Линн Остин

Тайники души

© Lynn Austin, 2001

© DepositPhotos.com / mjth, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

* * *

Выражаю сердечную благодарность моим преданным коллегам по писательскому ремеслу:

Флоренс Энглин, Джою Боканегра, Клео Лэмпосу, Джейн Рубьетте, а также

Шарлотте и Джорджу Гэтчеллам, владельцам яблочных садов Гэтчелла, расположенных в городе Сент-Джозеф, штат Мичиган. А также искренне благодарю

Тома и Лорель Мак-Грат за то, что познакомили меня со Жмуркой.

Об авторе

В жизни каждого из нас… есть укромное, тайное место – источник вечной радости или бесконечной печали.

Сара Орн Джуитт[1]

Линн Остин – автор нескольких художественных произведений. Роман «Eve’s Daughters» был удостоен премии «Серебряный ангел». Также Линн написала серию книг под названием «Chronicles of the Kings». Помимо писательской деятельности, Остин известна также публичными выступлениями на различных конференциях и лекциях перед прихожанами и на обучающих семинарах. Линн живет с мужем и тремя детьми в штате Иллинойс.

Пролог

Сады Уайатта

Ноябрь 1930 года

Говорят, у каждого человека есть ангел-хранитель. Я никогда не нуждалась в нем так сильно, как после смерти Фрэнка Уайатта. Фрэнк был моим свекром и последним взрослым представителем клана Уайаттов.

Именно Бетти, тетя моего мужа, внушила мне мысль об ангелах-хранителях. Она пообещала молиться, призывая ангела мне в помощь.

Последний раз я раздумывала об ангелах много лет назад, посещая воскресную школу в одном из многочисленных маленьких городков, где папочка и я останавливались проездом во время наших странствий.

Если мы воскресным утром вдруг проезжали мимо церкви, папочка всегда заботился о том, чтобы я посетила службу.

В то воскресенье я была в методистской церкви где-то в штате Миссури и пожилая, седовласая, небольшого роста учительница сказала, что мы должны развлекать незнакомцев, потому что один из них может оказаться ангелом. Она так и сказала: «Развлекать». Я тогда подумала, что мы устроим представление – будем жонглировать шарами или покажем смертельный номер. И недоумевала: как такая сгорбленная, вся в морщинах старушка вообще может кого-то развлечь?

После того как Фрэнк Уайатт упокоился с миром на фамильном кладбище рядом с женой и двумя сыновьями, я начала надеяться, что Господь ответит на молитвы тети Бетти и вскоре мне действительно явится ангел и поможет со всем справиться.

А волноваться о том, как его развлечь, я начну, когда он доберется сюда.

– Что ты теперь будешь делать, Элиза?

После похорон мне задавали этот вопрос снова и снова, и я не знала, как на него ответить. На самом деле они хотели спросить: «Как хрупкая молодая женщина с тремя маленькими детьми сможет управлять таким большим имением – Садами Уайатта?» Особенно учитывая то, что я все эти десять лет не ступала на территорию плодовых садов. Конечно, люди не знали моего прошлого, в Дир Спрингсе его никто не знал, даже Сэм – мой бедный покойный супруг. Мне было слишком стыдно рассказывать кому-либо о своем происхождении.

Но это не мешало соседям продолжать задавать вопросы. Алвин Грир был одним из любопытных.

– Что вы собираетесь делать теперь, после смерти Фрэнка, миссис Уайатт?

Я наполнила чашку кофе и протянула ему, игнорируя вопрос. Разве не понятно, что и часа не прошло с тех пор, как я похоронила свекра, и мой дом полон соседей, которые пришли, чтобы отдать дань уважения покойному, и у меня просто еще не было времени подумать?!

Наверное, нет; мистер Грир не собирался сдаваться.

– Вы знаете, кому поручить управление Садами Уайатта весной? – спросил он.

Я наполнила еще одну чашку кофе и предложила ее преподобному Диллу, который стоял в очереди за угощением рядом с мистером Гриром. Руки у меня дрожали.

Давным-давно я заметила, что если сразу не отвечать на заданный вопрос, то большинство людей нервничают и сами заполняют возникшую паузу, обычно предлагая собеседнику советы. В этот раз первым заговорил преподобный Дилл.

– Ваши родственники живут где-то неподалеку, миссис Уайатт? Мы можем за ними послать? По-моему, я не слышал, откуда вы приехали в наш город…

– Вам добавить сливок в кофе, преподобный отец? – спросила я, протягивая священнику молочник и снова пропуская вопрос мимо ушей.

Преподобный Дилл покачал головой.

– Нет, спасибо, я пью черный. Вы родом не из Дир Спрингса, не так ли?

– Нет.

Я сделала вид, будто очень занята раскладыванием чайных ложек и наполнением сахарницы. Откуда родом я и моя семья, его совершенно не касалось.

Последние десять лет это просторное сельское жилище со старой мебелью и выцветшими обоями было моим домом. Трое моих детей и я имели право здесь жить вместе с Фрэнком Уайаттом и его сыном Сэмом или без них.

– Конечно, сейчас речи не может быть о том, чтобы кто-то согласился купить такое имение. Теперь, когда страна погрузилась в депрессию, банки не выдают ссуд, – добавил преподобный отец.

– Да, но миссис Уайатт не может управлять здесь всем одна! – В тоне мистера Грира сквозило раздражение.

Я отступила немного назад и извинилась, сославшись на пустой кофейник. Пускай они вдвоем спорят о моем будущем, если оно настолько им интересно. Но тут тетя моего мужа, Бетти, преградила мне путь к отступлению. Ее пальцы сжали мою руку, словно тиски.

– Ты игнорируешь этих сплетников, не так ли, лапочка? – прошептала она. – Я обычно поступаю так же. Если ты ведешь себя немного странно, то прослывешь глупышкой и все оставят тебя в покое.

Тетя Бетти напоминала мне ручного попугая. Ее нос торчал совсем как клюв, и везде, куда бы она ни пошла, она суетилась, словно маленькая веселая птичка. Тетя была пышечкой совсем небольшого роста. Ее макушка, увенчанная пушистыми седыми волосами, едва доставала мне до подбородка, а я сама была никак не выше среднего роста.

В отличие от остальных горожанок ее возраста, которые выглядели как старые серые вороны, тетя Бетти всегда одевалась в яркие наряды и была похожа на редкую тропическую птицу.

Сегодня, например, на ней было платье с цветочным рисунком, белые кружевные перчатки и широкополая соломенная шляпа, которая была бы более уместна на празднике Дня независимости США, чем промозглым ноябрьским днем на похоронах зятя.

Я иногда видела, как тетя в розовом халате и шлепанцах выгуливает одноглазую собаку или в мужском твидовом костюме прохаживается по саду.

Сэм всегда за глаза называл ее тетя Батти[2], добавляя при этом: «У нее на чердаке завелись мыши», и многозначительно крутил пальцем у виска.

Свекор дал мне строгий наказ избегать компании тети Бетти.

– Никого не касается, откуда ты и где твои корни, – сказала наконец тетушка, выпустив мою руку.

Затем с огромной плетеной сумкой на плече она стала кружить вокруг обеденного стола в гостиной, напевая «Радуйся, мир!»[3], и, пачкая перчатки жиром и рассолом, попутно заворачивала в салфетки куриную ножку, пару маринованных огурцов и кусок кекса с пряностями. Затем сложила все в сумку и, улыбнувшись, заявила:

– Потом перекушу…

Наконец мистер Грир и преподобный Дилл отошли от стола, продолжая спорить, что же следует делать с поместьем Сады Уайаттов.

Я облегченно вздохнула и положила вилки.

– Вам налить кофе, тетя Бетти? – спросила я, когда та перестала наполнять свою сумку.

– Нет, спасибо, лапочка. Он же выльется из сумки прямо на твой прекрасный чистый пол! – Она засмеялась, как нашаливший ребенок, и я тоже не могла сдержать улыбку. – Кстати, – добавила тетя, – никто не зовет меня Бетти, разве ты не знаешь? Вот уже много лет меня называют Батти. Люди всегда меняют свои имена после встречи с Богом: Абрам стал Авраамом, Сари – Сарой, Яков – Иаковом… – Тетушка сделала паузу, чтобы понюхать фаршированное яйцо, прежде чем добавить его к своей коллекции. – Ты знаешь, я тоже видела Бога. Я поняла, что это Он, по Его глазам. – Она опять сжала мою руку и приблизилась, шепча: – У Бога очень добрые глаза.

Однажды в Кентукки я слышала, как баптистский проповедник рассказывал о том, что взор Господний охватывает всю землю, поэтому всегда представляла себе глаза Бога усталыми. Но, думаю, они могут быть усталыми и добрыми одновременно.

Тетя Батти встала на цыпочки, обозревая гостиную, полную народа, затем кивнула головой, указывая на группу женщин, собравшихся на веранде.

– Ты знаешь, о чем сплетничают эти старые курицы? Они рассказывают, как были шокированы, увидев меня на похоронах Фрэнка. Вообще-то он был моим женихом, до того как моя сестра Лидия вышла за него замуж. Они думают – я затаила обиду, но знаешь что? У меня был ангел-хранитель, приглядывавший за мной. Именно поэтому я избежала участи стать женой Фрэнка Уайатта: мне помог мой ангел. – Тетя снова засмеялась и бросила в бездонную сумку кусок бисквита с присыпкой. – Ты ведь вышла замуж за моего племянника Сэма, не так ли?

У меня вдруг встал ком в горле, будто там застряла персиковая косточка, и мне пришлось судорожно сглотнуть, прежде чем я смогла ответить:

– Да… м-м-м, но он умер, тетя Батти. Сэм умер год назад, помните?

Глаза тетушки наполнились слезами, взгляд устремился вдаль…

– У моей сестры Лидии было трое сыновей: Мэтью – самый старший, затем Сэмюель и младший – Уилли. Бедный малыш Уилли умер в 1910 году, да? Или в 1911-м… Я всегда была забывчивой.

Рукой, затянутой в перчатку, тетя отвела в сторону кружевные занавески и указала на моих троих детей, играющих на заднем дворе.

– Кажется, только вчера сыновья Лидии бегали по двору совсем как эти малыши…

Джимми, Люк и Бекки Джин не могли усидеть на месте в строгой воскресной одежде, и я наконец разрешила им переодеться и пойти поиграть. Мне было все равно, что женщины будут сплетничать у меня за спиной, не одобряя того, что дети играют через час после похорон деда.

– Это мои малыши, – ответила я, – мои и Сэма.

– М-да… Ты сама еще совсем дитя! Слишком молода, чтобы быть матерью, а тем более вдовой. Бедный Сэмми. А теперь вот и его отца не стало… Да, дела… Ну что ж, тогда выходит – я твоя ближайшая родственница во всем Дир Спрингсе!

Женщина покачала головой, и черная сетка, которую она приспособила вместо вуали, прикрепив к соломенной шляпе куском клейкой ленты, отвалилась и упала на пол.

– Говорят, этот дом заколдован, а может, на нем лежит проклятие. Одна трагедия за другой – и так многие годы… Сначала умер малыш Уилли, затем мы попрощались с молодым Мэтью, потом моя сестра последовала за младшим сыном… Но все они умерли не просто так! И мне не важно, что говорят люди, дорогая!

– Их смерть не была случайной?

Было страшно даже думать об этом!

– Конечно нет! Разве ты не знаешь, что на чердаке скопилась целая груда печали? Ты вообще поднималась туда в последнее время? Кстати, и в подвале тоже полным-полно горя!

Я наблюдала, как дети играют в салочки среди бельевых веревок, и хотела сказать тете Батти, что печаль давно перелилась с чердака и переполнила комнаты, ее накопилось столько, что можно было заполнить амбар. Но что-то удерживало меня.

Тетушка сжала мое плечо.

– Если тебе понадобится помощь, ты же позовешь меня, правда? Я живу в коттедже возле пруда. Напомни-ка мне свое имя, детка?

– Элиза Роуз, мэм. Элиза Роуз Уайатт.

Тетя Батти покачала головой.

– Ой-ой, столько горя одному дому не вынести! – Ее сумка стукнула меня по бедру, когда тетушка приобняла меня за талию. – Знаешь, что тебе нужно, лапочка? Собственный ангел-хранитель, оберегающий тебя! Давай договоримся: в следующий раз, когда я увижу Бога, я попрошу его прислать тебе ангела, согласна?

Мне сразу вспомнились слова, которые произносил папочка, укладывая меня спать: «Да пребудут ангелы Господни подле тебя, дитя», и я с трудом протолкнула еще один вставший в горле ком.

