо восхищенного поклонника, и, как высшая награда, небрежно оброненный кружевной платок с тонким ароматом «парфюма» от Paco Rabanne.

Главное, чтобы никто меня не увидел с небрежно заколотыми волосами, в мужской футболке и шортах, сидящей перед экраном монитора, на котором появляются полные сарказма и язвительности строчки о месте самостоятельной женщины в этом безумном мире, перевернувшем с ног на голову представления об истинном ее предназначении… А сама, наверное, готова и подушку поправить, и кашку… (но я уже повторяюсь), и целительный эликсир приготовить, не забыв добавить туда столь желанного Вами цианистого калия – все по просьбам страждущих…

Закругляюсь… время привычное, почти три… Ночь. Аккуратно поправляю подушку, чтобы не потревожить Ваш сон, и оставляю несколько листков у изголовья кровати…

Иосиф

Ух, вот это да! Речь прокурора и адвоката в одном лице… или крик отчаявшейся от самостоятельности души…

И все это спровоцировано моим полусерьезным трепачеством. Мне перевести дух сначала надо. А пока отдамся медсестре со шприцем.

Nataly

А она хорошенькая? Я про медсестру, разумеется…

Иосиф

Увы! Тевтонское крупнокостное иерихонотрубное чудовище, сто двадцать кг, ступня сорок пятого размера, входя, заслоняет свет, пахнет больницей и жареной тюрингской колбасой.

Приставлена ко мне на двадцать четыре часа в сутки, сна не знает, отлучается только по нужде, запирая меня при этом на ключ…

Ох, я забыл коварно-наивный вопрос: «А что?» Как же это я…

Nataly

Ну вот, сразу вопросы в лоб. Скажем, праздный интерес… А вообще-то нет, не праздный: захотелось узнать, кто заботится о Вас двадцать четыре часа в сутки. По-моему, нормальная женская реакция…

Поправляйтесь! Впрочем, пока Вы прикованы к постели, имеете возможность чаще мне писать!

Иосиф

Сейчас мой цербер принесет вечерний десерт с затребованным зеленым чаем… Отдесертовал.

А теперь экскурс в прошлое – Ваше письмо, невежливо оставленное мною без прямого ответа, что и попытаюсь сейчас исправить, благо время действительно есть.

К вопросу о винах: «бордо» «борду» – рознь! Все правильно: то год не тот, то винодел, а то и виночерпий… в посредственном обществе и хорошее вино средневкусно (я не о Ваших знакомых, там был точно не тот год). Я пью вино со студенческих времен («Раздан, Арени»… по семьдесят пять коп. за бутылку, да прольют мои друзья скупую слезу!), но даже ради шика блеснуть в обществе никогда не старался выглядеть знатоком, мне достаточно вино чувствовать. Но лучшее, что я пил – это домашнее вино из армянских деревень в долине. Бог простит мне мою слабость – у «крови Христовой» дома вкус другой…

Удивлю: люблю ходить с женщиной покупать ей одежду. Во-первых, предотвращение безвкусных приобретений, только потому, что модно, или – тренд. Но в основном – сам процесс примерки. Все эти восхитительные телодвижения, меняющийся взгляд, разглаживание невидимых складочек – новый образ хорошо знакомой тебе женщины.

«Чем вы гладите женское белье? – Руками, разумеется!» Не мое, гений Жванецкого.

Но одно слово заменило мне мое отсутствие с Вами в тот день: «маленькое». Маленькое черное платье. Заметьте, не короткое, открытое, с вырезом… Нет… это изнывающее, достающее до печенок и ниже, деланно-наивно-безобидное: ма-лень-ко-е… И эти движения бедрами, оттягивая по талии, поглаживая себя нетерпеливо, вниз от середины живота и в стороны, пока оно не сядет идеально гладко и тесно, как объятие…

Так что… в субботу? Вы – в маленьком черном платье, я – в костюме от «Gerruti», и оба беспощадно неотразимы…

Nataly

«Вы потрясающе выглядите на фотографии…» Если не ошибаюсь, именно эти слова Вы прочитали в моем первом послании. На этот комплимент меня подвигла не просто красивая черно-белая фотография, а мужчина с одухотворенным и пронзительно-проница тельным взглядом, к тому же еще и кажущийся себе сущим ангелом! Если бы не знала, сколько Вам лет, никогда бы не подумала: Вы выглядите удивительно молодо.

Уф! Написала… ну боюсь я делать комплименты мужчинам, где-то в глубине души независимой женщины еще живо пуританское воспитание тургеневской девушки. Удивили! Умение сопровождать женщину за покупками и при этом быть ценителем, советчиком… Да уже за одно это можно ставить памятник на исторической родине, от литый в бронзе!

В субботу… маленькое черное платье, серебро и гладкая прическа. К моей восточной внешности она очень идет.

Да! В субботу! К ужину непременно «Vinho Verde» – белое сухое… Вино молодое, с едва заметной игристостью, очень коварное! Пьется легко, а эффект бывает довольно заметным. Основное блюдо – рыба или креветки. Легкий джаз и в конце ужина – стаканчик «Porto».

Время Скорпиона неумолимо вступает в свои права… Это Ваше время, Маэстро! Я убираю невидимую пылинку с лацкана Вашего смокинга, и Вы готовы к очередному поединку со всеми драконами мира!

Иосиф

Дайте опомниться… Сразу себя не признал… Сейчас вот только потеряю сознание на пару минут, а там – нашатырь под нос, поеду домой, мое тевтонское чудовище всплакнет мне вслед; и дома напишу ответ, не перечитывая Вашего письма: вдруг все исчезнет? Где же бронзы-то столько достать?

* * *

Иосиф с Ольгой уехали из Москвы в 92-м. Время было нищее, тревожное; казалось, город вымирал. Творческие союзы развалились вместе со страной. Художники и графики, фотографы и операторы, режиссеры и актеры стали никому не нужны. Издательства закрывались, в театрах актеров на сцене было больше, чем зрителей в зале. Бурный подъем переживало лишь телевидение, вещая для народа такую правду, о которой нельзя было и шепотом еще вчера…

Что будет завтра – никто не знал, но в хорошее не верили. Кто-то, назанимав денег, кинулся в Польшу, в Китай и осел на вещевых рынках, кто-то покидал страну, кто-то спивался.

Ольга была родом из обрусевших немцев, им, конечно, прямая дорога в уютную, стабильную Германию. Взвесили все за и против: в Москве было наработанное «имя» в профессии, а там начинать с нуля… Все же решили рискнуть…

Германия встретила переселенцев тишиной и чистотой уютного провинциального городка рядом с Эрфуртом, большой светлой квартирой и социальной помощью на первых порах.

Маленькая Каринка легко вписалась в новую жизнь, взрослым было труднее. Жизнь в немецкой провинции резко отличалась от прежней, московской.

Крошечная квартирка на Таганке с шестиметровой кухней, где собиралось по пятнадцать человек друзей, где спорили о живописи, кино и политике, где слушали музыку до утра и где почти всегда гостили друзья и родня из Еревана. Как невозвратно далеко это осталось!

Когда первая суета оформления документов улеглась, о них вроде и забыли. Надо было учить язык и пытаться пробиться в профессию. Надо было писать, звонить, договариваться о встречах в изда тельствах, рекламных и дизайнерских агентствах, надо было показывать свои работы и уверять, что ты можешь все, дайте только возможность. Попробуйте, рискните – не пожалеете. Иосиф учил язык, не стесняясь говорить неправильно, подшучивая над своими ошибками… Красивый, ироничный, темпераментный, с улыбкой встречающий отказ: «Нет, нет, какие сожаления… наверное, по-своему вы правы, но я не прощаюсь… Подумайте, это вас ни к чему не обязывает… я сделаю бесплатно, и вы посмотрите. Возможно, это будет то, что вам нужно. Ведь мы с вами профессионалы и должны всегда искать что-то новое. Жду вашего звонка…» И все же первый заказ он получил для Ольги. Иллюстрация детской книги. Роскошное подарочное издание. Это был шанс начать успешную карьеру.

Ольга, ах, Ольга! Талантливая художница, всегда в тени Иосифа, вокруг которого жизнь кипела и бурлила людьми, событиями, страстями… Тихая, молчаливая, грустные глаза и казавшаяся нам вечной влюбленность в своего кумира: «Как Осик решит, если Осик хочет, Осик делает, Осик знает…» Этническая немка Ольга не приняла историческую родину и впала в глубокую депрессию, а Иосиф не увидел этого вовремя. А может, просто минуты свободной не было… дела, встречи, поездки, освоить компьютер – какие возможности открываются! Ночами упорно долбит немецкий… не просто объясняться, а говорить на равных, как немец. Нет, лучше, как хорошо образованный немец.

Ольга запорола заказ. Просто не сделала к сроку. Не было настроения, не было желания. Ей стало все неинтересно: ребенок, муж, работа. Целыми днями она сидела одна в квартире и думала о чем-то своем. Кто знает, о чем? Она ни с кем не делилась. У Каринки – своя школьная жизнь, полная новых друзей и событий. Иосиф через пару лет полностью освоился, завален работой, его знают, его приглашают. Он работает по двенадцать часов в сутки. Все свободное время посвящено Карине. Иосиф любит дочь, как только могут любить восточные отцы, Карина – свет в окошке, и он пытается компенсировать ей безразличие матери. Летом они ездят в Ереван, и там любовь льется на девочку солнечным водопадом. Три счастливые недели Карина – любимое, балованное дитя. Так они с Иосифом заряжаются на долгие месяцы разумной, рациональной немецкой жизни. Ольга с ними не ездит Не хочет покидать свой разрушенный мир, раковину, где она спряталась от чужого, неинтересного и непонятного ей…

Нельзя сказать, что Иосиф не обращал внимания на то, что с ней происходит, или не пытался помочь. Но все эти попытки разбивались о стену, которую Ольга воздвигла между ними.

– Оль, нас приглашают мои коллеги.

– Осик, иди один, мне не хочется.

– Оленька, в субботу празднику Каринки в школе. Все родители…

– Осик, пожалуйста, сходи сам.

– Оля, Каринка играет в спектакле, для нее очень важно, чтобы и папа, и мама, как у всех.

– Ох, прошу тебя, Осик, я не могу, не могу, понимаешь?

– Но почему, Оля-джан, почему? Ведь это твой ребенок! Объясни, Оля!

– Бесполезно, Осик, ты ничего никогда не поймешь. Потом Ольга ушла. Просто переехала на соседнюю улицу, где Иосиф снял ей маленькую квартиру. Они развелись. Иосиф переживал это эмоционально и бурно. Карина осталась с отцом. Она навещала Ольгу, звонила ей, рассказывала свои новости. Сама Ольга никогда не звонила и ничем не интересовалась. Она больше не рисовала, но и не пила от тоски, что было бы вполне по-русски, а уж что она делала в одиночестве, что оплакивала или вспоминала – никто не знает. С друзьями она не общалась, да и все московские друзья, с которыми в течение всех этих лет перезванивался и встречался Иосиф, были, в общем-то, его друзьями. Его друзья, его дочь, его жена, его карьера… А что у нее? Свой у нее был только талант, но она его оставила в Москве.

* * *

1994 год. Москва

– Алло, алло, Колюнчик, привет!

– А, Осик! Осик дорогой, как я рад…

– Колюнчик, получил твое письмо и каталог. Старик, я был потрясен… Совершенно новый стиль. Нет, рисунок тот же, филигранно-ювелирный, но живопись! Цвет! Сюжеты совершенно фантастические… С графикой все, да?

– Да, завязал. Столько лет потрачено, а где те книги? Кому нужны? Нет, только живопись. Время, время, друг Иосиф. Полтинник скоро!..

– Да брось, когда еще тот полтинник…

– Нет, правда, работаю целый день, не вставая, пока свет есть. А как тебе сам каталог?

– Каталог как раз не очень. Кто тебе делал?

– Нинка.

– Следующий я тебе сделаю. Об ложка у Нинки неудачно вышла, переборщила с цветом. Фамилия твоя пропадает среди этого мельтешения. И вообще можно было много интереснее сделать с такими-то работами…

– Ну, когда еще следующий смогу… большие money все стоит.

– А как ты думал! Да все равно накопятся новые работы – придется делать. А уж я тебе такую об ложечку выдам, восторг сплошной!.. Я сейчас, Колюня, такие вещи делаю!

Серьезно, без хвастовства… Ну, да здесь и печать на другом уровне.

– Да уж представляю… Сам как? Ольга? Каринка?

– Работаю, кручусь, целый день… иногда в день по триста-четыреста км наматываю. Каринка, как рыба в воде, все ее радует здесь – привыкла. А Ольга, что Ольга… не очень… После той истории с первым заказом, помнишь? Я тебе писал тогда…

– Да, конечно, помню. Обидно, такой шанс упустила…

– С тех пор – ничего. Ничего не делает, язык не учит, никуда не ходит… В общем, беда, старик. Ну не будем о грустном. Безумно рад тебя слышать. Когда соберешься приехать? Ведь сейчас не сложно, приглашение вышлю.

– Приеду, Осик, обязательно приеду. Надо несколько работ сделать, задумки есть. Выставка намечается, успеть хочу.

– Ты хоть пиши почаще. Для меня твои письма – праздник души. Наливаю бокал вина и смакую твои эпистолярные изыски. Даже Ольга улыбается, когда ей читаю…

– Поцелуй ее от меня. И позванивай, Осик, не пропадай.

– И я жду, Колюнчик, жду. Хочется пообщаться, как следует, наговориться обо всем. Знаешь, как мне этого не хватает! Друзей, общения… Иногда такая тоска накатит, все из рук валится…

– Осик, все понимаю… Но Бог дал талант – это дар. Надо работать. Работа от всего лечит. Уходишь в свой мир, там все другое. Ты мастер, не хандри… Увидимся, обязательно увидимся…

– Ну, все, все… не буду раскисать.

– Обнимаю тебя. Привет своим.

1995 год. Эрфурт

– Алло, Осик, привет, дорогой.

– Диана, радость моя, как хорошо, что ты позвонила… Рассказывай, что там в Москве?

– Да как-то все налаживается. Бегаем, работу ищем, все сейчас на компьютерную графику перешли… оно и быстрее, и возможностей больше. Общаемся, встречаемся, но уже не так, как раньше. Да мы с тобой говорили об этом. Все изменилось, все хотят зарабатывать деньги… считаем только на доллары и в доллары все переводим… А это, сам понимаешь, меняет отношения… Мишка, Давид открыли свое агентство, в рекламу ушли – бешеные деньги… У Нинки своя типография – ты знаешь, какие это возможности… А кто-то с хлеба на воду перебивается, не может найти свою нишу… расслоение общества…

– У тебя-то с работой все в порядке?

– Да, тьфу-тьфу… вроде хорошо. Платят прилично. Ребята руководят нормальные, важен результат и сроки, а работай, как хочешь, хоть дома… Ты знаешь, я с утра никакая, но потом могу до ночи сидеть, не вставая. Да, самое главное, я же в Ереване была, только вернулась… К твоим заходила, они тебе письма и какие-то подарки передали. Гарик летит в Берлин, я ему отдала. Ты в Берлин-то сможешь подъехать? Он тебе позвонит…

– Господи, Динка, да на крыльях прилечу. Когда он едет?

– В среду, кажется. Он сразу позвонит, неделю пробудет, увидитесь.

– А как там наши? Как Ереван?

– Ох, Осик, нищета, город опустел, больше пожилых и женщин с детьми. Все на заработки уезжают в Москву или за границу к родне. В основном в Америку…

– А мои как? По телефону всегда все хорошо, а на самом деле?

– Да нет, твои здоровы, денег ты им присылаешь… Скучают только очень, так ждут вас, три года не виделись… Ты же собирался ехать летом?

– Да хотел, билеты даже заказал… Из-за Ольги не поехал… Только сейчас немного успокоился…

– А ты родителям не сказал, что вы разошлись?

– Да нет, конечно. Как я могу? Они бы испереживались, бедные… из-за Каринки…

– А как ты с Каринкой справляешься?

– Да с Каринкой все легко, она золото, а не ребенок. Следующим летом уж точно поедем с ней. Про Ольгу скажем, что не смогла, работает… мы с Каринкой решили им пока не говорить, не расстраивать…

– А что Ольга? Не одумалась? Возвращаться в семью не собирается?

– Нет, Дина-джан, все ушло… может, и к лучшему. Ты знаешь, я чуть с ума не сошел, уговаривал, что только не делал. В дурном сне не мог себе представить, что Ольга может уйти… А сейчас нам с Каринкой вроде спокойнее стало.

– Может, мне все-таки позвонить ей, поговорить?

– Нет, Динуль, мы с тобой это уже обсуждали. Ничего не получится, больной человек… Я три года с ней возился… рукой махнул… Если уж ей ребенок безразличен…

– Да, история… Но ты если что, звони…

– Ах, Динка, что бы я без тебя делал? Ты выслушиваешь меня часами… Если бы ты знала, джаник, как я тебе благодарен…

– Прекрати, будем мы еще с тобой считаться! Я на тебя столько своих переживаний обрушивала, плакалась тебе в жилетку, а ты меня по головке гладил.

– Пока, моя радость, целую тебя.

– И я тебя целую, Осик. Все наладится, пока.

* * *

Время летело. Работа, заказы, студенты, детские каникулы, поездки… Праздники и будни, друзья и коллеги, мелкие бытовые заботы и большие планы… И вот уже Каринка уехала учиться в Вену поступила в университет на юридический. Дом опустел… Сначала она приезжала на все каникулы, потом, взрослея, реже… Иосиф сам часто наезжал в Вену, скучая и беспокоясь о своей девочке. Но каждое лето они вместе ездили в Ереван, ра довались этой поездке, ждали ее и потом долго еще грелись воспоминаниями… Отец и дочь были очень близки, перезванивались и переписывались каждый день и были в курсе дел и забот друг друга. У Каринки появился друг, они стали жить вместе, а у Иосифа – новый повод для беспокойства… Двадцатилетняя Каринка была для него по-прежнему ребенком, и он холодел при мысли, что кто-то может обидеть ее, причинить ей страдания и боль.

Но внешне ничем этого не показывал, был весел и ироничен, как всегда. К своей холостяцкой жизни привык, и отношения его с женщинами были легки и необременительны. Главным в его жизни были дочь и работа, и хотя Иосиф иногда подшучивал над этим, но, пожалуй, это было единственное, к чему он относился серьезно.

* * *

2000 год. Москва

– Алло, Москва! Как там у вас?

– Осик, друг мой, не поверишь – все утро о тебе вспоминали. Леша приходил сделать слайды с последних работ, я ему рассказывал про твои грандиозные планы. Вспоминали, как вместе в мастерской на Герцена «творили», каждый в своем углу… Смеялись, конечно, весело было… У тебя и тогда безумные идеи были.

– Да, хорошее время… беззаботное. Насчет планов ты зря иронизируешь. Все вполне реально. Москва меня просто потрясла! Знал, конечно, что все изменилось, но чтобы до такой степени!.. Вот уже где грандиозные проекты крутятся, куда моим скромными планам до них… Нет, Колюнчик, обязательно что-то сделаю в Москве, уже с людьми говорил, деньги найду…

– Ах, Осик, Осик, ничуть не меняешься… загораешься, и вперед… Молодец! Мне нравится твой настрой…

– Это Москва на меня так подействовала. Безумный ритм жизни… После нашей патриархально-провинциальной тишины… Не знаю, смог бы я жить в таком темпе, но эта неделя меня просто встряхнула, как будто десять лет скинул…

– Ох, позер, мальчишка… Да тебе и тридцати пяти не дашь… Молодые девчонки на шею вешаются…

– Это да, но пятый десяток уже разменял, Колюнчик, а это солидный возраст. Надо что-то серьезное создать.

А то учу студентов, делаю красивые работы… и что дальше?

– Не скромничай, не поверю… Ты в своей области один из лучших, а создать? Без этого и творчества нет, мы всегда должны стремиться сделать лучше, чем вчера… и так каждый день, до последнего. Иначе это ремесло, а не творчество.

– Вот за что тебя люблю, Колюня, что расслабиться не даешь, пожалеть себя, поплакаться в жилетку…

– Кого жалеть? Молодой, красивый, талантливый… Работать, Осик, работать! Арезультат-то прекрасен… вот тогда и радуешься: <Ай, да я! Ну, молодец!» И гармония в душе… и ангелы поют…

– Все, все… повержен, отшлепан и со смирением признаю твою правоту и мудрость, о учитель! Нет, правда, Колюнь, ты почаще меня холодненькой водичкой… Водится за мной грешок – носиться с собой, любимым…

– А уничижение-то паче гордости, Осик…Давай работай, живи, радуйся… Обнимаю тебя, рад был чрезвычайно побеседовать с тобой.

– Пока, Колюнчик, и я рад. Позвоню, как только что-то прояснится. Чао.

* * *

Иосиф

Все, я дома! За спиной издевательства над моим телом. Дочку смог обдурить, обычно мы с ней перезваниваемся почти каждый день, узнала бы, сорвалась с лекций. Звонки переправлялись автоматически на мой мобильный, но все равно что-то она заподозрила. Посещало меня немного людей: я с успех ом скрыл этот факт от широкой общественности. Здесь это считается – обременять других своими проблемами… Нн-нда…

Зато у меня первый раз была такая куча времени писать письма. А сейчас надо снова быть паинькой, ходить на массаж, делать упражнения и не делать глупостей. Возраст, сударыня Наталья, возраст…

Кстати о возрасте… Это не моя заслуга и не моя вина, но чем старше я становлюсь, тем чаще происх одят со мной разные забавности. Недавно одна «скучных лет дама» даже ревниво осматривала мое лицо, пытаясь найти следы лифтинга. В Ереване лысый пожилой дядька спросил меня, не сын ли я Иосика (ереванский вариант моего имени), попросил передать привет отцу. Мистика… Оказался моим однокурсником. Первая группа студентов, прознав про мой день (а стало быть, и год) рождения, исполнилась не доверием и призвала меня, на свою беду к честному ответу.

И я признался, что родился в 658 г до р. Христова в древнем Вавилоне, сейчас это моя седьмая жизнь, и что, например, в 1321 году я вытащил упившегося Марко Поло из кабака в Венеции и рассказал этому болвану про Китай, где был во второй своей жизни. Только Марко все перепутал, поскольку пьян был, и писал позже что-то о китайских слонах! Меня самого забавляло, что я в каждой последующей жизни становился моложе, пока мне Мишель всене объяснил. Michel de Nostr edame, позже известный, как Ностра дамус… Ности, как я его тогда называл. Славный парень, но нервы – никуда. В общем, какое-то смещение звезд в тринадцать лет, восемь дней и пять часов с минутами. Так что я ни при чем, ребята наверху напутали. В чем вам и признаюсь, а взгляд моих честных армянских глаз – тому гарант. У моих студентов был продолжительный шок, они мне еще долго осторожно в глаза заглядывали, мол, не спятил ли их доцент.

Но правду иногда принять сложно, а истина, так она вообще в вине…

P.S. «В субботу… маленькое черное платье, серебро и гладкая прическа. К моей восточной внешности она очень идет». Безжалостно точная комбинация – я даже почувствовал запах Ваших духов… и тепло Вашей ла дони на сгибе моего локтя. Тот самый мягкий толчок в аорте…

Nataly

С возрастом Вашим теперь все понятно. А я-то думала, что владеете секретом средства Макропулоса, только держите его в тайне. Вряд ли нам доводилось встречаться в Венеции во времена Марко Поло. Никто не позволил бы девице из приличной семьи показаться в злачных местах. Да и без сопровождения стародевствующей дуэньи – из отеческого дома ни ногой! Потом, видимо, была Голландия: средневековые замки, зеленые поля, аисты на крышах деревенских домов, холодная прозрачная родниковая вода… Вот написала, и в первый раз за четыре года, проведенные в Португалии, мне захотелось в Питер… Безветренный морозный день, когда снег искрится под солнцем, а на ветках деревьев в Михайловском парке лежит нежный, пушистый иней… А теперь хочу сделать небольшое признание… Послав мое искреннее восхищение Вашей фотографией, я не думала, что наше общение примет такой затяжной характер. И поскольку в виртуальное общение не верю, возраст свой несколько приукрасила (но фотографии мои). Ну, все мы, женщины, таковы… Помните, в каком-то фильме великолепная Софико Чиаурели говорит: «Между тридцатью четырьмя и тридцатью пятью я прожила десять лучших лет моей жизни». Скоро буду отмечать свое седьмое тридцатипятилетие. Можно было все оставить как есть, но почему-то захотелось признаться.

Иосиф

Сорок один… Ну и что это меняет? Какая цифра может заставить меня отказаться от Ваших живых писем, которых я жду каждый день? От этой чувственности между строк, иногда с легкой горчинкой… И потом: мне вообще за две с половиной тысячи лет перевалило. О душе пора подумать, тело вот только никак не угомонится… Все от чувства, душа На талья: сегодня утром после холодного душа мне было тридцать; днем, стиснув зубы, упражнения свои накачивал, постарел лет на двадцать; потом пришла физиотерапевт, массаж; приготовил себе огромный салат с овечьим сыром и оливками, прочел Ваше письмо – и сейчас мы как минимум ровесники.

Так что все от чувства… Мне было двадцать четыре года, и я был бешено влюблен в пятидесятилетнюю женщину, пианистку, подругу нашей семьи. Старался уходить из дому, когда она к нам приходила – излучение, которое исходило от этой безумно красивой женщины, я долго выдержать не мог. Самое невыносимое было, что, встречаясь, она не просто меня обнимала, а брала мое лицо в ладони. Мне хотелось плакать… Стянутые на затылке гладкие черные волосы…

Иосиф

Жестокая Nataly

Вот так, расскажи женщине правду о себе – и тебя оставляют… Несколько раз заглядывал в Интернет – ни ответа, ни привета мне, страждущему…

Nataly

Похоже, что даже две с половиной тысячи лет не являются гарантией приобретения уверенного спокойствия и жизненной мудрости. Ну, право же, Иосиф, мне доставляет такое удовольствие не только получать Ваши, полные иронии и тонкого юмора письма, но и самой посылать ответные послания, «полные чувственности между строк, иногда с легкой горчинкой…», надеясь, что они ожидаемы моим собеседником.

Сегодня половину дня проведу за компьютером. У меня суббота и воскресенье – обычно рабочие дни: готовлю новостные странички для нашей газеты, а в понедельник-вторник добираю то, что случилось интересного в эти дни. Скоро выборы нового мэра, надо еще успеть встретиться с заклятыми друзьями по эмигрантской ассоциации и внести свои замечания по проекту нашего Центра. Планов у нас относительно этого Центра громадье и размах вселенский.

По поводу своего возраста абсолютно не комплексную, просто его не чувствую, в доказательство – фотография с восхитительным видом на старый Лиссабон. Это, кета ти, снято с моего балкона, правда, красиво?!

А в следующий раз напишу, возможно, почему мне в моем возрасте комфортнее, чем в восемнадцать…

Иосиф

Ах!.. Старый Лиссабон…

Нет, нет и еще раз нет! Какой Лиссабон? Возможно, через неделю я замечу эти жмущиеся к склону горы домики, через месяц – утонувший в зелени замок… Немудрено… При таком первом плане. Меня больше волновала температура балюстрады, на который Вы сидите…

Nataly

Ну вот: слушаю Сезарию Эвору, поющую о любви… морской соленый ветер, палящее солнце, терпкий табачный дым портовых кабачков и крепкий ямайский ром…

Можно и про себя написать пару строк в превосходной форме. Говорят, мудрость приходит со старостью, но иногда старость приходит одна… не помню, где прочитала, но понравилось. Все-таки ко мне мудрость пришла чуть раньше. Есть еще время насладиться прелестями жизни, не впав в старческий маразм.

Научилась говорить «нет», не испытывая при этом чувства вины. Это в восемнадцать лет старалась сгладить углы и неприятные моменты, не говоря ни «да», ни «нет», обрекая партнера на неведение. Больное самолюбование и амбиции тоже присутствовали… давно… не помню уже, когда… Теперь остались только чувство собственного достоинства, умение дать себе реальную оценку и умение воспринимать действительность такой, какая она есть, при этом оставляя ее за рамками собственного представления о мире. Я перестала свысока относиться к людям, не блещущим умом, не обижая и не унижая их, чем грешила иногда в молодости. Не со зла, а просто от отсутствия опыта общения. Ну, на сегодня про себя довольно.

Иосиф

Снимаю шляпу: женщина, одна… Не знаю, владели ли Вы языком, но даже если так, то это все равно подвиг, даже если от отчаяния. Оставив свою профессию, Вы умудрились быть в гуще событий, работаете в газете, водите экскурсии и влияете на эмигрантскую жизнь Лиссабона. И, как я понимаю, скоро мэр города с удовольствием окажется у Вас под каблучком. Браво!

Одиночество – штука тяжелая, это да… Я после развода, если дочки не было дома, не мог есть один, не привык…

«Умение дать себе реальную оценку». Это и есть зрелость. Та граница, после которой переоценивать себя – опасно, а недооценивать – глупо.

Ну да ладно… залезайте под руку пойдемте, выпьем где-нибудь стаканчик Вашего «Vinho Verde», надо же попробовать…

Nataly

Ах, «Vinho Verde»… я знаю один чудный подвальчик, где можно выпить превосходного зеленого вина из бочки, чуть мутноватого, еще бродящего и бодрящего… правда, это не в Лиссабоне, а в Порту – так что в другой раз.

А мэр у нас – ловелас отчаянный, и если оказаться в кругу приближенных к нему женщин… но я не претендую. Кстати, на прошлых выборах все его четыре предыдущие жены (сейчас он завидный холостяк) были самыми ярыми его сподвижницами!

Иосиф

Завидую вашему мэру. Вот что у меня никогда не получалось, так это дружеских отношений с моими «экс». Точнее, у них со мной. Сезария Эвора. Я ведь приобрел последний альбом. Очень хорошо, просто прелесть! Спасибо. Терпкий табачный дым портовых кабачков… Порту, так это вроде недалеко? Пешочком да по бережку…

Nataly

По российским меркам, Порту, конечно, рядышком, но по португальским – через полстраны ехать. И там есть маленький почти деревенский ресторанчик с деревянными лавками и бочками с вином. Заказать там можно, что угодно, ошибиться в выборе трудно – вкусно все… Но стоит поужинать нежнейшей олениной, ее там готовят замечательно… И через три часа – сверкающий ночными огнями Лиссабон. Вот такое гастрономическое письмо получилось. Наверное, потому что сегодня приходили друзья в гости и я готовила плов, чего не делала уже тысячу лет.

Иосиф

Чтоб я знал, как на это ответить! Подобные описания – или утонченный садизм, или приглашение приехать и поесть оленины.

Но моя месть будет безжалостной: вот приедет дочка, и мы приготовим жареные баклажаны с орехами и долму в виноградных листьях!

Плов… внизу слой плоско нарезанной поджаренной картошки, потом рис с кориандром, а сверху поджаренный миндаль, изюм, курага и чернослив!

Nataly

Поскольку я устроила себе очередную диетическую экзекуцию, то, как минимум две недели, не смогу приготовить себе это роскошное блюдо! Ах, мелочи все это… Дождь за окном, осень…

Иосиф

Сегодня было много беготни, только отчасти продуктивной, сдал калькуляцию на проект, заказал кучу книг в Интернете, наставил пару молодых дизайнеров на путь истинный, забыл сказать, когда с него свернуть, пообедал у греков в Эрфурте, официант оказался армянином, купил новый пиджак и т. д. Сейчас приму душ и снова за компьютер. Сладких снов Вам, Натали.

Иосиф

Сумасшедший дом… Хронически не высыпаюсь, глаза от компьютера, как у наркомана. Завтра, даст Бог – окончательная сдача проекта. Потом – отоспаться, бокал вина рядом, и со смаком отписать Вам письмо. Не думайте дурного и не забывайте Скорпиона. Я хороший. Вот только устал как собака. «Лечь бы на дно, как подводная лодка»…

Nataly

Я буду держать за Вас палец в чернилах, говорят, помогает. Легкий массаж шейного отдела, свежезаваренный зеленый чай, невесомое прикосновение сухих губ к щеке… и Вы всех их за пояс заткнете!

Иосиф

Просто в точку, в больную… Я аж плечами повел от нетерпения. Сзади теплые ладони на плечах, и большими пальцами медленно снизу вверх по шейным позвонкам…

Что там было под конец? Сухими, почему сухими? И что приятнее: сухими или влажными?.. Если в щеку… сухими прохладными или влажными теплыми… Что-то я… даже губы пересохли…

Nataly

Нет, дорогой Иосиф!

Именно сухими прохладными губами легкий поцелуй в щеку… Вам проект сдавать! Боюсь, если последует продолжение… влажный чувственный поцелуй, легкое прикосновение кончика языка к губам… пальцем нежно обвести контур губ и продолжать движение через шею к груди… а потом повторить этот путь губами…

Дыхание останавливается и… мягкий толчок в аорте…

Но Вам нельзя опаздывать! Поэтому снять невидимую пылинку с лацкана пиджака и нежный поцелуй в щеку… Удачи!

Иосиф

Роковой ошибкой это не было, но грозило ста ть – я прочел Ваше письмо до презентации…

На трассе пришлось развернуться – понял, что ехал в другую сторону… в направлении франкфуртского аэропорта. Приехал с риском, но вовремя. Машину вело чуть влево – поцелуй пришелся в левую щеку…

Две дюжины лет профессиональной работы сделали свое дело – на проекте я сконцентрировался. Но, видно, во взгляде что-то осталось… шефиня отдела маркетинга чуть сжала под столом коленки…

Презентация прошла гладко. Когда я, перед тем как сесть в машину и отмерить обратные сто тридцать километров, снял пиджак, заметил – на лацкане не было ни одной пылинки.

Спасибо, Nataly… лицо в ладони и поцелуй обратно… Спокойной ночи.

Nataly

Из Франкфурта есть прямые рейсы в Лиссабон?

Иосиф

Есть. Вы тоже об этом подумали?

Nataly

Господь, да убереги меня от излишних эмоций… не вводите меня в искушение, Иосиф!

Скорпион для меня – это уже слишком…

Иосиф

Это я ввел в искушение?! Я, разбитый, невыспавшийся, мечтавший только добраться до постели и рухнуть… Кто хладнокровно и расчетливо, зная мою незащищенную наивную душу, написал «продолжение поцелуя»?!

А?! Бедный я, бедный…

Вот так беспощадная женщина держит в руках твое пульсирующее сердце…

Подожди меня, Харон, я сяду на весла сам.

Nataly

Я уже спать собралась, была уверена, что мое последнее послание застанет Вас утром.

Уверяю, никакого расчета и уж точно хладнокровия в моих письмах не было… одни эмоции, это при всей моей самодостаточности, самоуверенности и само… ну придумайте, что там еще… Неужели так бывает, что на веслах сидит кто-то другой? Мне казалось, это удел женский…

Иосиф

Если Харон везет тебя через воды Стикса, то можно и самому последний раз… медленно, медленно рассекать воду… торопиться-то некуда… Как он ведет себя с женщинами – не знаю, молчалив парень. Понять его можно, каждый день одно и то же. Не наговаривайте на нас, мужчин, Nataly, – не пристало женщине веслами ворочать. Это мы, гордо поигрывая мускулами, любуемся прелестным созданием, сидящим вполоборота на корме и кокетливо придерживающим рукой шляпку…

Nataly

Доброе утро! Кофе? Или плотный завтрак?

Nataly

Ночью закончила перевод, сейчас надо бежать в русское посольство. Это при моем неумении вставать рано утром – почти подвиг. Доброе утро! Так кофе или плотный завтрак? Вы не ответили на мой вопрос… Спите, наверное?

Иосиф

Доброе утро, На талья-соблазнительница! Если это можно назвать утром, отзавтракал в два часа дня. Не ответил на вопрос не от невежливости, а от состояния: глаза не открывались, в голове непроглядный туман и смутный образ южанки с убранными назад темными волосами среди встречающих… Переработал, видно, то ли галлюцинации, то ли сон, то ли предчувствие. Вам виднее.

Кофе или плотный завтрак? Ну, это смотря как ночь провел… Кофе – пожалуй, но позже – густой, горький и медленно. И не одному, а если не дома – то тем более.

Извиняться за эмоции? За что? За эту волну внезапного тепла, прорвавшегося в мой сермяжно прожитый день?

А к тому, что «хладнокровия в письмах не было» – Бог с Вами, знаю, конечно. Вреден я, милая Nataly неистребимо.

«Скорпион – для меня это уже слишком…» Что-то до боли знакомое… Многим оказалось слишком. Видно, не судьба.

Как там рандеву в российском посольстве? И как Вы были одеты? И вообще… расскажите мне что-нибудь, долго… А усталый, вредный Скорпион закроет глаза и будет все это мягкими глотками… А потом поднесет кончики не своих пальцев к своим сухим и теплым губам…

Nataly

Только что вернулась домой: день был ужасный, суетный и суматошный. Ну, хоть завершился приятно – Ваше письмо, ожидаемое и, как всегда, ироничное. Но слегка минорное, или показалось?

«Наталья-соблазнительница» – как мне это понравилось! Ведь именно в этом и есть высшее женское предназначение!

Самый легкий вопрос – последний.

Сегодня просто относила перевод на заверение: черные брюки, черный тонкий свитер, черные туфли на каблуке, розовый кожаный пиджак, крупные серьги из розовой яшмы и гладкая прическа… Розовый – не леденцовый, а, пожалуй, очень светло-малиновый, хорошо сочетается с черным. А черный – мой любимый цвет! Подходит практически для любо го события, ну разве только свадебное платье черного цвета будет эпатировать публику.

Завтра собираюсь в русский ресторан, хозяйка этого заведения – профессиональная певица и моя хорошая приятельница. Я иногда тоже там пою, если просят друзья…

Надо же хоть чем-то удивить неистребимо вредного Скорпиона!

Может, просто поразить… Кончики пальцев слегка подрагивают… в центре ладони ощущение от легкого, почти неслышного прикосновения губ и языка… или мне показалось?

«Как соломинкой пьешь мою душу», помните? Гениальная Анна Андреевна: не вспоминала уже целую вечность. Равно как не помню, когда встречала кого-либо в аэропорту… разве только во сне… или это были галлюцинации, навеянные коварным «Vinho Verde»…

Иосиф

Два дня не мог Вам написать. Нет, не из-за дел – рука не шла. Шатался по кабакам. Да и сейчас не сух, милая Nataly уж не корите Скорпиона. Мы народ меченый. Тем более что полтинник за спиной оставил… Правда, ровным счетом ничего не изменилось. Даже обидно. Думал, мудрее стану… Позавчера в джазовом подвале одна молодящаяся моей спутнице: «Скорпион?! Дорогая, бегите! Все остальное – да, но только не это!»

Посмеялись. Вот ведь, сударыня Наталья, страху мы нагнали… Эт-те не Ваньку валять – уметь надо. Ахматова? Как же, помню. Другое, правда:

Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество вдвоем,

И за тебя я пью,

За ложь меня предавших губ,

За мертвый холод глаз,

За то, что мир жесток и груб,

За то, что Бог не спас.

Но это несколько не мое, хотя и преклоняюсь. Я вот со стариной Осипом согласен:

Ой-ли, так-ли, дуй-ли, вей-ли,

Все равно.

Ангел Мэри, пей коктейли,

Дуй вино!

Я скажу тебе с последней прямотой:

Все лишь бредни, шерри-бренди,

Ангел мой.

Ах, ангел мой Nataly, приперся я домой, позвонил снизу – никто не открыл. Носит Вас, душенька, по раутам и бомондам, управы нет, за ключом пришлось лезть. А ведь сразу не найдешь, в дюжине карманов-то, джинсы там, пиджаки с запылившимися лацканами. А может, и к лучшему, платок тут какой-то с кружевами оказался – скандалу не оберешься.

Конфуций: не пиши письма в возбужденном состоянии. А выпивши? Ща как кликну… А вдруг, глядишь, накликаю? И улетит. Не воротишь ведь. А… была не была, где наша скорпионшая душа не пропадала. Сколько накликал, че добру пропадать?

Вру, вспомнил, не пил он, Конфуций, все морали да нотации. Вот Ли Бо – другое дело. Весельчак и шельма.

Иосиф

Добрый день, Nataly!

Не берите в голову и простите, что озадачил хорошего человека.

Вообще армяне в состояние совершенной отключенности не впадают. В конечном счете, обволакивающее действие алкоголя провоцирует помесь иронического куража, подтрунивания друг над другом и над собой и, конечно, неизбежный разговор о «тяжелой армянской судьбе». Есть даже анекдот. «Вопрос: как получить черную тушь? Ответ: надо взять стакан чистой воды и капнуть туда каплю армянской судьбы».

А сейчас нормальный ответ на Ваше письмо. Спасибо за вечерний рассказ. Черное. Вам идет точно. С конца 19-го века цвет интеллектуалов и загадочных женщин. «Божественный абсолют есть тьма, а не свет». Цитата: «просто относила перевод на заверение…» Какая прелесть это «просто»!

А потом застучали каблучками, та-та-та: «черные брюки, черный свитер, черные туфли, розовый кожаный пиджак… розовый – не леденцовый (помилуйте, как можно-с?!), а, пожалуй, очень светло-малиновый…» Да еще сводящая меня с ума гладкая прическа… Осталось только в легкой спешке накрасить перед зеркалом ресницы, чуть приоткрыв при этом губы, и мельком взгляд на меня назад… ну что, поразила!? Прелесть, Женщина Наталья! Может, я все это накрутил, тогда оставьте меня в этом теплом заблуждении.

Неистребимо вредного Скорпиона Вы удивили. Снимаю шляпу. И если моя «армянская судьба» будет ко мне благосклонна, то может, доведется услышать Ваше пение. Думаю, что это должно быть нечто притягательное.

На сцене стоять – штука магическая. Я, правда, пережил это в несколько буйной форме, когда играл в студенческой рок-группе. Но это другое.

«…в центре ладони ощущение от легкого… или мне показалось?» Не показалось, сударыня. Если только мне не показалось, что чьи-то ладони закрыли мои глаза, приблизившись со спины…

Nataly

Милейший Иосиф, по поводу звонка в дверь… надо понастойчивей… я после раутов и бомондов сплю крепко, так что нет моей вины, если Вам пришлось искать ключ в бесчисленных карманах.

Про черный цвет – как всегда точно. «Божественный абсолют…» – конечно, я и сама к этому же прихожу. Это, кажется, кто-то из философов времен Канта? Не уверена, но все же? В вопросах философии мне до Вас далеко. Вы мне иногда кажетесь сущим Ангелом, но чаще – Дьяволом, и я не знаю, в какой ипостаси мне нравитесь больше.

Действительно – почему нам, милым и соблазнительным, не удается накрасить ресницы, не приоткрыв чуть при этом губ?

По поводу моих вокальных экзерсисов: пою романсы, чаще под гитару. Лучше, если кто-то играет профессионально, я в аккомпанементе не сильна. Голос низкий, но говорят, неплохой…

Иосиф

Низкий голос? В письме не поймешь, но я был уверен, что низкий… Хотите позабавиться? Вот, искал специально для Вас фотографию времен рок-группы. Это я, скажем так, в невинные девятнадцать лет.

Nataly

Да… Будь мне в то время хотя бы лет четырнадцать, то потеряла бы голову… Эти длинные вьющиеся волосы по плечам… Представляю, сколько бедных девичьих сердец Вы разбили…

Иосиф

Потеряли бы голову? Может, мне перестать коротко стричься и отрастить волосы? А что, это мысль!

* * *

2008 год. Эрфурт

– С добрым утром, сонный Осик! Уж извини, что разбудил, но что-то я тебя несколько раз не заставал. Видно, куролесишь вечерами с молодыми девицами, мозги им пудришь… «под сладкий лепет мандолины»…

– Колюнчик, рад ужасно слышать твой голос! Да все равно уже пора начинать трудовой день… Какие девицы?! Чур меня, чур… Я серьезный господин почтенного возраста… кефир там… шашки…

– Знаем мы ваши шашки… Вот с этим и хотел поздравить, но не застал. Еще столько же, Осик, и в таком темпе, с таким настроем и в такой же великолепной физической форме… Поздравляю, мой дорогой, успехов тебе и личного счастья…

– Спасибо, милый, хотя неприятно это, брр… пятьдесят… не верится… ты уже пережил и свыкся, а для меня это какой-то рубеж, непонятный пока…

– Да брось ты, это все условность. Какой возраст? Главное – состояние души… ну и тела, разумеется, а с этим у тебя все в порядке. Здоров, красив, а уныние прочь… И счастья тебе желаю настоящего, живого, а не виртуального… Прочел, прочел я твое электронное послание о лиссабонской девушке Наталье… Что-то много эмоций для переписки неизвестно с кем, от скуки?

– А, получил, значит… смог разобраться со своей почтой? Молодец, делаешь успехи. Я так и подумал: сам не сможет, дочка придет на помощь… А так хотелось поделиться, не утерпел… настрочил тебе письмо.

– Только мне показалось, что ты слишком серьезно к этой переписке отнесся… С чего бы это? Ты же шутник, мистификатор, а тут вдруг такая лиричность…

– Поначалу, правда, от скуки бродил в Сети, потом в шутку, потом заинтересовался, потом стал получать удовольствие… Не поверишь, Колюнь, читаю письма и слышу ее голос… так живо представляю себе эту женщину, как будто давно знаю…

– Вот чудак, а если это не женщина, а лысый мужик семидесяти лет развлекается, или тетка в сто кг весом тешит себя иллюзиями?

– Нет, я бы почувствовал… понимаю, что фотографию можно прислать любую, но она… вернее, ее мысли, чувства, эмоции точно ложатся на внешний облик.

– Ох, женить тебя пора, засиделся ты в девках и поистаскался с молоденькими… вот и фантазируешь для души. А что не позвонишь ей, не слетаешь в Лиссабон, если она стала тебе так близка и интересна?

– Сам не знаю, боюсь… А вдруг не то? Хотя чувствую, что это моя женщина… но вот пока не решаюсь даже позвонить. Но вообще, конечно, поеду… может быть, даже скоро, все к этому идет… Смешно, да?! Роман в письмах… не мог себе представить этого всерьез.

– Да, забавно и не похоже на тебя. Но дай Бог, Осик, чтобы это оказалось тем, что тебе действительно нужно. Я был бы очень рад за тебя. Звони.

– Спасибо, Колюня, привет своим.

* * *

Nataly

Добрый вечер, Иосиф!

Похоже, у меня появился повод надеть столь милое Вам черное платье: мой приятель проводит презентацию своей новой книги о Макиавелли, и я, разумеется, приглашена. Дело за малым – за спутником в смокинге или хотя бы не в джинсах и ковбойке… Здесь довольно странная традиция появляться на разных мероприятиях, которые предполагают хотя бы минимально соответствовать протоколу, чуть ли не в пижаме и шлепанцах.

Nataly

Добрый вечер!

Как-то непривычно, что мое письмо осталось без ответа… Некогда? Или уже не будет изящных остроумных посланий?

Иосиф

Несправедливо, сударыня Наталья!

Уж и своими делами заняться не дозволено… Конец года, а это значит заказов – кот наплакал, но финансовый отчет подготавливать надо. И мой главный враг после финансовых органов – почтовый ящик. Счета да напоминания. И уже начинают приходить пожелания «счастливого Рождества», что в переводе значит «только не уходите из нашей компании». Рождество – время веселое. Семейный праздник как-никак. Вот только как-то невесело… Или это занятие невеселое – разбираться с дурацкими бумажками? Если душе повезет, то напишу вскорости. Не сердитесь, милая Натали… милая, милая Натали…

* * *

2008 год. Москва

– Алло, Колюнчик, привет!

– Осик, дорогой мой! Что не звонил давно? Не летал ли, случаем, в Лиссабон к прекрасной незнакомке? Рассказывай…

– Да нет, работы много было, потом с делами накопившимися разбирался… Хотел после Нового года поехать, посвободнее буду… но тут такая дурацкая история…

– Что такое? Она открыла тебе страшную тайну: у нее муж, трое детей и двое внуков?

– Не в этом дело… с ней как раз все замечательно, вернее, с ее письмами…

– Ну что тогда? Что ты молчишь? Осик! Не молчи. Что-то случилось?

– Да такая чушь, не знаю с чего начать… сам не могу поверить…

– Слушай, ты меня не пугай, рассказывай…

– Был я недавно у врача, Каринка заставила пойти… Кашель у меня, не то чтобы сильный, да и горло не болело, просто кашель…

– Ну…?

– Ну, что ну? Я внимания не обращал, крутился как белка в колесе, думал, пройдет… так пару месяцев тянулось… потом все же пошел, сделали обследование… оказался рак легких… надо оперировать… такая вот история… Колюнь?.. Что ты молчишь?

– Не могу поверить…

– Да я и сам был ошеломлен! Тем более ничего же не болит! Просто бред какой-то…

– А ты уверен, что врач не ошибся? На до еще проконсультироваться… бывают же ошибки…

– Знаешь, сколько уже консультаций, обследований, анализов?.. Тоже надеялся, что вдруг врач ошибся… пришлось поверить…

– Каринка знает?

– Нет, что я ей буду Новый год портить, после скажу. Никому не говорил, тебе первому… тяжело в себе носить… а с кем поделиться? Хотел и тебе после праздника позвонить, но не выдержал… извини, старик.

– Ты дурака-то не валяй, какой там праздник… Что врачи говорят?

– Оперировать надо и как можно скорее… Две недели отбил до Нового года, не из-за праздника… какой к черту праздник… Каринка приедет на Рождество, хотелось с ней провести пару дней, порадовать ее чем-нибудь… все-таки традиция, привыкли в Германии… Сразу после Нового года ложусь в клинику, оттуда уже ей сообщу.

– У тебя мобильный с собой будет?

– Да. И в палате телефон есть, я тебе позвоню, когда операцию назначат.

– Сразу же позвони и номер в палату дашь, чтобы я был с тобой на связи. Ты только настройся на хорошее… Осик, ты знаешь… все будет хорошо, я верю. Главное, ты должен быть уверен – все будет нормально. Это просто испытание, очередное испытание, и ты должен его выдержать… Выдержать и забыть. Договорились?!

– Да я себя примерно так и настраиваю. Поговорил с тобой, и легче стало, а не хотел звонить… маялся, маялся… потом думаю, нет, позвоню…

– Дурак ты, Осик. Надо было сразу рассказать…

– Позвоню из клиники. С наступающим тебя, Кэлюнь…

– И тебя, Осик! Все твои болезни останутся в 2008-м, понял? А 2009-й будет удачный и счастливый, и ты будешь, здоров, как бык… Немного придется напрячься и выздороветь… Обнимаю тебя и жду известий.

– И я тебя обнимаю, всех своих поздравь. Пока.

* * *

Иосиф

Значит, Макиавелли… Да, Флоренция просто плодила знаменитых ребятишек. Ну как, нашли элегантного спутника в смокинге, шлепанцах и с банным полотенцем на шее? Боюсь, я бы Вас тоже не устроил – галстуки на дух не принимаю, профессия, к счастью, позволяет. Но где-то лежит роскошная бабочка к итальянскому черному со стоячим воротником сюртуку. Обронил кто-то кружевной платок с запахом Paco Rabanne, или мне показалось?..

Nataly

Приношу свои извинения за то, что оторвала Вас от дел насущных… к хорошему, знаете ли, привыкаешь быстро! Со спутником, надеюсь, все решилось. Правда, на бартерной основе. Он, конечно, с радостью отвезет меня на своем «мазерати», думаю, и бабочку наденет, но за это мне придется идти с ним на концерт какой-то молдавской попсовой группы. Совершенно не представляю себе, что это такое и, главное, как это можно слушать. Вообще-то у моего знакомого довольно неплох ой вкус: недавно слушали с ним Вивальди в исполнении Варшавского симфонического, смотрели веберовских «Кошек», они приезжали в рамках прощального мирового турне…

Ну да ладно, не такая уж это и тяжелая плата – сходить на концерт, только там слишком уж много будет присутствовать молдаван… Знаете, как в старом анекдоте: «Ненавижу две вещи – расизм и негров». Вот только здесь стала делить людей по национальному признаку. Может быть, среди приехавших сюда на заработки украинцев и молдаван встречаются неплохие люди, но… почему-то не мне.

Я сегодня несколько агрессивно настроена. Произошла досадная путаница с моей статьей, опубликованной без моего ведома и с совершенно идиотским названием. Теперь пытаюсь концы найти… но пока безрезультатно. Жду, чем все это закончится. А пока остается достать пяльцы и вышивать платочки, чтобы недостатка в них не чувствовать.

Иосиф

Ах, «мазерати»… Куда там, с моим месяц не мытым «ауди», заваленным пробными оттисками и квитанциями за парковку… Светлая кожа, аппликации из палисандра вперемешку с хромом… Пойдешь тут на бартерные соглашения. А если «феррари»… и красный?.. Тогда не только молдаван пойдешь слушать, но и в молдавский народный костюм можно нарядиться… на «бартерной основе». А если еще Ваш спутник хотя бы отдаленно похож на этого, с одутловатым носом, мыльно-проникновенным взглядом и бриллиантовым колье в шкатулке!.. О, Ричард Г…! О, «Pretty Woman…»! Тайны загадочной женской души… Ах, нет… Вы шутите, сударыня…

Nataly

Хотя и считаю Ваши претензии несколько необоснованными, дорогой Иосиф, отвечаю построчно!

Во-первых, как истинная женщина, слаба и люблю красивые «примочки» в виде «мазерати» с сиденьями из светлой кожи, с палисандром и хромом, поданный к подъезду моего дома. Молдаван на «бартерной основе» я еще выдержу и думаю, что потом буду приглашена на какое-то стоящее музыкальное представление… А вообще мы, женщины, не всегда в своих поступках руководствуемся логикой и расчетом. Последнее брачное предложение я получила от молодого поляка, младше меня на несколько лет, с особнячком в Кракове и, представьте, с бриллиантовым колье в наследуемой шкатулке. Даже платье свадебное присматривала, но, увы… вот сижу в дождливом зимнем Лиссабоне, потягиваю красное вино и плету кружева на коклюшках, чтобы обшить ими тонкий батистовый платочек, который, возможно, с восхищением поднимет достойный… не знаю даже, как сказать – соперник, друг, возлюбленный…

Так что, Иосиф, ну не стала бы я писать в письмах человеку, с которым мне так приятно общаться, о реальных мужчинах, присутствующих в моей жизни. А если общение неинтересно, я его прекращаю сразу, не тратя своего времени. Меня не устраивает менталитет людей, не выросших в СССР, как бы странно это ни звучало. И я хочу общаться с человеком, который, как минимум, смотрел те же мультфильмы в детстве.

Иосиф

Нет, нет, я понимаю, как мое молчание можно интерпретировать. Но это совсем не то, не беспокойтесь, Nataly.

Когда только двое – уходить по-английски признак дурного тона. Да и не упускать же возможность заглянуть в глаза и приглушенно: «adieu, chéri…», скользнув неслышно по щеке пальцем… Просто были обстоятельства, не оставляющие возможности писать… впрочем, я пишу Вам – мысленно… Потерпите, Nataly, скоро, совсем скоро напишу…

Иосиф

Ну, вот и я, Nataly. Добрый день.

А теперь к нашей, скажем так, дискуссии. Общение на расстоянии действительно приводит к некоторым недоразумениям. Короче говоря, Ваша интерпретация моей реакции на «мазерати» и иже с ними даже близко не лежит к истинной причине моего сарказма. Может, я Вас этим несколько расстрою, но ни Ваш чудак с букетом в зубах, ни его палисандровые аппликации меня не интересовали. И даже мой слегка ядовитый скетч по поводу падкости женщин на всякие «примочки» не был основной причиной моей, честно говоря, легкой разочарованности. Я не люблю агрессии. Делал людям больно когда-то. Именно от надменной агрессивности. Кичился в молодости интеллектом. Пока не дошло, что это демонстрация собственных комплексов. Взрывами гнева страдаю и сейчас, но куда реже. Я далек от мысли утверждать, что Вы в принципе агрессивный человек, но все эти национальные комментарии… Я встречал людей, которых бессовестно «кидали» армяне, видел в Москве дикую поножовщину татар с цыганами, нас с женой игнорировал в таллиннском ресторане плебей кельнер (там я действительно впал в бешенство), а здесь слышал, как двум русско-немецким переселенцам в спину послали: russische Schweine – русские свиньи. Они вечером прогуливались в тренировочных синих рейтузах (пом ните, продавались такие в советские времена?). Но именно они хотя бы пару книг прочитали, благодаря совдеповскому образованию, а даже средний немец (француз, португал, да кто угодно, об американцах и говорить нечего) думает, что каталог «Товары – почтой» – это книга. Я здесь на себе ни разу не почувствовал, хотя по глазам видел: хочет гавкнуть, но глотает. Так что у меня на все эти национальные комментарии аллергия. В Армении 98 процентов армян, мы ко всем снисходительно относимся, к самим себе и даже к господу Богу. А что нам, мы самые древние христиане на земле… Так, все – стоп. Не обессудьте, это не обвинение, а объяснение. Каждому свое… У меня сложилось впечатление, что у Вас синдром соперничества: «соперник, друг, возлюбленный» – уже второй или третий раз. Ах, сударыня Наталья, если Вы считаете меня соперником, то я лучше поскорее сложу оружие – так и заколоть недолго, ненароком.

P.S. И не сердитесь, а напишите уставшему Скорпиону милое кокетливое письмо без всяких там объяснений к вышенаписаному

P.P.S. Устал, сударыня, прощаюсь… видите, какое объемное письмо, после некоторого перерыва… А, что-то еще хотелось сказать? Ну, в другой раз… чувствую себя китайцем на рисовом поле. Знаете, по рисинке, по рисинке, метр за метром, целый день.

Nataly

Здорово Вы меня… я хотя бы с мыслями должна собраться, чтобы не отвечать с налету… а то опять… чего-нибудь напишу…

Иосиф

Nataly, отнеситесь к моему письму философски, а к себе не очень серьезно. И сделайте одолжение, перечтите последний абзац моего письма… на него как раз не жду ответа. На этот раз мне достаточно, что Вы его прочли.

* * *

Январь 2009 года. Клиника

– Алло, Осик дорогой, как ты? Каринка сказала, что все хорошо, врачи довольны. Я с ней позавчера говорил после операции. Она сказала, что через пару дней можно уже тебе позвонить… Ну, как ты? Немного отошел?

– Колюня, привет. Да все ничего, нормально, вроде прихожу в себя. Врачи действительно полны оптимизма – это радует… Ты же знаешь… – я здоровый парень, серьезнее насморка ничем не болел… Спина – проблема, но это уж моя вина, а откуда вдруг такая пакость – ума не приложу.

– Ну, ладушки, будем надеяться, что все позади. Долго ты в клинике пробудешь?

– Сейчас недели две, наверно, а потом – химиотерапия, и в марте – на месяц в сана торий. Хорошо, что с перерывами, хоть как-то с делами разберусь. От каких-то заказов придется отказаться, студентов моих кому-то пристроить… ну а что уже в печати, смогу, может быть, закончить и сдать.

– Как там у тебя условия? Карина с тобой?

– Условия потрясающие, но лучше сюда не попа дать. Каринка все три дня здесь была, сегодня утром уехала. В выходные приедет, хотя это и не нужно. У хаживают за мной, как за принцем крови… Но это не оттого, что я такой прекрасный, а просто за всеми такой уход.

– Отрадно слышать. В Москве это проб лема, вот уж здесь точно лучше не попадать в больницу. Ну не буду тебя утомлять, через пару дней позвоню. Отдыхай, набирайся сил… Я очень рад, что ты молодцом… Обнимаю.

– Спасибо, Колюнчик, и я тебя обнимаю.

* * *

Nataly

А я-то уж было собралась отвечать именно на последний абзац Вашего письма, а все остальное пока просто принять к сведению… Про рисинки – спасибо, а в глубине души тихонечко себе говорю: но ведь если мой собеседник это делает, значит, ему это все-таки нужно?

Даже в мыслях не держала Вас за соперника! Отдаю пальму первенства безоговорочно. В эпистолярном жанре мне трудно с Вами тягаться. Не лишайте же меня, Иосиф, своего общения! Ваши письма для меня, как глоток чистого воздуха. Отрезвляющие и мудрые, жестокие и ироничные, насмешливые и откровенные, язвительные и добрые… Среди всего мусора, что ежедневно приходит на мой почтовый ящик, они как легкое касание пальцами клавиш старинного рояля, как музыка, тих онько звучащая в ночи, как невесомое прикосновение губ, шепчущих: «А сейчас помолчи немного, просто послушай, что я скажу…»

Спасибо… Редко кто мне говорит такие вещи, хотя я их заслуживаю. Я не агрессивна, честно-честно! На самом деле я очень романтична и сентиментальна, что старательно пытаюсь скрыть, опасаясь показаться смешной и наивной.

Ну вот, опять не получилось ничего кокетливого, разве только локон, накручиваемый на тонкий палец.

Иосиф

Конечно, Вы заслуживаете всех этих рисовых полей, милая Nataly…

Спасибо за откровенность, но неделя сложно началась, пока до приличествующего письма не дотянусь, мозги другим отягощены.

Не обращайте внимания и пишите мне, Nataly.

Nataly

Когда я учила португальский, то с удивлением обнаружила, что слова «ад» и «зима» отличаются здесь только одной буквой. Это настолько совпало с моим ощущением зимы… Зима – просто мертвое время для меня. Все мысли только в ожидании весны.

И вообще – многое пришлось принимать и понимать по-новому, но я знала, что здесь меня никто не ждет. Сама решила уехать, и самой приходится расхлебывать заваренную кашу. Если бы пришлось сделать это повторно, не знаю, рискнула бы или нет. Одиночество – тяжелая штука, но порой она приносит столько возможностей реализоваться. Заняться тем, что от нехватки свободного времени и боязни выглядеть смешной никогда не получалось прежде.

За окном мелкая морось, ветер и Вертинский в наушниках…

Кофе-пауза закончилась, поработаю еще немного… может быть, потом напишу что-нибудь более оптимистическое…

Иосиф

По поводу зимы у меня то же самое. Южанам это противопоказано. Понятие «холодно» переходит из физического состояния в психологическое. Хотя, как Вы Питер вспомнили как-то, так я Москву Коломенское, слепящий снег… Это нужно иног да, как баланс, но не постоянная мерзлость, слякоть и серое давящее небо.

Вам повезло: Вы полюбили свою, как говорят немцы, «выбранную родину». Все правильно – эмиграция учит, я научился в Германии жесткости в работе, но принять ее, как Вы приняли Португалию, было сложно. Слишком велика разница между моим менталитетом южанина и северным, в частности немецким. К тому же там, где я живу, армян, да и каких-либо эмигрантов моего круга, практически не было, так что как в холодную воду головой… Не зная языка и духовной структуры местного люда… С немецким, несмотря на всю его сложность, оказалось проще, для меня это был вопрос чести – через три года я уже преподавал корпоративный дизайн. С менталитетом оказалось сложнее. Хотя все милые, вежливые…

Nataly

Два года назад была в Париже. В двух шагах от отельчика на Монмартре маленький армянский магазинчик. На рецепшен сразу предупредили, что там говорят по-русски и с удовольствием общаются с хорошенькими женщинам. Хозяйка, очень красивая дама за пятьдесят, и два ее сына. Действительно обаятельные молодые люди.

Снабдили меня картами, схемой метрополитена и даже провели экскурсию по вечернему Парижу с заходом в маленький армянский ресторанчик своего родственника. С ними было очень легко, очевидно, это и есть менталитет южанина…

Nataly

Здравствуйте, Иосиф!

Как Ваши дела? Или совсем не дают возможности для общения?

Иосиф

Здравствуйте, Nataly!

Упрекаете? Напрасно. Вот немного освободился и сразу пишу Вам. Кроме всех тягот жизненных – совершил непостижимое: разобрался с бумагами всяческого происхождения. Заняло целую неделю! Вот такой архив накопился за семнадцать лет жизни в этом городе. По сравнению с этим уборка и стирка были увеселительной прогулкой. Когда закончил, сверху спустились два ангела, поразились и предложили нимб последней модели – отказался. Во-первых, сам себя знаю, чего высовываться, во-вторых, работать неудобно – в мониторе отражается. У меня сейчас серьезная дилемма: писать серьезно или нет? Ну, так, самую малость, на большее ни прав, ни претензий не имею… Я мудрый и обуглившийся на своих ошибках Скорпион, знаю, что вы, женщины – это нечто. Люблю я вас, но дозированно, поскольку все остальное заканчивается кровопийством. Причем чисто женским, хотя в результате – она всегда невинная жертва.

Nataly

Не льстите себе! Ангелы были либо падшими, либо слепыми. Нимб?! А крылья? Больше всего Вы напоминаете мне Воланда, мессир. Может, в этом и заключается секрет Вашей молодости и мудрости?

А что касается Ваших опасений… Я стараюсь не давать свободы своим чувствам, не умею их дозировать, поэтому не хочу доводить ситуацию до того, чтобы она «заканчивалась кровопийством».

Иосиф, я помню все Ваши письма, у меня отменная память: «Не старайтесь отстаивать свою женскую независимость, Nataly, мне она, во всяком случае, не понадобится» – и это я тоже помню, давно я ничего подобного не слышала. А как иногда хочется забыть про всю эту самонадеянность и самоуверенность, за масками которых проходит вся жизнь. Хочется на деть туфли на высоченной шпильке и знать, что тебя поддержат и проведут по тонкому мостику за руку не дав покачнуться… Хочется зажечь свечи, заварить крепчайший кофе и в молчании посидеть за столом на уютной кухне… И не потому, что сказать нечего и все уже переговорено, а потому, что все и так понятно без слов. По-моему, самое большое взаимопонимание возникает тогда, когда можно молчать, находясь рядом с близким человеком и не испытывать при этом скуки и неловкости, а только безграничное доверие, любовь и нежность…

Иосиф

Вот мы юбилей проморгали: сотое письмо? Уму непостижимо. Интересно, кто его написал, я или Вы?

Nataly

Сто писем!!! Это просто невероятно для меня, думаю, и для Вас тоже… Я так боюсь потерять это удовольствие нашего общения! Сотое было Ваше. Пару раз возникало желание Вам позвонить, просто услышать Ваш голос, но что-то останавливало… Кстати, почему Вы думаете, что я хочу жить воспоминаниями?

Иосиф

«…почему Вы думаете, что я хочу жить воспоминаниями?» А с чего это Вы, во имя всех моих рисовых полей, думаете, что я так думаю? Где это Вы вычитали? Зря я стараюсь? А «…полные чувственности письма…»? Это Ваше… нечего удивленно бровки поднимать. А что? Мне понравилось… А я, душа Наталья, стилистически точен, а когда утрирую, не перегибаю. А все, сударыня, от любви и уважения к адресату, к Вам то бишь. Захотелось – позвоните 0049… Все гениальное просто. А я этому гениальному буду очень рад.

Nataly

«А с чего Вы, во имя всех моих рисовых полей, думаете, что я так думаю? Где это Вы вычитали?» В Вашем письме, разумеется. Мессир, отдаю должное Вашему интеллекту, но мы оба умеем читать между строк и обращать внимание на детали, которые кем-либо иным были бы пропущены…

Nataly

Милейший Иосиф!

У нас дожди и «фаду» под белое вино с жареными каштанами… все признаки португальской зимы. Да и Вы пропали…

Иосиф

Ездил в Мюнхен, подруга защитила докторскую. Отошел душой. Собрались в основном армяне, устроили типичный ереванский шухер: бредовая смесь из музыкального коктейля армянских песен и джаза, из граничащих с идиотизмом интеллектуальных тостов и пары тысяч новых анекдотов, ни одного не запомнил… И безумного количества вкуснейших б люд, изготовленных деланно недовольными армянскими кокетками, смертельных обид на пять минут и еще более коротких флиртов. Пара затерявшихся среди нас немцев, согнувшихся под нашим энергетическим полем, никак врубиться не могли, как можно в этом диком шуме и хохоте что-либо понять. Можно, сказал я одному. Если сделать ему переливание крови и по держать на тридцатипятиградусной жаре, ну, скажем, лет пятнадцать. Он меня не понял, хотя сделал вид.

Так что – оттянуло. На какое-то время хватит. А сейчас снова – неоплаченные счета и вежливые выяснения отношений с клиентами. Вы знаете, Наталья, что все суета сует и томление духа. А впрочем, это зима. Настроение меняется – любая капризница позавидует. Мне серое небо противопоказано.

Nataly

Все перепутано в этой Португалии… ни зимы тебе со снегом, ни осени с ее долгожданной депрессией, которая свойственна всем разумным представительницам прекрасной половины. У меня депрессия началась после непрекращающейся череды новогодних праздников… Не знаю, что накатило, почувствовала себя сорокадвухлетней, хотя раньше больше двадцати пяти себе не позволяла! Ну да Бог с ним, все это временно… Уже завтра синоптики обещают небывалые холода, идущие к нам из Европы, придется пить горькую для согрева и закусывать горячими закусками, по рецепту профессора Преображенского… А это так бодрит! А еще окунуться с головой в работу и терпеливо ждать весны, которая уже на под ходе… Не пропадайте, Иосиф, глядишь, вместе и доберемся до весны…

Иосиф

Ну-ну, выше прелестную голову, умница Наталья!

Я тоже никак не выползу из построждественско-новогодней апатии. Голову вроде выпростал, а другие конечности увязли. Хотя вроде все хорошо. Работать-то надо… по этому поводу переговоры, и большей частью – приятные, если все получится, конечно. Автосалон в Женеве опять же… ездил с дочкой.

Вчера в джаз-клубе был «горячий» концерт. Ребята выложились на все сто. Настроение поднялось несказанно. А после восторженная дура-красотка ляпнула глупость… и как серпом по голове. Утолите душу скорпионову, да неприкаянную, прелестница Наталья, расскажите, что не жалко.

Nataly

Ах, милейший Иосиф!

Ну не скрыть Вам Вашу «ангельскую» скорпионскую сущность в эпистолярных экзерсисах, весь сарказм и ирония проявляются с лучшей стороны: «восторженная дура-красотка»… Обидно, что почему-то этот стереотип так прочно укоренился в сознании половины человечества, не всегда обоснованно считающей себя сильной… Сразу же начинаешь думать, а что лучше в глазах уверенного в себе «мачо»: красотка или умная? А про себя-то точно знаешь, что сама пока еще и то и другое… И некому провести за руку по тонкому мостику…

А женевское небо более приветливо, чем эрфуртское?

Иосиф

Рад был прочесть Вас, душа На талья! В Женеве было солнечно и на удивление тепло. Но у дочки разболелось горло, так что мы промчались по Автосалону галопом, коротко заглянули на стенд, который я оформил, а оставшееся до ночного экспресса время лечились горячим супом и какао вперемешку с чаем. По поводу «дуры-красотки»: напрашиваетесь, красотка Наталья, ох напрашиваетесь… Сами знаете, что исключение из правил, его же и подтверждающее, но услышать еще раз, ну ах как хочется…

Но заслуженно, чего уж там… Вы ручку-то подайте, тут темно, склизко, не ровен час… Мостик уж, поди, вечность не ремонтировали, куда только деньги идут?.. Ну, всюду коррупция… Дерево вон прогнило все, а если обвалится, то что?.. «Вот не удержал, а еще сильная половина, в грязи извалял, платье новое загубил, последнее было моего размера, нет чтобы на руках вброд перенести, с взором лучистым»… Эх, лукавая да нелегкая…

P.S. Я сам, дай Бог, исключение, вот только правило к себе никак не придумаю.

Все, закругляюсь, а то такое наворочу опосля греческого красного – поди, расхлебай потом.

* * *

Март 2009 года. Москва.

– Алло, Колюнчик дорогой, здравствуй!

– Осик, дружище, привет! Рассказывай, как ты?

– Звоню из санатория, чувствую себя прекрасно, хочется, чтобы все это поскорее закончилось и можно было жить в обычном ритме.

– Ну, ну, не торопись. Работа, сам знаешь, не волк…

– Кто бы говорил! Господин трудоголик… Нет, как раз моя работа может и убежать. Мне надолго из обоймы выпадать нельзя – конкуренция… молодые, способные – подметки режут на ходу.

– Что врачи? Довольны тобой?

– Пока да. Тьфу, тьфу… В начале июля на до будет лечь в клинику на обследование. Через полгода после операции… Так что до июля я в подвешенном состоянии. Ничего не могу планировать с работой, от хороших предложений приходится отказываться – сердце кровью обливается. Из университета звонили: беру ли я с осеннего семестра курс? А что я до июля могу сказать?

– Перестань, Осик, выздоровеешь окончательно – все наверстаешь! С твоим-то упорством – какая конкуренция?..

– Ну, хорошо бы так… Да, Колюнчик, в Ереван поеду в мае. Решили с Каринкой ехать по отдельности в этом году Пока у меня свободное время, я смогу подольше остаться… и в Москве спокойно, не торопясь, побуду…

– Ну и замечательно, повидаемся, все обсудим… Я тебе книжек приготовил про чудо-настойки. Будешь лечиться «сабельником и золотым усом». Все хвори как рукой снимет. Я как раз тебе настоечку-то к маю и закажу у травника.

– Ну, если чудо-настойка, тогда я за себя спокоен…

– Не иронизируй, голубь мой, будешь пить как миленький! Хорошо, что в Ереване поживешь подольше… Как мама твоя, знает?

– Нет, ничего не говорил. Она и так после смерти отца сдала… сестра-инвалид, о ней заботиться на до… Зачем я еще буду добавлять переживаний? Авось обойдется – они и не узнают…

– Конечно, обойдется, даже думать не смей о плохом… ты знаешь, что мысль материальна…

– Да стараюсь не думать, но все же это июльское обследование как дамоклов меч над головой. Боюсь думать о будущем, планировать что-то… Вот в Лиссабон хотел поехать, сейчас думаю до осени отложить…

– Роман-то твой в письмах продолжается, или вы уже перезваниваетесь?

– Нет, письма… И прекрасные письма, они мне скрашивают вот эту теперешнюю бесприютность.

– А ей ты написал о своей операции?

– Нет, ну что ты, зачем? Я в письмах этакий уверенный в себе герой-соблазнитель, на плечо которого может опереться нежная одинокая женщина… Какие уж тут болезни…

– Ну ладно, поживем – увидим. Я очень рад, что ты в Москву приедешь, буду ждать.

– Пока, дорогой, обнимаю.