– Спасибо, тетя Батти. Думаю, мне не повредит, если вы Его попросите.

Часть І

Сады Уайатта

Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам.

Послание к Евреям [13: 2][4]

Зима 1931 года

Глава 1

Февраль 1931 года

Однажды морозной февральской ночью не успела я выйти за порог, как меня до смерти испугал незнакомец. Я не слышала, как по длинной подъездной дороге, ведущей к дому, проехал автомобиль, поэтому, когда неясная тень в темноте превратилась в крупного мужчину, я испугалась так сильно, что выронила ведерко для угля, полное пепла, прямо на ступени крыльца. Я схватилась обеими руками за грудь, силясь унять частое биение сердца, чуть не выскочившего от страха.

– Простите, мэм, я не хотел вас напугать, – произнес незнакомец.

Даже в темноте, не видя лица говорящего, я по тону голоса поняла, что ему действительно жаль. Он стоял с протянутыми руками, будто готовился поймать меня, если я вдруг упаду замертво.

– Все в порядке, я просто не слышала, как вы подъехали, вот и все.

– Я не подъезжал, а пришел пешком. – Он опустил на землю рюкзак, нагнулся и стал собирать рассыпавшийся по крыльцу пепел и прогоревшие угли.

– Осторожнее, угли могут быть еще горячими!

– Да, мэм, так и есть, и это очень приятное тепло!

Его руки были без перчаток, голова не покрыта, а рваной одежды было явно недостаточно, чтобы защититься от такого мороза. Черты лица разглядеть было сложно: его закрывала пышно разросшаяся борода и буйные пряди длинных волос. Но не внешний вид, а сильный запах немытого тела и костра сказали мне яснее ясного: незнакомец был бродягой. Одним из тысяч бродяг, путешествующих этой зимой по стране в поисках работы.

Скорее всего, он пришел со стороны железной дороги, через сады, привлеченный светом, льющимся из окон.

– В вашем доме как медом намазано! – говорил мне старик Эйб Уокер последний раз, когда я заходила в универсам в Дир Спрингсе. – Эти бродяги! Как только они прознают, что у вас доброе христианское сердце, обязательно растрезвонят о хлебосольном доме. Вам нужно научиться их отшивать, Элиза Роуз! Это небезопасно, вы все-таки вдова, а они шастают по вашему имению!

Эйбу Уокеру было невдомек, что я выросла среди акробатов и цирковых чернорабочих, поэтому отлично разбиралась в людях. Я знала, кого приглашать в дом, а кого отправлять восвояси.

– Могу я перемолвиться словом с вашим мужем, мэм? – спросил незнакомец, и я снова вздрогнула.

– С… моим мужем?

– Да, мэм. Я хотел спросить, не найдется ли у него какой-нибудь работы взамен на еду. – У бродяги был приятный тембр голоса и мягкое произношение.

Я подумала о бесконечной работе на ферме – там нужно было мыть ведра для молока, колоть щепки, приносить уголь, кормить скотину, чинить заборы – и сразу же устала.

– Почему бы вам не зайти и не поужинать? – пригласила я. – На улице слишком холодно. А угли просто оставьте на крыльце. – Я повернулась и приглашающе открыла дверь, ведущую в кухню.

Но мужчина не сделал ни шагу.

– Поесть я могу и здесь, но сначала хотел бы поработать.

В темноте было сложно судить, сколько ему лет. Голос незнакомца не мог принадлежать ни старику, ни юноше. Мне почему-то стало жаль этого человека. Несмотря на несколько слоев одежды, он дрожал от холода.

– Мы недавно закончили ужинать. Еда еще теплая, пожалуйста, заходите.

Мужчина медленно последовал за мной в дом и стоял возле двери, пока я наре́зала хлеб, достала чистую миску для супа, наполнила ее и налила чашку кофе.

Затем я обернулась, чтобы пригласить его к столу, и снова вздрогнула – буквально на мгновение он напомнил мне покойного мужа. Незнакомец был высок и широкоплеч и стоял так же, как Сэм, – склонившись в одну сторону, будто прислушиваясь к чему-то. Затем наваждение прошло и я увидела, насколько они разные: Сэм был светловолосым с голубыми, как небо, глазами, а незнакомец – кареглазый и черноволосый.

– Присаживайтесь, – предложила я, поставив на стол тушеного цыпленка, морковь и хлеб.

– Спасибо, мэм.

Могу поклясться: когда он садился, в его глазах были слезы. Незнакомец опустился на стул тяжело, будто старик. И тут он удивил меня: совсем как Сэм и его отец перед едой, мужчина молитвенно сложил руки и склонил голову.

Напротив, уставившись на незнакомца, сидела моя четырехлетняя сероглазая дочка. Ее вилка мелькала над столом: девочка заканчивала ужинать. В свете висящей лампы без абажура ее медные волосы переливались, напоминая языки пламени.

– Хватит таращиться, Бекки Джин, быстро доедай! – велела я.

Я не хотела, чтобы мои слова прозвучали так резко, но в последнее время фразы сами вылетали у меня изо рта.

Я отвернулась к раковине, полной грязной посуды. Поймав в окне свое отражение, увидела, что черты моего лица слишком резкие и измученные для тридцатилетней женщины. С этими жесткими складками у рта и беспорядочно разметавшимися светлыми волосами я совсем не была похожа на девушку, о которой Сэм когда-то сказал: «Красивая как картинка!»

– Мамочка не разрешит встать из-за стола, пока ты не доешь морковку, – заявила Бекки, обращаясь к незнакомцу. – Я вот не люблю морковку, а ты?

– Вообще-то я люблю морковку, маленькая мисс.

– Хочешь доесть мою?

– Перестань! Заканчивай ужин, Бекки Джин, и не мешай гостю доедать свой! – вмешалась я и, уперев руки в бока, следила, как коршун, за дочкой, пока та не съела все до крошки.

Судя по тому, с какой жадностью ел мужчина, у него давно не было во рту и маковой росинки. Я положила ему добавки.

– Вы не хотите снять пальто, мистер? – спросила Бекки несколько минут спустя.

– Нет, спасибо, не стоит беспокоиться. Я скоро выйду на улицу.

Незнакомец разговаривал приглушенным голосом, как будто рядом спал ребенок и он боялся его разбудить. Но минуту спустя воцарившаяся тишина была нарушена топотом ног, сбегающих по лестнице, перепрыгивающих через порог, а затем скачущих галопом в кухню. Мне не нужно было поворачивать голову, я и так знала, что это мой сын Джимми. Ему уже девять, и он скачет повсюду, как молодой жеребец.

– Мама, можешь помочь… – Мальчик замер у входа, увидев постороннего.

Его светло-каштановые волосы опять были слишком длинными и свисали, как переросший бурьян. Я бы давно их остригла, если бы мне удалось заставить сына посидеть спокойно хоть минуту.

– Невежливо так смотреть, Джимми! Разве тебе сложно поздороваться с нашим гостем?

– Добрый вечер, – послушно произнес сын.

Незнакомец как раз набил полный рот, поэтому лишь вежливо кивнул в ответ. Следом за братом появился еще один рыжик – семилетний Люк. Я знала, что младшего сына бесполезно просить поздороваться с гостем: Люк был крайне застенчив, а общительностью напоминал дикого кота.

– С чем тебе нужно помочь, сынок? – спросила я Джимми, вытирая руки о фартук.

– С правописанием. – Мальчик обошел стол, сел так далеко от мужчины, как только мог, и протянул мне тетрадь.

Люк продолжал стоять в ночной рубашке, не сводя с гостя голубых – как у отца – глаз.

Я пыталась разобрать нечеткий почерк Джимми, когда мужчина вдруг громко вскрикнул.

– Мама, – воскликнул Джимми, – Бекки внезапно подскочила к гостю и уколола его вилкой!

– Как это «уколола»?

– Да вот так, безо всякой причины.

– Как это «без причины»? – тут же ответила Бекки. – Я хотела проверить, вдруг дядя – ангел?

Мужчина недоуменно поднял брови.

– Кто?

– Ангел! – повторила малышка, едва не плача. – Мама всегда кормит незнакомцев и говорит, что они могут быть ангелами. Но вы не сняли пальто, и я не увидела, есть ли у вас крылья…

Я взяла девочку за плечи и легонько встряхнула ее.

– Бекки Джин! Немедленно извинись!

Вместо этого девочка закрыла лицо ладошками и заплакала.

– Да ничего страшного… – вмешался мужчина.

У него была приятная улыбка, белые ровные зубы.

– Думаю, я знаю, какую строфу имела в виду ваша мама. Это из послания к Евреям, не так ли, мэм? «Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам».

– Да, вы правы. – Услышав, как оборванный бродяга цитирует Писание – совсем как священник, – я была потрясена и не нашла что сказать.

Бекки кулачками вытерла глаза, затем снова глянула на мужчину.

– Извините, что я вас уколола… Но скажите: вы ангел?

– К сожалению, нет. Просто странник. – Мужчина отодвинул стул и встал. – Я благодарен вам за пищу, мэм, – сказал он и немного поклонился. – Было очень вкусно. А теперь, если я могу вас отблагодарить, я с радостью примусь за дело.

– Сейчас нет такой работы, которая не могла бы подождать до утра. Я приглашаю вас переночевать в мастерской моего мужа, которая находится в амбаре. Там стоит раскладушка и есть переносная печка, так что вы можете разжечь огонь, если наколете себе дров. За порогом на полке – керосиновая лампа, рядом лежат спички.

– Еще раз благодарю вас, мэм! – Мужчина поднял руку, желая коснуться шляпы, но вспомнил, что ее нет, смущенно улыбнулся и добавил: – Желаю вам доброго вечера!

Позже, когда я сидела за столом и помогала Джимми с правописанием и математикой, до моего слуха долетал непрекращающийся глухой стук топора, колющего дерево. Снова и снова мы слышали, как на крыльцо бросали все новые кипы дров.

– Кажется, завтра мне не придется колоть дрова! – с широкой улыбкой сказал Джимми.

– Думаю, тебе еще неделю не придется этим заниматься, – ответила я. – Интересно, как он работает в такой темноте?

Даже после того, как дети пошли спать, мужчина все колол дрова. Вернувшись в кухню, чтобы убавить на ночь огонь, я выглянула в окно и увидела, как в темноте среди снежных заносов мелькает его фигура. Он чистил дорожки к амбару и курятнику.

Поднявшись наверх, в спальню, и раздевшись, я задрожала от холода. С тех пор как умер Сэм, у меня был плохой аппетит. По ночам я не могла согреться, если не надевала две пары шерстяных носков, принадлежавших мужу, и сверху на ночную рубашку теплый свитер.

«Ты похожа на ощипанного цыпленка», – наверное, сказал бы Сэм, увидев, как я исхудала.

Выключив свет, я еще раз выглянула в окно: из трубы над мастерской шел дымок, а в окнах амбара был виден отсвет лампы. Но, лишь свернувшись калачиком в холодной пустой постели, я поняла, что даже не спросила, как зовут нашего гостя.

* * *

Я уже так привыкла к тому, что, кроме меня и детей, на ферме никого нет, что совершенно забыла о бродяге, пока не открыла кухонную дверь, ведущую на крыльцо, и не увидела огромную кучу дров. Я едва не споткнулась о ведерко, которое незнакомец наполнил углем в амбаре и поставил на пороге.

Мужчина расчистил дорожку такой ширины, что мы с Джимми без труда могли идти рядом. Он даже посыпал ее пеплом, чтобы мы не поскользнулись и не упали вместе с ведрами для молока, которые несли в руках. Однако из трубы над мастерской не вился дымок.

– Похоже, наш ангел улетел, – сказала я.

– Уже? – В голосе Джимми послышалось разочарование. – Думаю, это был мой ангел-хранитель. Смотри, сколько дров он наколол вместо меня.

Я последовала за сыном в сумрак холодного амбара. Изо рта вырывались клубы пара.

Джимми неожиданно остановился, и я чуть не налетела на него.

– Ух ты! – воскликнул мальчик. – Это все он сделал сам? Наверное, трудился всю ночь.

Мужчина вычистил стойла – я с ужасом думала об этой работе, – спустил с чердака свежее сено и сложил его поблизости, чтобы нам легко было его доставать.

В амбаре было прибрано. У меня по спине пробежал холодок: это сделал человек, который работает на совесть. Так и Сэм относился к труду. Незнакомец сделал все тщательно, а не просто кое-как, чтобы отвязаться от надоедливой мамаши и ее детишек.

– Думаю, он знал, что делает, и просто выполнил работу, – промямлила я.

Внезапно в глазах у меня защипало, как будто в них попал дым. Я легонько толкнула Джимми, чтобы он не стоял столбом.