* * *

Иосиф

Nataly, у меня на компьютере накрылся жесткий диск и пропали все данные. Пришлите мне на мой mail Ваш телефон. Обяжете бесконечно. Я.

Nataly

Мои телефоны кто-то обещал вырубить на стене, если память, конечно, не изменяет.

Иосиф

Выбил, разумеется… Как на колонне Траяна – благородной антиквой. На последней цифре стена этой ответственности не вынесла – обвалилась и пришибла соседского мопса во время сиесты. Суд меня оправдал, но стену пришлось строить заново. Но больше решил не рисковать: соседи купили бульдога.

Nataly

Добрый день, Иосиф!

Что-то Вы молчите? И телефон мне ничего нового о Вас не рассказал, тоже молчит… Хотя я всю последнюю неделю провела дома, написала две статьи, которые откладывала до последнего момента. Тема не очень интересна мне, но материал заказной, а кушать хочется… Пришлось себя заставить. Зато сегодня вечером устрою себе маленький праздник… Пойду с друзьями в самый старый и знаменитый джаз-клуб. Тусовка своя, но чужаков принимает…

Иосиф

Не сердитесь, душенька Наталья.

Бегал, высунув язык. На этой неделе лечу в Москву а оттуда в Ереван. Поездка продлится больше двух месяцев, поэтому «подчищал хвосты», доделывал неоконченное, встречался с людьми и прочее разное… Очень надеюсь до среды застать Вас дома. На всякий случай посылаю еще раз основные адреса, где меня можно застать.

Иосиф, тот самый.

Иосиф

Не-по-вез-ло… Звонил три раза и не застал…

Иосиф

Здравствуйте, душа моя Наталья!

Время летит стремительно, скоро возвращаться в мою одинокую берлогу, а не хочется… К хорошему, как Вы правильно изволили заметить, привыкаешь быстро. Не могу корить Вас за молчание, поскольку в водовороте встреч и событий стал небрежен в переписке. Но я отнюдь не забыл Вас, прекрасная Натали, и о многом хотел бы написать… но чуть позже… Не сердитесь? Ну и правильно. Я знаю, Вы – умны, добры и великодушны.

Три недели в Москве пролетели весело благодаря моим друзьям и довольно плодотворно, имея в виду переговоры о работе и перспективы.

А в Ереване отогреваюсь душой на долгие месяцы вперед. И щемящая грусть – вот и еще день прошел… Еще неделя и уезжать… Здесь отключился от всех забот, тревог и суеты. Другие запахи, другие звуки… Разнежился я, что не есть хорошо, но приятно… Ладно, покайфую еще недельку и вперед… труба зовет… «Покой нам только снится…» Или как там еще: «Душа обязана трудиться и день, и ночь…» Зато в Эрфурте будут Ваши письма… надеюсь, будут? Не правда ли, Наталья? Не забывайте Скорпиона, милая, нежная…

Иосиф

И где Вас, душечка Наталья, носит нелегкая? Не дописаться, не докликаться, на мейлы не отвечаете… В разгул никак ударились, мирские соблазны одолели… Ну, просто-таки и оставить Вас нельзя без присмотру! Воздержание! В нем одном спасение души заплуталой и плоти грешной! Воз-дер-жа-ние! Эх, утехи мирские…

Стакана никак не найду, ишь, запропастился куда-то, зараза…

Nataly

Честно говоря, я настолько воздержанна, что аж самой иногда противно. На юг ездила по работе, совместила приятное с полезным… вот уж где со стаканами проблем не было. Неделя пролетела, как один день, суетная и суматошная… И тут Ваше письмо! Обрадовалась. Очень. Немного соберусь с мыслями и напишу Вам, милый Иосиф.

Завтра дам отдых мятущейся душе: поеду за покупками. Что-то маловато у меня черных платьев в гардеробе…

Иосиф

Ну как, удачно «отоварились»? Жаль, что не был очевидцем пополнения Вашего гардероба. А «милый Иосиф» все ждет обещанного письма…

Nataly

Виновата, но два дня просидела, заканчивая статью…

Мой опустошительный набег на магазины, устроившие грандиозную летнюю распродажу, завершился вакханалией покупок и покупочек, подарков для себя, любимой, и для всех близких. Комната похожа на склад небольшого торгового центра…

Сортирую черные платья и не менее черные туфли и пытаюсь все это упихнуть в шкаф, который категорически отказывается закрываться.

Я рада, что Вы вернулись, Иосиф. То есть понимаю, что после праздника духовного и душевного общения с друзьями, родными и любимым городом Вам немного одиноко сейчас одному в квартире… Но я рада за себя: Вы вернулись, и опять начались письма… Мне их так не хватало… Ну не буду гладить Вас по шерстке, а то загордитесь и будете лениться писать. Уф, жара несусветная… поздний вечер, а никакого намека на прохладу. Сижу за компьютером в одних шортах и пью ледяную воду с лимоном, и все равно никакого облегчения… Нет, это невозможно, пойду под душ…

Спокойной ночи.

Иосиф

Нет, это действительно невозможно! И она еще желает мне спокойной ночи! Чисто женский садизм! Представляю себе эту картину: красотка Nataly в одних шортах за компьютером! С ума сойти! Эти «гладко забранные назад» волосы, загорелая прямая спина, переходящая в шорты, запотевший стакан в тонкой руке…

Прекратите, Наталья, это – безобразие… пощадите одинокого холостяка… Еще и в душ она пойдет! Это уже просто верх неприличия! Свят, свят… Сейчас мне впору схватить топор и выбежать во двор – колоть дрова, как Челентано в старом добром фильме.

* * *

Июль 2009 года. Москва

– Алло, Коля, привет. Это Диана…

– Диночка, привет, дорогая, как ты?

– У меня все нормально… с Осиком плохо… метастазы пошли… в общем, до такой степени плох о, что врачи не видят смысла оперировать…

– Не может быть! Дина, да он же в мае здесь был – здоровый, веселый… говорил, что прекрасно себя чувствует… Так ведь не бывает! Болезнь как-то должна проявляться, не может такого быть!

– Ну, вот она и проявилась… Да и не так хорошо он себя чувствовал последний месяц… уставал быстро, настроение менялось…

– Да, но я думал, что это нормально перед обследованием. Он же нервничал, боялся неизвестности… но всегда говорил, что чувствует себя совершенно здоровым.

– Бодрился просто, не хотел себя слабым показать…

– Когда ты узнала?

– Вчера вечером, но была в таком состоянии, что не стала тебе звонить… Всю ночь не спала, думала, что же делать?

– Я ему сейчас позвоню…

– Нет, сейчас там очень рано… часа через два… Но позвони лучше сегодня, а то ему могут химию нача ть делать на днях, тогда он телефон отключит.

– А химия может помочь?

– Да откуда я знаю? Каринке хочу позвонить, может, она поподробнее расскажет…

– Дина, может, Осика в Москву? Через Ирину к лучшему специалисту на Каширку устроить можно…

– Не знаю… он хочет мне приглашение прислать на три месяца, чтобы я к нему ехала…

– С какой целью? Поддержать морально и поплакать с ним вместе? Я сам с ним поговорю насчет Москвы. Что-что, а уж хирурги-онкологи у нас – лучшие… Я позвоню Осику, пусть он вышлет все медицинские подробности, заключения, анализы, снимки – ну, в общем, все, и я с этим поеду к онкологу на консультацию. Так и сделаем, не сидеть же сложа руки…

– Ой, Коленька, хорошо бы что-то получилось… Не может же он умереть вот так: ни с того, ни с сего?

– Конечно, нет. Не верю я в это. Не знаю, что за врачи в этой Германии… Сейчас Ирине буду звонить, потом Осику, а потом тебе перезвоню. Пока.

– Сразу позвони, как что-то узнаешь. Я жду.

Июль 2009 года. Эрфурт. Клиника

– Осик, дорогой мой, привет.

– Колюня, так и думал, что это ты… Диана тебе позвонила?

– Да, она мне утром все рассказала. Теперь слушай: не верю и не хочу верить! Не знаю, как тебя лечат в этих роскошных клиниках, но я уже вышел на лучшего, Осик, не просто специалиста, а на лучшего в этой области, Ирина устроила. Мне нужно, чтобы ты в ближайшее время послал мне все медицинские заключения, результаты обследований… в общем, всю историю болезни. Что нельзя по электронной, снимки, наверное, какие-то есть, пусть Карина быстро отправит с DHL. И я со всем этим – к врачу. Даже с переводчиком договорился, так что все присылай на немецком – здесь разберемся.

– Колюня, родной… спасибо тебе за все! Наверное, это пока не нужно. Будут делать химиотерапию, какую-то более сильную, а там уже смотреть по резу льтатам… Подождем…

– Осик, мы с тобой оба идиоты, что не догадались проконсультироваться, когда ты был в Москве. Но ты так расхваливал свою клинику и врачей, что мне эта мысль даже в голову не пришла…

– Но это действительно одна из лучших клиник в Германии, и врачи здесь, Колюня, прекрасные…

– Что же эти прекрасные врачи тянули полгода, чтобы обследовать тебя повторно?

– Ну, полагаю, какие-то основания у них были. И потом, врачи не боги, а медицина – на ука весьма приблизительная…

– Слушай, ты брось эти мысли… Да, приблизительная в области психиатрии или терапии. Но хирургия как раз вполне точная вещь: разрезал человека – и все как на ладони… Пришил, отрезал…

– Б-р-р, Колюня, какой натурализм… Но все равно спасибо тебе за хлопоты. Да и неудобно просить у врача все эти заключения, как-то неэтично… как будто я ему не доверяю… Подождем, а, Колюнь? Здесь правда делают все, что только возможно…

– Смотри, Осик, тебе виднее, но я бы подстраховался… Когда тебе позвонить?

– Я сам позвоню, когда будут какие-то новости.

– Ладно, будем ждать положительных новостей. Дер жись, Осик, главное – верь, что все обойдется, и ты будешь здоров. Обнимаю.

– И я тебя. Позвоню уже из дома. Пока.

* * *

Иосиф

Здравствуй, Колюня. Вот, решил написать тебе о том, что по телефону трудно рассказать. Тем более ты, наконец, разобрался с компьютером как средством связи. Я уже дома. Каринка привезла меня из клиники… привезла молча, как будто везла чемодан… Высадила у дома и, торопливо попрощавшись, уехала… Вот сижу и думаю: может, это страшный сон? Не может со мной такое происходить, ведь это моя Каринка, мой ребенок – ласковая, любящая девочка, самый б лизкий, родной человечек… Еще две недели назад она плакала у меня на плече, как маленькая: «Папочка, только не уми рай! Как я буду одна? У меня же нет никого ближе тебя…» Ты спросишь, почему все так изменилось?

Не поверишь, Колюня, это добрый доктор провел с ней «утешительную» беседу. Он сам мне рассказал об этом. Мол, ваша дочь так переживает, что это может отразиться на ее здоровье. Такие переживания могут привести к депрессии. И постарался ей объяснить, что она слишком молода, чтобы так отчаиваться. Все смертны, и естественно, что родители умирают раньше. А у нее вся жизнь впереди, и она должна думать о себе, а не об отце. Ему уже нельзя помочь, и она должна привыкнуть к этой мысли и воспринимать это спокойно и разумно… Как тебе? Нет, сам-то доктор меня мало удивил: здесь не принято скрыва ть от больных правду об их состоянии. Но Каринка?! Ее как будто подменили… Сухие глаза, сухой голос, в котором чувствуется раздражение и досада на меня, вот, дескать, не было печали… возись теперь с ним…

Господи, Колюня, как это могло произойти от одной чисто немецкой беседы с посторонним человеком? Ведь это мой армянский ребенок, которому отдано столько любви и тепла… Я в отчаянии, просто убит… Не могу ни о чем думать… То, что я умираю, меньше меня волнует, чем Каринка… В глубине души у меня была мысль о смерти, как о возможном варианте, но я, как ты и велел, гнал ее и, уж конечно, не думал, что это будет так быстро. Полагал, что несколько лет у меня есть. А когда узнал, пришел в ужас именно из-за Каринки… Как она останется одна? Что такое двадцать три года? Для меня она ребенок… И я готов был бороться за жизнь, пусть за несколько лет, чтобы поставить Каринку на ноги. И эту мучительную химиотерапию, и твой вариант в Москве – готов был на все, ради дочки…

Я все время ищу ей оправдания: например – от горя временно помутился рассудок, или хочет показать мне, какой она сильный и спокойный человек, как она справится со всем без меня…

Но когда слышу по телефону ее равнодушный голос, ее дежурное: «Как ты? Если что-то нужно, позвони – я приеду», то понимаю, что незачем себя обманывать, звонит чужой человек.

И потом, она же наполовину армянка, а вторая половина немецкая… Может, это вторая половина крови и сделала выбор: не расходовать зря нервные клетки, проявить здоровый рационализм и вежливую телефонную заботу… Ей, к счастью, не на до в перспективе кормить отца с ложечки и менять памперсы. Она знает, что когда я не смогу сам за собой ухаживать, мне полагается сиделка, клиника и пр. Страховка здесь оплачивает все. И приглашение Диане я послал только с тем, чтобы рядом просто был родной близкий человек, которого знаю чуть не с детства. Человек, с которым можно обо всем поговорить, который поддержит… Мне казалось, что это должна была быть Каринка, но не получилось…

И если сейчас я с горечью понимаю, что Каринка обойдется без меня (и отчасти это успокаивает), то судьба сестры и мамы не дает мне покоя. Сбережений у меня никаких нет: ну продаст Карина мою машину, хоть и дорогую, но уже двухлетнюю – что это за деньги? Меня мучит мысль, что она не будет помогать моим… Вернее сказать, своим – ведь она у них останется одна… Каринка их любит, всегда любила… и тут же такой холодок по спине: меня она тоже любила, пока все было хорошо и не требовало от нее никаких усилий… Может, я не прав? Ну не может же она их бросить? Хочу по говорить с ней об этом и боюсь. Жду Динку, может, она мне поможет. Извини, старик, что я все это обрушил на тебя. Так тяжело, Колюня, так тяжело…

Николай

Осик, дружище, ну что ты себе навыдумывал? Понимаю, что тебе тяжело, горько, обидно, но, может, все воспринимается тобой слишком остро? Ты сейчас сверхчувствителен ко всему, что происходит: нормальный звук кажется слишком громким, а обычный свет – слепяще-ярким… И все же у тебя мелькнула здравая мысль найти оправдание Каринке. Может быть, действительно девочка заблокировала свои чувства, свою боль, чтобы выдержать все, что ей предстоит. И потом, Осик, что это за похоронные разговоры?

Вот умру я, умру.

Похоронят меня.

И никто не узнает,

Где могилка моя.

Зачем это? Осик, тебе всего пятьдесят лет, ты сильный, ты личность… Медицина бессильна? Ну и черт с ней. Когда врачи отказываются от больного, надо начинать бороться за свою жизнь самому. Тысячи и тысячи примеров, когда безнадежно больные удивляли врачей полнейшим исцелением… Нужно полностью изменить свою жизнь, стать другим человеком, бросить все и уехать… Есть такие места, где люди оставляют свои болезни и свое прошлое… начинают все заново, как бы заново рождаются. Я узнал о двух таких: одно в Казахстане, другое в Башкирии, в степи…

Не знаю, что там происходит, на свете много необъяснимых явлений, но люди выздоравливают… Может быть, отсутствие цивилизации, полная отрешенность от всего, единение с природой и с Богом, может быть, действительно какие-то загадочные силы там есть, но болезнь исчезает. И едут туда люди, которым медицина не оставляет надежд и, в основном, это онкология. Давай попробуем, Осик, нельзя сидеть и оплакивать себя. Я прошу тебя, соберись с силами, не смей думать о Каринке, думай о себе, только о себе… Сконцентрируйся, подумай, что неправильно делал ты в жизни; где ошибка, с которой началось разрушение души… Болезнь – это признак разрушения божественной, защитной оболочки. Она следствие, а причина в тебе. Поэтому и медицина не может помочь. Хватит валяться по клиникам и травить свой организм всякой дрянью; решайся, Осик, а я готов помочь тебе всем, чем смогу. Надо, милый, надо выкарабкиваться, а не хоронить себя.

Обнимаю и жду твоего решения, чтобы нача ть конкретно заниматься этой поездкой.

Н.

Иосиф

Колюнчик, какой ты молодец, что перешел на электронную почту. Я уже получил и прочел… Явное преимущество перед фельдъегерем в фуражке с кокардой, который вез бы твое письмо, написанное бисерным почерком, да еще на папиросной (как ты любил раньше) бумаге долго-предолго. Он бы, не торопясь, менял лошадей на станциях, грелся чайком из самовара за разговорами со станционным смотрителем, потом подлец-ямщик, спьяну, заплутал бы в степи (возможно, той самой, башкирской, где происходят всяческие чудеса) и они наколесили бы лишних сто верст… А когда добрались наконец до нашей тихой провинции, ан адресат-то уж и помер третьего дни… Шучу, шучу, не сердись.

Спасибо тебе, Колюнчик, за все. Я верю всему, о чем ты пишешь, знаю, что нетрадиционная медицина творит чудеса… Но думаю, что в моем случае уже поздно что-либо предпринимать… тем более такие радикальные изменения жизни. Выдохся я, устал… Умирать, конечно, не хочется, но и ехать куда-то за чудом – нет сил. Прости. Я, как шарик, из которого вдруг выпустили воздух, постарайся понять и не ругай меня очень-то. Да, я тоже сейчас думаю, почему мне не пришло в голову обследоваться в Москве два месяца назад? И время было – никуда не торопился… Уверен был, что все будет хорошо. Иногда ночами мелькнет мыслишка, а вдруг? но тут же и исчезает… Чувствовал-то себя действительно здоровым, полным сил, планов… Почему это случилось со мной? Так некстати, ей-богу… Понимаю, что бессмысленно задаваться вопросами, почему и за что, но так жалко своей жизни, столько еще хотелось сделать! По-видимому, наверху лучше знают, почему и за что. Давай не будем больше про болезнь, просто пиши мне и позванивай – хочется твой голос иногда слышать. Немного-то времени у нас еще есть, правда, Колюнь? Обнимаю тебя.

Твой Осик

* * *

Nataly

«Полковнику никто не пишет…»

Мне тоже…

Куда вы исчезли, Иосиф? Очередной штурм творческих вершин? Ни сна, ни отдыха? Я могла бы легонько помассировать Вам плечи… помните? Буду надеяться, что Вы все же найдете минуту-другую…

* * *

Август 2009 года. Эрфурт

– Алло, Осик, здравствуйте вам…

– А, господин художник, рад тебя слышать.

– Голос бодрый, веселый…

– Да, смеемся тут с Дианкой, вспоминаем студенческие годы, Ереван…

– Веселее тебе с Динкой?

– Ну, о чем ты говоришь, старик, – совсем другое дело. Такая активная жизнь началась! Гулять ходим в парк, вчера долму сделали… Каринку угощали, она заезжала навестить…

– Как она?

– Да ничего, все нормально, без лишних эмоций. Я думаю, она рада, что Диана здесь и я не один. Оформила себе бафег на следующий семестр, это такой беспроцентный кредит для студентов от государства. А отдают, когда начинают работать.

– Видишь, а ты волновался за нее… Они сейчас совсем другие – и практичнее, и целеустремленнее… Мы-то были романтиками в их возрасте…

– Да, пожалуй… Так что одной заботой меньше – университет она закончит.

– Как себя чувствуешь?

– Да чувствую, чувствую пока… Видишь, смеюсь, шучу, сочиняю письма своей прекрасной незнакомке из Лиссабона.

– Что, все продолжается?

– И так это приятно: читать ее милые, такие женские письма. Много ли у меня радостей? Сейчас это для меня больше игра, маленькое удовольствие… хочется красиво уйти…

– Пижон ты все-таки, друг Осик!

– Не спорю… Но было, Колюнчик, было предвкушение чего-то настоящего… Ах, жаль поздно встретилась мне умница Наталья… с другой стороны – на до радоваться и этому подарку от Господа, напоследок…

– Ну, запел, запел свою песню… перестань, Осик. Договорились ведь?

– Да, Колюнь, каюсь… люблю всплакнуть… Но теперь со мной моя Дина-джан, она по головке гладит нежной ручкой, не то что ты…

– Вот-вот, я чувствую, какого благодарного зрителя ты получил… Ты же актер. И какой актер! Будешь развлекаться, разыгрывая маленькие античные трагедии, а Динулька – делать вид, что верит, и громко хлопать в ладоши… Ведь она тебя знает как облупленного…

– Ну вот, взял и все опошлил… Дианка вон на часы показывает – сейчас медсестра придет укол делать. Пока, Колюнечка, Динка тебе шлет воздушный поцелуй.

– С богом, Осик. Динульку целую. Пока.

* * *

Иосиф

Вчера – легкое беспокойство в душе – заглянул на давно заброшенную мной страницу. Не зря, хоть и расстроился: нашел там обиженную на меня женщину Каюсь, каюсь… И хотя объяснений – оправданий выше крыши, но не люблю оправдываться. Просто виноват и все. Постараюсь ис правиться. Но и Вы хороши, голубушка Наталья! Вспомните свое письмо про жару, шорты и душ. Я, может, под впечатлением этого письма и в себя-то не мог прийти целый месяц! Так, может, и стою до сих пор под холодным душем, поскольку ни топора, ни дров не нашел. Всех соседей обегал, «кому говорю, дров наколоть?» Все отказались с удивлением… Нечуткие такие… Так что в другой раз поосторожнее с описаниями лиссабонской жары, а то не ровен час… Принципиально желаний может быть два рода: постоянные и внезапные. Постоянные и неутоленные (потому и постоянные) могут привести к глубокому синдрому неудовлетворенности. Приходящие и неутоленные приводят вообще черт знает к чему, и последствия у эмоциональных особей трагически непредсказуемы. И кто его знает, чем все это кончится, о Вас же беспокоюсь… А у меня сейчас одно-единственное внезапное желание: чтобы Женщина Наталья на меня не обижалась! Целую ручки.

Nataly

Здравствуйте, милейший Иосиф.

Помилуйте, какие обиды! Это мне впору просить про щения за неосторожные фразы, которые привели в смятение беззащитного Скорпиона. Скорее, скорее вылезайте из-под душа, да вот Вам полотенце, растирайтесь как следует, а то «не ровен час» и простудиться недолго. А я Вам уже чаю с мятой заварила, вот мед, вот лимон… Выпили? Теперь быстренько в постель, вот подушечку взбила, простынку подоткнула… Спите. Приятных Вам снов.

Иосиф

А поцелуй в лоб? Обещали!

Nataly

Ну, разумеется, как это я забыла… А теперь спать, поздно уже.

Иосиф

Дорогой мой Колюнчик, приветствую тебя. Бродил в Интернете, заглянул на твой сайт, посмотрел две последние работы… Что сказать? «Автопортрет» я видел в Москве в эскизах и тогда еще восхитился фантастическим замыслом… но в цвете! Жаль, что не увижу «живьем», даже картинка на сайте поражает мощью воплощения… Откуда это приходит к тебе? И слышу твой голос: «От Бога, Осик, все от Бога… я тут ни при чем. Сам иногда удивляюсь, неужели это я сделал?»

Конечно, Бог тебе дал талант, но к этому прибавь свою философию, острый ум математика, безудержную фантазию и невероятную работоспособность…

Помнишь, я впервые пришел с кем-то из ребят к тебе в мастерскую, на Петровке. Кажется, 81-й год… Я тогда мало кого знал в Москве, только переехал, а тут такая богема, настоящие художники, красивые девицы и ты… что-то рассказываешь… Сразу обратил внимание на твои аристократические руки и совершенную форму обритой головы, ну и, конечно, рост, атлетическая фигура… это просто физическое ощущение обаяния твоей личности… Все слушали тебя, девицы смотрели с обожанием, на меня – ноль внимания (а я к этому не привык, почувствовал соперника), и подумал: мол, светский сноб, краснобай, московский «выпендрежник»… Стал рассматривать экскизы, лежащие на столе… ты тогда иллюстрировал книги. Сначала поразил рисунок, на мой искушенный взгляд он был безупречен. Потом стал вникать в содержание, и от удовольствия даже настроение поднялось! Насколько помню, речь шла о довольно скучных вещах: какие-то приключения пионеров в лагере и что-то на военную тему Казалось бы, что можно высосать из этого? А у тебя было не меньше двух десятков эскизов, совершенно фантастических… Наверное, уже тогда я, привыкший быть во всем первым, признал тебя Главным…

Мне негде было работать, и ты предложил совершенно незнакомому фотографу пользоваться своей мастерской.

Так и началась наша дружба. Оказалось, что, несмотря на свой ум, интеллект и изрядную образованность, ты абсолютно неприспособлен к быту, простодушен и доверчив, чем пользовались все кому не лень. Помнишь, как я возмущался, когда тебя в очередной раз «кидали» (чаще всего на деньги), а ты смущенно оправдывался, что, мол, человек-то вроде совершенно порядочный, кто мог подумать?.. В такие моменты мне казалось, что это я на десять лет старше.

Но когда мы часами говорили о жизни, об искусстве, о любви, о нравственных ценностях, я понимал, насколько ты мудрее и тоньше меня… Видишь, какой экскурс в прошлое… Последние двадцать лету меня минуты свободной не было, зато сейчас все оставшееся время – мое. И я могу перелистывать воспоминания, как подзабытую книгу. Из каких-то угол ков памяти вдруг появляются картинки из детства, какие-то яркие, многолюдные праздники, совсем молодой отец… Вспоминаю, как в Москву приехал, как с Ольгой познакомился… Помнишь, какая она была? Такая трогательная, такая милая… Бедная моя девочка! Я очень много думаю о ней, о своей вине… Раньше всегда считал себя обиженной стороной: ну чего ей не хватало? Работаешь, как вол, ради семьи, а от нее ни помощи, ни благодарности – одни неприятности и вечный молчаливый укор. А сейчас понимаю, что, наверно, мог бы объяснить ей, как она нужна нам с Каринкой, какая она талантливая, особенная… Вместо этого раздражался и орал, чтобы взяла себя в руки и хоть чем-нибудь занялась. Даже хуже вещи орал – стыдно вспомнить…

Эх-ма, чтой-то я рассиропился, размяк в Дианкиных заботах. Ах, какая девочка была в восемнадцать лет! Первая красавица в университете! Ну я-то ее со школы еще знал… И такой преданный человечек. Жаль, что у нее жизнь не сложилась… ни семьи, ни детей. Странно, дурнушки устраиваются, а красивые остаются в одиночестве. Вот и моя виртуальная любовь Натали: красивая, умная, тонкая – сидит одна в Лиссабоне и, наверное, не очень счастлива. Если бы все по-другому сложилось! Что ж так, прямо на лету? Ну, еще бы несколько лет!.. Ну, хоть пять… Что, много? Ладно, и на три согласен, я не гордый…

– Что это вы торгуетесь? Не на базаре чай… Повестку получили, огненными буквами писанную? Получили. Расписались? Расписались. Чем недовольны?

– Не в себе был. Подписал, не думая. Прямо сказать, подмахнул, не читавши… нельзя ли как-нибудь в другой раз? Я мигом, но вот попозже… сейчас – ну очень не с руки…

– Всем всегда не с руки! Что за народ! Только о себе думают… а нам тут повестки переписывай… А сверхурочные кто будет платить? Пушкин? То-то… сознательнее надо быть. И чего тянуть? Перед смертью не надышишься… Ха-ха, извините, вырвалось… Да и вообще, сделал дело – гуляй смело! И вам спокойнее, и у нас отчетность в порядке.

Все, стоп, Остапа понесло…

Не сердись, глупо пошутил, но хоть какое-то развлечение…

Отвлекся и не написал про портрет П. Портрет великолепный, но я эту личность вижу по-другому. Мне кажется, ты идеализируешь не очень симпатичного человека. Но тебе виднее.

Завтра ложусь в клинику, наверное, так будет лучше. Хотя чувствую себя неплох о, особенно с утра. К вечеру устаю, и хочется лечь, но это, я думаю, нормально. Врач настаивает на клинике – приходится подчиняться. А по большому счету мне все равно: клиника так клиника… Диане полегче, хотя бы свободное время будет… А то она только в магазин и назад, не хочет меня одного оставлять. Интернет в палате есть, телефон тебе сообщу, так что будем на связи… Знаю, ты не очень дружишь с клавиатурой, но постарайся, не ленись. А я твоим письмам бесконечно ради премного тебе благодарен. Ну, пока, господин художник… что-то утомился писавши… Обнимаю. Иосиф.

Nataly

А Вы знаете, милейший Иосиф, что это юбилейное письмо… ровно год длится наше виртуальное знакомство! Мне кажется, что мы побили все рекорды… И самое поразительное – не потеряли интерес друг к другу, по крайней мере я. За Вас не поручусь, Вы как раз «исчезаете» все чаще… Но поскольку причин для этого у Вас «выше крыши», не буду обращать внимания… пока не буду.

Я уезжаю на неделю с двумя русскими бизнесменами. Они приглашены посетить несколько фабрик по производству пробковых покрытий, и я буду сопровождать их по стране в качестве переводчика и экскурсовода. Надеюсь, что люди окажутся симпатичными, и тогда поездка не будет утомительной. А Вы подумайте пока, как мы отметим «годовщину».

Иосиф

Да, действительно год… 15 сентября. Снова осень. Но в Лиссабоне, я думаю, лето в разгаре. Как мы отметим нашу годовщину? А давайте кутнем, моя красавица! Что это мы, в самом деле, притихли и не совершаем никаких безрассудств? Напьемся Вашего хваленого, коварного вина, наделаем глупостей… Не пугайтесь, На талья, милых глупостей, ничего из ряда вон… Итак, форма одежды: Вы, разумеется, в моем любимом маленьком черном платье, не зря же накупили их в таком количестве. Волосы, зачесанные гладко, или как Вы захотите. Туфли непременно на высоком каблуке, поскольку будете опираться на мою сильную руку, и я удержу Вас, по каким бы шатким мосткам мы ни бродили этим вечером.

А я, не обессудьте, душа Наталья, но чур без смокинга, для контраста надену светлые льняные брюки и белую рубашку.

Белое и черное – будем смотреться вполне гармонично.

Сначала пройдемся по набережной, Вы покажете мне свою любимую кофейню, выпьем по чашечке кофе с рюмкой «Амаретто» в качестве аперитива, подышим соленым воздухом… Я буду смотреть в Ваши темные, чуть печальные от сознания собственной красоты таза и почувствую, что наконец счастлив… счастлив и спокоен: все развеялось, улетело прочь, и рядом со мной бесконечно дорогая мне женщина.

А потом мы выйдем на главную авениду и зайдем в какой-нибудь подходящий для нашего праздника ресторан. Не безлико-пафосный, а уютный и стильный, со свечами и террасой, увитой зеленью. Сядем за самый дальний столик в углу, где нам будет казаться, что мы отделены от всего мира этой переплетающейся глянцевой листвой. Музыка звучит приглушенно, официант зажег свечу, и Вы обсуждаете с ним меню, а я не принимаю участия – мне все равно, что принесут… я просто любуюсь Вами, и мне хорошо… И не хочется уже совершать никаких безумств, а хочется слушать Вас, смотреть на Вас и говорить Вам, без шуточек и иронии, добрые и нежные слова…

Nataly

Спасибо, милый Иосиф. Спасибо за чудесный вечер!

Нет, наверное, Вы все-таки ангел, и ошибаются те, «кто не разделяет этого мнения»… Так тепло и спокойно стало у меня на душе, когда, вернувшись домой, прочитала Ваше письмо… как будто услышала все те «добрые и нежные» слова… Предчувствие счастья и какая-то неуловимая грусть… Отчего? Что-то есть в Ваших словах… печаль? Или мне показалось? Может, оттого, что, поспешно собираясь, Вы забыли про цветы? Ах, не огорчайтесь, мой дорогой Скорпион, это такие пустяки…

Не смейтесь, но мне хочется прочесть Ваше письмо еще раз, не торопясь…

Иосиф

Ах да, цветы… Ну, разумеется! Как это я оплошал? Вы меня так ослепили своей красотой, что забыл сказа ть – цветы оставил у привратника. А он что, до сих пор не принес их? Вот подлец… запил, наверное… не надо было чаевых давать… Ну ничего, проспится и принесет. Но Вы-то уж чаевых не давайте – печень посадит…

Знаете, Наталья, я тут га дал, какие цветы Вы любите. Странно, что, обсуждая самые различные темы, мы о цветах никогда не говорили. Решил на свой страх и риск выбрать те, что я люблю. Терпеть не могу нарядные, неживые букеты, упакованные в сетчатые, шуршащие блестки с бантами и лентами и не пахнущие ничем, кроме химии.

А так как в нашем виртуальном мире возможно все, я прилетел к Вам прямым рейсом из Еревана и привез свои любимые розы.

Не красные, но бордовые, почти черные по краям, большие, тяжелые, абсолютно бархатные на ощупь, пахнущие дурманяще-сладко (в детстве мне казалось – компотом, и я жевал лепестки). Эти розы достойны Вас, милая Натали!

Nataly

Спасибо, Иосиф, за чудесные цветы!

Привратник только что принес их, вид у него действительно неважный… Цветы роскошные, просто царственные, а пахнут… у меня кружится голова…

Иосиф

Колюнчик, дорогой, привет!

Хочу написать тебе еще… хотя тяжело становится сидеть, устаю быстро, да и по клавиа туре стучать – сил нет. Вечером не могу даже читать – буквы расплываются, ничего не вижу. А так болей никаких нет, колют меня каждый день… наверное, обезболивающее, ну и от этих уколов сонливость какая-то, апатия…

Так что после обеда я уже не встаю: дремлю, думаю о ка кой-то ерунде или о чем-то, что мне кажется важным. Хочется тебе напоследок сказать что-то, что меня тревожит… ночью так ясно было, а сейчас мысли с трудом собираю в кучку.

Ты – эстет слога, но прости за корявость изложения – я не в лучшей форме последнее время…

Боюсь ли я смерти? Конечно, боюсь. Не боли, нет… знаю, что здесь сделают всевозможное, чтобы она не была мучительной… Другое меня гнетет: я ведь достаточно пассивный христианин, как-то всерьез о Боге не задумывался и Библию прочел скорее с познавательной целью… И снова восхищаюсь тобой: у тебя отношения с религией естественные, как само собой разумеющееся…А с Богом и вовсе дружеские… вы друг другом вполне ДОВОЛЬНЫ: он – тем, как ты используешь данный тебе талант, а ты – тем, как славно все устроено в мире.

А я вот сомневаюсь: вдруг ничего там нет, только черная, холодная пустота? И этих мыслей боюсь, а из-за них и смерти боюсь. Стараюсь гнать от себя эти сомнения, мысленно прошу прощения у тех людей, которых обижал… не со зла, атак… Ты всегда говорил: «Пижон, позер, мальчишка…» От этого и был, очевидно, так обидно снисходителен к людям, особенно по молодости… Теперь вот каюсь…

Тебе благодарен за все, не морщись, пожалуйста, дослушай, это не сантименты – просто момент такой настал… Ты единственный, кто мог меня «поставить на место», никому это не позволялось, а ты делал так незаметно, необидно, с присущим тебе юмором и тактом. Вообще ты научил меня очень многому – спасибо тебе, Колюнчик.

Теперь о Диане: не бросай ее, позванивай, поддерживай как-то. Я всегда был для нее самым близким другом, почти родственником, ей будет тяжело… ты подбадривай ее, ладно? И скажи ей, как я благодарен за дружбу, за преданность, за эти последние недели рядом со мной. Сам не могу сейчас ей сказать, она держится хорошо, но если начну прощальные разговоры, боюсь, сорвется в слезы, а этого не хочется, слишком тяжело… Ты скажи, как она дорога мне, как я рад, что она всегда была в моей жизни… И пусть простит, если я делал что-то не так.

Вот такое поручение тебе, Колюня… Все остальное знает Диана. Бедная, сколько я на нее взвалил! Ты и Динка – самые близкие мне люди, так не хочется с вами расставаться.

Ну все, не буду… знаю, что не любишь…

Обнимаю тебя и надеюсь, что там, за рекой, есть то, о чем мы все мечтаем…

Твой Осик.

Nataly

Здравствуйте, Иосиф!

Что-то Вы совсем замолчали? Грустно без Ваших писем, как будто праздник кончился… Не хотела мешать – чувствую, что не до меня… но вот не выдержала, решила написать… У нас сегодня совсем осенний день: небо затянуто, ветер холодный и дождь с самого утра. От этого неуютно и как-то даже жаль себя… Но для осени еще рано, середина октября – бархатный сезон. Думаю, что завтра выглянет солнце, и настроение сразу изменится… Вообще октябрь и ноябрь – лучшее время для поездки сюда, мы с Вами об этом когда-то говорили. Не жарко, но замечательно тепло и очень красиво. Сегодняшний дождь просто случайно задержался над Лиссабоном.

Я немного беспокоюсь, все ли у Вас в порядке? Даже прошлогодний осенний штурм, аврал, а таки и победы оставляли Вам немного времени для общения. Но надеюсь, что Вы успешно справитесь с той лавиной дел и обязательств, которая накрыла Вас…

Тем более совсем скоро наступит время Скорпиона, Ваше время – всегда удачное и плодотворное для Вас. Освободитесь от всего, будете отдыхать, расслабляться и, надеюсь, писать мне обо всем интересном, что происходило в Вашей бурной жизни за это время. Если серое эрфуртское небо будет угнетать южную душу, можно перенести Вашу виртуальную поездку в реальную, что Вы, кажется, и планировали этой осенью. Я думаю, что реальный Лиссабон покажется даже лучше, чем так романтично описанный Вами.

Представьте, Ваши дивные розы по-прежнему свежи и прекрасны… стоят в большой стеклянной вазе на полу и радуют меня даже в такой хмурый день, как сегодня. Наверное, они впитали все солнце Армении, поэтому бессмертны…

После расслабляющего лета в Лиссабоне всегда подъем активности общественной и светской жизни. Работы прибавляется, и скучать не приходится. Почти все лиссабонцы вернулись из отпусков, поэтому много встреч: как с друзьями, так и деловых. Иногда и черные платья достаются из шкафа… А как же! Протокол. Но не беспокойтесь, мой молчаливый Скорпион, все не сношу, останутся и для нашей встречи… если она состоится… Но уж если меня занесло в водовороты Скорпионовой судьбы, надо быть ко всему готовой. Удачи Вам, Иосиф, в решении всех своих проблем и… возвращайтесь… Очень хочется обнаружить в своем почтовом ящике Ваше письмо, ироничное, интересное, бодрящее, как глоток густого черного кофе. А вот, кажется, и солнышко проглядывает, я же говорила, что это случайный дождь. Не прощаюсь надолго.

* * *

Октябрь 2009 года. Эрфурт. Клиника

– Алло, Диночка, ты? Это Коля…

– Да, да, я слушаю, сейчас… сейчас… вот вышла в коридор, а то Осик заснул. Здравствуй, Коленька!

– Получил письмо от Осика, грустное такое… так тяжело мне стало… Как он?

– Плохо. Ну не плохо, а, наверное, как и должно быть…

– Что врачи говорят?

– Говорят, что скоро…

– Господи, ну почему все так? Он спит? Я хотел с ним поговорить.

– Ты знаешь, он последнюю неделю говорит с трудом, задыхается… Лучше напиши, я ему прочту…

– Как ты, Динуль?

– Ничего, держусь… Стараюсь здесь не плакать, но трудно сдержаться, когда смотришь на него.

– А Карина как?

– Она? Ну звонит мне каждый день, приезжала два раза, занятия у нее… Не знаю, переживает, наверно, но так держится спокойно.

– А Ольга не была у Осика?

– Нет. Странная она, конечно. Я ее в супермаркете встретила, еще когда Осик дома был. Говорю ей: «Оля, зайди как-нибудь к Осику, ему приятно будет. Есть еще время все забыть и простить друг друга, вы ведь близкие люди…» Знаешь, что она мне сказала? «Ты всю жизнь за ним, как собачка, бегала, все надеялась, что тебе косточку бросят. Вот дождалась! Никого не нашлось, кроме тебя, рядом с ним сидеть. Вот ты его и прощай!»

– Господи, с чего она на тебя набросилась? Не похоже на нее, такая тихая, деликатная всегда была…

– Да, женщины все по-другому чувствуют, Коленька. Ольга всегда знала, что я Осика любила… и знала, что у нас роман был…

– Я не знал, Динуль, извини. Осик так тебя любит, я думал ты ему, как сестра… вы же с детства вместе…

– Да и Осик так считает, в клинике все думают, что я сестра… Он забыл давно про нашу безумную любовь… Это же на первом курсе еще было… восемнадцать лет, можешь себе представить, какие страсти полыхали! Я и на полиграфический поступила из-за него… куда он, туда и я…

– Теперь понятно, почему вы так привязаны друг к другу… Жаль, что не получилось…

– Слишком молодые были, максималисты, прощать не умели… Он приревновал – поссорились, стал назло мне с другой девчонкой встречаться… А я в отместку замуж вы скочила… детский сад… Через год развелась, но Осик уже влюблен был… знаешь, как он умеет влюбляться… Красиво и на всю жизнь! Только проходит быстро… Но вот с Ольгой, видишь, все было по-другому.

– Странно, они совсем разные…

– Любил, наверное… Потом Каринка родилась, он от счастья прыгать готов был. Ну и для нас, армян, семья – это святое. Я – исключение, белая ворона… Ничего, что я тебе исповедаюсь?

– Динуль, ну ты что!

– Я ведь за Игоря замуж вышла, чтобы в Москву переехать, ближе к Осику… Игорь очень хороший, ты же его знаешь, и жили мы неплохо… Он мне столько помогал в работе, практически всему научил… Я рада, что у него сейчас нормальная семья, ребенок… А мне, видно, на роду написано быть одной…

– Диночка, ну что ты говоришь! Ты такая красавица! Просто тебе сейчас тяжелее всех, но все проходит со временем, ты же знаешь… Жизнь все равно будет продолжаться, будут свои радости, все еще будет у тебя.

– Ага, в пятьдесят лет…

– Да кто тебе даст пятьдесят! Ты как Осик – не меняешься. Совершенно молодая женщина…

– Нет уж… Я лет пять назад собралась замуж за нашего ереванского парня, Осик его хорошо знает. Ну конечно, звоню ему, как быть? А он смеется! «Ой, Дианка, ты у меня будешь чемпионкой по разводам! Не надо, не подходит он тебе». Ну и все. Он прав, какая из меня жена? Так никого и не сумела полюбить, кроме Осика. Ты знаешь, Коленька, я все думаю: за что, за что ему все это? И мне кажется, рак – это следствие, а причина совсем в другом. Человек даже не курил никогда, откуда этот рак взялся? Нет, это все от отсутствия любви. Я не секс имею в виду, а именно атмосферу любви. Мы, армяне, такой народ, нам нужно солнце, ощущение тепла, радости общения, нужен смех… Мы ведь очень много смеемся, шутим, говорим друг другу нежные слова, для нас это обычная форма общения. Осик был единственным ребенком в большой, дружной, красивой семье. Многочисленные родственники, тетушки, бабушки, молодые кузины, и на всех один Осик. Сестра родилась, когда ему было десять, а до этого на него только что не молились. А потом друзья, девушки… И в Москве то же самое. Вспомни, как мы общались, сидели до утра, смех, разговоры, а потом Ольга, Каринка… Всегда ощущение радости, любви друг к другу. Он уехал, и все разрушилось, даже семья. Да, были коллеги, приятели, женщины, но это все не то – чужое, не грело душу Понимаешь? Равнодушие вокруг, вежливые улыбки, холод… И так много лет. Редкие поездки в Ереван, редкие встречи, он так радовался… Бедный мой Осик! Как я буду без него? Он всегда был в моей жизни, а сейчас я останусь одна.

– Динуль, ты же знаешь, что я всегда рядом. Ты для меня – часть Осика. И горе мы будем переживать вместе… Думаешь, мне легко? Я письмо читал, плакал… не мог сдержаться. А ты там, рядом… тебе в сто раз тяжелее… Ну не плачь, Диночка, не плачь, родная… не надо, чтобы Осик видел. Пусть он уйдет спокойно.

– Да, да… сейчас… умоюсь, пойду, может, он уже проснулся? Я тебе позвоню, когда… когда…

– Да, милая, да, я понял. Иди.

* * *

Иосиф умер солнечным, прохладным утром в конце октября.

На гражданскую панихиду пришло неожиданно много народа, хотя Карина никого не оповещала специально, просто дала объявление в эрфуртскую газету. Пришла и Ольга… Они стояли рядом: Карина, Ольга и Диана. Лицо у Ольги было печальное и какое-то светлое.

Урну с прахом Карина с Дианой увезли в Ереван, где и захоронили рядом с отцом. Скорпион вернулся домой, его земной путь был окончен.

Послесловие

Иосиф

Здравствуйте, Наталья прекрасная!

Долго размышлял, писать это письмо или нет? Но я уже как-то говорил, что когда двое – уходить по-английски – дурной тон. А этого даже при сложившихся обстоятельствах не могу себе позволить. Да Вы никоим образом такого не заслужили…

Так легко и с удовольствием писались раньше письма к Вам… А сейчас не могу найти нужных слов, боюсь впасть в патетику и безвкусие.

Но надо поторопиться, а то и вовсе не удастся написать…

Милая Натали, Вы же врач и вообще удивительная женщина, так что без подготовки… В январе мне сделали операцию – рак легких. Химиотерапия, сана торий и т. д. Все было хорошо, по мнению врачей. И, как Вы знаете из моих писем, я был полон оптимизма и строил всякие разные планы… В Лиссабон, честно говоря, я хотел приехать сюрпризом сразу после Нового года, но не вышло… Но уж в том, что мы встретимся осенью, – не сомневался. А вот не судьба… Печально.

В июле лег на обследование, и все оказалось много хуже, чем ожидали. К ороче, шансов у меня нет, и очень скоро, милая Натали, я отправлюсь в другое путешествие.

Безумно жаль расставаться с Вами, моя красавица. Спасибо за Ваши письма, поверь те, это лучшее, что было у меня в последний год. Очень много еще хочется сказать Вам, но во-первых, сил уже нет, а во-вторых, не передать на расстоянии всего, что я чувствую. Не печальтесь, милая, просто вспоминайте иногда «зловредного» Скорпиона… и помолитесь за меня, если умеете.

Целую Ваши тонкие, прохладные пальцы, живите ярко и с удовольствием. И непременно… нет, всенепременно увидите, задумчиво попивая кофеек на набережной, как в гавани появятся алые паруса Вашей судьбы! Вы обязательно будете счастливы и любимы, моя прекрасная Натали. Верьте Скорпиону!

Ваш Иосиф.

P.S. Не знаю, как выразиться. Не хочется: «Когда Вы будете читать эти строки, любовь моя, меня уже и т. д…»

В общем, это письмо отправят Вам мои друзья, когда все закончится.

Прощайте и еще раз спасибо Вам за все.

Арбатский дождь

Посвящается моим подругам, умницам и красавицам

Алина продвигалась в потоке машин по бульварному кольцу. Она никуда не торопилась, но медленная езда ее раздражала. Когда-то они жили в одном из арбатских переулков, и Алина всегда заезжала с бульваров, а не с Садового. Бульвар был своим: тихим и домашним. Заметенный снегом сквер, пляшущие в свете фар снежинки, одинокие прохожие… Ей он больше нравился зимой. Летом бульвар до позднего вечера был заполнен гуляющей публикой, а зимой принадлежал жителям соседних переулочков.

Сейчас эти переулки не узнать: иногда двум машинам трудно разъехаться из-за автомобилей, припаркованных около голубых и розовых особнячков. Все отреставрировано, заполнено людьми, рекламой, светом… Алине было жаль того старенького, уютного и тих ого Арбата, в котором она когда-то жила, гуляла с собакой, покупала свежие бублики с маком в булочной на углу… Сейчас там французская кондитерская и вместо буб иков круасаны… Тоже вкусно…

Из задумчивости ее вывел странный шелест, добавившийся к привычным звукам машины. Она прислушалась: да, явно что-то не так… «Только бы не колесо, этого мне не хватало!» – с досадой подумала Алина и, включив аварийку, стала пробираться к тротуару. Действительно, заднее колесо оказалось спущенным и достаточно сильно. Придется просить кого-нибудь поставить запаску. Несмотря на многолетний водительский стаж, замена колеса была знакома Алине только теоретически.

Она огляделась, оценивая ситуацию. Машины шли плотным потоком. Ни свободного такси, ни скромного «жигу – ленка» с пожилым водителем, готовым помочь за деньги… Мимо проезжали благополучные иномарки, и никто не торопился остановиться около мигающей аварийками машины. Был летний нежаркий полдень… В голове мелькнула мысль, что все это ей очень знакомо, это уже было, она уже стояла здесь на Гоголевском около машины…

Да, действительно, только чуть дальше, у дома, где был раньше магазин «Ткани». И она вдруг вспомнила тот далекий день…

Алина стояла на Гоголевском бульваре и с досадой смотрела на свой «жигуленок-двушку». Опять спустило колесо. Кузнечик, конечно, не виноват, резину надо менять, она свое отработала, и не без помощи Алины. Но где взять? Резина – дефицит, как, впрочем, и все остальное.

Даже двойная цена, обещанная Алиной, пока не принесла результата.

В этот раз она даже руку не успела поднять, прося о помощи. Рядом притормозила «шестерка» модного цвета «коррида», из которой вышел высокий симпатичный парень.

– Какие проблемы? – улыбаясь, спросил он.

– Да вот, колесо… – вздохнула Алина, придав лицу выражение трогательной беспомощности.

– Запаска есть?

– Должна быть, вы посмотрите…

Парень вытащил запасное колесо и профессионально быстро снял спущенное.

– А резина у вас, девушка, дрянь, совсем лысая… Как вам муж разрешает на такой ездить?

– Муж далеко, в командировке… Не знаю, что и делать с этой резиной, все обещают, обещают, а толку нет… – грустно улыбаясь, сказала Алина и протянула парню бумажную салфетку.

– Вот возьмите, руки вытереть.

Деньги у Алины все равно никто не брал, она это знала и не обижала своих спасителей. А вот слова благодарности: «Вы меня просто спасли, спасибо вам огромное, ах как жаль, вы испачкали куртку, я вам ужасно благодарна и т. д.», на это Алина не скупилась. Но парень опередил ее.

– Значит, действуем так: мою машину оставляем здесь, а на вашей едем в Кокосово-Борисово за резиной.

– Куда едем? – удивилась Алина.

– Да в Орехово-Борисово, – засмеялся парень, запирая свою машину.

– Ой, это же так далеко, а у вас свои дела, наверное? Неудобно как-то…

– Да ладно, поехали. Только я за рулем, на такой резине лучше сам.

Алина села рядом, никакого сомнения или страха, что он маньяк и завезет невесть куда, у нее даже не возникло.

– Ну, давайте знакомиться. Серега.

– Алина. Наверно, лучше Сергей или Сережа.

– А это как хотите. Все зовут Серега или Серый.

– Нет, нет, я лучше буду звать вас Сережей. Так в жизнь Алины вошел Серый.

А за две недели до этого она проводила в Америку мужа. Он уезжал на год или два, а может, навсегда. Бежал от своей депрессии, устав вдруг от всего. Последние полгода были тяжелыми, Алина пыталась понять и помочь, но не сумела ни того, ни другого. Возможно, ему хотелось освободиться от Алины, которую он любил осознанно со всеми ее недостатками. Любил, предоставив ей полную свободу, ничего не запрещая и ни в чем не упрекая. И эта абсолютная свобода, в которой терялись их б лизость и понимание, тоже стала одной из причин его депрессии. Илья был журналистом-международником, говорил и писал на нескольких языках. Много лет они прожили за границей. В 89-м все стало меняться, появилась свобода выезда, и, имея пятилетнюю американскую визу и реальные предложения, он решил уехать в одиночку и переосмыслить свою жизнь.

Их шестнадцатилетний сын учился за границей, еще один плюс привилегированного положения в стране Советов. Муж Алины зарабатывал приличные деньги, и они могли себе позволить дать сыну хорошее образование. Во всяком случае, окончить гимназию в Западном Берлине, где они прожили последние восемь лет.

Сама Алина никогда не работала. Вышла замуж в девятнадцать лет и стала ездить с Ильей за границу. Появился ребенок, постоянные переезды, в Москве подолгу не жили, так что пришлось осваивать карьеру домохозяйки.

Алина была веселой оптимисткой и, хотя ныла иногда по поводу Москвы, друзей и близких, но хорошо понимала, насколько их жизнь за границей отличалась от жизни обычных москвичей.

И вот теплым майским днем 89-го года молодая, свободная, беспечная Алина ехала в неведомое ей Кокосово-Борисово с симпатичным веселым парнем по имени Серый, Серега, Сережа.

В автосервисе Алина была усажена на скамейку, а Серый здоровался с мастерами в замасленных комбинезонах, хохотал с ними, и было видно, что все ему рады. Выскочил плотненький дядька в мешковатом костюме.

– Привет, Серега. Как дела? Что? Весь комплект? Серый, имей совесть, мы всего ничего получили. Да я обещал уже людям… Что, еще и диски? Ну ты бы хоть предупреждал…

– Давай, давай, Коля, не жмись. Да пусть поскорее сделают, некогда рассиживать. Ты знаешь, я в долгу не останусь.

И вот через полчаса Кузнечик бодро выкатился из ворот на новеньких колесах. Серый сидел за рулем, Алина села рядом.

– Сколько я должна, Сережа?

– Да ладно, ерунда.

– Сережа, я в состоянии заплатить любую цену. Вы и так меня буквально спасли.

– Да ладно, Алина, расслабься. Мне это ничего не стоило, с меня здесь денег не берут.

– Ну, это ваше дело, а я хочу заплатить по коммерческой цене, как везде.

– Ух ты, даже по коммерческой! Тогда давай так: машина твоя требует хорошего ремонта, там стучит, здесь гремит – ты ее заездила. Я ребятам скажу, они все сделают, потом разберемся, идет?

– Ну конечно, – обрадовалась Алина.

То, как легко он перешел на «ты», ее удивило, но она решила не обращать внимания. На Гоголевском Серый пересел в свою машину и, сказав, что позвонит в ближайшее время, укатил.

Он позвонил на следующее утро, спросил адрес и попросил спуститься во двор через час. Оказалось, что ехать Алине никуда не нужно, Серый сам отвезет Кузнечика в сервис и через пару дней привезет назад.

– Вы попросите их не задерживать, мне без машины не очень удобно, – сказала Алина.

– Да нет, сказал два дня, значит, послезавтра вечером привезу. Работы там много. А без машины не останешься. Бери документы, ключи, будешь на моей ездить.

– А доверенность? И вы без доверенности как поедете? А если остановят?

– Да брось ты усложнять, Алина. Остановят – заплатим, какие проблемы. Ну, пока, позвоню.

В те далекие времена доверенности заверялись нотариально, но легкость, с которой Серый решил этот вопрос, позабавила Алину.

Через два дня он позвонил сообщить, что машина готова и он вечером приедет.

Войдя в квартиру, Серый удивленно и даже немного растерянно произнес:

– Ничего себе живешь…

Алине и самой нравилась эта квартира в старинном доме с пятиметровыми потолками, большой кухней и огромной гостиной. Деревянная винтовая лесенка вела в кабинет, который был выстроен над спальней и коридором. В гостиной во всю стену от пола до потолка – книжные полки, заполненные книгами и альбомами с репродукциями. Квартира нравилась друзьям Ильи и Алины, она находилась в таком месте, что всем по пути, и гости в ней не переводились. Метровой толщины стены не пропускали звук, и музыка могла звучать до утра, не раздражая соседей.

– Да вы проходите, Сережа – пригласила Алина. В гостиной, увидев книги, он присвистнул:

– Ты что, все это прочитала?

– Ну, в общем да. А вы любите книги?

– Да нет, это я так спросил, удивился, зачем столько? Это ж никогда не прочитать. А квартира хорошая. Моя вся, как эта комната, хотя и трехкомнатная.

– А у вас семья есть?

– Да. Жена, дочка, и теща с нами живет.

– А дочке сколько?

– В школу пойдет осенью, лет семь, наверно.

– Точно не помните? – улыбнулась Алина.

– Семь, точно, – Серый положил на столик ключи, которые вертел в руке, и достал из кармана документы. – Ну вот, можешь ездить теперь спокойно, сам проверял.

– Спасибо вам, Сережа, милый. Вы просто добрый волшебник.

– Да ладно, чего особенного-то, подумаешь, – как-то даже засмущался Серый. – Ты, если что, звони мне, и не только с машиной, а вообще, если какие проблемы возникнут.

– Вы, наверное, и правда волшебник, но сначала давайте за машину рассчитаемся и за колеса.

– Да ерунда, Алина, забудь. Мне это ничего не стоит, у нас с ребятами свои счеты.

– Сережа, вы опять? Мы же договорились, что я заплачу после ремонта за все сразу. Вы меня ставите в неловкое положение, – с досадой сказала Алина.

– Обиделась? Да брось, это правда мелочь. Лучше скажи, можешь мне приглашение в Западный Берлин сделать? Ты говорила, что жила там долго, может, у тебя знакомые остались?

– У меня там друзей полно. Я через неделю к сыну поеду в конце месяца вернусь. Давайте ваши данные, я привезу. И жене, если хотите, тоже.

– Нет, жене не нужно, но если можно два, я с другом поеду, пригоним пару «мерсов». За приглашения мы заплатим, сколько надо, без проблем.

– Ну, как же, – с иронией произнесла Алина. – Я за машину никак не могу рассчитаться, а десять марок за приглашение возьму.

– Ну, вот и ладушки, не бери. Будем считать, что в расчете, – засмеялся Серый.

Алина попыталась спорить, но он весело и как-то легко настоял на своем.

Через неделю она уехала в Берлин и вспомнила о Сером, только когда делала приглашение. Лицо его стерлось из памяти, и, встретив случайно, не узнала бы.

Берлин ей нравился, общение с сыном радовало. Они любили друг друга, отношения у них были легкими и дружескими.

А вот телефонные разговоры с мужем портили настроение, Алина часто плакала после них. Разговоры были ни о чем; сообщив свои маленькие новости, она не знала, чем заполнить паузы. У Ильи новостей никогда не было, голос тусклый, никаких планов на будущее, ни слова о том, когда приедет и приедет ли… Иногда он говорил, что ему грустно без них, он скучает, и в конце – дежурное: «Целую, позвоню, и ты звони, пока».

В Москву Алина вернулась вместе с сыном, у него начались каникулы. Разбирая вещи, она нашла приглашения для Серого и, будучи человеком обязательным, позвонила ему. Он приехал через час, сразу стал обсуждать с сыном Алины новые модели «мерседесов» и БМВ. Артем был помешан на автомобилях, знал про них все, а Серый комментировал технические достоинства и недостатки. Потом они уехали за дефицитным тогда пепси и притащили два ящика любимого сыном напитка.

На иронию Алины, спросившей: «Что так мало?», Серый бросил, улыбаясь, свое излюбленное:

– Да ладно, чего там, пусть парень пьет.

Потом они уселись играть в «дурака», пытались привлечь Алину, но она в карты играть не умела и от предложения научиться – отказалась. Вечером она кормила их ужином, и уехал Серый совсем поздно, наобещав Артему каких-то мероприятий на завтра.

С этих пор Серый стал приезжать часто, иногда по нескольку раз в день. Он работал рядом, на Гоголевском. Занимался поставкой запчастей для коммерческих автосервисов и, наверное, еще много чем, так как везде у него были друзья и знакомые.

Хотя дни Алины не были тусклыми и однообразными, а наоборот, заполнены разной важной женской ерундой, но Серега внес в ее жизнь ощущение авантюры, какой-то неуловимой опасности.

И еще он как-то незаметно освободил Алину от мелких забот: кран перестал капать, а розетки искрить; машина была не только приведена в идеальное состояние, но всегда заправлена бензином. А это была проблема номер один для водителей. Заправляться ездили ночью и стояли в очереди по нескольку часов. У Сереги везде были друзья-приятели, про дефицит он знал мало.

В то время полки магазинов стали стремительно пустеть, исчезали самые простые вещи – сахар, крупа, сыр. Алину это не очень волновало: на рынках было все, а конфеты, вино и колбасы она всегда могла купить в валютной «Березке». Сначала Серега привозил ящики с минеральной водой, чтобы Алина не таскала тяжести, потом, узнав о ее любви к сладостям, появились коробки, полные шоколада «Вдохновение», наборов «Вишня в шоколаде», «Южный орех» и прочие изыски, которые Алина никогда не видела нигде, кроме «Березки».

Когда ее родственникам понадобились билеты в южном направлении, а летом это было достаточно сложно, Серега дал номер кассы и фамилию кассира, и билеты перестали быть проблемой. Однажды она, просто на всякий случай, поинтересовалась, нет ли у него хорошего, надежного ювелира для ее подруги.

Тут же была извлечена потрепанная записная книжка, сделан предварительный звонок, и подруга отправилась к ювелиру. За пару месяцев Алина привыкла к Сереге, к его почти ежедневным звонкам: «Алин, тебе что-нибудь нужно? Ну, я заеду через часок, ты не уходи…»

Алина как-то не особенно задумывалась, почему Серега так опекает их и что ему от нее нужно. Честно сказать, ее это и не волновало. Алина была доверчива, никогда никого не подозревала в злом умысле и привыкла, что о ней всегда кто-то заботится. Она была хорошенькой, веселой, кокетливой и, если ей что-нибудь было нужно, предпочитала иметь дело с мужчинами. Мысль о том, что она нравится Сереге, ей и в голову не приходила, слишком они были разными. И дело не в возрастной разнице. Алине в ее тридцать семь никто и тридцати бы никогда не дал, просто они принадлежали к разным социальным слоям. Алина не была снобом, но некая внутренняя неосознанная граница между ней и Серегой существовала. Она видела, что Серега хороший, добрый, широкий парень, но как же резали ее слух эти: «звонят, пинжак, ехай, кофий»… Алина никогда не поправляла, ей было неловко делать замечания. Но слегка недоумевала, почему москвич, пусть из простой семьи, но ходивший в школу, даже закончивший после армии автодорожный техникум, не слышит, что эти слова произносятся иначе.

Зато Артема все это веселило, ему нравился Серега, он с удовольствием проводил с ним время. Они ездили на стрельбище «Динамо», на футбол, он учил Артема разным автомобильным, каскадерским трюкам, играл в карты и шахматы.

Однажды, вернувшись домой, Артем сказал Алине:

– Знаешь, мамуль, а наш Серега рэкетир!

– С чего ты взял? – испугалась Алина.

– Да мы с ним заезжали в несколько мест, и он каждый раз возвращался с деньгами. И бросал их в пакет., толстые такие пачки. А я сидел в машине и караулил. Наверное, дань собирал…. Но это даже хорошо, что он рэкетир.

– Почему? – удивилась Алина.

– Сейчас время опасное. Я в Берлине читаю статьи про Москву – такое творится! Ты просто не знаешь, газет-то не читаешь… А у нас свой друг-рэкетир имеется. Защитит тебя, если что… и мне спокойней будет.

– Да ну, глупость… Никакой он не рэкетир, просто бизнесом занимается. Купил-продал… компьютеры какие-то, он мне сам говорил. А ты всякую чепуху придумаешь… тоже мне, нашел рэкетира!

Про пакеты с деньгами Алина знала. Серега несколько раз оставлял пакет у нее в прихожей. Просто бросал на пол, как картошку, и говорил:

– Алин, пусть постоит до вечера, чтобы мне с ним не таскаться? Я заеду – заберу. Ничего?

Она всегда перекладывала пакет на кресло и набрасывала сверху плед, мало ли кто зайдет, увидит… Нет, на бандита Серега совсем не похож, но что-то криминальное, конечно, было. И понятно, что такие деньги всегда слегка криминальны.

Приближался день рождения Алины. Отпраздновав тридцатипятилетие, она за эту черту переступать не собиралась и последние два года отмечала то тридцать три, то тридцать четыре года, сама путалась. Человек двадцать все же набиралось, но Алина особенно не суетилась, решив заказать стол в ресторане Дома кино. День будний, и проблем с местами не будет. Приехав за два дня сделать заказ, узнала, что именно в этот вечер ресторан закрыт на обслуживание банкета по поводу чьей-то премьеры. Алина расстроилась, все уже были приглашены к восьми в Дом кино… Надо было срочно что-то искать, но заказать стол на двадцать человек в хорошем ресторане за два дня было практически нереально.

Ругая себя за легкомыслие, Алина позвонила Сереге, нет ли у него возможности помочь? Про день рождения не сказала, просто нужен стол на послезавтра, двадцать человек, но в приличном ресторане. Серега откликнулся моментально:

– «Белград» подойдет?

– Конечно.

– Ну, жди, перезвоню, как только договорюсь.

Через пятнадцать минут позвонил и сказал, что все в порядке. Ей нужно послезавтра за час подъехать к официанту Славе Кузину и сделать заказ.

– Но это точно? – волновалась Алина. – Никакой на кладки не будет? Может, лучше с утра подъехать и оставить аванс? Мне очень важно, чтобы все прошло хорошо…

– Да не нужно тебе время терять, подъедешь за час, все будет нормально. Кузин все сделает, он же знает, что для меня. Не переживай, Алинка, гости твои будут довольны.

Слава Кузин оказался молодым, приветливым, обслуживал красиво и профессионально. На столе были деликатесы, которые в меню не значились. Все было свежайшее и очень вкусное. На десерт подали полыхающий «омлет-сюрприз», про который Алина и спросила-то просто так, не надеясь… «Омлет-сюрприз» делали в «Национале» и «Международной» и только для своих. Оказалось, что для «своих» и в «Белграде» умеют.

Но после «омлета» Алину ждал еще один сюрприз. Когда она тихонько попросила счет, официант сказал, что все оплачено. Алина растерялась, подумав, что кто-то из гостей-мужчин опередил ее, что вообще на днях рождения было не принято. Все приходили с подарками, и даже то, что она сегодня без мужа, не давало повода платить за ее праздник. Отойдя с Кузиным в сторонку, Алина спросила, кто из гостей заплатил и какая сумма, чтобы она могла вернуть. Но он покачал головой, никто из гостей не платил, просто все уже оплачено, и она ничего не должна. Алина поняла, что это Серый, и настроение у нее упало. Все было нехорошо. Она не собиралась приглашать Серегу, понимая, что среди ее друзей он смотрелся бы странновато. Алина не считала Серегу своим приятелем, но он каждый день бывал в доме, она постоянно обращалась к нему с просьбами и он всегда помогал ей… и то, что он заплатил в ресторане, было неправильно, Серега как бы перешел ту невидимую черту, которая их разделяла. Алина решила не портить себе настроение и разобраться с Серегой завтра. Но назавтра Серега не появился и не позвонил. И следующие два дня от него не было ни слуху ни духу. Алина даже позвонила ему домой, но там вежливо ответили, что Сережи нет. Тогда Алина спросила Артема, куда это пропал наш Сережа. И сама с досадой отметила это неуместное «наш».

– Он на рыбалку уехал, под Астрахань. Меня звал…

– А что ты не поехал? Там, наверно, красиво, Волга, природа…

– Какой из меня рыбак, да и не люблю я… комары и все такое. Потом у нас тусовка завтра большая, день рождения у девчонки одной.

– А надолго уехал?

– Не знаю, а тебе он зачем?

– Так, есть одно дело.

Серега позвонил через два дня.

– Алин, привет. Как вы там с Артемом? Все нормально? У тебя какие планы? Место в холодильнике есть? Сейчас осетра привезу и икры.

– Сережа, какого осетра? Пожалуйста, не на до. Что я с ним делать буду?

– Да я сам уху вам сварю, пальчики об лижете! Артему обещал. Так ты дома будешь? Я еду.

– Только, пожалуйста, без всякой икры и рыбы.

– А чего ты такая сердитая? Случилось что?

– Сережа, зачем вы заплатили в «Белграде» за моих гостей? Это просто нелепо! Если не возьмете денег, то лучше не приезжайте.

– А, ты вот о чем! Да успокойся, Алина, не платил я никаких денег, поэтому и взять у тебя не смогу. Забудь, делов-то!

– Сережа, это глупо! Зачем вы из меня дурочку делаете?

– Да честно, не платил я ничего, меня и в Москве-то не было, я только приехал с рыбалки. А денег Славка не взял, потому что у нас с ним свои счеты. Ты не заморачивайся, все нормально.

Серега, конечно, появился с осетром и большой банкой икры. Разделал рыбу, варил уху, шутил и смеялся, от раз говоров об оплаченном счете отмахивался. Алина опять возвращалась к этой теме, пока Артем не поманил ее в коридор и тихонько сказал:

– Мам, ну что ты пристала к человеку? Сказали же тебе, что у них свои разборки. Я тебе говорю, что он рэкетир, а ты не веришь. Забудь ты про эти деньги, а то неудобно.

И Алине пришлось забыть.

Вскоре Артем уехал, пора было готовиться к занятиям. Лето подходило к концу, но жара не спадала. Город был непривычно тихий и пустой. Алина обсуждала с подругами, куда ехать: Маришка хотела в Палангу, а Нора предлагала Дагомыс. А пока ездили на дачу к Маришке: шашлыки, водохранилище рядом, хоть как-то отдыхали от городской жары.

Однажды, собираясь уехать на все выходные, Алина пошла выбросить мусор. Дверь от сквозняка захлопнулась, и она осталась на лестнице. Надо было что-то придумать, но что? Серега бы обязательно придумал, но он собирался везти семью на дачу. Наверно, уже уехал… А может, нет? Попробовать? Алина стала вспоминать его номер, звонила редко, но номер был легкий, хотя, может, и не этот… Она позвонила в соседнюю квартиру, была любезно допущена к телефону, с сомнением набрала номер, и после первого гудка Серега снял трубку.

– Ой, Сережа, как хорошо, что я вас застала, – обрадовалась Алина, – у меня дверь захлопнулась, и я не представляю, что делать.

– Ну, ты молодец! Еще бы пять минут, и я уехал, мои внизу уже. Сейчас приеду, придумаем что-нибудь.

Алина спустилась во двор, села в тенечке и успокоилась. Она была уверена, что Серега легко откроет замок и все образуется. Через пятнадцать минут знакомая оранжевая «шестерка» влетела в арку.

– Ну что, загораешь? – засмеялся Серега. – Ладно, сейчас попробуем…

Достал из багажника инструменты, и они пошли в подъезд. Повозившись немного с замком, он сказал:

– Знаешь, не получается. Ломать жалко, замок хороший, импортный, потом не подберешь такой. Хотел открутить его, но не выходит, надежная вещь.

– Что же мне делать? – огорчилась Алина.

– Сейчас что-нибудь придумаем. Пошли вниз.

Они вышли на улицу, и Серега посмотрел на ее окна. Алина жила на третьем этаже, но дом был старинный, с высокими потолками…

Он подошел к водосточной трубе и потряс ее руками.

– Сережа, вы что собираетесь делать?

– Собираюсь залезть в окно. Хорошо, что открыто на кухне.

– Вы что, с ума сошли? Как вы залезете?

– По трубе, а потом по карнизу.

– Да вы что! А если свалитесь?

– Ну, если свалюсь, – Серега примерился, подтяну лея, обхватив трубу ногами, и оберну лея к Алине: – Две копейки у тебя есть?

– Какие две копейки?

– Ну, «скорую» вызвать, если свалюсь, – и он рассмеялся.

– Нет, Сережа, не вздумайте, лучше дверь сломаем…

– А вот теперь, Алиночка, помолчи, стой тихонько, – и он полез наверх.

Алину била дрожь, когда он шел по узенькому карнизу к окну, держась за стену. Наверно, это длилось не больше двух минут, но ей показалось вечностью. И вот Серега спрыгнул с окна внутрь, и Алина помчалась в подъезд.

Еще снизу услышала собачий лай и, влетев на свой этаж, увидела открытую дверь, Серегу и свою собаку, добродушного, молчаливого чау-чау, сердито лающего в дверях.

– Нет, ну как тебе нравится! Лежит, как подушка, на ковре целый день, а тут вдруг примчался, оказывается, лаять умеет, да еще зубы показывает! Я его от голодной смерти спас, лежал бы тут один до понедельника, а он на меня… Вот тебе и бесполезная собака! Прямо охранник! Увидев Алину, пес успокоился, поверну лея и ушел в глубь квартиры.

– Ох, Сережа, как я волновалась, – голос у Алины дрогнул.

– Да ты что, Алинка, правда испугалась? Ну, что ты, я же пошутил, что свалюсь. Дел-то на копейку…

– Нет, не на копейку! Вы просто… герой, вот!

– Ну, ты тоже скажешь… – Серега явно смутился, – вот еще придумала… герой… ничего особенного…

– Спасибо, Сереженька! – перебила Алина и неожиданно для себя поцеловала Серегу, даже не поцеловала, а слегка коснулась губами его щеки. И вдруг увидела, как «рэкетир» покраснел и посмотрел на Алину недоверчиво и радостно, как смотрят дети, получившие подарок просто так.

– Вас ждут, надо ехать.

– Да, на до… девки мои там, на жаре сидят. Ты это… осторожнее с дверью… ключ… или подставляй чего, когда к мусоропроводу… Ладно?

– Конечно. Спасибо.

– Ну, я поехал? До понедельника теперь?

– До понедельника.

– А может, я в воскресенье позвоню, если не поздно приеду?

– Нет, Сережа, я только в понедельник вернусь. Все, идите, мне тоже надо уезжать.

– Да, пойду, – и Серега стал медленно спускаться по лестнице. Хлопнула дверь подъезда.

Всю дорогу она думала о Сереге, как будто вдруг увидела его совсем другим. Раньше это был просто образ: высокий, стройный, сильный, симпатичное лицо, усы и белозубая улыбка из-под усов. Улыбка бросалась в глаза, заслоняя остальное. Обаяние Сереги и было в этой улыбке. Алина обращала внимание на джинсы, рубашку «поло», обувь финского производства – все было явно из «чековой» «Березки». Ее знакомые одевались совсем по-другому. Серега ничего не знал про льняные пиджаки, мягкие итальянские мокасины и строгие английские ботинки с узором… Алина затруднилась бы ответить, какого цвета глаза у Сереги, какие волосы или руки…

А сегодня она увидела его лицо: светло-серые глаза, радостные и тревожные, темно-русые волосы, прямой нос, – он был красив той самой мужской, нерекламной красотой, которая так нравится женщинам.

Почему она раньше этого не замечала? Алине хотелось рассказать кому-нибудь о том, что сегодня случилось, как у нее стучало сердце и била дрожь, когда он лез по трубе и шел по карнизу. Но она понимала, что рассказ ее будет выглядеть вполне обыденным: дверь захлопнулась, молодой, здоровый парень помог, залез в окно – что в этом героического? Дел, как говорил Серега, на копейку…

А рассказывать, как он смотрел на нее, когда она его поцеловала, какие у него глаза, какой он красивый, Али на не хотела. Начнутся шуточки, подруги будут поддразнивать ее очередным поклонником, да и вообще все будет не к месту.

Все три дня Алина была непривычно молчалива. Она думала о Сереге, и ей хотелось, чтобы скорее наступил понедельник. А в понедельник днем, как ни уговаривали ее подруги остаться девичником, без мужиков, до среды, Алина заторопилась домой, сославшись на дела.

Звонок раздался почти сразу, как она вошла в квартиру.

– Приехала? Привет. Что так долго? Я уже звонил пару раз.

– Привет, Сережа, я только вошла.

– Как время провела? Весело было? Отдохнула?

– Считается, что отдохнула: много народа, много еды, много разговоров… Но пес мой точно доволен, нагулялся. В машину не хотел лезть, упирался…

– Да, пес твой оказался с характером, чуть не загрыз меня…

– Это он от неожиданности. Не привык, чтобы гости в окно запрыгивали.

– Алин, я подъеду через полчасика, ты не уходи, ладно? Мне кое-что завезти надо, а то я вечером уезжаю на пару дней по делам.

– Хорошо, я дома.

Серый пришел с большой картонной коробкой, веселый, улыбающийся, как обычно.

– Я тут принес всякой ерунды, ты разберись…

– А что это? – спросила Алина, открывая коробку. В ней лежали квадратные, прямоугольные, плоские белоснежные, затянутые в целлофан коробочки со знакомым золотым логотипом и восхитительными черными буквами «Chanel».

– Да магазин новый открылся на Горького, пускают только по талонам, бабы там у дверей давятся, косметика всякая французская. Мне директриса позвонила, не на до ли чего? Я попросил, чтобы самого лучшего наложила. Ты ведь любишь, вон у тебя сколько в ванной стоит разного…

– То есть это вы мне привезли? – растерянно спросила Алина, перебирая коробочки. Дневной крем, тоник, духи № 5, туалетная вода № 19, еще крем, тушь, маленькие коробочки с лаком и помадой, еще одна коробка № 5 побольше…

– Ну а кому еще? Вроде подарка, у тебя же день рождения был, а я ничего не подарил, не знал, что тебе нравится… А ког да увидел, какая там толпа, решил взять побольше.

Алина смотрела на его довольное лицо, и ей хотелось смеяться и плакать одновременно. Она не знала, как реагировать и что сказать.

– Не нравится? – тревожно спросил Серега. – Не то, да?

– Что вы, Сережа, очень нравится, большое спасибо. Просто и день рождения давно прошел, и потом зачем так много? Я себя чувствую неловко, понимаете?

– Ну, много не мало. Ты извини, Алина, если что-то не так. Я хотел, как лучше, по-другому не умею.

– Нет, нет, Сережа, – торопливо заговорила Алина, – не обижайтесь. Это чудесный подарок, я очень ра да, просто неожиданно как-то…

– Ну, если неожиданности приятные, пусть их будет больше, – засмеялся Серый, и лицо его опять просветлело. Теперь Алина видела это лицо, оно казалось ей красивым и хорошо знакомым. – Я побегу, Алина, у меня поезд через час. В четверг утром вернусь, позвоню. Продержишься три дня, ничего не случится? – он улыбнулся.

– Постараюсь.

Когда дверь за ним закрылась, Алина вернулась в комнату, села перед этой коробкой и заплакала. Она плакала и не понимала, отчего. То ли от абсурда всего происходящего с ней, то ли от горечи, что она одинока, брошена мужем и никому не нужна, то ли от счастья, которое угадывала и боялась. Слезы принесли ей облегчение, и она стала раскладывать коробочки по кучкам, что оставить себе, а что подарить подругам. У нее в запасе два спокойных дня, и надо подумать, как вести себя с Серегой. Алина чувствовала, что все изменилось за последние дни, но что со всем этим делать, пока не знала. Зато знала, кто поможет ей разобраться и даст дельный совет.

На следующий день она поехала к Ирине. Была у нее такая приятельница, светская дама за пятьдесят, все еще очень красивая, умная, без стеснения называющая вещи своими именами. Ирина была женой известного сценариста, но сегодня в кино тоже все «перестраивалось», и муж остался без работы.

Ирина подрабатывала шитьем, хотя назвать ее портнихой язык не поворачивался. Она могла из куска итальянской парчи или простого крепдешина создать шедевр, по сравнению с которым вычурные и неудобные наряды Славы Зайцева казались пародией на элегантность. Но Ирина свой талант не афишировала и шила только двум-трем состоятельным приятельницам. К Алине она относилась очень тепло, слегка опекала ее и была хранительницей многих Алининых тайн.

Едва поздоровавшись с Ириной и вручив ей две белые коробочки и бутылку вина, Алина уже почувствовала себя спокойнее.

– Спасибо, Алиночка, какая роскошь! По какому случаю?

И Алина рассказала про оплаченный счет, про то, как он, бросив все, примчался и полез в окно, как она боялась за него, как он смотрел на нее, когда она его поцеловала, как она ждала понедельника, и он явился с дурацкой коробкой, где в товарном количестве были навалены эти коробочки от «Chanel». И она чувствовала себя совершенной идиоткой, когда он сказал, что просил наложить всего самого лучшего и побольше. Разве это подарок! Ну, кто так дарит? Ну вот как ей реагировать на все это?

– Ой, Алиночка, прелесть какая! – засмеялась Ирина. – Так и сказал, наложить самого лучшего и побольше? Прямо рассказы Зощенко!

– Да, наложить или навалить… Представляете, как мне было дико это слышать. И зачем он все это делает? Что ему нужно?

– Ну, Алина, вы же не наивная девочка! Единственное, чего он хочет больше всего на свете – за тащить вас в постель. Бедняга! Он уже не знает, что еще сделать, чтобы вы наконец поняли…

– Да нет, Ирочка, у нас совершенно не те отношения…

– А я и не говорю, что те… Но он-то давно хочет, чтобы были именно те, а вы разыгрываете сцены из средневекового романа: муж отправился в поход, надев на прекрасную даму пояс верности. А она развлекается обожанием молодого пажа, заставляет его исполнять свои прихоти, но держит на расстоянии.

– Ну, нет, – улыбнулась Алина, – вот уж на робкого пажа он совсем не похож. Скорее, таинственный и опасный незнакомец, пробравшийся в замок. А бедная дама не знает, чего от него ожидать.

– Вот и я про то же. Не обманывайте себя, вам ведь нравится этот Серега?

– Нравится. Я и приехала к вам, Ирочка, чтобы посоветоваться… Последние три дня все время думаю о нем, а раньше даже не задумывалась, не замечала, какой он…

– Вот вы говорите, три дня. А я слышу про Серегу уже четыре месяца, с самой истории вашего знакомства. Каждый раз, приезжая, вы рассказываете про очередные его подвиги, совершенные ради вас. Вам хочется говорить о нем, он давно вас волнует. В альтруизм этого Сереги я не верила ни минуты, но слушала и радовалась, что есть еще на свете настоящие мужики, способные так терпеливо и красиво добиваться женщин.

– Ну, уж и красиво! – фыркнула Алина. – Как раз красота и отсутствует напрочь.

– Мы с вами, Алиночка, принадлежим к тому кругу, где мужчины – умные, талантливые, интеллектуальные говоруны. Они обволакивают нас красивыми словами, не забывают приносить цветы, щедро платят в ресторанах, когда есть деньги, и дарят подарки в красивой упаковке. Но никто из них не полезет на третий этаж по трубе, в лучшем случае дадут денег дворнику, чтобы сломал дверь. Что вас так смущает, деточка? Он не так одет? Не умеет остроумно и красиво говорить о пустяках? Разве это важно, если он давно уже занимает ваши мысли, хотя вы себе и не признаетесь в этом. Решайте, Алиночка, бросаться в омут с головой или прекратить знакомство. Водить вашего Серегу на поводке, как пуделя, не получится, как бы вы этого ни хотели. Этот человек – лидер по своей природе и всегда добивается цели. Любыми средствами… Понимаете, Алина, любыми! И он может разрушить вашу удобную, уютную жизнь. Подумайте, нужно ли это вам?

Возвращаясь от Ирины, она чувствовала беспричинную радость и понимала, что Серега никогда не причинит ей вреда. Может, кому-то он опасен, но только не Алине.

Следующие дни прошли в веселой суете. Приехала из Америки подруга с мужем, эмигрировавшая десять лет назад. И хотя все эти годы перезванивались, но разве расскажешь обо всем по телефону? Поэтому первые дни почти не расставались. Дома Алина бывала редко, приходила поздно и с Серегой лишь пару раз поговорила по телефону. Анюта с Игорем приехали всего на неделю, и всем хотелось их пригласить на обед, на ужин, в театр, поэтому установили очередность. К концу недели Маришка попросила Алину заказать столик в «Белграде», они с Олегом приглашали всех в субботу по ужинать, а потом в «Международную» в «Бизнес-клуб».

– А кто будет? – спросила Алина.

– Анюта с мужем, Нора с Аликом, ты, мы, Шацкие и Вахтанг с девушкой, ее не знаю, новая… В общем, одиннадцать человек.

– А можно, я приду с приятелем, а то вы все парами, не хочу танцевать с вашими мужьями…

– Ой, да ради Бога…. А кто такой?

– Просто знакомый, ты не знаешь…

– Ну ладно, значит, на двенадцать человек. Не забудь, я на тебя надеюсь!

Алина позвонила Славе, и он заверил ее, что все будет в порядке. Алина в этом не сомневалась, она уже несколько раз приглашала подружек пообедать, и всегда все было вкусно, быстро, а счет до удивления правильный. Ходить к Славе Кузину было приятно, и Алина поддерживала с ним отношения все годы, что существовал «Белград».

После разговора с Ириной прошло несколько дней. Она понимала, что Ирина права и ей нужно самой определиться, чего она хочет. Но расставаться с Серегой совсем не хотелось… И Алина решила пригласить его в компанию своих друзей… просто посмотреть, как он будет выглядеть среди них.

Неожиданно для Алины, Серега совсем не удивился ее предложению, как будто это было обычным делом у них, а сразу же согласился, и видно было, что он ра д. Алине почему-то казалось, что он слегка растеряется и будет спрашивать, удобно ли это. Но он спросил только, по какому поводу ужин, не день рождения ли у кого-то?

– Нет, просто друзья приехали из Америки, я вам говорила. Все их по очереди приглашают. Завтра Маришкин муж предлагает поужинать в «Белграде», а потом в «Бизнес-клуб».

– А что это за «Бизнес-клуб»?

– Ночной клуб в «Международной», хорошая программа, чудесный оркестр, очень весело…

– Заметано. Заеду за тобой в полвосьмого.

– Хорошо. Только, Сережа, очень прошу, без лишней инициативы. Мы все приглашены, и если вы потихоньку оплатите счет, получится некрасиво. Обещаете?

Серега смотрел на Алину, и что-то в его взгляде было новое, какая-то уверенность… А может, просто показалось?

– Алин, давай договоримся сразу – я за чужой счет не хожу никогда. Ты сказала, что муж подруги хочет пригласить и в «Белград», и в какой-то ночной клуб? Тогда договорись с ним, что я плачу в «Белграде», а он пусть дальше разбирается в этом клубе. Идет?

И Алина почувствовала, что спорить бесполезно, и даже пожалела, что затеяла все это. Но когда она позвонила Маришке и предложила такой вариант, та сказала, что ради Бога, это даже мило со стороны ее приятеля. Кстати, что это за приятель, о котором она не знает? Ох, темнишь, подруга! Ладно, завтра увидим.

Обычно Алина не тратила много времени на сборы: гладкая прическа, минимум косметики, любой наряд на ее фигуре сидел прекрасно… Но в этот день она несколько раз переодевалась и меняла прическу. Наконец, подойдя в очередной раз к большому зеркалу, увидела то, что хотела. Волосы, зачесанные наверх в маленький узел, открывали лицо и шею. Сияли слегка подведенные глаза и чуть тронутые прозрачным б леском губы… Кружевное пла тье цвета шампанского, последнее творение Ирины, идеально облегало фигуру, золотистые босоножки на высоком каблуке, большие старинные серьги, сапфир с бриллиантами и такое же кольцо…

«Какая хорошенькая! – подумала Алина, вздохнув. – Бедный Сережа…»

Ровно в половине восьмого приехал Серега. У видев Алину, слегка растерялся и, помолчав, сказал: «Какая ты красивая, Алина!»

Довольная произведенным эффектом, она со словами – «Сейчас, Сережа, сумочку возьму и поедем», – повернулась к нему спиной… У Алины все было продумано, в этой игре она была сильнее. Платье, скромно закрытое впереди, на спине имело глубокий вырез, открывающий тонкую загорелую спину до талии. Серега тихонько вздохнул, но Алина услышала и улыбнулась: «Бедный Серега!»

За столом было шумно и весело. Серега в светло-сером тонком костюме и голубой рубашке с расстегнутым воротником смотрелся очень хорошо. Маришка и Нора без всяких церемоний перешли с ним на «ты», шутили, смеялись… Когда они вышли в туалет, Маришка сразу приступила к расспросам.

– Господи, Алюнечка, где ты его нашла? Какой мужик! Красавец! А влюблен в тебя!

– Да брось ты… Это же просто знакомый… ну, который мне помогает всегда, помнишь?

– Что, тот, который машину тебе чинит? – Ну да.

– А чего молчишь, что у вас роман?

– Какой роман? Ты с ума сошла…

– Ой, вот только не на до изображать святую невинность! Невооруженным глазом видно… Ну признайся подругам…

– Отстань от нее, – сказала Нора, – ты же знаешь, что не скажет… А мужик и правда классный. Молодец, Алка!

И Алине было приятно это слышать. Тем вечером было состояние легкой эйфории, ей нравилось всё и все, она улыбалась, не особенно понимая, кто и что ей говорит. Танцуя с Серегой в ночном клубе, Алина даже не заметила, как перешла с ним на «ты», и когда Серега шепнул ей: «Алин, давай уйдем отсюда», – молча кивнула.

И уже сев в машину, почувствовала, что пьянящее чувство радости исчезает, уступая место беспокойству и растерянности. Серега гнал машину и на Садовом лихо развернулся через две сплошных. Буквально рядом с машиной ГАИ. Не успела Алина удивиться, как Серега, чертыхнувшись, остановился и открыл окно. А к ним уже спешил гаишник, который, от возмущения даже не спросив документы, закричал:

– Вы что себе позволяете? Тут две сплошные.

– Извини, командир, виноват, но понимаешь… Серега улыбался своей веселой, обезоруживающей улыбкой, вытаскивал из кармана деньги и бросал в окно десятки и двадцатипятирублевки. Они падали вокруг опешившего гаишника, а Серега нес какую-то ахинею:

– Пойми, командир, опаздываем, вот девушку домой… Ну просто позарез… тут такое дело! Ты извини, да?

Гаишник молча махнул рукой, Серега рванул с места, посмотрел на Алину и расхохотался. Лицо у него было такое, что Алине вновь стало легко и весело, лишь мелькнуло в голове: вот ненормальный, просто безумный какой-то…

Когда во дворе они вышли из машины, Алина сказала:

– Может, хочешь чаю? – и сама удивилась, какой чай в три часа ночи. А Серега ответил:

– Ну конечно, – и взял Алину за руку. Так и вел ее по лестнице и сам открыл дверь, потому что она никак не попадала ключом в замочную скважину.

В прихожей горел свет, оставленный для собаки. Они прошли на кухню, и Алина, прислонившись спиной к холодильнику, посмотрела на Серегу. Кухню освещал уличный фонарь, висевший прямо напротив окна, и в свете этого фонаря его лицо было другим, незнакомым и нежным.

– Что хочешь, чай или кофе? – почему-то шепотом спросила она.

– Тебя, только тебя, – ответил он тоже шепотом и, обняв Алину, стал медленно целовать ее лицо. Потом его руки нашли сзади молнию, расстегнули, и платье упало на пол. Алина переступила через него, Серега взял ее на руки, где-то в коридоре стукнули упавшие босоножки…

Они что-то шептали друг другу, в чем-то клялись, но Алина ничего не помнила; не помнила, как и когда ушел Серега…

Проснувшись, она с ужасом подумала о том, что произошло. Ликующее чувство радости, переполнявшее ее вчера, исчезло. Было тоскливо и неуютно. За окном шел дождь. Лето кончилось. Алина вышла на кухню, увидела валяющееся на полу платье и заплакала от жалости к своему рухнувшему мирку, где она была так уверена и беззаботна, где все ее любили. И вдруг увидела на столе записку.

«Родная не буду звонить утром спи. Я поеду на дачу за тещей и ребенком приеду и сразу к тебе».

Вот так, без знаков препинания… Но хотя бы есть время до вечера. А вечером? Ни за что! К телефону не подходить, свет не включать, собаку выгулять пораньше. Затаиться… Да, окна закрыть наглухо, этот сумасшедший может в окно залезть. Или уехать? Собаку к маме, вещи быстро собрать и на вокзал… А куда? А билет?

Телефон трезвонил весь день, но Алина не подходила, хотя знала, что это не Серега, а девчонки с обсуждением вчерашнего вечера и планами на сегодня. Весь день она слонялась по квартире, брала книгу, но не могла прочесть ни строчки, включала телевизор, но не понимала, о чем говорят… Потом, плохо рассчитав время, позвонила Илье, разбудила, стала жаловаться и плакать, просила приехать скорее или забрать ее к себе, ей очень плох о и одиноко… Илья уговаривал потерпеть еще немного, все устроится, все будет хорошо, и она приедет, он не может жить в Москве, все там угнетает его, а здесь ему лучше, просто надо подождать, он так любит ее и так скучает… Бесполезный и бессмысленный разговор. Илья ничем не поможет, ему самому нужна помощь. Жаль, что он ни от кого ее не примет, пытается сам выбраться из депрессии, а может, и не пытается…

Потом она спохватилась, что время подходит к вечеру, и понеслась в ванную приводить себя в порядок. И удивилась, что из зеркала на нее смотрела хоть и заплаканная, но очень миленькая особа с радостным взглядом. А потом пришел Серега. Они обнялись и долго стояли в прихожей. Серега тихо спросил:

– Как ты тут без меня? И она честно ответила:

– Плохо. А ты?

– И я плохо. Давай уедем.

– Куда? – удивилась Алина.

– Ты хотела на море… Тебе обязательно с подругами ехать?

– Да нет.

– Поедем в Болгарию, на Золотые пески? – А путевки?

– Не проблема. Поедешь? Через три дня они улетели.

Воспоминания прервал мелодичный звук мобильного. Пока искала в сумке телефон, звонок прекра тился. Алина посмотрела на дисплей, два неотвеченных вызова, Нинка… нажала на кнопку.

– Нинуль, не успела… Ты в офисе?

– Алка, ну куда ты пропала? Договорились же пообедать вместе и все обсудить на завтра. На звонки не отвечаешь, я тебя два часа жду…

– Извини, Нинуль, не слышала. Похоже, я сегодня до офиса не доберусь. Попала в пробку, и еще колесо спустило… Так все некстати! Ты не жди меня.

– А как же авансовый договор? Ты с покупателями утром встречаешься?

– Нет, перенесли на час дня. Успеем с утра сделать.

– А в кадастровой была?

– Да. Все взяла, не волнуйся, Нинуль.

– Как-то неспокойно. Мы так долго возимся с этим участком… обидно, если сорвется.

– Да не сорвется… Завтра авансовый подпишем, а на следующей неделе можно на сделку выходить.

– Ну ладно, тогда до завтра.

– Пока, Нинулька, созвонимся еще вечером.

Алина бросила телефон в сумку и огляделась. У здания банка стояло несколько машин. Похоже, водители ждут хозяев. Она подошла к крайней машине. Окно было открыто. Водитель равнодушно смотрел на Алину.

– Здравствуйте. Не поможете?

– А что надо?

– Запаску поставить. Я заплачу.

– Сколько?

– Ну не знаю, сколько скажете…

– Пятьсот… «Ангел» тысячу с лишним возьмет, и ждать будешь час…

– Да я не спорю, пятьсот так пятьсот.

Водитель поменял колесо, и, протягивая ему деньги, Алина спросила:

– Не знаете, где ближайший шиномонтаж?

– Да тут рядом, около МИДа.

– Это через Плотников?

– Нет, с Садового надо заезжать. Увидишь, там вывеска большая.

– Спасибо.

Алина села в машину. Как лучше проехать? Свернуть в Сивцев вражек? Можно через Власьевский к итальянскому посольству, там должен быть выезд на Садовое. Давно не была, может, там сейчас одностороннее. Значит, проеду мимо своего дома. Мимо своего дома… Как давно это было! Почему так ярко вспомнилось сегодня? Та квартира, тот переулок, пять окон, выходящих на сквер. Маленький сквер, где она выгуливала собаку. Иногда вечерами с Серегой…

Однажды поздно, почти ночью они обнявшись стояли в этом скверике. Пес бродил по своим собачьим делам. Шел мелкий, мягкий осенний дождик. Вокруг не было ни души. Стояла тишина, и Алине казалось, что они одни на свете.

– Сережа, ты, наверно, давно не целовался ночью под дождем с девушками? – шепотом спросила она.

– А знаешь, я никогда не целовался ночью под дождем с девушками. Даже не знал, что так бывает, – он вздохнул и крепче прижал к себе Алину.

Сразу после возвращения из Болгарии Серега ушел от жены. Сказал Алине, что пока у приятеля, а через пару дней снимет квартиру.

– Но почему? – удивилась она. – Ты же говорил, что жена у тебя тихая и спокойная, в твою жизнь не вмешивается… У вас маленький ребенок, зачем все усложнять?

– Да просто на доело. Я как гость в доме. Десять лет так живу, женился сдуру после армии… Вроде Ленка меня ждала, письма писала… А на свадьбе сижу и думаю: «Вот дурак, что же я делаю? Зачем?» Так и жили, без всякой радости. А тут такое счастье, тебя встретил! Жалко их, конечно, но я же не бросаю, я все сделаю для них, денег сколько надо…

– Сережа, да при чем здесь деньги? Она молодая женщина, любит тебя, наверное, терпит все… Ей не деньги нужны, а семья, ты…

– Да нет никакой семьи, Аленька. И Ленке так лучше будет… Мне всегда хотелось, чтобы она встретила хорошего человека и ушла от меня. А то я все десять лет чувствую себя без вины виноватым.

– Ну уж и без вины!

– А разве человек виноват, что любит или не любит? Я сейчас такой счаст ливый! Хочу, чтобы всем было хорошо. Если бы счастье за деньги продавали, купил бы для Ленки целый мешок…

Неожиданность и стремительность Серегиных поступков тревожила Алину. Ей не хотелось никаких серьезных отношений, никаких разговоров о любви. С Серегой было хорошо, но пусть ничего не меняется, пусть он просто будет в ее жизни. И она часто, вроде бы шутя, говорила, что у них просто роман, веселое приключение, не надо относиться к этому всерьез. А ког да речь заходила о муже или сыне, Алина давала понять, что это самое главное в жизни – семья, ее любимые люди… И Серега молчал о любви. Он называл Алину родной, любимой, но никогда не говорил «Я люблю тебя», и она была ему благодарна за это.

Однажды они танцевали в загородном ресторане. За огромными окнами падал снег, деревья стояли нарядные, пушистые… Было красиво, как в сказке.

– Белоснежка, давай поженимся, – сказал Серега. Алина оторвала взгляд от окна и посмотрела на него.

Глаза у Сереги были грустные. Белоснежкой он называл Алину из-за белых блузок и свитеров. Это был ее любимый цвет. Она хотела отшутиться, но глядя на него, поняла, что не надо. Лучше промолчать.

– Чего ты боишься, Аленька? Думаешь, я не смогу да ть тебе то, что ты имеешь сейчас? – спросил Серега.

– Ничего я не боюсь. Просто я замужем.

– Нуда, как же я забыл, – усмехнулся Серега, но лицо у него было печальным и оттого каким-то незнакомым.

Когда он вез ее домой, у Алины вдруг мелькнула мысль, что хорошо было бы, если бы дома кто-то ждал. Вдруг Илья приехал или Артем… Но пять окон квартиры были темными и неприветливыми. Она почувствовала себя одинокой, никому не нужной. Как бездомная собака. Не хотелось, чтобы Серега поднимался в квартиру. Но он, то ли почувствовав ее настроение, то ли обидевшись, высадил Алину у подъезда, сказал, что позвонит утром, и уехал.

Войдя, она зажгла везде свет. Пес блаженно растянулся в гостиной. Он даже не открыл глаза, а только пару раз покачал хвостом, приветствуя хозяйку. Алина бесцельно бродила по квартире, бормоча: «Войду в огромность квартиры, наводящей грусть, в огромность квартиры, наводящей грусть…» – и дальше не могла вспомнить ни слова. Подумала, что надо позвонить Илье, там сейчас утро… Но о чем говорить? Замужем! Смешно. Серега прав. Об-х о-хо-чешь-ся. Как в таких случаях говорят? Муж объелся груш. Бедный Илья, бедная она, бедный Серега. Зачем он только с ней связался! Может, умереть? Алина стала представлять, как она лежит в белом кружевном платье, вся в цветах, такая молодая… А Илья держит ее руку, и виски у него седые. Он поседел от горя и не может сдержать слез. Картина ей понравилась, но умирать расхотелось.

На следующий день Серега приехал без всяких следов обиды или грусти. Веселый, улыбающийся, с кучей планов на ближайшие дни. И все пошло, как обычно. Иногда Серега исчезал на несколько дней, но чаще они везде ездили вместе. Катались на лыжах в горах, летали в Берлин, Дубай и Будапешт. А в Москве практически не расставались.

Открылись коммерческие спортклубы с бассейнами и саунами. Алина с подругами увлеклись аэробикой и шейпингом, Серега ходил в тренажерный зал. После занятий он вез их обедать, потом ехали к Алине. Все подруги считали Серегу чуть не родным бра том, им было с ним легко и весело.

У Норы начался бурный роман с молодым теннисистом, она разошлась с Аликом и была вольной птицей. А Маришка влюбилась в художника, чуть высокомерного, что не соответствовало, по мнению Алины, его талантам. Художник был намного моложе Маришки – это была какая-то эпидемия, начало которой положила Алина. Но все были счастливы. Теннисист действительно любил красавицу и умницу Нору, и они были очень хорошей парой. Художник мучил Маришку мрачной ревностью, она металась между ним и Олегом. Плакала, расставалась навсегда, а через несколько дней бросалась в его любовь, как в омут, и все начиналось сначала. При этом Маришка была так хороша, трогательно беззащитна, что хотелось убрать ее под стекло, как драгоценную статуэтку. Художника подруги недолюбливали.

А в отношениях Алины и Сереги появилось чувство доверия и полнейшего понимания. Он обо всем рассказывал Алине, советовался, делился своими идеями и планами. Ему важно было ее мнение. Серега был из тех людей, что делают деньги «из воздуха». То ли особое чутье, то ли везение… Даже там, где требовалось определенное знание, которого у него не было, ему сопутствовала удача. Вдруг он увлекся покупкой картин, они стали ходить на выставки и аукционы. Алине даже удалось затащить его в Пушкинский музей. Но Серегу интересовала только практическая сторона искусства, в музее он откровенно скучал.

Страна трещала по швам; ваучеры, приватизация – ничего невозможно было понять. У Сереги появлялись булочные, прачечные, какие-то цеха в Подмосковье. Алина недоумевала, зачем ему это нужно? Но Серега только посмеивался, мол, в хозяйстве все пригодится. Они жили теперь в свободной стране и радовались этому.

В августе 91-го даже просидели два дня у Белого дома, защищая демократию. Далекой от всякой политики Алине такое и в голову бы раньше не пришло. Но Серега рвался в гущу событий, и она боялась, что без нее он ввяжется во что-то опасное. И, как ни странно, он легко согласился взять Алину с собой. Оружия Сереге не дали, и у нее отлегло от сердца. Они просто сидели и ждали. Было много разговоров, слухов, выступлений. Алина впервые почувствовала себя частью чего-то большого, важного. У нее возникло чувство единения со всеми этими людьми, и она разделяла их ликование, когда демократы победили. Но потом все прошло и забылось, это был единственный в жизни Алины патриотический порыв.

Поздней осенью вернулся Илья. Прошло больше двух лет, и Алина научилась жить без него. Все стало неопределенным и тревожным. Радость и удовольствие от каждого нового дня исчезли. Отношения с Серегой изменились. Он привык, что время Алины принадлежит ему. То, что они виделись урывками, его раздражало. Илья тоже был недоволен тем, что Али на постоянно куда-то убегает. Спорт, подруги, косметичка, мама, бабушка – она уже не знала, что придумать, лишь бы оправдать свое отсутствие. Илья никогда не контролировал ее раньше, но, видимо, сама Алина была так напряжена, что он это чувствовал, и ему было обидно.

Определенных планов на будущее у Ильи не было. Он удивлялся переменам, которые произошли с людьми. Друзья и знакомые со страстью говорили о политике и о том, как и еще можно заработать. И постоянно твердили, что уж ему-то с его способностями и знанием языков прямая дорога в бизнес. Звали в какие-то СП, кооперативы… Даже то, что составляло приятную особенность московской жизни: неторопливые разговоры ни о чем под рюмку и балычок с икрой, исчезло. Радость человеческого общения ушла, времени на это не оставалось. Приходилось приспосабливаться к переменам, меняться самим, чтобы выжить и прокормить семью. Город напоминал большой грязный рынок. Последней каплей было появление бывшего водителя Ильи, ныне гендиректора совместного предприятия, с предложением пойти к нему заместителем. Илья вежливо отклонил предложение и стал уговаривать Алину уехать в Америку навсегда. Артем к этому времени уже учился в Берлинском университете, в Москве их ничего не удерживало.

Но Алину держало так много! Она любила Илью, не представляла себе жизни без него и когда-то сама хотела уехать. Но с Ильей стало так сложно! Куда исчезла их нежность друг к другу, радость? Перед его отъездом было тяжелое время, но два года разлуки не только не изменили, но даже ухудшили состояние Ильи. А она надеялась, что он вернется прежним – энергичным, сильным, велико душным…

Когда она сказала Сереге, что, наверно, уедет с мужем в Америку, он, не раздумывая, заявил, что поедет за ней.

– Что я без тебя здесь буду делать, Аленька? Придумаю что-нибудь и в Америке, но только вместе.

– Какое вместе, Сережа, у меня семья. Ты же знаешь, сколько раз говорили об этом…

– Да Артем уже взрослый мужик, что он, не поймет? Ты с ним, как с маленьким, носишься.

– А Илью куда дену? Мы двадцать лет вместе, у него и так депрессия…

Серега угрюмо молчал.

– Господи, Сереженька, да если бы я была свободна! Я бы никому тебя не отдала!

– Правда? – лицо у Сереги просветлело. – Только не бросай меня, Аленька. Ты же, как солнышко, все освещаешь… Не знаю, как я жил раньше без тебя!

Получался замкнутый круг. Ни Илью, ни Серегу терять не хотелось. Но долго так продолжаться не могло. Алина это хорошо понимала.

Еще до приезда Ильи Артем подал ей идею купить большую квартиру, а эту продать. С недавнего времени началась свободная продажа привагазированных квартир. Алина стала потихоньку заниматься этим. Задача была не из простых, она даже взяла помощника, бывшего специалиста по обменам и разменам. Большими были только квартиры членов ЦК или коммуналки. Решено было расселить коммуналку.

Вряд ли она смогла бы расселить ту первую квартиру одна. Помощник оказался гениальной личностью, Алине вообще везло на встречи. Андрей, актер по профессии, обладал внешностью благородного отца, мог открыть дверь в любой кабинет и войти в доверие к последнему алкашу, пропившему все, кроме раскладушки и квадратных метров, на которых она стояла. Люди, населявшие коммуналки, – это особый мир, неведомый Алине. Одна она не рискнула бы зайти в эти гигантские коридоры, похожие на свалку. Андрей заходил легко и уверенно. Доставал из портфеля тортик, портвейн, колбаску… Адреса он узнавал у работниц ЖЭКа за коробку конфет или флакон духов. Жильцы в коммуналках были подозрительны, вокруг квартир крутилось много людей, которые уже поняли, какой лакомый кусочек двести квадратных метров в центре Москвы. Рынок был совершенно диким. Люди легко оставались без квартир и без денег, хорошо если живыми.

Андрей придумал легенду они с Алиной родственники. Хотят объединить всю большую семью под одной крышей, чтобы легче было ухаживать за пожилыми тетушками и присматривать за детьми. Из гардероба Алины он выбрал темно-синее пальто с золотыми пуговицами. Пуговицы заменили на простенькие отечественные, шарф и перчатки купили на ближайшем рынке. Нашлись старые сапоги без каблука, и она стала обычной москвичкой с нелегкой судьбой. Алина больше молчала. Андрей был режиссером и исполнителем главной роли. Ко времени возвращения Ильи была отобрана большая шестикомнатная квартира недалеко от Пушкинской. Но начались разговоры об отъезде, и процесс приостановился. Андрей нервничал, у него уже были подобраны варианты расселения, но Алина никак не могла решить, нужно ли это сейчас. Муж идею не одобрял, зачем им квартира в Москве? Андрей, ничуть не смущаясь сухостью и недружелюбием Ильи, каждый день заезжал к ним на Арбат. Сидел часами, пил кофе, рассказывал невероятные истории из своей жизни, втягивал Илью в разговор… Когда дело касалось Андрея, она ничему не удивлялась, но то, что через короткое время он стал своим человеком в доме, поразило Алину Шумный, экспансивный, бесцеремонный, многословный Андрей и закрытый, сдержанный, молчаливый Илья… Но вот подружились, бывает…

Илью убедили, что квартира в центре Москвы – очень перспективное вложение, и работа продолжилась. А работы было много. Иногда Алина с Андреем целый день крутились на просмотрах квартир и занимались приватизацией всех комнат коммуналки. Жильцы не вкладывали ни усилий, ни денег. Прожив долгие годы среди ржавых труб, подтекающих кранов и облупленных стен, они хотели отремонтированные отдельные квартиры. Требовали заменить линолеум на паркет и остеклить балконы.

Иногда она возвращалась вечером домой такая уставшая, что не мог ла найти сил на встречу с Серегой. Он ничего не говорил, но Алина чувствовала его обиду. Что-то происходило в жизни Сереги, чем-то он был озабочен. Его чудесная улыбка как будто погасла, и от этого лицо казалось напряженным. Раньше он рассказывал Алине обо всем, делился своими планами, да и трудно было что-то скрывать, если они почти не расставались. Сейчас он больше молчал и на расспросы Алины отвечал, что все нормально. Но из его скупых рассказов она поняла, что у него начались какие-то неудачи в делах. Алина боялась, что он проигрывает в рулетку. Серега был азартен и любил игру. Иногда они ходили в казино, но Алина скучала и долго там не задерживались. Серега проигрывал, но не так много и никогда не расстраивался.

– Да ерунда все это, родная. Деньги – фигня, еще заработаем. Главное, чтобы в любви везло, – смеялся он.

Но это было раньше. Может быть, сейчас, без Алины, он играет по-крупному? Она расстраивалась. Ей казалось, что это из-за Ильи и ее квартирных дел они перестали понимать друг друга.

Наконец квартира была куплена, жильцы расселены и после Нового года должны были выехать. Надо было думать о ремонте, но Алина так устала от всего, что хотела только лечь на берегу теплого моря и смотреть в небо, ни о чем не думая. Они с Серегой давно никуда не ездили, и когда она ему предложила уехать, он вроде и обрадовался, но просил подождать. У него должно было решиться одно важное дело. Серега последнее время был особенно напряжен, исчезал, не звонил по нескольку дней. Она переживала, но он успокаивал ее, обещал все уладить в ближайшие дни и уехать с ней на море. Даже купил путевки в Таиланд на конец января. Оставалось совсем немного времени, чтобы придумать легенду для Ильи. Алина не любила никого обижать, но ведь может у нее быть своя маленькая личная жизнь?

Как-то утром позвонил Серега и попросил встретиться с ним часов в пять. Алине в пять было совсем неудобно, у Ильи день рождения и на семь часов заказан ресторан. Но Серега настаивал, что было совсем на него не похоже.

– Мы недолго, Аленька, успеешь ты к семи… Очень нужно тебя увидеть, очень…

– Может, лучше пораньше встретимся, днем?

– Не успею я раньше пяти.

– Ну, хорошо. А где?

– Подъезжай в китайский на Пресне.

Алина подумала, что если сразу одеться для вечера, то успеет к семи. А Илье скажет, что договорилась встретиться с жильцом, который никак не выписывался из квартиры, и это очень важно.

Серега обрадовался, увидев ее, смеялся, шутил. Был прежним беспечным и веселым Сережей. Она рассказывала смешные истории про коммуналку. Про Андрея, как он входит в кабинеты без очереди, на «прямой ноге» с палкой или костылем. И этот нехитрый прием ни разу не дал сбоя. Как они ездили в «Матросскую тишину» к начальнику тюрьмы. Им надо было взять у сидящего там парня доверенность на продажу квартиры. Она сомневалась в успехе, но Андрей по старому пропуску, со словами: «Мы с телевидения, делаем передачу…» проник к начальнику и подписал доверенность. Серега хохотал, и Алина вдруг заметила, что он не просто весел, он как-то возбужден, ничего не ест, а глаза у него тревожные. Несколько раз Серега уходил к столику администратора, кому-то звонил… Алина не слышала разговора, но видела лицо Сереги – мрачное и злое. Потом возвращался и опять улыбался ей. Увидев, что Алина смотрит на часы, он погрустнел.

– Не уходи, родная, посиди со мной еще немножко.

– Сереженька, милый, что-то случилось? Ты какой-то сам не свой.

– С чего ты взяла? Все нормально.

– Нет, не нормально. Я же чувствую. Вот и приехать просил. Сказал, что очень нужно, а сам ничего не говоришь.

– Ну, просто соскучился. Не виделись давно.

– Позавчера виделись и завтра мог ли бы встретиться без спешки. Ты что-то скрываешь? У тебя неприятности, да? – голос Алины дрогнул.

– Эй, что ты придумала? Плакать собралась, радость моя ненаглядная? Ничего не случилось, правда ничего. Ты мне не веришь?

– Не верю, врешь ты все. А я боюсь за тебя, за дурака несчастного…

– Правда, Аленька? – он улыбнулся совсем как прежде. – Не бойся, ничего такого нет. Просто рядовые заморочки, разберусь сегодня и забудем. Улетим с тобой далеко…

– Что сегодня? – перебила Алина. – С кем ты разберешься? На тебя «наехали», да?

– Ну ты даешь, Алинка! «Наехали»! Да я сам на кого хочешь наеду! Ерунда все, забудь. Просто с ребятами съездим в одно место, поговорить, вот и вся разборка.

Алине стало страшно. Газет она не читала, но результаты этих разборок частенько мелькали в теленовостях. Серега шутил по поводу ее страхов, рассказывал о банке, который собирался открывать вместе с партнерами. Говорил, как все замечательно будет в предстоящей поездке, две недели вдвоем на море, только вдвоем… Алина слушала невнимательно, мелькала мысль о гостях, о муже, но не было сил подняться и уйти. Ей казалось, что пока она рядом, ничего плохого с Серегой не случится.

Наконец приехали его друзья и вместе вышли на улицу. Ребят она знала, но сегодня они были неприветливы и поздоровались с Алиной довольно сухо. Серега подвел ее к машине, поцеловал.

– Давай, Аленька, до завтра.

– Нет, ты позвони мне, когда домой приедешь. Я не буду спать. Обещаешь?

– Алин, завтра… вернусь поздно, ты лучше спать ложись.

– Нет, не лягу. Всю ночь буду сидеть у телефона.

– Ладно, ладно, позвоню, – Серега рассмеялся, – пароль «Вам привет от бабушки», отзыв «Вы ошиблись номером».

– Очень смешно! Попробуй только не позвонить. Он схватил Алину на руки и закружил.

– Прорвемся, не бойся, родная.

– Серый, давай поехали, опаздываем, – раздалось у нее за спиной.

Серега поставил ее на землю и пошел к своей машине. Они уехали. Алина посмотрела на часы. Половина девятого! Господи, ну почему все так неудачно сегодня! Как неудобно перед Ильей…

Алина нажала на газ, ничего, что-нибудь придумаю. Но в голове крутились мысли о Сереге, как он там.

Когда вошла в зал и увидела шумных веселых гостей и слегка укоризненную улыбку Ильи, ее словно осенило.

– Сто тысяч извинений, – она поцеловала мужа, – вынуждена была совершить добрый поступок, помочь ближнему. Посадила женщину с ребенком, жалко стало, холод такой… Думала подвезти, но оказалось, им нужно в больницу. Поехала, но запуталась где-то возле МКАД. Ребенок плакал – в общем, ужас. Но довезла до приемного покоя и еле выбралась назад.

– Ну, слава Богу, а мы уже стали волноваться, – сказал Илья, усаживая ее и наливая вино.

– Предлагаю выпить за мою подругу, – Нора подняла бокал, – добрую самаритянку и лучшее «я» виновника торжества.

Все одобрительно зашумели, чокаясь с Алиной и Ильей. Праздник продолжался.

Улучив момент, Маришка шепнула ей:

– Где ты была? Илья уже места себе не находил. Но ты молодец, Алюня! Тебе бы фантастические романы писать…

Алина улыбнулась. Такой случай был у нее летом по дороге на дачу. Она действительно подвезла женщину с ребенком до больницы. Подвезла и забыла. А вот пригодилось… Эта вечеринка оказалась самой невеселой в ее жизни. Алину лихорадило, она машинально улыбалась, кивала, не понимая, о чем говорят. Ей виделись ужасные картины: люди в черных кожаных куртках, стрельба, кровь на снегу… Почему она не спросила, куда они поехали? Зачем она отпустила его? Вот дура! На до было ехать с ним и сидеть в машине… Она с кем-то танцевала, не слыша музыки, и улыбалась, улыбалась…

В начале двенадцатого вышла в вестибюль позвонить. Вдруг он уже верну лея? Но в трубке только длинные гудки… Алине стало холодно. Холод шел изнутри, руки дрожали, она никак не могла повесить трубку…

К ней подошла Нора.

– Алка, что с тобой? Возьми себя в руки! Ты что, с Сережкой поссорилась?

– Нет. Все хорошо.

– Да какое хорошо! Ты сейчас в истерике забьешься, вон у тебя руки трясутся.

– Не знаю, что делать… Так плохо все, Норочка, так плохо.

– Все, стоп! Надо выпить. Валерьянки нет, придется водки. Пошли в бар.

– Нет, ну зачем? Не хочу я водки.

– Да кто тебя спрашивает? Я как врач говорю. А то весь день рождения Илюшке испортишь. Пошли!

Они зашли в бар, и Нора заставила ее выпить.

– Пей, Алюсик, как лекарство. Сразу полегчает. Действительно, после водки стало тепло.

Наконец этот вечер закончился. Дома Алина сразу на брала Серегин номер. И снова длинные гудки. Илья давно спал, а она сидела у телефона, время от времени набирая номер. Мыслей никаких не было, только усталость и желание все забыть. Серега позвонил около четырех… Алина схватила трубку.

– Привет от бабушки…

– Сереженька, – перебила она, – ну как ты?

– Все нормально. Ты чего не спишь?

– С тобой правда все в порядке?

– Да говорю же, все нормально. Спи.

– Завтра увидимся?

– Сегодня, – засмеялся Серега, – уже сегодня, Аленька. Днем позвоню, часика в три… Ты освободишься?

– Да.

– Ну, спи.

На следующий день Серега ждал ее в «Белграде». Он стоял у окна и оживленно разговаривал со Славой К узиным. Синий крупной вязки жакет накинут на плечи. Левая рука на перевязи в гипсе. Радостное настроение Алины исчезло.

– Привет героям труда и искателям приключений.

– Аленька, – Серега заулыбался, – иди сюда.

– Рад вас видеть, Алина, – вежливо у лыбнулся официант. – Чем угощать?

– Славик, сообрази сам… Алине рыбу. И бутылочку вина, получше. Мы у окошка сядем, – Серега протянул ей здоровую руку.

– А это что? – она кивнула на гипс. – Споткнулся, упал, очнулся – гипс?

– Вот будешь смеяться, родная, но правда упал. Поскользнулся вчера и руку сломал слегка.

– Смешно. Хорошо, что не голову Хотя тебе и голову не жаль. Тебе вообще ничего не жалко… и никого.

– Аль, ну ты что? Расстроилась? Из-за ерунды? Хочешь, верь, хочешь, не верь – просто упал. Но неудачно, признаю…

Подошел Слава, бесшумно расставил закуску, открыл бутылку…

– Спасибо, Славик, мы сами. – Серега взял у него бутылку и налил Алине. – Давай, родная, выпьем. За все хорошее, что нас ждет.

– А что нас ждет?

– Две недели покоя, Алечка. Солнце, океан, ананасы там разные… Разве плохо?

– Хорошо, – легко вздохнула Алина.

Летели весело. Проходя мимо таможни, Алина заботливо поддержала Серегин гипс и громко сказала:

– Осторожно, дорогой, не растеряй бриллианты.

– Да царапаются, гады. Скорее бы разбинтовать, – ответил, и оба расхохотались. Таможенник хмуро посмотрел на них, но промолчал. В самолете дурачились. Серега написал на гипсе Алина + Серый = любовь. Алина фломастерами рисовала сердечки, цветочки и солнце. Получилось нарядно. Стюардесса смотрела на них улыбаясь. Потом заснули, держась за руки, и проснулись перед посадкой. Две недели, проведенные в Таиланде, были безмятежными. Все неприятности забыты. Москва далеко. Им было хорошо вдвоем, как будто верну лось то, прежнее время, когда все только начиналось. Весело и беззаботно. Но это были последние счастливые дни… Уже в самолете на обратном пути Серега ушел в какие-то свои мысли, лицо его стало чужим и далеким. У Алины сжалось сердце от дурных предчувствий. Она поняла, что неприятности Сереги не закончились.

За время ее отсутствия Андрей убедил Илью, что рас селение коммуналок и дальнейшая перепродажа – дело очень выгодное и перспективное. Наработанный материал в виде нескольких хороших квартир у них есть, жаль бросать. А Илья может помочь с черновым ремонтом и перепланировкой. Товарный вид объекта очень важен. Как ни странно, Илья согласился.

Алина приняла новую жизнь, полную беготни по разным конторам, хлопот, забот и уговоров, как неизбежное. Она давно поняла, что наступили другие времена, праздная жизнь закончилась. Прожить оставшиеся деньги можно очень быстро, а что потом?

Илья принялся за ремонт новой квартиры. Алина вместе с Андреем целый день проводили в различных кабинетах, оформляя документы и составляя цепочку расселения. Она уставала, порой ее раздражала активность Андрея, но Алина многому научилась у него, и позже все это ей пригодилось. Андрей постепенно становился близким человеком, настоящим другом дома. Без него они не принимали важных решений, его совет и помощь всегда были правильными. Вечером обязательно созванивались, анализировали прошедший день и планировали следующий. Андрей был на десять лет старше, но когда появлялась цель, сравнить его можно было разве с горным потоком, сметающим все преграды. А ведь он был неизлечимо болен и каждые два-три месяца ложился в клинику. Мобильных телефонов не было, и Алина регулярно приезжала к нему за консультацией и советом. В клинике он писал стихи, чудесные стихи… Выйдя на волю, вопреки советам врачей беречь и щадить себя, Андрей развивал бурную деятельность, будто сжигая свою жизнь. Спокойно жить он не умел. Если бы умел, может, прожил дольше, а может, наоборот. Кто знает? Но все же с онкологией крови и в таком безумном ритме он прожил еще шесть лет. Алина никогда не думала, что будет так горько переживать эту потерю.

За два года до этого в Америке умерла Анюта и тоже от рака. Смерть подруги была такой неожиданной и быстрой, что Алине не верилось в это. Она не была на похоронах, поэтому представить такую молодую, красивую, всегда веселую Аньку мертвой было невозможно. Свою Анюту – смешную, экстравагантную до театральности, с нежным щебечущим голоском… И долго еще не могла вычеркнуть ее телефон из записной книжки.

А смерть Андрея была реальностью, и Алине очень не хватало его советов, его энергии и оптимизма.

Но все это случилось позже, когда Серега уже исчез из ее жизни. После поездки в Таиланд отношения у них как-то не заладились. Алина была занята, когда ему хотелось увидеть ее. А когда у нее освобождалось время, он вдруг исчезал на несколько дней. Перезванивались почти каждый день, но разговоры были какие-то невеселые. Встречались тоже часто, но как-то урывками, на бегу… Исчезла легкость и радость приключения. Оба понимали, что зашли в тупик, а что делать, не знали.

Серега впал в хандру, ему раньше не свойственную. Дела его шли неровно. Он что-то начинал, потом срывалось, где-то не получалось, и он терял деньги. Рассказывал об этом мало и неохотно. Этого баловня судьбы как будто сглазили. Кто-то из подруг так и сказал «сглазили», и Алина даже повезла Серегу к какой-то бабке. Та подтвердила «порчу», дала попить водички и велела читать молитву. Водичку Серега выпил, уверял, что и молитву читает, но лучше не стало. Все это тянулось с полгода, оба не решались потерять друг друга. Потом случился какой-то тяжелый и ненужный телефонный разговор. Серега позвонил не вовремя, у них были гости. Настроение у него было плохое, а у Алины наоборот – хорошее. Он стал упрекать ее в том, что она изменилась, ей неинтересна его жизнь, что у нее все хорошо и нет времени на него. Алина, прижимая трубку к плечу, пыталась вытащить из духовки противень с мясом, обрызгала кипящим маслом красивую юбку. На брусничной тафте расплылись безобразные пятна. Настроение испортилось, и Алина высказалась в том смысле, что уже не знает, чем помочь в его затянувшейся депрессии, она ведь не психоаналитик. Может, надо самому постараться взять себя в руки и перестать видеть жизнь в черном свете. Иначе очень трудно общаться. Пусть он пока подумает обо всем, найдет какой-то выход, а потом уже позвонит ей. Ну когда будет в более подходящем настроении для общения. И вообще ей сейчас не очень удобно говорить, гости…

Это был последний разговор. Больше Серега не позвонил никогда. Но и Алина ни разу не набрала знакомый номер. Серый исчез из ее жизни, и возможно, так было лучше для всех. Ее любимая героиня – глупенькая, но сильная Скарлетт ОэХара говорила: «Я не буду думать об этом сегодня». Алина просто не хотела думать о том, что лучше забыть. И ей удавалось забывать. Года через два Алина случайно встретила друга Сереги, и он рассказал, что у того все хорошо. Дела идут прекрасно. В семью не вернулся, но помогает им. Живет с женщиной, у которой свой бизнес. По-прежнему веселый и удачливый. С друзьями встречается редко… Алина была рада услышать, что все хорошо. Какое-то неосознанное чувство вины все же было. Расстались в тяжелое для Сереги время, наверно, могла бы поддержать. Но все к лучшему.

Еще при жизни Андрея стали работать с Нинулей. Они дружили с тринадцати лет, знали друг о друге все. Нинуля, рано потерявшая родителей, считалась не подругой, а родным человеком. У ее мужа были серьезные связи, и они занимались большим каким-то делом, в подробности Алина не вникала. Совсем неожиданно, как всегда и случается, муж Нинки умер. Оправившись от горя, она передала дела сыну и предложила Алине открыть агентство недвижимости. Андрей идею под держал. Илья в то время увлекся строительством дома. Ему казалось, что за городом, на природе все станет лучше. Москва действовала на него удручающе. Тема расселения коммуналок исчерпала себя, началось строительство элитного жилья в центре. Теперь их агентство занималось обычными квартирами и земельными участками в ближнем Подмосковье. Работали в основном на более дорогом, западном направлении, и дела шли неплохо. Алина иногда наматывала 300–400 километров в день, колеся по Подмосковью, но ей это нравилось. Когда-то, входя в коммуналку, она мысленно убирала перегородки, чуланы, печки и сразу видела пространство. Пространство, которое превращалось в красивую, оптимально спланированную квартиру. Таки сейчас, осматривая участок, видела каждое дерево, вид из окна будущего дома, удаленность от шумной трассы. Никогда прежде не работавшая Алина оказалась настоящим трудоголиком. А когда чувствовала, что силы на исходе, садилась в самолет и летела на пару недель к морю. Одна или с кем-то из подруг. Главное для нее было улечься с книгой в шезлонг и ни о чем не думать.

Весной 99-го года она улетала отдыхать одна. Вошла в самолет, взяла газету «МК» и села на свое место. Газет Алина не читала, но начинать толстую книгу, припасенную для отдыха, не хотелось. На первой странице внизу сразу же наткнулась на заметку. «Вчера вечером на Ленинградском шоссе было совершенно покушение на владельца автосалона Леонида Жеймо. Неизвестные обстреляли его внедорожник и скрылись. Находившийся в машине банкир Сергей Морозов скончался на месте. Леонид Жеймо доставлен в больницу в тяжелом состоянии…»

Она тогда подумала, что могла бы не взять газету, могла улететь вчера. Но вот летит сегодня и держит в руках именно эту газету. В Москве, наверно, не один Сергей Морозов, но вот Леня Жеймо, его друг и вла делец большого автосалона на Ленинградке, скорее всего один. И она его хорошо знала, когда была с Серегой. Фамилия редкая – Жеймо.

Сергей Морозов, Сережа, Серега, Серый… Скончался на месте… Не надо только думать, не надо. Она не рассказала никому о смерти Сереги. Он давно ушел из ее жизни. Хотелось забыть. Было больно. Но забылось.

Работа, дела, планы, сын, друзья… С Ильей они рас стались. Без ссор, без обид, без всяких выяснений… Просто разъехались. Он уехал в Америку, жил один на берегу океана. Наверно, устал от Алины на всю оставшуюся жизнь. Все десять лет после его возвращения были безрадостными. Что-то ушло. Алина перестала быть нежной и беспомощной, Илью это раздражало. Раздражала деятельность Алины, ее активность и практичность, ее попытки втянуть его в строительство и ремонт. Он пытался заставить себя: достроил загородный дом, занимался квартирами. Но все это было не его и не нужно ему. И еще они были очень разными. Долгие годы их связывала любовь, но она прошла, как проходит все. Алине было спокойно без Ильи. Да и он был вполне доволен своей жизнью. Это подтверждал и Артем, летавший иногда в Америку по делам.

Сын повзрослел. Университетское образование не пригодилось, он весьма успешно работал на радиостанции. Что это такое, Алина не представляла. Она понимала, когда, учась в университете, он подрабатывал диджеем, музыка была его увлечением со школьных лет. Дискотеки, вечеринки, девчонки… Артем был красивый парень: высокий, сероглазый, с копной светлых волос, обаятельный, веселый и очень спортивный. Девчонки крутились вокруг него с пятнадцати лет. Но какое все это имеет отношение к радиостанции? Артем объяснил, что он совладелец, но как «владеют» радиостанцией, она все равно не поняла. Очевидно, «владеть» было выгодно, деньги он тратил, не считая. Артем постоянно менял машины, детская страсть не прошла, и он играл сейчас настоящими большими лимузинами и стремительными спортивными кабриолетами. Сын дарил ей дорогие подарки, легко и без думно тратил деньги. Алина не вмешивалась в его жизнь. Так случилось, что он рано начал жить самостоятельно, и давать ему советы было бы неправильно. Виделись они нечасто, оба были заняты, но им по-прежнему было хорошо вместе. Любовь друг к другу была легкой и радостной. А в двадцать пять лет он неожиданно женился. Вроде бы никаких серьезных отношений ни с кем не было, Алина даже шутливо упрекала его в легкомыслии из-за частой смены подружек. И вдруг женился. Познакомил с женой. Алина удивилась. Кира не была блондинкой, не была красивой, не была высокой, стереотип подружек Артема. Худенькая, маленькая, темноволосая, с чуть раскосыми глазами от матери татарки. Красивой она не была, но личико довольно оригинальное. Работала Кира на этой же непонятной радиостанции. Свадьбы не было. Али на расстроилась, она любила праздники. Артем сказал, что Кира не хотела парада, отметили в тусовке, среди своих, все довольны. Алину обидело это «среди своих», но она ничего не сказала.

Наверно, ему хорошо с Кирой, они уже десять лет вместе. Жаль, что нет детей, а спросить об этом неудобно. Виделись теперь редко. Иногда Артем не звонил неделями, а самой звонить не хотелось. Позвонив на мобильный, могла попасть в самый неудачный момент, когда человек действительно занят – знала по себе. А позвонить утром домой, Артем раньше двенадцати не уезжал, тоже непросто – к телефону всегда подходила Кира. Разговаривала она очень сухо, неприветливо, и Алина боялась лишний раз звонить. За что ее так не любила Кира, было непонятно. Просто по определению – свекровь. За все эти годы Алина была у них не больше пяти раз и чувствовала себя непрошеным гостем. Выпивала для приличия чашку зеленого чая, конфет Кира не держала – была равнодушна к сладкому, и сидела на краешке дивана. Уходила от них с облегчением. Старалась видеться с сыном на своей территории, без Киры.

Артем очень изменился. Стал молчалив, озабочен. Во всем полагался на Киру, она решала все важные семейные вопросы. Возможно, у себя на радио он был другим, иначе бы не добился успеха в делах. Но Алина никогда не обсуждала с ним Киру, не делилась своими обидами. Зачем? Спросила как-то про родителей Киры, знаком ли он с ними. Родители жили в Уфе. Артем сказал, что знаком только по телефону, в Москву они не приезжали, а Кире иногда звонят.

– А Кира ездит к ним?

– Нет. Когда ездить? Крутимся целый день…

– Но отдыхать-то уезжаете часто.

– Так то отдыхать… Устаем, надо восстанавливаться. И потом это Киркино дело, захочет – поедет. Что, я ее держу?

– Может, она обижается, что ты с ее родителями не удосужился познакомиться до сих пор? Не пригласил их в гости, в Москву.

– Мам, я тебя умоляю… Ну какие гости? Мы совсем разные люди, Кирка же это понимает…

Алина тогда подумала, что в этом и кроется причина Кириной неприязни к ней. Она обижена за своих родителей. Рассказала Норе. Та посмотрела на нее с сожалением.

– Дура ты, Алка. Ваша Кира просто дрянь, а ты оправдания всем ищешь.

– Нет, но это действительно странно, что Артем за столько лет не познакомился с родителями жены.

– А ты пригласи их к себе в Патриарший и подавай им кофе в постель, с тебя станется. То-то Кирка будет рада, она и так о тебя ноги вытирает… плебейка.

– Норик, ну зачем ты так? Любить свекровь – это подвиг.

– Да нет, просто надо человеком быть. У меня четыре свекрови были, и со всеми нормальные отношения. Даже когда я от их сыновей уходила, никто никого грязью не обливал. Потому что все мы воспитанные люди, не то что Кирка.

– Ну, неважно. Главное, что она Артема любит.

– Еще бы ей его не любить! Как они только умудряются приезжать из своего захолустья и наших «золотых мальчиков» выхватывать?

– Норик, ты к ней несправедлива. В Кирке есть изюминка, стиль…

– Вот меня удивляет, Алюсик, что в делах ты прешь, как танк, к своей цели, а для близких – мед с сахаром. Откусывай и жуй. А «обожрутся», в сторону отодвигают и спасибо никто не скажет. Хорошо, что у них детей нет, ты бы тогда в бесплатные няньки определилась и совсем на себе крест поставила.

– А мне очень жаль, что у них детей нет Как ты думаешь, почему?

– Бог шельму метит. Артюха классный парень, и Кирка ему не пара. Помяни мое слово, лет сорок стукнет, и найдет себе хорошую девчонку. Тогда и дети будут.

– Да ладно! Она его ни на шаг не отпускает, все решает сама, полный контроль, какие уж тут девчонки…

– Ну, наш пострел везде поспел. Я Артюху с трех лет знаю, он умница – есть в кого. Что она там решает? То, что он ей позволяет решать. Бытовые проблемы. Кирка просто в нужный момент удачно разыграла свои карты. Артюха подустал от капризных длинноногих блондинок, а тут Кирочка нарисовалась. Вся из себя умница, скромница, помощница. Ничего не перепутает, не забудет, позвонит, сообщит, закажет, устроит. Ни о чем не беспокойся, не думай о мелочах, занимайся своим делом, расслабься. И мягкой лапкой только по шерстке, никогда против… Удобно? Конечно. До поры до времени. Артюша наш мальчик светский, собой хорош… Девки как вешались на него, так и будут вешаться. А Кирочка к сорока шагает. Кому они сегодня нужны, сорокалетние бездетные жены? Кирочке обидно, лапка становится жесткой. Артюша «подгулял» – Кирочка царапнула, потом куснула, потом в собаку Баскервилей постепенно превращается…

– Нор, ну что ты несешь? Какая собака Баскервилей? – Алина рассмеялась.

– Ты слушай, слушай… я людей насквозь вижу, в отличие от тебя. Уйдет Артюша от Кирочки. Мальчик благородный. Квартирку новую оставит, деньжат подбросит, пусть живет и радуется. Женится Артюха на хорошей девочке, и все будет замечательно. Вот увидишь.

Алина понимала, что Нора хочет поддержать и утешить ее, оставшуюся и без мужа, и без сына.

У Норы дочь, которая бежит к ней со всеми печалями и радостями. Жаль, что печалей больше. И еще у нее есть пятнадцатилетняя внучка. После развода с Аликом, четвертым по счету мужем, она прожила несколько счастливых лет с молодым симпатичным парнем и, расставшись с ним, осталась в комфортном одиночестве. Для Алины подруга была психоаналитиком, критиком и советчиком в трудную минуту.

Вообще ей повезло с друзьями. Говорят, женская дружба непрочна и корыстна. Но они за все эти долгие годы не рассорились, не разбежались, а наоборот, поддерживали и помогали друг другу. С Нинулей Алина выросла. С Норой, Маришкой и Анютой прошла молодость – веселая, беспечная, богемная, наполненная встречами и дружбой с талантливыми, интересными, красивыми людьми. Молодость, полная радости и приключений.

Лариса просто позвонила в дверь их первой, съемной квартиры. Она жила этажом ниже, забыла ключ и попросила разрешения позвонить мужу. Лариса была красивой, но неуверенной в себе пессимисткой. Ее надо было поддерживать и подбадривать. А муж оказался жизнерадостным, добрым и очень гостеприимным человеком. Ларочку свою он обожал. А она принимала эту любовь лениво и снисходительно. Похоже, единственное, в чем она была уверена – это в своем Грише. Он писал ей стихи… И последнее письмо было как песня. Так позже рассказала ей Лариса. Когда произошла трагедия, Алина жила за границей. А Нора, едва знакомая с Ларисой, сразу пришла и была с ней самые тяжелые первые дни. Она и сообщила Алине… Трудно было поверить, что такой веселый, светлый человек добровольно ушел из жизни. Лариса долгие годы лечилась от депрессии. Алина поддерживала ее, как могла. Со временем Лариса успокоилась, но Алина привыкла относиться к ней бережно, заряжая своим оптимизмом. Подруга платила ей преданностью и помощью во всем, чем могла помочь.

С Серафимой познакомились через Нору, они где-то отдыхали вместе. И хотя та была взрослой женщиной, лет на пятнадцать старше, но легко влилась в их компанию. Серафима была молода душой, легка на подъем, и главной ее жизненной установкой являлась забота о ближних. Детей у них с мужем не было, поэтому она обожала своих племянников. С Норой, несмотря на возрастную разницу, была на равных, а Маришку и Алину опекала с материнской заботой.

Господи, сколько раз она приходила на помощь в любое время дня и ночи! Выгораживала их перед мужьями, ругала за легкомыслие, но прикрывала всегда. Как радовалась их девичникам в ресторане! И как встречала их у себя на даче! Готовила она божественно. Устраивала настоящий праздник для гурманов. Серафима любила подруг, любила их мужей и детей. Всегда готова была помочь деньгами, советом, временем… А это бесконечное варенье всех сортов, огурцы, грибы… Если они ленились приехать, она тащила эти банки к ним сама. В общем, за Серафимой они были, как за каменной стеной. Ее муж, тихий, молчаливый, спокойный, если и относился к их дружбе неодобрительно, то ничем этого не показывал. В середине девяностых он заболел, долго лечился и вроде выздоровел. Но вскоре неожиданно умер. Серафима осталась одна. Племянники выросли, но она продолжала помогать им, в основном деньгами. Жила на даче постоянно, квартиру в Москве сдавала в аренду.

Алина с Ильей тоже перебрались в загородный дом. И все время, что существовал этот дом, там устраивались многолюдные праздники. До женитьбы Артема на его дни рождения собиралось до сорока гостей. Хорошо, что Серафима жила неподалеку. Услышав по телефону жалобный голос Алины:

– Симочка, а у нас в субботу гости…

– Сколько? – деловито спрашивала Серафима.

– Ой, много… А ты поможешь? Не занята?

– Когда это, интересно, я не помогала? – возмущалась та.

– И на базар вместе поедем?

– Ну неужели тебе, неумехе, доверю? Представляю, что за мясо тебе подсунут…

И Алина была спокойна. Серафима мог ла накормить толпу гостей. И как накормить! Когда Илья уехал, Алина не стала говорить ей, что они расстались. Серафима любила Илью, не хотелось ее расстраивать. Она переживала и за Нору, что та осталась одна, и за Маришку, которая много лет металась между Олегом и своим художником, так и не решаясь сделать выбор. Маришка мучалась, плакала, худела, и они жалели ее, жалели Олега и дружно не любили художника.

– Да чтоб он пропал, – возмущалась Серафима, – при целился к ней, как репей.

– А если это любовь? – торжественно восклицала Нора.

– Тьфу на тебя! Какая любовь? Вот выгонит ее Олежка, не приведи Господи, – пожалеет…

– Нет, Симка, наверно, все-таки любовь. Не женился, детей не завел. Тоже не мальчик, пятый десяток разменял… Значит, не нужен ему никто, кроме нашей дурехи. Она же счастлива, Симка, радуйся за подругу, – не унималась Нора. – Вот я – «брошенка». Ты за меня переживай, а у Маришки аж два мужика рядом.

– Тебя бросишь! – ворчала Серафима. – Разогнала всех мужиков… Ой, девки, что вы творите!

Ну что ж, видно, судьба такая, остаться в одиночестве.

– Хорошая компания у нас, – смеялась Нора, – Алка и я – «брошенки», три вдовы и бедолага Маришка, которая пятнадцать лет от любви ни сна, ни покоя не знает.

– А у Лялечки все хорошо. У них с Шацким счастливая семья. Значит, бывает удачная семейная жизнь? – возражала Алина.

– Да Лялечка наша просто в жертву семье себя принесла. Сама у себя на последнем месте. Все только для мужа и Лерочки. Пока с нами сидит, Шацкий сто раз позвонит, нервы ей мотает, когда придет? Нет уж, лучше в одиночестве, но сама себе Бетховен.

Алина не спорила, но в душе была не согласна с Норой. Каждому свое. Лялечка (никто не называл ее Леной, только Лялечкой) была нежным, любящим человеком. Все знали, что у нее с мужем были тяжелые периоды, но она все пережила, никуда не убежала. Терпелива и снисходительна к своему Шацкому. Просто ей нужна семья. И подруги нужны. Иногда это трудно совместить из-за ревности мужа, который хотел владеть Лялечкой единолично. Но все же хорошо, что она не одна. Хотя бы для разнообразия. А то какой-то клуб одиноких сердец образовался. Вернее, одиноких женщин за пятьдесят. Хотя «за пятьдесят» – это только цифра в паспорте, не имеющая к ним отношения. Все они выглядели достаточно молодо. Особенно рядом со взрослыми детьми. И чувствовали себя молодыми, активными «девушками средних лет». Одиночество свое любили и называли свободой.

Одна из подруг Алины выходила замуж три раза. При чем за первого мужа – дважды. Так что в ЗАГСе побывала четыре раза, как Норик. И вот с последним мужем все было очень хорошо. Даже романтично. Алине приятно было видеть, как они всегда нежны и внимательны друг к другу. У нее с Ильей все уже было безрадостно и безнадежно. Лиза ей тогда сказала, что только в третьем браке начинаешь по-настоящему ценить и беречь семейные отношения. Накопленный опыт удерживает от ошибок. Этот прекрасный брак длился почти десять лет, а год назад все изменилось. Муж стал придирчив, резок, равнодушен. За год Лиза дошла до крайней степени нервного истощения. Хотела развестись, но не тут-то было.

Муж сообразил, что придется делить все пополам. Десять лет вместе вели сеть косметических салонов, и Лиза работала практически без выходных. Делиться ему не хотелось, проще было держать жену при себе. А командовать Лизой легко, она очень миролюбива, и ей проще подчиниться, чем вести борьбу за свои права. Так и тянется целый год от ссоры до примирения. Вот и счастливый третий брак! Нет, лучше спокойное одиночество. Как там Норик говорит? Сам себе Бетховен. Да и какое одиночество среди друзей?

Вот только Серафима поторопилась… Трудно поверить, что ее нет. Умерла, как жила, назвав полный дом гостей на Новый год. Днем позвонила бра ту, чтобы приехал пораньше, что-то она плохо себя чувствует. Когда тот приехал, было уже поздно… На плите в кастрюлях все кипело, в духовке жарился гусь, знаменитые ее пироги стояли на столе, покрытые полотенцами, а Серафимы не было… Им иногда кажется, что она сидит у себя на даче, просто давно не созванивались. Неуютно без Серафимы. Как-то сиротливо…

Невеселый тогда получился Новый год. Сидели по домам притихшие… Заехал поздравить Артем.

– Жалко Серафиму… Но что поделать, она же намного старше вас. Не расстраивайся, мам…

И уехал. Даже не посидел с ней. Не хотел портить себе праздник ее печалью. В детстве был такой добрый, ужасно забавный, с ним всегда было легко. Она вспомнила, как они придумали ковбойский танец, нарядились. Илья сидел на диване, а они лих о отплясывали перед ним. Музыка была веселая, лицо у Ильи счастливое. С какой любовью он смотрел на них…

Дети вырастают, мужья исчезают… Это нормально. Лишь бы у Артема все было хорошо. Сколько проблемных детей она видела, особенно в состоятельных семьях. А ее сын всего добился сам. Конечно, у него нет времени на телефонные звонки, но он заботится о ней. Когда Илья уехал, Артем не захотел, чтобы она жила одна в громадном доме. Настоял на продаже, сказал, что ему спокойнее, если она переедет в город. Дом было жаль, но она не возражала. Действительно, без Ильи было трудно справиться со всеми неожиданностями загородной жизни. Но после десяти лет жизни на природе трудно привыкнуть к шумному центру Москвы.

Раньше Алина после большой сделки уезжала на море в какой-нибудь хороший отель. Сейчас при каждом удобном случае ездила в Испанию, в чудную тихую деревушку на берегу. Там Артем купил дом. Купил просто так, пусть будет. Они с Кирой предпочитали дорогие отели. За два года невестка ни разу в доме не появилась. Так что Алине было предложено обживать дом, приглашать друзей, наслаждаться жизнью и не грустить о холодном Подмосковье. И она была благодарна ему за этот дом, ей там так хорошо, спокойно.

А у Нинки есть большая дача в лесу, недалеко от Москвы, места красивые… Так они и планировали: закроют свое агентство, будут летом жить на даче, а все холодное время проводить в Испании. Пить холодное розовое вино, жарить креветки на гриле, рвать мандарины в своем саду. И солнце, солнце зимой. А все грустные мысли – прочь. У нее все очень хорошо. Не надо думать об Илье, не надо вспоминать Серегу… Бедный, какая у него была улыбка…

Алина вздохнула: «Не буду думать об этом. Зачем?» Она взглянула на часы, неужели просидела в машине больше двух часов? Ну и ну! Надо ехать. Еще в шиномонтаж… Ну что, по местам боевой славы? Алина тронулась с места.

Вот он, ее переулок. Она жила сейчас совсем близко на Патриарших, но сюда давно не заглядывала. Бывший дом на месте. Вот ее окна прямо на сквер… Но сквера не было. Алина заглушила двигатель. Вместо сквера стоял забор, огораживающий стройку. На нем висел большой щит: «Строительство жилого дома ведет…»

«Точечная застройка, – подумала она, – ну что ж, правильно, земля здесь на вес золота». Но сквер было жаль. И вдруг она как будто услышала голос Сереги: «А знаешь, я никогда не целовался ночью под дождем с девушками. Даже не знал, что так бывает».

Алина посмотрела на свои окна, они были открыты. Там чья-то чужая жизнь. И ей вдруг так захотелось вернуться туда, в свою квартиру. Посидеть на кухне, большой и светлой. Как хорошо и уютно там было всем, кто приходил к ним. Тогда ведь не было дизайнерских «евроремонтов» с кухнями, больше похожими на операционную. Хром, стекло, мрамор и слишком продуманные стильные предметы декора на гладких поверхностях. Алина редко заходила в кухню – холодная, стерильная, пустая. А прежде из гостиной все равно плавно перебирались на кухню. И сидели до ночи с разговорами, смехом, молодые, веселые, любимые…

Так много лет прошло… она никогда не вспоминала. Почему сегодня?

«Алин, привет. Это я. Дома будешь? Я подъеду не уходи». И приезжал. Входил веселый, улыбающийся, беспечный…

Она вдруг увидела его лицо, глаза, улыбку… И заплакала.

Алина сидела в машине, смотрела на свои окна и плакала горько и безутешно. Так она не плакала с похорон Андрея. Кого она оплакивала сейчас? Сама не знала. Наверно, свое одиночество и одиночество своих подруг, их веселую и беззаботную молодость. Оплакивала свои потери. Прелестную, навсегда оставшуюся молодой Анюту, Андрея и его талант, Серегу с его бесшабашной добротой, Серафиму, готовую помочь в любую минуту, Илью, так нелепо исчезнувшего из ее жизни…

По стеклу застучали капли дождя. Какая-то женщина торопливо свернула в арку. Из окна вдруг вылетел конец занавески и надулся парусом. Чья-то рука втянула занавеску внутрь и захлопнула окно. Дождь усилился и заструился по лобовому стеклу. Переулок был пуст. Слезы Алины высохли. Теперь плакал дождь. Или пел. Теплый летний дождь. От угла по противоположной стороне тротуара бежали двое, парень и девушка. Не добежав до арки, спрятались под козырек подъезда соседнего дома. Козырек был узким и вряд ли мог защитить их.