– Давай, сынок, хватит таращиться! У тебя полно работы, и нужно успеть в школу.

Когда мы подоили коров и накормили лошадей, я послала Джимми в мастерскую, чтобы он проверил, погасил ли бродяга огонь.

– И не забудь закрыть дымоход! – велела я.

Едва я открыла дверь в курятник, как услышала голос сына.

– Мама, мама! Иди скорее сюда!

– Что случилось?! – Я поторопилась к мальчику, стоявшему у входа в мастерскую.

Он побледнел, и веснушки на его лице стали серыми.

– Тот человек лежит у печи и не дышит, – сказал Джимми, едва переводя дух. И добавил: – Я не могу его разбудить!

У меня мороз пробежал по коже: только не это!

Именно Джимми нашел мертвого деда, лежавшего здесь, в амбаре, три месяца назад. В испуганных глазах мальчика мелькнули воспоминания о том ужасном дне.

– Да этот бродяга, наверное, просто напился! – сказала я, небрежно отмахнувшись. – Они все нищие, но, похоже, всегда находят деньги на выпивку! Я за ним присмотрю, а ты, сынок, поспеши, иначе опоздаешь в школу, и проследи, чтобы Люк не бездельничал.

Я обнаружила, что незнакомец лежит на раскладушке, завернувшись в грязное одеяло. По тому, как поднималась и опускалась его грудь, я поняла, что он жив. В мастерской было холодно, огонь давно погас. Я оглянулась по сторонам, но не нашла ни одной пустой бутылки.

Скорее всего, он просто выбился из сил после такой тяжелой работы. Нам с мальчиками понадобился бы целый день, чтобы со всем этим справиться. Меня кольнула жалость к этому мужчине. Я осторожно обошла его и, прежде чем вернуться в дом и приступить к своим обязанностям, разожгла огонь. Мышцы у незнакомца будут болеть гораздо меньше, если он будет спать в тепле.

– Дядя-ангел проснулся, мама? – поинтересовалась Бекки, когда я вернулась в дом.

Она все еще сидела за обеденным столом, медленно ковыряя ложкой овсянку. Это была ее любимая манера, которая меня раздражала.

Я поставила корзину с яйцами и согрела руки над плитой.

– Этот человек – обыкновенный бродяга, Бекки, и совсем не ангел.

– Он ум-м-мер? – спросил Люк.

– Конечно, нет. Ты же видел, сколько дров он наколол? Просто устал. Вот и все!

– Он может съесть мою овсянку, если проголодался. – Бекки сползла со стула и взялась за миску обеими руками. – Можно я ему отнесу?

– Нет, нельзя! Когда он проснется, то захочет бекона и яиц, и будет хорошо, если твоя овсянка к тому времени будет съедена! Я очень устала спорить с тобой, Бекки Джин, каждый день за завтраком. Особенно теперь, когда в стране так много голодающих детей!

Мальчики ушли в школу. Нависшие серые облака предвещали снегопад.

К тому времени как мы с Бекки закончили мыть посуду и ведра из-под молока, началась метель.

Замесив двойную порцию теста для хлеба, я подумала, что наш гость, возможно, захочет взять в дорогу ломоть свежей выпечки. Я уже поставила тесто подходить в теплой духовке, но мужчина по-прежнему не появлялся.

Оставив дочку играть с бумажными куклами и надев ботинки, я вышла на улицу, решив навестить его, несмотря на метель.

– Эй, мистер? – позвала я, тряся незнакомца за плечо. – Эй… с вами все в порядке?

Он не ответил, и я тряхнула его сильнее. Где-то глубоко внутри, будто стайка встревоженных птичек, во мне начала нарастать и подниматься паника.

– Эй вы! Вставайте!

Мужчина наконец пошевелился, застонал, и по остекленевшим глазам и пылающим щекам я поняла, что дело не в истощении после тяжелой работы и не в выпивке. У незнакомца был сильный жар.

Я тут же отскочила. А вдруг он болен чем-то заразным, например полиомиелитом? Вчера дети с ним общались, а сегодня утром Джимми его касался. Я подложила дров в печь, а затем закрыла дверь в мастерскую, оставив спящего незнакомца одного.

К полудню снег усилился и повалил плотными большими хлопьями. Мальчики, рано вернувшись из школы, стояли на пороге и отряхивались. Щеки и уши у них раскраснелись от мороза.

– Учительница отослала нас домой, пока не началась вьюга, – сообщил Джимми.

– И з-з-завтра, похоже, занятий не б-будет, – добавил Люк.

Наверное, эта мысль его очень радовала: это было самое длинное предложение, которое он произнес за целый месяц.

Я потрепала сына по рыжим волосам и повесила его шапку и варежки сушиться над печкой. Запах мокрой шерсти наполнил кухню, вытеснив аромат свежеиспеченного хлеба.

– Как хорошо, что ангел наколол столько дров вместо меня! – радовался Джимми. Мальчик протер запотевшее окно и посмотрел на амбар. – А мужчина ушел до того, как началась метель?

– Последний раз, когда я его видела, он был в мастерской. Он простудился и слег, поэтому, дети, не ходите к нему, ясно? Я сейчас сама к нему схожу и узнаю, вдруг он проголодался, – сказала я.

Я налила немного бульона со вчерашнего тушеного мяса в миску, завернула в чистое кухонное полотенце бутерброд с маслом и начала укутываться, чтобы выйти в метель.

Во дворе намело снега, и дороги в амбар не было видно. Я шла с трудом, ноги вязли, ветер со снегом хлестал меня по лицу.

Знакомые очертания амбара были скорее похожи на смазанный рисунок, а сада вообще не было видно – везде повисла серая мгла.

В мастерской опять было холодно. Я присела возле раскладушки и стала трясти незнакомца за плечо, пока он наконец не проснулся. Его взгляд по-прежнему был отсутствующим. Мужчина пылал. Он недоуменно посмотрел на меня, и стало ясно, что ему невдомек, где он находится.

– Не волнуйтесь, все в порядке, вы в моем амбаре. Вчера вечером вы забрели на мою ферму, помните?

Незнакомец пошевелил губами, силясь заговорить, но с его губ слетел лишь стон. Я приподняла ему голову и помогла глотнуть немного бульона.

– Послушайте, мне необходимо знать, что с вами, мистер. У меня трое детей, о которых нужно заботиться, а в ночлежках для бродяг полно инфекции.

– Моя нога… – прошептал он.

– Ваша нога? Дайте мне посмотреть…

Мужчина кивнул и опять закрыл глаза. Я опустила его голову на подушку и отставила в сторону бульон.

Подняв одеяло, я увидела, что правая штанина порвана. Ткань потемнела и затвердела от засохшей крови. Видно, мужчина пытался кое-как перевязать ногу. Я осторожно размотала окровавленные тряпки и увидела огромный рваный порез, шедший от колена до лодыжки. Нога раздулась, рана была воспалена и гноилась. В лучшем случае у незнакомца было заражение крови. Думать о худшем я боялась.

Я уже видела, что такое смерть от столбняка. Одного раза было вполне достаточно.

Мне на глаза навернулись слезы гнева.

– Да как вы посмели! – закричала я, снова накрыв его ногу одеялом. – Как вы посмели приползти сюда умирать, словно шелудивый пес?! Разве мы недостаточно пережили?! Почему вы пришли именно к нам, а не постучались к кому-нибудь другому?! Почему пришли туда, где давно поселился ангел смерти? Почему вы выбрали именно мой дом?!

Незнакомец открыл глаза и посмотрел на меня. Не знаю, чьи слезы я увидела: его или свои собственные. Я закрыла лицо руками, слегка поскуливая. Мне стало стыдно.

– Мамочка?

Я обернулась и увидела Джимми, стоявшего в дверях. С братом пришел и Люк. Он выглядел испуганным.

– Я же вам сказала не заходить сюда! – прикрикнула я на детей.

– Он умрет, мамочка? – спросил Джимми.

– Вполне возможно.

Я стояла, вытирая слезы рукавом пальто. Старый амбар, обдуваемый пронизывающим ветром, скрипел, в окна бились тучи снежинок.

– Мы не можем оставить его здесь, – решила я. – По такой погоде в амбар не набегаешься. Идите за санями, а потом поможете мне затащить этого человека в дом.

Я подхватила мужчину под руки, мальчики взялись за ноги, и мы довольно бесцеремонно поволокли незнакомца через амбар, а затем уложили на сани Люка. Мужчина весил так же, как я и сыновья вместе взятые, и нам стоило большого труда дотянуть его до дома по снежным сугробам. При неизбежных толчках он мужественно стискивал зубы, но, когда мы волокли его вверх по ступенькам, вскрикнул. Приступ боли, по всей видимости, ненадолго отрезвил незнакомца, и ему удалось перенести вес на здоровую ногу и с нашей помощью доковылять до кровати дедушки Уайатта, чья комната располагалась за кухней.

Бекки стояла у изножья кровати и наблюдала за нашими усилиями, широко раскрыв глаза.

– Он умрет, мамочка? – спросила она.

Я увидела страх в детских глазах, и мой гнев к пришельцу вернулся.

– Не знаю, теперь он в руках Божьих. Мы сделаем для него все, что в наших силах.

Я ненавидела себя за беспомощность. В доме не было телефона, и я не могла поехать в город из-за метели.

«Ладно, – успокаивала я себя, пытаясь отогнать страх. – Этот человек мне даже незнаком! И думаю, всему виной его собственная глупость».

– От него плохо пахнет, – сказала малышка, зажав носик ручками.

– Да уж. Поставь чайник, Бекки Джин, и пусть он закипит. А вы, мальчики, помогите мне избавиться от этих… лохмотьев, которые на нем надеты.

Мы раздели мужчину до разодранных кальсон и нижней рубашки и выбросили одежду за порог.

Затем я очистила его рану так аккуратно, как умела, и наложила теплую примочку, как учил меня доктор, лечивший Сэма.

Незнакомец находился в полубессознательном состоянии и, похоже, едва понимал, что происходит.

– А теперь давайте оставим его, – сказала я детям, закончив. – Столько дел по дому. У нас нет времени с ним возиться.

«Зайду к нему позже», – решила я.

Чем меньше дети будут уделять ему внимания, тем легче перенесут его смерть.

Но оказалось, что благополучие этого человека занимало их куда больше, чем бушевавшая за окном метель.

– Пожалуйста, пусть дядя-ангел не умирает! – просила Бекки во время вечерней молитвы перед ужином.

Я удивилась, услышав, как Люк прошептал: «Аминь».

Что же касается меня, то я не верила в силу молитвы об исцелении. Господь делает все, что Ему заблагорассудится, невзирая на наши жалкие мольбы.

Вечером, когда мы справились с делами, я устала сильнее, чем обычно – наверное, из-за того, что была стужа и приходилось прикладывать больше усилий. Подождав, пока дети отправятся спать, я вернулась к незнакомцу, взяв с собой свежую примочку. Я заранее была в ужасе от того, что увижу.

В комнате было темно, свет лился из кухни в распахнутую дверь. Мужчина лежал на кровати с открытыми глазами, и даже в полумраке я видела, что их переполняла боль.

Незнакомец дрожал, несмотря на шерстяные одеяла, которыми его накрыли. Когда я наложила на его рану теплую примочку, он застонал, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

– Простите, я пытаюсь помочь вам, а не причинить боль.

– Знаю, – прошептал он. – Спасибо.

– Вы проголодались? Я могу вам что-нибудь принести.

Мужчина покачал головой.

– Не надо… Дайте воды…

Я отвернулась, внезапно смутившись.

– Послушайте, простите, что я накричала на вас там, в амбаре. Просто… – Я зажмурилась, припоминая. – Просто мой муж умер от пореза на ноге, который был куда меньше, чем у вас. Доктор сказал, что у него был столбняк. Я ничего не могла сделать, лишь наблюдала за его мучениями. И скажу вам, это была нелегкая смерть.

– Это не ваша вина, если я умру, – послышался тихий ответ.

– Знаю.

Я справилась со слезами, вернулась к кровати и, пока мужчина пил, придерживала его голову.

– Как вас зовут?

Он так тихо пробормотал ответ, что я ничего не разобрала.

Опустив в мыльную воду приготовленную мочалку, я смыла грязь с его лица. Мне не терпелось сделать это, как только мы внесли незнакомца в дом. Было сложно судить о возрасте этого человека: его лицо закрывали длинные темно-каштановые волосы, давно нуждавшиеся в стрижке, и борода.

Под слоем грязи обнаружилась загорелая кожа, а глаза под кустистыми бровями были цвета кофейных зерен.