Парень обнял девушку, прижал к себе, закрывая от до ждя. Она откинула голову назад, что-то сказала и засмеялась. А он стал целовать ее лицо. Они стояли обнявшись, отгородив себя от всего мира прозрачной стеной дождя. У Алины на душе было легко и спокойно, словно дождь смыл всю грусть и обиду. Взглянула еще раз на свои окна, потом на тех двоих и усмехнулась. Такое уж, видно, место – эти арбатские переулки… Всегда кто-то будет целоваться под дождем, не зная еще, что это только мгновение, счастливое мгновение.

Она повернула ключ зажигания, включила щетки и тихо, чтобы не забрызгать, проехала мимо. Пусть останутся одни в переулке.

Они и дождь.

И печали, и радости

Каждый день Бог посылает нам вместе с солнцем возможность изменить все то, что делает нас несчастными. И каждый день мы пытаемся притвориться, будто не замечаем этой возможности.

Пауло Коэльо

Шурочка любила море. Любила плавать в спокойной, прозрачной воде, поэтому купалась рано утром, когда на берегу попадались лишь редкие рыбаки. И это ощущение, что она одна в море, наполняло ее восторгом, а тело – легкостью. И могла, отложив книгу, подолгу смотреть на меняющую цвет водную гладь. Шурочка родилась под знаком Рыбы, и вода была ее стихией.

Сейчас она смотрела на море сверху, с террасы, устроенной на плоской крыше. Под ярко-желтым тентом стояли плетеный диван с мягкими светлыми подушками, два кресла и большой стеклянный стол с плетеными стульями. В углу стоял холодильник, а на открытом пространстве – большой гриль. Хотя они редко пользовались верхней террасой, лень было таскать подносы с посудой по лестницам. Гостиная на первом этаже выходила на огромный балкон, заросший лиловой бугенвилией. Там тоже стоял стол из искусственного камня, десять плетеных кресел и гриль. Но балкон выходил в сад, и моря с него не было видно. Поэтому Шурочка в свободное время любила забраться с ногами на мягкий диван под желтым тентом и смотреть на море.

Она нашла это райское место случайно. Поехала отдыхать на Майорку, поселилась в хорошем отеле, купалась, читала, гуляла по набережной. Однажды шла вдоль моря, погода была нежаркой – конец сентября. Миновала шумный Аренал. Обычно Шурочка от яхт-клуба, которым заканчивался городок, возвращалась в Плая де Пальму, где был ее отель. Прогулка занимала минут сорок. Но в тот раз ей хотелось погулять еще, и, обогнув яхт-клуб, она увидела лестницу наверх. Поднялась и оказалась на широкой тенистой улице. Тень давали сосны, в изобилии растущие во дворах маленьких вилл, расположенных по обе стороны улицы. Никаких многоэтажных домов и отелей. Стояла тишина. Шум и музыка, оглашавшие Аренал, сюда не доносились. Шура прошла немного, и справа опять открылось море. Виллы теперь шли по одной стороне, а с другой – небольшой сосновый лес и сквозь него, внизу – море. Висел знак, запрещающий проезд автомобилей. В воздухе пахло соснами, нагретыми солнцем. Совсем другой запах, чем у подмосковных. Впереди показалась лестница. Шура спустилась и оказалась в маленькой каменистой бухточке с прозрачной водой. У них перед отелем пляж был плоский песчаный с тесно стоящими шезлонгами и зонтами. Море мелкое, приходилось долго идти, чтобы поплавать. В Аренале – то же самое, только еще больше народа и музыки. И вдруг такой оазис! И всего-то в пяти минутах ходьбы от яхт-клуба. На камнях загорала молодая пара и больше никого. Берег был странный: плоские, неровные камни до самой воды и вдруг – огромный валун. Шура осторожно подошла к воде, удивляясь ее прозрачности, и поняла, что глубина начинается сразу – у берега. Она решила завтра же утром прийти сюда. Ничего, что двадцать минут ходьбы, зато красота какая!

На следующий день рано утром Шура пришла в бухточку. Там на расстеленном полотенце сидел мопс с грустными глазами, его хозяйка плавала неподалеку. Шура нашла ровный камень около большого валуна, чтобы можно было опереться спиной. Удобно устроилась, решив переждать, пока женщина выйдет из воды. Мопс тут же подошел к ней и выжидательно тявкнул. Она протянула ему руку. Мопс попятился и снова тявкнул. Вдруг женщина закричала на чистом русском языке:

– Мопи, на место! Не смей приставать. А ну, на место!

Мопс посмотрел на хозяйку и пошел на полотенце. Когда женщина вышла из воды, они разговорились, познакомились, а вскоре и подружились. Хозяйку мопса звали Ветой. Она жила в этом очаровательном местечке под названием Сон Вери. Жила на Майорке давно, а в Сон Вери – уже семь лет. И лучше этого места нет, уж она-то знает остров, как свои пять пальцев. Они с мужем приехали когда=то из Москвы, купили квартиру, а потом так понравилось на Майорке, что решили жить постоянно. Ту первую квартиру продали и купили большую трехэтажную в Сон Вери. Муж ездит по делам в Москву, а она редко. В Аренале у нее сын с женой-испанкой и маленькая внучка. Приходится помогать, забирать девочку из детского сада и гулять с ней до прихода родителей. Вообще дел полно. Дом большой, она все делает сама. Да и не хочется в Москву. Ездит раз в году на месяц маму повида ть. Сейчас муж в отъезде, поэтому она посвободнее, не на до готовить. Он обожает вкусно поесть, приходится каждый день изобретать что-то необыкновенное. В общем, постоянный творческий процесс на кухне.

Две оставшиеся недели Шура каждый день ходила в Сон Вери. Таких бухточек на скалистом берегу было несколько. К каким-то вели лесенки, а к каким-то просто тропинки. Новая подруга оказалась Шуриной ровесницей, но ей, как и Шуре, невозможно было дать ее лет. Маленького роста, худенькая, с короткими, светлыми кудряшками, Вета просто излучала доброту, легкость, оптимизм. Шура зашла к ней в гости. Это был закруг ленный белый комплекс одинаковых трехэтажных квартир с подземным гаражом и входом с улицы. Внутри сад с большим бассейном, газоном и цветами. Квартира красивая, белый мраморный пол и такая же лестница, пронизывающая дом насквозь, до выхода на крышу. На первом этаже большая гостиная – столовая с огромным балконом. Кухня, прачечная, еще комнатка и туалет. На втором – четыре небольших комнаты и две ванные. А на третьем этаже открытая терраса. И оттуда открывался такой вид на всю бухту Пальмы – главного города Майорки, что у Шуры перехватило дыхание от восторга. Так бы и смотрела, не отрываясь. Спустились вниз, попили кофейку, поболтали.

– Удивительная тишина, – заметила Шура. – У меня хороший отель, но шум и музыка из баров до самой ночи. Народ развлекается, а спать невозможно.

– Я тебе и говорю, что это лучший поселок для жизни. Ни одного отеля, ни одного большого дома. Только такие вот комплексы и виллы. Плюс большой супермаркет, банк, пара кафешек. Хочешь развлекаться – рядом Аренал. До Пальмы пятнадцать минут, до аэропорта – десять, а самолетов не слышно.

– Но все-таки жаль, что ни одного отеля, я бы с удовольствием сюда приехала весной.

– Ой, Шура, а ты можешь снять, здесь многие сдают Постоянно живут не больше, чем в десяти квартирах, остальные заняты только летом.

– Что снять? Комнату?

– Ну, кто тебе комнату в пустой квартире сдаст? Нет, всю квартиру. У меня соседи сдают. Москвичи, приезжают в начале июня, до сентября, пока у детей каникулы. У них весной мои приятели снимали. И недорого.

– А сколько?

– В мае за тысячу евро в месяц. Сентябрь, по-моему, дешевле, а октябрь-ноябрь – вообще за пятьсот. А здесь знаешь, какой октябрь бывает? И в ноябре до 26-ти градусов. Иногда и в декабре купаемся. Сколько ты за три недели в отеле заплатила?

– Тысячу восемьсот с перелетом и питанием.

– Вот и считай, Шурик, если в мае. Тысяча – квартира, перелет в начале сезона – триста туда и обратно, а питание здесь вообще копейки стоит. За те же деньги будешь жить, как артистка, – засмеялась Вета.

– Такая же квартира, как у тебя?

– Здесь все одинаковые. Ну, конечно, у них попроще, все-таки дачный вариант, живут три месяца в году. Но все есть. И русские программы по телевидению, и все для жизни оборудовано. Хочешь договорюсь?

– Не знаю. Неожиданно как-то. Заманчиво, конечно. Но что я буду одна в такой квартире делать? Это же целый дом.

– Ну, возьми кого-нибудь из родственников. Или скооперируйся с друзьями. Иногда две семьи снимают, особенно летом. И дешевле будет.

– Да вроде не с кем ехать, все работают. Одна я бездельничаю. Но подумаю – мысль хорошая, спасибо тебе, Веточка.

– Думай только поскорей, а то кто-нибудь перехватит. Они обменялись телефонами, договорившись обязательно встретиться в Москве, и Шура уехала.

Мысль о Сон Вери, особенно в серой московской осени, не давала ей покоя. С кем бы поехать? Ах, хорошо бы взять дочку с малышкой и маму! Поехали бы все вместе. Оленьке надо отдохнуть, она совсем замоталась! И Ксюшу на море свозить неплохо. Но ведь Оля одна не поедет. Потащит этого негодяя. Вот уж кто с радостью согласится… Альфонс, скотина! Нет уж, лучше и не предлагать, опять с Олей поссорится. А мама вряд ли… Что-то она стала прихварывать, давление, а теперь еще и аритмия. Даже на дачу боится ездить одна, бедная мамочка. Предложить Нельке? Но лучшая подруга последнее время отдалилась. После смерти Дмитрия Ивановича сказала вроде шутя:

– Любит тебя Бог, Лазарева. Такая ты рохля по жизни, а все тебе на блюдечке достается. Квартиры и дачи прямо с неба падают.

С тех пор как будто кошка между ними пробежала. Жаль, ведь с первого курса вместе. В самые тяжелые минуты рядом всегда была неунывающая, веселая Нелька. Но, видимо, про Сон Вери рассказывать не стоит, нарвешься на такой ответ, как в прошлом году когда предложила вместе поехать отдыхать.

– Ну, это ты у нас барыней живешь, сдавая квартиру. А мне сдавать нечего, приходится пахать и пахать. А до пенсии еще десять лет. Какие уж тут путешествия!

И номер двухместный гораздо дешевле был, и деньги у Нельки есть. Нет, это у нее что-то против Шуры накопилось. Ну да ладно, пройдет, Нелька долго сердиться не умеет.

Так ничего и не решила, пока в январе не приехала Вета. Встретились с радостью. Шура смотрела на загорелую, веселую подругу, и в памяти всплыл сказочный вид на бухту с крыши ее дома. Тут же решила ехать в мае. Вета обрадовалась, сразу позвонили ее соседям и договорились. Ключи у Веты, а деньги Шура отвезет им перед отъездом.

Зима тянулась холодная, снежная. Шура почти постоянно жила на даче, забирая на выходные внучку. Снег валил и валил, она уставала расчищать дорожки. Наконец потеплело, пора было готовиться к поездке. Вета прислала приглашение, и визу дали быстро, да еще на полгода. Билет заказала заранее. Созвонилась с подругой, если муж не уедет – они ее встретят. Нет – так приедет на такси. Сама Вета машину не водила. Шура приехала в Сон Вери, как в родной дом. На душе сразу стало спокойно. Забылись все неприятные разговоры с дочерью и зятем. Заботливая Вета прибралась, но Шура еще два дня мыла и прихорашивала весь дом. Утром на море, вода холодная, всего девятнадцать, зато потом все тело горит, как будто десять лет скинула. Окна перемыла, занавески постирала, а главное – отмыла крышу от зимних дождей. Тента у хозяев не было, зато был большой зонт. Устроила под ним шезлонг, кресло, маленький столик и зажила райской жизнью. Вроде привыкла уже к прозрачности и бирюзовому цвету воды, но каждое утро восторгалась снова. Брала мопса, все-таки веселее. Мопс сидел на полотенце и следил за Шурой. Если заплывала далеко, он бегал по камням, встревоженно вглядываясь вдаль, и жалобно тявкал. Для мопса, как и для Веты, вода была еще холодной. А потом целый день счастливого ничегонеделанья. У подруги оказалось много хороших книг, вечерами читала. Днем гуляла знакомыми маршрутами и осваивала новые. Ходила в соседний поселок Кала Блава или садилась на автобус и уезжала в Пальму Бродила по старому городу, изумляясь красоте узеньких улочек, кружевным решеткам балконов, необыкновенной архитектуре. Пальма была как праздник! Шура поездила с Дмитрием Ивановичем по Европе. Но Париж, Рим, Флоренция и Вена были ей теоретически хорошо и давно знакомы. А история Майорки и самой Пальмы даже в институте как-то прошла мимо. Испания – да, а острова неуважительно замалчивались. А ведь в центре Пальмы каждый камень дышал древностью. А кафедральный собор! У Шуры дух захватывало, когда входила под его своды. Нет, не просто праздник, а именины сердца для историка. А Сон Вери! Казалось, она нашла место, где царит вечная гармония. Возможно, в прошлой жизни Шура жила здесь? И жила так же безмятежно и счастливо? Поэтому ее так тянет в этот маленький цветущий рай? Все может быть.

Дни пролетали. Они с Ветой проводили вместе вечера, пока ее муж был в отъезде. Вета рассказала, что Аркаша вообще-то не муж, но они уже пятна дцать лет вместе. Со своим мужем она даже не разведена, все руки не доходят заняться этим. Но и с бывшим мужем дружит, что делить? У них сын, внучка, он часто приезжает к ним в Аренал. И с Аркашей у него нормальные отношения. Так уж сложилось, что поделаешь? Влюбилась, все бросила… Аркаша на десять лет младше, приходится следить за собой. Ходит на фитнес, плавает… Ну и, конечно, ему не очень хочется, чтобы она пропадала у сына и внучки. Приходится вертеться, как белка в колесе, чтобы и Аркаша был в центре внимания, и детям помогать.

Шура тоже поделилась своими печалями, дочка – умница, хорошенькая, образованная. Окончила с красным дипломом, работает в аналитическом центре крупного банка. Но вот влюбилась в подонка, альфонса, который живет за ее счет. И за ее, Шурин, тоже, потому что денег им вечно не хватает. Этот негодяй себе ни в чем не отказывает Пока Оля на работе, он болтается с приятелями по кафе и барам, ходит в дорогой спорт-клуб. На пять лет старше, а ни профессии, ни желания чем-то заняться. Главное, что относится к Оленьке так небрежно, как будто она должна за счастье считать жизнь с ним. А дочка ничего не хочет замечать, уверяет, что счастлива. Какое тут может быть счастье? Глупость и бред.

Через две недели приехал Аркаша. Вета расцвела. Он оказался симпатичным, большим и добродушным. Все время подшучивал над Ветой, но было видно, что любит. С Шурой сразу перешел на «ты», как будто сто лет знакомы. И раньше дня не проходило, чтобы подруга не зазывала ее на дегустацию какого-нибудь пирога или варенья, а с приездом Аркаши начались бесконечные застолья. Его коньком был гриль, и он жарил мясо, рыбу, курицу, какие-то колбаски. Шура мяса не ела, но сидела за компанию. Ей было у них хорошо, как будто действительно давно знакомы.

Уезжала с грустью. Вета уговаривала приехать осенью на два месяца, благо виза до конца октября. Шура обещала подумать. Аркаша отвез ее в аэропорт, сказав на прощание:

– Давай, Шурик, приезжай в сентябре. Погода – сказка! Ну что в Москве сидеть? Вы с Веткой очень на детях зациклены. Они взрослые, оставьте их в покое, пусть сами крутятся. Думайте лучше о себе. Я тебе говорю – нет такого места, как наш Сон Вери. Тем более есть возможность недорого хату снимать. В общем, ждем тебя, приезжай.

И она приехала в сентябре. Хотелось уехать подальше от Москвы. Дача не спасала. Шура сидела там с Ксюшей. Детский сад закрылся на лето, а этот негодяй вместо того, чтобы помочь жене, укатил на три недели в Турцию с друзьями. Уехал без Оли, оставив ее работа ть, чтобы выплачивать кредит за машину. А она и машиной почти не пользовалась, продолжая ездить до работы на метро. На машине разъезжал по своим делам Негодяй, так про себя называла его Шура. Когда вернулся с отдыха, умудрился разбить машину. Ладно бы разбился сам, тогда не так обидно. Но Негодяй отделался легкими ушибами, а машина – вдрызг. По страховке, естественно, ничего не заплатили, потому что застрахована была только на гражданскую ответственность. Негодяй решил, что не надо ничего лишнего. Оля приехала просить денег на ремонт, и Шура отказала. Смотрела на несчастное лицо дочери, и у нее возникло четкое желание убить Негодяя. Три дня обдумывала, как бы это сделать. Отравить его? Но чем? Найти ядовитый гриб и пожарить с картошкой? А вдруг картошку съест Оля? Не станешь же силком запихивать ему в рот! Значит, котлета с толченым стеклом тоже отпадает. Может, нанять киллера? Сколько это стоит и где найти? В книгах все так просто, а в жизни попробуй найти! Но если поставить себе цель, наводить справки… Тихая и нерешительная Шура так испугалась этих зловещих фантазий, что захотела уехать как можно скорее.

И вот она в Сон Вери. И снова на душе спокойно и хорошо. Жизнь стала уютной и безмятежной. В начале октября справляли день рождения Аркаши. Пришли почти все соседи. Там Шура и познакомилась с Карлосом. Он тоже жил в этом доме. Разговорились. Его родители были из русских испанцев, в детстве привезенных в Россию. Дети коммунистов, воевавших против режима Франко. Карлос родился и вырос в Москве. Жена тоже русская испанка. В конце восьмидесятых уехали в Испанию. Тогда многие испанцы возвращались. Поехали всей семьей, с родителями и детьми. У него две дочки. Вернулись в Мадрид, там остались родственники. Работал инженером в строительной компании. С женой разошелся. А потом получил наследство от бездетной тетки, сестры отца. Земля на Майорке, большой участок. Переехал сюда, землю продал, купил небольшой отель в Аренале и квартиру. Вот уже семь лет живет на острове. Ему нравится. И работа в отеле нравится, хотя устает. Дочери с семьями приезжают каждое лето.

– А почему я вас никогда не видела у Аркаши с Ветой? Я почти всех русскоговорящих соседей знаю.

– Да меня с апреля до начала октября дома почти не бывает. Только ночевать прихожу. В апреле начинаем готовить отель к сезону. А потом пять месяцев ни минуты свободной. Вот теперь полгода буду отдыхать.

– Хорошая у вас работа – полгода работаешь, полгода отдыхаешь.

– Да. Зимой в Ma дрид езжу. Родителей навестить и с внуками побыть. Летом, когда они здесь гостят, почти их не вижу, все время на работе.

Карлос спросил, где она побывала на Майорке. Шура призналась, что все ее привязанности ограничиваются пока Пальмой и Сон Вери. Вообще все места вокруг знает хорошо, а так ездила пару раз с Аркашей в какие-то ресторанчики в сторону Алькудии. Купила книгу о Майорке. Здесь, оказывается, столько интересного. Обязательно потихоньку начнет ездить на экскурсии – от Пальмы автобусы ходят по всему острову.

– Собиралась уже с этой недели, благо жара прошла. Хотела поехать в Сольер. Но этот наш Сон Вери какой-то волшебный сон – никуда не хочется. Наслаждаюсь и откладываю всякие экскурсии, – засмеялась она.

– Я могу показать вам красивые места. На машине удобней, чем на автобусе, – предложил Карлос.

– Да я с удовольствием, если у вас найдется время.

– Времени у меня теперь до весны, – улыбнулся он.

Карлос проводил Шуру, записал телефон. Договорились завтра куда-нибудь съездить. После двух, когда не так жарко. Вета знакомство одобрила.

– А что? Он симпатяга. Летом его почти не видно, а зимой общаемся. Покажет тебе остров, а то дальше Пальмы не была.

Карлос действительно оказался симпатичным, спокойным, с чувством юмора. Они почти каждый день ездили куда-то. Или выходили вечером погулять вдоль моря. Рассказывали друг другу о себе, разговаривали или просто молчали, и это молчание не тяготило. Заходили в кафе на набережной. Аренал притих, туристы разъехались. Карлос показал свой отель. На второй линии от моря, трехэтажный с бассейном и садиком. Никаких попыток поухаживать за Шурой он не делал, хотя она чувствовала, что нравится ему. Он тоже ей нравился, с ним было легко и спокойно. Среднего роста, худощавый, черные с проседью волосы, темные глаза. Карлос носил очки, и они ему шли.

Шуре приятно было гулять с ним, разговаривать… Никакой неловкости или напряжения. И уж если сравнива ть с ее постоянным спутником, Ветиным мопсом, то, конечно, с Карлосом было веселее.

Пролетел октябрь, и он отвез Шурув аэропорт. Написал все свои телефоны и просил позвонить, если соберется приехать весной. Аркаша часто в отъезде, а он всег да на месте и с удовольствием ее встретит.

– Да у вас же с мая и минуты свободной не бывает.

– Ну, полчаса-то найду, чтобы встретить, – улыбнулся он. – Вы, главное, приезжайте, Шурочка. Грустно как-то, что не с кем будет гулять вечерами.

– А мне-то как грустно, что негде будет гулять вечерами.

– Вот видите, Шурочка, мне грустно, что не с кем, а вам-что негде, – засмеялся Карлос.

На прощание обнялись, слегка прикоснувшись щекой к щеке.

В Москве было холодно и серо. Мама выглядела слабенькой и похудевшей. У Оленьки уставший вид и грустные глаза. Только Ксюша порадовала своим оптимизмом и шумной радостью от подарков. Началась обычная московская жизнь, заполненная мелкими хлопотами. Шура старалась приезжать в город чаще. Оставалась ночевать у мамы на той старой кушетке в кухне, где спала еще девочкой. Ехать на дачу маме не хотелось, и это был плохой признак. Но она уверяла, что чувствует себя нормально и напрасно Шурочка беспокоится. Шура нашла хорошего платного кардиолога и повезла маму на консультацию. Сделали кардиограмму, врач сравнил со старыми показателями и сказал, что все неплох о. Медикаменты подобраны правильно, главное, регулярно принимать их. А так, для ее возраста нормальное состояние. Аритмия? Конечно, неприятно, но с этим придется жить.

– Вот видишь, Шурочка, ты мне не верила, панику подняла. А ничего серьезного нет, все возрастное.

Но Шура была рада, что съездили к врачу, ей стало спокойнее. У дочери она не бывала, чтобы не видеть зятя. Оля сама приезжала в Останкино. Обычно в пятницу привозила Ксюшу, и Шура уезжала с внучкой на дачу. А в понедельник утром отвозила Ксюшу в детский са д. Девочка любила эти поездки, с радостью ждала выходных. Они много гуляли, вечерами рисовали, читали, приезжали в Москву веселые и довольные. Все бы хорошо, но Оленькино настроение беспокоило Шуру. Что же там происходит и когда наконец закончится?

– Оставь ее, Шурочка, – просила мама. – Она любит его. Конечно, он дрянной человек, неумный и невоспитанный. Обижает и ее, и Ксюшу. Но что же делать? Ведь Оленька видит его совсем другим. Ты пожалей ее, не мучай своими разговорами. Со временем она сама поймет, кто он на самом деле. Будь с ней поласковей, Шурочка. Бедная девочка так устала в этом году, работала без отпуска. И эти неприятности с машиной. Мало ей проблем, так все время новые возникают.

Мама рассказала, что машину все же отремонтировали. Где-то Виктор занял деньги, и теперь Оля потихоньку выплачивает долг. Внучка объяснила, что машину в любом случае надо было привести в порядок, чтобы продать. Теперь он продает, Оля дала доверенность. Когда продадут, сразу вернут долг.

У Шуры от этой новости настроение окончательно испортилось. Господи, что это за любовь такая жалкая? Оленьке скоро тридцать, она умный человек, почему совершает такие глупые поступки? Как можно было дать доверенность этому человеку? Ясно же, что, продав машину, он ни копейки Оле не отдаст. Наплетет что-нибудь, и она в очередной раз проглотит, да еще будет оправдывать его. Шура с трудом сдержалась, чтобы не высказать все дочери. Не хотелось ссориться перед Новым годом, да и маме обещала не затрагивать эту тему.

В канун праздника позвонил Карлос, поздравил. Шура была приятно удивлена таким вниманием.

– Спасибо, Карлос. Я вам тоже желаю веселых праздников и хорошего настроения. Как там, в Сон Вери? Тепло?

– А я из Мадрида звоню. К Рождеству всегда сюда приезжаю, традиция… Но здесь тепло, плюс пятнадцать и солнечно.

– Какое счастье! Я вам завидую, Карлос. У нас весь декабрь больше двадцати мороза.

– Да, я смотрю в новостях. Ужас! Даже не представляю, как это можно выдержать. А когда-то жил в Москве и не замечал мороза, на каток ходил… Бедная наша Шурочка! А в Сон Вери без вас грустно стало. Даже погода не радует.

– Вот уж не поверю, – засмеялась она. – В этом сказочном месте не может быть грустно. Там может быть только хорошо. Или очень хорошо. Это же сон, чудесный цветной сон, такого в жизни не бывает. Приснился мне, наверно, ваш Сон Вери…

– Вот и приезжайте скорее, чтобы убедиться, что это не сон. В феврале цветет миндаль, деревья, как розовые облака. Вам бы понравилось.

– Наверно. Насчет приезда – не знаю. Хочется, конечно, но пока просто не было времени над этим подумать, – вздохнула она.

– А я как раз думал. И вот что придумал. Шурочка, не снимайте у Новиковых. Зачем вам тратить деньги на квартиру? Я целый день в отеле. Почему бы вам не поселиться у меня? Дом большой, любую комнату выбирайте. Никого ведь нет, вы – сама себе хозяйка, делайте, что хотите. А мне приятно будет возвращаться домой, зная, что там такой милый гость. Как вы на это смотрите?

Шура растерянно молчала.

– Шурочка! Вы здесь?

– Да, да, конечно. Просто ваше предложение так неожиданно. Даже не знаю, что сказа ть. Но в любом случае спасибо за приглашение.

– Шурочка, вы подумайте, а я через пару недель перезвоню. И очень рад буду, если вы согласитесь.

Да уж, это было неожиданно! Со всеми своими неприятностями Шура забыла о Сон Вери и пока даже не задумывалась, поедет ли туда весной. Но звонок Карлоса вернул ей хорошее настроение. Настоящее новогоднее настроение.

В начале января приехала Вета. Они обсудили предложение Карлоса.

– А что? Он мужик симпатичный, и понятно, что ты ему нравишься, иначе бы не предлагал. Может, ну его, одиночество? Ты такая красотка, Шурка, что же это все пропадает зря. Заведи роман с Карлушей, сразу жизнь переменится в лучшую сторону. Я, например, без мужика не могу жить. Понимаю, что одной, наверно, посвободней и полегче, но – нет, не для меня. Лучше уж по хозяйству целый день крутиться, зато человек рядом, – Вета подумала. – Новиковы расстроятся, конечно. После тебя им приезжать одно удовольствие, все блестит. Где они такого жильца найдут? Но это их сложности. А ты даже не думай, Шурик, соглашайся.

И Шура согласилась. В самом деле, что она все одна и одна? Карлос обрадовался и уговорил Шуру приехать пораньше. В апреле, например. А то до мая долго ждать. Шура улыбнулась, ей была приятна искренняя радость, звучавшая в его голосе. Опять Вета сделала приглашение, и опять ей дали визу на полгода. В середине апреля она приехала в Сон Вери.

И как-то все быстро случилось у них с Карлосом. Вроде отношения были ровные, дружеские, а через две недели проснулись в одной постели. И было это так естественно, что не удивляло. А к концу мая Карлос сделал ей предложение, и Шура согласилась. Уехала в Москву собрать нужные для брака документы, а в сентябре они поженились. Отметили это событие в красивом ресторане, пригласив всех знакомых из Сон Вери и друзей Карлоса, испанцев. Из Мадрида никто не приехал, они сами собирались туда в октябре, знакомиться с родственниками и посмотреть Испанию.

И вот прошло уже два года с той осени. Снова сентябрь. Шура смотрела на бухту, которую так любила. Волшебный сон стал реальностью. Каждый день она видит эту красоту. Но сейчас Шура смотрела, не замечая ничего, смотрела, перебирая в памяти события последнего времени. Что-то у нее не складывается в жизни. Все стало таким ненужным. Даже Сон Вери. Что она делает здесь? Почему уже два года старается сама себя убедить, что все хорошо? Наверно, дело в ней. Это с ней что-то не так. Какой-то внутренний дефект, замаскированный внешней красотой. «Рохля», – называла ее Нелька. А Борька говорил: «Шурочка-дурочка». Даже Вета, которая искренне любила Шуру сказала как-то:

– Ну, Шурик, нельзя быть такой безответной. У меня Мопи и тот защищает свою миску, тявкает, если кто-то мимо проходит.

Да, тявкать она не умеет. Не научилась и вряд ли уже научится. И Оленьку свою не на учила. Все они три такие – безответные. Может, Ксюша вырастет другой? Хочется домой, к маме. Мама обнимет и скажет:

– Ничего, Шурочка, все пройдет. Главное, что все здоровы. И ты, и Оленька, и Ксюша. Просто ты очень добрая, а люди доброту с простотой путают, с простодушием. А защищаться не умеешь, не на учила я тебя. Да я и сама не умею. Обидят – поплачешь, и вроде прошло. Все хорошо, доченька.

Шурочка с мамой всегда жили около ВДНХ. Сначала на проспекте Мира, но это время она почти не помнила. Они занимали две комнаты в четырехкомнатной квартире. У соседей, кажется, был мальчик, постарше. В этих комнатах болел отец, болел долго. Там всегда пахло лекарствами и еще чем-то неприятным. Потом он умер, но этого она совсем не помнила. А мама была с ней всегда. Красивая, тоненькая, со светлыми волосами, собранными в большой узел на затылке. Всегда за швейной машинкой, что-то шьет. Давала Шуре разноцветные лоскутки для кукол. Или сидела за столом, делала цветы из разных красивых шелковых кусочков. Шуре нравилось смотреть, как ловко мелькают тонкие мамины пальцы, и каждый новый цветок был не похож на предыдущий. Такие красивые цветы! Но Шурочка не трогала. Она знала – это заказ. Мама подрабатывала в ателье. Приходила с работы и садилась шить или мастерить цветы. Она работала в плановом отделе какого-то большого учреждения, но денег не хватало. У мамы был младший брат, дядя Коля. Шурочка его любила, молодой дядя учился в институте, был очень веселый, рисовал ей смешные картинки. Он всегда приходил голодный, съедал две тарелки супа, и мама заворачивала ему с собой бутерброды. Дядя Коля жил один, у него была комната на Сретенке. Когда дядя Коля уходил, мама засовывала ему в карман деньги, а он отказывался. Они всегда спорили, стоя в дверях. Шурочке было смешно, потому что дядя приплясывал на месте, кричал, что он богат, как Крёз, и строил смешные гримасы. Но мама все-таки умудрялась засунуть деньги в его карман, и он убегал. Других родственников у Шурочки не было. Ни дедушек, ни бабушек, как у других детей в детском саду. Зато у нее была самая красивая мама и веселый дядя Коля.

Потом их дом снесли, и они переехали в Останкино. Им предлагали двухкомнатную квартиру далеко от ВДНХ, но мама отказалась и взяла однокомнатную в их районе. Квартира была в новом доме с лифтом. Шурочке лифт очень нравился. И комната нравилась, она была большая, светлая, с громадной во всю квартиру лоджией. Можно было выйти на нее из комнаты и из кухни. И кухня тоже была большая. И гулять они с мамой ходили по-прежнему на ВДНХ.

Шура училась в третьем классе, когда мама вышла замуж. Отчим поселился у них, и Шурина кушетка переехала на кухню. Она не понимала, зачем красивая, молодая мама вышла замуж за этого молчаливого, совершенно чужого человека. Отчим все делал по часам, по правилам, по расписанию. Даже в выходные или праздники он будил их в семь утра и заставлял Шуру дела ть зарядку. Никогда не шутил и не улыбался. Когда его не было дома, они с мамой смеялись и болтали, но с его приходом наступала тишина. Шурочка утыкалась в книгу или уроки. По воскресеньям отчим ездил в лес. Зимой катался на лыжах, а в остальное время ходил по маршрутам. Называлось это спортивным ориентированием, но Шура так никогда и не поняла, что это такое. Возвращался вечером, бросал в прихожей целый ворох грязной спортивной одежды, и мама Олечка весь вечер стирала в ванне своими красивыми, тонкими руками эти тяжелые вещи. Стиральные машины были тогда редкостью. Ей становилось жаль маму, она уже понимала, что та не слишком счастлива. В пятнадцать лет Шуре очень хотелось туфли на каблучке, как у всех подружек. Отчим возражал. Шпильки, потом губная помада, потом мальчики, – и что получится? Вот закончит школу, поступит в институт, тогда, пожалуйста… Но мама все же купила туфли, и Шурочка была счастлива. Отчим обиделся: с ним не считаются. Он хочет, как лучше, старается, все для них делает, а никто не ценит. Лоджию застеклил, телевизор купил, а благодарности никакой… Лоджию он действительно застеклил и утеплил. И теперь занимался там гимнастикой и йогой.

Когда Шура перешла в девятый класс, отчиму предложили трехкомнатную квартиру от работы. Он давно стоял на очереди. Они поехали смотреть, и мама вернулась в ужасе. Бирюлево, от метро еще сорок минут в переполненном автобусе. Как ездить на работу? А Шуре переходить в новую школу? Что там за школа, кто знает? Отчим был недоволен, на них не угодишь, прекрасная квартира, со временем будет метро… Начались ссоры, вернее он упрекал маму, а она виновато молчала. В конце концов решили, что семьи не получилось, и развелись. Отчим получил в Бирюлево однокомнатную квартиру и уехал. Дом сразу как-то ожил, и они с мамой повеселели. Можно теперь смеяться, шутить, спать по воскресеньям сколько хочешь, принимать гостей. Приходили подружки, приезжал дядя Коля со своей семьей. Он давно закончил институт, стал архитектором и жил не в комнате на Сретенке, а в трехкомнатной кооперативной квартире на проспекте Вернадского. Его дочка была на четыре года младше Шурочки, но она очень любила двоюродную сестричку. Дом наполнялся шумом и смехом. Мама с женой дяди К оли возились на кухне, а он устраивал всякие интересные игры. Придумывали шарады, рифмовали слова, рисовали с завязанными глазами какие-то простые предметы, а потом хохотал и, увидев, что получилось. Дядя Коля был шутник и мистификатор, его все любили. Но вот с отчимом у него отношения не сложились. У того напрочь отсутствовало чувство юмора, шуток он не понимал и обижался. Мама и Шурочка ездили в гости к дяде Коле без него. А сейчас всем стало хорошо.

На лоджии устроили зимний сад. Мама любила цветы и умела за ними ухаживать. Поставили туда столик со швейной машинкой, старое кресло, на которое мама сшила яркий чехол. Шура развесила на стенах разные безделушки, и лоджия превратилась в уютный уголок, где они с удовольствием проводили время. Мама – за машинкой, а Шура с книгой. Теперь Шура спала в комнате на раскладном диване, а мама перебралась на кушетку, сказав, что ей там удобнее. Шуре на до высыпаться, впереди десятый класс, институт.

Закончив школу, она поступила в историко-архивный. Училась с удовольствием, история всегда была любимым предметом. И удивлялась, что Нелька, с которой подружилась еще на вступительных экзаменах, скучает на лекциях. Подружка была хорошенькой, бойкой, острый на язык. Полная противоположность красивой, тих ой Шурочке. Нелька любила танцевать, кокетничать с мальчиками, ходить на вечеринки. Она легко знакомилась и общалась с людьми. Вокруг нее всегда крутились молодые люди, приглашая в кино, кафе и на вечеринки. Нелька тащила подругу с собой, но Шурочка стеснялась, ей было неудобно. Несмотря на свою красоту, она оставалась нерешительной и неуверенной девочкой.

Зимой Нелька справляла день рождения, готовила большую вечеринку и велела подруге явиться при полном параде, будет полно интересных ребят. Там Шурочка познакомилась с Борькой, студентом Института международных отношений. Нелька о нем рассказывала с восторгом. Элитный мальчик. Отец – важная шишка в самых верхах. Квартира на у лице Щусева, в правительственном доме. Она была там со своим поклонником. Вот это квартира! Как в кино. А музыка какая! Последние пластинки западных групп. Да… Все прежние мальчики меркнут рядом с ним, вот бы такого окрутить! Во всяком случае, она его пригласила, обещал прийти.

Борька пришел, но влюбился в Шурочку. Влюбился сразу, со всем пылом своих девятнадцати лет. Он ухаживал за ней по всем правилам, с цветами, конфетами и милыми подарочками. Приглашал на самые модные спектакли, в те театры, куда невозможно было достать билеты. Встречал после занятий, и они гуляли в Александровском саду, а потом грелись в кафе на улице Горького. Шура, стесняясь, отказывалась от всего дорогого, лучше просто кофе… Но Борька заказывал пирожные, шоколад, даже шампанское или коктейль. Однажды пригласил на дачу, где устраивал вечеринку. Нелька чуть не со слезами просила взять ее с собой. Шура спросила Борьку, и он легко согласился. Ехали на двух машинах. Зеленый забор, милиционер, шлагбаум, дорога в глубь леса. Глухие ворота, опять милиционер и территория с одинаковыми двухэтажными домами. Шуру удивляло все. Почему на резной мебели и даже на скатерти клеймо с номером? Борька охотно объяснял – это инвентарные номера, они на всем. Это госдача, здесь все казенное. И сервиз, и хрусталь, и картины, и люстры. И так во всех домах. Но больше всего ее поразил накрытый стол. Икра, крабы, ветчина, мандарины и бананы. А откуда сейчас свежие помидоры и огурцы? Борька пожал плечами. Им все привозят в спецзаказах. Ее мама тоже иногда приносила с работы заказы к празднику. Там обязательно была венгерская курица, иногда баночка маринованных огурцов и очень редко палочка финского сервелата. А в нагрузку пакет риса или гречки и пара банок несъедобной кильки в томате.

За яблоками и мандаринами мама всегда стояла в очереди, брала сразу много. Нести тяжело, но она приходила довольная, что достала для дочки. Мандарины – это всегда праздник, они и пахнут праздником. Мама не ела. Говорила, что не любит кислое. Когда Шура подросла, поняла, что мама оставляет для нее. Тогда она, почистив, отдавала ей половинку, уверяя, какие они сладкие. Отрывала дольку и кормила, как маленькую. Мама ела и улыбалась – хватит, хватит, больше не хочется. А Шура говорила, что вот последнюю долечку – и все. А здесь мандарины и бананы в спецзаказах… Удивительно.

Они с Борькой были счастливы, влюблены… И вообще все было прекрасно. Встречались каждый день, целовались в кино, на катке, на скамейке в парке… Наступила весна. Они ездили на ВДНХ, садились на электрический поезд у Главного входа и ехали мимо фонтанов и павильонов до конца, в зону отдыха. Там у них свое место. Огромная ель, ветви которой свисали низко, образуя какой-то полушалаш. А под елью – скамейка. И они целовались там до головокружения. От поцелуев болели губы и кружилось небо над головой. Потом шли в кафе-мороженое с пингвином на крыше и съедали по шесть и даже восемь шариков разного цвета, запивая шампанским. Деньги у Борьки всегда были.

Однажды после экзаменов встретились и поехали на ВДНХ. Катались на лодке, целовались. Борька позвал в ресторан «Золотой колос» отметить окончание первого курса. Неожиданно Шура пригласила его к себе. Мама сделала голубцы, испекла пирог с вишней в честь последнего экзамена. Купили бутылку грузинского вина.

Дома Шурочка быстро и красиво накрыла на стол, поставила хрустальные бокалы. Оба проголодались, и голубцы пошли на ура. После обеда Шура мыла посуду, а Борька вытирал полотенцем. Потом пошли в комнату, включили проигрыватель, поставили модную пластинку Давида Тухманова «Как прекрасен этот мир». Пластинку подарил Борька. Стали танцевать, целовались…

На столе стояла хрустальная салатница с мытой вишней. Шура взяла вишню в рот и протянула губы Борьке. Он осторожно, губами стал отнимать ягоду. Поцелуй получился кисло-сладкий. Сели на диван, и Шура продолжала кормить Борьку вишнями изо рта. На диване и случилось грехопадение. К тому все шло, сколько можно целоваться? Борька большого опыта не имел, а Шурочка и вовсе лишь смутное представление. Но эти «вишневые» поцелуи как-то сами подсказали, что надо делать. Никакого удовольствия Шурочка не испытала. Столько разговоров… Целоваться гораздо приятнее. На два летних месяца Борька уехал в Крым и Польшу. Из Крыма звонил Шуре каждый день, клялся в любви, требовал ответных клятв и заверений, а из Польши привез в подарок плащ. Бежевый на клетчатой шерстяной подкладке и такой же клетчатый шарф. Не плащ, а мечта! С карманами, поясом… Но что она скажет маме? На плаще как будто написано – дорогой, заграничный. Борька расстроился. Шурочка в плаще с распущенными светлыми волосами была похожа на актрису Марину Влади. Борька даже принес ей как-то французский журнал с большой статьей. Там было много фотографий актрисы и кадров из фильмов. И точно, молодая Марина Влади была очень похожа на Шурочку. Или Шурочка на нее. Не хотелось огорчать Борьку, и она решила посоветоваться с Нелькой. Когда та увидела плащ и шарф, тут же предложила продать ей за сто рублей и потихоньку деньги тратить.

– Ты что, это же подарок! Да и откуда ты возьмешь сто рублей? Никакой плащ столько не стоит.

– Много ты понимаешь. Везет дуракам! Знаешь, что это за фирма? Что это за клеточка на шарфе и подкладке? Это английский плащ, забыла, как называется. Борька, наверно, все деньги, что родители дали, на твой подарок истратил. Прочти, что на шарфе написано.

– 100 % Кашмир, мэйд ин Инглэнд. Да, правда, английский. Ну и что?

– Что, что… Кашмир, поняла? Ты хоть знаешь, что это такое?

– Город такой есть… в Индии.

– Город, Индия… Это самая дорогая шерсть.

– Нель, ну что делать-то? Как я маме скажу? Придумай что-нибудь.

– Не продашь, значит?

– Да не могу я Борькин подарок продать, ты что! И куртка осенняя такая страшная уже, карманы все пообтрепались. Мне этот плащ так кстати, а ты – продай.

– Ну, тогда скажешь матери, что мои знакомые привезли из Монголии, а размер не подошел, поэтому продают.

– А почему из Монголии? Он же английский.

– Да твоей-то матери не все равно? Что она понимает? А монгольское – дешевое. Скажем, что за тридца тку продают, как не купить?

– За тридцать рублей?

– Ну да, а деньги прогуляешь. В кафе сходим, туда-сюда, тушь польскую купишь…

– Стыдно как-то. Мама и так на себе экономит, чтобы мне что-то купить.

– Ой, Шурка, тебе не угодишь! Стыдно, так скажи матери, что любовник подарил. То-то она обрадуется, – засмеялась Нелька.

– Ну, хорошо-хорошо, пусть знакомые за тридцать. Только ты сама скажи, ладно?

Мама действительно обрадовалась – плащ на теплой подкладке, жаль, что светлый, но так идет Шурочке. И недорого. Вот спасибо Нелечке. Вообще все остались довольны. Пятнадцать рублей Шурочка истратила на всякие приятные и полезные мелочи, а остальные спрятала, чтобы купить маме и Борьке подарки на день рождения. У мамы в октябре, а у него в ноябре.

После лета Борька изменился, стал взрослее. На Шуру смотрел уже не восторженно, как щенок, а наоборот, по-хозяйски, как будто она его собственность. Шурочке это нравилось. Отношения их изменились. Днем, пока мама на работе, они открывали новый мир, узнавая и привыкая друг к другу. Шурочка уже довольно пылко отвечала на Борькину страсть, и результат не заставил долго ждать. Во время зимней сессии она поняла, что беременна. Нелька посоветовала, пока каникулы, сделать аборт. Врач есть, нужно только взять у Борьки пятьдесят руб лей, и через пару дней все забудется, как страшный сон. Но Шура боялась, первый аборт очень опасен…

– Да ерунда все это, – успокаивала Нелька. – К уда тебе ребенок на третьем курсе? Борька, конечно, влюблен, но вряд ли ему родители позволят жениться на тебе. У них там клановость, и Борьке подберут невесту из своих, дочку какого-нибудь министра. Так что на хэппи-энд не рассчитывай. И вообще такая новость не радует молодых людей, а уж готовность родить ребенка просто пугает. Смотри, Шурка, бросит он тебя, и останешься матерью-одиночкой в двадцать лет. Всю жизнь себе испортишь.

Борька сам почувствовал, что Шурочка грустна и безразлична. Испугался, вдруг разлюбила? Стал выяснять, и Шурочка, расплакавшись, рассказала обо всем. И Борька вдруг повел себя, как настоящий, взрослый мужчина. Никаких абортов, не хватало еще умереть. Дура эта Нелька! Пусть будет ребенок. Надо только пожениться поскорей. В конце концов, они любят друг друга и все равно после института поженились бы. А уж если такое случилось, то зачем ждать?

– Или ты не хочешь за меня замуж? – испугался Борька.

– Хочу, хочу, – успокоила Шурочка сквозь слезы.

– И любишь меня?

– Люблю.

– А очень?

– Очень-очень.

– Очень-преочень? – Да. А ты меня?

– А я тебя, Шурик, на всю жизнь.

Борькины родители действительно не обрадовались такой новости. Хотя он и говорил, что все в порядке, но Шура чувствовала, что он возбужден и взвинчен, как после ссоры с кем-то. А время шло, и через месяц стало поздно думать об аборте. Видимо, родители поняли, что Борька не уступит, и согласились познакомиться с Шурочкой.

Борькина мать, Лидия Борисовна, оказалась полной дамой с неприветливым лицом. Яркий брючный костюм невыгодно обтягивал фигуру. Шура пришла в темно-синем вельветовом платье с большим белым воротником. Под ним – красиво завязанный бант из шелковой ленты. Платье сшила мама к Новому году. Точно как было в польском журнале мод. «Простенько и со вкусом», – одобрила Нелька. Тоненькая, с распущенными светлыми волосами, сероглазая, с нежным ртом. Марина Влади. Борька смотрел влюбленно. Отец Виктор Ильич приветливо и дружелюбно улыбался. Он был высокий, темноволосый, Борька был похож на него. Свадьбу назначили на конец апреля. Всем распоряжалась будущая свекровь, заказала ресторан, пригласила, гостей… Борька сказал, что будут только близкие родственники. Шура поняла, что свекровь не хочет пышной свадьбы с именитыми гостями из своего окружения. Считает эту женитьбу мезальянсом. За то они с Борькой пригласили всех своих друзей. Мама собиралась пойти с братом и его семьей. Пусть эта «дворняжка» увидит, какие у нее родственники! Дядя – красавец, умница, краснобай… Его жена – переводчик, работает в «Иностранке». Мама, такая молодая и красивая…

– От вас всего четыре человека? – удивилась Лидия Борисовна.

– Только самые близкие, – скромно опустила глаза Шура. – He хочется афишировать, все-таки свадьба несколько вынужденная…

Свекровь не нашлась и только захлопала глазами. «Так тебе и надо! Небось уверена, что мы от счастья породниться с вами до потолка прыгаем? Вот и нет тебе!» – с несвойственным ей злорадством подумала Шура. Почему эта женщина заранее решила, что она не пара ее сыну? И почему так сухо и пренебрежительно разговаривает с ней? Даже с мамой не захотела познакомиться, сказала, что на свадьбе успеют… А сама, по сравнению с ее чудесной, доброй мамочкой, похожа на толстую дворняжку. Правильно она подметила, хоть и нехорошо так думать о Борькиной матери. От предложения свекрови поехать в спецотдел ГУМа, купить что-то к свадьбе, Шурочка отказалась: у нее все есть.

Мама купила в комиссионном отрез серебристо-белой легкой ткани и сшила ей платье. Что это было за платье! Летящий силуэт, скроено по косой, с широким свободным рукавом до локтя, а к плечу приколот букетик цветов из этой же ткани. Живот у Шуры и так был еще незаметен, а уж в этом платье и подумать нельзя. Дядя Коля подарил светлые туфли на шпильке и двенадцать хрустальных бокалов. Какие они с мамой были красивые! Ольга Николаевна сшила себе из черного бархата приталенное платье без рукавов. Вроде совсем простое. Но расшила круглый вырез бисером от старой бабушкиной сумочки, и платье превратилось в дорогой наряд. Они стояли рядом – одна в белом, другая в черном. Обе светловолосые, большеглазые, стройные…

– Как мама? – не удержался кто-то из «дворняжкиной» родни. – А мы думали, вы – сестры.

Лидия Борисовна презрительно скривила губы. Она была в полном параде. Длинное платье из голубой переливающейся тафты. Талия затянута поясом с бантом на спине. Сверкали богатством серьги, браслеты на полной руке и кольца на коротких пальцах с ярко-красными ногтями. Шуру удивляло, как можно так безвкусно одеваться, имея все возможности? И это всегда недовольное выражение лица, маленькие глазки… Почему Виктор Ильич, такой симпатичный, стройный, приветливый, женился на ней? Позже Шура узнала, что высокий, красивый студент приехал издалека, жил в общежитии и по распределению поехал бы простым инженером куда-нибудь на стройки пятилетки. А полная, некрасивая Лида жила в пятикомна тной квартире и была дочерью партийного функционера. Ответив на ее любовь, он получил все. Тесть двигал его вверх по партийной, карьерной лестнице. Со временем зять обогнал его и достиг заманчивых высот советского Олимпа.

И Шура подумала, как хорошо, что Борька совсем не похож на свою ма ть. Красивый, веселый, любящий… И свадьба, вопреки ожиданиям Шурочки, прошла весело и неожиданно для Лидии Борисовны и ее родни. Тон задавал, конечно, дядя Коля, он вообще любил и умел вести любые застолья. И на свадьбе быстро разрядил официально-скучную атмосферу. Придумывал веселые тосты, читал смешные стихи собственного сочинения про жениха и невесту, устраивал конкурсы на лучший танец, на самый смешной, но приличный анекдот про тещу. Подключил к этому веселью даже родственников Лидии Борисовны. А Виктор Ильич, смеясь, спел частушки про тещу Дядя Коля умело дирижировал всем этим, и молодежь, друзья Борьки и Шурочки, подхватывали любую его затею с удовольствием и азартом. И долго еще вспоминали и обсуждали их свадьбу.

Шура переехала к Борьке на у лицу Щусева. Самый центр, двор огорожен забором, у ворот милиционер, в холле дежурный в штатском. Квартира огромная, с тяжелой, дорогой мебелью, картинами в массивных рамах, фарфором и хрусталем. Но в Борькиной комнате светло и уютно. Никаких раскла дных диванов. Вместо прежней кровати поставили двуспальную арабскую… Да уж! Им с мамой казалось, что диван в комнате – царское ложе по сравнению с кушеткой. А настоящая кровать – это, оказывается, совсем другое…

Видеть недовольное лицо Лидии Борисовны было неприятно, Шура стеснялась лишний раз выйти из комнаты. Старалась после занятий задерживаться подольше. Сидела в библиотеке или дома у мамы, ближе к вечеру встречалась с Борькой. Гуляли в парке, потому что врач советовал больше двигаться. А потом уже ехали домой. Там их кормила домработница тетя Надя, добродушная и словоохотливая. Шурочку она опекала, сразу поняв, что та всего стесняется и при Лидии Борисовне ей кусок в горло не лезет. Она носила им в комнату «вкусненькое» – пирожки, ягоды, бутерброды с икрой и рыбкой. Шура съедала все, ей постоянно хотелось есть, и Борька, смеясь, называл ее маленькой обжорой. Тетя Надя сердито шикала на него и приносила еще.

В июне Шура с Борькой переехали на дачу, и она вздохнула с облегчением. А в августе родилась Оленька. Когда Борька привез их из роддома на дачу, там уже стояла кроватка, коляска и все необходимые маленькому человечку вещички. Шура впервые почувствовала благодарность к свекрови. Может быть, рождение внучки растопит лед? Навестив новорожденную, Борькины родители уехали в Крым, а тетя Надя осталась помогать Шуре. Ей хотелось бы жить здесь, так хорошо и спокойно она себя чувствовала на даче. Но Борька удивил ее, сказав, что в сентябре они переедут в собственную квартиру. Оказывается, после рождения ребенка им положена двухкомнатная, и она уже подобрана, там идет ремонт. Как это положена? У родителей же пятикомнатная квартира?

– Но ведь это у родителей, а не у нас, – Борька явно не понял ее удивления.

Шуре не верилось, так не бывает. Она поделилась новостью с тетей Надей, но та приняла это спокойно.

– Конечно, дадут вам квартиру. Неужели хозяйка тебя и ребенка в своих хоромах потерпит?

– Но как же, тетя Надя? Люди годами ждут…

– Так то – люди, а это – власть. Пост-то какой Виктор Ильич занимает! Понимать надо.

И действительно, к началу занятий они переехали в новую квартиру на Комсомольском проспекте. Кирпичный дом, большая кухня и просторная прихожая. Перевезли от Борьки арабскую кровать и полированный шкаф. Он стоял у родителей в прихожей и казался Шуре безвкусным резным монстром, но ее мнения никто не спросил. Зато в кухне был чудесный светлый гарнитур с большим столом, легкими стульями и финским холодильником. Кухня примирила ее со шкафом. Детскую кроватку поставили в спальне. Шура не могла налюбоваться квартирой, трогала шкафчики, открывала бесшумный холодильник. Неужели это ее кухня? В большой комнате с эркером ничего не было, и оттого она казалась огромной. Шурочке нравилась эта пустота, блестящий паркет и светлые шелковистые обои. Она представляла ковер на полу и красивые подушки, разбросанные на нем. И мебели никакой не надо. Но через неделю позвонил Виктор Ильич и сказал, что завтра привезут мебель, пусть кто-то будет дома. Вообще с первого дня занятий приходила няня и сидела с Оленькой до возвращения Шуры. Няню прислала Лидия Борисовна, она же платила ей. Подумав, что мебель могут привезти, когда няня с Оленькой на прогулке, Шура решила не ходить на занятия.

Привезли много больших упаковок. Собирали и расставляли до вечера, а потом собрали весь картон, упаковочный мусор и увезли с собой. Гарнитур был югославский. Шура села в большое кресло с бежево-золотистой обивкой и подумала, что Нелька права, так бывает только в сказках.

Вечером приехал Борька с водителем Сережей, притащили здоровую коробку с телевизором. Водитель помог установить, и сразу включили. Телевизор показывал замечательно, цвета были яркими, а изображение четким. Борька завалился на диван и стал смотреть фильм, а Шура пошла на кухню, приготовить ему ужин. По дороге заглянула в спальню, полюбовалась на спящее личико дочки. Резала салат, прислушиваясь к музыке, доносящейся из комнаты. Там ее муж смотрел телевизор. Самый красивый, самый любимый… Они дома. За стенкой спит Оленька. И она, Шура, счастливей всех на свете.

На следующий день водитель привез тетю Надю с коробками и сумками.

– Вот, привезла тебе посуду, белье постельное и всякое, что в хозяйстве нужно.

Мебель и кухню похвалила. Распаковали коробки, чего там только не было!

– Ну, куда столько, тетя Надя, – удивлялась Шура.

– Ничего, тебе теперь есть куда складывать. Хозяйка велела собрать, что нам не нужно, вот я и набрала.

– Да тут все новое. Белье вот в упаковках, сервиз, неудобно…

– Очень удобно. Лидия и знать не знает, что у нас есть, а чего нет. Сроду хозяйством не интересовалась. Ты бери-бери, раз дают. У тебя теперь свой дом, все пригодится.

Шурочка раскладывала вещи по полочкам и ящикам, а тетя Надя возилась с Оленькой. Искупала ее, покормила, уложила. Потом пили чай с тети Надиными пирожками.

– Где Борис-то болтается? Вечер уже, – спросила она.

– Да он сегодня в теннис играет, скоро придет.

– Ты его не распускай, Шура. Он парень хороший, тебя любит, пусть помогает. А то ты вон и институт, и хозяйство, и ребенок.

– Да что вы, тетя Надя, я все успеваю. Няня до четырех почти, даже погладит иногда что-то, пока Оленька спит. Продукты Сережа привозит, только хлеб, молоко да овощи покупаю, в очередях не стою. Мама в воскресенье целый день с Оленькой. Мы с Борькой и в кино сбегаем, и к друзьям…

– Ну, это хорошо. Вы молодые, и погулять нужно. Девочка-то наша, слава Богу, спокойная. А на Борьку как похожа! Лидия-то была? Как она с внучкой?

– Один раз приезжала после отпуска. Квартиру посмотрела, игрушки привезла. Так, вроде, ничего, довольна.

– Хорошая ты девочка, Шурочка, но боюсь, не даст она вам с Борькой жить.

– Как это не даст?

– Да не ко двору ты ей, не ее поля ягода. У нее для Борьки другая невеста намечалась.

– Да мало ли что она хотела. У нас с Борькой семья, ребенок.

– Ну, дай Бог. Может и правда, ради ребенка…

Шура и внимания не обратила на слова тети Нади. Со свекровью, конечно, отношения были никакими, но Шура благодарна ей за все, что для них делалось. Да и зачем устраивать им такие царские условия, если она не считает их настоящей семьей? Конечно, с ребенком Лидия Борисовна не возилась, не сюсюкала, как мама, но уж такой она человек. Вот Виктор Ильич, хоть и заехал тоже один раз, но с Оленькой играл, носил на руках, смеялся. Несколько раз звонил и всегда спрашивал про внучку: как она, не нужно ли чего? Да нет, все хорошо. Так хорошо, что даже не верится. И мама так рада за нее.

К ним часто приходили гости. Все жили с родителями, а у них своя квартира. Собирались, отмечали все праздники. Мама забирала Оленьку к себе, давая им возможность повеселиться. Они все успевали – и заниматься, и гулять.

Раз в неделю Сережа привозил продукты, хорошие продукты, которые редко бывают в магазинах. А все остальное Шура докупала сама. Родители давали Борьке сто пятьдесят рублей и Шурина стипендия тридцать. Борька свою стипендию тратил сразу же, Шура у него не спрашивала. Денег хватало, она даже откладывала на подарки и покупала разную мелочь для дома. Для их дома, чтобы было красиво. Она была влюблена в мужа, а на Оленьку смотрела, как на чудо. Борька даже ревновал. Сам он относился к дочке спокойно, на руки брал неумело и неловко, удивляя Шуру. Но мама и тетя Надя говорили, что так всегда бывает вначале, молодые отцы побаиваются маленьких детей. Его родители заезжали раз в месяц, привозили дорогие игрушки, торт… Шура поила их чаем. Виктор Ильич расспрашивал, как дела в институте. Брал на руки Оленьку удивляясь, как она выросла. Свекровь обычно молчала или разговаривала с Борькой о каких-то неизвестных Шуре знакомых и родственниках. Когда они уезжали, она с облегчением вздыхала. К родителям Борька ездил один. Шура вечерами сидела с ребенком, занималась, да и стирки за день накапливалось… Хорошо, что была стиральная машина. Хоть и полуавтомат, но без нее Шура точно бы не справилась со стиркой.

Под Новый год Борька вернулся веселый, возбужденный, с порога закричал:

– Сашка, танцуй!

– Что случилось?

– Вот, – Борька показал ей какую-то карточку. – Пропуск в ГУМ, в двухсотую секцию. Отец дал. Поедем тебе дубленку покупать. Ходишь черт-те в чем, а на улице мороз.

– Ты что, серьезно? – недоверчиво спросила Шура. Дубленка была ее мечтой.

– На, смотри, пятьсот рублей дал и пропуск на завтра. В институт не пойдем, прямо с утра поедем.

– Нет, я первую пару не могу пропустить.

– Ох, какая ты правильная вся из себя, Сашка. Я думал, от радости про все забудешь, а ты о занятиях…

– Да я рада, что ты! Даже не верится и неудобно как-то. С какой стати столько денег?

– Сколько дали – все наши, – рассмеялся Борька.

– А что, там дубленки только с утра? После одиннадцати может не быть?

– Да нет, всегда висят, какие хочешь. Ну ладно, сходишь на твою пару, и встретимся в ГУМе. Тебе там рядом.

Дубленки были у многих девочек на курсе. Где-то доставали. В основном болгарские. У Нельки даже финская, привозная. Но такой, какую они с Борькой выбрали, не было ни у кого. Итальянская, легкая, теплая, с капюшоном. За двести восемьдесят рублей. Купили еще замшевые финские сапоги на натуральном меху. Осталось еще сто шестьдесят рублей.

– Давай выбирай, что тебе еще нужно, – предложил Борька.

– Нет, нет, что ты! Мне больше ничего не нужно. Отцу верни сдачу, он, может, недоволен будет, что сапоги купили. Нам на дубленку дали…

– Наивная ты, Шурка. Какая сдача? Это же пропуск разовый. Не так часто нам его будут давать. Надо истратить все деньги. Может, сумку или шмотки какие-нибудь?

– Давай тебе что-нибудь купим, Боречка.

– Да у меня всего полно, мать все время покупает. Это было правдой. У Борьки много одежды, на любой случай и на любую погоду. Впервые в Шуриной жизни вокруг лежали и висели красивые вещи, и можно было любую купить. Никакой толпы, никаких очередей, – выбирай и меряй, что хочешь. И продавщицы совсем другие – вежливые, улыбающиеся. Истратили тогда все, что было и у Борьки, и у Шурочки в кошельках. Оставили только два рубля на такси.

– Зачем такси? На метро три остановки всего, – пыталась протестовать Шура.

– Как мы все это довезем? Мы что, верблюды? – возражал Борька.

Действительно, пакетов и коробок получилась целая куча. Еле-еле в двух руках тащили. Дома разложили, и Шура не могла налюбоваться. Няня тоже ахала, хвалила Борькиных родителей, говорила, как Шурочке повезло. Да, повезло, – это правда. Борька уехал в институт и на спорт, няня ушла, а Шура все не могла успокоиться и убрать покупки в шкаф. Заходила в большую комнату и смотрела на разложенные по креслам вещи. Позвонила Нелька.

– Ну что, купили дубленку?

– Купили.

– Надеюсь, не болгарскую?

– Итальянская, очень красивая, с капюшоном…

– Да-а? Дорогая?

– Двести восемьдесят рублей.

– Да ты что! Итальянская за двести восемьдесят? Я за свою четыреста отдала… ничего себе! Может, качество не очень, поэтому так дешево?

– Да ты что! Мягкая, как бархат. Там все гораздо дешевле, чем в магазинах. Помнишь, мы весной за финскими меховыми сапогами стояли и нам не досталось? Они семьдесят стоили, а здесь такие же купили за пятьдесят пять.

– Ох, Шурка, везет тебе! И что, там действительно все есть, как в «Березке»?

– Ну не знаю, в «Березке» не была, но здесь очень много красивых вещей, просто глаза разбегаются. Когда Борька сказал, что надо все деньги истратить, я даже растерялась. Не знала, что выбрать.

– А что еще купили?

– Ох, Нелька, много всего, – Шура рассмеялась. – Даже все хозяйственные деньги истратили.

– Шур, давай я к тебе сейчас заскочу, кофейку попьем? Так хочется посмотреть.

– Ну, давай, только недолго. Зачет ведь послезавтра, я заниматься хотела.

– Ой, да перестань занудствовать. Ты и так все знаешь, не то что я.

Нелька приехала через полчаса. Все перемерила и выпросила бежевый свитер из ангорки. Шурочке было жаль свитера, но отказать Нельке трудно.

– Шурка, ну ты же видишь, как мне идет, ну пожалуйста, Шур, мы же подруги… А тебе бежевый не к лицу. Ты же блондинка, от тебя бледнит. А я на десятку больше дам. Тридцать пять рублей хочешь?

– Ну, вот еще! Я что, спекулянтка?

– Хорошо. Продай за двадцать пять. Ну, продай, Шур, тебе Борька еще купит. На тебя и так все с неба сыплется, как в сказке. Имей совесть, Шурка, – ныла Нелька.

Шура вздохнула и согласилась.

Вечером рассказала Борьке, он рассмеялся.

– Ах, ты моя Шурочка-дурочка! Правду говорят, что наглость – второе счастье. Это про таких, как твоя Нелька. А ты – моя растяпа, – он обнял Шуру и стал целовать.

– Подожди, надо твоим родителям позвонить, поблагодарить.

– Да ладно, я уже отцу звонил, сказал, что мы купили тебе классную дубленочку и кучу барахла.

– Нет, я должна сама сказать, а то некрасиво.

– Ох, уж мне эти церемонии! Ну, давай я наберу, чтобы ты на мать не нарвалась, она, может, и не знает ничего про двухсотую.

– Как не знает?

– А может, и в курсе, кто их разберет, но лучше отцу скажи.

Шура удивилась. У них с Борькой тайн друг от друга не было. Может, только сюрпризы к праздникам. Да и что можно скрывать от любимого человека? Нет, они с Борькой счастливые!

Весной Оленька начала болеть. Сначала простуда, потом пошли зубки, поднималась температура. Малышка плакала, Шура носила ее на руках, успокаивая. Чтобы не мешать Борьке, уходила в большую комнату и баюкала ее, пела какие-то незамысловатые песенки. Иногда засыпала вместе с ней на диване. Оленька быстро привыкла к рукам и уже не хотела в кроватку. Начались капризы, ребенок проявлял характер, и Шуре было проще взять дочку на руки и уйти на диван, чем слушать недовольное бурчанье разбуженного Борьки. Она хронически не высыпалась, но надо было готовиться к сессии и все успевать по дому. Мама старалась помочь ей, приезжала по вечерам, а на выходные забирала малышку к себе.

Наконец третий курс позади, наступило долгожданное лето. Шура думала, они поедут на дачу, но Борька сказал, что на даче будут жить родители. Ну, нет так нет. У них рядом парк. Няня до сентября уехала на свой садовый участок, это было заранее оговорено. Но раз занятий нет, то и няня не нужна. Шурочка сама с удовольствием возилась с дочкой. С каждым днем ребенок становился все забавнее. Она не представляла своей жизни без Оленьки. Иногда с ужасом вспоминала советы Нельки сделать аборт. Тогда ей казалось, что подруга права, но было очень страшно. Какая она была дура! Хорошо, что Борька поступил так решительно. Как же Шура благодарна ему за это! Правда, последнее время отношения у них изменились, но это пройдет. Просто Шура устает и не высыпается, когда Оленька болеет. Борька обижается. Вот чудак! Она любит его, но дочка еще такая маленькая, беспомощная, приходится уделять ей все свободное время. А Борька не понимает, да и вообще как-то не проявляет к малышке особых чувств. Так, иногда повозится минут десять, а потом убегает на спорт, к приятелям или к родителям. Говорит, что там ему удобнее заниматься, – никто не мешает. Шурочка часто оставалась одна, но скучать ей некогда, она даже рада, что Борьки нет. А то он надуется и молчит, уткнувшись в телевизор. Как маленький, ей-богу! Все-таки Борька очень избалован. Но ночью всегда мирились, и Шура была уверена, что они любят друг друга. Вот подрастет Оленька, закончат учебу, и будет полегче.

В конце июня Борька уехал в Болгарию. Родители достали путевку в молодежно-спортивный лагерь. На до отдохнуть. Четвертый курс впереди, потом пошлют на практику за границу на три месяца. Чтобы послали в хорошую страну, надо как следует заниматься. Шура все равно не может от ребенка уехать. Что же, вдвоем в Москве пылиться? Все ребята разъехались… Шура не возражала, все правильно. Пусть Борька отдохнет, что ему в Москве маяться? Он стал таким раздражительным… Мама тоже сказала, что это правильно, Бореньке надо отдохнуть. Маме зять нравился, хороший мальчик. Избалован немножко, но добрый и Шурочку любит. А к ребенку привыкнет, просто молод еще, не понимает.

А вот тетя Надя была недовольна. Приехала повидать Оленьку и отругала Шуру.

– Ну, где это видано, отпустила мужа отдыхать-развлекаться, а сама стирать-гладить.

– Ну, теть Надь, что же я могу сделать? Боре правда отдохнуть надо, отвлечься…

– Ой, от чего отдохнуть? Где это он так на трудился, ночей не спал, устал?

– Да ведь четвертый курс впереди, практика весной. Знаете, как заниматься надо, чтобы в хорошую страну послали!

– Эх ты, святая простота! А что же ты не спросила, почему он один едет. Тебе тоже надо отдохнуть. И у тебя впереди четвертый курс. Сказала бы, так, мол, и так, поедем вместе, и ножкой топнула, и слезы. Ты же женщина, Шурочка, да еще какая красивая, а с мужиком сладить не можешь. Борька любит тебя, покапризничала бы, на своем настояла, и поехали бы вдвоем.

– Да как вдвоем, тетя Надя? Путевка одна, а у меня Оленька, с кем я ее оставлю?

– Ой, про путевку только не надо! Неужели тебе путевку не достали бы при их связях! А с Оленькой я бы осталась, хозяева все равно в Крым укатили, аж на два месяца. Мы бы с мамой твоей вдвоем справились. А так я пустую квартиру сторожу. Это Лидия все мутит. Попомни мои слова, это все ее затеи. Виктор Ильич к тебе хорошо относится, а она не успокоится, пока Бориса от тебя не отвадит. Нет, Шурочка, нельзя такой безответной быть. Бери Борьку в оборот, а то одна останешься.

После этого разговора у Шуры на душе было так тяжело, а посоветоваться не с кем – Нелька уехала в Юрмалу С мамой не хотелось, что ее расстраивать зря, она так рада за нее. Борька за три недели не позвонил, сказал, что сложно было, но подарки привез. И ей, и Оленьке. Приехал веселый, загорелый, красивый. И было видно, что он рац и соскучился. Шурочка успокоилась и повеселела.

На первый день рождения Оленьки пригласили и родных, и друзей. Тетя Надя испекла громадный торт, пирожки, эклеры. Шура с мамой наделали салатов, запекли мясо в духовке. Борька все утро надувал разноцветные шары и украшал комнату. Оленьке два раза меняли наряды. Сначала в веселеньком платьице, которое привез Борька, а потом надели парадное – то, что сшила мама. Все ахали, восторгались, фотографировали. Борька держал дочку на руках, и Шуре казалось, что он гордится красивым и нарядным ребенком. Малышка, как будто поняв важность этого дня, вела себя идеально, всем улыбалась, а потом, устав от объятий и поцелуев, занялась подарками. Переползала от одной игрушки к другой, никому не мешая и не капризничая. И посмеялись, и потанцевали, – в общем день рождения получился веселый. Борькины родители позвонили из Крыма в разгар праздника. Виктор Ильич тепло поздравил Шурочку, посожалел, что не участвует в таком веселом событии, музыка и смех слышны были по телефону. Свекровь дежурно пожелала здоровья и сказала, что подарок они заказали знакомым, привезут из Италии. Шубки цигейковые уж детям никто не надевает. Сейчас носят пуховые комбинезоны и курточки. Легкие и теплые. И сапожки. Девочка к зиме ножками будет гулять, чтобы ей удобно было. Шура поблагодарила. Она-то мечтала о детской шубке, но раз Лидия говорит, что какие-то пуховые комбинезоны лучше… Хотя как могут курточки быть теплее шубок?

Последняя неделя августа выдалась жаркой, осени совсем не чувствовалось. Борька ныл, что хорошо бы на даче шашлыки устроить, пока родителей нет, поплавать, позагорать напоследок. Все ребята вернулись, хочется собраться. Неужели нельзя ребенка на несколько дней к Ольге Николаевне пристроить? Шура позвонила маме, та пообещала попросить недельку за свой счет, у них сейчас отчеты, но попробует. Потом посоветовалась с тетей Надей. Та идею одобрила, хоть несколько дней Шурочка отдохнет. Да и с мужем полезно вдвоем побыть. Решили, что мама будет приезжать после работы, отпуская тетю Надю ночевать домой. А утром та будет бра ть вахту до вечера. И никакого отпуска не надо, справятся они вдвоем. Все были довольны, тетя Надя и мама, что подольше побудут с Оленькой, а Шура и Борька радовались неожиданным каникулам.

Неделя пролетела весело и беззаботно. Шура отдохнула, выспалась, а Борька стал прежним, веселым и нежным. Приезжали ребята, жарили шашлыки, пили вино, танцевали, разбивались на парочки. Шура, правда, скучала по дочке, часто звонила, но ее успокаивали – ребенок здоров и весел. И Шурочка наслаждалась коротким отдыхом. В последний день встала пораньше и, пока Борька спал, убрала дом, перемыла посуду и расставила все по местам.

– Ох, Сашка, делать тебе нечего. Зачем ты это затеяла. Дома не наработалась? Уборщица придет и все сделает, – удивился проснувшийся Борька.

– Нет, не хочу грязь оставлять. Не надо никакой уборщицы. Мы насвинячили, мы и уберем.

– Мы-то насвинячили, а уберет моя Шурочка-дурочка. Ну ладно, не обижайся, это же я так, любя. Люблю свою девочку Шурочку-чистюлю и дурочку.

Борька схватил ее на руки и закружил, целуя и мурлыча в ухо всякую нежную ерунду. Шура еще долго вспоминала эту неделю, как самую счастливую за все три года.

А потом начались занятия, вернулась няня. Отвыкшая от нее Оленька не хотела оставаться, устраивала по утрам рев. Борька раздраженно кричал на нее, а Шура – на него. Няня только махала рукой, мол, уходите, ради Бога, поскорее. Выходили обиженные, молча шли к метро. Борьке на Юго-западную, а Шуре в центр. Буркали друг другу «пока» и разбегались. У Оленьки с няней все быстро наладилось, а у них как-то затянулось. Заниматься Борька ездил к родителям, говорил, что ему там удобнее. Иногда звонил вечером, что не приедет, останется здесь. Первой пары нет, так хоть выспится завтра нормально. Шуру обижало это «нормально». Ведь Оленька – его ребенок, другие же не бегут из дома! Когда Борька ночевал, она отодвигалась на самый край широкой кровати: «Отстань, я устала». Обиделась. Так продолжалось всю осень.

Борькин день рождения пришелся на среду. Шура думала, что гостей они позовут в субботу. Во вторник вечером он позвонил от родителей, будет заниматься допоздна и переночует здесь. Шуре хотелось помириться, поэтому сказала, что раз на до заниматься, то, конечно, не стоит ночью тащиться домой. Увидятся завтра. Пришла из института пораньше, приготовила вкусный ужин, накрыла на стол. Свечи, белая роза в высокой вазочке, положила красиво упакованный подарок рядом с тарелкой. Борьки все не было, потом Шура вспомнила, что у него по средам теннис. Уложила Оленьку пораньше, нарядно оделась, распустила волосы, как Борька любил – Марина Влади. Хотелось есть, ничего с утра не ела, но нарушать праздничный стол не стала. Взяла яблоко и села перед телевизором. Борька позвонил в девять.

– Сашуль, извини, что не позвонил раньше. Теннис, потом к родителям заехал, чтобы поздравили, здесь завис.

– А когда придешь? Я тоже хочу тебя поздравить и подарить подарок. С днем рождения, Боречка. Я тебя люблю.

– Спасибо, Шурик-мурик. Я тебя тоже люблю. Но приду поздно. Здесь народ собрался, родня всякая. Мать затеяла грандиозный ужин – сюрпризом. Я заехал на полчасика. А тут полный парад. Пришлось на деть новый костюм, кстати, классный, и принимать поздравления. Сама понимаешь, виновник торжества, не могу уйти. Так что до торта со свечами и песнями – никуда. А это, думаю, будет нескоро, народ разгулялся. Ты ложись, не жди.

Шурочка молчала. Так обидно ей еще никогда не было.

– Але, Шурик, ты где? Обиделась, что ли? На меня сегодня нельзя обижаться, у меня день рожденья. В субботу отметим вместе, как собирались. Да, Сашок? Отвечай!

– Да, да, конечно. Я не обижаюсь. У тебя же день рожденья, не у меня. Где хочешь, там и справляешь.

– Ну вот, так и знал. Обиделась, вредная Сашка. Я, что ли, затеял этот ужин? Что мне теперь, наплевать на всех и уйти?

– Да нет. Зачем тебе уходить? Это твой праздник. Конечно, повеселись, я и не думала обижаться.

– Правда?

– Правда.

– Ну, пока, целую. – Пока, пока…

Борька пришел ночью и сразу потянулся к Шуре. Обнял и стал целовать, мурлыча ей в ух о, по своему обыкновению, какую-то смешную чушь. Вроде извинялся. Шура не стала отталкивать его, только прошептала.

– Тише, ребенка не разбуди.

Но все-таки разбудили. Оленька заворочалась, закряхтела. Они притихли, пережидая – может, заснет? Но малышка как-то чувствовала, что мама не спит, и стала звать.

– Мами хочу, мами хочу! – и, не получив ответа, обиженно и громко заплакала. – Мама, зями на ручки! Мама, зями, зями…

– Да что ж эта дрянь покоя не дает ни днем ни ночью. А ну, спи давай! – громко крикнул Борька.

Ребенок закричал еще громче.

– Мама! Хочу, хочу!

– Господи, да что же это такое! Она что, так и будет всю жизнь над ухом орать!

Шурочка взяла дочку на руки, та сразу замолчала и довольно засопела.

– Вот так ты ее и испортила. Вместо того чтобы воспитывать, потакаешь ей во всем. Житья нет от этих капризов!

– Дурак ты, Борька! Самовлюбленный, избалованный дурак! Даже не понимаешь, что ребенок – самое ценное в нашей жизни, в твоей и моей, – обернувшись к нему, с горечью сказала Шура и ушла в другую комнату.

На следующее утро Борька попытался разрядить обстановку.

– Спасибо, Сашуль, за подарок. Хороший запах, мне нравится.

– Благоухай на здоровье, – спокойно ответила она.

– Ну а что с субботой решили? Честно говоря, неохота много народа звать. Сессия на носу. Может, Нельку с Пашкой позовем, посидим камерно?

– Да ты ведь уже отпраздновал. Зачем еще раз? Тем более зачеты…

– Ну, нет так нет. Хочешь, вдвоем куда-нибудь сходим? А, Шур? Это идея! Ольга Николаевна посидит с Оленькой?

– Мама в субботу на день рождения идет к подруге. Так что давай отложим до будущего года, – сказала она, усмехнувшись.

– Вот злюка! Ты ко второй паре сегодня? Тогда я пошел, пока.

– Счастливо.

В институте она рассказала Нельке о вчерашнем.

– Ну, может, правда все спонтанно получилось? А ты, Шур, сразу в штыки… Нет, что Борька мог поделать, если мать ему сюрприз устроила? – попыталась смягчить ситуацию подруга.

– Если ему сюрприз устроили, то я, как жена, должна быть посвящена и приглашена. Я бы маму вызвала посидеть. Борька приходит – все в сборе, включая родную жену. Это сюрприз. А то, что Лидия устроила, – это гадкая интрига. Борька должен был позвонить мне и предложить, чтобы мама взяла такси, а я на этом же такси к ним. Я всю ночь не спала и пришла к выводу, что все специально было подстроено. Недаром тетя Надя говорила, что Лидия нам жить спокойно не даст. А Борьке по фигу, что меня так унизили перед всеми, кто там собрался.

– Ну да, в принципе Борька мог бы разрулить весь этот базар и предложить тебе приехать. Но ты тоже хороша, тетеря! Думала она всю ночь! Я бы на твоем месте и приглашений не стала дожидаться. Трубку положила, ребенка матери вручила и помчалась на день рождения мужа. Приехала бы красивая, веселая: «Здрасьте, дорогая Лидия Борисовна, извините за опоздание – ребенок, сами понимаете; Боречка, любимый, с днем рождения тебя!» Мужа под ручку и ворковала бы с ним целый вечер. А ты – рохля! Думала она всю ночь! Позвонила бы сразу мне, я б тебе эту идею подсказала.

– Ну вот еще! Буду я навязываться…

– Ах, какие мы гордые! А чего отказалась в субботу собраться? Посидели бы вчетвером, поболтали, потанцевали. Глядишь, и помирилась бы со своим Борькой.

– Не ссорились мы, просто настроения нет. Обидно мне, Нелька, за что они со мной так?

– Плюнь, Лазарева, и разотри. Вон они тебе какую жизнь сказочную устроили. И квартира, и мебель, и няня. Водитель дефициты привозит… Рай прямо! Ну, обидно Лидии, что не удалось Борьке выгодную партию устроить, вот она и злится. А ты относись к этому философски – собака лает, а караван идет. Забудь.

После разговора с Нелькой стало легче. Обида действительно оказалась надуманной, не стоило себя изводить. Нелька права – Лидию тоже понять можно. Хотела даже предложить Борьке собраться в субботу вчетвером, посидеть, послушать музыку… Но он к этому разговору не вернулся, и Шура решила, что не стоит. Борька вел себя спокойно, все выходные занимался английским, смотрел телевизор, трепался по телефону с приятелями. Шура события не торопила, пусть идет, как идет. Помирятся они, ничего же не произошло серьезного.

А через несколько дней Нелька с возмущением рассказала, что никакого сюрприза не было. Все Борькины друзья – элитные мальчики и девочки – были приглашены на день рождения заранее. Не просто родня собралась, а всякие важные шишки, друзья родителей, в общем «люди их круга». Нелька общалась иногда с кем-то из этих элитных мальчиков, от одного из них и узнала. Он рассказал, что прием был классный, гостей – тьма, обслуживали официанты. Борька сидел рядом с той супердочкой, о которой мечтала Лидия, и очень живо общался с ней, танцевал и всякое такое. Вообще вечер удался. Ну, не гад ли Борька? Ведь это же подлость настоящая, так поступать с Шуркой! Шура слушала подругу в каком-то оцепенении. Как жить дальше?

– Я так и знала, что они тебе жизнь испортят! – кипятилась Нелька. – Но из квартиры – ни ногой! Не имеют права. Ты с ребенком… В конце концов есть суд. Справедливый советский суд. Он всегда на стороне матери и ребенка. За квартиру борись, Шурка, не смей уступать! И алименты. Сейчас Борька-студент, но через пару лет – дипломат с хорошей зарплатой. А учитывая их матримониальные планы с этой девицей, карьера Борьке обеспечена. До восемнадцати лет платить обязан. Не вздумай отказываться. А есть еще комсомольская организация. Хорошая история для начинающего дипломата, бросил жену с маленьким ребенком! Это знаешь, как можно раздуть? Подумаешь, каста неприкосновенных! И на них найдется управа, характеристики для поездок за границу еще никто не отменял. Все, что тебе положено, получишь по суду. Шур, ты меня слышишь?

– Слышу, слышу. Но мы пока не развелись. Ты как-то очень решительно насчет судов и алиментов.

– Ну, это я так, для информации, – смутилась Нелька. – Чтобы ты знала, что закон на твоей стороне.

Шура ничего не сказала Борьке. Не стала выяснять отношения, зачем? Если он мог так поступить с ней, значит не очень дорожит ею и Оленькой. Разлюбил? Или мать заставила? Тетя Надя когда-то сказала, что она свекрови не ко двору, не ее поля ягода, – вот как она сказала. Позвонить тете Наде? Она ведь знает, все у нее на глазах происходило. Но зачем? Тетя Надя не звонит, не хочет расстраивать Шуру. Думает, может, обойдется? А если не обойдется? Но это потом. Сейчас надо заниматься, сдавать зачеты. Борька тоже усиленно занимался, почти каждый вечер проводил у родителей. К нему туда приходили репетиторы – Лидия Борисовна настояла. Французский и английский – основные языки, испанский – как дополнительный. Весной практика, куда пошлют, не знает, но готовится серьезно. Перед Новым годом спросил, какие планы. Шура пожала плечами. Какие могут быть планы?

– Мы решили с ребятами на природе отметить, у Гришки на даче. Компания большая набирается, человек двадцать. Ты поедешь?

Спросил, а в голосе напряжение, Шура это почувствовала. Не хочет, чтобы она ехала. А не предложить – неудобно, все-таки жена. Китайские церемонии. Гришку она знала, один из элитных друзей, из тех, которые знают, что Шура им не ко двору. «Не их поля ягода». Зачем она поедет, если не ко двору?

– Нет, не смогу. Оленьку не с кем оставить.

– Ольгу Николаевну попроси.

– Мама молодая, красивая женщина, у нее свои планы. Почему она должна одна сидеть в праздник?

– Ну, в прошлом году ты же оставляла ей ребенка.

– Вот поэтому в этом году не буду. Она и так мне много помогает.

– Можно тетю Надю попросить. Родители в Завидово уезжают на два дня.

– Тетю Надю буду рада видеть как гостя, а лишать человека праздника не хочу. Если она свободна, с удовольствием приглашу ее к нам.

– Ну, я-то не намерен дома оставаться на Новый год. Если ты не хочешь, один поеду.

– Конечно, поедешь. Я и не претендую на твое общество.

– Твое дело. Я сказал, ты отказалась. Умолять не собираюсь.

Шурочка засмеялась.

– Что смешного? – вскинулся Борька.

– Все. Успокойся, Боренька, не умоляй, не вставай на колени и не предлагай мне «небо в алмазах» – я все равно не поеду. Просто не хочу. И ты здесь ни при чем, – она улыбнулась и повторила: – Ни при чем.

Борька растерянно посмотрел на нее, не понимая этой улыбки, потом повернулся, пробормотав:

– Ну, как хочешь, – и вышел.

А Шура позвонила маме и веселым голосом предложила ей вместе встретить Новый год, если у нее нет других планов.

– Ну, какие у меня планы? Думала, с Оленькой остаться. Вы с Борей разве никуда не идете?

– Нет, мамуль, будем дома, у нас. Давно мы с тобой вместе не справляли.

Потом позвонила тете Наде и пригласила ее.

– А как же? Разве вы с Борисом никуда не идете? Я ведь могу и с Оленькой остаться, хозяева уезжают.

– Нет, тетя Надя, Борис едет на дачу к Гришке, а я не хочу. Хочется с мамой и с Оленькой. А если вы придете, мы будем рады.

Помолчав, тетя Надя нерешительно предложила:

– А может, поедешь?

– Нет. Ни к чему это. Что мне там делать? Дома хочется встретить, со своими.

– Ну, если так, то я с радостью. Только вы с мамой ничего не готовьте. У нас тут тридцатого гости, а наутро хозяева уезжают. Останется всего полным полно, я привезу.

– Остатки с барского стола? – засмеялась Шура.

– Ну, зачем ты так? – обиделась тетя Надя. – Это же еда – святое. Сережке хотела дать, пусть празднует с женой.

– Вот и дайте Сереже, а мы сами, как-нибудь.

– Упрямая ты, Шура, – с досадой сказала тетя Надя. – И Сережке дам, и нам останется. Что тебе возиться, когда все наготовлено.

– Ладно, ладно, привозите. Только нагрузитесь, как потащите?

– Сережу попрошу. Он из Завидова вернется и подбросит меня. Я пораньше приеду, может, с Оленькой погуляю. Вот только как обратно добираться? До скольких троллейбусы-то ходят?

– Да не надо никуда добираться. Мы с мамой на кровати ляжем, а вы – на диване. Куда вам торопиться?

– Ну и замечательно. Торопиться-то действительно некуда.

Настроение было подавленное, но предновогодние хлопоты заполнили оставшиеся дни, и Шура отвлеклась от тяжелых мыслей. Елочка исскуственная была, а вот игрушек маловато, да и лампочек нет. А хотелось для Оленьки все сделать красиво. В магазинах полно народу, в «Детском Мире» очередь на лестницах, но Шуре удалось купить дочке кубики и плюшевого зайца. В польском магазине «Ванда» тоже повезло. К празднику завезли много хороших вещей. Постояла всего час, а купила сразу всем. Маме – шампунь, мыло и лак для волос, все в прозрачной сумочке, нарядное. Тете Наде – шарф, а Нельке модные колготки с рисунком. В нерешительности постояла у мужского отдела, купить что-то для Борьки? Потом подумала, что он может и не появиться под Новый год. У родителей накануне гости, наверняка останется там ночевать, а от них поедет к Гришке на дачу. В лучшем случае позвонит, чтобы поздравить, и то не факт. И решила ничего не покупать.

Но Борька приехал тридцать первого днем. Шура только уложила Оленьку. Вошел спокойный, в руках – белые розы в целлофане. Как они радовали ее раньше!

– Вот, Шурик, поздравляю, – он протянул ей хрустящий букет. – А здесь конфеты для тебя и Ольги Николаевны. Поздравь ее от меня. И тебя с наступающим.

– Спасибо, – Шура взяла цветы и пакет, положила на стол. – Я тебя тоже поздравляю. Подарка у меня, к сожалению, нет. Не было времени по магазинам ходить. Ты уж извини.

– Да ну что ты! Какие подарки… – помолчал, потом сказал: – Елочка красивая получилась.

– Для Оленьки старалась. Это ее первый Новый год. В прошлом году еще ничего не понимала. Хочу, чтобы все у нее было красиво.

– Она спит?

– Да, только что заснула.

– Там в прихожей коробка стоит. Это от родителей. Какая-то суперкукла с одеждой.

– Спасибо передай и поздравь их от меня. Помолчали, Борька полистал журнал, вздохнул.

– Ну, я побежал.

– Давай, беги.

Когда дверь за ним закрылась, Шура заплакала. Так было обидно, горько и жаль себя, что слезы сами лились ручьем. Не подошел, даже не попытался обнять, поцеловать… Цветы, конфеты… так, для приличия. Стоял, как чужой. Она бы все простила, если бы, если бы он… Что? Прощения попросил? Сказал, что любит? А если разлюбил? Если это не просто ссора? И зарыдала… Вдруг вспомнила, что сейчас приедут мама и тетя Надя, а она с опухшим от слез лицом. И побежала в ванную приводить себя в порядок. Потом позвонила Нелька, они с Пашкой идут в кафе «Лира» на Пушкинской. Там молодежный Новый год. Будут потрясающие группы. И джаз, и рок. Жаль, что только два билета. Достать невозможно, и эти-то два Пашка чудом получил от приятеля из ЦК ВЛКСМ. Она не знала, что Шурка остается дома одна. Вот свинья Борька! Да нет, она сама отказалась ехать с ним на дачу, хочется дома со своими. Скоро уже придут. Тетя Надя всякой вкусноты наготовила.

– А я тоже к вам приду, поздравить. Приглашаешь?

– Да с радостью, Нелечка, у меня и подарок для тебя лежит под елкой.

– Ой, а у меня тоже. Я часам к семи приеду, а с Пашкой прямо на Пушкинской встречусь. У нас в десять начало.

– Вот и замечательно! Хоть поешь вкусно, а то там у вас одни бутерброды наверняка будут. Давай, я жду.

Она надела нарядное платье, подкрасилась, посмотрела в зеркало и осталась довольна.

Пришла мама, тоже нарядная, пахнущая духами. Удивилась, что Борьки не будет, но вроде поверила, что Шурочке не хотелось ехать в чужую компанию. Восхитилась розами. Взяла коробку с конфетами, сказала, что Боренька очень внимательный, спасибо ему. Приехала тетя Надя с двумя сумками. Они заахали, бросились помогать. Сумки были тяжеленные. Начали выгружать на кухне.

– Господи, да шампанское-то зачем? У меня бутылка полусладкого в холодильнике, – сказала Шура.

– И я полусладкое принесла, – засмеялась мама. – Сопьемся.

– Ничего, не выпьем – останется, не пропадет, – ответила тетя Надя.

Проснулась Оленька, и мама пошла одевать ее. А тетя Надя продолжала выгружать коробки и банки. Пирожки с мясом, пирожки с капустой…

– Это в холодильник – холодец. В кастрюле – утка с яблоками, пока на лоджию поставь, – командовала она. – Банки с салатами, сразу выкладывай в салатницы. Тут, в фольге, рыба холодного и горячего копчения – раскладывай на блюдо. Здесь язык отварной, салями. Вот это осторожно, Шурочка, там судак в польском соусе.

– Да куда столько, это же полк накормить можно!

– Ничего, съедите. И Сережке целую сумку напаковала, – гордо сказала тетя Надя. – А здесь вот помидоры и огурцы свежие, так положим, не будем резать. Конфеты к чаю, мандарины, яблоки. Ой, а торт где? Батюшки, Шура! Торт-то, коробка такая отдельно стояла? Вот наказание! Неужели забыла? Наполеон, твой любимый, с заварным кремом.

– Да вот она коробка, на полу стоит. Что вы так переживаете?

– Ну, слава Богу. Давай накрывать.

Они накрыли на стол. Шура поставила хрустальные бокалы, а Оленьке – серебряный стаканчик, подарок мамы. Цветы в середину, а вокруг такое изобилие деликатесов, что сразу захотелось есть.

Пришла мама с Оленькой. Девочка вошла, как воздушное облако, в розовом платье и розовых туфельках. И сразу заявила:

– Касивая Оленька.

– Очень, очень красивая, красавица ты наша! – хором подтвердили все трое.

Девочка увидела под елкой пакеты и направилась туда.

– Игушки!

– Нет, подожди, Оленька, это дед Мороз принес подарки. Сейчас сядем за стол, поздравим друг друга, а потом будем смотреть, – сказала Шура.

– Игушки хочу, Оленьке игушки, – девочка капризно сморщила носик.

– Ну, дай ей пока что-нибудь. Она ведь не понимает всех церемоний, – сказала Ольга Николаевна. Шура вытащила из пакета зайца.

– Зая! – обрадовалась Оленька и, прижав игрушку к себе, полезла на диван.

– Ну, можно садиться, все готово, – сказала тетя Надя.

– Сейчас Нелька придет, подождем еще минут десять.

– А телевизор-то! Давай включай, Шурочка. «Карнавальную ночь» по второй программе показывают.

– Ой, теть Надь, сто раз смотрели. По первой «Бриллиантовая рука» идет.

– Да ну. Лучше с Гурченко. Она там такая молодая. Я люблю ее. Ольга Николаевна, вы как?

– Ладно, ладно, уговорили. Гурченко так Гурченко, – Шура включила телевизор.

Тетя Надя уселась на диван вместе с Оленькой. Гурченко пела, плясала и меняла наряды.

Приехала Нелька, увидела накрытый стол и закричала:

– Нет, это невозможно! В стране развитого социализма, где синие куры с длинными ногами – символ праздника и благополучия трудящихся, в стране, где жить все равно лучше и веселее, чем на прогнившем Западе, и вдруг такое капиталистическое изобилие? Только не говори мне, Лазарева, что ты сходила с утра в гастроном и быстренько купила там эти изыски! Не томите меня, я сейчас умру. Давайте вкусим эти райские угощения.

– Вот балаболка, – добродушно проворчала тетя Надя. – Так я и поверила, что у тебя дома синие куры на столе.

– Садимся, садимся, – засмеялась Шура. – Кто бутылку откроет? Нель?

– Давай, подруга, учись. Сейчас мастер-класс по открыванию шампанского покажу.

– Ой, только не здесь, Нелечка, – попросила мама. – Оленьку напугаем.

– Кого там пугать, Ольга Николаевна? Это наш человек. С каким вожделением смотрит на бутылку! О-па! Наливаю.

Было шумно и весело. Шура смотрела на нарядных гостей и радовалась, что она дома, среди людей, которые любят ее. Нелька была в ударе, и они хохотали до слез. Когда с закусками было закончено, стали разбирать подарки, охать, ахать, благодарить. Нелька пришла в восторг от узорчатых колготок и решила в них идти в кафе. Она вручила Шуре янтарный кулон на цепочке, и та сразу надела его. На кофейном шелке платья кулон смотрелся красиво.

– Ой, спасибо, Нелечка! Тетя Надя гладила шарф.

– Мягкий какой. Зачем ты, Шурочка, тратилась? Куда мне, старухе!

– Да какая вы старуха! Вон туфли на каблуке надели, как на танцы!

– А что? Я молодая была, знаешь, как танцевала! И цыганочку, и фокстрот…

– Танцы, танцы! – закричала Нелька. – Давай, Шурка, врубай музыку, будем танцевать.

Они танцевали, а мама с тетей Надей смотрели на них и радовались. Оленька хлопала в ладоши и пыталась изобразить на диване танцевальные па, но каждый раз падала, то на колени тете Наде, то на бабушкины. Всем было весело. В половине десятого Нелька стала прощаться.

– А утка-то, Неля! Утка с яблоками. Из-за ваших танцев про утку забыли, – заволновалась тетя Надя.

– Какая утка, я на два дня наелась, – засмеялась Нелька. Провожая подругу, Шура увидела в прихожей большую коробку и вспомнила, что Борька оставил подарок для Оленьки. Девочка уже утомилась от обилия новых игрушек и терла глазки, хотела спать. Поэтому подарок не произвел на нее впечатления. Зато они трое рассматривали его с интересом. В большой коробке с прозрачной крышкой лежала настоящая взрослая девушка, с прической, маникюром, в туфлях на шпильке. В ушах серьги, на руке браслет. Мини-юбочка и блестящий лифчик. А рядом разные платья, брюки, пальто, пластиковые сумочки и сапожки. Все как настоящее.

– Ничего себе куколка! – сказала Ольга Николаевна.

– Да уж… – подтвердила тетя Надя. – За границей заказывали, Барби называется.

– Ну, для годовалого ребенка это не очень интересно. Она даже не поняла… Пусть полежит пока на антресолях. Подрастет, тогда будет играть, – решила Шурочка.

Уложили Оленьку, смотрели «Голубой огонек», к двенадцати заторопились, разлили шампанское и чокнулись под бой курантов. До утки дело не дошло, решили оставить на завтра, а чай с тортом попили от души. Наполеон у тети Нади был необыкновенный. Сидели до двух часов, но выспались, потому что Оленька, уставшая от праздника, проспала до десяти, ни разу не проснувшись. Когда вышли из спальни, на кухне была чистота, посуда перемыта, а тетя Надя смотрела телевизор. Отругали ее и сели пить чай. После завтрака мама ушла с Оленькой гулять, а они уселись перед телевизором. Показывали «Кабачок 13 стульев». Посмеялись, так празднично и спокойно давно уже Шуре не было.

– Хорошо, что не поехала с Борькой. Был бы испорченный Новый год. А так – хорошо посидели. Настоящий праздник.

– Да и я с вами повеселилась, а то всегда одна с телевизором. Хозяев-то на Новый год никогда нет. Ну а может, стоило бы тебе к Гришке поехать? Может, и неплохо бы было?

– Нет, тетя Надь, плохо. Там у Гришки вся компания собралась, которая на дне рождения была. Все они в курсе, как меня унизили, не позвали к мужу на день рождения. И девушка эта, подруга детства, наверняка там, на даче этой. Борька рад был, что я отказалась ехать.

– Знаешь, значит, про день рождения?

– Да. Сорока на хвосте принесла. Вы-то не рассказали…

– Что же мне рассказывать, Шурочка? Тебя расстраивать? А уж злилась я на Лидию, прямо соды вместо сахара хотела им в торт насыпать!

Шурочка засмеялась.

– Смешно тебе? У них там целое торжество было, все из ресторана привезли, официантов тоже. Я на кухне сидела. Деда привезли. Давно я не видела Бориса Ивановича. Ничего, крепок еще. Это оттого, что на покое, на свежем воздухе живет. Он Борису машину подарил, «Жигули» в экспортном варианте. До «Волги», говорит, ты еще не дорос. На практику за границу, оказывается, не всех посылают, а только лучших. Вот Борис и старается. Он машину давно у матери просил. Друзья-то его все при машинах. На курсы записался, учиться ездить. Сережка предложил научить, а он – нет, на курсы пойду.

– Вот видите сколько новостей, а я и не знала.

– Брось, Шурочка, не расстраивайся. Это Лидия все мутит, зла на нее не хватает. Что ей неймется? Уж ты такая девочка, что поискать, а Оленька – вообще сокровище. Что бы вам не жить с Борисом? Зачем она мешает?

– А вы ее не спросили, как же это? День рождения Бориса, а жену не пригласили.

– Нет, Шурочка, я хозяевам ничего не говорю. Я у них работаю, и не мое дело им замечания делать. Мне еще Федор, муж покойный, всегда говорил: «Надя, не лезь к хозяевам с советами. Спросят – скажешь, а так лучше молчи и работай добросовестно». Это я тебе говорю, потому что люблю вас с Оленькой. Вы мне, как родные. И мама твоя, Олечка, тоже мне своя. У меня в Москве ближе вас никого нет.

– А муж ваш от чего умер? Вы никогда не рассказывали.

– Федор мой водителем работал у Бориса Ивановича. Я сама из Твери, и Федор оттуда. Приехал в отпуск, познакомились, поженились, он и увез меня в Москву. Сам – водителем, а я по дому все. Жили на даче постоянно. У них хорошая дача, каменная, прямо особняк. Ну, государственная, конечно. Жена у Бориса Ивановича астмой болела, ей в городе нехорошо, вот и жили на даче. Борис Иванович в город каждый день ездил. Мать у Лидии хорошая женщина была, спокойная, добрая, ко мне очень тепло относилась. Лидия в отца, командирша. Всегда на своем настоит. Я ее с девичества знаю. Когда приехала, она только в институт поступила. Некрасивая была. Подружки на дачу приезжали симпатичные такие, а она толстовата. И лицо не очень. Но характер имела. Вот ведь окрутила Виктора Ильича. Он красивый был, Борис на него похож. Но женился, а куда деваться? Да я вроде про это уже рассказывала. А Федор от рака умер. Борис Иванович его в хорошую больницу определил, операцию сделали, но поздно было. Детей нам Бог не дал, это жаль очень. Осталась я одна. Водителя другого взяли, но он на даче не жил, у него семья в Москве. Приезжал каждое утро за Борисом Ивановичем. Потом жена его умерла. Не от астмы, а сердце у нее стало болеть. Быстро умерла, внука не дождалась. Борис у них через восемь лет родился. Лидия хотела очень, лечилась, на курорты ездила, а все никак. Ну, а когда родился, она меня к себе затребовала. Борису Ивановичу другую женщину подыскали. Она и по сей день у него. Ничего, хорошая, хозяйственная, аккуратная…

– А у вас никого родных нет?

– Ну почему нет? Родители умерли, сестра младшая в Твери живет. Дом у нас там. Половина моя, по закону. А у нее-то дети взрослые уже, тесно им, моей половиной пользуются, мне не нужно.

– А вы к ним в гости ездите?

– Раньше с Федором каждый отпуск ездили, а потом уже реже. Когда племянники маленькие были, я там чаще бывала, любила повозиться с ними. А так последний раз три года назад на свадьбе у племянницы была. Но звоню, телефон есть. Так что все про них знаю.

– Вот видите, сколько я про вас нового узнала.

– А у меня секретов нет, – засмеялась тетя Надя. – Вот наши пришли. Заболтались мы. Пойду на стол собирать. Оленьку пора кормить.

Накормили Оленьку, уложили. Пообедали, и гости стали собираться. Шура проводила их, зажгла елочку. Делать ничего не хотелось. Да и дел не было. Мама перегладила то, что было, а стирать уже завтра. Шура сидела, и было ей спокойно. Она не одна, у нее Оленька, мама, тетя Надя. Позвонила Нелька, взахлеб рассказывала, как прошел Новый год. Жалко, что Шурки не было. Весело, до пяти утра танцевали…

– Ничего, – сказала Шура. – Мы тоже хорошо посидели. Тебе кусок торта оставили.

– Ой, – обрадовалась Нелька. – Завтра заеду. Сегодня целый день валяюсь.

Хорошо, что у нее есть Нелька. С ней всегда легко. Вот уж кто никогда не унывает. Хорошо бы стать такой, как она, уверенной и смелой.

Борька приехал на следующий день. Шура готовилась к сессии. Няня с Оленькой гуляли. Он спросил, как они справили Новый год, и Шура, не поднимая головы от книги, ответила, что нормально. Сама его ни о чем не спросила, даже не поинтересовалась, хочет ли он есть. Если голодный, дорогу к холодильнику найдет. Но Борька собрал какие-то конспекты, толстый словарь, еще что-то и, сказав, что поедет заниматься к себе, ушел. Так продолжалось весь январь. На каникулы уехал в Бакуриани, кататься на лыжах. Шуре поехать не предлагал, просто сказал, что едет по путевке. Она на горных лыжах не каталась, ей вроде в Бакуриани делать нечего, и Шура отнеслась к новости равнодушно. А через пару дней позвонила свекровь, спросила, будет ли Шура дома завтра и когда ей удобнее приехать – надо поговорить. День был выходной, няни не было, и она сказала, что лучше после обеда, уложит Оленьку спать и будет свободна. Сразу поняла, что это не визит с целью повидать внучку, хотя не видели они ее давно. Наверно, разговор о Борьке. Если приедет Виктор Ильич, будет легче, он относится к ней дружелюбно. Но свекровь приехала одна. Спросила про Оленьку, посожалела, что редко ее видит, от чая отказалась.

– Шура, я хочу с тобой серьезно поговорить насчет вас с Борей. Ты знаешь, мы были против этого скоропалительного брака. Ну кто женится в двадцать лет? Но ты ждала ребенка, и Боря хотел поступить, как порядочный человек. Отговорить его мы не смогли, но поставили условие – пусть ребенок родится в законном браке, но через год он должен развестись. Мы обеспечим мать с ребенком жилплощадью, будем помогать, платить алименты, но портить себе жизнь мы ему не позволим.

Она посмотрела на Шуру, но та молчала.

– По-моему, тебе обижаться на нас нельзя. Мы сделали больше, чем собирались. И квартира, и мебель, и у Оли есть все, о чем другие даже не мечтают. После развода мы будем платить тебе сто рублей в месяц и до окончания института оплачивать няню. Не хотим, чтобы Оля пошла в ясли и начала болеть. И хочется помочь тебе нормально закончить институт. А когда получишь диплом, Оле исполнится три года и она пойдет в садик. Я устрою ее в хороший ведомственный сад. И с работой Виктор Ильич тебе поможет. Ведь не чужая ты нам, мать нашей внучки.

– Лидия Борисовна, а почему Боря сам не сказал мне всего этого?

– Ну, Шура, он все же чувствует себя виноватым, хотя я не понимаю, в чем его можно обвинить. По-моему, он поступил благородно, женившись на тебе. Но все равно, ты знаешь Борю, он добрый мальчик, ему тяжело все это объяснить. Просто вы разные люди, и у вас разная жизнь. Боре надо делать карьеру, он прекрасно учится, но здесь с маленьким ребенком даже заниматься невозможно.

– А я занимаюсь. И тоже хорошо учусь. И ребенком занимаюсь, и хозяйством.

– Ну кто спорит? Ты молодец, Шура. Хорошая, умная девушка. Мы, женщины, более выносливые. Потом мы – матери, кто вместо нас будет заниматься ребенком? Смешно же предположить, что Виктор Ильич стирал бы пеленки-распашонки и варил щи. Он мужчина, и для него главное – карьера, работа. Так и для Бори. И согласись, Шура, что мы максимально облегчили твою жизнь. Ты даже за продуктами в очередях не стоишь, как все. Ты согласна?

«И продукты вспомнила. Ничего не забыли, благодетели, все посчитали», – подумала Шура, но не нашла, что ответить. Хотелось сказать, что они с Борькой любили друг друга и были счастливы. И ни о каких условиях она не знала, даже подумать о таком не могла. Как же так можно? Но Лидия Борисовна говорила так убедительно, что выходило, будто они осчастливили ее. По словам свекрови, их и упрекнуть не в чем. Действительно, и продукты, и деньги, и няня. Но они ведь разрушили ее жизнь, разрушили ее семью, оставили Оленьку без отца, а у нее отняли Борьку – доброго, веселого, любящего Борьку. Шуре хотелось плакать, и она с трудом сдерживала подступающие слезы. Сказать ей было нечего.

– Вот вы все про карьеру, Лидия Борисовна, а как же развод? Вряд ли это хорошо для Бориной карьеры?

– Ерунда, – свекровь пренебрежительно махнула рукой. – Кто воспринимает всерьез студенческие браки? Все устроим. Просто тебе надо прийти в суд и подписать бумаги, что у тебя никаких претензий нет.

– Не надо в суд. Я вам так все подпишу.

– Нет, Шурочка, надо. Если бы не было ребенка, тогда никаких проблем. А когда дети, то только через суд. Но ты не волнуйся, это простая формальность. Извини меня, разговор, конечно, неприятный, но что поделаешь. Надо же как-то определяться, тянуть дальше невозможно. И тебе тяжело, и Боре. Ты девушка интеллигентная, умная, все сама понимаешь. И я уверена, что ты устроишь свою жизнь. И Боря свою. Совсем необязательно становиться врагами. И с ребенком нужно общаться, она же наша, родная кровь.

– Все правильно, Лидия Борисовна, насильно мил не будешь. Вы Боре уже и невесту хорошую подыскали? – не удержалась Шура.

– Что значит – подыскала? Мы с этой семьей многим связаны. И Боря с Аллой с детства дружат. Всегда было ясно, что они хорошая пара. Алла именно та жена, которая нужна молодому дипломату. Знает, где и как себя вести, росла за границей, владеет двумя языками.

Проснулась Оленька и закричала: «Мама, иди!» Шура встала.

– Вот и Оля проснулась. Как хорошо, и ее повидаю. Можно к ней, Шура?

– Не надо, Лидия Борисовна, я ее одену и сюда приведу. Она вас давно не видела, отвыкла, может раскапризничаться. Мы сейчас.

Шура одела дочку и вывела в гостиную.

– Ой, кто это пришел? Какая большая девочка! Иди ко мне, я тебе что-то дам, – неестественно веселым голосом заговорила свекровь.

Оленька замотала головой и спряталась за маму.

– Иди, солнышко, поздоровайся. Бабушка пришла, – Шура подтолкнула девочку вперед.

Оленька подошла к Лидии, посмотрела на нее, и та, вынув из сумки большую плитку шоколада, протянула ей.

– Пасиба, – девочка улыбнулась.

– Какая ты умница, Оля. Такая воспитанная девочка и так хорошо говоришь, – свекровь поцеловала Оленьку в щечку.

– Иди, Оленька, поиграй. Шоколадку положи, потом с молочком на полдник съешь. Может, чаю, Лидия Борисовна?

– Нет, Шура, спасибо. Буду собираться. Все мы с тобой обсудили, Олечку повидала, пойду. И вот что еще, Шура, Борины вещи. Если тебе не хочется, чтобы он приходил, собери сама, а Сережа заберет.

– Да нет, почему? Пусть приходит и сам берет все, что ему нужно. Если ему неприятно меня видеть, пусть придет днем, когда я в институте. Это пока вроде его дом?

– Ну хорошо, я передам. А двадцатого февраля в суд, не забудь. Я тебе позвоню накануне.

– Так быстро? Сначала вроде заявление должны подавать на развод?

– Да уже все за вас сделали, только в суд сходить. Я позвоню тебе. До свидания, Шура.

– До свидания, Лидия Борисовна.

Когда закрыла за ней дверь, прошла в комнату и легла на диван вниз лицом. Хотелось плакать, но слезы, которые щипали глаза час назад, как будто высохли навсегда. Слез не было, была черная, глухая тоска. Залезла на диван Оленька, тормошила, смеялась, думала, это такая игра, но у Шуры не было сил ответить ей. Оленька возилась, а потом подлезла под мамину руку и притихла. Так и лежали обнявшись, пока не стемнело. Слезы пришли ночью, когда уложила Оленьку, перестирала белье и легла спать. Уткнулась головой в Борькину подушку и заревела громко, навзрыд. А потом заснула глубоким, тяжелым сном, как будто провалилась в темноту.

Борька забрал вещи днем, когда Шуры не было дома.

– Боря приходил, – сказала няня. – Вещи забрал.

– Да, я знаю, – ответила Шура.

Потом заглянула в шкаф, он был полупустой. Как много у Борьки вещей! Он забрал все свои книги и журналы на английском и французском языках, музыкальный центр и кассеты. А проигрыватель и пластинки оставил. Взял зачем-то Шурину фотографию, которая всегда стояла на полке. Борька сам снимал, обыкновенной «мыльницей», но фотография получилась хорошая, Борька ее даже в рамку вставил. Шура там стоит, прислонившись к дереву, о чем-то задумавшись, лицо спокойное… А на обратной стороне написано: «Моя маленькая Марина Влади. 1979 год». И правда, очень похожа. Зачем взял? Может, случайно? Жалко, ей фотография нравилась… Вот и все. Закончилась Шурина семейная жизнь. Пришлось рассказать маме, немного скрасив неприятные моменты. Об условии, которое поставили Борьке родители перед свадьбой, не сказала. Не хотелось, чтобы он выглядел предателем. Ведь любил тогда, любил очень сильно, она же знает, а согласился с родителями – значит, предал уже тогда, до свадьбы. Маме сказала, что не получилось семейной жизни, неинтересно Борьке с ними. Да и влюбился, похоже, в кого-то. Разладились отношения. Ольга Николаевна расстроилась, обняла ее и заплакала. Потом сказала:

– Ничего, Шурочка, что же делать? Видно, не дорос еще до семейной жизни, боится ответственности, да и не нагулялся еще. Бог с ним. Не держи на Борю зла. А мы не пропадем.

– Конечно, не пропадем, мамочка. Лидия Борисовна сказала, что будут помогать по-прежнему, пока я институт не закончу. И няня, и деньги… Квартиру нам оставляют, внучка же она им.

– Ну, вот видишь! Хорошие люди, порядочные. А за Борю они не в ответе. Не переживай, доченька. Жалко, что Оленька без отца расти будет, но, может, все устроится. Ты такая красавица у меня, встретишь еще хорошего человека, обязательно встретишь.

– Вряд ли. Не хочется Оленьке отчима. Помнишь, как нам с тобой безрадостно было?

– Ну, вспомнила… За военного не надо выходить, тем более за комитетчика. Вася был неплохой человек, хотел, как лучше, но уж очень сухой, педантичный. Не умел радоваться, тепла давать… Своего ребенка хотел, а я – нет, вот и не вышло у нас ничего хорошего. Да и время тогда совсем другое было. Ты так не настраивайся, Шурочка. У тебя-то все будет хорошо, вот увидишь.

– Не знаю, мамочка, больно очень. Я ведь люблю его.

– А может, он еще и вернется, доченька? Погуляет и поймет, что все это несерьезно, так, ерунда… Как можно от такого ребенка уйти? Да и лучше тебя он вряд ли найдет. Так бывает, Шурочка. Надо прощать. Боря мальчишка еще, а мы, женщины, взрослеем быстро. Особенно когда дети есть. Вдруг все еще и наладится у вас? Ты не переживай, Шурочка, все будет хорошо.

От маминых слов в душе появилась надежда. Слабенькая, но все-таки стало легче. Вдруг правда Борька поймет, что любит ее? Мать его запутала с этим дурацким условием, он и сдался. А время пройдет, и поймет, что без них все не так, без нее и без Оленьки. Борька любил ее, не могло же это исчезнуть так быстро! И ребенка любит, не может не любить… А если мать пригрозила, что не будут помогать им? Ни няни, ни денег, квартиру отберут? Он и испугался, за них испугался. Борька и правда мальчишка, да еще избалованный. Какой с него спрос? Фотографию зачем-то взял? Значит, Шура ему не безразлична? Последнее время между ними кошка пробежала. Зря она так, сама виновата… Мама говорит, надо прощать. Зачем было затягивать эту дурацкую ссору? Вот свекровь и воспользовалась моментом. Ничего, мама права, надо подождать, вдруг вернется? И эта тайная надежда утешала Шуру долго, до самой Борькиной свадьбы. Понимала, что ничего этого не будет, но, сама себе не отдавая отчета, надеялась, а вдруг… И это помогало ей перенести разрыв и свое одиночество.

Ну, а Нелька отнеслась к новости без всякого трагизма. Ей Шура рассказала все, как было.

– Слабак и трепло самовлюбленное, вот кто твой Борька. Дурак! Поиграл в семью… Ну и черт с ним, Шурик, забудь! С таким приданым – принца отхватишь, – засмеялась Нелька. – А Лидия – молодец, не ожидала! Как ни крути, Шурка, а это поступок. Не мелочились, все тебе оставили, да еще помогать собираются. Везет тебе, Шурка! Жаль, что ты у меня такая рохля. Мне бы твою внешность да квартирку в придачу – я бы такого мужика окрутила! А ты сопли разводишь. Кончай, Лазарева, все у тебя в порядке. Этот дурак еще сто раз о тебе пожалеет. Тоже мне, сокровище! Было бы о ком переживать, Шурик, не плачь.

Как всегда, после Нелькиных слов все стало казаться не таким мрачным, и Шура пошла на суд спокойно, без горечи. И с Борькой встретилась спокойно. Подписали бумаги, вся процедура заняла не больше двадцати минут. «По обоюдному согласию и без взаимных претензий» – так зачитала судья. Из зала вышли вместе.

– Ты к метро? – спросил Борька. – Тогда пойдем?

– Пошли, – спокойно ответили Шура.

– Как у тебя дела, как Оленька?

– Все нормально, и Оленька здорова.

– Мать сказала, что теперь ее к нам привозить будут?

– Да. Тетя Надя с Сережей будут забирать и привозить обратно. По воскресеньям… Раз в месяц, как обычно твои родители навещали, – усмехнулась Шура.

Борька промолчал.

– Ты зачем фотографию взял, которая в рамке стояла? Случайно?

– Почему случайно, это моя фотография, хочу себе на память оставить.

– Зачем? Все равно жена выбросит.

– Я пока жениться не собираюсь.

– А разводиться собирался? Женишься, раз Лидия Борисовна захочет.

Борька не ответил. Остановились у перехода, пережидая поток машин. Борькин шарф свободно болтался поверх куртки. Шура обернула концы вокруг его шеи и спрятала внутрь.

– Что ты с голой шеей? Простудишься. Все пижонишь, а на улице мороз…

Борька посмотрел на нее, и от этого взгляда захотелось плакать. Как же она любила его! Зажегся зеленый, и они перешли дорогу. У метро попрощались. Борька повернулся, пошел к бульварам на троллейбус и вдруг окликнул – Шура!

Она оглянулась. Борька стоял в нескольких шагах от нее.

– Шурик, прости меня!

– Да нечего прощать. Все правильно. Хорошо, что разошлись, – неожиданно для себя ответила она. И, повернувшись, быстро зашла в метро, чтобы он не увидел выступивших слез.

Так началась новая жизнь, без Борьки. По ночам она мечтала о нем и плакала в его подушку, но днем забывала, некогда было. Деньги раз в месяц передавала теперь тетя Надя, приезжая за Оленькой, и Шура писала расписку, что алименты в сумме сто рублей за март 1982 года получены. Продукты Сережа уже не привозил, видно, бывшая свекровь решила, что это лишнее. Но раз в месяц, возвращая из гостей Оленьку, передавали большой пакет с фруктами, печеньем, пастилой и зефиром в шоколаде, вроде для ребенка.

Летом мама получила на работе путевку в подмосковный пансионат на себя и ребенка. На месте договорилась, чтобы Шуре поставили раскладушку, а талоны на питание продавали всегда возле столовой. Шура приехала, и они втроем замечательно отдохнули. Пансионат стоял на берегу Клязьминского водохранилища, погода была жаркая, так что и купались, и загорали. Оленька в воде визжала от восторга, не хотела вылезать, мама плескалась вместе с ней, а Шура лежала на песке, наслаждаясь покоем. Молодые люди, пытались ухаживать за ней, приглашали в кино и на танцы, но она только отшучивалась. Мама недовольно пожимала плечами, почему не сходить потанцевать? Но Шура не хотела никого пускать в свой маленький мир. Ей было хорошо с мамой и Оленькой, зачем чужие люди, пустые разговоры?

Начался учебный год. Шура упорно занималась, последний курс, впереди диплом. Неожиданно позвонил Виктор Ильич, сказал, что хочет заехать. Шура удивилась, вроде Оленьку регулярно возят к ним, с чего бы ему приезжать? Он приехал под вечер, видимо с работы. Шура предложила чай, и он с удовольствием согласился. Пока накрывала на стол, он читал Оленьке книжку и она спокойно сидела рядом с ним. Потом пили чай, и Виктор Ильич расспрашивал Шуру про учебу и ее планы на будущее. Она отвечала, что занимается очень много, вроде диплом будет с отличием.

– Молодец, – похвалил Виктор Ильич. – Получишь диплом, устроим тебя в какое-нибудь хорошее министерство на приличную зарплату.

– Что же я буду делать в министерстве, я ведь историк?

– А куда бы ты хотела, Шурочка?

– Мне очень хочется работать в архивах музея, вообще в музее.

– Да там, по-моему, зарплата копеечная. Нельзя же тебя сразу после окончания директором музея назначить.

– Ну какой из меня директор! – засмеялась она. – Я бы и экскурсоводом пошла, работать в Исторический.

– Посмотрим, посмотрим. Ты диплом получи, а я подумаю. И вот еще что, – он достал из кармана пиджака конверт и положил на стол. – Здесь сберкнижка на предъявителя. Завтра зайди в сберкассу, заведи себе книжку и положи туда эти деньги.

– Что вы, Виктор Ильич, зачем? У меня есть. Я уже два года повышенную стипендию получаю и от вас сто рублей. Нам хватает на все.

– Ты, Шурочка, не обижайся и меня не обижай. Это для Оленьки, на всякий случай. Пусть лежат, мало ли что понадобится. Здесь полторы тысячи рублей. Положи под проценты, тебе в сберкассе подскажут. Я давно хотел заехать, да все времени не было.

– Нет, что вы, не могу я такие деньги взять!

– Шурочка! – Виктор Ильич поморщился с досадой. – Не надо со мной спорить. Просто сделай, как я сказал. Ребенок растет, будут еще траты. Я вечно занят, а к Лидии Борисовне ты не обратишься – я знаю. Вот чтобы мне быть спокойным, пусть эти деньги на твоей сберкнижке лежат.

– Спасибо, Виктор Ильич, даже не знаю, на что могут понадобиться такие громадные деньги. Но пусть лежат, раз вы настаиваете.

– Ну, вот и договорились. Спасибо за чай, за ватрушки. Вкусные. Хорошо у тебя, Шурочка, спокойно, уютно. Отдохнул. Теперь поеду.

Шура проводила его и вернулась в комнату. Достала из конверта сберкнижку. Там была только одна строчка – 1500 рублей. Да, дела! Вот бы Нелька удивилась! Но сразу решила ничего ей не говорить. Деньги эти Оленькины, пусть лежат на книжке. Нелька будет уговаривать купить разную ерунду. А у нее все есть. Сапоги почти новые, а дубленку вообще сто лет носить можно, такое качество…

Дни были заполнены занятиями, хозяйством и ребенком. Шура очень уставала, занимаясь до глубокой ночи. На все Нелькины попытки вытащить ее из дома, чтобы познакомить с кем-то, отвечала отказом. Некогда, нет ни сил, ни времени. Нелька вертела пальцем у виска, – совсем Лазарева ополоумела с этими занятиями. Какая разница, какой диплом будет? Архив он и есть архив. А молодость проходит.

Наступила весна. Прошел год со времени развода. Она вспоминала о Борьке реже, не до того было. Но вспоминала без обиды, без злости. Почему-то вспоминалась хорошее. Много хорошего было за три года, зачем плохое вспоминать? От тети Нади знала, что Борька ездил на практику в Бельгию, работал в посольстве три месяца и привез отличные характеристики. Получил права и ездит на машине. Осенью была помолвка, и свадьба назначена на конец мая, после защиты диплома. Гостей будет больше сотни, снимают целиком ресторан. Только зачем они в мае свадьбу делают? Нехорошо это, весь век маяться… Шура слушала тетю Надю и вспоминала свою свадьбу. Какие они с Борькой были красивые и счастливые! И становилось грустно.

Шура прекрасно написала дипломную работу. После защиты диплома ее вызвали в деканат и предложили остаться в аспирантуре. Шура растерялась, об аспирантуре она не думала. Еще два года? И стипендия девяносто рублей, а ей нужно работать. Она посоветовалась со своим преподавателем.

– Что вы раздумываете, Лазарева? Я вас рекомендовал, кому еще в аспирантуру? Вы отличная студентка. Защититесь, у кандидата совсем другие возможности, может, наукой серьезно займетесь. МНС – это только начало, а у вас, Шура, есть все данные для научной работы.

– Аркадий Семенович, написать кандидатскую – это совсем не так просто. А тема? Еще тему надо найти.

– Шура, помните вашу последнюю курсовую работу, об Иване Грозном?

– Нуда, помню.

– Вот вам и тема. Прекрасная была работа, очень интересная. Расширить ее, дополнить – вот и диссертация. У вас, надеюсь, она сохранилась?

– Ну конечно. Но все так неожиданно. А можно подумать?

– Ох, Лазарева, да что тут думать? Всего два места в аспирантуре, и одно предлагают вам. Не понимаю, какие могут быть раздумья!

Ольга Николаевна тоже была за аспирантуру.

– Ну что же тут думать, доченька? Оленька в садик пойдет, я помогу. Стипендия девяносто да алименты сто. Неужели не проживем? И моя зарплата… Соглашайся.

Шура позвонила Виктору Ильичу, рассказала о предложении деканата. Он одобрил.

– Вот ты, Шура, умница. Просто молодец. Конечно, в аспирантуру. Кандидат наук – это уже совсем другое дело. С этим и карьеру начинать можно. До осени свободна, значит?

– Да вот думала, на работу пойду, а теперь опять учеба.

– Ничего, ничего, это лучше. Успеешь еще наработаться. Я заеду на днях, все обсудим.

Виктор Ильич приехал через неделю. Поздравил, привез цветы и громадную коробку конфет в два этажа. Шура таких никогда не видела. И вручил Шуре два конверта.

– Вот, Шурочка, мой подарок тебе к окончанию. Путевки в Крым, вам с Оленькой. И билеты в СВ туда и обратно.

– Куда билеты? – не поняла Шура.

– В Крым, в Мисхор.

– Вы сказали в Эсвэ.

– Ах, это! – засмеялся Виктор Ильич. – Это вагон такой с двухместными купе. Чтобы никакие попутчики вас с Оленькой не беспокоили.

– Ой, спасибо, Виктор Ильич. На море? Даже не верится. Мы с мамой хотели комнату на Клязьме снять у частника.

– Ну, вот еще! Что там за условия, у частников? Антисанитария, удобства во дворе. Нет. Поедете на море. Пансионат наш, хороший. В санаторий с детьми нельзя, и мне посоветовали туда. Сказали, новый и очень комфортабельный. Тебе после диплома отдохнуть и Оле здоровья набраться. Она же осенью в детский сад пойдет. Но это уже Лидия тебе все сообщит. Отдыхайте, девочки, набирайтесь сил.

Он ушел. Шура открыла конверты. В большом лежали путевки. Одна взрослая на А.С. Лазареву, другая детская – на О. Б. Логинову, двухместный номер с четырехразовым питанием. Отдельно лежал листок с напечатанным текстом, там были номера прибывающих московских поездов и расписание встречающего автобуса до пансионата. «Ничего себе, нас еще и встречать будут», – удивилась Шура. Открыла узкий белый конверт. Там были билеты туда и обратно. И две бумажки по сто рублей. «Какой же он хороший все-таки!» – подумала Шура.

До отъезда осталась неделя. Засуетились, собираясь. Ольга Николаевна срочно шила им сарафаны и шорты. Нелька принесла свой югославский купальник и соломенную шляпу с широкими полями.

– Да у меня есть купальник, Нелька. Зачем мне твой?

– Что это за купальник! У меня бикини. Цековский пансионат, там знаешь, какая публика! А ты в закрытом купальнике. Бери, бери – пока дают, может, мужичка какого-нибудь перспективного склеишь, – засмеялась Нелька.

– Да ну тебя! Кто про что, а у тебя одно на уме. Не нужны мне никакие перспективные…

– Ага. В монашки запишись, Лазарева. Целый год от учебников головы не поднимала и на отдыхе расслабиться не хочешь. Приедешь, я займусь твоей личной жизнью.

Заехала попрощаться тетя Надя. Привезла пирожки и жареного цыпленка в дорогу. Целовала Оленьку, давала советы Шуре – панамку с ребенка не снимать, на солнце долго не сидеть, в воде с ребенка глаз не спускать.

– Знаю я все, знаю, – смеялась Шура.

Настроение у нее было прекрасное, хотелось скорее сесть в поезд и уехать. Думала спросить тетю Надю, как прошла свадьба, а потом решила, что не стоит. Что ей эта свадьба, расстраиваться только… А она на море едет! Наконец погрузились в такси, помахали тете Наде и поехали. В машине Шура спросила:

– Мамуль, может, я договорюсь, чтобы раскладушку поставили, и ты к нам приедешь?

– Нет, Шурочка, отдыхайте сами. А я в августе отпуск возьму, будем с Оленькой в Останкино гулять.

Устроились в купе, расцеловались с мамой и поехали. Добрались без приключений и на встречавшем их микроавтобусе подъехали к главному входу пансионата. Кроме них в автобусе была еще одна пара средних лет, Шурочка видела их в поезде, ехали в одном вагоне. Оформили быстро, выдали пропуск на вход, направление в столовую и ключ. Когда зашли в комнату на втором этаже, Шура даже зажмурилась – неужели не сон? Широкая стеклянная дверь на балкон была открыта, и прямо перед ними – море синее-синее до самого горизонта. Она была на море два раза. Один раз в Адлере с отчимом и мамой, а второй раз – на Азовском, в пионерском лагере от его работы. Но сейчас казалось, что такой красоты она никогда не видела. Внизу до самого берега парк. Повсюду необычно яркие цветы, обилие роз, дорожки выложены плиткой, белые скамейки, какая-то ажурная беседка вдалеке, фонтан в центре цветника. На широком балконе стояли два плетеных кресла и такой же круглый столик. Оленька прилипла к балюстраде, рассматривая сквозь перекладины невиданную красоту.

Шура вернулась в комнату, хотелось скорее распаковать чемодан и бежать на море. Но и внутри было так красиво, что не хотелось уходить. Да, это, конечно, не пансионат на Клязьме! Две кровати светлого дерева, на тумбочках настольные лампы, телефон. На комоде телевизор. Занавески, покрывала, обивка на креслах, ковер – все в тон, спокойного бежевого и шоколадного цвета. Неужели целых три недели они будут жить здесь? На столике цветы, ваза с фруктами и красивая открытка с видом. Шура взяла ее, на обратной стороне текст – «Приятного отдыха, дорогие гости! Администрация». «Вот уж действительно приятно», – подумала Шура и стала распаковывать чемодан, доставая и развешивая в стенной шкаф вещи. Шкаф находился в коридорчике перед входом в комнату, а когда Шура открыла дверь напротив, то оказалась в просторной ванной комнате. Своя ванная! Не раковина в номере, как было у них на Клязьме, а целая ванная. И какая! Бежевая сантехника и даже биде. Зеркало во всю стену, а на полке две стопки белых полотенец. «А я везла такую тяжесть», – подумала она и позвала Оленьку умываться и переодеваться.

Так начался их отдых, похожий на сказку, удивляя Шуру каждый день чем-то новым и очень приятным. Столовая оказалась больше похожей на ресторан, с белыми скатертями и накрахмаленными салфетками. Она следила, чтобы дочка ела аккуратно над тарелкой. Жаль было запачкать такую скатерть. И вытирать Оленьку белоснежной салфеткой не хотелось, но бумажных не было видно. Они сидели за столиком с той самой парой, которая ехала с ними в вагоне. Оленька сразу подружилась с тетей Лизой и ее мужем, охотно рассказывая им свои новости. А они удивлялись, как она хорошо говорит, аккуратно и самостоятельно ест. И какая воспитанная, спокойная девочка… Рассказывали про своего внука – чуть постарше, но кормят с ложки и с уговорами. И капризный, чуть что – в слезы. Шурочка просто молодец, что так много занимается с дочкой. И ей было приятно это слышать. Симпатичные люди. Кормили очень вкусно. Все блюда были украшены и подавались, как в ресторане. Выбор был большой, заказывали накануне по меню. На каждом столе стояла ваза с фруктами, но отдыхающие не особенно их ели. Соседи тоже с безразличием относились к этому изобилию, возьмут иногда несколько черешен или сливу. И Шура не знала, сколько можно взять, а фруктов очень хотелось, тем более что рынок был довольно далеко и ехать по жаре с ребенком – целая проблема. Пока однажды официантка Таня не сказала им, припозднившимся с обедом:

– Ну что же вы фрукты совсем не кушаете? Мы стараемся, моем, кладем, а никто не ест. В Москве ведь таких нет. Возьмите хоть черешни с собой, может, девочка потом съест. Ребеночку витамины очень нужны.

– А можно с собой? – удивилась Шура.

– Ну конечно, можно, для вас же стоит.

– А во что?

– Ну, я вам пакетик сейчас дам, а в следующий раз с собой приносите.

С тех пор Шура стала забирать фрукты с собой, тем более Оленька из-за жары ела медленно и они всегда уходили последними.

Оказалось, что и на переговорный пункт ходить не надо, можно купить талоны в киоске «Союзпечать» и звонить из номера. Шура звонила маме, рассказывая взахлеб обо всем, а Ольга Николаевна удивлялась и радовалась. Так хорошо им было здесь, что становилось жаль каждого прошедшего дня. Детей Оленькиного возраста не было, но девочка не скучала. Восторг, который вызывало у нее купанье в море, заменял ей все. Она уставала от возни в воде, спала по два часа днем, а ночью беспробудно до утра. Шура наслаждалась свободным временем. Библиотека в пансионате была прекрасная, и она много читала. Последние три года на чтение не оставалось времени, и Шура наверстывала упущенное. В кинозале два раза в неделю показывали новые фильмы, а в баре каждый вечер были танцы. Но она сидела на балконе с книгой – какое кино, а вдруг ребенок проснется? Территория и пляж охранялись, чужому не пройти, здесь к этому относились серьезно. Вход и выход только по пропускам. Наверно, из-за дефицитных товаров, которые продавали в холле и баре. Шура еще в первый день заметила эти чудесные вещи, но хотела сначала изучить и обследовать все, что есть в этом волшебном месте. Она каждый день подходила к витрине, рассматривая и удивляясь скромным ценам. Наконец выбрала себе итальянский купальник-бикини, маме – бежевую кожаную сумку и шелковую косынку, впереди день рождения и Новый год, потом настоишься в очередях, а такого все равно не купишь. Нельке – чешские коричневые перчатки из мягкой кожи, длинные, просто чудо! И всего за пятнадцать рублей. Тете Наде – японский складной зонтик, яркий, праздничный. Несколько дней в задумчивости проходила мимо соблазнительной витрины, а потом решила: гулять так гулять. Где это в Москве можно купить такое? А дяде Коле с семьей? Всегда они с мамой ломали голову над подарками ко дню рождения. Дяде купила ручку «Паркер» в кожаном футляре, его жене – такой же шелковый платок, как маме, а сестричке – флакон туалетной воды «Кристиан Диор». Эта вода была самой дорогой покупкой, но ничего, зато все с подарками. Почти все деньги, что Виктор Ильич положил в конверт, истратила, оставив тридцать рублей на всякий случай.

Но пролетели эти двадцать четыре дня, и они вернулись домой. Август, заполненный тихими домашними хлопотами, тоже подошел к концу. Лидия Борисовна устроила Оленьку в хороший садик неподалеку, и она пошла с удовольствием. В садике ей нравилось, и девочка утром торопила Шуру, боясь опоздать на физкультминутку. Последнюю неделю перед сентябрем Шурочка провела в библиотеке, подыскивая материал и выписывая нужные события и даты царствования Ивана Васильевича. Работа так увлекла ее, что один раз чуть не опоздала в садик, за Оленькой. Когда прибежала, девочка осталась последней. Воспитательница посмотрела укоризненно, но ничего не сказала. Шура извинилась и с тех пор приходила одна из первых.

И вот, сложив конспекты в папку, она отправилась в деканат. Там узнала, что научным руководителем ей назначен Вершинин Олег Юрьевич. Найти его она может, посмотрев расписание. Он ей все разъяснит и объяснит, как и где они будут заниматься. Вершинина Шура не знала, он у них не преподавал, и она огорчилась. Почему-то думала, что научным руководителем будет Аркадий Семенович, с ним было бы легче. Вершинин был на кафедре. Когда она заглянула туда, увидела высокого темноволосого мужчину, который разговаривал с двумя студентками. Шура остановилась у двери и стала ждать. Но вот девушки направились к выходу, и она подошла ближе.

– Здравствуйте, Олег Юрьевич.

– Здравствуйте, – он повернулся к ней. – А вы с чем пожаловали?

– Я ваша новая аспирантка. Меня направили из деканата, сказали обо всем договориться с вами.

– Ах, аспирантка! Приятно видеть, – он оживился. – А имя у аспирантки есть?

– Да, конечно, – смутилась Шура. – Лазарева Александра Сергеевна.

– Значит, Александра Сергеевна, – задумчиво произнес он, глядя на нее, потом у лыбнулся. – Ну, до Александры Сергеевны вы, по-моему, еще не доросли. Как вас называют? Саша? Шура?

– Шура, – растерянно ответила она и покраснела.

– А скажите, Лазарева Шура, какие мысли о будущей теме у вас имеются, чем бы вы хотели заниматься? Может, конкретно что-то интересует?

– Я бы хотела… – Шура запнулась, уловив его насмешливый взгляд. – Хотела бы… меня интересует…

– Ну, ну, смелее, – подбодрил ее Олег Юрьевич.

– В общем, эпоха царствования Ивана Грозного.

– Чем же вам приглянулся сей грозный царь?

– Он первым серьезно задумался о преобразовании Руси. Пытался и даже многое сделал для укрепления государства, для расширения границ. На это как-то не очень обращают внимания пока. Все лавры приписывают Петру Первому. Но это не так, начал еще Иван Грозный.

– Значит царь-реформатор? А что, мысль свежая. А почему, позвольте полюбопытствовать, Лазарева Шура, вы ушли так далеко в глубь истории? С Петром-то Алексеевичем было бы попроще. А если хотите посложней, то почему бы не Столыпин? Чем не тема? У ж если о реформаторах, о великой России. Фигура спорная, но очень интересная. Да и по времени ближе.

Шура молчала. Она чувствовала насмешливый тон преподавателя и растерялась. Предмет, который хорошо знала, изложила, как студент-троечник. Он сбил ее с толку своими улыбочками. Тоже мне научный руководитель! Вместо того чтобы помочь…

– И все же, Олег Юрьевич, я бы хотела вернуться к теме Ивана Грозного. Мы об этом говорили с моим преподавателем, Аркадием Семеновичем, он и посоветовал взять ее. Здесь у меня наброски, может быть, письменно я излагаю убедительнее, – твердым голосом сказала Шура.

– Вы что, обиделись? Я и в мыслях не держал. Просто у меня манера такая, привыкайте. Давайте ваши материалы, посмотрю на досуге. А вот вам расписание. Два дня в неделю свободных, библиотека, архивы. Творческие дни, так сказать. Остальное время работаем согласно расписанию. Сегодня свободны. До свидания.

Шура попрощалась и ушла. На следующий день Олег Юрьевич встретил ее спокойно и сдержанно. Никакого шутливого тона. Похвалил прочитанный материал, сказав, что в целом неплохо, хотя сыровато. Есть над чем поработать и работать придется серьезно. И они стали работать. Когда она влюбилась в него? Наверно, сразу, просто боялась даже думать об этом. Когда рассказала Нельке о своем научном руководителе, та протянула:

– А, душка Вершинин. К то ж его не знает. Герой девичьих грез! Но он со студентками не связывается. А вот аспирантки – его конек. Смотри, Шурка, не вздумай втюриться в него. Бесполезная трата времени.

– Да я и не собираюсь, с чего ты взяла. Просто интересный, умный, замечания всегда в точку. Иногда сидишь, думаешь, отчего второй казанский поход не увенчался успехами, ведь уже учтены ошибки первого! А он вдруг так, между прочим, посоветует посмотреть материалы Смирнова и все документы, связанные со смертью Сафа-Гирея, и все сразу выстраивается в стройную линию. С Олегом Юрьевичем легко работать. А внешне, конечно, он очень симпатичный.

– Вот, вот. А учитывая, что он бабник, держись от него подальше, чтобы себе жизнь не испортить. С ним можно только время провести, и говорят, что весьма неплохо. Но коротко. У нашего Олежки все слишком хорошо. В тридцать пять лет доктор наук, жена-красавица, да еще дочь академика, двое деток. Всем этим он очень дорожит и рисковать не собирается. А погуливает? Ну, таким его природа создала.

– И откуда ты все знаешь, Нелька?

– Ну, это ведь тебя ничего, кроме учебы, не интересовало. А я всегда в гуще институтской жизни была. Так что, Шурик, воспринимай Вершинина только как научного руководителя и все его гнусные поползновения пресеки на корню.

Но никаких «гнусных поползновений» со стороны Олега Юрьевича не было. Он относился к Шуре с ровным дружелюбием. Часто хвалил, потому что она действительно выкладывалась полностью, и материал за полгода собрался внушительный. Было за что и похвалить.

Шура шла в институт, как на праздник. Скорее увидеть Олега! Про себя она называла его Олегом. А дома вспоминала его улыбку, его взгляд, когда он нечаянно коснулся ее руки, передавая книгу. И как ее обожгло это прикосновение. От мыслей об Олеге у нее сладко замирало сердце, но это была ее тайна за семью печатями.

А жизнь вне института текла без изменений. Оленька освоилась в саду, болела за зиму всего один раз, и они с мамой по очереди сидели с ней. Ольга Николаевна по выходным отпускала Шуру развлечься, и она ходила с Нелькой в кино или кафе. Нелька знакомила ее с очередным «перспективным» мальчиком, но какие могут быть мальчики, когда в голове один Олег. Впрочем, один такой «перспективный» влюбился в нее и несколько месяцев добивался внимания. Звонил, приглашал, надоедал Нельке с просьбой устроить встречу. Шура два раза соглашалась пойти на свидание. Первый раз в театр, и спектакль был интересный, ей понравился. А второй раз пошли в ресторан, и там во время танца он так настойчиво и недвусмысленно прижимал ее к себе, что она за торопилась домой. После этого решительно отклоняла все его приглашения. Нелька сердилась: что Шура вообразила? Молодые люди должны петь серенады под окном, не касаясь ее руками? Просто дарить цветы и благодарно ловить взгляд? С таким подходом как раз одна и останешься. Шура понимала, что не права, но что же поделаешь, сердце-то занято. Пусть любовь безответная, но это такая любовь, когда хочется петь и летать, когда счастлива просто оттого, что видишь любимого. Жаль, что нельзя этого объяснить Нельке, чтобы отстала со своими мальчиками.

Оленьку раз в месяц по-прежнему возили к дедушке с бабушкой. Оттуда она всегда возвращалась с новыми игрушками и красивыми вещичками. Иногда курточка или свитерок с брючками. Иногда новые сапожки или туфельки. Алименты теперь Лидия Борисовна переводила Шуре на сберкнижку, так что расписок не требовалось. К Новому году передали для Оленьки пакет от Борьки. Джинсы, кофточки, пальтишко. Чувствовалась женская рука, все подобрано в тон и по размеру. Наверно, жена покупала. Борька поехал на два года в Бельгию. Пока секретарем посольства, а после уж тесть будет его продвигать. Новости рассказывала тетя Надя. Но Шуре был безразличен Борька. Она даже удивлялась, вспоминая, как страдала от его предательства. Изредка звонил Виктор Ильич, интересовался Шуриной работой над диссертацией. И она подробно рассказывала ему, как у нее идут дела.

Как-то ближе к весне они с Олегом засиделись почти до пяти часов. Диссертация в общих чертах вырисовывалась, и Олег был очень доволен.

– Если так пойдет дальше, то вполне возможно, к Новому году закончите. Ну, и в марте-апреле можно защищаться.

– Ох, страшно, Олег Юрьевич!

– Ну чего вам бояться, Шура? Работа крепкая, интересная. Думаю, защититесь с б леском, тем более наши старички всегда тают при виде красивых девушек. – Олег улыбнулся.

Шура покраснела и не нашлась, что сказать.

– А давайте, прилежная моя аспирантка, отметим это дело. Первый этап пройден, надо обмыть. Можно, я приглашу вас в ресторан? Умираю от голода! Вы ведь тоже не обедали.

Внутри у Шуры запели ликующие скрипки и альты. «Да, да, да», – хотелось немедленно крикнуть. Но тут же мысль об Оленьке погасила это ликование.

– Я не могу, Олег Юрьевич, мне дочку из садика забирать.

– Ну, может, можно что-то придумать? Попросить кого-нибудь? Вашу маму например? Мы недолго, пару часиков…

– Маму? Да, конечно, маму можно. Я пойду позвоню ей. Шура летела по коридору – «Скорей, скорей! Конечно, мама сможет. С Таганки за полчаса доедет. Ну, чуть-чуть запоздает, завтра извинюсь, куплю воспитательнице шоколадку».

Мама, конечно, согласилась. У Шуры обсуждение материала, о чем может быть разговор? Пусть Шурочка не волнуется, она уйдет с работы на десять минут пораньше и успеет в садик.

Бежала обратно, сердце колотилось… Вдруг передумал?

– Ну и чудненько, – сказал Олег, с улыбкой глядя на раскрасневшуюся Шуру. – Даю десять минут на сборы и жду вас в машине. Знаете мою машину? Она у аптеки стоит.

Шура кивнула. Ей не нужны были десять минут, она в полном порядке, только дубленку накинуть, но поняла, что Олег не хочет выходить с ней вместе из института. Ну и правильно, не хватало еще сплетен.

В машине играла музыка и пахло одеколоном Олега. Чуть-чуть, но пахло. Она вдохнула этот теплый воздух и зажмурилась от удовольствия.

– Ну что, Шурочка, поедем навстречу приключениям! – весело сказал он.

– Поехали, – рассмеялась она. – Я думала, мы в «Славянский базар» пойдем, он же рядом, а вы умираете от голода.

– Ну, нет! У нас сегодня праздник, а этот «Базар» за столько лет надоел, все меню наизусть знаю. Поедем в «Арагви». Будем пить чудесное красное вино и есть удивительно вкусные вещи. Вы любите грузинскую кухню?

Шура кивнула. Они с Борькой часто ходили в рестораны, но в «Арагви» не были. Хотя когда-то на ВДНХ заходили в кафе с грузинской кухней. Ели шашлыки и суп харчо. Острое все такое! Но с Олегом она готова ехать куда угодно. Перед рестораном стояли люди, на двери табличка «Мест нет». Олег постучал, и швейцар, увидев его, открыл дверь. Очередь недовольно зашумела.

– У нас заказано, – сказал Олег, пропуская Шуру вперед. К ним подошел метрдотель и заулыбался.

– Давно не были у нас. Вы вдвоем или еще кто-то будет?

– Вдвоем, вдвоем. Как дела, Реваз?

– Да ничего, жаловаться грех… – ответил метрдотель, усаживая их за столик в уютном полумраке. – Что заказывать будете? Меню принести?

– Не надо меню, – Олег задумался. – Давай нам сацибели, баклажаны с орехами, сациви, зелень, помидоры, огурцы свежие. Да, потрошки обязательно, бутылочку «Мукузани» и две «Боржоми». А что с шашлыком?

– Сделаем. Настоящий. По-карски. Когда метрдотель отошел, Шура спросила:

– Вы сюда часто ходите? Вас все знают.

– Да, бываю иногда. Люблю грузинскую еду. А Ревазу помог сына протолкнуть в институт, тот еще балбес был. Зато пожинаю плоды – вкусно кормят и не обсчитывают.

Официант принес поднос, заставленный тарелками и салатницами, ловко расставил все на столе. Подошел второй, принес воду и вино, открыл бутылку и налил Олегу. Тот попробовал и кивнул. Официант разлил вино в бокалы и ушел.

– Ну, Шурочка, налетайте. Надо все это съесть.

– Это невозможно, – засмеялась она. – Но выглядит все так красиво.

– Давайте, Шурочка, выпьем за вас. За ваш успех и удачу, за вашу красоту и чудесный характер. С вами легко общаться. Вы олицетворяете Покой и Гармонию.

– Мне с вами тоже очень легко и хорошо, Олег Юрьевич.

– Давайте сегодня без Юрьевича? Просто Олег, ведь мы не на кафедре.