Покрытые мозолями руки были большие и сильные, хоть и более горячие на ощупь, чем вода в тазу.

Я расстегнула пуговицы рубашки, чтобы помыть незнакомцу шею и грудь, и увидела ужасный рваный шрам возле сердца. Он давно затянулся, но могу сказать наверняка – однажды этот мужчина уже встречался с ангелом смерти.

К тому времени как я закончила обмывать бродягу, вода в тазу почернела.

– Поспите, – сказала я, закрывая за собой дверь.

Я вынесла таз на заднее крыльцо, чтобы вылить воду, и заметила рюкзак незнакомца, брошенный у двери. Джимми, должно быть, принес его из амбара и оставил на пороге. Подняв рюкзак, я почувствовала, какой он тяжелый, а поставив его на кухонный стол, услышала стук металла.

Чувствуя себя чересчур любопытной, я развязала рюкзак и начала рыться в его содержимом. Как иначе мне выяснить имя пришельца и откуда он взялся? Сверху лежал затвердевший от грязи комбинезон и фланелевая сорочка. Я отложила их в сторону, чтобы потом постирать с остальными вещами. Под одеждой обнаружились солдатская фляга и порядком потрепанная Библия с рваной обложкой.

В водонепроницаемом плаще я обнаружила пачку тетрадей – в таких же писали мои сыновья. Обложки были раскрашены под мрамор. Все тетради, кроме одной, были исписаны от корки до корки. В последней лежали письма из газеты «Чикаго трибьюн», адресованные Габриелю Арфи на почтовый ящик в Чикаго. Я произнесла это имя вслух – Габриель Арфи.

Дальше копаться было незачем: на самом дне рюкзака лежала тяжелая штуковина, обернутая старым покрывалом. Размотав его, я замерла от удивления.

Что за странная ноша для бродяги – пишущая машинка!

Глава 2

Я проснулась с болью в шее, сидя за кухонным столом.

За окном светало. Что это на меня нашло? Почему я заснула здесь, внизу? Я встала, дрожа от холода и испытывая растерянность. Затем увидела разложенные на столе тетради и все вспомнила. Обычное женское любопытство заставило меня открыть первую тетрадь и погрузиться в чтение. Через несколько минут повествование Габриеля Арфи, странствующего бродяги, заворожило меня, и я уже не могла остановиться. Я добавила угля в топку и продолжила читать. Одолела четыре тетради и задумалась.

Мистер Арфи живописал путешествия в товарных вагонах и грузовых контейнерах. Рассказывал, как пересекал Миссисипи, карабкался по Скалистым горам, пробирался от канадской границы до Мексиканского залива, от побережья Каролины до лесов штата Вашингтон. Его гнали охранники на вокзалах и полицейские с собаками; он ел из консервных банок и мусорных ведер; спал в сараях и в лесу, иногда под открытым небом, любуясь Млечным Путем. Габриель пересказывал захватывающие истории других (таких же) перекати-поле, встречавшихся ему во время странствий, – молодых прохвостов и стариков, мужчин и женщин; людей с такими забавными именами, как Лу-Псих или Берта-Товарняк.

Некоторым не повезло, и они искали работу, другие просто наслаждались привольной жизнью бродяги.

Несмотря на множество интересных историй, Габриель Арфи так и не рассказал свою, и именно поэтому я с растущим любопытством читала всю ночь.

Кем был этот человек, умирающий в моем доме? Что заставило его скитаться?

Я читала красочные описания многочисленных мест, где побывал Габриель Арфи, описание людей, которых он встретил, но о нем самом почти ничего не узнала.

Чувствуя вину, я посмотрела на дверь, ведущую в комнату, где спал мужчина. Внезапно смутившись, я подумала: вдруг он застанет меня за чтением его дневников?

Я подошла к двери, приоткрыла ее и удовлетворенно отметила, что он все еще спит. Быстро собрав тетради, завернула их в водонепроницаемый плащ. Последняя тетрадь – единственная, которую я не прочитала, – привлекла мое внимание. Лишь она была озаглавлена. На ней было написано: «Блудный сын».

Я вспомнила проповедь в пресвитерианской церкви Питтсбурга в штате Пенсильвания. В ней шла речь о блудном сыне, который сбежал из дома и закончил тем, что ел вместе с поросятами. История запомнилась мне, потому что все слова начинались на «п»: пресвитерианский, Питтсбург, Пенсильвания, повеса, поросята. Ассоциации помогали запоминать. Не удержавшись, я открыла тетрадь и прочла первые строки. Хотелось узнать, повстречаются ли здесь поросята и пресвитерианцы.

Вот что я прочла:

Я ненавижу его и люблю одновременно. Он мой единственный брат. У нас с Саймоном все было общее: спальня, детство и отец. Мои чувства к брату ясны, несмотря на противоречия. А вот чувства к отцу совершенно туманны. Мне он настолько безразличен, что я не уверен, хватит ли у меня эмоций, чтобы ненавидеть его. Разве можно любить человека, от которого в ответ получаешь лишь осуждение и недовольство? Покинув его в гневе, я ждал слишком долго, чтобы иметь возможность все исправить. В поисках ответов я решил вернуться домой.

Стоя под каштаном (на который я так часто взбирался мальчишкой, желая избежать упреков отца), я смотрел на дом, видневшийся за пастбищем.

Он немного изменился, но, как обычно, сверкал свежей побелкой. Я решил пока не приближаться к нему, подождать, когда кто-нибудь выйдет.

Лучше понаблюдать, пытаясь угадать, в каком настроении сегодня отец, прежде чем объявить о своем возвращении после стольких лет. Когда-то я был специалистом: точно мог определить, когда можно приблизиться, а когда мудрее держаться подальше.

Но, простояв больше часа, я не заметил никаких признаков жизни, кроме ленивых движений дворового пса, растянувшегося в тени на заднем крыльце. Одно можно утверждать наверняка: в отличие от того, что гласит библейская история о блудном сыне, мой отец уж точно не выглядывал меня днями напролет. Также я не мог представить, как он бежит мне навстречу, желая заключить в объятия, и забивает быка, дабы устроить пир.

Так странно, но все эти истории из Библии, гремевшие из уст проповедника в церкви и повторявшиеся за столом, засели у меня в памяти.

Если я прислонюсь головой к стволу каштана и закрою глаза, сразу же увижу картину из своего тревожного детства, подчиненного железным отцовским правилам. Мне четыре года, я сижу за обеденным столом, не смея шелохнуться, и слушаю отца, читающего ежедневную порцию из Священного Писания: «Господь есть Бог ревнитель и мститель; и гнев его страшен: мстит Господь врагам Своим и не пощадит противников Своих. Господь долготерпелив и велик могуществом, и не оставляет без наказания; в вихре и в буре шествие Господа, облако – пыль от ног Его…»[5]

– Мама?

Голос сына отвлек меня. Я закрыла тетрадь, чувствуя вину.

– Джимми, сынок, ты уже встал? Пора приниматься за дело.

Я открыла топку чугунной печи, пошевелила едва тлеющие угли, добавила щепок и новых углей.

– Откуда все это? – спросил Джимми, подходя к столу. – Это того дяди?

– Э-м-м, да. Я подумала, что лучше узнать, кто он и откуда пришел. Кажется, его имя Габриель Арфи.

– Гавриил? Ух ты, он и правда ангел!

Джимми взял со стола тетрадь, но я выхватила ее у него из рук прежде, чем он успел открыть.

– Думаю, сынок, ангелы не болеют, а мистер Арфи очень болен.

Я вернула тетради на прежнее место и сложила все в рюкзак.

– Люк думает, что дядя умрет, – тихонько пробормотал Джимми.

Мне вдруг стало тревожно.

– Это он тебе сказал?

Джимми кивнул.

– А что еще сказал Люк?

– Да ничего больше, – ответил мальчик, пожимая плечами, – ты же знаешь Люка.

Я часто задумывалась о том, действительно ли хорошо знаю своего младшего сына. Пока не умер его отец, Люк был обычным счастливым маленьким мальчиком. Затем дед ненадолго занял место отца. Но когда внезапно умер и дедушка Уайатт, мне показалось, что ребенок, живший в Люке, умер вместе с ним.

– Как думаешь, сегодня отменят занятия? – Голос Джимми прервал мои мысли. – На улице по-прежнему метель.

Ветер снаружи не унимался. Сквозь кружащийся рой снежинок амбар невозможно было разглядеть.

– Мне не важно, есть сегодня занятия или нет. Ты не пойдешь дальше амбара в такую погоду.

Джимми заплясал от радости и пошел снимать сушившиеся над печкой шапку и перчатки, прежде чем приступить к домашним обязанностям.

В кухню вошел Люк, потирая заспанные глаза.

– Знаешь что, Люк?! Мы не идем в школу! – воскликнул Джимми.

– А дядя уже ум-м-мер?

Его слова ударили меня, будто нож в сердце. Я посмотрела в запавшие глаза сына.

– Послушай, Люк… – начала я, но Джимми прервал меня.

– Эй, Люк! Никогда не догадаешься, как зовут этого бродягу! Гавриил, как ангела! А его фамилия Арфи, ты понял? Арфи, как те арфы, на которых играют ангелы на Небесах!

Я не замечала этой связи, пока сын не раскрыл мне глаза. Теперь имя мужчины казалось мне вымышленным. Может, это прозвище? Например, мою тетю называли Арахис, хотя ее настоящее имя было Сесилия, а маму прозвали Поющим Ангелом.

Если бродяга был писателем, то Габриель Арфи, наверное, его псевдоним?

Я повязала голову шарфом и спрятала руки в рукавах пальто.

– Поддерживай огонь в печи, сынок, пока мы с Джимми не вернемся, – наказала я Люку. – Если уголь не разгорится, подбрось еще дров.

Я так устала от бессонной ночи, проведенной за чтением, что двигалась как во сне. Все мои мысли были о рассказе Габриеля Арфи «Блудный сын». Жаль, что у меня не было времени закончить чтение. Я с легкостью представляла отца из этого рассказа, читающего о гневе Божьем за обеденным столом.

Дедушка Уайатт всегда читал после ужина Библию, запрещая вставать, пока он не закончит целую главу.

Я никогда не видела смысла в чтении длинного списка событий, сообщавших о том, кто кого произвел на свет, или указывающих священникам, как делать жертвоприношения и в какую сторону при этом должна брызнуть кровь. Но я никогда не смела подвергать сомнению действия свекра.

Как и отец из рассказа Габриеля, дедушка Уайатт был человеком с тяжелым характером. С тех пор как он умер, Библия осталась лежать в ящике комода, стоявшего в его спальне. Дети не интересовались почему.

С трудом покинув амбар, с ведрами молока в каждой руке, я вдруг заметила какое-то шевеление возле заднего крыльца. Среди кружащихся в воздухе снежинок виднелись выходящие из дома две темные фигуры: одна высокая, другая низенькая.

Мелькнуло что-то яркое – волосы Люка! Я поняла, что мистер Арфи, опираясь на мальчика, хромает через двор к уборной.

Вот глупец! Ему не следует бродить по двору в такую метель! А вдруг он поскользнется и упадет? Я побежала к ним как можно быстрее. Молоко выплескивалось из ведер.

– Эй вы! Что вы делаете?!

Как я и опасалась, колени мистера Арфи подогнулись, он упал и потянул Люка за собой. Я поставила ведра и поспешила на помощь. Прежде чем я приблизилась, мистер Арфи встал на четвереньки и направился к туалету. Люк стоял, отряхиваясь от снега.

– Все в порядке, сынок?

– Он уп-пал.

– Да, знаю, но ты не виноват. Наш гость еще слишком слаб, чтобы вставать.

– Он попросил меня помочь.

– Ты правильно сделал, что помог ему. Но ты не должен был выходить на улицу без шапки и рукавичек. Иди в дом, пока не простудился. Я сама ему помогу.

Я наблюдала за тем, как Люк побрел к дому, ступая по собственным следам. Несколько минут спустя дверь уборной со скрипом отворилась. Мистер Арфи прислонился к ней, завернутый в старое пальто дедушки Уайатта. Во мне клокотал гнев.

– Почему вы бродите по двору? У нас вообще-то и в доме наверху есть туалет! Вам жить надоело? Отвечайте!

– Мне нужно было…

– Если вы не можете подняться по ступенькам, то под кроватью стоит горшок!

– Я бы не осмелился попросить вас выносить его за мной, мэм! Я чужой человек. У меня нет ни гроша за душой, и я не могу отплатить за то, что вы уже для меня сделали.