У Шуры застучало сердце, и ей казалось, что этот стук слышен ему. Она выпила. Олег накладывал в тарелку еду, уговаривал попробовать то одно, то другое. Наверно, все было вкусно, но она ела, не различая вкуса. Олег рассказывал что-то смешное, она улыбалась, не вникая в смысл. Шуру переполняло счастье, казалось, что так хорошо ей еще никогда не было. Заиграл оркестр, пели по-грузински, красиво и немного печально. Потом певец запел модный шлягер. К их столику подошел высокий, красивый грузин и обратился к Олегу:

– Вы позволите пригласить вашу даму?

– Извини, дорогой, но я уже пригласил свою невесту на танец, – и протянул Шуре руку.

Они танцевали, Олег прижимал ее к себе, глаза его были совсем близко. О чем они говорили тогда? Шура не помнила, да и не слышала. Ей казалось, что она не касается земли, летит куда-то, боясь расплескать свое счастье. И хотелось, чтобы танец продолжался вечно. Но музыканты перестали играть, и они вернулись к столу. Олег посмотрел на нее и сказал:

– А не поехать ли нам в гости? У моего друга прекрасная музыка, посидим, послушаем, выпьем хорошего кофейку. Здешний оркестр, откровенно говоря, весьма слабенький, да и репертуарчик сомнительный. Поедем? Как вы на это смотрите, Шурочка?

Больше всего на свете Шуре хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался никогда. Она кивнула и тихо спросила:

– А не поздно ехать в гости? Это удобно?

– Мой друг холостяк и полуночник. Да и времени еще совсем мало. Посидим часок и по домам, – он встал. – Я пойду позвоню.

Шура видела, как он говорит по телефону у служебного столика, потом с официантом. Видела, как достает деньги, рассчитываясь за стол. Какое это было счастье – смотреть на него!

– Ну что, Шурочка, поедем? – и протянул ей руку. Когда они одевались, подошел официант и протянул пакет, из которого торчало серебряное горлышко шампанского.

В машине молчали. Играла музыка, за окном мелькали огни. Бульвары, набережная, Крымский мост… Подумала, что она почти дома. Вспомнила про маму и Оленьку.

– Надо маме позвонить, – тихо сказала она.

– Конечно. Сейчас приедем и позвонишь.

Теплом обдало от этого неожиданного «ты». Или показалось? Проехали Университет, машина мчалась к Юго-западу. Метро «Проспект Вернадского». Здесь жил дядя Коля. Они с мамой часто сюда приезжали. Им казалось далеко, а на машине так быстро домчались. Олег свернул с проспекта и, покрутившись вдоль высоких белых домов, остановился. Лифт поднял их на 14-й этаж. Площадка, коридор, четыре одинаковые двери. Они подошли к одной из них, в дверной щели была записка. Олег взял, прочитал и сказал:

– Вызвали на дежурство. У него так часто бывает, он врач. Ну что же, Шурочка, раз пришли – зайдем. Придется самим хозяйствовать.

Не успела Шура удивиться, как он подошел кугловой двери, поднял коврик и достал ключ. Посмотрел на нее:

– Это у нас договоренность такая. Ключ оставляет там, в углу. Хозяева этой квартиры за границей.

– А почему под чужим ковриком? – удивилась Шура.

– Ну, на всякий случай. Под своим все же рискованно, вдруг жулики? – ответил Олег, открывая дверь и зажигая свет Квартира была новая, чувствовался еще запах краски. В комнате стоял широкий диван и журнальный столик, напротив, на стеллажах – телевизор, стереосистема, много книг. На полу большие колонки. Шура села на диван, а Олег присел перед стеллажом, выбирая кассету. Из колонок полился голос Иглесиаса. Олег сел рядом, обнял Шуру за плечи и привлек к себе.

– Хочешь кофе сварю? – шепотом спросил он. Шура отрицательно покачала головой.

– Ты же маме хотела позвонить, – вдруг вспомнил он. – Давай звони, а я шампанское открою.

Шура набрала номер, и мама сразу взяла трубку.

– Шурочка, ты где? У тебя все в порядке?

– Все хорошо, мамочка, не волнуйся. Я за держусь еще немного. Ты ложись на кровати, а я приду – на диване лягу Пожалуйста, мамуля… – умоляюще протянула она.

И мама как будто поняла, что ни о чем не надо спрашивать, и торопливо сказала:

– Конечно, Шурочка, конечно…

Олег протянул бокал, молча глядя на нее. Шура сделала глоток, поставила бокал на столик и подошла к нему Сердце колотилось, заглушая голос Иглесиаса. Она сама обняла Олега и, замерев на секунду от своей смелости, стала целовать его лицо. Он стоял молча, и Шурочка вдруг испугалась, что делает что-то не то, но через минуту Олег прижал ее к себе и стал целовать так, что ей казалось, она теряет сознание. При воспоминании о том, что произошло потом, по телу пробегала дрожь, а лицо заливало краской. Она плохо помнила, что они говорили друг другу Да и говорили ли? Когда это закончилось? Как она оделась и как добралась домой? Все помнилось смутно. Явным был только восторг, переполнявший ее, и тихий голос Иг лесиаса. Дома у нее не было сил постелить постель, и Шура легла на диван, укрывшись пледом. В голове только одна мысль – завтра! Завтра она увидит Олега! И это наполнило ее счастьем, которого Шура никогда прежде не испытывала.

На следующий день она не шла, а летела. Пришла раньше Олега и, когда он вошел, бросилась к нему радуясь, что в комнате никого пока нет. Но он мягко разжал ее руки и, улыбаясь, приложил палец к губам.

– Шурочка, милая, только не здесь! Давай договоримся, девочка, что ничего не изменилось. У меня семья, и я не хочу, чтобы по институту пошли сплетни. Пожалуйста, давай здесь будем вести себя, как раньше. Договорились?

Ее словно холодной водой окатили, она испуганно сжалась и кивнула. Олег посмотрел на нее и тихо сказал:

– Пойми, милая, иначе нельзя. Вот когда будем навещать моего друга, там можешь делать все то же, что вчера. Я буду только рад и надеюсь на это.

Шурочкино лицо залил жаркий румянец, и она отвернулась. Олег тихонько рассмеялся и сказал:

– Ну, давайте, Шура, займемся работой.

Через три дня она опять попросила маму забрать Оленьку из сада и посидеть с ней. В этот раз они сразу поехали на Юго-запад. По дороге Олег остановился у магазина, купил бутылку шампанского и коробку конфет Хозяин квартиры опять был на дежурстве, а ключ под ковриком. В этот вечер пел Азнавур, и под чуть хрипловатый голос на диване происходило то, чего раньше Шурочка и вообразить не могла. То, что она, тихая и робкая, может взять инициативу в свои руки и, будучи абсолютно несведущей в теории любви, вести себя так свободно и раскованно – было для нее самой полной неожиданностью. Олег, не удержавшись, пошутил, что никогда бы не подумал, что скромница Шурочка способна на такое. Столь чудесного сюрприза он, признаться, не ожидал. Сколько же у нее скрытых достоинств! Он, самонадеянный дурак, думал обучить маленькую красавицу азам любви, но это, к счастью, сделали до него, и ему остается только наслаждаться… Шурочка не поняла, комплимент ли это. Но о таких мелочах не стоило и задумываться. Уж она-то точно наслаждалась каждой минутой, проведенной наедине с Олегом. Она любила, и эта любовь была другая. То, что происходило когда-то с Борькой, вызывало сейчас недоумение. С чего она решила, что это была любовь? Как ей могло казаться, что у них в постели все хорошо? Борька доволен, ей приятны его объятия и дурацкий нежный шепот.

Какая ерунда! Скорее всего, она сама себя тогда убеждала. Да и вообще мало задумывалась об интимной стороне их жизни. По ночам, после рождения Оленьки она больше всего думала о том, чтобы они ее не разбудили. Какой из Борьки учитель! Никто ее ничему не учил. Олег называл Шуру прелестной фантазеркой и легко поддерживал все ее смелые начинания в постели. Господи, за что ей такое счастье! Они любят друг друга! Еще недавно она и мечтать не смела, что ее тайная любовь станет взаимной. Вот тоща Шура поняла, что значит умереть за любимого. Она бы умерла за Олега, не задумываясь.

Шурочка светилась, ей хотелось лететь, петь и смеяться. Она была счастлива и ни о чем другом не мечтала. Все замечали, что Шурочка изменилась, в институте ей делали комплименты, она ссылалась на радость от удачной работы. Нелька язвила, что только такая недотепа, как Шурка, может радоваться какой-то там научной работе. За что только Бог наградил ее такой красотой? Только зря пропадает… Ни о чем кроме своей диссертации не думает. Годы-то идут, и надо о спутнике жизни думать, а не черт-те о чем. Плюнуть на этого Борьку и забыть. Что на нем, свет клином сошелся? Эх, Лазарева, Лазарева… Шурочка смеялась и говорила, что никто ей не нужен, у нее и времени нет на всякую ерунду. Только мама все понимала, хотя ничего не говорила и не знала, радоваться ей или переживать. То, что у Шурочки появился любимый человек и она счастлива, не вызывало сомнений. Но почему она скрывает ото всех? Ничего плохого ведь в этом нет? Шура взрослая, свободная… Ах, только бы была счастлива!

Но встречи с Олегом не были частыми. В институте он держался с ней непривычно официально, даже прекратил свои дружелюбные шуточки и называл ее уже не Шурочкой, а Шурой. И она жила только ожиданием этих встреч.

Как-то он предложил ей встретиться пораньше в ее свободный день. У него образовалось окно, и они мог ли бы увидеться днем. Вот только ехать на Юго-запад далеко. У нее ведь дочка в садике? Он мог бы освобождаться почаще, если бы можно было встречаться у нее. Вечерами ему не совсем удобно, а вот днем было бы проще. Шурочка обрадовалась, как это она раньше не додумалась предложить! Накануне возилась до ночи. Вымыла окна, сделала генеральную уборку, приготовила обед. От волнения почти не спала. Ей так хотелось, чтобы Олегу понравилось у нее, хотелось, чтобы ему было хорошо и уютно здесь, чтобы он приходил почаще. И кто знает, вдруг когда-нибудь… Дальше она боялась даже мечтать. Олег ничего не рассказывал о своей семейной жизни, даже о детях не говорил. А может, там не так уж все хорошо, как рассказывала Нелька? Пусть он почувствует, что это дом, где его ждут всегда. И Олегу действительно понравилось у Шурочки. Он даже не скрыл своего удивления. Такой солидный дом, прекрасная квартира… Неплохо, неплохо. Он очень рад занес Наверно, бывший муж был приличным парнем, если оставил ей такую квартиру. Но не спросил, ни кто он, ни почему расстались. Увидев накрытый стол, рассмеялся и сказал, что приятные сюрпризы продолжаются, но это потом, потом… и стал целовать ее. Шурочка даже принесенные им гвоздики не успела поставить в вазу. А потом кормила его, и он удивлялся, что все так вкусно.

С тех пор они встречались днем, иногда сбегая из института, если у Олега появлялось свободное время. Чуткая Шурочка поняла, что ему так проще, а ей было все равно, лишь бы быть с ним. Да и ей дневные встречи удобнее, не надо дергать маму и объяснять свое отсутствие. Так продолжалось до лета. В конце июня Олег уехал с семьей на юг, к морю. Шурочка страдала и не находила себе места. Все валилось у нее из рук, даже Оленька раздражала. В июле дочка уехала с детским садом на дачу. Виктор Ильич предлагал им поехать на море, но Шурочка отказалась. Детский сад ведомственный, дача у них в хорошем месте, Оленьке там будет веселее с детьми. А у нее самой нет времени, научный руководитель сделал столько поправок, что придется работать все лето, чтобы переделать материал. На самом деле она боялась даже отойти далеко от дома, вдруг Олег позвонит? Но он не звонил. Когда расставались, просто сказал, что приедет в начале августа.

– Так долго? – вырвалось у Шурочки. – А как же я? Олег взглянул на нее спокойно, без обычной улыбки.

– А ты займись делом. Последнее время совсем запустила работу. Я пометил там несколько мест, вот и переделай, покопайся в архиве. Надо работать, Шурочка, иначе толку не будет. Без меня сосредоточишься, и дело пойдет. Ты же умница, и, надеюсь, к моему приезду все у тебя отлично получится.

Она заставляла себя копаться в архиве, но работа не доставляла ей прежней радости. Тогда она ждала от Олега похвалы, одобрения и ради этого готова была перерыть горы архивных документов. Сейчас ей нужен был только он, его любовь, его сильные руки и красивое тело. Когда-то она даже смотреть на Борьку стеснялась, просила выключить свет. С Олегом все по-другому. Она любовалась им, изучала, целовала и гладила сильное тело, доставляющее ей столько наслаждения. Наслаждение, от которого кружилась голова и замирало сердце. Шура жила этими воспоминаниями и считала дни до возвращения Олега. По воскресеньям она одна или с мамой ездила навещать Оленьку. Девочка была всем довольна, ей нравилось на даче. Она загорела, окрепла и провожала маму без всякого огорчения. Торопливо целовала и бежала к своим друзьям. Шурочка возвращалась в пустую квартиру с тревожной мыслью: вдруг звонил Олег? Звонил и не застал. Всегда так бывает, когда ждешь – телефон молчит, а уйдешь – наверняка он и позвонил.

Наконец наступил август. По предположениям Шуры Олег должен уже вернуться, но он не появлялся и не звонил. Она нервничала, бегала на кафедру, ждала его там. В институте было по-летнему пусто и тихо. Не дождавшись, возвращалась домой и с надеждой хватала трубку при каждом звонке. Но звонила мама, Нелька, иногда двоюродная сестра или тетя Надя. И когда отчаявшаяся Шура решила уже узнать в секретариате домашний телефон своего научного руководителя, придумав какой-нибудь предлог для звонка, Олег позвонил и приехал к ней. Загорелый, красивый, любимый, единственный… Как всегда – цветы, конфеты, шампанское. Не слушая Шурочкиных счастливых упреков, взял ее на руки и понес в спальню, соскучился, все остальное потом… А потом Шурочке все уже стало безразлично… Он с ней! Он рядом! И уж совсем потом они проголодались и пошли на кухню. Она больше недели ждала появления Олега и периодически готовила что-то вкусное – вдруг придет? А в этот раз, как назло, ничего не было. Шура предложила сделать яичницу с помидорами, но Олег посмотрел на часы и отказался.

– Нет уж, радость моя, зачем нам эта холостяцкая еда? У меня есть пара часов, пошли куда-нибудь, перекусим. Надо же отметить нашу встречу.

И они поехали к «Ударнику» в поплавок. Шурочка никогда еще не была в ресторане, стоящем на реке. Все так необычно, теплоходик тихо покачивался, казалось, они куда-то плывут. Олег сказал, что приехал неделю назад, но вырваться с дачи не мог – гости, семейные праздники, суета, даже позвонить не было возможности. Но сегодня отправил своих на Рижское взморье и прямо с вокзала к ней. Они вернутся через две недели, а у него уже дела в институте, так что будут с Шурочкой видеться чаще. Он тоже скучал. И тоже вспоминал.

Когда вышли из ресторана, она предложила вернуться к ней, еще рано… Но Олег развел руками, увы, на до на дачу, пока доедет… Там родители жены, неудобно поздно возвращаться. Он позвонит через пару дней, когда выберется в город. Позвонил в субботу вечером, сказал, что приедет завтра днем. Повезет тешу в гости к подруге и до пяти будет свободен. Шура обрадовалась, но потом вспомнила, что завтра надо ехать к Оленьке. Как же быть? Мама уехала к дяде Коле на дачу с ночевкой. Подумала и решила, что ничего страшного не случится, если разок пропустит родительский день.

Чтобы заглушить угрызения совести, принялась готовить сациви. Олег любил, и Шура научилась делать. Ну а время позднее? Все равно не уснет от волнения и радости. Главное, чтобы Олегу было хорошо с ней. Это были такие счастливые две недели! Они виделись часто, Шура всегда готовила что-то вкусное и кормила его обедом. Он восторгался, хвалил, целовал ее и уезжал на дачу. А ей так хотелось пойти с ним погулять, хотя бы в Нескучный сад, рядом… Вечера стояли теплые, совсем летние, и не хотелось быть одной. Но Олег уезжал, и она не решалась попросить его остаться, чтобы пойти с ней в парк или в кино. Счастье, что он хотя бы днем приезжал, что был так нежен, так неутомим… При воспоминании об этом Шурочка всегда краснела.

Наступила осень, и жизнь потекла обычным порядком. Детский сад, институт, очереди за продуктами и редкие встречи с Олегом днем, у нее. Но зато она видела его почти каждый день на кафедре. Хотя в институте он был с ней подчеркнуто официален. Олег, с наступлением учебного года, еще раз попросил соблюдать максимум осторожности, чтобы не дать пищи для разговоров институтским дамам. И еще раз напомнил, что он человек семейный и ему сплетни ни к чему. Шурочка грустно кивала, все правильно, она постарается… И боялась задумываться: что же дальше? Ничего не надо, лишь бы он был с ней. Она понимала всю несбыточность своих тайных мечтаний, а вдруг?.. Никакого «вдруг» не может быть. Она уже знала не только от Нельки, но и от сотрудниц на кафедре, что Олег прочно женат на красивой, избалованной дочке известного ученого, членкора Академии наук. Жена и теща ревниво следят за его моральным обликом, при этом сотрудницы посмеивались. А тесть помогает в карьере. Многие признанные институтские красавицы пытались сбить Вершинина с пути истинного, но не удалось. Он же не дурак, чтобы такой брак разрушить. Да, были громкие истории! Это Шурочка – прилежная девочка, которая кроме диссертации ничем не интересуется, а бывали такие аспиранточки, что только держись! Ну и красавчик Вершинин был помоложе, рисковал, потом с трудом выпутывался из своих сомнительных похождений. Сейчас-то вроде вполне респектабельный отец семейства. Если и погуливает, то тайно, на стороне. Научен горьким опытом. Шурочка при этих разговорах напрягалась, не дай Бог заметят или узнают, но ее вроде никто ни в чем не подозревал.

Зная все это, она уже не помышляла о каких-то переменах в семейной жизни Олега. Мечтала только о том, чтобы он не разлюбил ее, чтобы ему было хорошо с ней и эти тайные встречи продолжались. Поэтому когда он однажды сказал, как ему легко и спокойно у нее, даже уходить не хочется, Шурочка обрадовалась его словам, как подарку. Но ей и в голову не пришло предложить ему бывать почаще, она понимала, что он приходит только тогда, когда ему удобно, и не обижалась на это. Шурочка любила так сильно, что не могла и представить, как можно быть недовольной Олегом. Все, что он делал и говорил, было самым правильным. Она осыпала его тысячью нежных слов и признаний, какие только может придумать влюбленная, счастливая женщина. Он молча улыбался, слушая этот нежный шепот. Шурочке неважно было, что она не слышит ответных признаний. Борька всегда мурлыкал ей всякие нежности, а в результате бросил и предал ее. Да и была ли она с ним счастлива? Ей это просто казалось, потому что даже не представляла, каким бывает настоящее счастье с любимым человеком. Да и можно ли быть счастливой с кем-то кроме Олега? Недаром все в него влюбляются… А он любит ее! Конечно, любит, иначе зачем ему так рисковать, прятаться ради этих тайных встреч? И Шурочка не задумывалась о том, как долго это будет продолжаться. Она просто была счастлива. Никто кроме Ольги Николаевны не подозревал о настоящей причине ее всегда хорошего настроения, сияющих глаз и веселого смеха. Шурочка расцвела, это замечали все. Тетя Надя и Виктор Ильич думали, что это от удачной работы над диссертацией, и говорили ей, какая она умница и молодец. Нелька с возмущением выговаривала о глупой трате времени. Диссертацию она защитит в любом случае, нельзя же из-за этого запереть себя в четырех стенах. Дом, институт, институт, дом – что это за жизнь? Так и высохнет над манускриптами своими. Но Шурочка только отмахивалась от ее предложений пойти повеселиться, познакомиться с кем-то. Она уйдет из дома, а у Олега вдруг выдастся свободный вечер и он позвонит! Знала, что нет, но вдруг? Да ей и не хотелось выходить куда-то, а тем более знакомиться с Нелькиными кавалерами. У нее есть Олег, и больше ей никто не нужен. С подругой поболтать у себя дома – это с удовольствием, но идти с ней в компанию… нет уж, никакого желания.

Под Новый год Олег подарил ей золотую цепочку со знаком Зодиака. Шура ахнула – мало того, что дорого, но и достать невозможно. Знаки Зодиака были в большой моде, Нельке привез поклонник, почти жених из-за границы. Шурочке хотелось плакать от счастья, она поглаживала цепочку у себя на шее и опять бросалась целовать Олега. Он смеялся, ну чему она так радуется, дурочка – безделушке? Но Шура видела, что ему приятны ее восторги. Сама она долго думала о подарке Олегу, ходила по магазинам и не решалась купить. Ей казалось, что ничего интересного и достойного нет. Но тут заехал поздравить Виктор Ильич и подарил Шуре календарь-ежедневник. Это решило ее сомнения. Ежедневник был импортный, кожаный, с хорошей ручкой, вложенной внутрь, и в красивой коробке. В магазине такой не купишь. Она без колебания передарила его Олегу, ей-то зачем такая роскошь? И он был явно доволен подарком. Это обрадовало Шурочку и примирило с новогодним праздником. Что же, у него семья, а она, как обычно, с мамой, Оленькой и тетей Надей. Может быть, приедет дядя Коля с женой, может, Нелька заедет на часок, выпьют по бокалу вместе. Правда, Нелька злилась, потому что Шура отказалась пойти в компанию друзей ее жениха. Но идти в незнакомую компанию не хотелось, да и какое веселье без Олега? Подруге цепочку не показала, потом скажет, что Виктор Ильич подарил на день рождения. Цепочка с золотым кружком нежно касалась кожи под свитером, постоянно напоминая об Олеге, о его теплых пальцах, и Шура ее не снимала.

Защита была назначена на первое марта. Шура волновалась, Олег успокаивал – все пройдет нормально, он уверен. Мама сшила ей платье из тонкой черной шерсти с рукавом до локтя. Лиф отделала рядами шелковой бахромы, получилось строго, но очень красиво. В «Праге» был заказан стол на двадцать человек. Виктор Ильич дал Шуре пятьсот рублей на банкет. Она отказывалась, уверяя, что это много, да они с мамой найдут деньги. Но бывший свекор не стал слушать ее возражений – это подарок, а уж как тратить, пусть сама решает. Он даже заехал ненадолго в ресторан с большим букетом белых роз, поздравить. Защита прошла хорошо. Шурочка, перенервничав в последние дни, с утра успокоилась, собралась, говорила уверенно и четко. Видела одобрение в глазах Олега, она знала, что он тоже немного волнуется. И все прошло гладко.

На банкете говорили много приятных слов, поздравляли ее, поздравляли Олега… Он тоже поблагодарил всех за теплые слова, пожелал Шуре не останавливаться на достигнутом и похвалил за серьезное и творческое отношение к науке. В общем, вполне дежурные слова, но ей они казались особенными. Было весело, даже танцевали. Шура только жалела, что Олег ни разу не пригласил ее. Она понимала, что ему не хотелось привлекать к ним внимание, но было немного обидно. Все же разок мог подойти к ней в такой день. Разошлись не поздно, с утра на работу, но банкетом все остались довольны.

На следующий день позвонил Виктор Ильич, сказал, что с работой все в принципе договорено. «Место хорошее, зарплата достойная. Небольшой, но все-таки начальник», – пошутил он. А через пару лет можно и на повышение рассчитывать. Шура – умница, и он очень рад за нее. Но немного отдохнуть все же надо. Защитить диссертацию – это не шутка, уж он-то знает, сколько сил она положила. Так что пусть спокойно занимается своими делами, пойдет на работу – некогда будет. Это не институт, придется от звонка до звонка, каждый день. Шура поблагодарила его за все хлопоты, подумав, какой он все же замечательный человек. Совсем не обязан помогать, алименты она получает регулярно, а вот не бросает их с Оленькой, заботится. На работу устроил. Разве взяли бы ее заместителем заведующей с окладом сто восемьдесят рублей? Да никогда! Нелька рядовым сотрудником два года сидит, получает сто двадцать… Ну ей бы накинули еще двадцать, как младшему научному сотруднику… Конечно, повезло. И еще Олег… Господи, как же все хорошо складывается! Но только как теперь быть? Днем-то она на работе. По выходным Олег не может, да и вечером ему неудобно. А у нее вечером Оленька, придется маму просить… Что же им делать? Ну ладно, Олег что-нибудь придумает. Вот придет, она с ним поговорит. Будут, наверно, ездить к его другу на Юго-запад. Жаль, конечно, дома так удобно и хорошо было…

Олег приехал через несколько дней. После защиты они виделись два раза, когда Шура заезжала по своим делам в институт. Но что это за встречи? Поздоровались и перекинулись парой слов о ее работе и планах. Ни улыбки, ни нежного слова, на кафедре толкался народ, отвлекали ее разговорами… Так и не удалось хоть минутку побыть вдвоем.

Когда Олег позвонил, что заедет, Шура радостно засуетилась с обедом. Надо что-нибудь необычное, отметят вместе удачную защиту. Накрыла на стол, подкрасилась и нетерпеливо посматривала на дверь. Наконец долгожданный звонок! Шурочка обняла его, не давая раздеться, и стала целовать, соскучилась. Олег, улыбаясь, мягко отстранил ее и, повесив пальто, прошел в комнату. Шура взяла его руку и, приложив к щеке, зажмурилась от удовольствия. Наконец-то они вместе! Когда его кормить, сейчас или после? У нее сегодня запеченное мясо с овощами, как он любит.

– Нет, Шурочка, спасибо. Я не голоден. Сядь, пожалуйста, нам надо поговорить.

Шура, удивленно улыбаясь, присела на диван, а Олег сел на стул и посмотрел на нее.

– Шурочка, разговор непростой, и, поверь, мне самому тяжело об этом говорить. Нам надо прекратить эти встречи, наши отношения… Ты знаешь, что у меня семья, дети, масса обязательств перед ними. Мы с тобой не должны были, конечно, затевать все это. Я виноват, очень виноват, прости… Ты – чудесная девушка, нежная, прелестная, такая красавица… Мне трудно было оставаться равнодушным, прости, Шурочка, это моя вина. Но с тобой было так хорошо, что я не мог прекратить наши встречи. Ты даже не представляешь, какое ты искушение для меня! Такая милая скромница на вид и такая пылкость и щедрость в любви. Ты – совершенство, Шурочка, рядом с тобой обо всем забываешь. Но я не свободен и не хочу испортить твою жизнь. Ты молодая, красивая, пора тебе подумать о себе. А я ничего не могу дать. Только беру. Прости меня, девочка. Если бы ты знала, как мне жаль расставаться с тобой, но это необходимо. Наши отношения слишком затянулись, мы привязались друг к другу, а это уже беда. Я не имею права причинять боль близким людям. Моей семье. Я люблю их и никогда не смогу без них жить. Понимаешь?

Он посмотрел на Шуру, словно ожидая ответа. Она кивнула – конечно, она понимает. Но не поняла ничего. О чем он говорит? О какой вине? Почему их отношения должны прекратиться? Да разве возможно жить без Олега? Нет, это путаница какая-то. Она что-то прослушала, не поняла…

А Олег продолжал говорить о том, как он был счастлив весь этот год, как благодарен Шурочке, как будет хранить в памяти их встречи, ту удивительную радость, которую она ему подарила. Но ничего не может длиться бесконечно. К сожалению. Грустно и обидно, но это так. И он надеется, что Шурочка все поймет. А он только хочет, чтобы она была счастлива, встретила человека, способного дать ей настоящее счастье, то, которого она заслуживает.

Шура слышала слова, но не понимала смысла. Внутри все сжалось, и говорить было трудно. Она только молча кивала, испуганно глядя на Олега. Но он и не ждал никаких ответов. Когда закончил и встал, она, не веря в происходящее, машинально пошла за ним в прихожую и молча смотрела, как он одевается. Но вот наклонился, Шура ощутила на щеке легкое касание его губ, знакомый горьковатый запах туалетной воды, и дверь закрылась. Потом она вернулась в комнату, села на краешек дивана, глядя на стул, где сидел Олег, и попыталась понять, что же он ей говорил. Что это было? Какая-то шутка? Олег разыграл ее? Ну конечно! Сейчас стоит за дверью и улыбается, напугал Шурочку-дурочку. Нет, так ее звал Борька. Олег называет Шурочкой-умницей. Разыграл, сейчас позвонит в дверь… Она вскочила и бросилась в прихожую. А она-то испугалась, действительно дурочка! Распахнула дверь, но площадка была пуста. Олега не было, он ушел. Шура вернулась на диван и застыла, сосредоточенно вспоминая каждое слово, сказанное Олегом, и пытаясь придать этим словам смысл. Но смысл ускользал, а слова были красивые и приятные… Нежная, прелестная, красивая, с ней так хорошо, радость, он благодарен, был счастлив, она – искушение, что-то еще? Прости, да, про его вину… Господи, какая вина? За что простить? Он хочет, чтобы она была счастлива… Но она и так счастлива. Еще что-то про детей? Никто не может… При чем здесь дети? Он подумал, что она на что-то претендует, хочет изменить их отношения? Господи, какая чушь! Да у нее и в мыслях такого нет. Он все не так понял, ей ничего не нужно, надо ему объяснить… Так она просидела несколько часов, пока не раздался телефонный звонок. Шурочка бросилась к телефону – это Олег, сейчас все разъяснится. Ничего не случилось, она просто не поняла, что сегодня он не может остаться – вот и все. Звонила мама, спросила, брать ли заказ. Заказ хороший, с венгерской курицей, но там в нагрузку дают… Конечно, брать. Шура положила трубку и посмотрела на часы, вспомнив о дочке. Через полчаса надо идти за ней в сад.

Два дня Шура жила и двигалась, как автомат. Разговаривала с Оленькой, читала ей на ночь, кормила, отводила в сад и только на следующий день, положив девочку спать, поняла, что Олега в ее жизни больше нет. Она проплакала до утра, не в силах принять это. Почему она молчала? Почему не бросилась к нему, не целовала, не уговаривала, не убеждала? Что же она такая дура несусветная? Конечно, сама виновата. Ну, мало ли что он сказал! Он ведь хотел, как лучше! Не хочет портить ей жизнь… Несколько раз сказал об этом. Она помнит. Ничего не может ей дать… Прощения просил. Наверно, за то, что ничего не может дать? Ну и что? А ей ничего и не нужно. Как он может испортить ей жизнь, когда она так счастлива? Это все его благородство! Мучается, что портит ей жизнь, страдает, что обманывает детей и жену. Но они же так осторожны! Да она согласна видеться еще реже, не каждую неделю, а хоть раз в месяц… или два, но только чтобы Олег не уходил от нее совсем. Она же не переживет этого. Вон Борька ушел, и то сколько мучилась. А кто такой Борька? Да никто! И не нужен ей… А Олег – ее жизнь, без него и жить незачем. Что же она, дура, молчала? Сидела, как истукан! Надо было все это сказать. Убедить, что ей ничего не надо, она счастлива и согласна на все, лишь бы быть вместе.

Утром отвела Оленьку в садик и, вернувшись, села писать Олегу письмо. Поговорить с ним в институте не удастся, да и не нужно, вдруг еще расплачется… И в разговоре она не сможет так убедительно изложить, как на бумаге. Напишет ему, и он поймет, что напрасно придумал это расставание. Не надо никаких жертв. Никто не узнает, а они будут счастливы, ей ведь так мало нужно. Только иногда видеть Олега. Писала до вечера, перечеркивала, плакала, переписывала. Письмо получилось длинное, но короче никак нельзя было, так много хотела сказать. На следующий день поехала в институт к перерыву между его лекциями. Письмо положила в тетрадь, чтобы никто ничего не заподозрил. Зашла на кафедру, поболтала с сотрудницами, рассказала о своей новой работе. Когда пришел Олег, непринужденно поздоровалась с ним. И уже попрощавшись со всеми, вдруг вспомнила, что принесла Олегу Юрьевичу его материалы, которые он давал ей для работы. Отдав ему тетрадь, с бьющимся сердцем вышла из комнаты и поехала домой. Он прочтет, позвонит, а может даже сможет приехать. Ну, и слава Богу, что она додумалась написать письмо. Нелька бы одобрила, если бы знала. Конечно, надо бороться за свое счастье, нельзя быть такой рохлей. Шура рассчитала по времени – в четыре он освободится и позвонит ей из автомата. Олег всегда звонил не с кафедры, а с улицы. Может, даже успеет заехать, а она заберет Оленьку попозже, в полседьмого. Олег позвонил около пяти, но голос у него был не такой веселый, как обычно.

– Шура, милая, это был верх легкомыслия – принести мне письмо на кафедру. А если бы оно выпало из тетради? Если бы попало кому-то в руки? Нет, это просто несерьезно. Не ожидал от тебя. Не хватало нам только переписки!

– Олежек, родной мой, прости, прости, я не подумала. Но мне надо было так много сказать тебе, а как? И все равно я бы не смогла сказать всего этого при встрече, написать как-то легче. Не сердись, пожалуйста.

– Да уж… написала ты действительно такое… Я сейчас от института отъехал, рвал на кусочки и в разные урны выбрасывал. И еще оглядывался. Как шпион, ей-богу! Шура, прошу тебя, умоляю, никогда больше этого не делай. Ты поняла меня, обещаешь?

– Да, да, конечно, Олежек, не сердись, я больше не буду.

– Вот и умница! Прямо испугала меня. Спасибо тебе за хорошие слова, которые ты мне написала, и давай считать, что мы все сказали друг другу. Больше не будем возвращаться к этой теме и останемся добрыми знакомыми. Если тебе когда-нибудь понадобится моя профессиональная помощь, звони, обращайся. Я всегда буду рад помочь. А никаких иных поводов у нас быть не может. Мой тебе совет – устраивай свою жизнь и выкинь из головы все эти романтические мысли обо мне. Все закончилось, Шурочка, прости. – И повесил трубку.

Она долго слушала короткие гудки, не в силах поверить. Только что там был голос Олега, и это последнее, что связывало их. Наконец опустила трубку на место и рухнула на диван. Слез не было, мыслей не было, жить было незачем. К вечеру с трудом поднялась и добрела до прихожей, надо было забирать Оленьку. Шла по улице еле-еле, ноги не слушались. Воспитательница, посмотрев на нее, испуганно спросила: «Что с вами, Александра Сергеевна, заболели?»

Шура покачала головой, пробормотав, что устала, и воспитательница помогла одеть Оленьку. Не верилось, что дойдет до дома, но дошла и, кое-как раздев дочку, легла на диван. Не спала, но и не слышала, что говорит ребенок. Очевидно, Оленька что-то просила, но Шура не поняла – и девочка сама легла в кроватку. А утром пришла к дивану и стала тормошить ее: пора в садик, надо одеваться. Шура попыталась встать, но не смогла и увидела испуганные глаза дочки. Хотела улыбнуться, но тоже не получилось, и она еле слышно пробормотала, что в садик не пойдут, пусть Оленька возьмет на кухне булочку или печенье. Днем девочка стала плакать, испуганно прижимаясь к ней, и Шура заставила себя встать и, с трудом разогрев суп, покормила дочку. Поняв, что не в силах поставить кастрюлю в холодильник, она решила позвонить маме. Никак не могла набрать номер, и только с третьей попытки удалось дозвониться. Мама испугалась, сказала, что сейчас отпросится с работы и приедет. Шура легла. Плохо помнила, что было дальше, но мама появилась, и Оленька что-то весело рассказывала ей. Почувствовав на лбу прохладную мамину руку, Шура опять впала в какой-то полусон. Приехала «Скорая», врач осматривал, прослушивал, мерил давление и задавал вопросы. Шура отвечала едва слышно, ничего не болит, встать тяжело, слабость, ноги не слушаются… Узнав, что она в отпуске и бюллетень не нужен, врач посоветовал вызвать участкового, сдать анализы, сделать обследование. Так все нормально, давление низкое, но может, у нее всегда пониженное? Ни Шура, ни мама этого не знали, раньше она давление не мерила. Может, переутомилась или стресс, неплохо показаться невропатологу, может, попить какую-нибудь гомеопатию. Атак ничего страшного нет. Похоже на переутомление.

Ольга Николаевна осталась у них. Помогла дойти до кровати, пыталась покормить, но Шура отказалась. Тогда мама сварила клюквенный кисель и поила из ложечки, осторожно придерживая ей голову. Потом Шура заснула по-настоящему и проснулась, когда в комнате было темно. Сползла с кровати и, держась за стенку, вышла в коридор. Ольга Николаевна, услышав шум, вышла из кухни и помогла ей дойти до ванной. Оказалось, что Шура проспала почти сутки. Они недавно пришли из садика, и мама кормит Оленьку ужином. Шура доплелась до кухни и выпила бульон. Есть не хотелось. Потом мама помогла ей лечь, и Шура опять заснула. Утром ей стало легче, ноги слушались, но на душе была вязкая, как грязь, тоска, говорить не хотелось. Ольга Николаевна сказала, что взяла неделю за свой счет. Звонил Виктор Ильич, тетя Надя сказала ему, что Шурочка заболела. Он просил в поликлинику не ходить, закажет Шуре пропуск в их, специальную. Там ее осмотрят хорошие врачи, быстро сделают анализы, и тогда будет ясно, что с ней. Так что завтра утром приедет Сережа и свозит туда и обратно. Шура запротестовала, ничего серьезного нет, просто слабость, какие анализы? Отлежится и все. Но на следующий день мама помогла одеться, и пришлось ехать в закрытую поликлинику. Шурочка знала, что с ней, но кому об этом расскажешь? Уж точно не врачу. И никто ей не поможет. И никогда это не пройдет. Жить-то незачем, вот и нет сил. Если бы не Сережа, она и по коридорам этим длинным не дошла. Они провели в поликлинике больше двух часов. Медсестра водила Шуру из кабинета в кабинет. Осматривали, брали кровь из вены, опутывали какими-то проводами, проверяя сердце. Задавали вопросы и стучали молоточком по колену. Она устала, хотелось лечь, и отвечала на вопросы с трудом. Наконец Сережа привез ее домой, довел до квартиры, и Шура легла. Опять провалилась в какое-то зыбкое состояние не то сна, не то беспамятства. Так прошло еще два дня. Она потихоньку вставала и ходила по квартире. Ольга Николаевна отводила внучку в садик, готовила обед и пыталась накормить Шурочку, чтобы у той появились силы. Приехала тетя Надя с икрой, осетриной и мандаринами, чтобы Шура все это съела. Но она пила только бульон и кисель, жевать что-либо не было сил, да и желания. Заехала Нелька с целым пакетом апельсинов, Шуре нужно пить сок. Ругала, что из-за паршивой диссертации загубила здоровье. Конечно, надорвалась, ей же надо быть лучше всех! Кому это нужно? Какая разница? Могла бы не сидеть с утра до вечера над книгами, и так бы защитилась. Никуда не ходила, корпела над этой диссертацией – вот и результат. На кого похожа? Это ужас какой-то! У мамы на глазах появились слезы. Шурочка действительно выглядела не очень… Сама себя не узнавала в зеркале.

Позвонил Виктор Ильич. Врачи дали заключение – скорее всего нервный срыв на почве переутомления, анализы в норме, в общем, ничего страшного. Апатия, депрессия. Конечно, Шура надорвала здоровье, но это поправимо. Поедет в санаторий, там ее быстро поставят на ноги, он заказал путевку. Хорошо, что не сезон, дали в самый лучший санаторий в Кисловодске. Он сам заедет завтра, проведает Шурочку и привезет путевку и билеты. Поезд послезавтра, Сережа отвезет на вокзал. Как вот с Оленькой быть? Может, к ним забрать? Надежда будет в садик отвозить? Но Ольга Николаевна, поблагодарив, отказалась. Оформит отпуск, сейчас желающих мало, так что проблем не будет. Она завтра съездит на работу и напишет заявление.

На следующий день заехал Виктор Ильич. Посмотрел на Шурочку и вздохнул. Потом погладил по голове и мягко сказал:

– Ну, ничего-ничего, поправишься. В санатории тебя приведут в порядок. Не надо было, конечно, так выкладываться с диссертацией. Видишь, организм сбой дал. Но ничего, ты молодая, здоровая, через три недели вернешься к нам, как новенькая.

– Какие три недели, Виктор Ильич? Мне же на работу! Я не могу так. Вы договорились, а я подведу, – слабо запротестовала Шура.

– Ну, это не твоя забота. Ты лечись и врачей слушайся. Приедешь и пойдешь на работу, ничего не случится. Я позвоню. Даже лучше, с начала месяца пойдешь. Не думай об этом, Шурочка.

Когда он уехал, Ольга Николаевна, посмотрев на безучастно сидевшую дочь, тихо сказала:

– Шурочка, надо собираться. Подумай, что с собой возьмешь, там может быть холодно, март все-таки, – и, не получив ответа, подошла к ней. – Ну давай, доченька, встряхнись немного. Видишь, как о тебе все заботятся. Виктор Ильич – такой человек! Дай Бог ему здоровья, как о родной, о тебе печется… – и погладила ее по голове.

Шурочка посмотрела на мать, и глаза у нее налились слезами.

– Мама, зачем он так? За что?

– Ну что ты, Шурочка, они просто очень хорошие люди, замечательные, всегда помогают. Виктор Ильич вообще…

– Мама, мамочка! – перебила Шура. – Я его так любила, да я за него жизнь готова отдать! Почему, почему? Мне никто, кроме Олега, не нужен! Я ведь ничего не просила, только чтобы он приходил иногда. А он ушел, мамочка, совсем ушел… Ну за что он так со мной? Просто повесил трубку и все… Да я жить без него не хочу, а вы – в санаторий… Ну как я буду без Олега, зачем? – Шурочка рыдала, а испуганная Ольга Николаевна гладила ее по голове, едва сдерживая слезы. Потом села рядом, обняла, шепча простые и ласковые слова. Шурочка уткнулась ей в плечо, и рыдания перешли в тихий, безутешный плач. Так они просидели, пока не наступил вечер. Потом мама уложила Шуру на диван, укрыла пледом и пошла за Оленькой.

На следующий день Сережа отвез Шуру на вокзал, занес чемодан в купе и, сочувственно глядя на нее, пожелал возвращаться отдохнувшей и здоровой. А он встретит, пусть не беспокоится. Купе было двухместное, в таком она когда-то ездила с Оленькой в Крым. Как ее тогда все радовало! Она вздохнула, равнодушно отдав билет проводнице и отказавшись от чая. Узнав, что до Воронежа поедет одна, Шура залезла на свою верхнюю полку и пролежала там всю дорогу. Она рада была остаться одной. Три недели не надо никому ничего объяснять, не надо ни с кем разговаривать. В Кисловодске встречали и на маленьком автобусе повезли ее одну в санаторий. Не успела она зайти в уютную одноместную комнату, как пришла медсестра и повела к врачу. Тот долго расспрашивал Шуру обо всем, рассматривал анализы, мерил давление и просил вспомнить, чем она болела в детстве. Наконец отпустил с целой кучей назначений, велев подойти сейчас же к старшей сестре. Та, взяв у Шуры все эти бумажки, усадила ее и начала заполнять маленькую книжку, объясняя, куда, к кому и во сколько ей надо приходить. Запомнить все это показалось Шуре невозможным, но сестра успокоила – через пару дней привыкнет, даже в книжечку не будет заглядывать. И началась жизнь по этой книжечке. Шура делала все машинально, не вникая в смысл и ничего не запоминая. Просто смотрела в это расписание и шла на йодо-бромные или минеральные ванны, в столовую, к невропатологу, гинекологу, пить воду. Потом душ Шарко, какая-то укрепляющая капельница на полчаса болью отдавалась в вене, опять столовая, тихий час, прогулка по заданному маршруту на горных тропинках, опять вода, ужин, свободное время и спать. На следующее утро она смотрела в свою книжечку и шла на процедуры. Капельница чередовалась с надеванием на голову какой-то штуки, которая подключалась к аппарату, мигающему разноцветными огоньками, и надо было расслабиться и заснуть. Эта процедура нравилась ей больше всего, она засыпала. Шура вообще много спала. Вечером дежурная сестра приносила в комнату теплый травяной отвар, и, выпив его, она спала без слез и сновидений. Ни с кем не знакомилась, народа в санатории было немного – не сезон, и Шура сидела за столом одна. Гуляла по парку в полном одиночестве. Минеральную воду можно было пить в санатории, но врач советовал ходить в парк, в павильон, который назывался бювет. Во-первых, прогулка, а во-вторых, вода не привозная, а прямо из источников. И Шура послушно шла в бювет. Когда пришла первый раз, растерялась, а из чего пить? Все подходили к кранам с кружечками, а у нее не было. Заметив ее нерешительность, к ней подошла женщина и объяснила, что кружечку можно купить в любом сувенирном ларьке, рядом с павильоном. Встречая потом эту женщину в парке и в бювете, Шура здоровалась с ней. И больше ни с кем, кроме врачей и медсестер, не общалась. Ей нравилось молчать.

Об Олеге она думала постоянно, но это были не мысли, страдания и боль, а некое состояние, которое называлось «Олег». Шура жила в этом странном, каком-то безысходном состоянии, похожем на плотный туман, когда не видишь, куда идти. Она не думала о том, как будет жить после санатория, не вспоминала об Оленьке, о маме, о новой работе. Да и о самом Олеге, как о реальном человеке, тоже не думала. Просто была темнота, густая и вязкая, из которой не выбраться – это и был Олег. Шура автоматически жила по санаторному расписанию, и врачи были ею довольны. Она сама чувствовала, что слабость и вялость исчезли. Аппетит после процедур и прогулок появился, и Шура охотно ела, замечая, что кормили вкусно. Через две недели, гуляя в парке, она увидела целую толпу цыганок. Они приставали к прохожим, смеялись, переговаривались. Одна из них схватила Шуру за руку.

– Давай погадаю, красавица, всю правду скажу. Красивая ты, красивая, а печалишься. Хочешь, скажу, как счастливой стать? Ничего с тебя не возьму, так погадаю. Просто положи десять рублей в ладонь и зажми покрепче, а другую руку мне дай. Да не бойся, мне твои деньги не нужны, сама держи их…

Шурочка пыталась отказаться, но цыганка не отпускала, подошли еще две и стали уговаривать ее. Она как под гипнозом вытащила из кошелька десятку, зажала в руке, а цыганка быстро-быстро заговорила о красоте, о разлучнице, которая грозит ее счастью, вот сейчас она наговор прочитает и зависть уйдет. Зависть черная к ее красоте, зависть злая грозит ей. Пусть другую руку даст. И десятка перекочевала к цыганке так незаметно, что Шура даже не удивилась, подумала, что так и надо.

– Деткам моим не пожалей, красавица, в другую руку деньги положи, а я тебе помогу, счастливая будешь, печаль уйдет. Положи хоть три рубля, хоть пять, так нужно, хорошая моя. Без этого зло не уйдет. С деньгами уходит. Положи.

– Да нет у меня больше, – попыталась отказаться Шура.

– Зачем обманываешь? Есть у тебя деньги, есть. А разве счастье стоит денег? А разлука-то рядом с тобой стоит…

Тут рядом раздался сердитый голос:

– А ну отпусти девчонку! Чего привязалась? Вот я сейчас милицию позову!

Шура обернулась и увидела свою знакомую, которая подсказала ей, где купить кружку. Она решительно взяла Шурину руку и потянула за собой.

– Да тебе что за дело? Шла себе и иди, не мешай! – сердито крикнула цыганка.

– Я вот тебе сейчас помешаю, сдам в милицию, узнаешь, какое мне дело! – пригрозила женщина и посмотрела на Шуру. – Много выцыганила-то у тебя?

– Десять рублей.

– Вот паразитка! А ты что рот раскрыла? Не успеешь оглянуться, как без денег оставят. Такое воровское племя!

– Да нет, она правду говорила, обещала помочь…

– Ага, они помогут, как же! Вот таким молоденьким дурочкам голову заморочат и деньги выманят. Наплетут с три короба небылиц.

– А мне она правильно сказала, как-то узнала! Значит, может и помочь?

– Да они всем одинаково говорят. Раз молоденькая, о любви несчастной наплетут, постарше – про мужа, про детей наговорят, про болезнь, которую отведут, если ручку позолотить. У нас в Краснодаре их полно, цыганок этих. Насмотрелась я. Тебя как зовут-то?

– Шура.

– А меня Надей. Откуда сама?

– Из Москвы.

– Оно и видно. Доверчивые вы, москвичи. Ты в каком санатории?

– В «Заре».

– В правительственном? Ой, а я к вам на «ты», – смутилась Надя. – Молоденькая такая, я и не подумала…

– Да что вы, давайте на «ты». Путевку мне родственники достали. Сейчас не сезон, вот я туда и попала.

– А, ну тогда ладно, – оживилась Надя. – А чего ты мне выкаешь, я молодая еще, тридцать пять только. Ты что здесь, отдыхаешь или лечишься?

– Да нет, отдыхаю. Диссертацию писала, переутомилась, послали в санаторий.

– Диссертацию? Ну и ну! А на вид девчонка совсем. Сколько же тебе лет?

– Скоро двадцать четыре. А ты тоже в санатории?

– Да, я по профсоюзной, в «Семашко», тут недалеко от вокзала. Хороший санаторий. Палаты двухместные, ремонт недавно был, чисто. У меня соседка тоже москвичка, хорошая женщина, спокойная. Вот только гулять ленится ходить. Говорит, что устает от процедур. А одной-то скучно. Ты в горы ходишь?

– Хожу. Мне маршрут назначили, там километра два получается. Сначала уставала, а сейчас привыкла. В горах красиво.

– А давай, Шура, вместе ходить будем. Вдвоем-то веселее.

– Давай, я с удовольствием.

Шура действительно чувствовала себя с этой женщиной легко. Вопросы ее были просты, и сама она открытая, веселая. Погуляли еще, попили воды. Надя охотно рассказывала о себе, муж хороший, сын в пятом классе, квартира двухкомнатная от завода, сама работает мастером на консервном заводе.

– Для вас, москвичей, соки, компоты делаем, – пошутила она.

Обошли парк кругом и опять увидели цыганок. Они окружили двух женщин и певуче уговаривали их.

– Вот смотри, опять нашли доверчивых, наверно, москвички, – улыбнулась Надя.

– Не знаю, мне про мою жизнь точно рассказала. Значит, что-то они все-таки умеют?

– Да что они там умеют, Шура? Вранье одно. Вот есть такие бабки, не знаю, как уж назвать, женщины такие, которые правда могут и лечить, и порчу снять, и от алкоголя заговорить. Вот они умеют, у них дар от Бога. У нас на заводе одна мужа своего возила к такой целительнице, и он пить перестал. А вот еще мне соседка по палате рассказывала, что от ее сестры муж ушел к другой. Сестра очень переживала, двое детей, и посоветовали ей одну бабку. Они поехали, соседка моя с сестрой… И что ты думаешь, Шура? Через месяц муж домой вернулся, и все хорошо. Уже два года прошло, а живут себе, как раньше. Вот тут поверишь! Женщина интеллигентная, москвичка, придумывать не будет. А цыганкам не верь, вообще держись от них подальше. Они появились, значит, будут крутиться здесь, в парке, ты осторожнее. Это же надо – десятку выманили!

Шуру разговор о соседке взволновал, хотелось расспросить Надю подробнее, но время шло к ужину, и они распрощались, договорившись завтра пойти в горы. Она долго не могла уснуть. А если и Олега можно вернуть? Если соседка-москвичка знает такую бабку? Вот бы расспросить ее саму… Может, рассказать Наде? А что? Она ее не знает, живет в Краснодаре… Можно сказать, что муж ушел к другой. Надя поможет, видно, что добрая, отзывчивая, вон как от цыганки оттащила. И правда, та десять рублей выманила так быстро, а толку что? Печаль, зависть какая-то… Конечно, чушь! Вот если бы к настоящей бабке попасть! А что она теряет? Подумаешь, рассказа ть незнакомым людям! Через неделю уедет в Москву и никогда их не увидит. Все равно без Олега не жизнь. У других получилось, почему ей не попробовать?

На следующий день, гуляя с Надей в горах, Шура рассказала о своем горе. Любимый ушел к другой, как жить дальше – не знает. Так переживала, что в санаторий попала, силы вроде вернулись, а жизни нет. Может, попробовать узнать у Надиной соседки адрес той женщины, что помогла сестре? Надя слушала и охала.

– Господи, это же надо! Чтобы от такой красивой и молоденькой муж ушел? Да это к какой-такой он мог уйти, Шура? Ты же красавица! А долго прожили? Год только? Ну и дела! Нет, это его какая-то стерва опоила или приворожила, не иначе. Чтобы через год от такой жены уйти? Просто так бы не ушел, тем более говоришь, что у вас любовь была. Хорошо, что детей не успела родить. А ты, случаем, не беременна?

Шура покачала головой. Как она мечтала о ребенке от Олега! Думала, что, может быть, потом, после защиты, и сможет родить. Мальчика, маленького Олежку Ничего не получилось.

– А вот надо было сказать, что беременна, когда он уходить собрался. А что? Многие так делают, способ-то проверенный. А там глядишь, и правда забеременела бы вскорости. У меня так подруга замуж вышла. И ничего. Что они, мужики, понимают в этом? Ну да что теперь говорить. Молодая ты, Шура, женской хитрости не знаешь. Я у соседки узнаю все, а лучше вместе сходим к нам вечерком, сама с ней поговоришь. Не переживай, Шура, может, и вернется еще. Нагуляется и поймет, что ты-то лучше.

На следующий день встретились после обеда и пошли к Наде в санаторий. Соседка оказалась добродушной полной женщиной лет сорока. Она с сочувствием смотрела на Шуру, слушая ее рассказ, и тоже удивлялась, что этим мужикам еще надо. От молодой жены и то уходят! У ее сестры муж ушел к той, что моложе… Как они все его стыдили, уговаривали, ведь двое детей, их на ноги ставить надо. Сестра симпатичная, тридцать шесть лет, молодая еще… Одной остаться очень обидно, а кто ее с двумя детьми возьмет? Но муж ни в какую, развод стал просить, сестра плачет, детей жалко, что делать? И вот ей на работе одна сотрудница посоветовала поехать в Тарасовку, это под Москвой, к той женщине. Особо не верили, но поехали. И помогло. Через месяц домой вернулся, прощения просил, живут уже второй год. И хорошо живут, спокойно. Вот и не верь после этого. Она и лечит, женщина эта, у нее народу полно, два часа ждали на улице. Нет, никакого телефона там нет, да и адреса точного нет. Но она объяснит, как от станции пройти, это очень просто, там и спутать нельзя. А потом у калитки всегда народ стоит, да и знают ее там все. Найдет Шура. Надо фотографию мужа взять и какую-нибудь вещь. Все равно какую, сестра шарф брала. Вот про деньги трудно сказать, у всех по-разному. Говорят, что она денег вообще не берет. Люди продукты приносят. Они, например, купили конфет хороших килограмм, палку копченой колбасы, несколько пачек индийского чая и бутылку кагора. У других видела муку, апельсины, консервы. Женщины во дворе рассказывали, что лишнее она в церковь относит. Сестре Клавдия Ивановна велела в три церкви сходить и поставить самых дорогих свечек разным святым, она написала каким. Сестра так и сделала, что-то рублей на двадцать получилось. Нет, она эту Клавдию не видела, во дворе ждала, в дом сестра одна пошла.

Шурочка повеселела, у нее появилась надежда, и всю последнюю неделю она с удовольствием гуляла в парке и в горах, ходила с Надей на концерт и в музей местного художника. Уколы и капельницы прекратились, остались одни приятные процедуры – ванны, массаж и получасовой сон с загадочным обручем на голове. Даже вода стала казаться ей не такой противной, и она охотно пила ее. Еще они с Надей набирали кружки и, выходя из павильона, умывали в парке лицо. Надя говорила, что это полезно для кожи, и действительно лицо было свежим и розовым. В киосках купила Оленьке две веселенькие маечки и плюшевую собачку, маме – косынку с видами Кисловодска, тете Наде – красивую кружку, а Виктору Ильичу – большую фарфоровую пепельницу местного завода. У них в санатории в холле был киоск, в котором кроме сувениров продавались красивые импортные вещи. Шура полюбовалась на духи, перчатки, шарфы и галстуки. Подумала купить Олегу красивый подарок, в Москве таких вещей ей взять негде. Но побоялась сглазить. И в последний день, пожалев о десятке, отданной цыганке, купила себе духи за двадцать пять рублей. Запах такой тонкий, нежный, Олегу понравится… Тьфу, тьфу. Врач, выписывая Шуру, сказал, что анализы прекрасные и силы явно восстановились. Она улыбнулась и поблагодарила.

В Москве ее встречал Сережа и, взяв чемодан, сказал, что вот теперь Шура похожа на себя, а то уезжала – краше в гроб кладут. Шурочка посмеялась. Мама и Оленька обрадовались, особенно мама. Она все обнимала ее и говорила: «Слава Богу, ну все хорошо, слава Богу. Выздоровела моя доченька».

Шура целовала маму и обещала отправить ее летом с Оленькой на море, а то что это за отпуск у нее, только устала. Мама махала рукой, какая там усталость – Оленька целый день в садике, а она отдыхала. Летом все равно отпуска не дадут – отгуляла.

Через день Шурочка вышла на работу. Ее определили в отдел письменных источников, где хранились личные архивные фонды и частные коллекции. Заведующей была строгая дама, известная своими научными работами. Она с сомнением посмотрела на новоиспеченного кандидата, которого прислали ей в помощь, и, вздохнув, повела показывать свое хозяйство и объяснять круг обязанностей заместителя. Шурочка оробела, но слушала внимательно, стараясь запомнить все сразу. Так началась трудовая жизнь.

Вечером после работы заехал Виктор Ильич поздравить с первым рабочим днем. Привез бутылку шампанского и торт. Шура с восхищением рассказывала о том количестве бесценных материалов, которое хранится в отделе, о документальном собрании Петра Ивановича Щукина, чья коллекция составляет чуть ли не четверть фонда. Рассказала о строгой начальнице и о симпатичных сотрудниках отдела. Мама радостно улыбалась, а Виктор Ильич одобрительно кивал.

– Ничего, Шурочка, ты справишься, я уверен. Лиха беда начало. Я рад, что тебе там все понравилось, значит, будешь работать с удовольствием. И рад, что ты вернулась здоровая и веселая. Вот тебе урок, рассчитывай в дальнейшем свои силы. Небось докторскую будешь со временем писать, вспомни тогда, как тебе кандидатская досталась. Чтобы не повторять таких марш-бросков. Ничего, лучше помедленнее, но не во вред себе.

Мама стала благодарить его за помощь и доброту к ее девочкам. Виктор Ильич возражал, какая там особенная помощь, ведь Оленька – родная внучка, а Шура не чужой человек. Жаль, что так сложилось, но что уж поделаешь. А он всегда рядом, если чем-то может помочь, то только с радостью. Шура тоже благодарила его за все, а за санаторий особенно, она там отдохнула на сто лет вперед. И подарила пепельницу-сувенир.

– Красивая. И главное – большая. Поставлю у себя в кабинете, а то казенные какие-то неудобные, мелкие. Спасибо тебе, Шурочка, за внимание.

Радостное возбуждение не покидало ее до субботы. В первый выходной она собиралась поехать в Тарасовку. Фотография Олега у нее была одна, и отдавать ее было жаль. Сняты были вместе на кафедре, отмечали день рождения сотрудницы. Шура стояла на первом плане, а Олег чуть дальше, в полупрофиль. Но снимок получился хороший, четкий, и Олег был такой красивый. А вот никакой вещи, принадлежащей ему, у Шуры не было. Но может, можно и так, с одной фотографией? В глубине души у нее была уверенность, что таинственная женщина ей поможет, но она из суеверия старалась не думать об этом.

Начало апреля выдалось теплым, солнечным. По дороге на вокзал Шура заехала в Смоленский гастроном и удачно купила там коробку конфет, печенье «Юбилейное», растворимый кофе и хороший кусок буженины. От станции дорогу нашла легко, как и говорила Надина соседка. И калитку, у которой стояло несколько человек, увидела издалека. Подошла, поздоровалась, спросила, здесь ли живет Клавдия Ивановна. Женщины закивали, здесь, но надо ждать, пускают во двор по два человека. И Шура стала ждать. Женщины разговаривали о своих горестях, она молча слушала. Так прошло часа два, и, наконец, ее пропустили во двор. Там к ней подошла маленькая старушка в черном платке, взяла пакет и, сказав: «Спаси тебя Христос», унесла на терраску. Шура видела, как она выкладывает продукты на большой стол. Потом вернулась, протянула пустой пакет и сказала: «Спасибо тебе, девушка». Шура смущенно кивнула. А еще минут через десять из дома вышла заплаканная женщина из тех, что стояли перед ней у калитки, и старушка провела Шуру в дом. В комнате, куда она вошла, было чисто, перед иконой в углу горела лампадка и пахло церковным. Клавдия Ивановна оказалась обычной женщиной средних лет. Она сидела за круглым столом, покрытым белой вязаной скатертью. Шура поздоровалась.

– Садись, девушка. Рассказывай, что у тебя.

Шура села, достала из сумки фотографию и стала говорить об Олеге. Как ей тяжело, какая тоска и жить без него не хочется. Говорят, что можно вернуть мужа, вот она и пришла за помощью. Только вот вещей у нее нет, не осталось, только эта фотография, и протянула снимок. Клавдия Ивановна взяла, долго смотрела на него, потом на Шуру и, вздохнув, отложила в сторону.

– Тебя как зовут?

– Шура.

– Александра, значит. Зачем же ты неправду говоришь? Не муж он тебе. Чужой муж.

Шура покраснела, и глаза ее наполнились слезами. Неужели откажет?

– Ты не плачь, Александра, а слушай. Любишь ты чужого мужа. Это бывает, что уж тут поделаешь. Он нехорошо поступил, Бог ему судья. Но вернулся в семью, к детям, может, раскаялся. Чужого мужа вернуть нельзя, грех это. Можно приворожить, это другое дело. Только я этим сроду не занималась и тебе не посоветую. Плохое это дело, опасное. И ты не плачь, Шура, что же теперь плакать.

Но она плакала, все ее надежды рассыпались… Так надеялась, последние дни только и жила этим, а теперь опять пустота. Ну и что, что чужой муж? А у нее-то своего мужа отняли. И она стала рассказывать про Борьку и свекровь. Как они разрушили ее семью и оставили с годовалой дочкой. Почему у нее мужа отняли, а она не может? Она ведь даже не думает, чтобы Олег ушел из семьи, там дети, все понятно… Но если можно вернуть, просто вернуть, чтобы он приходил к ней, как раньше. Пусть редко, когда сможет, она и этим будет счастлива. Атак, зачем жить? Никто ей не нужен, кроме Олега. Когда Шура закончила, Клавдия Ивановна встала, подошла к буфету и, порывшись, вытащила целлофановый пакет. Вернулась к столу и, положив пакет, сказала:

– То, что свекровь твою семью разрушила, с нее Бог спросит. Если бы ты ко мне тогда пришла, я бы постаралась помочь. А ворожбой не занимаюсь. И скажу тебе, девушка, что дело это злое и злом обернется. Ты можешь, конечно, и ворожею найти, но не делай этого. Ничего хорошего не будет. И счастья никакого не будет, даже если он к тебе вернется. Он же не по своей воле придет. А ты за это дорого заплатишь. Пугать не хочу, но ты хорошая девушка, и мне тебя жалко. Самое дорогое у тебя могут взять за это и всегда забирают. Вот и подумай, Шура, кто тебе дороже всего. – Шурочка испуганно вздрогнула, а Клавдия Ивановна придвинула к ней пакет. – Вот возьми траву. Заваривай по одной чайной ложке десять минут, потом процеди и пей. Утром стакан и вечером. Месяц пить будешь, тоска твоя пройдет, и боль пройдет. А помнить, конечно, будешь. Грустить. Может, год. Но не больше. Ты крещеная? Нет. Плохо это, девушка. В церковь бы сходила, легче было. Дело твое, но мой тебе совет – покрестись и дочку окрести. Ангела-хранителя ведь нет ни у тебя, ни у ребенка. А это плохо. Крещение примете, будет у вас защитник. Подумай, я плохого не посоветую. А муж у тебя будет, и хороший муж. И жить будешь хорошо. Все пройдет, все забудется. А теперь иди и помни, что я тебе про ворожбу сказала.

Шура спросила про деньги, но Клавдия Ивановна покачала головой. Она поблагодарила, взяла пакет с травой и вышла.

В электричке тоскливо размышляла о том, что последняя надежда рухнула. Какая трава может освободить ее от боли, клещами сжимающей сердце? От безнадежности? Чушь все это. Но слова Клавдии Ивановны о ворожбе вызывали страх. Самое дорогое? Оленька и мама. И она испуганно вздрагивала. Нет, на это решиться невозможно.

И жизнь потекла размеренно и спокойно. Работа, дом, Оленька, мама. Нелька с ее заботами о предстоящей свадьбе. На работе Шура освоилась, ей было интересно, и временами она забывала о своей тоске. Заведующая оказалась не такой уж сухой и строгой, как показалось вначале. Шуриной работой была довольна и как-то, похвалив ее, заметила, что рада ошибиться – думала, чью-то дочку пристроили, а оказалось, получила толкового работника. В отделе работали в основном женщины, и со всеми у Шуры сложились хорошие отношения. У них же работал известный ученый, профессор-старичок, чьи книги она читала еще в институте. Он вызывал у Шуры чувство благоговения. В общем, на работе она чувствовала себя вполне нормально, некогда было предаваться грустным мыслям. Может быть, помогла трава, которую она послушно пила целый месяц, а может, боль сама притупилась. Но после работы радости никакой не было, так как-то все, машинально…

Нелька вышла замуж. Шура оказалась в роли свидетельницы невесты, и подруга упорно сватала ей свидетеля жениха, уверяя, что по традиции они должны сидеть рядом и развлекать друг друга. Шура делала вид, что ей весело, смеялась, танцевала и кричала со всеми «горько», но веселья не было. Телефон проводившему ее свидетелю жениха дала, но когда тот позвонил, чтобы пригласить в кино, сослалась на дела, на ребенка, и больше он не звонил. Нелька ругала ее, а Шура вяло оправдывалась, ну неинтересно ей, да и ничего общего нет.

Летом Оленька с детским садом уехала на дачу, она осталась одна и задерживалась на работе, чтобы не сидеть в пустой квартире. По воскресеньям ездила навещать дочку, а иногда с мамой на дачу к дяде Коле. Двоюродная сестричка тоже собиралась замуж, свадьба была назначена на сентябрь. Ольга Николаевна шила невесте платье. Со всеми этими примерками и разговорами о свадьбе на даче было шумно и оживленно. Шура радовалась за сестру, жених был симпатичный, платье получилось красивым и необычным, а сама невеста выглядела счастливой. Шура шутила и смеялась со всеми, но приезжая домой, опять впадала в уныние. Об Олеге она ничего не знала, да и что знать? Где-нибудь отдыхает со своей семьей. Иногда вспоминала, что было ровно год назад, в августе, когда Олег вернулся с юга. Эти воспоминания вызывали у нее дрожь, и хотелось плакать от отчаяния.

Вся осень прошла под музыку чужих свадеб. Кроме двоюродной сестры вышли замуж две школьные подруги. Мама грустно вздыхала и уговаривала Шурочку сходить куда-нибудь с Нелей. Нехорошо сидеть взаперти, и Нелечка обижается. И Шура шла с подругой, знакомилась с очередным приятелем ее мужа. Старалась выглядеть веселой, оживленной, чтобы не портить настроения присутствующим. И с облегчением вздыхала, оказавшись дома. После Олега все молодые люди казались глупыми и скучными. На вечер встречи выпускников она не пошла. Боялась увидеть Олега. Хотя в прошлом году его не было, он не очень любил институтские вечера. Но вдруг придет? Что с ней тогда будет? Заплачет… Нет, лучше не ходить. Нелька пробовала уговорить, но потом, махнув рукой, убежала. На следующий день рассказала, как было здорово, весело, кто в чем, кто с кем. Аркадий Семенович сожалел, что Шура не пришла, хотел узнать о ее работе в музее и передавал привет. Шура хотела спросить про Олега, все-таки научный руководитель, но постеснялась, а Нелька о нем не упомянула. Может, его и не было на встрече.

Зимой вернулся Борька. У него было два месяца отпуска, а потом его посылали с повышением в Женеву Оленьку стали каждое воскресенье возить на у лицу Щусева. Борька, не видевший девочку два года, водил ее в театр, в цирк, дарил игрушки. Оленька была довольна и с удовольствием ходила с папой. Он передал целую сумку детских вещей, все было красивое, нужное и подходило по размеру. Наверняка жена покупала. Ну что ж, может, она и неплохая, никаких обид у Шуры на эту Аллу не было. Борька казался далеким прошлым, какой-то романчик из студенческой жизни. Странно, что есть Оленька. Когда она поделилась с Нелькой этими мыслями, подруга усмехнулась.

– Ага, странно! И Оленька, и квартирка в шикарном доме, и работа в лучшем музее, и свекор, который помогает во всем. Удачный романчик двух сопливых студентов! Только вот ты почему-то в четырех стенах закрылась после развода? Так что не гони мне про то, что и помнишь-то о Борьке смутно. Кончай, Лазарева, эти средневековые страдания. Забудь про Борьку и радуйся, что так удачно родила ребенка. Все у тебя есть. Найди нормального мужика, выходи замуж и начинай жить настоящим. А то высохнешь вся и превратишься в ученый синий чулок.

Шура слушала и удивлялась, что проницательная подруга так ничего не заподозрила и считает Борьку причиной ее одиночества. Напоминания о квартире и всех благах, полученных от Борькиных родственников, Шуру не обижали. Нелька жила у свекрови, а это, конечно, совсем безрадостно. Сначала она надеялась, что родители сразу же затеют обмен, но ни те, ни другие об этом и не думали. У мужа была младшая сестра, и никто не собирался менять трехкомнатную квартиру на меньшую. А Нелькины родители менять двухкомнатную на однокомнатную тоже не хотели. Предложили помочь деньгами на кооператив. Но хорошую двухкомнатную квартиру купить сложно. Их двое, и по метражу они могли рассчитывать на малогабаритную с пятиметровой кухней. Детей рожать Нелька пока не планировала, но и смежную малогабаритку не хотела. Эти сложности Шура хорошо знала, они с подругой обсуждали все варианты. И обсуждали, сидя в большой, чудесной Шуриной квартире. Поэтому у нее возникало чувство вины. Конечно, Нельке обидно. А ей, Шуре, действительно повезло. И когда подруга предлагала устроить вечеринку у Шуры, потому что ни у кого своих квартир не было, приходилось соглашаться. Собирались не очень интересные девушки и ребята, приносили вино, какую-то закуску, включали громко музыку, танцевали и шумели, пока соседи не начинали взывать к порядку. После ухода гостей приходилось убираться, мыть посуду, извиняться перед соседями. Но отказать Нельке было неудобно. Да и мама, забирая к себе Оленьку, радовалась, что у Шурочки гости и она немного развлечется. Но ей, кроме хлопот, эти вечеринки ничего не приносили.

Нелькин муж работал во Внешторге, его должны были послать за границу, и подруга обсуждала с ней возможные варианты. В капстрану, конечно, не пошлют – первая командировка. Хорошо бы в ГДР, а еще лучше в Венгрию. Тогда можно было бы за два года накопить и на квартиру, и на машину. С кооперативом им помогли, нашлись связи, и они внесли первый взнос. Далековато, правда, в Ясенево, зато дом хороший и квартира с изолированными комнатами. Как раз через два года планируют сдать. Наконец получили назначение в Болгарию. Нелька сначала расстроилась, ну недаром же говорят, что Болгария – не заграница; но узнав, что друга мужа отправляют в Монголию, повеселела. Ясно, что Болгария в сравнении – все же заграница. Шуре было грустно расставаться, Нелька вносила в ее жизнь оживление и отвлекала от печальных мыслей. После отъезда подруги время потекло размеренно и монотонно.

На работе Шуру ценили, и ей нравилось все, чем она занималась. Шура изучала и систематизировала работы известных историков и коллекционеров, делала опись поступивших документов и архивных материалов. Держа в руках какой-нибудь рескрипт или указ XVII века, испытывала благоговейный восторг. Когда работала над диссертацией, каких трудов ей стоило получить в читальном зале что-либо подобное! А сейчас хоть докторскую пиши.

Но эта мысль, мелькнув, исчезла – понимала, что не готова, да и не хочет. Ходили разговоры о предстоящем капремонте музея, и все волновались, куда переведут на это время архив. Говорили, что музей закроют года на два. Так что думать о докторской было не ко времени. Оленька пошла в школу, и Шуре надо было успевать забирать ее с продленки. Пришлось маме уйти на полставки, чтобы заниматься внучкой.

Тоска по Олегу прошла, иногда она подолгу не вспоминала о нем, но никаких новых чувств не возникало. Нельки не было, никто не тащил Шуру на вечеринки и не ругал за напрасно потраченные годы. Однажды познакомилась с симпатичным сотрудником одного из филиалов. Приехала к ним по работе, а потом как-то незаметно стали иногда встречаться. Миша был спокойным, скромным человеком, никакой развязности и самоуверенности, как это было в Нелькиной компании. Он был в разводе с женой и после размена получил комнату в коммунальной квартире. Но на жену обид не держал и кроме алиментов всегда покупал дочке подарки. К своим тридцати годам стал младшим научным сотрудником и зарабатывал меньше, чем Шура. Но был всем доволен. Они встречались больше года, и Миша несколько раз предлагал ей расписаться. Но Шура не решалась, понимая, что не любит его просто спасается от одиночества. Ольге Николаевне Миша очень нравился, Оленька была к нему равнодушна, и Шура, вспоминая свою жизнь с отчимом, не говорила ни да, ни нет. Вернулась Нелька, и она посоветовалась с ней.

– Ну, Шурик, не знаю. Как-то слишком скромно. Да, симпатичный, воспитанный, неглуп, а дальше что? Мужику за тридцать, а пыхтит в филиале и зарабатывает меньше тебя. Минус алименты… Комнатушка в коммуналке… Да и ты не светишься от счастья. Нет, для здоровья, конечно, можно, но замуж? С твоей красотой и твоим приданым – да тебя с руками оторвут, если отношение к жизни поменять. Знаешь, Шурка, двадцать семь – это уже возраст. Очнись от своей спячки и как-то активизируйся.