Его голос звучал по-прежнему мягко, лицо побледнело. Он стучал зубами, несмотря на теплое пальто. Мужчина выглядел так жалко, что я проглотила обидные слова, которые собиралась выкрикнуть.

– Вам нужно вернуться в дом. Обнимите меня за шею, и я помогу вам дойти.

– Спасибо. Меня немного… знобит. – Мужчина закрыл глаза и медленно осел на землю, прислонившись к двери. – Простите…

– Только не потеряйте сознание! Я сбегаю за мальчиками и санками!

Кажется, понадобилась вечность, чтобы погрузить его на сани и дотащить до дома. Расстояние было небольшое, но все равно было тяжело дотянуть его до крыльца, протащить через кухню и наконец уложить в постель.

Все это время гнев во мне раздувался, как тесто на дрожжах. Честно говоря, даже не знаю почему. Я не злилась на Габриеля Арфи, он не сделал ничего плохого ни мне, ни моим детям, разве что навредил самому себе. Почему же тогда мне так хотелось что-нибудь разбить?!

Я бы выместила гнев возле поленницы, но мистер Арфи уже наколол столько дров!

Я поджарила на завтрак картофель, сделала яичницу-болтунью, и когда дети все съели, отправила их играть на улицу. Метель наконец закончилась.

Я хотела заняться раненой ногой гостя в одиночестве. Ожидая, пока закипит вода для компресса, я сделала то, чего не делала с тех пор, как умер муж, – помолилась.

Конечно, это сложно было счесть полноценной молитвой. В основном я мысленно орала на Бога.

«Я просила ангела, – сказала я Ему, – а Ты прислал мне умирающего. Разве не видно, как дети расстроены из-за всех этих смертей? Разве недостаточно было забрать моего мужа на Небеса?»

Да, признаю´, я заслужила наказание за свою ложь.

Но что, ради всего святого, сделали дети, чтобы потерять отца? И деда? Богу, наверное, все равно, что Джимми теперь вынужден выполнять мужскую работу, малыш Люк почти не разговаривает, а Бекки ест не больше, чем воробушек?

Возможно, я заслужила эти наказания, но дети невинны! Эта ферма – их дом. Как, по мнению Бога, мне управляться с садами? И как дождаться, пока сыновья вырастут, чтобы передать им наследство? Как я смогу управиться безо всякой помощи?

– Кстати о помощи! – заорала я вслух. – Ты уж сообрази, пожалуйста, как помочь этому бедняге, который лежит вон там, в спальне! Я не позволю ему здесь умереть, слышишь? Я больше не буду умолять и клянчить! Ты не понимаешь, когда просят по-хорошему! Ты должен вылечить его! И если Ты считаешь, что он ангел, посланный нам в помощь, то советую прислать кого-нибудь еще! Срочно!

Я устроила в кухне настоящий тарарам – гремела кастрюлями и чайниками, пока готовила кашу и припарку.

Когда я занесла все это в комнату, скорее всего, на моем лице было написано раздражение. Мужчина не спал и испуганно уставился на меня, будто боялся, что я прямо сейчас в него чем-нибудь запущу.

– Простите, что доставил вам столько хлопот, мэм, – начал он.

– Я злюсь не на вас! – ответила я, стараясь стереть с лица сердитое выражение. – Но вы должны постараться выздороветь, слышите?! Никаких больше вылазок на улицу!

Я принесла вам поесть, и вы съедите все – не важно, голодны вы или нет! Сложно поправиться, если ничего не есть! Затем я залью рану на ноге йодом и вам будет чертовски больно! Но вы стиснете зубы и вытерпите боль, потому что только так можно вылечить вашу рану. Вам ясно?

Слабо улыбнувшись, он покорно ответил:

– Да, мэм.

– Не называйте меня так. Я не сельская учительница, – улыбнулась я. – Сможете сами поесть или мне покормить вас?

– Я попробую. – Он протянул руку, чтобы взять ложку, и я почувствовала идущий от его кожи жар.

Мужчина с трудом сел. От усилий у него на лбу заблестели капли пота. Когда он собрался с силами, я поставила ему на колени поднос с кашей и занялась ногой. Краем глаза я видела, как гость пытается донести дрожащей рукой кашу до рта и она просыпается на одежду. Но я знала достаточно о мужчинах и об их гордости, чтобы не вмешиваться.

– Сейчас буду мазать рану йодом, вы готовы? – спросила я, заметив, что он доел последнюю ложку.

Мужчина кивнул и потянулся, чтобы взяться за медную спинку кровати. Я открыла бутылочку и так быстро, как могла, налила йод по всей длине раны. Мужчина выгнулся, как струна, и едва сдержал крик боли.

– Кричите, если хотите, мистер.

– Меня зовут Гейб, – проскрежетал он, стиснув зубы.

– Ну что ж, никто не услышит вас, Гейб. Дети на улице, играют, а ближайший сосед – тетя Батти, живущая далеко у пруда. Сейчас я наложу свежий компресс, а потом, обещаю, оставлю вас в покое.

Я старалась бинтовать аккуратно, но, судя по затрудненному дыханию Гейба, его нога сильно болела. Может, отвлечь его разговором?

– Расскажите, как вы поранились, – попросила я.

Мужчина со свистом втянул воздух.

– Я бежал за медленно едущим поездом. Хотел, как обычно, вскочить в грузовой вагон. Но за мной гнались вокзальные сторожа, и я торопился – не хотелось попасть в тюрьму за бродяжничество. Я подпрыгнул и наткнулся на зубчатый край. Было темно, и я не заметил, что он торчит.

– Когда это случилось?

– Не знаю. А давно я здесь?

– Вы провели ночь в амбаре и еще одну в этой кровати.

Гейб выдохнул.

– Наверное, это случилось два-три дня назад. Я потерял счет времени, странствуя без календаря и часов.

Его мягкий глубокий голос напомнил мне звучание церковного орга́на, на котором берут низкие ноты. И при этом слова Гейба рассыпа́лись по комнате легко, словно падающие снежинки.

Я смотрела на него, желая спросить, почему человек, который так правильно разговаривает и так красочно излагает мысли на бумаге, ведет жизнь никчемного бродяги.

Гейб все еще лежал с закрытыми глазами, держась за спинку кровати.

– Ну вот и все.

Когда он открыл глаза, его лицо было белее снега. Я протянула Гейбу полотенце, чтобы утереть пот со лба.

– Вам еще что-нибудь нужно? – спросила я, собирая вещи.

– Да, я должен отблагодарить вас, миссис Уайатт.

– Ну что ж, вы сделаете это, если скоро поправитесь.

Я уже вышла за двери, как вдруг остановилась пораженная. Я ему не представлялась. Медленно обернувшись, я спросила:

– Откуда вы знаете мою фамилию?

Гейб отвел глаза и буквально на долю секунды стал похож на Джимми, когда тот таскал печенье из коробки и я заставала его за этим занятием. Затем наваждение прошло. Мужчина слабо улыбнулся и объяснил:

– Я прочел вывеску снаружи и предположил…

– Ах да, конечно…

Я знала, о чем он говорит. Давным-давно, в лучшие, счастливые годы, мой свекор написал на амбаре: «Сады Уайатта. Фрэнк Уайатт и сыновья». Содрогнувшись, я подумала о том, что уже нет ни Фрэнка, ни его сыновей.

– Так вас действительно зовут миссис Уайатт? – спросил Гейб застенчиво.

– Да, но называйте меня Элиза.

Я едва успела убрать йод и бинты, как в дом ворвались дети, даже не сняв обувь и разбрасывая повсюду тонны снега.

– Мама! Мама! Пойдем скорее! – загалдели они разом, вцепившись мне в юбку.

– А ну перестаньте! Вы весь пол перепачкали! Только посмотрите, какая грязь!

Я попыталась вытолкать их обратно на крыльцо, но они не слушались. Судя по поведению детей, явно что-то стряслось.

– Так, успокойтесь, пусть Джимми мне расскажет, что случилось.

Мальчик едва переводил дух – наверное, он бежал.

– Мы катались на санках вниз с холма за домом тети Батти… Она вышла и пригласила нас помочь убрать снег… Сказала, что заплатит и все такое. Мы пошли за ней, и она все называла меня Мэтью, хотя я говорил, что меня зовут Джимми…

– Она ведьма? – ни с того ни с сего спросила Бекки.

– Нет! – воскликнула я. – Конечно нет! С чего ты взяла?

Малышка посмотрела на старшего брата.

– Да я просто пошутил, – ответил он, похлопав ее по плечу. – В общем, я думал, что тетя Батти хочет, чтобы мы расчистили дорожку к дому, но она сказала, что нужно расчистить снег, который внутри дома!

Я вспомнила, как свекор твердил о том, что тетя Батти совсем без ума, и предупреждал, чтобы мы держались от нее подальше. Я лихорадочно пыталась придумать, как бы объяснить это детям.

– Видите ли, тетя Батти немного…

– Но, мама, она оказалась права! У нее в доме был снег!

– В доме? Скажите на милость, как он туда попал?

– Не знаю. Но пойдем с нами. Там его слишком много, нам не управиться!

Я надела пальто, старые башмаки Сэма и подумала, что, скорее всего, во время метели дверь в доме у тети открылась и туда намело снега.

Когда мы поднялись на холм и внизу показался коттедж тети Батти, мне стало ясно, что дело вовсе не в открывшейся двери. Под тяжестью снега крыша кухни обвалилась, словно верхушка недопеченного пирога.

Было заметно, что кухню достраивали намного позже. Сам коттедж был каменный, а крыша пристройки явно была сделана кое-как.

Мы подошли к входу, и тетя Батти впустила нас. За долгие годы, прожитые в доме мужа, я ни разу здесь не была. Я вошла и остановилась, от изумления открыв рот. Коттедж был чистеньким и очень уютным. На окнах висели кружевные гофрированные занавески, было полно вязаных шерстяных пледов. Это не совсем то, чего ожидаешь, входя в дом старой дамы.

Стены коттеджа от пола до потолка были увешаны полками. Каждый сантиметр был заставлен книгами. Мне показалось, что у тети Батти книг больше, чем в библиотеке Дир Спрингса. На нижних полках я заметила желтые стопки «Нэшнл джиогрэфик мэгэзин». Возле печи стояло кресло-качалка, рядом – радиоприемник, сверху – цветок в горшке.

Посреди комнаты, которая, наверное, была когда-то столовой, стоял огромный деревянный письменный стол. Такой ожидаешь увидеть в шикарном банке или в изысканном адвокатском бюро. К столу прилагался вращающийся стул, отделанный черной кожей. Пишущая машинка, стоявшая на столе, была куда больше и современнее той, что носил в рюкзаке мистер Арфи.

В доме стоял пронизывающий холод, и крошка тетя Батти, похоже, натянула на себя всю одежду, какая у нее только была.

– Ты принесла спички, лапочка?

Я нахмурилась.

– Какие спички?

– Обыкновенные. Я просила молодого Мэтью принести немного спичек. Мои остались в кухне, и я не смогу до них добраться, пока мы не уберем весь снег. А огонь погас, как видишь! Жмурке и девочкам не очень нравится сидеть в такой стуже!

Жмуркой, должно быть, звали недовольную собачонку, тявкавшую и рычавшую с тех пор, как мы пришли. Она пугала Бекки до смерти, и малышка вцепилась в мою ногу, как обезьянка.

Но никаких «девочек» я не заметила. Конечно, с того места, где я стояла, была видна лишь разрушенная кухня. Я поняла, что не удастся закрыть кухонную дверь и сохранить тепло в прихожей и спальне. И конечно, готовить тут тоже было невозможно.

Правда заключалась в том, что этот дом был больше не пригоден для жизни.

Я знала, что мне предстоит сказать, и у меня возникло чувство, будто крыша коттеджа обрушилась прямо мне на голову. Я глубоко вдохнула, взяла тетю за руку и заговорила так медленно и деликатно, как только умела.

– Тетя Батти, даже если мы уберем весь снег, это не поможет. Спички тоже не спасут ситуацию. Вы не сможете поддерживать тепло и готовить. У вас в кухне обрушилась крыша. Вы понимаете? Вы не можете больше здесь жить, пока ее не починят.

– Что, крыша? Ой! Не думаю, что у меня есть достаточно длинная лестница… Надо будет у кого-нибудь попросить…

– Нет, тетя. Послушайте, вам придется нанять кровельщика. Это сложная работа, нам с ней не справиться. А пока крышу не починят…

Я сделала паузу. Как бы мне хотелось, чтобы тетя Батти не была моей ближайшей родственницей! Как бы мне хотелось, чтобы в моем доме не было прикованного к постели человека! Как бы мне хотелось, чтобы я никогда не просила Бога прислать мне еще одного ангела!