И Шура перестала встречаться с Мишей. Сначала отговаривалась делами, а потом решилась объяснить, что чувств для замужества у нее все-таки нет, не стоит им совершать ошибку. И опять осталась одна. Нелька ждала ребенка, да и жила теперь далеко, встречались редко. Родив дочку, вообще засела дома, компании и вечеринки на время прекратились.

Однажды вечером позвонил Виктор Ильич и сказал, что Надежда умерла. Шура даже не поняла, что речь идет о тете Наде. Утром отвезли в больницу – обширный инфаркт, но спасти не удалось, хотя и больница самая хорошая, и врачи опытные. Прощание там же, в больнице ЦКБ на Рублевском шоссе, а гроб повезут в Тверь. Он позвонил сестре, и она сказала, что хоронить будут там. Заказал им машину. Сестра с мужем приедут рано утром в четверг Так что к десяти утра пусть Шура и Ольга Николаевна приходят. Оленьку, наверно, не стоит брать, маленькая еще. Печально очень, жаль На дежду… Лидия Борисовна тоже переживает, столько лет вместе… Но что же поделать.

Оленька уже спала, а Шура сидела и плакала. Тетя Надя была для них с мамой близким человеком, заботилась о них, так любила Оленьку. Все праздники вместе. Как теперь без нее? Маме на ночь звонить не стала, сказала на следующий день. Теперь плакала мама, а Шура утешала. Обе отпросились с работы, купили большой букет белых калл и поехали в больницу. На проходной предъявили паспорта, и охранник отметил их в журнале, объяснив, где ритуальный зал. Зал был большой, а их всего несколько человек. Виктор Ильич, Лидия Борисовна, Сережа с женой и незнакомая пожилая пара. Шура поняла, что это сестра тети Нади с мужем, и они подошли выразить соболезнование. Положили в гроб цветы, там лежали белые розы и красные гвоздики, посмотрели на тетю Надю и заплакали. У Лидии Борисовны лицо тоже было заплаканное. Шура удивилась, значит, все-таки была привязана к тете На де. Она давно не видела бывшую свекровь – с того тяжелого разговора, разрушившего их с Борькой жизнь. Лидия Борисовна постарела, одета в черное паль то, но все равно видно, что чересчур полная. Шура и Ольга Николаевна подошли к ней поздороваться. Она горестно закивала, мол, вот какое несчастье. Около гроба стоял большой венок, тоже весь в белых розах и гвоздиках. На белой ленте Шура прочитала, что это дорогой Надежде от скорбящей семьи Логиновых.

Виктор Ильич нарушил тишину, сказав несколько простых и теплых слов. Ольга Николаевна заплакала, сестра и Лидия Борисовна тоже вытирали глаза. Потом Сережа с женой вынули из гроба цветы, служащие закрыли крышку а цветы положили сверху. Муж сестры взял венок, и они попрощались. Гроб на каталке повезли к небольшой двери в другом конце зала, за гробом шли сестра и ее муж. Сережа шепнул Шуре, что будут грузить в машину и повезут в Тверь отпевать и хоронить. Здесь-то отпевать нельзя, и вздохнул. Когда гроб увезли, Виктор Ильич сказал, что надо помянуть Надежду, и он просит всех поехать в ресторан, стол заказан. Сережина жена застеснялась, но муж шепнул ей что-то, и она пошла с ними. Ольга Николаевна забеспокоилась, успеют ли они забрать Оленьку. Шура ответила, что до четырех времени много, они ненадолго. На улице рядом с черной «Волгой» стоял микроавтобус. Сережа посадил Лидию Борисовну и Виктора Ильича в свою «Волгу», остальные сели в автобус. Через полчаса приехали в тихий арбатский переулок и зашли в большое здание. Вход охранялся, но, увидев Виктора Ильича, им почтительно придержали тяжелую дверь. Пока шли через громадный пустой вестибюль, Сережа сказал, что это закрытая правительственная гостиница для зарубежных гостей и делегаций. Здесь хороший ресторан, там и будут поминать.

Зал был почти пуст, их провели к накрытому столу у окна. На столе было множество деликатесов, но есть не хотелось. Шура положила себе и маме блины и немного икры. Сережа налил женщинам вина, Виктору Ильичу водки, а себе – сок. Лидия Борисовна подняла бокал и опять удивила Шуру, сказав просто и грустно, как им будет не хватать Нади, какой она была хороший и светлый человек. Молча выпили. Виктор Ильич предлагал накладывать закуску и просил Сережу помогать женщинам. Лидия Борисовна вздохнула и сказала, что после Надиной стряпни все это не так вкусно. Вот уж она была мастерица. На до было, конечно, дома поминки устроить, но кто приготовит? Ольга Николаевна спросила, как же теперь с хозяйством, кто будет помогать. Лидия пожала плечами пришлют кого-нибудь, но с Надей-то жизнь прожита была, она Борю вырастила.

Они заговорили о Борьке. Год назад Алла родила девочку, летом обещали приехать в отпуск. Лизочка уже подросла, вот фотографию прислали. Она вытащила из сумки цветной снимок, Ольга Николаевна умилилась, какая хорошенькая, и передала Шуре. «Очень хорошенькая, прелесть!» – подтвердила та. Свекровь, убирая карточку, сказала, что видели внучку, только когда та родилась, Аллочка через месяц уехала в Женеву. Теперь вот ждут, скучают. На Борю не похожа. Вылитая Алла, но это неплох о, будет красивой. Вот Оленька похожа на отца. Хорошая девочка, они ее любят. И характер чудесный – спокойная, тихая девочка и очень воспитанная. Заговорили об Оленьке. Шура рассказывала о школе, свекровь одобрительно кивала, конечно, она – умница, есть в кого. И Шура, и Боря молодцы, всегда хорошо учились и добились многого. Спросила Шуру про работу. Вообще Лидия Борисовна стала доброжелательней, даже черты лица как-то смягчились. Может, подобрела с годами, а может, делить ей с Шурой уже нечего. Посидели еще часок, поговорили и разошлись.

Шура работала, Оленька училась, Ольга Николаевна всегда была рядом. Летом обязательно ездили на море, Виктор Ильич всегда дарил внучке на день рождения путевки. Оленька теперь ездила на у лицу Щусева чаще, познакомилась со своей маленькой сестричкой и была от нее в полном восторге. Скучала, когда они уезжали, рисовала для нее веселые картинки и передавала бабушке, чтобы та отправила. Лидия Борисовна с годами привязалась к Оленьке, и девочка отвечала ей тем же. А дедушку она любила всегда, потому что виделась с ним чаще и, наверно, чувствовала его любовь. Оленька росла спокойным, добрым ребенком, в школе ее хвалили, вообще с ней не было особых забот. Она охотно помогала по дому и любила крутиться возле мамы и бабушки, когда те готовили что-нибудь вкусное, училась… Внешне похожа была на Борьку – темноволосая, кареглазая, но характером пошла в ма ть и бабушку Олю. Такая же тихая, даже робкая, послушная, нежная… А Шуре хотелось, чтобы она была решительной, бойкой, веселой и даже немного легкомысленной, как Борька. Но Оленька была точно такой же, как она в детстве.

Так прошло несколько лет. В жизни Шуры ничего не менялось, и в 90-м году она отметила тридцатилетие. Гостей было много – родственники, сослуживцы, друзья… Вдвоем с мамой готовили накануне весь день. С продуктами было совсем плохо, в магазинах практически ничего, а на рынках такие цены, что не подступишься. Помог, как всегда, Виктор Ильич. Прислал Сережу с целой коробкой продуктов. От языка до рыбы холодного и горячего копчения, так что стол удивил гостей. Заехал ненадолго и сам с обычными белыми розами. Посидел, пошутил, посмеялся со всеми. Нелька, как всегда, развлекала публику остротами, соревнуясь с дядей Колей. Она недавно вернулась из Сирии, где муж проработал три года, и была изумлена переменами в Москве. Как жить? А кормить семью чем, сайрой? А сахар по талонам, это что? Шура пожимала плечами, ну живем же как-то… А увидев изобилие праздничного стола, Нелька воскликнула:

– Слушай, Лазарева, ну так и я согласна жить на Родине. Только где такие талоны отоваривают? Не иначе, как в буфетах ЦК? – и засмеялась, подмигнув Шуре. – Повезло тебе с родней!

А через год умер Виктор Ильич. У мер в рабочем кабинете через несколько дней после ужасных августовских событий. Внезапно, не болея, в один день… Сказали, кровоизлияние в мозг. Шла разборка с участниками ГКЧП, и его сердце не выдержало всех этих волнений. Ему было всего шестьдесят два года. Позвонил Сережа и сообщил Шуре страшную новость. Сказал, что завтра прилетит Борис, похороны послезавтра в десять, в ЦКБ, там, где прощались с тетей Надей. Ошеломленная Шура спросила, как Лидия Борисовна. Все время колют транквилизаторы, медсестра с ней. Приезжать не надо, там полно родни, а завтра Борис с Аллой приедут.

Шура с мамой и Оленькой проплакали целый день. Так жалко было Виктора Ильича. Что за возраст? Жил бы еще и жил, если бы не все эти неприятности. Совсем недавно приезжал к ним, советовал Шуре вступить в партию, тоща легче будет продвигать ее по служебной лестнице. Заведующей пора на пенсию, и Шура вполне может занять ее место. Да и о докторской пора подумать, а там уже все пути ей открыты. Но без партбилета подняться на самый верх почти невозможно. Тридцать лет, пора уже на повышение. Шура отговорилась, работа интересная, она и так всем довольна, но подумает, спасибо. Вступать в партию не хотелось, зачем? Ну, какой из нее руководитель? Она и с людьми разговаривать может только в просительной форме. И вот нет больше человека, который так заботился о них. Поверить в это было трудно.

Шура не хотела брать Оленьку на похороны, ребенок еще. Зачем ей такие тяжелые впечатления в одиннадцать лет? Но дочка просила, ей на до пожалеть бабушку и проститься с дедушкой. Пришлось взять. Шура съездила на Белорусскую и купила двадцать самых лучших белых роз.

Панихида проходила в том же зале, но теперь он был заполнен людьми, фотографами. На стоянке перед входом стояли телевизионные микроавтобусы, много черных «Волг» и больших «Икарусов». Они положили цветы на пол, на гору других букетов. Гроб весь заполнен белыми розами, и лицо у Виктора Ильича было спокойным, обычным… Мама и Оленька заплакали, Шура тоже промокала глаза платком. Их фотографировали. Подошел Борька, поздоровался, сказал, что надо подойти к маме, взял Оленьку за руку. Шура и Ольга Николаевна пошли за ним. Лидия Борисовна сидела в окружении своих родственников, лицо было заплаканное и какое-то погасшее. Шура удивилась, как она постарела! Три года назад виделись на похоронах тети Нади, тогда она выглядела не очень, но все-таки на свои годы. А сейчас перед ней была старуха. Рядом сидела молодая красивая женщина, очевидно Борькина жена. Она кивнула им, чуть подвинулась, и Борька посадил Оленьку рядом с бабушкой. Девочка взяла ее за руку и стала гладить, а свекровь мелко-мелко затрясла головой, как старушка. Оленька заплакала, Алла обняла ее одной рукой и стала что-то шептать. Шура и Ольга Николаевна встали поодаль, за стульями сидящих.

Начали говорить, говорили много и долго. О том, какого замечательного человека потеряли, какой вклад он внес в историю страны, как самоотверженно трудился на благо Родины. Слова были пустые, но торжественные, Шура видела много лиц, знакомых по газетам и телепередачам. Все время фотографировали. Она посмотрела на Борьку, не виделись почти десять лет. Он не постарел, но как-то обрюзг, стал похож на мать. Странно, лицом и фигурой всегда напоминал отца. А сейчас даже стал казаться меньше ростом… Вот жена выглядит хорошо. Шура видела Аллу впервые, и она ей понравилась. Может, и права свекровь? Сейчас трудно представить, что она так страдала из-за развода. И Борьку-то не любила по-настоящему, так… влюблена была. Вспомнила Олега, и сердце сжалось. Семь лет прошло, а забыть не может. Вот уж кого она любила! Слезы навернулись на глаза, и она не стала их вытирать. Плакала и по Олегу, и по Виктору Ильичу…

Хоронили на Ваганьковском. Поехали туда большой колонной в сопровождении милицейских машин. Когда вышла из автобуса, увидела Сережу, стоящего возле своей «Волги». Подошла к нему поздороваться. Сережа, вздохнув, сказал, что с понедельника будет возить другое начальство, но уж такого, как Виктор Ильич, вряд ли встретит. Лидии Борисовне машина не положена, и, придвинувшись ближе, шепнул, что дачу уже отобрали, другие-то успели приватизировать, а Виктор Ильич и не думал об этом. И место на Новодевичьем не дали, только на Ваганьковском. А какой человек был! Эх, неправильно это, такого человека – и на Ваганьковском.

После похорон распорядитель с траурной повязкой на рукаве объявил в мегафон, что всех желающих поеха ть на поминки просят в автобусы. Шура с мамой не хотели ехать, все это тяжело для Оленьки, да и для них, но подошел Борька и сказал, что надо обязательно, папа их так любил, надо поехать. Пусть они садятся вот в этот автобус, с родственниками, а Оленька поедет с ними в машине, маме так будет полегче. В автобусе пришлось здороваться с давно забытыми людьми. Но они, оказывается, ее хорошо помнили со свадьбы, сказали, что и не изменилась совсем. Говорили о Викторе Ильиче. Как все внезапно, не верится даже. Лида-то чуть с ума не сошла от горя. Для нее Виктор был, как свет в окошке. Никого кроме мужа и не видела. А похоронили, конечно, не по чину… Разве такие похороны заслужил? Ну, новая метла по-новому метет, а все-таки нехорошо. Нельзя так быстро его заслуги забыть. Что теперь будет? Лида, бедная… Хорошо, что Борис Иванович не дожил до такого. Он-то на Новодевичьем похоронен, как положено. Ольга Николаевна соглашалась, говорила, какой замечательный человек Виктор Ильич, Шура молчала.

Приехали в ту же гостиницу на Арбате. Столы были расставлены прямоугольником по всему залу. Когда рассаживались, к ней подошел Борька, сказал, как он рад ее видеть, отец всегда рассказывал про Шурины успехи. Выглядит она замечательно, ничуть не изменилась, такая же красавица. А почему не замужем? Нельзя быть одной. Ни за что не поверит, что нет претендентов. Шура ответила, что все у нее хорошо, она не одна, но вот замуж ей ни к чему не хочется Оленьке отчима. Борька понимающе кивнул, Оленька – чудесная девчонка, спасибо Шуре за это и Ольге Николаевне тоже. Даже Алла всегда хвалит Олю и ставит в пример. Их Лиза очень избалована. И капризная, такие концерты устраивает, ужас! Шура ответила, что благодарна его жене за хорошее отношение к Оле и за все чудесные вещи, что они присылали. Наверняка это Алла подбирала, а не он. Борька улыбнулся, точно, она… Красивая у него жена, ей очень понравилась, и дочка хорошенькая, она рада за него. Тут распорядитель объявил, что слово предоставляется такому-то, и все замолчали. Борька вернулся на свое место – рядом с матерью. Говорили много, но народа было значительно меньше, чем на кладбище. Шура поняла, что те, узнаваемые по газетам, не приехали. Через час они подошли к Лидии Борисовне попрощаться и забрать Оленьку. Завтра в школу, а уроки не сделаны. Бывшая свекровь всплакнула, целуя внучку. Она немного оживилась, лицо не было таким безучастным. Просила Оленьку не забывать ее, приезжать почаще. И сказала, что теперь уже Сережа не работает, возить некому, пусть уж Шура сама привозит девочку, а то ей так одиноко… и заплакала. Шура обещала и, погладив свекровь по плечу, впервые поцеловала в щеку. Так жалко стало эту старую женщину, что все обиды забылись. Да и кому сейчас это интересно?

Через несколько дней позвонил Борька, напомнил, что завтра девять дней, соберутся узким кругом дома, пусть Шура с Ольгой Николаевной тоже подъезжают. А Оленьку он сам заберет из школы, можно? Зачем ей на продленке, пусть у них побудет. А они могут после работы приехать. Надо отца помянуть. Шура опять удивилась, что это они ее в близкие родственники записывают? Узким кругом… Когда-то Лидия Борисовна не считала ее членом узкого круга. Но вспомнила старое заплаканное лицо, и ей стало опять жаль бывшую свекровь. Она отпросилась с работы пораньше, встретилась с мамой у метро, но когда приехали, народа осталось немного. Сидели, пили чай. Пожилая женщина в белом фартуке принесла им полные тарелки закуски и горячие блины. Борька налил вина. Ольга Николаевна сказала, каким заботливым и добрым человеком был Виктор Ильич… Таких бы людей побольше! Рано ушел, очень рано, не берег себя, земля ему пухом, а они всегда будут его помнить. Свекровь заплакала, мама тоже, у Шуры навернулись слезы – до сих пор не верилось, что Виктора Ильича больше нет. Борька стал успокаивать Лидию Борисовну, потом подсел к Шуре. Она спросила, где его жена. Оказалось, что Алла уехала, приезжала только на похороны. Лиза осталась с няней, да и у Аллы работа, пропускать не может. Тоже работает в консульстве? Нет, преподает русский язык в представительстве ООН, тесть пристроил. Там и зарплата на европейском уровне, не то что у них в консульстве. Да и перспективы неплохие. А у него как дела? Борька пожал плечами, какие там дела… Неразбериха, новые люди… Срок его командировки кончается, вряд ли будут продлевать. Тесть уже ничего не может. Пока не сняли, но вот-вот отправят на пенсию. Хорошо, что Аллу успел пристроить. Ему тоже кое-что обещали в одной фирме, может, получится остаться в Женеве. А разве можно советскому дипломату работать в чужой стране? Да, теперь все можно, кому они нужны, бывшие диплома ты? В консульстве на копеечной зарплате сидеть? А в Москве вообще нечего делать. Алла просто ужаснулась, как тут можно жить. Чтобы за год все так изменилось? Полный развал. Немудрено, что у отца сердце не выдержало. А как у нее? Докторскую не собирается писа ть? Пока нет, а работа очень интересная, спасибо Виктору Ильичу. Но как же они будут жить на ее зарплату? Цены растут, в магазинах ничего нет. Алименты – тоже ерунда на сегодняшний день. К онечно, если он устроится, будет помогать. Он же все понимает. Нет, нет, спасибо, им хватает. Как-нибудь проживут… Спасибо, что Олю одевают, так быстро она растет, а купить здесь, конечно, проблема. Пусть он не беспокоится, проживут Мама разговаривала с Лидией Борисовной и ее родней, Оленька смотрела телевизор, Шура стала собираться, пора им… Борька пошел проводить до троллейбуса.

А в воскресенье позвонил с утра. Можно он заедет, пойдет куда-нибудь с Оленькой? В кино или зоопарк. В среду уезжает, а когда в следующий раз приедет – неизвестно. Ну конечно, Оленька будет очень ра да. Пришел с цветами, с шампанским и тортом. Пришлось предложить ему чай. Оленька с удовольствием уселась за стол. Птичье молоко – ее любимый, чур ей самый большой кусок. Посмеялись. Борька предложил выпить по бокалу, Шура отказалась, дел по дому много, не хочется что-то шампанского с утра. Он прошелся по комнате – ничего не изменилось за десять лет… Можно он посмотрит квартиру? Шура пожала плечами – да ради Бога. Ничего нового нет, все как раньше. Борька зашел в спальню, заглянул на кухню, вернулся. Да, действительно, все также. Даже кровать та же. Шура напряглась, ностальгическое настроение Борьки было ей неприятно. Он засмеялся, помнит она, как ее раздражал этот шкаф? Стоит себе на том же месте, почему не выбросила? Да как-то привыкла, перестала замечать, стоит и стоит. Наконец собрались, решили пойти в зоопарк, а потом в «Макдоналдс».

Проводив их, Шура задумалась. Цветы, шампанское, дочку вызвался развлекать, на девять дней позвал, к чему бы это? Десять лет не виделись, и с Оленькой раньше не рвался чуть не каждый день общаться. Когда приезжал, ее возили к ним, ну ходил куда-то с ней иногда. Виделся три раза за приезд, а потом снова уезжал на год. Подарки всегда привозил. Красивые, хорошие вещи – ничего не скажешь. А тут и торт редкий, и «Макдоналдс». Оленька, конечно, рада. Шура не может себе позволить водить ее в такие места. Ну ладно, пусть побалует раз в году может, отцовские чувства проснулись.

Оленька вернулась довольная, с бумажным пакетом в руках, и с порога возбужденно заговорила:

– Мамочка, мы тебе пирожки с вишней принесли и шоколадный шейк. Так вкусно, ты попробуй.

– Шоколадный что?

– Шейк, мама. Шейк – это такой напиток, ну очень вкусный, очень, очень…

– Хорошо, хорошо, спасибо, я потом. Раздевайся, Оленька.

Борька стоял у порога и молча улыбался, глядя на дочку.

– Спасибо, Борь, что погулял с ней. Но зачем еще покупал шейк какой-то? Не надо было. Дорого все в этом «Макдоналдсе».

– Да ну, ерунда. Это просто коктейль молочно-шоколадный. Помнишь, мы с тобой на ВДНХ всег да пили, – он засмеялся.

Шура тоже улыбнулась. Да, молочный коктейль долгое время был ее любимым напитком. С самого детства. Оля с пакетом убежала на кухню. Шура была в нерешительности, Борька не раздеваясь стоял у двери. Приглашать его не хотелось, вечер уже, да и о чем говорить?

– Красивая ты, Сашка, все-таки. Точно, Марина Влади в молодости… Десять лет прошло, а ты все такая же. Лицо нежное-нежное.

– Да что ты, Борь, какая там Марина… Кручусь, как белка в колесе, некогда собой заниматься. Вот твоя Алла действительно красивая. Вся такая ухоженная, одета, как иностранка. Не скажешь, что русская.

– Да ну, разве это главное. Подумаешь, одета! Характер у нее сложный, всегда всем недовольна. А что я могу? Выше головы не прыгнешь, правда, Шур? Кто же думал, что все так изменится за два года? Ты вот совсем другая, даже выражение лица другое. Живешь тяжело, а так ласково со всеми говоришь, с Оленькой, с мамой своей… Потому что характер мягкий.

– Ну, живу я нормально, как все. Время сейчас такое, но ничего, пройдет. Просто все дела домашние на воскресенье скапливаются. Белья вон целая гора лежит, надо успеть перегладить сегодня.

– Да, да, конечно, сейчас уйду. Я рад был повидать тебя, Шурочка, рад, что у тебя все нормально. Ну ла дно, пока, – он сделал движение ей навстречу, и она непроизвольно отступила назад. Борька усмехнулся и шагнул за дверь. Одна мысль, что этот чужой человек может поцеловать ее, была неприятна. Хорошо, что уезжает. Все эти воспоминания не доставляли ей никакой радости.

Жизнь становилась сложнее, менялась стремительно, и перемены эти пугали. Денег не хватало. Продукты появились и в магазинах, и в ларьках, которые во множестве выросли возле станций метро, в подземных перех одах. И продукты необычные – импортные. Шоколад, печенье, йогурты, соки и особенно фрукты. Сколько хочешь. И бананы, и ананасы, и какие-то киви. Но все было так дорого! И цены эти росли каждый день, денег не было, и взять их было неоткуда.

Однажды Нелька предложила Шуре поехать в Грецию за шубами. Затея казалась абсолютно фантастической, но подруга стала расписывать все выгоды этой поездки. Деньги займут, времени потратят три-четыре дня, а заработают минимум по полторы тысячи долларов. За три дня. Неплохо? Она уже все просчитала, возьмут по три тысячи и за вычетом расходов на билет, визу и отель купят не меньше пяти норковых шуб. Отдадут на реализацию ее знакомой, у нее торговая точка в Лужниках. А где взять эти три тысячи? У Шуры таких знакомых нет. Займут под проценты, есть у Нельки такие люди. Проценты, конечно, высокие, но через месяц они деньги вернут. Заработать так легко громадную сумму было слишком заманчиво, чтобы отказаться. Паспорта и визы оформили за неделю, тоже через Нелькиных знакомых. И они полетели в Салоники. Шура первый раз ехала за границу и впервые летела самолетом, ей было интересно все. И Шереметьево, и обед на пластиковом подносике, и пассажиры. Самолет был заполнен такими же женщинами, многие были знакомы между собой, ехали не первый раз. Общительная Нелька сразу стала расспрашивать, где лучше покупать, чтобы не обманули. Ее успокоили, в гостиницу завтра утром набегут агенты с фабрик. Многие говорят по-русски, да и на фабриках обязательно будут русскоговорящие греки. Эти агенты и повезут, никаких сложностей нет. А уж чтобы не обману ли, надо внимательно смотреть товар и торговаться.

Прилетели вечером, автобусом их всех привезли в отель и расселили по номерам. В комнате было четыре кровати. С ними поселили двух женщин, и те посоветовали сразу ложиться спать. Завтрак в семь, а потом по фабрикам на целый день. Деньги спрятать понадежнее и сразу не бросаться покупать. Надо посмотреть и прицениться в двух-трех местах. Нелька поинтересовалась, агенты-то настоящие, не аферисты? А то завезут куда-нибудь и отберут деньги. Женщины успокоили, да нет, вроде такого не было, греки – народ спокойный. Да и не вдвоем их повезут, наберут группу. Завтрак хороший, поесть нужно как следует, до вечера негде будет. На фабриках предлагают чай с печеньем. И посоветовали в ресторан не ходить – дорого. За углом большой супермаркет, лучше купить еды и в номере поесть, а у них кипятильник, так что можно чаю попить.

Шура долго не мог ла уснуть, так хотелось выйти на улицу и посмотреть, какая она – Греция. Не Афины, но и Салоники – интересный город со своей историей. Эх, успеть бы в археологический музей сх одить, а церкви времен Палеологов, а знаменитая Белая башня… Проснулась последней, все уже умылись. Нелька торопила, боялась опоздать. Завтрак в шумной столовой тоже восхитил Шуру. Сколько всего необычного, соки в кувшинах, целые подносы с фруктами, булочки, сыр, ветчина. И вкусный кофе, пей сколько хочешь. Но особо рассиживаться не пришлось, они и так пришли последними. Шура, обжигаясь, пила кофе с мягкими сладкими булочками и с грустью смотрела на виноград, понимая, что некогда, да и есть уже не хочется. Она заметила, что многие женщины бросают в сумку яблоки и груши, но сама постеснялась, соседки предупредили – выносить ничего нельзя. Шуре хотелось спокойно посидеть, выпить еще чашечку кофе, но Нелька торопила, народ расходился. Решили ехать со своими соседками, все-таки они поопытнее. Все фабрики слились у Шуры в бесконечную череду роскошных, неправдоподобно прекрасных шуб. Короткие и до пола, летящие широкие силуэты и строгие классические, с капюшонами и пышными воротниками, всех цветов и оттенков. Сначала Шура с восторгом мерила все подряд, не узнавая себя в зеркале. Какая красота! Да уж, это не ее потертая итальянская дубленочка, которую давно пора поменять. И вздыхала, нет, такая роскошь не для нее. Нелька тоже крутилась перед зеркалом и, словно угадав мысли подруги, сказала:

– Ничего, Шурик, съездим несколько раз, тогда и себе сможем по такой шубке позволить.

Нелька совершенно не терялась в этой массе фасонов, цветов и размеров. Деловито осматривала шубы, раздвигала пальцами мех, зачем-то дула на него и подносила к окну, чтобы оценить цвет при дневном освещении. На второй фабрике Шура устала, ей уже не хотелось мерить, но Нелька надевала на нее то одно, то другое, заставляя крутиться, и придирчиво осматривала. А Шуре все шубы казались верхом совершенства, недаром мех называют мягким золотом. Что там выбирать? И на первой фабрике все шубки были изумительными. Наконец Нелька отобрала пять шуб. Две длинные, в пол; два жакета, которые назывались свингер; и одну мягкую, похожую скорей на цигейку. Но подруга объяснила, что это стриженая норка, последний писк моды. Шуре было непонятно, зачем стричь такую красоту и из норки делать цигейку, но шубка была легкая, мягкая и тоже красивая. Каждую туго смотали в маленький сверток и перетянули резинками. Ей стало жаль нежный мех, зачем они так? Агент объяснил, что меху ничего не сделается, а места займет мало. Для таможни. А что, разве нельзя? Нелька махнула рукой, да все нормально, у них на двоих пять штук, это не товарное количество. Но чем меньше будет сумка, тем меньше внимания они привлекут. Поужинали в номере, вместе с соседками. Шуре хотелось пойти погулять по городу, но сил не было. Ничего, завтра целый день свободен, с утра пойдет. И позавтракает не торопясь.

Утром разделили оставшиеся деньги, по пятьдесят долларов. Нелька с соседками поехала на дешевый вещевой рынок, а Шура решила ехать в музей и потом гулять по городу.

Вопреки прогнозам подруги шубы продались не так быстро, пришлось заплатить проценты за два месяца. Да и заработали они в результате не по полторы тысячи, а по четыреста долларов. Но Шура была довольна поездкой. Греция есть Греция, и за один свободный день она успела осмотреть много интересного. Да и деньги оказались совсем не лишними. Но Нелька была разочарована – это несерьезно, надо придумать что-то другое. Вообще подруга все чаще жаловалась на жизнь, денег не хватает, муж лежит на диване, уткнувшись в телевизор – никакой инициативы. На жалкие две зарплаты не прожить, другие как-то крутятся, а этот с работы на диван, ну что за мужик! Надо бросать работу и самой начинать зарабатывать. Вон люди ездят в Китай, в Эмираты, даже в Польшу и раскручиваются. На реализацию отдавать нет смысла, надо самой брать точку на рынке. Господи, она с ума сошла! Говорят, рэкет и вообще опасно, кругом бандиты. Да, конечно, но другие как-то устраиваются. Платят за безопасность, а что делать? Каждый рынок «крышует» какая-нибудь группировка, надо договариваться… Шура пыталась отговорить, не женское это дело. Да нет, как раз женское, к сожалению. Бабы в большинстве и «челноча т», волокут на себе неподъемные сумки, а потом стоят на рынках. Надоело считать копейки до зарплаты. Начнет сама, а потом и Эдика приспособит хотя бы сумки таскать, если сам зарабатывать не способен. И Шура, как всегда, восхищалась смелостью и решительностью подруги.

Так шли годы, в ее жизни ничего не менялось. Оленька подрастала, не доставляя никаких огорчений. Хорошо училась, охотно помогала, жили они дружно и спокойно. Зарплаты, конечно, не хватало, приходилась отказывать себе во многом, но работать в музее было по-прежнему интересно, и Шура была довольна. Ну не сложилась личная жизнь, что же поделаешь… Мама и Оленька – это и есть ее семья, самые близкие люди, им хорошо вместе. Даже Нелька перестала ругать Шуру за пассивность и одиночество. Наоборот, признала, что лучше жить одной, чем тащить на себе мужика, неспособного обеспечить семью. Жизнь Нельки была похожа на приключенческий роман с погонями, стрельбой и постоянной опасностью. Подруга рассказывала обо всем с юмором и смех ом, но у Шуры замирало сердце от волнения. Ну и Нелька! Коня на скаку остановит…

Как-то начальница попросила Шуру съездить к академику Леонтьеву, который хотел передать часть своей коллекции музею.

– Это как раз по вашей части, Александра Сергеевна, вы ведь сейчас занимаетесь ранними славянскими рукописями? Вот и поможете разобраться. Сам Дмитрий Иванович – физиолог, коллекционером был его отец, известный археолог. Там могут быть очень интересные вещи, отец Дмитрия Ивановича был в родстве с Щербатовыми. По женской, кажется, линии.

И Шура, договорившись о встрече, поехала к академику. Ее встретила пожилая женщина, суровая и неприветливая. Попросила предъявить документы и внимательно изучила паспорт и служебное удостоверение. Недоверчиво посмотрела на Шуру, вздохнула и, велев вытереть ноги, провела в кабинет. К счастью, сам академик был приветливым и доброжелательным. Коллекция оказалась внушительной. Часть семейного архива, оста тки нумизматической коллекции, рисунки древностей, найденных при археологических раскопках скифских курганов еще при графе Уварове, опись и дневники экспедиций, изучавших Владимирские и Суздальские раскопки XIX века. Шура не заметила, как пролетело время. Пришлось просить академика разрешить прийти еще раз.

– Ну разумеется, Александра Сергеевна, о чем речь. Столько, сколько понадобится. Вы же видите, я сам настолько далек от этого, а вы – специалист. Изучайте, описывайте…

– Спасибо, Дмитрий Иванович. Мне не хочется отнимать у вас время, и я постараюсь сделать все побыстрее. Просто не ожидала, что коллекция столь объемна. Ваша жена не очень довольна, наверно, что я отрываю вас от работы, и это понятно. Но постараюсь не злоупотреблять вашей добротой.

– Жена? Нет, Александра Сергеевна, я вдовец. Софья Михайловна управляет моим хозяйством. Не обращайте внимания на ее суровость, это напускное. На самом деле она милейший человек.

Но «милейшая» домоправительница и в следующий раз не проявила радушия, только что не проверила документы. Впрочем, Шуру это не беспокоило. Если Софья Михайловна не имеет отношения к академику, то испытывать неловкость за свой приход не стоит. Она приходит по делу, а не чаи распивать. Но во второй визит Дмитрий Иванович как раз предложил Шуре прерваться на чай. Он вообще оказался симпатичным человеком. За чаем рассказал много интересного о своем отце, известном ученом и страстном коллекционере. В молодости тот дружил со многими художниками, любил и хорошо разбирался в живописи. В его коллекции есть уникальные работы советских художников 20-30-х годов, живопись, графика, плакаты. Эта любовь передалась и Дмитрию Ивановичу. С коллекцией исторических документов его, честно говоря, мало что связывает. Ну, может, только семейный архив Щербатовых, все-таки они связаны дальним родством. По материнской линии, через Бутурлиных. А вот коллекцией русских художников начала века он гордится. Если Александре Сергеевне интересно, он как-нибудь покажет ей.

Шура разбирала бумаги, делала опись, объясняла Дмитрию Ивановичу ценность того или другого документа, письма, рисунка. Она уже освоилась в кабинете академика и не стеснялась своих восторгов. Дмитрий Иванович подшучивал, но хвалил за увлеченность работой. А работа затянулась, потому что часто прерывалась на разговоры и чаепития. Дмитрий Иванович был интересным собеседником, много знал, много путешествовал, рассказывал о Тибете, Индии, Непале. О своей работе упомянул вскользь, потому что Шуре это не очень понятно. Академик РАМН, профессор и так далее, смеясь говорил он. Преподавал раньше в первом меде на кафедре нормальной физиологии, а сейчас работает в основном над книгой по изучению молекулярно-генетических методов. Слышала ли она о такой науке, как генетика? Этим он и занимается. Ну да, приблизительное представление она имеет, ДНК, генетические коды… Совершенно верно. ДНК или РНК-молекулы, в которых закодирована вся генетическая информация. Ну это так, упрощенно… Наверно, это очень интересно? Ну не столь увлекательно, как история скифов, так ярко рассказанная Шурочкой. Нет, нет, он не шутит, действительно интересно. Даже не представлял, что Скифия была настолько сильна, что противостояла попыткам наследников Александра Македонского завоевать ее. Ему всегда представлялось, что македоняне воинственны и непобедимы. Да нет, Скифское царство просуществовало до III века, пока не было уничтожено готами. Поэтому так важно все, связанное с археологическими находками в Северном Причерноморье. Наверно, ее восторженная реакция на некоторые документы смешна, но просто она не ожидала встретить в архивах его отца такие ценные сведения. У них в отделе все с нетерпением ждут окончания работы и передачи коллекции музею. Но пусть Шурочка не торопится, подготовит все окончательно. Ему грустно с ней расстаться, он так привык за этот месяц к их беседам, даже не представляет, как будет жить дальше без всех этих скифов, киммерийцев и сарматов. Правда, без шуток, ему действительно очень интересны ее рассказы о легендарной Атлантиде, о Чингиз-хане и Геродоте. Вообще он понял, что история – самая увлекательная из наук, даже немного завидует Шурочке.

Эти разговоры смущали ее. Несмотря на разницу в возрасте и шутливый тон, Шура чувствовала, что нравится ему не только как интересный собеседник. На столе Дмитрия Ивановича стояли две фотографии. На одной молодая женщина с мальчиком лет пяти. А на другой эта же женщина, но значительно старше. Он вдовец, наверно, женщина на фотографии его жена. А этот мальчик? Сын? Но разговор о его семье не заходил, и спрашивать было неудобно. Хотя сам Дмитрий Иванович задавал вопросы о ее близких, и она рассказала о дочке и маме – вот и вся ее семья. С мужем давно в разводе.

Она приходила к академику два-три раза в неделю, после обеда. С утра Дмитрий Иванович уезжал в Академию или в НИИ, которым руководил. Жил он почти рядом, на Фрунзенской набережной, от ее дома можно пешком дойти. Шуре нравилось общаться с академиком, он напоминал ей Виктора Ильича. Такой же внимательный, заботливый, к тому же очень интересный человек. Работа над архивом и чаепития с разговорами доставляли ей удовольствие, и она жалела о скором окончании этой случайной дружбы. Единственной приятной мыслью было, что больше не придется видеть «милейшую» домоправительницу. Софья Михайловна явно невзлюбила ее, и Шура даже слегка отодвигалась в сторону, когда та разливала чай. Вдруг ошпарит, якобы нечаянно. Кто ее знает? Неприятная женщина. А вообще недолгое общение с академиком как-то согрело ей душу. Даже то, что она слегка нравится ему, было приятно. Дмитрию Ивановичу исполнилось шестьдесят, он рассказывал о своем прошлогоднем юбилее и рассказывал смешно, с юмором. Но пожилым не выглядел. Шуре как-то пришла в голову мысль, что Олег, наверно, будет таким в этом возрасте. Подтянутым, аккуратным и все равно красивым. Есть мужчины, которых возраст не портит. Виктор Ильич был таким. И Олег наверняка станет еще интереснее с возрастом. Появится седина, и это ему пойдет. Шура грустно вздохнула, неужели так никогда не забудется то счастье? А горе? Нет, счастье было больше. Как же это можно забыть!

Но вот все окончательно подготовлено, описано, систематизировано. В музее готовы документы на принятие коллекции и назначен день передачи. Так называемый день благодарности. Ну, а как же не поблагодарить человека за такой подарок! Приглашались журналисты и даже иногда телевизионщики с канала «Культура». Устраивали чай, все скромно, конечно, но празднично. И этот маленький прием прошел очень тепло. Дмитрий Иванович сказал Шуре, что с удовольствием провел два часа среди ее коллег, и предложил довезти до дома. Они ведь почти соседи, а у него служебная машина, зачем же Шурочке мерзнуть на остановках? И ей было приятно внимание академика. А когда водитель остановился у подъезда, Дмитрий Иванович как-то быстро и совсем неожиданно успел выйти первым и открыть заднюю дверь с той стороны, где сидела Шура. И это тоже было приятно, хотя и странно. Она думала, что такая галантность бывает только в кино. Ей, по крайней мере, видеть в обычной жизни не доводилось. Она ездила в машине Олега, но он никогда не торопился выйти первым, чтобы помочь ей. Наоборот, что-то проверял, прятал магнитофон под сиденье, ставил на сигнализацию. И это казалось нормальным. Неуверенно опираясь на руку академика, Шура подумала, что это и есть генетическая память. От тех дворянских предков, которые помогали дамам выйти из коляски. Дмитрий Иванович довел ее до подъезда, поблагодарил за приятный день и спросил, может ли он как-нибудь позвонить, очень жаль прерывать такое интересное знакомство. И смущенная Шура пробормотала, что разумеется, она будет очень рада…

Через неделю он пригласил ее в Большой театр на балет «Анюта». Потом приехал в гости. Как-то очень ненавязчиво и легко попросил познакомить его с мамой и Оленькой. Ольга Николаевна волновалась – такой гость! Шура волновалась еще больше. Только пятнадцатилетняя Оля не видела в этом визите ничего особенного, ну академик – и что? Мама с ним связана по работе, придет в гости, что тут такого? Но Шура тайно мечтала познакомить Дмитрия Ивановича со своей красивой, нежной мамой. Она прекрасно выглядит, никогда не скажешь, что ей пятьдесят восемь. Вот была бы пара! Как хотелось иметь такого заботливого, уверенного, доброго отчима. Да, она немножко нравится ему, но когда он увидит маму то сразу поймет, кто ему нравится на самом деле, недаром они с мамой так похожи. А они почти ровесники.

Дмитрию Ивановичу очень понравились и мама, и Оленька, но предложение он сделал Шуре. Приг ласил ее как-то в воскресенье погулять. Они пошли в Нескучный сад. Было морозно и солнечно. У Шуры замерзли ноги. Теплые сапоги были неприлично старые, и она надела кожаные на каб лучке. Дмитрий Иванович заметил это и пригласил погреться в кафе. Там и попросил стать его женой. Шура растерялась, такого она и вообразить не могла. Но академик просил не торопиться с ответом, обдумать все хорошенько, посоветоваться с мамой – он подождет. После смерти жены Шурочка первая женщина, с которой ему бы хотелось связать свою жизнь. Да, он понимает, что двадцать пять лет разницы в возрасте – это много. Но такие браки тоже бывают очень счастливыми, Шурочка одинока, у нее взрослая дочь, впереди университет, девочку надо ставить на ноги, все это очень тяжело. А он любит Шурочку, хочет заботиться о ней, об Ольге Николаевне. Ужасно, что две милые, нежные, беспомощные женщины и ребенок одни в такое тяжелое неуютное время. И ему хочется защитить их от всех ежедневных проблем и неурядиц. Он тоже очень одинок, с Шурочкой за эти два месяца жизнь совершенно изменилась, стала какой-то радостной, словно сам помолодел. И он точно знает, что Шурочка – именно тот человек, с которым ему будет приятно прожить оставшуюся часть жизни. А он сделает все, чтобы она была счастлива. Шура слушала его и боялась сказать «нет». Неудобно, и не хотелось огорчать этого чудесного, доброго человека. Но и согласиться стать его женой совсем уж нелепо, он ей в отцы годится. Она, стараясь не смотреть на него, обещала подумать.

Ольга Николаевна, услышав новость, тоже растерялась. Как же так, такая разница в возрасте? И потом, Шурочка ведь никаких чувств к нему не питает? Как же замуж тоща? А человек, конечно, прекрасный и симпатичный… Нет, нет, она не может ничего советовать, пусть Шурочка сама решает, ей жить…

А Нелька на сомнения подруги гневно закричала:

– О чем тут думать? С ума, что ли, сошла или каждый день богатые академики делают предложения одиноким женщинам под сорок? Да, черт возьми, тебе так повезло, прямо рождественская сказка какая-то… Попробуй только отказать, я с тобой вообще разговаривать перестану! Шурка, тетеха ты моя, пожалей себя и Ольгу Николаевну. Хоть поживете по-человечески… Что я, не знаю, как вы во всем себе отказываете, чтобы Ольку накормить и одеть? На тебя взглянуть без слез нельзя, в чем ты ходишь! Какие у тебя перспективы? Что, очередь из женихов выстроилась? Господи, да или на нищенскую зарплату существовать, или, как я, мотаться. Руки отнимаются от сумок, с отребьем всяким общаться приходится на рынке. А в холодном контейнере день простоять? Руки не слушаются, когда распаковываешь и запаковываешь товар покупателям. Если бы мне такой человек замуж предложил, все бы бросила и побежала. Да еще и пылинки с него сдувала бы за ту райскую жизнь, что он мне дал. А она сомневается! Вот уж точно – дуракам счастье…

Шура пыталась возразить, что не очень порядочно выходить замуж за человека, которого не любишь. Ну что это, брак по расчету получается? Но Нелька только рукой махнула – если Шурка не последняя дура, то пусть хватается за академика руками и ногами. Какая любовь? Совсем одурела? Жрать нечего, куртка на рыбьем меху, а она про любовь! Это все в молодости хорошо, а сейчас не до любви. Да что-то никакой такой особой любви в Шуркиной жизни она последние пятнадцать лет не замечала. Короче, не о чем и думать!

И Шурочка согласилась. Свадьба была тихая. Из ЗАГСа поехали в Дом ученых и там в ресторане отметили. Гостей собралось немного: Ольга Николаевна, Оленька, дядя Коля с семьей и Нелька с Эдиком. Со стороны Дмитрия Ивановича только одна пара, его давнишние друзья. Мамасшила Шуре костюм из легкой шерсти песочного цвета, а Нелька подарила бежевые туфли на шпильке. Перед свадьбой Дмитрий Иванович повез Шуру в меховой салон и купил в подарок шубку. Темно-коричневую норку, длинную, расклешенную – мечта, а не шуба! Попросил продавщицу не упаковывать, дама наденет сразу, а курточку можно в пакет. Шурочка смутилась, подумав, что ему, наверно, неловко было ходить с ней в театр и ресторан, когда на ней была китайская куртка. Но он из деликатности и вида не показывал, а первым делом решил купить приличную шубку. Когда пришла домой, мама и Оленька ахну ли, ну до чего красиво, роскошь какая! А Нелька, увидев ее в ЗАГСе, незаметно, но больно ущипнула за руку, шепнув: «Ну что, поняла теперь, что я была права? Слава Богу, у тебя ума хватило…»

После свадьбы они уезжали на десять дней в Италию. Дмитрий Иванович хотел показать Шуре Рим, Флоренцию и Венецию. А после возвращения она и Оленька должны были переехать на Фрунзенскую набережную. Ночь перед поездкой Шурочка провела у Дмитрия Ивановича, и эта ночь не доставила ей радости. После Олега у нее был Миша, и хотя таких чувств он не вызывал, но все же близость с ним не была ей в тягость. Дмитрий Иванович нравился ей – как человек, как сильный, уверенный покровитель и защитник. Даже внешне он был очень симпатичен, стройный, хорошо одетый, энергичный… Вот только ложится с ним с постель не хотелось. Неужели нельзя обойтись без этого, ему ведь уже за шестьдесят? Хорошо бы просто жить рядом с ним, заботиться о нем. Она бы любила его, как родного, близкого человека… Но ее робкие мечты рушились каждую ночь. И больше всего она боялась, что Дмитрий Иванович заметит, что ей неприятна их близость, и обидится. Она только старалась в эти моменты не думать и не вспоминать об Олеге, потому что мысль о нем приводила ее в отчаяние. Поэтому Рим и Венеция хоть и ошеломили Шуру, но регулярные, хоть и недолгие ночные объятия мужа, сводили на нет все удовольствие от прекрасного отеля, от красивой ванны и мягкой кровати… Ей даже не хотелось после ужина в ресторане возвращаться в чудесный, уютный номер. Но во Флоренции они так уставали от ходьбы по музеям, что Дмитрий Иванович, пожелав ей спокойной ночи и поцеловав, отворачивался и засыпал. Шура вздохнула с облегчением, может быть, дальше в их отношениях наступит спокойствие?

После возвращения поселились на Фрунзенской. Оленька отнеслась к появлению отчима спокойно, была с ним вежлива и доброжелательна. От нового дома до школы совсем близко, поэтому она против переезда не возражала. У нее появилась своя комната, и Оленька была этим очень довольна.

Еще до отъезда Дмитрий Иванович заказал новую спальню. Старую мебель увезли, комнату оклеили светлыми обоями. Итальянская спальня оказалась какой-то чересчур красивой, сверкала дорогим глянцевым деревом, как в мексиканских сериалах про богатых. Кровать была широченной, и это обрадовало Шуру. Расставив мебель, она выбрала спокойную, простую ткань для гардин, чтобы сгладить итальянское великолепие. Дмитрий Иванович отобрал картины и рисунки из своей коллекции, и когда их развесили, комната стала прекрасной. Шура не была большим знатоком и плохо разбиралась в коммерческой ценности всего этого, но то, что рассказывал муж о судьбах художников, авторов работ, помогло ей по-новому смотреть на картины.

Вообще самым приятным в семейной жизни были долгие вечерние разговоры с Дмитрием Ивановичем. Они иногда засиживались в его кабинете за полночь. Он рассказывал о своих предках то, что знал от родителей, о своем детстве в Петербурге, о своей матери – талантливой переводчице с французского и английского. Шура уже знала, что мальчик на фотографии, стоящей в кабинете мужа – это его сын Ваня, погибший десять лет назад. Ему было всего двадцать, студент, второй курс… Поехал с друзьями в Прибалтику на машине, попали в аварию. Ваня и его друг, сидевший за рулем, погибли на месте, девушки сзади – остались живы. Мать Вани умерла два года спустя. Тосковала, ушла с работы, из дома не выходила, только до кладбища и обратно. Дмитрий Иванович утешал ее, как мог. Его самого спасала только работа, дома было тяжело, жена погрузилась в какую-то апатию, почти не разговаривала… Сама врач, она, наверно, знала, что у нее начались проблемы со здоровьем, но ничего не делала, не лечилась и ни на что не жаловалась. Умерла от сердечного приступа. Вот тогда он и стал много ездить. Все свободное время проводил в поездках. Сначала по стране – Байкал, Дальний Восток, а ког да появилась возможность свободно выезжать, стал ездить в далекие экзотические страны. В один из вечеров он рассказал ей об этом, и Шуре стало жаль его – такого одинокого, потерявшего всех родных. Он представлялся ей сильным, уверенным, успешным, но, оказывается, у каждого своя боль. Она вообще привязывалась к нему все больше, хоть и с трудом, но стала называть его по имени и на «ты», а их близость уже не доставляла ей чувства неловкости.

Когда Шура после Италии вернулась на работу, ей казалось, что все будут осуждать ее за такой неравный брак, заподозрят в корысти и расчете. Но сотрудники и даже начальница поздравляли Шурочку так искренне, видно было, что рады за нее, и она успокоилась. Значит, действительно нет ничего необычного в том, что муж старше, и старше значительно.

Единственной неприятностью было ежедневное общение с Софьей Михайловной. Домоправительница, невзлюбившая Шуру с первого посещения, сейчас смотрела на нее, как на врага. И все попытки молодой хозяйки обустроить что-то по своему вкусу встречала, как личное оскорбление. Шура завела как-то с мужем разговор о том, что она привыкла сама справляться с хозяйством, тем более что Оленька ей всегда помогала. Зачем им домоправительница? Ей самой только в радость заботиться о своей семье. Но Дмитрий Иванович решительно запротестовал. Если Шурочка после работы и в выходные погрузится в стирку, уборку и кухонные дела, то он ее совсем не будет видеть. Он приезжает домой к обеду и ждет Шурочку до вечера.

Зачем ей вообще работать в музее, зарплата смешная, времени на научную работу не остается, а у нее столько интересных наработок для докторской… Шура сдалась на уговоры мужа и ушла на полставки, стала ездить на работу четыре раза в неделю до обеда. У Дмитрия Ивановича свободного времени было больше, и он хотел показать Шуре то Лондон, то Нормандию, то Мадрид, и она часто брала по неделе за свой счет. Вроде времени появилось больше, но серьезно сесть за работу все равно не получалось.

Дмитрий Иванович хотел ее внимания, он был активным, любил гулять, и они почти каждый день проходили по набережной до моста и шли в Нескучный сад. Шурочке эти прогулки нравились и нравилось, что мужу приятно проводить с ней много времени. В выходные дни, когда Софья Михайловна не приходила, она с удовольствием готовила что-нибудь вкусное, пекла пирог, удивляя Дмитрия Ивановича. Приезжала мама, и они проводили день все вместе. Отношения с Ольгой Николаевной и Оленькой у академика были очень теплыми, и Шуру это радовало. В первые дни совместной жизни он заставил ее поступить на курсы вождения и получить права. Шура сначала была в ужасе, ей казалось, что она никогда не сможет этому научиться, но освоила вождение быстро, и Дмитрий Иванович купил небольшую «хонду». У него была дача под Звенигородом, и теперь они ездили туда на машине. Использовать по выходным служебную с водителем академик считал неправильным, а поездка на электричке была долгой. Да от станции надо было ехать на автобусе.

Дача была прекрасная. Громадный участок, заросший вековыми соснами, и двухэтажный дом со всеми городскими удобствами, даже с московским телефоном. В поселке жили академики, профессора и их наследники. Место было красивое, на берегу Москвы-реки. Шура и Ольга Николаевна сразу влюбились в эту дачу и с удовольствием наводили там уют. Последние годы Дмитрий Иванович приезжал редко, участок зарос, и дом выглядел сиротой. Но Шура с мамой отмыли его, нашили ярких занавесок, покрывал и подушек на диваны и кресла, переставили всю мебель, и дом ожил. Дмитрий Иванович изумлялся и нахваливал. Они стали приезжать каждые выходные. Летом гуляли и купались, зимой катались на лыжах. Через два года от них ушла Софья Михайловна. Стала жаловаться на давление, возраст и, наконец, к большому облегчению Шуры, ушла на покой. После этого жизнь в квартире на Фрунзенской стала еще более спокойной. Дмитрий Иванович предлагал взять новую помощницу, но Шура отказалась, они с Оленькой вдвоем вполне справятся.

Оля поступила в МГУ на экономический. Дмитрий Иванович предлагал свою помощь, хотя бы переговорить с деканом, которого хорошо знал, но Шура отказалась. Хоть у Оленьки и не бойцовский характер, но училась всегда хорошо и в своих знаниях уверена. Поступила она легко и занималась с удовольствием. Успевала помочь Шуре по дому и навестить бабушку Лиду. Та стала совсем старенькой, часто звонила Оленьке и просила приехать. Борька с семьей так и жил в Женеве, приезжая раз в году и был благодарен Оле за заботу о бабушке. Ольга Николаевна вышла на пенсию и с удовольствием подолгу жила на даче. Так что в выходные они попадали сразу к накрытому столу. Да и цветник, разбитый перед террасой, все лето радовал глаз.

Шурочка привыкла к своей семейной жизни и была вполне довольна. Мужа она любила спокойной, благодарной любовью. Заботилась о нем, беспокоилась, если он задерживался, следила, чтобы оделся тепло, чтобы выпил лекарство, чтобы как следует позавтракал, уходя на работу. Дмитрий Иванович посмеивался, подшучивал, но видно было, что все это ему очень приятно. Шуре по-прежнему интересно было обсуждать с ним свою работу слушать его рассказы. И она ждала этих тихих спокойных вечеров в его кабинете.

Она стала разбираться в живописи, они ходили на все интересные выставки. Каждую работу в коллекции мужа Шура хорошо знала, Дмитрий Иванович объяснял, что можно продавать, а что он и его отец хотели передать в Пушкинский музей. Время от времени он отдавал на аукцион что-то из коллекции, и Шуре всегда было жалко. Зачем? Им же вполне хватает на жизнь. Но Дмитрий Иванович любил делать подарки и ей, и Оленьке, и Ольге Николаевне. А когда ездили за границу, останавливались в хороших отелях, и он водил Шуру в дорогие рестораны. Дмитрий Иванович объяснял ей, что она может продавать, когда останется одна, за сколько и к кому обраща ться. Шура только отмахивалась, даже слушать не хотела. Но он грустно улыбался, что же делать, это жизнь.

Оленьке исполнилось девятнадцать, и она впервые влюбилась. Шуру уже беспокоило, что такая хорошенькая девочка ничем, кроме занятий, не интересуется. Но вот она наконец встретила своего героя. Парень был старше на несколько лет, учился на журфаке. Но учился или нет – непонятно. То говорил, что у него академический и он пишет серьезную большую вещь. То, вероятно забыв, жаловался, что его несправедливо отчислили и сейчас он добивается восстановления. А вообще не очень-то и рвется вернуться, зачем ему терять время среди бездарности и серости их факультета? Оленька рассказывала, и глаза ее сияли от восхищения. Все это не радовало Шуру, парень ей совсем не нравился. Родом был из Краснодарского края, городок, который назвала дочь, был незнаком. Жил то у друзей в общежитии, то у кого-то на съемной квартире. Подрабатывал в каком-то издательстве, но чем там занимался, Оля не знала. В общем, все было странно. Дмитрий Иванович успокаивал, Оленька – умница, она сама разберется, да и что такое девятнадцать лет? Первая любовь, и любовь ли? Так, влюбленность… Пусть Шурочка не волнуется, все будет хорошо. Но ничего хорошего не происходило. Дочка была словно околдована этим парнем, взахлеб рассказывала о его гениальности, о зависти, которую всегда вызывают талант и незаурядность. Шура слушала с грустью, понимая, что бесполезно советовать присмотреться к избраннику повнимательнее. Девочка влюблена, парень интересный, взрослый, надо просто подождать… Вряд ли это серьезно с его стороны, что ему маленькая Оленька? Но через полгода дочка вдруг сказала, что они с Витей решили жить вместе.

– В каком смысле вместе? – не поняла Шура. – Вы что, решили пожениться? Но это несерьезно, вы и знакомы-то без году неделю.

– Вот поэтому мы и не собираемся пока в ЗАГС. Да и кому сегодня нужна печать в паспорте? Надо попробовать пожить вместе для того, чтобы понять, подходим ли мы друг другу.

– Это он тебе так сказал, Оленька? Вряд ли ты сама додумалась до такой ерунды. И что значит пожить вместе? Где? Он что, хочет поселиться здесь, у нас?

– Нет, мама, не здесь. Я достаточно взрослая, чтобы жить самостоятельно. У меня ведь есть своя квартира, правда? Бабушка Лида сто раз говорила, что она моя, что это мне от них, от папы.

Шура замерла от неожиданности. Конечно, Оленькина, именно для нее Логиновы сделали когда-то эту квартиру на Комсомольском. Обеспечили жилплощадью, как тогда говорилось. Все правильно. Но вот так решительно заявить об этом, как-то не похоже на ее ласковую, послушную девочку.

– Да, конечно, твоя. Но там же жильцы, Оленька?

– Ну и что? Мы должны предупредить их за месяц, поэтому я и хотела поговорить с тобой. Надо им сказать. А мы с Витей все решили и через месяц переедем на Комсомольский. Не обижайся, мамочка, я тебя очень люб лю. Но и Витю люблю. Ты даже представить себе не можешь как! У нас все очень серьезно, по-настоящему. Не отговаривай меня, мамочка, я все равно буду жить с ним.

Шура расстроилась. Не из-за квартиры и не оттого, что Оля предъявила права на нее в такой резкой форме. Когда-то она хотела, чтобы мама переехала на Комсомольский, поближе к ним, но Ольга Николаевна отказалась, привыкла у себя. Да и жила она большей частью на даче. Тогда Шура по совету Нельки сдала квартиру иностранцам.

Деньги переводили на счет в банке, и предназначались они Оленьке. Когда она закончит институт, будет работать и жить самостоятельно. Сделать ремонт, поменять мебель, да мало ли на что… Машину купит себе. Дмитрий Иванович сразу же отказался от этих денег для семейного бюджета. Он и посоветовал открыть валютный счет для Оли. Но поселиться в квартире с этим малоприятным парнем! Да и на что они собираются жить? Оле еще два года учиться, а этот… Непонятно вообще, чем он занят и как зарабатывает. Муж успокаивал, ну что поделаешь, девочка выросла, может, этот парень не так уж плох, на до подождать, а Шурочке не принимать все так близко к сердцу. Ну, а они должны помочь Оленьке закончить институт. Пятьсот долларов в месяц вполне можно выделить ей, кажется, этого должно хватить. А Виктор пусть тоже как-то зарабатывает для своей семьи, он с ним поговорит. Может, устроить его к себе в НИИ на какую-нибудь хозяйственную должность? Долларов триста вполне может получать… Амбиции свои пусть подальше спрячет на время. Бродский – гениальный поэт, дворником работал, ког да выхода не было. И Шурочке не надо переживать, что они решили не расписываться. Сейчас совсем другое время, может, это и к лучшему. Не получится – разойдутся.

Шура смирилась, что тут можно сделать? Тем более подходил юбилей Дмитрия Ивановича и хлопот у нее было достаточно. Звонили и приходили журналисты, приезжали с телевидения, и тогда по всей квартире вились провода и кабели, ходили люди, горели яркие софиты. Муж от всего этого уставал, а Шура носилась между кабинетом и кухней, поила всех чаем и кофе, делала бутерброды. Съемки длились по несколько часов, и это было утомительно. Еще она волновалась за картины. Не оттого, что кто-то мог украсть, а чтобы не попали в кадр. Афишировать такие ценности Дмитрий Иванович не хотел. Время неспокойное, зачем привлекать внимание? Шура заперла дверь в гостиную и спальню, а из кабинета унесли несколько особо ценных работ.

Чествовали академика в Доме ученых. Шура не особенно любила бывать там, ей казалось, что знакомые и коллеги мужа неодобрительно относятся к его скоропалительной женитьбе на молоденькой. «Пусть завидуют», – смеялся муж. Но Шура старалась ходить туда только тогда, когда не пойти было невозможно. И на юбилей Дмитрия Ивановича собиралась с волнением, как на экзамен. В свои сорок Шура выглядела едва на тридцать и рядом с академиком смотрелась не женой, а дочерью. Ее это смущало, не объяснишь же всем, что она любит своего мужа и никакого расчета в их браке нет. Поэтому продумывала свой наряд, чтобы не выглядеть чересчур парадно. И на дорогие украшения смотрела с сомнением, стоит ли? Вскоре после свадьбы Дмитрий Иванович принес ей шкатулку с драгоценностями покойной жены. Их было немного, но такую красоту Шура раньше в руках не держала. Со своими скромными средствами она и в ювелирные магазины никогда не заходила. Даже на чешскую бижутерию в магазине «Власта» смотрела, вздыхая, – слишком дорого! Так что единственным ее украшением была золотая цепочка, подаренная Олегом, да еще Нелькин янтарный кулон.

Среди серег и колечек выделялся гарнитур с изумрудами и бриллиантами – кулон, серьги и кольцо. Дмитрий Иванович тогда сказал, он принадлежал его матери, а ей достался от бабушки и пережил две войны и революцию. Так что это фамильная драгоценность. Шура надевала его всего-то пару раз, а Нельке вообще не показывала, неудобно было хвастать – подруга зарабатывала тяжелым трудом. И Шура носила только скромную нитку жемчуга, жемчужные сережки и колечко с небольшим бриллиантом. Но на юбилей муж попросил надеть фамильное украшение.

В Доме ученых собралось множество народа. Поздравить академика пришли коллеги, друзья, ученики. Первым зачитали поздравление президента, а потом речам не было конца. Шура внимательно посматривала на мужа, не устал ли? В последнее время Дмитрий Иванович чувствовал себя неважно, хотя на ее тревогу отвечал шуточками.

Но, наконец, официальная часть закончилась и все перешли в ресторан, где был организован фуршет. К академику потянулись друзья, поздравляли, обнимали… Дмитрий Иванович благодарил, шутил, улыбался, представляя Шурочку тем, кто был не знаком с ней. В середине вечера к ним подошла пара. Красивая женщина обняла Дмитрия Ивановича, желая ему здоровья и передавая приветы и наилучшие пожелания от папы.

– Спасибо, спасибо, Инночка. Как здоровье Павла Витальевича?

– Да вот видите, не очень… Сам не смог прийти, расстроен этим, прислал нас передать вам поздравления. Вы ведь знакомы с Олегом?

– Да, да, конечно. Простите, сразу не узнал, давно не виделись. Кажется, на юбилее Павла Витальевича последний раз, – он пожал руку мужчине, и Шура, взглянув на него, напряглась. – Познакомьтесь, пожалуйста, это моя супруга Александра Сергеевна. Шурочка, это дочь моего старого друга академика Смирнова, Инна Павловна, и ее супруг Олег…

– Олег Юрьевич, – подсказала Инна, пожимая Шурину руку. Шура протянула руку Олегу. Мелькнула мысль, что это не он, просто совпадение, и она улыбнулась. Но это был он, правда, сильно изменившийся.

– А мы знакомы с Александрой Сергеевной, – улыбнулся Олег. – Я был ее научным руководителем и прекрасно помню Шуру Лазареву. Такой прилежной и образцовой аспирантки у меня не было ни до, ни после. Прекрасная диссертация и блестящая защита. Здравствуйте, Шура, рад вас видеть.

Шуре показалось, что Инна немного напряглась.

– Здравствуйте, Олег Юрьевич.

– Как вы, Шура, где? Я слышал, в Историческом работали? Столько лет прошло… А что с докторской, защитились? И почему никогда не бываете в институте?

Она автоматически отвечала, улыбалась шуткам мужа – это он не дает Шурочке серьезно заниматься наукой, отнимая все ее время. Олег тоже улыбался. Наконец распрощались, и они отошли. Сейчас же подошел еще кто-то. Опять поздравления, улыбки, рукопожатия…

А она думала о том, как изменился Олег за пятнадцать лет. Неужели это он? Господи, сколько слез было пролито, жить не хотелось… Ее любовь. Зачем она его увидела сегодня? Эта Инна такая интересная, красивая… Сколько ей лет? Наверно, младше Олега? Ему пятьдесят два. Значит, ей не меньше сорока пяти, а выглядит прекрасно. Почему же он так постарел? Нет, не постарел, выглядит на свои пятьдесят, но стал такой неинтересный… Лысина вовсю голову, и располнел, лицо совсем другое, толстая шея. Рука тоже пухлая, неприятная. Ее Олег. Красавец. Его тело, сильное, мускулистое. Его руки, как она любила целовать их… И опять Шура вздрогнула от этих воспоминаний, и ее обдало жаром. Олег! Как же это было прекрасно. Она поискала глазами и увидела его в группе людей. Он стоял к ней лицом и, смеясь, рассказывал о чем-то. Неужели это он? Лучше бы не видеть. Теперь будет вспоминаться это лицо – чужое, не Олега. А прежние горькие и счастливые воспоминания, отдающие в сердце сладкой болью, исчезнут. Все когда-то кончается. Как жаль. А может, это и к лучшему? Закончились ее страсти по Олегу Она замужем за самым лучшим человеком на свете. Даже Нелька признала это, сказав, что любовника на пересып всегда можно найти при желании, а такого мужа – черта с два. Везет некоторым! Хорошо, что Шурка ей, как сестра, а то бы озлилась на нее за это постоянное везенье.

От Нелькиных шуточек ей всегда становилось чуть-чуть стыдно за свою чудесную жизнь с мужем. За то, что он так внимательно относился к ее родным, с удовольствием принимал ее друзей. Дмитрий Иванович вообще был очень гостеприимен, любил устраивать на даче праздники для своих девочек. Так он называл Шуру, Оленьку и Ольгу Николаевну. А когда к ним приезжала Нелька, он ухаживал за всеми, наливая вина и накладывая еду, шутил, что ему позавидует любой шейх. Такого «цветника» на Востоке не встретишь. И, накормив, тактично уходил, давая подругам возможность поболтать о своем. «Пощебетать», – говорил он, уходя. Нелька приезжала всегда одна. С Эдиком отношения были формальными, как она говорила. Не разводились, но и радости никакой не было, так, привычка… Даже вместе перестали ходить куда-то, дома надоели друг другу. У нее был любовник, молодой парень, помогавший в поездках и на рынке. Но это, как она объясняла, для здоровья и пользы дела. Какая там любовь! Крутится, как белка в колесе… Дочка учится плохо, на бюджетный ей не поступить, придется на платный, надо зарабатывать… Шура жалела Нельку и старалась почаще приглашать на дачу, пусть хоть на пару дней забудет о своих проблемах.

От этих мыслей отвлек Дмитрий Иванович, сказав, что покинет ее на десять минут, надо переговорить с кем-то. Шура взяла с подноса проходившего официанта бокал шампанского и подошла к столу. Чего там только не было! Но есть на ходу она не очень любила, да и встреча с Олегом отбила аппетит. Положила на тарелку два пирожка, кисть винограда и отошла к окну Поставила тарелку на подоконник и, не успев отщипнуть виногра дину, увидела подходившего Олега. «Зачем он идет? О чем с ним говорить?» – с досадой подумала она.

– Вот вы где, милая Шурочка! Пользуясь тем, что вы одна, хочу сделать комплимент. Удивительно выглядите. Всегда были красавицей, но сейчас просто царица. Вам очень идут эти изумруды, и вообще идет быть женой академика. Браво, Шурочка, не ожидал.

Она молчала. Упоминание об изумрудах было неприятно, и отвечать не хотелось. Пусть быстрее уйдет.

– Молчите? А я рад вас видеть. Сейчас наблюдал за вами, и забавная мысль пришла в голову. Помните возвращение Онегина и встречу на балу с замужней Татьяной?

Кто б смел искать девчонки нежной В сей величавой, в сей небрежной Законодательнице зал? И он ей сердце волновал!

О нем она во мраке ночи, Пока Морфей не прилетит, Бывало, девственно грустит. К луне подъемлет томны очи, Мечтая с ним когда-нибудь Свершить смиренный жизни путь!

Шура молча отпила глоток шампанского и подумала, что еще недавно не поверила бы, что ей может быть безразличен и неприятен Олег Вершинин. Он усмехнулся:

Та девочка… иль это сон? Та девочка, которой он Пренебрегал в смиренной доле, Ужели с ним сейчас была Так равнодушна, так смела? – И картинно развел руками, изображая удивление.

Шура по-прежнему спокойно и молча стояла. Должен же он понять, что она не собирается вступать с ним ни в какие разговоры!

– Что, Шурочка, не хочешь удостоить ответом? Прости, я был тогда жесток. Но так было легче и для тебя, и для меня. Согласись, что гораздо хуже было бы рубить по частям. Поверь, Шурочка, ты – лучшее мое воспоминание. Сегодня увидел тебя и…

– Перестаньте, Олег Юрьевич, – перебила его Шура. – Кому нужны эти воспоминания? Даже странно слышать – Онегин, Татьяна… Раньше вы не отличались сентиментальностью. Что вы хотите услышать в ответ? Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была. И я любила вас; и что же? Что в сердце вашем я нашла?.. Или торжественную фразу, что я другому отдана и буду век ему верна? Вы были прекрасным научным руководителем и многому меня научили. Вот и все. Остальное никому не интересно.

– Вы изменились, Шурочка. Такая уверенная, спокойная… Все ошибаются. Я тоже. Стихи и воспоминания кажутся вам сентиментальностью? Я об этом как-то не задумывался… Вот еще позвольте, напоследок…

Я думал: вольность и покой Замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан!

К ним подходил Дмитрий Иванович. Олег улыбнулся.

– Вот пытаюсь убедить вашу супругу, что пора подумать о докторской. У Александры Сергеевны все задатки для научной работы. Она человек увлеченный и очень нестандартно мыслит. Думаю, что и оригинальные идеи у нее имеются. Надо-надо, Шура, время уходит.

– Ох, что вы делаете! – засмеялся Дмитрий Иванович. – Сбиваете с толку мою жену. Вон она как серьезна. Уж я-то знаю эту увлеченность! Сам иногда, затаив дыхание, часами слушаю ее рассказы. Признаю, ваша на ука весьма увлекательна. Но что я могу поделать, если не хочется отдавать этой науке свою жену целиком. Очевидно, старческий эгоизм. Но если надо, то, что же… Одним доктором наук будет больше.

Шура улыбнулась мужу и покачала головой. Олег и академик тоже заулыбались, распрощались, и Вершинин отошел.

– Ты ничего не ела, бедняжка моя? – спросил Дмитрий Иванович, заметив тарелку с пирожками.

– Да вот взяла, а Вершинин отвлек меня своими разговорами. Сейчас вроде и не хочется уже. А ты? Тебе надо поесть. Хочешь я принесу?

– Нет, не надо. Я выпил со своими из НИИ по рюмочке и закусил немножко. Дома поужинаем и бутылочку разопьем, отметим.

– Нет уж, Дима, отмечать будем в субботу на даче. Ты и так устал от всей этой шумихи, бедненький. Скорей бы заканчивалось все.

– Да мы можем и не ждать до конца. Пусть народ гуляет. А мы пообщаемся еще полчасика и уедем. Ты тоже устала за эту неделю. Весь день на ногах с журналистами, телевизионщиками… Но ничего, завтра на дачу уедем, там отдохнем. Да, родная? – и поцеловал ей руку. Шура благодарно погладила его по щеке.

Большой семейный обед в честь юбиляра прошел весело, как всегда бывало на даче. Дядя Коля сочинил целую оду, смешную, ироничную, но в то же время очень теплую. Дмитрий Иванович был тронут, смеялся и благодарил. Гостей собралось много, и настроение у всех было приподнятое. Шуру немного раздражал Виктор, но не пригласить было неудобно. И ей пришлось изображать доброжелательность и заинтересованность его рассказами. Парень был плохо воспитан или настолько эгоистичен, что плевать хотел на других. Он перебивал взрослых людей, рассказывал совершенно неинтересные истории о редакционных интригах и продажности писателей. Шуру удивляло и огорчало, что умненькая, деликатная Оленька словно не замечает неловкости, которую создает Виктор. Спасало то, что народа было много, смеялись, шумели, рассказывали анекдоты, и среди всего этого он со своими историями был не очень заметен. Так что даже Виктор не испортил праздник. И после отъезда гостей они провели на даче несколько дней, отдыхая от юбилейной суеты.

Рядом со Звенигородом был Саввино-Сторожевский монастырь, история его была необычна. Шура еще до встречи с Дмитрием Ивановичем собиралась поехать туда, да так и не получилось. Поэтому когда стали ездить на дачу первым делом решили осмотреть музей. Но красота самого монастыря просто заворожила. С тех пор часто ездили туда просто погулять, сходить на источник. А в 98-м году поехали на первое, после восстановление монастыря, пасхальное богослужение. Долго вспоминали эту ночь, красоту службы и то светлое чувство, которое испытали все. Именно после этой пасхальной ночи решили окреститься. Оказалось, что Дмитрий Иванович крещен. В 35-м году это было редкостью, но все-таки детей крестили. Договорились, что совершат крещение все вместе – Ольга Николаевна, Шура и Оленька. Но, узнав об этом, Нелька тоже захотела креститься. Дмитрий Иванович был крестным отцом Ольги Николаевны и Нельки и подарил им золотые крестики. А крестным Шурочки и Оли стал дядя Коля. После крещения устроили праздничный обед на даче, и настроение у всех было радостное и тихое. Даже Нелька была задумчива. Шуре показалось, что все они как-то посветлели. Она вспомнила свою давнишнюю поездку в Тарасовку и советы женщины-целительницы окреститься, тогда у нее будет ангел-хранитель. Может, у них уже и появился такой ангел?