– Я приглашаю вас пожить у нас.

– В доме у моей сестры Лидии?

– Да.

У меня уже не было сил объяснять, что Лидия – моя свекровь – умерла, как и все остальные взрослые члены семьи Уайатт. Кроме того, тетя Батти наверняка опять все забудет. Я чувствовала себя как жена Иова со всеми ее заботами: умирающий мистер Арфи, тетя без крыши над головой…

– Ой, что же делать? Я не могу оставить Жмурку и девочек здесь! – простонала тетушка.

Я стиснула зубы.

– Жмурка может пойти с нами.

– Но Фрэнк Уайатт терпеть не может собак. Он не позволит держать Жмурку в доме.

– Фрэнк Уайатт умер. Теперь это мой дом.

Услышав ответ, тетя Батти уставилась на меня, как будто впервые узнала шокирующую новость о смерти Фрэнка и не присутствовала на его похоронах три месяца назад. О Господи, что Ты делаешь со мной?

– Вам помочь собраться? – как можно мягче предложила я.

– Да, спасибо, лапочка. – Тетушка радостно улыбнулась.

Мы пошли в ее крошечную спальню, и я помогла упаковать кое-какую одежду, нижнее белье, туалетные принадлежности. Все это тетя сложила в саквояж, которым последний раз пользовались, наверное, во время войны между штатами[6].

Тетя Батти прихватила еще свое вязанье, старую фотографию в медной рамке и окинула взглядом комнату.

– Вот и все. Думаю, я взяла все, что мне нужно. Ты уверена, что будешь рада принять еще и Жмурку с девочками?

Я угрюмо кивнула.

– Тогда нужно разбудить девочек. Им не понравится, что прерывают их полуденный сон, но тут уж ничего не поделаешь.

Никаких «девочек» я по-прежнему не замечала. Возможно, у тети были воображаемые друзья, как у моей дочки?

Но тут женщина откинула одеяло на кровати, и я поняла, что ошибалась, приняв эти груды за сбившийся в перине пух. На самом деле это были две огромные кошки, зарывшиеся в постель, как кроты.

Бекки взвизгнула от восторга.

– Ой, кошечки! – Она забралась на кровать и сняла варежки, чтобы погладить животных. – А как их зовут?

– Это – Королева Эстер, а это – Арабелла.

Обе кошки были полосатого окраса, Эстер в серых тонах, а Арабелла в рыжих. На груди и морде у обеих были белые пятнышки. Животные потягивались, мурлыкали и сонно моргали, уставившись на хозяйку.

– Девочки, проснитесь! – пропела тетушка. – Боюсь, нам придется на пару дней перебраться в другое место, где теплее.

Мне очень хотелось верить, что это всего на несколько дней, но в глубине души я знала: все затянется намного дольше. Даже если нам удастся найти кровельщика, который доберется сюда в такую погоду, все равно он не сможет сделать много, пока не потеплеет. Судя по масштабу разрушений, тете придется перестраивать кухню.

– Так, детки. Вы мне поможете? Пусть Сэмюель несет саквояж, а Мэтью…

– Я Джимми, а это Люк.

– Ах да… действительно. Мэтью ушел воевать во Францию, разве не так? – Тетя дала Люку саквояж, наклонилась, чтобы пристегнуть поводок к ошейнику Жмурки, и протянула его Джимми.

– А ваша собака не кусается? – осторожно поинтересовался мальчик.

Жмурка рычал не переставая, с тех пор как мы вошли в коттедж.

– О боже, нет, конечно! – Тетя наклонилась к маленькой собаке и строго приказала: – Хватит! Перестань, пожалуйста.

Жмурка тявкнул и со вздохом лег на коврик.

– Я понесу Королеву Эстер, – продолжала тетя Батти, – она может быть немного раздраженной после сна. А ваша мама возьмет Арабеллу.

– А я? – спросила Бекки.

– Для тебя есть очень ответственное поручение, лапочка. Ты понесешь моего друга по имени Плющик.

Я даже не пыталась узнать, кто такой Плющик. Тетя повернулась к цветку в горшке, стоявшему на радиоприемнике, и стало ясно, что она имела в виду.

Тетя Батти поставила горшок на руки Бетти, а вьющиеся стебли обвила вокруг ее шеи, чтобы они не волочились по земле.

– Надеюсь, у вас есть радио. Плющик любит слушать музыку.

– Нет, мэм, – мрачно ответил Джимми, – дедушка Уайатт не разрешил бы нам его слушать.

– Ясно. Ну что ж, тогда, вероятно, мы сами будем петь для цветка. Вы, детки, умеете петь?

– Наверное, – пожал плечами Джимми.

Я что-то не припоминала, чтобы мои дети пели.

– Вот и славно! – радостно ответила тетя Батти.

Она проследовала в свою комнату и запеленала каждую кошку, как младенца, в покрывала. Затем передала рыжую мне, а себе взяла серую. Кошки не протестовали против такого бесцеремонного обращения. Я поняла почему: они были такие толстые, что у них просто не было сил на то, чтобы сопротивляться. Тетя Батти обвела коттедж задумчивым взглядом, и мы тронулись в путь.

Что это было за зрелище! Вереницей, один за другим, мы взбирались на холм по тропинке, ведущей к нашему дому. Все были с ног до головы закутаны в одежду, обвязаны шарфами, виднелись лишь глаза да носы. В руках поклажа: саквояж, две разжиревшие кошки, упрямая собачонка неизвестной породы и плющ-переросток!

Пока мы тащились, я все гадала, как рассказать тете о потрепанном мужчине, который лежит в спальне моего свекра. Потом я решила, что мне все равно, что подумает тетя Батти. Если ей будет угодно, она может называть его хоть президентом Гувером. У меня и без этого достаточно забот: придется напоминать ей, что Люк и Джимми – это не мой покойный муж и его старший брат, иначе все закончится тем, что она станет называть меня Лидией.

Однако все оказалось куда проще. Войдя в кухню, Бекки указала пальчиком на закрытую дверь спальни и заявила:

– Там спит ангел, тише… Он болеет.

Тетя Батти прижала палец к губам и глубокомысленно кивнула, будто это самое обычное дело, когда в доме спит заболевший ангел.

Мы распеленали кошек, и они тотчас же умчались, словно знали, куда держать путь.

Бекки и тетя Батти нашли плющу новое пристанище в гостиной.

Когда пса спустили с поводка, он помчался к коврику, постеленному у печи, обежал его трижды и упал как подстреленный ровно посредине. Минуту спустя Жмурка уже храпел.

Мне очень хотелось упасть рядом с ним, но было время обеда, а я еще даже не вымыла посуду после завтрака.

– Бекки Джин, отведи тетю Батти наверх и покажи ей свою комнату, – велела я. – Тетя Батти, вы пока будете спать с Бекки, свободная комната сейчас занята. Надеюсь, вы не против.

– Это будет просто чудесно, лапочка, – ответила тетя, небрежно махнув рукой. – Я вообще могу спать где угодно.

– А вы точно не ведьма? – спросила Бекки, желая удостовериться.

– Боюсь, что нет! В Библии говорится, что Бог не жалует ведьм, а поскольку мы с Ним дружим, я не могу быть ведьмой.

– Джимми так сказал, чтобы напугать меня, да?

– Думаю, да. – Тетя Батти пошла к лестнице. – У меня, конечно, не было брата, но мне известно, что обычно маленькие мальчики обожают разыгрывать своих сестренок.

Я набросала в одну миску всю еду, которую нашла, и назвала это обедом. Затем навестила мистера Арфи, принесла ему поесть и обнаружила, что он снова мечется в жару и стонет. Я отправила Джимми на улицу, чтобы он набрал в таз снега. Затем стала обмакивать полотенце в ледяную воду и прикладывать его к шее и лицу мужчины, чтобы сбить жар. Так я провела полдня, попутно меняя повязку на ноге у Гейба (чтобы не было заражения крови), поддерживая огонь в печи, мо́я посуду и чистя фасоль для супа.

Ухаживая за мистером Арфи, я слышала возню одевающихся детей. Затем они вместе с тетей Батти вышли на улицу.

Час спустя они показались на дороге, ведущей к ее коттеджу. Дети тянули за собой сани Люка с какой-то поклажей. Мне было недосуг думать, чем они занимаются, я беспокоилась о мистере Арфи.

Позже, нарезая морковь и лук для фасолевого супа, я слышала, как дети развлекают тетю в гостиной. Или это она их развлекала? Я так и не поняла.

Поклажа оказалась связкой книг. Дети листали страницы и, замерев от восторга, разглядывали цветные картинки.

Тем временем Жмурка проснулся и решил, что должен посвятить свою жизнь мне. Я делала шаг, и он тут же начинал путаться у меня под ногами. Жмурка был самой уродливой собачонкой из всех, что я видела. У него были короткие растопыренные лапы и обрубок вместо хвоста. Короткая белая шерсть кое-где сбилась комками, а кое-где сморщилась, словно дешевый костюм. Туловищем Жмурка напоминал бульдога, но все портила его голова. Она была не приплюснутой, а длинной, клиновидной. Язык явно не помещался в пасти и все время висел, вывалившись наружу и роняя слюну. Челюсти Жмурки никогда не смыкались. И даже если псу удавалось закрыть их на мгновение, язык все равно торчал, как у проказника малыша.

К тому же Жмурка был слеп на один глаз, а другой глаз все время мигал, будто жил своей жизнью. Я делала шаг, и бестолковый пес ступал за мной. Он все время скалил зубы и подмигивал, как будто лишь мы вдвоем знали нечто сокровенное.

Ко всему прочему, начали исчезать кухонные полотенца. На крючке возле раковины всегда висело полотенце, но когда я по привычке потянулась, чтобы вытереть руки, то обнаружила, что его там больше нет. Я достала чистое, повесила на крючок, но, пока накрывала на стол, пропало и оно.

Затем я обнаружила полотенца за печкой, куда их утащила рыжая кошка Арабелла. Несколько минут я наблюдала за тем, как она трогает полотенца лапой и мостится, и мне стало ясно, что она «вьет гнездо».

Я застонала.

Во время ужина я спросила у тети Батти:

– Арабелла случайно не собирается осчастливить нас целым выводком котят?

– Нет, лапочка. Ей просто кажется, что это возможно.

Тетя Батти так отчаянно покраснела, что я решила не настаивать на своем предположении. Я надеялась, что она права. В нашем доме все шло кувырком и без котят.

Затем мы с мальчиками начали одеваться, чтобы выйти на улицу и заняться делами, и тут оказалось, что пропали перчатки. Чем дольше мы их искали, тем больше во мне накапливалось раздражение. У меня не было ни времени, ни терпения на такую ерунду.

– Мальчики, вы должны были повесить мокрые перчатки сушиться над печкой! – начала я ругать сыновей.

– Но я действительно их повесил! – настаивал Джимми. – Правда повесил!

– Тогда почему их там нет? У них что, выросли крылья и они улетели?

– Да вот они! – вскричал Люк, указывая на гнездо Арабеллы за печкой.

Я подошла и едва поверила своим глазам. Кошка лежала на боку, расположившись в позе кормящей матери, а перчатки лежали как котята.

Я вышла из себя и заорала:

– Ты бестолочь! Это перчатки, а не котятки!

Тетя Батти похлопала меня по плечу.

– Ты не убедишь ее, лапочка. Арабелла немного туговата на ухо. Эти два слова звучат для нее совершенно одинаково.

– Но она же не слепая! Разве не видно, что это не котята?!

Тетя Батти слабо улыбнулась и сказала:

– Мы все видим то, что хотим видеть. А Арабелла, благослови Господь ее душу, мечтает стать матерью…

Закончив на улице все дела и вернувшись в гостиную, я обнаружила еще одну кошку, размером с молодого льва, нахально занявшую мое кресло-качалку. Причем возлежала она на нем с таким видом, будто это была ее собственность. Когда я попыталась подвинуть кошку, чтобы присесть отдохнуть, она зашипела на меня.

– Королева Эстер иногда злая как змея, – объяснила тетя Батти, сгоняя кошку с кресла. Затем, понизив голос до трагического шепота, добавила: – Это потому, что она знает: Арабелла красивее, чем она.

Честно говоря, я не находила ни капли красоты ни в одной из них: обе были обыкновенными толстухами. Жмурка, кстати, тоже был не подарок! Весь вечер он слюнявил ноги тети Батти, наблюдая за ее вязанием.

– Где вы его нашли? – спросила я.

– Ой, это Жмурка нашел меня. Однажды утром он пришел к моему дому, словно ангел – посланник Небес! Я тогда держала кур, и мне нужен был сторожевой пес, чтобы отпугивать лисиц и енотов. С тех пор мы крепко подружились!