С тех пор Шура с мамой часто ездили на воскресную службу. Возвращались довольные, привозили святую воду и просфорки. Дмитрий Иванович ездил с ними редко, работал над книгой, но слушал их рассказы внимательно и соглашался, что атмосфера в монастыре особая и усталости от трехчасовой службы не чувствуется. Шура, молясь в церкви, благодарила Бога за свою семейную жизнь, за мужа, за маму и дочку, за то, что все здоровы и она так спокойна и счастлива.

Эта спокойная жизнь продолжалась, пока не появился Виктор. Шура ничего не могла с собой поделать, не нравился он ей и все тут. Хотя, говоря объективно, парень был интересен и даже красив. А Оленька влюблена и счастлива. Как они жили у себя на Комсомольском, Шура не знала. О своей семейной жизни дочка не рассказывала, говорила, что все очень хорошо. Оленька приходила к ним всегда одна, чувствуя, что маме не нравится ее любимый. А на дачу ездить перестала. Не хотела даже на пару дней расстаться с Виктором и понимала, что ехать с ним – значит создавать напряжение. Денег, которые они ей давали, не хватало, и Оленька, смущаясь, просила взаймы. Вите опять не заплатили, не хотят печатать талантливого автора, но где-то ему обещали, и они тогда обязательно отдадут. Шура потихоньку от мужа давала деньги, ей было стыдно перед ним за то, что Оленька живет с таким ничтожеством. Она-то была уверена, что этот негодяй и не собирается работать, удобно устроившись на их иждивении. Жаловалась только Нельке, но подруга успокаивала – пусть это будет самой большой неприятностью в их жизни. Кто такой этот парень? Ну исчезнет через какое-то время, и Шура о нем забудет Главное, чтобы ребеночка не оставил на память. А оставит, тоже не беда, генофонд хороший, и Шурка с Ольгой Николаевной вырастят приличного человека. Пусть она не заморачивается, главное, что Оленька учится прекрасно, перспективы замечательные, ее везде с руками оторвут. Ну не может же быть все идеально, это даже неинтересно. Так что зятек – еще не самое плохое. И Шура понимала, что подруга права, ей грешно жаловаться на жизнь.

И Бог словно услышал ее молитвы. Оля училась с отличием, и ей предложили после защиты диплома поехать стажироваться на год в Америку. Это будет большим плюсом для дальнейшей карьеры. Шура вздохнула с облегчением, слава Богу… Ясно, что Негодяй не будет дожидаться Олю, найдет себе кого-то, кто будет содержать его. Не на Шуру с Дмитрием Ивановичем же он надеется? Оленька сомневалась, до защиты оставалось не так много времени, и надо было решать. У нее уже были предложения из двух хороших банков, но год стажировки в Америке выводил на совершенно другой уровень. Дмитрий Иванович и Шура убеждали ее не упускать такой шанс. Оленька соглашалась, но радости в голосе не было. Наверно, понимала, что прекрасный принц не станет верно и преданно ждать ее целый год. Шура даже позвонила в Женеву Борьке, чего никогда раньше не делала. Оля часто перезванивалась с отцом, два раза ездила к нему. Ее хорошо принимали, возили, показывали все, что можно посмотреть в Швейцарии. С мачех ой у нее были хорошие отношения, а сестричку Лизу Оленька очень любила. Но Шура не знала, рассказала ли она им об изменениях в своей личной жизни. Поэтому говорить с Борькой на эту тему не стала, просто рассказала о предложении поехать в Америку и о сомнениях Оли. Она уже получила два хороших предложения в Москве и рвется сразу начинать работать. Но этот год в Америке дает ей большие возможности для будущей карьеры, пусть он поговорит с ней.

Борька ответил, что Оленька рассказала ему об Америке и вроде она все понимает. Конечно, он еще раз посоветует не упуска ть такую возможность. Поговорили о маме, о Лидии Борисовне, передали привет семье и попрощались. Может, Борька и Алла повлияют на решение Оли? Алла такая разумная, успешная и относится к девочке хорошо…

Но надежды Шуры на отъезд дочери рухнули. За месяц до защиты диплома Оля отказалась от поездки, приняла предложение солидного банка. За лучшими выпускниками охотились крупные компании и корпорации, но они могли найти и кого-то другого, пока Оля раздумывала. У девушек было меньше шансов попасть на хорошую должность. Несправедливо, но, увы… Шура поняла, что это Виктор уговорил Оленьку остаться. Хотя сама она объясняла свое решение тем, что хочется скорее начать работать, а не брать деньги у них. И кто знает, попадет ли она после Америки в подобный банк? Про Виктора не сказала ни слова, но Шуре все было ясно. Она не стала комментировать, пусть делает, как хочет. Ей было не до них, заболел Дмитрий Иванович. Сначала вроде простуда, поила малиной, делала горчичники, и, казалось, ничего серьезного. Но он, уверяя, что совершенно здоров, поехал по делам в Академию, и на следующий день поднялась температура. Дмитрий Иванович вызывать врача не хотел, говорил, что все ерунда, продуло где-то на сквозняке, и Шура опять лечила его домашними средствами. Но на следующий день жар усилился, пришлось вызывать «Скорую». Оказалось воспаление легких, и его забрали в больницу. Шура три дня провела, не отходя от мужа. Врач уговаривал поехать домой, никакой опасности нет, но она и слушать не хотела. Дмитрий Иванович сразу осунулся, лежал бледный, слабый, с капельницей – у Шуры сердце разрывалось от жалости. Ольга Николаевна привозила еду, и она кормила мужа с ложечки.

Через три дня Дмитрий Иванович начал улыбаться, шутить и уговаривать Шуру ехать домой, отдохнуть. Она действительно еле двигалась, а от неудобного спанья в кресле болела спина. Шура договорилась, что мама посидит в больнице до вечера, а с мужа взяла слово, что он съест все, что принесла Ольга Николаевна. Через две недели Дмитрия Ивановича выписали, и они уехали на дачу. Врач рекомендовал свежий воздух и покой. С работы Шура ушла, чтобы ухаживать за мужем. Те три дня у его постели, когда она видела его слабость и беспомощность, поселили в ее душе страх. Она боялась потерять его. Как-то вдруг стало видно, что он постарел. Вспомнила, что активный и легкий на подъем муж уже давно не совершает долгих прогулок. В Москве они перестали ходить в Нескучный сад, гуляли только по набережной, а на даче он больше сидел на террасе или гулял с ней по поселку. А ведь еще пару лет назад они шли берегом Москвы-реки три, четыре километра, и он не уставал. Их интимные отношения после болезни как-то незаметно прекратились. Сначала это радовало Шуру, но потом стало пугать. Значит, действительно силы Дмитрия Ивановича уменьшаются. До этого воспаления легких муж ни на что не жаловался. Давление поднималось, и он регулярно пил таблетки, а так был вполне здоров. Но после болезни стал заметно сдавать. Похудел, ел мало, без аппетита. Шура изобретала разные блюда, чтобы было вкуснее, красиво накрывала на стол, зажигала свечи… Дмитрий Иванович был эстетом, любил красоту во всем. Он восхищался ее кулинарными талантами, целовал руку, но видно было, что ел, чтобы не обидеть Шуру.

Постепенно его здоровье восстановилось, он стал два-три раза в неделю ездить в институт, работал дома с редактором, делал поправки, писал статьи. Как-то сказал Шуре, что решил передать картины Пушкинскому музею сейчас. Конечно, жаль будет видеть пустые места на стенах, но все-таки лучше отдать и не волноваться больше об их сохранности. Хотя квартира на охране и в подъезде консьерж, но они подолгу живут на даче, ему будет спокойнее, если коллекцию увезут. Шуре тоже было жаль прекрасных работ, она привыкла, просыпаясь, видеть буйство красок Сарьяна, нежные полевые цветы Кончаловского, пейзажи Юона… Но, конечно, спокойнее, когда все эти картины будут в музее. А у них останется еще достаточно рисунков, акварелей, гравюр, которые можно развесить на освободившиеся стены. Нелька только вздохнула и развела руками, таких чудаков уж наверно не осталось… Чтобы такие ценности дарить государству? Неужели Шурке не обидно? Оленька тоже по-сожалела, так красиво было! А сейчас как-то пусто, как будто что-то хорошее ушло… Действительно, первое время было непривычно, и Шура замечала грусть в глазах мужа, когда его взгляд задерживался на стенах.

Наступило лето, они переехали на дачу, решив пожить там до осени. Если Дмитрию Ивановичу нужно будет приехать в город, Шура сама его отвезет. Это лето было тихим и спокойным… Муж чувствовал себя прекрасно, ходил с ней в лес, к реке, вечерами разжигал камин, и они долго сидели, разговаривая. Шура часто вспоминала безмятежность и гармонию этого лета. Как будто прощальный подарок.

Как-то после прогулки у Дмитрия Ивановича разболелась нога. Может, оступился, а может, от долгой ходьбы. Ни ушиба, ни вывиха, так что-то… На следующий день он гулять не пошел, и Шура тоже осталась дома. У садила его в кресло, поставила скамеечку, чтобы он поудобнее устроил больную ногу. Предложила съездить в Звенигород к врачу, но муж посмеялся: с чем ехать? От усталости побаливает нога? Ерунда, завтра все пройдет. Сегодня посидит, а завтра пойдут гулять. Ольга Николаевна посоветовала мазь, и Шура решила съездить в аптеку. Все равно надо маму отвезти на станцию. Ольга Николаевна собиралась после обеда в Москву. Заплатить за квартиру и вообще посмотреть, как там. Хоть пыль протереть, два месяца не была. Так и решили, Шура привезет мазь, намажут ногу а если до завтра не пройдет, то поедут к врачу. Пусть сидит спокойно, она через час вернется. Дмитрий Иванович шутливо отдал честь, слушаюсь! Шура поцеловала его и уехала. Отвезла маму на станцию, посадила в электричку, супермаркет, аптека…

Прошло часа два. Когда она заехала во двор, Дмитрия Ивановича в кресле не было. И хорошо, к вечеру становилось прохладно, все-таки конец августа. Шура выгрузила продукты, торопясь занести в дом, пока муж не увидел и не кинулся помогать. Отнесла на кухню, взяла из сумки мазь и пошла к нему. В кабинете его не оказалось. Подумала, что решил прилечь и пошел без нее на второй этаж, не дождался… Заглянула на всякий случай в гостиную и увидела его лежащим на полу. Шура подбежала и попыталась поднять, чтобы дотащить до дивана, но у нее ничего не получилось. А он был как будто без сознания. Она трясла его: «Дима, Димочка, что с тобой? Где болит? Сердце, да? Сердце?» Но муж не реагировал, и Шура, путаясь в кнопках телефона, вызвала «Скорую». Потом села на пол, положила его голову себе на колени, стала осторожно гладить, тихонько и жалобно поскуливая, как щенок. Слезы лились, но она их не вытирала. Вдруг он зашевелился, приоткрыл глаза. Взгляд был такой, будто не узнавал ее.

– Димочка, родной мой, что с тобой? Сейчас, сейчас, потерпи. Сейчас врач приедет, потерпи, миленький…

– Попить, – едва слышно прошептал он, и Шура, осторожно положив его голову на ковер, бросилась на кухню.

Принесла воды и, подложив ему под голову диванную подушку, поднесла стакан к губам. Он сделал несколько глотков, закашлялся, и часть воды пролилась на рубашку. Закрыл глаза, и она опустила голову на подушку Через минуту он застонал, попытался повернуться, и его вырвало. Шура побежала в ванную, схватила полотенце и стала вытирать ему лицо. С улицы раздался шум машины и гудок. Она выбежала на крыльцо и отчаянно закричала:

– Ну, скорей же, скорей! Пожалуйста, помогите! Ему плохо!

Врач с чемоданчиком и санитар побежали к дому. Она плохо понимала, что делал врач, и все повторяла:

– Но он ведь не умрет, не умрет?

А врач спрашивал фамилию и возраст. «При чем здесь фамилия?» – не понимала Шура. Потом ехала в машине «Скорой помощи», держала его за руку и беззвучно плакала. Когда машина затормозила, Дмитрий Иванович открыл глаза, посмотрел на нее и попытался улыбнуться. Но лишь пошевелил губами, а потом вздохнул и внятно прошептал:

– Шурочка, как жаль…

Она почти бежала рядом с каталкой, держа его за руку, и говорила:

– Все хорошо, мы приехали. Сейчас, миленький мой, хороший, потерпи чуть-чуть.

Он смотрел на нее молча, глаза у него были больные и грустные, а лицо усталое…

Потом ей сказали, что дальше нельзя, пусть ждет здесь, и увезли каталку за дверь. Шура села на стул и застыла. Прошло немного времени, и из дверей вышел врач. Другой, не тот, что приезжал на дачу. Назвал фамилию, она встала… Никого кроме нее в коридоре не было.

– Мне очень жаль. Ваш отец умер. Ничего нельзя было сделать. Скорее всего, тромб. Примите мои соболезнования.

Шура тихо смотрела на него. Какой отец? Чей? Он что-то путает, Дима жив…

– Вы что-то путаете, этого не может быть. Он был совершенно здоров, только нога… Вчера заболела нога… мы гуляли.

– Сожалею, – повторил врач. – Это тромб, все очень быстро. Посидите, сейчас придет сестра, – и ушел за дверь.

Шура села на стул. Через минуту вышла женщина со стаканом воды.

– Выпейте, милая, вам будет легче, – участливо сказала она.

Шура послушно выпила. Вода была горькой.

– Завтра приезжайте за справкой. После двенадцати. Вы одна? Давайте я вас провожу – и, осторожно поддерживая, повела Шуру к выходу.

На улице Шура подумала, что никакая справка ей не нужна. Зачем ей справка? Ей нужен Дима. Какая глупость! При чем здесь какой-то тромб? У него просто болела нога. И вдруг, как молния, вспыхнула мысль, что на до было вчера ехать к врачу. Она даже услышала чей-то незнакомый голос: «Вчера надо было ехать к врачу». Может, это говорил врач «Скорой»? Значит, это она виновата? Зачем послушала Диму? Вечно он шутит… Шура шла по улице и не понимала, что ей дальше делать. Кому-то надо звонить? Но кому? Вспомнила, что выбежала из дома вслед за носилками и села в машину с Димой. Сумки у нее не было. Сумка-то на кухне осталась. Ни телефона, ни денег. Остановила такси и приехала на дачу Ворота и дверь в дом распахнуты настежь. Зашла на кухню, вынесла таксисту деньги, и он уехал. Закрыла ворота и пошла в дом. В гостиной увидела грязное полотенце на полу и поняла, что врач не напутал. Димы больше нет. А та справка, это, наверно, справка, что его больше нет, он умер, и она опять осталась одна. Захотелось лечь и ни о чем не дума ть. Но надо было кому-то звонить, что-то делать… Сейчас уже вечер, может, завтра? Но понимала, что звонить нужно сегодня, сейчас, а потом уже лечь. Открыла большую записную книжку у Димы на столе, нашла домашний телефон его близкого друга. Он и его жена часто бывали у них, они относились к Шуре доброжелательно, надо им сказать. Наверно, они знают, что надо делать.

Подошла к телефону жена, Шура сказала, что Дмитрий Иванович умер. Она ахнула, стала что-то говорить, потом закричала: «Толя, Толя!» Трубку взял Толя, и Шура повторила, что Дима умер сейчас в больнице от тромба. Она не знает, почему от тромба, у него вчера заболела нога, просто долго гуляли, а они не слушают ее и говорят, что за справкой надо приехать завтра. Но она так и не поняла, что же с Димой. Врач был странный, ей кажется, он что-то перепутал. Сказал, что ее отец умер, а у нее никакого отца нет. Наверно, надо позвонить и узнать, с ней почему-то не хотят разговаривать. Врач вообще ушел, сказал, что сожалеет, а медсестра дала ей какой-то горькой воды и вывела на улицу. И еще сказала про справку.

– В какой он больнице, Шурочка? Я сейчас туда позвоню.

– Ой, спасибо. В Звенигороде, мы же на даче, – стараясь четко выговаривать слова, ответила она.

– Шура, вы в порядке? Вы на даче? С вами есть кто-нибудь?

– Я на даче. Не знаю, что делать дальше. Наверно, надо кому-нибудь сообщить? Но я не знаю кому И я не понимаю про эту справку. Зачем она мне?

– Шурочка, дорогая, успокойтесь. Забудьте про справку. Никому не надо звонить. Я сам позвоню всем, кому нужно. Вы отдыхайте. Завтра утром мы приедем на дачу. Сейчас я буду звонить в больницу. Мы сами все устроим завтра. Вы поняли меня? Сейчас я позвоню, и вам помогут. Вы успокойтесь, Шурочка, хорошо? Не думайте ни о чем. Сейчас я позвоню соседям. А мы приедем завтра утром, Шурочка, понимаете, утром, и ни о чем не беспокойтесь, обещаете?

Шура положила трубку и заплакала. Больше никому звонить не будет. Может, это вообще ошибка. Анатолий Петрович позвонит в больницу и все узнает. Раздался звонок в дверь. Кто это? Из Москвы нельзя приехать так быстро, они же только что поговорили. Или это было давно? Что-то она все путает… Тяжело передвигая ноги, Шура пошла открывать. На пороге стояли соседи, профессор с женой, они дружили с Димой… Жену, кажется, звали Ниной, а он… нет, не вспомнить сейчас… Шуру поили чаем, чем-то кормили, потом капали в стакан валокордин, и она опять пила горькую воду. Все время звонил телефон, и профессор отвечал. Шура не слышала, что он говорил, только удивлялась, кто это так часто звонит. Потом профессорша увела ее спать.

Утром она проснулась от телефонного звонка. И эти звонки раздавались бесконечно. Звонили знакомые и незнакомые люди и выражали соболезнование. Только она опускала трубку, как вновь раздавался звонок. Пришли профессор с женой и еще какие-то соседи, с ними они здоровались, когда гуляли. Но Дима-то, наверно, их хорошо знал. Потом приехал Анатолий Петрович с женой Ниной. Шура сразу вспомнила, что Нина – это она, а профессоршу зовут Валентина Семеновна. Как это она забыла? Дом наполнился людьми. Кто-то спросил, где вдова. Шура поняла, что вдова – это она. Значит, Дима умер. Она безучастно сидела с профессоршей и Ниной. Потом вспомнила про справку, надо ехать в больницу. Нина успокоила, ничего не надо, все уже сделали, создана комиссия, есть распорядитель, ей ни о чем не надо думать. Скоро они поедут в город, Шурочка поедет с ними. Похороны послезавтра. Ее машину отгонит в город Миша, пусть она даст ключи и техпаспорт. Шура не знала, кто такой Миша, но Нине видней. Ключи на столе в кухне, кажется… Да, в кухне…

В машине Анатолий Петрович сказал, что они зайдут к ней. В столе у Димы конверт с его распоряжениями относительно похорон. Шура удивилась, какие могут быть распоряжения? Он же не собирался умирать. Зачем ему было что-то писать? И он ей ничего не говорил… Анатолий Петрович вздохнул.

– Вы, Шурочка, молодая женщина, а в нашем возрасте уже приходится задумываться об этом. И оставлять б лизким пожелания, если они есть. Дима мне давно сказал про этот конверт. Хотя я и так знаю, что он хотел быть похоронен рядом с Ваней и Верой на Востряковском. Но там документы на участок, а они нужны для захоронения.

Еще Анатолий Петрович рассказал, что причиной смерти явился оторвавшийся тромб, закупоривший легочную артерию. К сожалению, тромб такого размера смертельно опасен, и тромбоэмболия протекает молниеносно. Смерть наступает очень быстро. Врачи ничего не успели сделать. Шура слушала и понимала, что это все. Димы больше нет. А есть могила Вани и Веры. Послезавтра там похоронят ее мужа. Она знала, что все эти годы он ездил на кладбище, но ее никогда не звал. Теперь она будет ездить к ним, к Ване, Вере и Димочке, вбирать, сажать цветы, ставить свечи и вспоминать. Никого у Димы, кроме нее, не осталось, значит, она должна ухаживать за их могилами.

В конверте оказалась записка, он писал, ще и как хочет быть похоронен. И удостоверение на участок №… Еще копия завещания – «…Все мое имущество, в чем бы таковое ни заключалось и где бы оно ни находилось, я завещаю Леонтьевой Александре Сергеевне…»

Больше Шура участия ни в чем не принимала. Старалась не плакать, знала, что многие из присутствующих не поверят ее слезам. Да и не хотелось плакать, она была в каком-то отупении. Плакали Ольга Николаевна и Оленька. А она вспоминала почему-то похороны Виктора Ильича. Его не отпевали, а Диму отпели. И так красиво звучали голоса певчих… Подумала, что хорошие люди почему-то долго не живут. Диме шестьдесят восемь, а свекор вообще в шестьдесят один год умер. Несправедливо. На кладбище к ней подходили, выражали соболезнование. Шура молча кивала, устала… Смотрела на могилы незнакомых Вани и Веры Леонтьевых. Бедный мальчик! Всего два дцать лет прожил на свете. Бедная Вера! И она, Шура, тоже бедная… Теперь они родственники.

Наконец все закончилось. Похороны, поминки, речи, люди, прошли девять дней и сорок… Шура привыкла к мысли, что Дмитрия Ивановича больше нет, но не знала, как ей жить одной. Часто ездила на кладбище, убирала увядшие цветы. Цветов приносили много, и не хотелось, чтобы был неряшливый вид, Дима не любил.

Она вспоминала тот день, как держала его за руку в машине и говорила, говорила, так ласково и нежно называя мужа. А он открыл глаза, посмотрел на нее и сказал: «Шурочка, как жаль…» И смотрел на нее, пока его не увезли за дверь. Там он и умер, без нее. «Шурочка, как жаль…» Что жаль? О чем он жалел? Понимал, что умирает? Или жаль, что она так редко называла его Димочкой и говорила так мало нежных слов? Почему она всегда была так стеснительна и сдержанна? Долго не могла называть его Димой, а уж Димочкой только в тот, последний день. Почему? Какого-то Олега называла тысячью слов, что только не придумывала… А кто он такой? Просто бабник, изменяющий жене. Ловец молоденьких дурочек, совершенно ему ненужных. Никогда не любил ее, ни одного дня. Просто пользовался, не пропуская ни одной хорошенькой аспиранточки. Бог его наказал, такой противный стал, лысый, пузатый. Фу! Димочка рядом с ним выглядел куда лучше, моложе, стройнее… На похоронах она видела его и жену, Инну. Они подходили, что-то там выражали, ей было не до них… Что ей делать без Димы? Такая пустота…

Мама жила с ней, не хотела оставлять одну. Съездили на дачу, там все осталось, как в тот день. Убрались, выбросили испорченные продукты, поплакали… Столько хороших дней прожито здесь. Поехали в монастырь, помолились. А что дальше? Вернуться на работу? Не хотелось, как-то пусто и грустно. Наступила зима. На кладбище до весны ездить не нужно, снег все закрыл. Чисто, красиво… Новый год без Димы. Опять одна. Восемь лет встречала с ним, он любил праздники… Всег да было весело, красиво, подарки…

Но к Новому году неожиданный подарок ей сделала Оленька. Приехала советоваться, она беременна. Работает всего полтора года, работа перспективная, и она на хорошем счету у начальства. Но рождение детей, декреты и все, связанное с младенцами, у них не приветствуется. Ну, не официально, конечно, а так, негласное правило. В общем, молодые матери с часто болеющими детишками на той должности, что занимает она… Увы, можно не сомневаться, что карьера ее закончена. Вверх она уже не пойдет, а если часто будет брать бюллетень по уходу за ребенком, то и сократят при первом удобном случае. Или ребенок, или карьера. У нее надежда только на маму и бабушку. Иначе, как это ни ужасно, ей придется сделать аборт. Виктор говорит, что они пока не могут позволить себе детей, но ей так хочется этого малыша. Шура обняла дочку.

– Дурочка ты моя. Какой аборт? С ума сошла? Я тоже на третьем курсе не могла себе позволить ребенка, но твой отец и думать запретил об аборте. И ничего, справились. Мне все помогали. Тетя Надя, мама, няня была… Дедушка и бабушка твои помогали… Слава Богу вырастили. А если бы твой папа сказал тогда, что мы не можем себе позволить?

Представляешь, какой ужас! Не было бы тебя, моей красавицы любимой. Ты только роди, Оленька, никого не слушай, а мы с бабушкой заберем малыша на дачу и будем растить. Никаких хлопот у тебя не будет Даже не думай ни о чем. Делай свою карьеру.

– А я? Я тоже хочу растить своего малыша, – и она заплакала.

– Смешная ты! Ну что ревешь? Конечно, и ты будешь, как он без мамы? Но в свободное время, если тебе так дорога твоя карьера. Когда родится наш принц?

– Или принцесса, – засмеялась дочь. – В конце июля, наверно.

– Вот и хорошо. Прямо к твоему дню рождения. Летние детки самые здоровые. Виктору своему скажи, что это его никак не коснется, пусть успокоится.

– Ну, мамочка, зачем ты так? Он тоже будет очень рад, просто за меня беспокоится. За мою карьеру знает, как для меня важна работа.

«Еще бы ему не волноваться о твоей карьере! И о твоей хорошей зарплате, на которую он живет!» – подумала Шура, но вслух сказала:

– Ну и замечательно, бабушку обрадуем. А ты папе позвони, пусть готовится стать дедом. Вот бы Дима обрадовался…

– Не надо, мамочка, не плачь. Жалко очень, но что поделаешь. Зато у тебя внук или внучка появится. Ты кого больше хочешь?

– А ты?

– Да мне все равно. Но девочку лучше, правда?

– Конечно, лучше. Мальчишки хулиганят, не справимся, а с девочкой хорошо.

Оленька сказала, что будет молча ть на работе до последнего, а потом клятвенно заверит начальство, что у нее есть кому сидеть с ребенком. Даже декрет не будет брать до самого крайнего срока. Шура запротестовала, как это до крайнего? Нет, хотя бы за месяц обязана уйти, черт с ней, с этой работой. Не хватало из-за нее рисковать ребенком!

Следующим летом родилась девочка Ксения, Ксюша. Ради этого было заключено некое перемирие с зятем. Девочка жила на даче, и Оленька с Виктором приезжали в пятницу к вечеру, а в понедельник рано утром уезжали. Шура старательно скрывала свою неприязнь ради дочери и внучки. Пришлось отдать им свою старенькую «хонду», иначе на дорогу тратилось слишком много времени. Ненавистный зять с удовольствием уселся за руль, машина была хоть и не новая, но в прекрасном состоянии. Шура ездила мало и всегда следила за ней. Но жить на даче с ребенком без машины тоже было неудобно. На до было возить малышку к врачу, надо на рынок и в магазины… и она купила себе небольшую «тойоту». Когда деньги, лежавшие на счету, подошли к концу, Шура сдала квартиру. Продавать что-то из коллекции не хотелось: пусть пока все остается, жаль расставаться. Раз они решили жить на даче, имело смысл сдать квартиру. Цены на такие квартиры были фантастическими.

Почти два месяца Шура собирала и перебирала вещи, которые хотела увезти на дачу. Всю большую библиотеку Дмитрия Ивановича, редкие книги по генетике, биологии и физиологии, все его бумаги, заметки, черновики забрали в институт, которым он руководил. А литературу светскую, как называл муж, книги по истории и археологии Шура перевезла на дачу. А потом решила увезти весь кабинет мужа. Не хотелось, чтобы кто-то пользовался его большим старинным столом, креслом, даже диваном, на котором он часто отдыхал. Оставила пустую комнату, пусть жильцы сами устроят себе что они хотят. Долго думала, как быть с оставшейся коллекцией. Хотя никто из домашних не представлял истинной ценности всех этих карандашных рисунков Чекрыгина, Леонида Пастернака; акварелей, графики и плакатов Остроумовой-Лебедевой, Лисицкого; не знали о Лансере и Грабаре; но везти работы на дачу все же было рискованно. Родные и знакомые были уверены, что настоящие ценности переданы в музей, а на стенах висят обычные картинки и гравюры. Но были в Москве коллекционеры и специалисты, которые прекрасно знали всю коллекцию отца академика и ценность каждого рисунка до рубля. Дмитрий Иванович время от времени продавал работы и, конечно, был связан с такими людьми. Они подыскивали покупателя или забирали на аукцион, а иногда сами уговаривали его продать ту или иную вещь, когда у них появлялся хороший клиент. Разумеется, все они были порядочными людьми, далекими от всякой уголовщины, но слухи, помимо их желания, мог ли дойти до других, представляющих реальную угрозу. И об этом ей много раз говорил муж.

В конце концов Шура отвезла большие папки в мамину однокомнатную квартиру и просто положила на шкаф, в надежде, что грабители, которые залезут в такую скромную квартиру, и внимания не обратят на какие-то там папки с рисунками и старыми плакатами. А все, что было на стенах, развесила на даче. Поменяла систему сигнализации на более современную и добавила тревожную кнопку. Вообще с недавних пор поселок серьезно охранялся. Шлагбаум, охрана у ворот. Многие наследники, да и сами профессора и академики продавали часть своих громадных участков. Земля здесь была дорогая, и покупали ее люди богатые. Строили особняки, на фоне которых их двухэтажные домики выглядели весьма скромно. Новые владельцы и устроили все эти новшества с охраной и въездом по пропускам. Так что попасть на территорию поселка было не так просто. К весне, сдав квартиру, Шура с Ольгой Николаевной стали постоянно жить на даче, ожидая появления внучки. А с рождением Ксюши их жизнь наполнилась радостными хлопотами.

Шура повеселела, о Дмитрии Ивановиче вспоминала с нежной грустью, но вспоминала часто. Странно, но при жизни он не вызывал у нее такой нежности и такого преклонения. Она любила его заботливой родственной любовью, уважала и признавала его превосходство. Все, что он делал, считала правильным и никогда не спорила с ним. Иногда муж бывал не в духе, делал ей замечания, был недоволен и Шура чуть-чуть робела и спешила исправить свою оплошность, но всегда считала, что он прав. После его смерти ей вспоминалось только хорошее, и это хорошее она возвела в степень, и к концу первого года вдовства у нее возник образ абсолютно непогрешимого, совершенно необыкновенного любимого человека.

Образ Олега, который долгие годы занимал пьедестал, померк и рассыпался после встречи на юбилее. Она была так разочарована, увидев его, что и сама засомневалась: о ком она так страдала все эти годы? Пьедестал оказался пуст, и его занял другой – горячо любимый и безвременно ушедший Дима. Очевидно, Шуре нужно было заполнять свое одиночество воспоминаниями о ком-то потерянном, но любимом. И если воспоминания об Олеге бросали ее в жар, в дрожь, были тайными, запретными и приносили только боль, то, думая о Диме, она ощущала тепло и печаль. Но печаль была легкой и благодарной. Ей приятно было вспоминать о нем и делиться этими воспоминаниями с мамой, Нелькой, двоюродной сестрой. Шура свято чтила его память, молилась о нем, заказывала панихиды, часто ездила на кладбище. Когда-то она все это не очень любила, редко бывала на могиле отца и без мамы никогда бы ее не нашла. Но свой, чисто убранный, засаженный цветами участок на Востряковском кладбище Шура любила и даже немного гордилась тем, как красиво у ее близких. Незнакомые Ваня и Вера стали родственниками, ведь у них кроме Шуры никого не было. К годовщине смерти мужа готовилась, волновалась – успеют ли установить памятник? И радовалась, что все успели и Диме это приятно.

Его родители были похоронены в Петербурге, в фамильном склепе, куда он поставил урны. Два раза Шура была там вместе с мужем и удивлялась, как красив и ухожен закрытый мрамором участок. За всем следила администрация, все-таки памятники старины. Но Шура всегда писала их имена в поминальных записках вместе с остальными. И свечи ставила. Раз нет Димы, то это надо делать ей. Все это доставляло ей какую-то светлую радость. И у нее уже не было боли и тоски, как в первое время. Только благодарность и нежность.

Почти все время было заполнено Ксюшей. Первый зуб, первое слово, первый неуверенный шажок. Любимые игрушки и книжки. И легкая ревность – как она бежит навстречу Оленьке и какое у нее счастливое личико! А ведь та проводит с ней лишь два дня в неделю, ну, и отпуск, конечно. Наверно, для каждого ребенка мама – самое главное. Но Шура знала, уедет Оля и опять две бабушки станут любимыми. Ксюша была веселым ребенком и никогда не плакала, прощаясь с мамой. Вообще с ней было легко, ютя она не была тихой и послушной, как Оленька в детстве. Но Шура радовалась активному и радостному характеру внучки. Слава Богу не в них. Но и не в папашу у того характер мерзкий.

Зять появлялся нечасто, Оля приезжала одна. Наверно, все у них было не так хорошо, но дочка молчала. В ЗАГС они не пошли даже после рождения Ксюши. Это Шуру не беспокоило, наоборот, – может, он исчезнет в один прекрасный день! Вот уж действительно будет счастливый день! Оленька была несчастна, и это бросалось в глаза. Он ездил отдыхать один, не желая сидеть на даче с собственным ребенком. Где работал и чем занимался, Шура не знала, хотя Оля говорила, что он что-то пишет и где-то подрабатывает. Но Шура не верила. Писатель! Собрание сочинений можно было за эти годы написать… Была уверена, что этот негодяй берет деньги у Оли. Конечно, негодяй. И это стало его именем. Про себя, конечно, не вслух, чтобы не обижать Оленьку. Так было обидно за нее! Зарабатывала Оля очень хорошо, но им всегда не хватало, и она просила у Шуры. Приходилось давать, а что делать? Все это было неприятно и непонятно, когда закончится.

Ксюше исполнилось три года, и ее отдали в детский садик. Теперь она жила на Комсомольском, а Шура и Ольга Николаевна скучали. Оленька, конечно, уставала и всегда торопилась с работы, чтобы забрать дочку, но хотела жить с Ксюшей. Да и в садик надо ходить, что сидеть одной на даче? Все правильно, но Шура переживала, привыкла к девочке, весь день был занят ею, а что делать сейчас? Куда девать время?

Мама и Оленька уговаривали съездить отдохнуть. Столько лет не была на море, пусть поедет, отвлечется.

Она поехала на Майорку. И гуляя по берегу, дошла до Сон Вери. Думала, это рай, мечта, здесь все счастливы с утра до вечера… Но Шуре и здесь не удалось получить кусочек своего маленького женского счастья.

Ей казалось, что Карлос, спокойный, немногословный, с чуть печальной улыбкой, одинокий, как и она, – это ее наконец обретенное убежище. На маленьком острове, в заросшем цветами поселке она нашла свой островок спасения от одиночества.

Первый год все было хорошо. Осенью они путешествовали по Испании и оба получали удовольствие. Оказывается, Карлос тоже впервые был во многих местах. Зимой вернулись на Майорку, и Шура принялась устраивать дом. Делала это с удовольствием, и Карлосу нравилось все, что у нее получалось. Это она оборудовала верхнюю террасу и та стала самым ее любимым местом. Через месяц дом было не узнать, везде чувствовалась Шурина умелая рука. В феврале приехала Ольга Николаевна, и ей тоже нравился этот райский уголок. Она с удовольствием гуляла по набережной и часами сидела на верхней террасе, наслаждаясь видом и воздухом. Карлос был приветлив, возил их на экскурсии по острову, хотел, чтобы Ольга Николаевна посмотрела самое интересное. Часто приглашал в разные ресторанчики, мама спешила отказаться, но он настаивал, уговаривал, и она соглашалась. Для Ольги Николаевны, которая никог да нигде не была, эта поездка была сказочным путешествием, и она восторгалась всем. Перед отъездом Карлос подарил ей красивую нитку жемчуга и такие же серьги. «Традиционный сувенир с Майорки», – пошутил он, приведя Ольгу Николаевну в смятение. Ничего себе сувенир!

Шура была благодарна ему за все. Проводив маму занялась подготовкой к сезону. Вернее, Карлос занялся активно, а Шура поддерживала его морально, выслушивая и сочувствуя. Советовала что-то по части интерьера, и он внимательно слушал, соглашаясь. Да, хорошо бы поменять то и это, сделать красивые занавески и покрывала в номерах, заказать новый тент для террасы ресторана и, конечно, поменять систему кондиционирования. Тогда можно было бы претендовать на четыре звезды, а это уже совсем другие расценки на номера. Но где взять деньги? Он давно думает над этим, но того, что отель дает сейчас, недостаточно для таких серьезных изменений, а с кредитом связываться рискованно. Нужно не меньше миллиона евро. Шура подумала про коллекцию, вряд ли там миллион. Хотя возможно и больше, если не торопиться. Но это процесс долгий, а вот квартира на Фрунзенской – совсем другое дело. Она посоветовалась с Ветой. Подруга идею одобрила, конечно, вложить деньги в отель на Майорке – дело выгодное. Только надо правильно оформить договор о партнерстве, определить ее долю. Здесь всем занимаются нотариусы. Шура пожала плечами, что она в этом понимает? Но Карлос, наверно, разбирается, они же одна семья, не будет он ее обманывать. Вета согласилась, Карлос действительно приличный парень и Шурочку любит.

Когда она сказала мужу, что может продать свою квартиру и вложить эти деньги в отель, Карлос даже растерялся. Как? Шурочка же сдает квартиру, помогает маме и дочке! Отель, конечно, приносит хороший доход, а после реконструкции он еще возрастет, но это не сразу а только со следующего сезона. Ну и что, пусть со следующего. Все равно надо что-то менять. Аренда – дело хлопотное. Раньше она жила рядом и в любой момент могла подъехать, если возникала проблема. А там постоянно что-то происходит. То протечка, то поломка, недавно соседи сверху залили, жильцы уезжают – надо искать новых, новый договор… Сейчас всем этим заниматься некому. Маме уже не по силам, а Оля целый день на работе и ребенок, у нее вообще ни на что времени не остается. Вот она и подумала вложить в отель. Он хорошо знает отельный бизнес, занимается этим основательно, сам все контролирует, так что доход гарантирован. Ей кажется, что это лучше, чем аренда в Москве. Карлос обрадовался, стал уверять, что она не пожалеет, со временем будет получать больше, чем от аренды. И никаких хлопот для нее. Конечно, они все оформят юридически, деньги – вещь серьезная. Спросил, удастся ли Шурочке до осени продать квартиру и перевести деньги. Ну да, она думает, что за пару месяцев все можно сделать. Надо уже сейчас предупредить жильцов о расторжении договора. И тогда через месяц можно выставлять на продажу. Какая же Шурочка умница! Какой подарок судьбы! А он костьми ляжет, но за зиму сделает ремонт! Шура посмеялась – не надо, без фанатизма, пожалуйста. Когда будет, тогда и ладно.

В Москве сделка состоялась быстро. Четырехкомнатная квартира в сталинском доме, да еще в таком месте, ценилась дорого, и желающих оказалось много. Полтора миллиона долларов и никакого налога. Шура получила эту квартиру в наследство пять лет назад, поэтому ничего платить не должна. Все складывалось удачно. У нее есть счет в Испании, и она может официально перевести деньги.

Оленька и мама не возражали. Если выгоднее вложить в отель, пусть она так и сделает. Кому здесь заниматься арендой? Нелька же устроила целый допрос, как Шура оформит и какие права на отель у нее будут? Это же ее, Шурин, верный кусок хлеба до конца жизни! Она все как следует обдумала? Карл оса-то знает без году неделю… У него ведь дети есть, наследники. Не получится так, что Шурку без всего оставят? Мало ли что с Карлосом может случиться? Да нет, дай ему Бог здоровья, но вдруг… Да, волнуется, потому что хорошо знает, какая Шурка рохля, только ленивый не обманет…

Больше месяца она просидела на даче, пока регистрировался договор. За это время освободила квартиру и, конечно, побыла с Ксюшей. Девочка выросла, с восторгом рассказывала о своих друзьях и жалела, что садик закрылся до осени. Вообще Шурин приезд оказался кстати, отпуск у Оленьки только с августа, и сидеть с Ксюшей кроме Ольги Николаевны было некому. А оставлять их одних на даче Оля боялась, у бабушки и давление скачет и сердце побаливает… Очевидно, предложить отцу посидеть с ребенком ей и в голову не приходило. К тому же выяснилось, что его вообще нет в Москве. У ехал к каким-то друзьям, купившим дом в Крыму, и там работает над большим романом. Шура только усмехнулась, слушая дочку. Писатель-фантаст… Какой там роман? Только если с какой-нибудь бабой. В том, что Негодяй изменяет дочери, Шура была уверена. Только не понимала, почему Оля так долго пребывает в состоянии слепой влюбленности. Чем он так околдовал ее? Она расстраивалась, переживала за Оленьку ну почему ей так не повезло? Хорошенькая, умница, так многого добилась в своей работе… Неужели кроме этого ничтожества никого вокруг нет? Но с дочерью на эту тему не говорила, бесполезно… Начнет защищать Негодяя, будет плакать… Да и Ольга Николаевна просила не заводить разговоров о Викторе, девочка и так страдает, зачем еще мучить… До конца июля Шура оставалась на даче с мамой и внучкой, решив будущим летом взять Ксюшу в Сон Вери на все лето. А Оленька приедет в августе и заберет ее. Жаль, что в этом году не получилось из-за всей этой возни с квартирой.

В начале августа, переведя деньги, Шура вернулась в Сон Вери. Карл ос обрадовался, он скучал… Нет, два месяца – это слишком долго! Пусть лучше Шурочкины родные приезжают к ним. Она смеялась, когда ему скучать? Уходит в шесть утра, а возвращается вечером. Нет-нет, днем еще ничего, крутится на работе, но ночью ужасно одиноко… И целовал ее. И Шуре было приятно, что он скучает, ждет… Всю неделю Карлос приходил домой днем, пока в отеле было затишье, и они устраивали сиесту Несмотря на свои пятьдесят пять, он был нетерпеливым и опытным партнером.

А через неделю приехали его дочери с мужьями и детьми. Шура волновалась, Карлос до вечера на работе, и ей предстояла роль гостеприимной хозяйки. Раньше они сами хозяйничали, как умели, а теперь в доме появилась жена, мачеха. Хотелось, чтобы им все понравилось, и она продуманно устраивала комнаты гостям. Постелила самое красивое белье, новые полотенца. В гостевых ванных разложила все до мелочей. Вымыла и без того чистый дом, поставила везде цветы, купила детям игрушки и приготовила испанский обед под руководством Веты.

Карл ос удивлялся и шутил, что напрасно она так старается. Вот увидит, какой испанский сумасшедший дом начнется, когда приедут двое маленьких разбойников со своими родителями. От Шуриного уюта не останется и следа. Мальчишки все перевернут вверх дном.

Так оно и оказалось. Дом наполнился шумом, криком, беготней, постоянно что-то па дало, разбивалось. Мальчишки были хорошие, но и впрямь маленькие разбойники. Шуре не хотелось признавать, что они просто плохо воспитаны. Ее удивляло, почему родители никак не реагируют на их безобразия и не делают замечаний. Карлос по-прежнему уезжал в шесть утра и возвращался после девяти вечера. Первые дни заезжал домой днем, чтобы повозиться с мальчишками, но потом, видимо, устал и уже допоздна не появлялся. Шура без конца готовила, накрывала и убирала. Накормить такую ораву было непросто. Вета посоветовала не изощряться, а просто на тушить побольше мяса с овощами в большой кастрюле, чтобы хватило на два дня, а детям почаще делать спагетти с соусом. Все дети обожают макароны и испанские – не исключение. А утром большую сковородку яичницы с помидорами и ветчиной или омлет. И натолкать в холодильник всяких йогуртов, сыров, пудингов и колбас – пусть выбирают. А эти утренние безобразия с оладушками, блинчиками и сырниками надо прекратить. Вечером мужики пусть мясо и рыбу грилят, самое милое дело. Миску салата им настругать, и пусть сами возятся с грилем хоть до ночи. Хорошо еще, что таскать Шуре не нужно, Карлос все привозит.

Карлос действительно привозил продукты. Он все равно каждое утро получал для отеля. Просто стал больше заказывать и привозил мясо, кур, кроликов, рыбу и целые ящики с фруктами и овощами. Шура бегала в супермаркет только по мелочам, но и этих мелочей набирался целый пакет, а то и два. Хлеб, молоко, яйца, печенье, шоколад, разные упаковки с йогуртами и творожками. Магазин был рядом, но все равно тащить по жаре и в горку было тяжело. Помощи никто не предлагал. Посуду после завтрака никто не убирал, даже если Шуры не было дома. Уходили на море до обеда, а она приводила дом в порядок. Посудомоечная и стиральная машины включались иногда и по два раза в день. Все бы ничего, все-таки гости, можно потерпеть три недели ра ди Карлоса. Но Шуре было обидно и странно, что ее никто ни разу не поблагодарил. Создавалось впечатление, что она домработница на зарплате. Обе дочери прекрасно знали русский, уехали из Москвы школьницами, но обращались к Шуре на испанском. И каждый раз делали удивленные лица, вроде бы забыв, что она не понимает, и тогда повторяли по-русски. В основном были просьбы, но звучалиони, как распоряжения. Не могла бы Алехандра погладить, дети просят сырники, завтра надо сварить овощной суп, пусть Алехандра не забудет купить шокола дное молоко детям, они любят. И это – Алехандра, такое сухое и непривычное, резало слух. И мальчишки целый день кричали: «Алехандра, дай то, сделай это!» – а видя, что она не понимает, смеялись и убегали. Мужья, зная, что Шура не говорит по-испански, никак к ней не обращались, просто не замечали. Бросят с утра «ола» и проходят мимо. Это у них означало «привет».

Вечерами, когда приходил Карлос, они собирались на нижней террасе, жарили мясо, пили вино и болтали по-испански до глубокой ночи. Шура накрывала на стол, делала салат и, посидев немного для приличия, уходила.

– Посиди еще, Шурочка, – просил Карлос.

– Устала, пойду, почитаю у себя.

– Бедная моя хозяюшка, ну ладно, иди. Я тоже скоро приду, устал. Мы все уберем, ты ложись.

Но, как правило, ничего не убирали. В лучшем случае складывали остатки мяса в холодильник. Карлос уходил спать, а они еще долго сидели внизу. Смеялись, смотрели телевизор. Дети бегали по дому, кричали и тоже не спали до глубокой ночи. Вета сказала, что в Испании это нормально. Днем – сиеста, а вечером орут допоздна. Шура и сама слышала этот детский крик из соседних домов и террас. Похоже было, что в Испании вообще не принято запрещать детям что-либо. Но наконец эта каторга закончилась, и гости уехали. Вообще все стихло, отдыхающие с детьми разъехались. Шура отмыла дом, перестирала все и стала опять наслаждаться жизнью.

С октября Карлос занялся ремонтом в отеле. В Мадрид в этот раз не поехали, не было времени, хотели закончить все к началу сезона. Шуру это обрадовало, родственниками она была сыта по горло. Потихоньку помогала Карлосу в выборе тканей, настольных ламп, цвета стен в номерах и холлах. Он пропадал в отеле до самого вечера, следил за работой, ездил по фирмам, заказывая то одно, то другое. Приезжал уставший и ложился спать. Шура жалела его и старалась приготовить что-нибудь вкусное на ужин. Их вечерние прогулки по набережной прекратились. Шура гуляла одна, иногда брала мопса, реже вытаскивала Ветку. Но подруга, накрутившись целый день с детьми и хозяйством, выходила, только если Аркаша был в отъезде. Мама приехать отказалась, какой из нее путешественник в семьдесят лет! Будет жда ть Шурочку дома, да и Оленьке надо иногда помочь, посидеть с Ксюшей. Шура уже поняла, что забрать внучку на три месяца не получится. Представить себе Оленьку и Ксюшу в компании родственников мужа она не могла. Мало того, что ее эксплуатируют, но еще и Олю заставят быть у них на побегушках. Нет, это не вариант. Дочке надо отдыхать, а в испанском сумасшедшем доме, как правильно заметил Карлос, это невозможно. Она попросила Олю оформить отпуск на июль с тем, чтобы в начале августа они уехали домой.

Карлос уставал, был взвинчен и раздражен. Шура успокаивала, нельзя же так себя изматывать, но он только отмахивался. Главное для него было успеть закончить все к открытию сезона. Все номера забронированы с начала мая, и подвести своих постоянных туропера торов из немецких агентств он не мог. Шура предлагала свою помощь, но он пожимал плечами, чем она может помочь? Ну, нет так нет, и сразу после открытия отеля улетела в Москву. Побудет с мамой на даче хотя бы месяц, а в начале июня заберет Ксюшу и уедет. Внучка стала совсем большая, через год в школу пойдет. Она уже мечтала об этом и демонстрировала бабушке свое умение писать буквы и читать по слогам. Ксюша все понимала, рассказывала, что мама с папой часто ссорятся, папа обижает их, кричит и ругается, а мама плачет. Ольга Николаевна вздыхала, а у Шуры внутри все кипело от возмущения. Эх, был бы жив Дима, он бы поставил Негодяя на место. При нем тот все же держался в рамках. Пробовала осторожно поговорить с Олей, ребенок уже все замечает и понимает, надо об этом подумать, зачем травмировать Ксюшу. Дочка стала, как обычно, защищать Негодяя, говорить о вспыльчивости и неуравновешенности всех творческих людей, о том, как они ранимы и эмоциональны, их надо поддерживать, а не обижаться.

Шура не выдержала и спросила, о каком творчестве идет речь. Может, она что-то пропустила и Виктор наконец опубликовал какой-то шедевр? Оленька заплакала, и Шуре стало стыдно. Зачем еще и она мучает девочку этими бессмысленными разговорами? Раба любви. Вот это точно про ее несчастную дочку. Вспомнила Олега, она тоже была рабой своей любви к нему. Ничего не видела, наделяла его всеми мыслимыми достоинствами… Просто длилось не так долго, потому что она перестала быть ему нужна. Удобно, когда рядом хорошенькая, влюбленная аспиранточка. Потом будет следующая… Много лет Шура идеализировала свои отношения с Олегом. Уверяла себя, что у них была настоящая любовь, и даже оправдывала его, когда он так внезапно и жестоко бросил ее. Не мог обманывать жену, не мог разрушить семью, хотел, чтобы Шура начала новую жизнь, встретила кого-то и была счастлива. В глубине души знала, что это не так и Олег думал только о себе и поступал так, как ему удобно. Но боялась признаться в этом. А когда увидела его через пятнадцать лет, разочарование было так велико, что все встало на свои места. Была любовь, но только Шурина, а Олег с удовольствием пользовался ее любовью. Но он хотя бы не был альфонсом и ничтожеством. Его можно было любить не только за сексуальную привлекательность. А за что Оленька любит Негодяя? Наверно, в постели он и неплох, скорее всего, да, хотя она никогда не думала обсуждать эту тему с дочкой. Но кроме этого? Ведь десять лет почти… Оленька была ребенком, первый мужчина, старше, опытнее – все понятно. Но сейчас? Неужели это будет тянуться бесконечно и Оленька никогда не будет счастлива?

Эти мысли отравляли радость от приезда в Москву. Мама успокаивала, не нужно думать об этом, только себя расстраивать, насильно же не оторвешь Оленьку у них ребенок, может, все как-то образуется со временем. Шура соглашалась, ну что зря расстраиваться? Может, правда что-то изменится к лучшему?

На даче Ольга Николаевна повеселела, с удовольствием возилась с цветами, чувствовала себя хорошо, и Шуру это радовало. Сама она первым делом съездила на кладбище, убралась, посадила цветы, посидела тихонечко, вспоминая Диму. Мысленно попросила прощения, что не приходила на годовщину, да и в этом году не получится. Она там, в Сон Вери, все равно вспоминает этот день. И в этот раз уйдет к морю, будет сидеть и дума ть о нем. Вот вышла замуж и вроде все хорошо, но она его не забывает, только приезжать стала редко. Далеко все-таки. Пусть Дима ее простит.

Лето пролетело незаметно. Ксюша была в полном восторге от моря и от Ветиного мопса. Приходилось брать собаку с собой. Бедный Мопи сидит дома один, ему же грустно. Шура соглашалась, что одному грустно, и Мопи прижился у них, отдавали только к вечеру. Карлос приезжал поздно, когда Ксюша уже спала. Шура была твердо убеждена, что уставшие за день дети в девять вечера должны крепко спать. Шура с Оленькой сидели на террасе, и муж, немного поговорив с ними, извинялся и ух одил спать. Шуре было хорошо со своими девочками, так бы не отпускала никогда! Дочка хотя и радовалась отдыху и окружающей красоте, но часто звонила Виктору на мобильный, потому что дома его никогда не было. Лицо у нее после этих разговоров было расстроенное, а иногда – заплаканное.

В начале августа Шура проводила их в Москву и стала готовиться к приезду родственников. Она уже не старалась, как в прошлом году, но все равно приходилось крутиться целый день. И готовить, и стирать, и убирать. Своих денег у нее не осталось, она накупила подарков Ксюше и Оленьке, оплатила их билеты. Все, что оставалось от сбережений за аренду квартиры, Шура потратила, а новых поступлений пока не было. С самого начала получилось так, что Карлос платил в ресторанах, оплачивал счета, привозил продукты, и вроде никаких особых расходов больше не было. Иногда они ездили в большой торговый центр и покупали все необходимое для хозяйства – от шампуня и зубной пасты до крупы и сахара, и Карлос платил кредиткой. Вначале он предлагал Шуре деньги на всякие мелочи, но она говорила, что у нее все есть. И действительно, деньги были. Билеты на самолет, подарки, поездки в Пальму, купить себе что-то новенькое, посидеть в кафе с Веткой… На все это Шура тратила свои деньги. Опыта совместного ведения хозяйства у нее не было. Когда-то все оплачивали Борькины родители, давали деньги на хозяйство, потом алименты, и она сама определяла, на что потратить. А Дмитрий Иванович держал деньги в шкатулке на комоде в спальне и с самого начала просил Шурочку рассчитываться с Софьей Михайловной за покупки и брать деньги на свои расходы. И она тоже держала свою зарплату в этой шкатулке. Потом он дал ей карточку чтобы снимать деньги в банкомате. Все крупные траты Дмитрий Иванович оплачивал уже не из хозяйственных денег. Когда они ездили за границу, всегда заставлял Шуру покупать что-то красивое, он любил и умел хорошо одеваться. И если она выбирала сумку или туфли подешевле, он с сомнением качал головой. Вещи должны быть качественными. И просил продавщицу упаковать именно дорогие сапоги или сумку. Шура говорила по-английски плохо, а он хорошо, поэтому за границей всегда объяснялся в магазинах и ресторанах сам. Так получалось, что ей не приходилось просить у Дмитрия Ивановича денег, дай разговора о них не возникало.

А с Карлосом все было неопределенно. Когда после свадьбы она взялась навести уют в его холостятском доме, он с удовольствием ездил с ней по магазинам. Покупал гардины, покрывала, постельное белье, бокалы, вазы, миксеры и тостеры… В общем все, чего не было в хозяйстве. Но когда Шура предложила обустроить верхнюю террасу развел руками. Хорошо бы, но это все слишком большие расходы, а денег нет. Путешествие и обновление дома обошлись в кругленькую сумму, пусть подождет до будущего года. Если сезон будет удачным, то и на террасу деньги найдутся. Все сразу не получается, что поделаешь… Только зачем? Кому там сидеть? И стол, и стулья, и гриль есть внизу. Шура смутилась, что это она так запросто предложила, как будто речь идет о сотне евро. И сказала, что у нее есть деньги. Все обойдется, может, в две-три тысячи, зато как будет красиво. Там такой вид, что и уходить не хочется. Карл ос улыбнулся, если ей так уж не терпится, пусть делает, он уверен, что получится красиво.

Но вот все сбережения закончились, и на до просить у него. Смущаясь, она объяснила – гости, дети, каждый день надо бегать в магазин то за одним, то за другим, а денег у нее больше нет. Карлос кивнул головой, конечно, конечно. Он же не может привезти все. И дал ей двести евро. А в сентябре сделал замечание, что телефонный счет слишком большой. Как можно чуть не каждый день звонить в Москву, да еще на мобильный? Шура виновато молчала, звонила Оля и звонила действительно часто, что тут можно сказать… Вета посоветовала поговорить о прибыли.

Сезон закрылся, пора обсудить результаты, они же деловые партнеры. Ах, как ей не хотелось затевать этот разговор! Она думала, что Карлос сам должен рассказать, что у него получилось после ремонта. Отель не пустовал, свободных номеров не было, значит, и результат неплохой? Но он молчал, и она, устав просить по сто евро, спросила сама. Карлос чуть смутился, конечно, сезон хороший, но всякие непредвиденные траты… К сожалению, это всегда так, рассчитываешь на одно, а получается другое. Пришлось поменять холодильные установки, а к весне надо новые плиты и вытяжку. За шезлонги и зонты у бассейна пришлось рассчитаться из прибыли. Но Шурочке не о чем беспокоиться, уже со следующего года она будет получать хорошие дивиденды. Сейчас он вложит еще какие-то деньги в самое необходимое, а с будущего сезона пойдет чистый дох од. Они ведь вроде договаривались, через год. А если ей нужны деньги, пусть не стесняется и спрашивает. Завтра он переведет ей на счет тысячу евро на всякие расходы. Зато у них в этом году будут хорошие новогодние каникулы. Он устал, как собака, можно позволить себе отдохнуть. К Рождеству поедут в Мадрид. В прошлом году не получилось, родителей давно не видел. Да и с мальчишками в этот приезд не удалось побыть. А в Мадриде они с Шурочкой погуляют! Куда ей хочется? Может, в Барселону съездить на недельку? В прошлый раз мало что успели увидеть за один день. Пусть Шурочка подумает пока, а он побежал. Надо с бухгалтером все отчеты просмотреть. А вечером можно пойти поужинать в «Сирену», если Шурочка хочет, а потом погулять по набережной, погода чудесная. А может, в Пальму поехать, в японский сходить, посидеть где-нибудь в старом городе, музыку послушать? В общем, как Шурочка захочет.

И вот она сидит на своей террасе, смотрит на море, на город в легкой дымке… Раньше казалось, что нет места прекрасней, чем Пальма, но сейчас даже туда не хочется. Не хочется бродить по удивительным старым улочкам, рассматривая необыкновенные дома, не хочется сидеть в кафе на Королевской площади, есть вкуснейший шоколадный торт и слушать виртуозную игру двух гитаристов. Она все это видела, всем этим наслаждалась десятки раз. И в Барселону не хочется, была уже. Что она, вечный турист? А в Мадрид точно не поедет. Вот уж без кого легко обойдется, так это без милых дочек и их симпатичных детишек. Ей предстоит в следующем августе пахать на всю ораву. Имеет право не видеть их хотя бы до этого времени. А собственно почему она должна их ежегодно обслуживать? Как-то обходились раньше без нее? Правильно Ветка советовала уехать вместе с внучкой в Москву сидела бы там, на даче, отдыхала со своими, с родными… у Оленьки день рождения, у Димы годовщина…

Неудобно перед Карлосом, хотела сделать ему приятное. Он к ней так хорошо относится. Нет, относился… Да, относился, так будет точнее. Три года назад, когда познакомились. Гуляли по набережной, разговаривали, сидели в кафе… Он такой спокойный, внимательный, рядом с ним даже молчать было уютно. Почему Карлос решил на ней жениться? Никакого расчета у него точно не было. Он и знать не знал, что она может предложить ему миллион евро на отель. И цен-то на московские квартиры не представлял, даже растерялся, когда она предложила продать свою. Ему это и в голову не приходило. А ей вот пришло! Потому что тетеха, Нелька права. А вообще зачем она вышла замуж? Любила Карлоса? Нет. Какая любовь в их годы. Просто хотелось, чтобы кто-то был рядом, заботился о ней и она бы с благодарностью ухаживала, создавала уют, теплый дом… Сидели бы вечерами, разговаривали, шутили. Как с Димой. Ну, как с Димой! Таких не бывает. Дима ее любил, очень любил. Единственный из мужчин, кто любил по-настоящему. Она, дура, стеснялась этой любви, стеснялась их близости, потому что он был на двадцать пять лет старше. А Карлос – на семь, и что? Никакого особенного счастья в постели с ним не испытывала. Миша вообще был ровесником, год жили вместе, а вспомнить нечего – чужой… О Борьке и говорить не надо, восторги юности. Ну а Вершинин просто наваждение. Придуманное счастье.

Она поморщилась. Воспоминание о нем не обожгло сладкой, ноющей болью, как раньше. Сразу вспомнилось полное лицо, неприятно мягкая рука, лысина… Образ Олега исчез, испарился, она не могла вспомнить его лицо, каким оно было двадцать пять лет назад. Старалась и не могла. Мелькали какие-то киногерои, рекламные лица известных мужских брендов, а Олега среди них не было. Только это чужое немолодое, потасканное лицо Вершинина, пошло и не к месту читающего стихи. Тоже мне, Онегин нашелся… Из всех этих мужчин один Дима умел любить. И сейчас она понимала, как хорошо и счастливо прожила с ним восемь лет. Один он увидел и понял в ней то, за что можно полюбить так сильно и навсегда. Другие не оценили. Только красоту. Молодая Марина Влади… Сейчас уже не очень молодая, но все еще красивая. Карлосу нужна была жена. Содержать дом в порядке, сочувствовать проблемам, помогать, окружать вниманием и заботой. Испанки в этом плане не очень… А он все же родился и жил в Москве, русские для него понятнее, сам говорил об этом не раз. Вот и нашел одинокую, симпатичную русскую. Она еще и все свои деньги ему отдала. Ну, положим, деньги сама предложила. Карлос просто поделился своими заботами и мечтами. А она тут же, не раздумывая – нате, берите! А теперь сидит как Карлсон на крыше и думает, куда бы улететь. А денег нет. Хорошо, что есть коллекция и дача. У нее мама на руках и Оленька с Ксюшей… Дима, наверно, недоволен, что она так глупо потеряла квартиру. Эх, Шурочка-дурочка! Но может быть, Карлос действительно будет выплачивать со следующего года ее долю прибыли? Понятно, что сейчас ему хочется полностью привести отель в порядок. Это его детище, все мысли и заботы только о нем. А Шура так, полезное приложение. Хотя первый год был счастливым и дал ей надежду. Но, увы…

Все эти мысли не утешали, но никто и не обещал, что жизнь будет сплошным праздником. Сама во всем виновата. Поторопилась замуж, чтобы не быть одной, и что? О чем разговаривать с Карлосом? Только о его делах, больше он ничем не интересуется. Когда гуляли по Мадриду, она ему рассказывала историю королевского дворца, построенного на месте сгоревшего Алькасара. О монастыре босоногих монахинь он вообще не слышал, а там хранятся такие шедевры! В Прадо, конечно, был, а в Академии изящных искусств – нет. Двадцать лет прожил в Мадриде и ничего о нем не знал. Просто жил в этом прекрасном городе, ничего не замечая.

Она вспомнила свою поездку с Димой. Как им интересно было бродить по площадям, по музеям, просто по улицам. Она могла слушать его часами. Дима, конечно, был необыкновенным человеком. А Карлос неплохой, но другой, самый обычный. Не всем быть академиками и эрудитами, она и не требует этого. Можно быть просто неплохим, если бы он еще умел любить… Любить, ценить, заботиться, дорожить. А этого нет. Карл осу просто неинтересны ее заботы. И как долго она собирается жить здесь, вдали от родных и любимых с чужим человеком? Шура вздохнула и пошла к Вете. Подруга была ей более близка, чем муж. Она всегда умела успокоить и поднять настроение.

На следующий день позвонила мама, у Оленьки беда – Виктор ушел. Даже не поговорил с ней, исчез, оставив записку и ключи от квартиры. Забрал все свои вещи, ну и, конечно, деньги, что были дома. Оленька позвонила ей вечером, и она сразу же приехала. У тром отвела Ксюшу в садик, а Оля на работу не пошла. Вчера плакала, а сегодня лежит, разговаривать не хочет и не ела со вчерашнего дня. Что делать? Может, вызвать врача? Шура почувствовала ликующую радость, как камень с души свалился, Оля свободна! Но тут же устыдилась, бедная девочка! Конечно, хорошо, что Негодяй исчезнет из ее жизни, но что дела ть сейчас? Мама спросила – может, Шурочка приедет? Надо Оленьку поддержать, а что она, старуха, может? Шура обещала перезвонить. Она все обдумает и, наверно, приедет. Только пусть мама не переживает. Ничего страшного не случилось. Хорошо ведь, что ушел? У Оленьки начнется совсем другая жизнь. Хватит ей мучиться. Все будет хорошо.

Настроение у Шуры поднялось, все печальные мысли исчезли. Десять лет она на деялась и ждала, чтобы дочка освободилась от этого ничтожества. Конечно, надо лететь в Москву. Оленьке сейчас плохо, но ничего, все забудется, все пройдет. Она встретит хорошего человека. Такая чудесная девочка! Конечно, встретит. Сегодня все изменилось. К тридцати только-только начинают дума ть о семье, о детях. А пока они будут все вместе. До Димы у нее была семья, мама и Оленька, и ей было хорошо с ними. А сейчас их четверо, еще и Ксюша. А что же с Карлосом? Может, это знак? Нечего ей делать в этом райском уголке! Нужно ехать к своим, в Москву. Да, наверно, это так. Ну ладно, пока надо обсудить все с Ветой и попросить ее заказать билет.

Прямого рейса на Москву не было, сезон закончился, и билет заказали через Барселону. Вета уговаривала не торопиться, не принимать никаких радикальных решений. Просто поехать в Москву, помочь дочке. Чем уж так плох Карлос? Все мужики в этом возрасте далеки от идеала. Ей с Аркашей тоже бывает ох как несладко! Крутится, как вор на ярмарке, чтобы ему угодить. Такое иногда приходится выслушивать! А Карлос вполне нормальный, спокойный и, надо признать, работяга. Ну не романтик, не профессор, но относится к Шуре совсем неплохо. А с его родней надо поставить вопрос ребром – в прислуги не нанималась. Она ей тысячу раз говорила об этом. Они в гости – Шура в Москву. Не хочет ехать в Мадрид, и не надо. Пусть навещает своих родных сам, а она к своим поедет или дома останется. У них здесь всегда веселый Новый год, Шура знает. Только не надо никаких разговоров с Карлосом сейчас, пусть пройдет время, и все встанет на свои места. Ей ведь под полтинник, все – поезд ушел. Вряд ли удастся встретить принца. Надо жить с тем, что есть. Тем более бизнес общий, она все деньги вложила. На будущий год пойдет чистая прибыль, отель как игрушка стал, Карлос в этом плане молодец. А если Шура уедет с концами, как все контролировать? Он, может, мужик и порядочный, но, как говорится – с глаз долой, из сердца вон. Судись с ним потом из-за отеля. Что Шура понимает? А он испанец, закон на его стороне. Нет, пусть даже не думает заводить с ним разговор сейчас. Она просто умоляет Шуру не дела ть такой глупости, надо быть похитрее. Даже если совсем муторно с Карлосом жить, можно приезжать пару раз в году. Сезон закончился, подъехала, итог подбили, деньги получила, месяц-другой на солнышке погрелась и – в Москву. Летом приехала с внучкой, с дочкой отдыхать. Карл ос с утра до вечера на работе, а Шура хозяйку изображает. Опять пару месяцев на море побыла с ребенком и к августу у летела. Чем плохо? И Карлосу нечего сказать. Договорились?

Шура поцеловала подругу и побежала собираться. Надо еще в банк, снять ту тысячу что Карлос перевел. В банке договорилась, чтобы ее корреспонденцию посылали не на пятнадцатый номер, а на седьмой. Адрес тот же, только номер апартамента изменился. Девушка сделала пометку, и она расписалась. Пусть отчеты из банка приходят Вете, если Шура задержится в Москве на долго. Будет хотя бы знать, переводит ли ей Карлос деньги.

Вечером сказала мужу, что завтра летит в Москву. У дочери неприятности, ушел Виктор, и Оля ужасно переживает. Надо побыть с ней, поддержать. Карлос растерялся, как уезжает? И надолго? Шура пожала плечами. Конечно, он все понимает, но вроде она говорила, что этот зять не такой уж подарок. Жил на Олины деньги, не работал. Может, не так страшно, что ушел? Поехать, конечно, надо, но если Оля поплачет да успокоится, Шурочка сразу вернется? К Рождеству они ведь в Мадрид собираются. Она ответила, что пока не знает, но вряд ли, пусть он строит свои планы без нее. А ког да же она думает вернуться? Шура опять неопределенно пожала плечами и, подумав, сказала, что надо пожить отдельно. Ей кажется, они поторопились. Почему она так решила? Он ее чем-то обидел? Да нет, дело совсем не в этом. А в чем же? Конечно, он был замотан, ремонт, потом сезон, дома почти не был, но ведь это ради их отеля. А сейчас у него полно свободного времени, можно спокойно жить. Он же предлагает съездить куда-нибудь, отдохнуть… Да ей отдыхать-то не от чего. А ему, конечно, надо. И она надеется, что он хорошо проведет время в Мадриде. Не будет думать, чем ее занять, чтобы не скучала, а спокойно побудет с родными. А ей просто хочется побыть одной. Мама не очень хорошо себя чувствует, у Оли беда… В общем, поживет немного с ними, а там посмотрит. А деньги, по возможности, пусть переводит ей на счет Квартиры нет, сдавать нечего, а на мамину пенсию не проживешь. Шура сама от себя не ожидала такой решительности, неловко все же говорить о деньгах. Карлос смутился и торопливо стал уверять, что завтра по дороге в аэропорт он снимет какие-то деньги ей на жизнь, пусть Шурочка не волнуется. А при первой возможности… Но он надеется, что Шура не собирается пробыть в Москве всю зиму? Она пока не знает, что загадывать…

Потом долго возилась на кухне, гладила белье и, когда Карлос ушел спать, поднялась на крышу. Сидела под звездным небом, смотрела в черноту моря. Пальма переливалась огнями, было тепло и тих о. Ноябрь здесь удивительный. В Москве сейчас холодно и грязно. Самое плохое время. И там под серым дождливым небом мучается Оленька. Плачет или, что еще хуже, лежит, отвернувшись к стене, и молчит. Как Шура лежала когда-то. Тогда ее предал Борька. А потом бросил Олег И это было еще страшнее. Жить не хотелось.

А сейчас маленькая Оленька, ее бедная девочка, смотрит невидящим взглядом на ту же стену, в той самой квартире. И тоже думает, что жизнь кончена. Что же им так не везет? Всем троим. Мама – нежная, красивая, ласковая – прожила одна. Она – точная копия мамы, только и слышала вокруг, какая красавица! И тоже простое женское счастье прошло мимо, оставив ее одну. Так хотелось Оленьке счастливой судьбы! Но их как будто заколдовали – и ее дочка одна. Почему? Они никому ничего плох ого не сделали, никого никогда не обидели… Почему Бог создал их нерешительными, слабыми, беззащитными? Вон Нелька, как уверенно шагает по жизни, и дочка у нее такая же. А Эдик, как бы она его ни ругала, всегда рядом, не бежит от нее, любит, наверное… Неужели ее Оленька не заслуживает любви? Завтра прилетит домой, обнимет свою девочку и поплачет с ней. Как ей помочь? Шура вспомнила, как рыдала когда-то, обняв маму. Вспомнила даже слова, которые выкрикивала: «За что, за что? Почему, мама? Я жить без него не могу!» Вот так же завтра будет говорить, сквозь рыдания, Оля. А Шура будет гладить ее по голове и шептать ласковые, нежные слова, как шептала ей тогда мама. Но легче от этих слов не стало.

Нет, надо что-то другое. Лучше она расскажет Оле, как мучалась, страдала и плакала в этой самой комнате, только диван был другой. Точно так же не хотела жить, казалось, что незачем, что жизнь кончена и больше уже ничего не будет. Хотелось умереть, но жалко было маленькую Оленьку. И маму. И стала жить. Без всякой радости, машинально, ради дочки. А потом все прошло. Не сразу, но прошло. Не могла даже вспомнить лица человека, которого так безумно любила, из-за которого хотела умереть. Имя есть, а лица нет. Чужой, ненужный… а так страдала! Оказывается, самое-то главное, самое важное в жизни – это ее девочка, ее ребенок, ее дочка. И мама, для которой самое главное – она, Шура. А потом было счастье. Было, было. И любовь была. И у Оленьки все будет. Не может не быть. Вот что она скажет ей завтра. И заставит встать и жить дальше. Ради Ксюши, ради нее… А папа? А две бабушки и сестра? Вот сколько людей вокруг Оленьки! Любят ее и нуждаются в ней. Утром оденет Олю и отвезет на работу. Там она придет в себя, Оленька очень ответственная. Пройдет день, вечером Шура встретит ее с работы и привезет домой. И так будет делать неделю или две, пока Оля не придет в себя. Пока не поймет, что жизнь не закончилась. Пусть без радости, но продолжается, и надо жить. Надо вставать по утрам, идти на работу, заниматься с Ксюшей. Оля должна, потому что рядом ребенок.

И все наладится. Пусть Оленька ей поверит, любая боль проходит…

Над морем появилась едва заметная полоска рассвета, когда Шура пошла спать.

Утром Карлос был нежен и внимателен. Сделал Шуре свежий сок, сварил кофе. Сказал, что долго думал, чем он мог обидеть ее. Может быть, когда сделал замечание по поводу счета за телефон? Пусть она простит его, просто был раздражен, нервничал, устал… Шура заверила, что он ее ничем не обидел, не надо об этом думать.

По дороге заехали в банк, Карлос снял четыре тысячи и передал конверт Шуре. Она поблагодарила. В аэропорту поцеловал и сказал, что будет звонить. Она кивнула и пошла в зону досмотра. Самолет был полупустой, ноябрь… Шура села к окну, она уже привыкла при взлете и посадке искать глазами Сон Вери. Самолет описывал плавный круг и летел над Ареналом, над набережной. А вот весь в зелени и цветах Сон Вери. Шура прижалась лбом к стеклу. Мелькнул белый овал их дома и ярко-желтый тент на ее крыше, потом камни, маленькая бухточка, где она плавала каждое утро, и бирюзовая гладь воды. А за тем, словно делая ей прощальный подарок, самолет накренился на левый бок, перед глазами еще раз мелькнул каменистый берег и зеленое великолепие Сон Вери. Увидит ли она все это еще раз? Шура и сама не знала ответа.

Сон Вери – Алтеа

2011–2012

Content

Галина Лавецкая
Время Скорпиона (сборник)

Предисловие

Время скорпиона История одной переписки в сети

Арбатский дождь

И печали, и радости