– Какой он породы? – поинтересовался Джимми.

– Жмурка – охотничий пес!

Я чуть не расхохоталась. Я видела охотничьих собак – это грациозные, красивые создания, длинноногие и изящные, а не толстые существа с постоянно высунутым языком, с трудом ковыляющие на растопыренных лапах! Мне легко было представить оленя, падающего в обморок от смеха при виде столь устрашающего противника.

– Он и глаз потерял на охоте. Несчастный случай, – провозгласила тетя Батти.

– А вы не нашли потом глазик? – спросила Бекки.

– Он же не вывалился, как камень из кольца, лапочка. Пес просто ослеп на один глаз. – И шепотом добавила: – Он не любит об этом говорить.

Жмурка устроил морду на ноге у тети, словно понял, что речь идет о нем.

– Он хороший пес, мой Жмурка! – добавила тетя Батти.

– А как его звали до несчастного случая? – отважилась я спросить.

– Да его всегда так звали – Жмурка. – Лицо тети стало отрешенным. – Ты знаешь, в этом есть что-то пророческое, правда?

Я кивнула, прикинув, что быстро стану такой же сумасшедшей, как тетушка и ее зверинец, если их визит затянется.

Уложив детей спать, я устроила женщину в комнате Бекки. Притушила огонь и решила заглянуть напоследок к мистеру Арфи. Признаюсь, мне не хотелось туда идти: последнее время ему было очень плохо, и я думала, что он уже на смертном одре.

Очень трудно ухаживать за тяжелобольным. Природный инстинкт велит сделать все для его выздоровления, а когда больному становится хуже, обычно сиделка обвиняет во всем себя. Начинаются сомнения: было ли лечение правильным…

Я глубоко вдохнула, приказывая себе не слишком привязываться к мистеру Арфи, и вошла в комнату. Мужчина метался в бреду, что-то бормоча. Я знала, что его болезнь достигла пика и сегодняшняя ночь будет решающей: он либо выживет, либо умрет.

Я все прикладывала к телу мистера Арфи ледяное полотенце, пока он не задрожал от холода. Затем подоткнула одеяла, чтобы он не трясся. Мужчина что-то бормотал. Но когда он начал кричать: «Отец… отец, прости меня!», у меня мороз пробежал по коже.

Мне было неизвестно, кого он зовет, своего отца или Отца Небесного, но крики больного напомнили мне о моем папочке, и я задумалась: вспоминает ли он хоть иногда о своей дочери?

Затем мистер Арфи заплакал, и так надрывно, что я села рядом, обняла его и сжимала в объятиях, пока он не успокоился. «Прости меня, отец! – снова и снова повторял он, прижимаясь ко мне. – Пожалуйста, прости меня…»

Так я провела всю ночь: меняла повязку на ноге – на это ушла целая бутылка йода – и пыталась как-то сбить температуру.

Мистеру Арфи нужен врач, в этом нет сомнений, но я не смогу проехать на машине по таким заносам. Я чувствовала себя беспомощной. Мне казалось, что я заново переживаю смерть Сэма. Разве что тогда, когда он заболел, не было никакого снега. И лишь упрямство Фрэнка Уайатта удерживало меня от поездки в город за доктором. В конце концов я пешком пошла в Дир Спрингс и привела доктора, но было уже слишком поздно.

Я больше ничего не могла сделать для мистера Арфи, но хотела, чтобы он не чувствовал себя одиноким и знал, что кому-то не безразлична его судьба. Должно быть, ужасно умереть вот так, в одиночестве, никем не любимым, как ушел из жизни мой свекор.

Придвинув стул, я взяла мистера Арфи за руку, погладила его лоб и начала поить с ложечки. Я рассказывала ему о своей жизни, оплакивала Сэма. Забота о мистере Арфи напомнила мне те дни, когда мой муж жестоко страдал и умер страшной смертью.

И вдруг случилось чудо: после полуночи жар спал. Мистер Арфи перестал стонать, трястись и мирно заснул.

Мне тоже нужно было поспать. Но, ложась в постель уже на рассвете, я не могла сдержать слезы. Десять лет назад я сошла с поезда в Дир Спрингсе, потому что хотела контролировать свою жизнь, найти дом и обрести семью, о которой мечтала.

Теперь моя жизнь была похожа на повозку, и лошади, которые были запряжены в нее, понеслись, а вожжи выскользнули у меня из рук.

Я решила помолиться, но потом передумала и сказала себе вслух:

– Нет! Я не прошу послать мне еще ангелов! С ними слишком много хлопот!

Я ждала, что Господь мне поможет, но, думаю, Он туговат на ухо. Я была совсем одна, изолирована от города, мой дом засыпало снегом по самые окна. При этом мне не хотелось, чтобы зима закончилась, потому что я понятия не имела, что делать с плодовыми деревьями весной. Как управлять поместьем самостоятельно?

В доме было полно людей, нуждавшихся в заботе, но я все равно чувствовала себя одинокой. Да и что это за компания: трое печальных детей, умирающий бродяга, сумасшедшая старуха и три животных-лунатика!

Так я и лежала в темноте, все больше жалея себя и мечтая иметь кого-то рядом. И тут же услышала, как стучат коготки собачьих лап по деревянному полу. Звук прошествовал через коридор, проник в мою спальню и приблизился к кровати. Я перегнулась через край постели. На полу в облаке лунного света стоял, скалясь и пуская слюну, Жмурка. Это была последняя капля!

– А ну иди отсюда! – сердито прошипела я и махнула рукой. – Иди вниз!

Я не знала, что этот старый толстый пес умеет прыгать. Но именно это он и сделал – запрыгнул ко мне на кровать!

– Нет! Плохая собака! Пошел прочь!

Жмурка лег возле меня на место Сэма и пристроил голову мне на колено.

Было что-то странно утешительное в его плотном теплом тельце. Мне уже не хотелось его прогонять.

– Ладно… но только на одну ночь! – строго приказала я.

Он поднял голову и подмигнул.

Глава 3

На следующее утро меня разбудил аромат кофе. В окна лился яркий дневной свет. Я встала и только тогда поняла, что проспала! Как я могла? Я быстро оделась. У меня столько работы: дети, домашние дела!

Пробежав по детским спальням, я обнаружила, что сыновья и Бекки давно встали и ушли. Что они успели натворить?

Я галопом понеслась вниз и замерла на пороге кухни. Тетя Батти стояла у плиты, напевая «О благодать»[7], и пекла блинчики.

Тетушка была в вязаном домашнем свитере такого же ярко-желтого цвета, как солнце.

Дети сидели за столом и поглощали блинчики с яблочным повидлом с такой скоростью, что тетя едва успевала их подавать.

Даже Бекки сидела с полным ртом и раздувшимися щеками.

Молочные емкости были заполнены молоком, корзина для яиц была полна яиц, ведро для угля стояло с углем, обе печи были зажжены и обогревали дом! Я пробежалась рукой по спутанным после сна волосам и упала на стул, чувствуя некое оцепенение.

– Вам следовало меня разбудить. Я не знала, что уже так поздно… Наверное, я забыла завести будильник.

– Нет, лапочка, – улыбнулась тетя Батти, – ты не забыла. Я проскользнула к тебе в спальню и выключила его. Жмурка сказал мне, что тебе нужно отдохнуть.

– А как же домашние хлопоты…

– Все уже сделано. – Тетя Батти поставила передо мной тарелку с блинчиками. – Сейчас налью тебе кофе.

– Мы все помогали тете, чтобы ты поспала, мама, – объяснил Джимми.

Дети так гордились своим подарком, что у меня даже закружилась голова.

– Спасибо. Но, тетя Батти, вы не должны были этого делать.

– Что за чепуха! Конечно должна! Я сегодня так и сказала Жмурке и девочкам: «Это дурной тон – воспользоваться чьим-то гостеприимством и не помогать по дому!»

Будто в подтверждение ее слов из моей кладовой выплыла Королева Эстер с мертвой мышью в зубах. Мышиный хвост волочился по полу. Я давно знала, что у меня в кладовке завелась парочка мышей, которые грызли все, что им нравилось. Но несмотря на то что я ставила мышеловки, мне так и не удалось поймать ни одну из них.

Эстер прошла через кухню, бросила трофей к моим ногам и ухмыльнулась, словно говоря: «Вот! Смотри и учись!» Затем она отвернулась и прошествовала в гостиную, чтобы совершить утреннее умывание на моем кресле.

– Спасибо, – пробормотала я.

Сидящая возле меня Бекки увидела мертвого грызуна, вскочила на стул и завопила:

– Аааааа! Мышь!

Мальчики засмеялись. Даже Люк! А Бекки стояла на стуле, переминаясь с ноги на ногу и заламывая руки.

Тетя Батти, неодобрительно качая головой, взяла веник, совок и убрала мышь.

– Ох уж эта Королева Эстер! Она отличный маленький охотник, но никогда не убирает за собой. – Тетушка вынесла мышь на крыльцо. – Когда придет время обеда, Эстер позаботится об этом, – добавила она, закрывая входную дверь.

– Она ест мышей?! – содрогнувшись, спросила Бекки.

– Конечно, лапочка. Все коты едят мышей. Но Эстер переедает, поэтому она такая пухленькая.

Тетя помогла Бекки спуститься со стула и дала ей еще блинчиков:

– Спорим, ты не доешь быстрее мамы?

– Доем!

Я с удивлением наблюдала за тем, как Бекки в одно мгновение съела все до крошки. Мне пришло в голову, что я просто еще сплю…

Я попробовала блинчики и сразу поняла, почему дети уплетали их за обе щеки. А такого вкусного кофе я не пила с тех пор, как рухнула фондовая биржа![8] Наверное, кофе тетя принесла из дому, потому что мой, перемешанный с цикорием, был и вполовину не так хорош.

Во время еды я то и дело поглядывала на дверь спальни, раздумывая о том, что увижу, когда войду к Гейбу. Когда я вчера уходила, он выглядел неплохо, но жар бывает коварен. Возможно, Гейбу стало намного лучше, но он мог и умереть. Я ела медленно, отодвигая, как могла, встречу с худшим.

Набравшись смелости и войдя в спальню, которая раньше принадлежала моему свекру, я с облегчением нашла Гейба спящим.

Я подошла к кровати на цыпочках и положила руку ему на лоб. Он был прохладным. Мужчина вздрогнул от моего прикосновения, открыл глаза и посмотрел на меня. Я смутилась, вспомнив, как вольно вчера с ним разговаривала, обнимала и все такое. Я надеялась, что он ничего не помнит.

– Привет! – застенчиво поздоровалась я. – Как вы себя чувствуете?

– Лучше, чем когда-либо.

Гейб улыбнулся и сразу стал не похож на того больного, за которым я ухаживала. Его пристальный взгляд действовал мне на нервы.

– Сможете поесть? – спросила я, вновь обретя дар речи.

– Запах кофе просто волшебный.

– Сейчас принесу.

– Миссис Уайатт, подождите.

Я остановилась в дверях.

– Я знаю, что вчера был не в себе. Я что-то говорил?

– Не переживайте, ничего членораздельного. – Я вздохнула с облегчением, понимая, что он ничего не помнит, в том числе и моих слов.

Затем по выражению лица Гейба я поняла: мне не удалось его убедить.

– Единственное, что я разобрала, – вы звали своего отца. Вы меня до смерти перепугали! Я решила, что вы собрались умереть и призываете Отца Небесного отпустить ваши грехи.

Он улыбнулся, закрыл глаза и отвернулся.

– Я с удовольствием выпью кофе, мэм, если вам нетрудно его принести.

Я закрыла дверь и пошла в кухню. Тетя Батти во весь голос напевала и мыла посуду.

– Как там поживает ангел? – поинтересовалась она, закончив.

– Да он не ангел! – начала я объяснять, но потом сдалась. – Ему уже лучше. Он хочет кофе, если еще есть.

– А он не голоден? – спросила тетя. – Я могу испечь еще блинов.

Не знаю почему, но мне вдруг стало неловко ухаживать за Гейбом теперь, когда он пришел в сознание, не спал и раздумывал. Я протянула тете чашку и молочник.

– Может быть, вы отнесете это ему и сами спросите?

– Хорошо. – Тетушка понизила голос до шепота и сообщила: – Дети рассказали о нем вчера. Мы упомянули его в наших молитвах.

Мне сразу стало тревожно.

– Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали!

– Почему? В Библии говорится…

Я схватила тетю Батти за руку и потянула в гостиную, чтобы дети не слышали нашего разговора.

– Послушайте, наш опыт с молитвами был неудачным. Мы с детьми все молились и молились, чтобы их отец выздоровел, но он умер! – зло прошипела я.

– Мы молились не о том, чтобы ангел выздоровел, а чтобы свершилось то, что должно! И чтобы у нас были силы принять это.

– А в чем разница? – горько спросила я.

– Разница есть и…

Я начала подталкивать тетушку к кухне, не желая слушать ее объяснения.

– Бекки Джин, иди вытирать посуду! Мальчики, собирайтесь в школу!

– Сегодня суббота, мама, – ответил Джимми, переглянувшись с Люком.

Я схожу с ума!

Тетя Батти вышла следом за мной из гостиной и понесла Гейбу кофе. Войдя, она замерла на пороге.

– Ой, как же вы меня напугали! Вы похожи на медведя! А почему вы так заросли?

Я поспешила следом за ней, боясь, что она обидит гостя.

– Тетя Батти, мистер Арфи сильно болел и не мог за собой ухаживать.

– Ну что ж, я могу его побрить, если он хочет. Много лет назад я заботилась об Уолтере, когда он был прикован к постели. А затем ухаживала за бедным папой. Оба всегда выглядели отлично!

Даже если бы я лежала на смертном одре, я не подпустила бы к себе сумасшедшую старушку с опасной бритвой! Но я не знала, как предупредить мистера Арфи.

Он в недоумении переводил взгляд с меня на тетю, будто не успевал следить за нашим разговором.

– Давайте подождем, пока он поправится, – быстро предложила я.

– Как хочешь, – ответила тетушка, пожав плечами. Затем протянула мужчине кофе. – Вот, пожалуйста. Кстати, я тетя Батти. А вы кто?

– Меня зовут Гейб. Габриель Арфи.

Тетя Батти задумалась.

– Гавриил, да? Я когда-то знала архангела Гавриила. Вы не знакомы? Ваше лицо мне кого-то напоминает…

Мужчина нервно рассмеялся.

– Мне жаль, что я вынужден всех разочаровать, но я далеко не ангел. – Он отпил кофе. – Ух ты! Вкус столь же великолепен, как и аромат! Спасибо, мэм.

– Хотите блинов? – предложила тетя Батти. – Должна отметить, они очень вкусные! Я добавляю секретный ингредиент, настолько секретный, что уже и сама его не помню…

Гейб слабо улыбнулся, когда тетушка захохотала от собственной шутки.

– Конечно. Спасибо большое, мэм.

Тут его внимание привлекло что-то за моей спиной. Я обернулась. Дети, все втроем, пытались проскользнуть в комнату.

– Всем выйти! – приказала я. – Здесь вам не шоу! Мистеру Арфи нужно побыть одному.

Я не хотела, чтобы дети подружились с ним и потом, в случае его смерти или когда он покинет нас, переживали потерю. Я попыталась вытолкать их, но Гейб мне помешал.

– Да все в порядке! Я не против компании, – раздался его глубокий мягкий голос.

Я сдалась и пошла в кухню. Дети оставили на тарелке три блина. Я переложила их на чистую тарелку, полила яблочным повидлом и понесла Гейбу. Меня не было всего пару минут, но за это время Жмурка успел присоединиться к посетителям, а серая кошка улеглась в ногах у мужчины.

Не успела я прикрикнуть на животных, как на кровать прыгнула рыжая кошка с перчаткой Бекки в зубах. Она держала ее «за загривок», как держат котят.

– Ой, смотрите! Арабелла принесла вам своего котенка! – радостно воскликнула Бекки.

Прищурив глаза, Гейб уставился на кошку, явно не уверенный в том, хорошо ли он видит.

Арабелла устроила перчатку на коленях у мужчины и легла рядом, мурлыча и ластясь.

– Это самый жалкий котенок из всех, кого я видел, – прокомментировал Гейб.

– На самом деле это моя перчаточка! – громко прошептала Бекки. – Обещайте, что вы не скажете Арабелле!

Гейб засмеялся, и этот звук снова напомнил мне басы церковного орга́на. Те, что берут за душу и трогают сердце.

Дети все смеялись вместе с гостем, и я поняла, что безнадежно проиграла: мне не удастся удержать детей от его общества. Отдав Гейбу тарелку с завтраком, я выскользнула из комнаты и пошла наверх – заправить кровати.

День выдался замечательным! Светило солнце, и снег начал таять. Тетя Батти протянула мне руку помощи, в которой я так нуждалась. Габриель Арфи, судя по всему, будет жить.

Я знала, что должна испытывать облегчение, но, как ни старалась, не могла отогнать предчувствие надвигающейся беды. Может быть, потому что меня всегда преследовали невзгоды. Они ходили за мной по пятам, как собака тети Батти, и я даже перестала их замечать и забыла, как жить без них.

Я застелила свою кровать покрывалом и стала смотреть в окно, слушая, как капает с крыши тающий на солнце снег. Снег тает! Значит, в кухне тети Батти он тоже тает! Нужно срочно придумать, как спасти ее имущество!

Раздумывая, как поступить, я заметила грузовик Алвина Грира. Он медленно ехал по дороге, ведущей к Дир Спрингсу. Если по дорогам уже можно ездить, значит, я могу отвезти Гейба в город к врачу. Но не может же он отправиться туда в нижнем белье, а его одежду я еще не постирала.

Поколебавшись, я открыла комод Сэма. Одежда мужа была аккуратно сложена, будто он только вчера ее там оставил. Впервые после смерти Сэма я коснулась его вещей.

Я выбрала фланелевую рубашку, с удивлением обнаружив, что мое горе прошло. Исчезло, как бурое пятно на выстиранной ткани; увяло, как цветок, вырванный с корнем.

Я прижала рубашку к щеке. Она все еще пахла Сэмом. Но когда я попыталась вспомнить его лицо, мне это не удалось. Возможно, это было частью моего наказания. Все мои невзгоды – плата за то, что я лгала Сэму.

Несмотря ни на что, мне его не хватало. Не потому, что детям был нужен отец, и не потому, что мне пришлось взвалить на себя всю работу, и не потому, что он оставил после себя океан одиночества. А потому, что Сэм искренне любил меня. Я всегда была в этом уверена. Он любил меня, и сейчас мне очень не хватало ощущения, что я любима.

Я выбрала чистую одежду для Гейба и закрыла ящик комода. По пути вниз я зашла в комнату Бекки, чтобы заправить ее кровать, но обнаружила, что все уже было сделано. Без сомнения, это постаралась тетя Батти.

Затем на столике Бекки я увидела фотографию, которую тетушка принесла из дома. Я взяла в руки медную рамку и стала рассматривать снимок. На нем был запечатлен мужчина приятной внешности, около тридцати, сидящий в кресле перед домом тети Батти. На его ноги был наброшен плед. Было ясно, что он инвалид. Мужчина был худым, выглядел болезненно, за очками прятались темные, полные муки глаза. Рядом, положив руку ему на плечо, стояла девушка, а он своей рукой накрыл ее ладонь. На пальце мужчины было обручальное кольцо. В позе девушки угадывалась робость. Голова в венке из цветов была повернута в сторону, круглые плечи сутулились, обуви не было. Я присмотрелась внимательнее: да эта пышечка – молодая тетя Батти!

Разве она не рассказывала, что однажды ухаживала за инвалидом, брила его и все прочее? Я еще раз посмотрела на фотографию, на соединенные руки, лица и увидела куда больше, чем просто пациента и медсестру.

Секреты!

С другой стороны, лишь Небесам было известно, сколько их у меня. У Гейба Арфи тоже есть секреты. Почему бы тете Батти их не иметь?

Я вспомнила, как однажды в Монтгомери, штат Алабама, слышала проповедь о секретах, и содрогнулась. Священник испугал меня до полусмерти, прогрохотав: «Знайте, вас настигнут ваши грехи!» Я представила грех в виде длинноносой ищейки, которая преследовала провинившегося, куда бы он ни шел, никогда не теряя следа прегрешений. А затем, загнав человека на дерево, собака без устали лаяла на него, сообщая всему миру, где грешник.

Я поставила фотографию на место и пошла вниз. Все столпились в комнате Гейба и смеялись.

– Не хочется прерывать ваше веселье, – проворчала я, – но снег тает! Тетя Батти, вы с детьми должны пойти в коттедж и забрать вещи, пока все не пропало!

– Ой, мы тут как раз говорили о моей крыше, – отозвалась она, радуясь, как дитя. – Гейб пообещал, что починит ее!

Я вышла из себя. Неужели я здесь единственный взрослый человек?

– Тетя! Мистер Арфи едва не умер! Он не в состоянии взобраться на вашу крышу! А даже если когда-нибудь у него это и получится, то ремонт займет не один день!

Гейб отвернулся. Радостная улыбка сползла с тетиного лица. Даже дети затрясли головами и начали переминаться с ноги на ногу. Я почувствовала себя дождевой тучей, заслонившей солнце во время пикника.

– Давайте приниматься за дело, – тихо сказала тетя Батти. – Пойдемте!

Она едва махнула рукой, и тут же собака, две кошки и трое детей последовали за ней, как за Крысоловом[9].

Я осталась наедине с Гейбом.

– Я знаю, что еще не совсем поправился, – начал он, теребя перчатку, принесенную Арабеллой. – Простите, что зря обнадежил тетю Батти. Я не нарочно.

То, с какой легкостью он произнес имя тетушки, поразило меня. Это неправильно. Одно дело, когда члены семьи называют ее тетей Батти, но незнакомцу этого делать не стоит. Мы уставились друг на друга. Прошла минута, и я наконец вспомнила об одежде Сэма.

– Кстати говоря, думаю, на дороге снег тоже тает. Если вы оденетесь, я отвезу вас в Дир Спрингс к доктору.

– Нет! Спасибо, мэм, но нет!

Гейб так быстро и так решительно отказался! Меня это насторожило. Я что, предлагаю ему обратиться к шаману? Как говорила моя тетя Арахис: «Здесь дело нечисто!»

Уперев руки в бока, я подождала, желая своим молчанием показать, что требую объяснений.

– Я… м-м-м, у меня нет денег! – наконец выпалил Гейб. – Я не могу заплатить доктору.

– Это не важно. Доктор Гилберт очень мил и всегда разрешает заплатить, кто чем может. Я могу отнести ему цыпленка, яиц, молока…

– Нет, спасибо! Вы и так для меня достаточно сделали. Раз уж на то пошло, я не знаю, смогу ли отплатить вам за спасение моей жизни!

Я нетерпеливо отмахнулась.

– Все это чепуха! Как только вам станет лучше, я найду для вас массу работы! Например, починить крышу тети Батти. Я не уверена, что вы уже вне опасности, и мне было бы легче, если бы вас осмотрел доктор.

– Все будет в порядке!

По тому, как Гейб упрямо выпятил подбородок и не сводил с меня взгляда, я поняла, что он и с места не сдвинется. Я тоже не отводила глаз, но при этом у меня возникло чувство, что дело вовсе не в деньгах. Мне пришла в голову смешная мысль: а вдруг он действительно ангел? Вдруг доктор может это как-то определить?

Я встряхнулась, желая отогнать глупые мысли. Ангелов не существует!

– Ладно, если вы уверены, что не хотите показаться врачу, я пойду помогать тете Батти. Вам еще что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо.

Мужчина откинулся на подушки. Было ясно, что он совсем обессилел.

Я положила одежду Сэма на туалетный столик и оставила Гейба отдыхать.

Бо́льшую часть дня я провела, перевозя вещи из коттеджа тети Батти к нам в дом. Я отвезла все на грузовике свекра, полном пустых ящиков из-под яблок. По дороге я раздумывала: почему тетя не отнесет вещи наверх, где с ними все будет в порядке?

Но та, конечно, настояла, чтобы все драгоценные книги были перевезены к нам. Старый дом Уайаттов и так был полон хлама, ведь он принадлежал семье Сэма на протяжении многих лет. А теперь повсюду лежали еще и кипы книг. Когда мы завалили ими комнаты, я начала набивать книгами спальню Гейба.

Он проснулся от этой возни и в восхищении уставился на ящики.

– Тетя Батти живет в библиотеке?

– Вы и половины не видели! – ответила я, прислонившись к двери, чтобы перевести дух. – Это особенные книги! В коттедже осталось в два раза больше. К счастью, тетя не заставила перевозить и их!

– Что ж, тогда нам будет что почитать!

Гейб улыбался и вообще был вежлив и доброжелателен. Но почему-то мне не хотелось быть дружелюбной в ответ. Не то чтобы я ему не доверяла. Наоборот, мои инстинкты говорили, что он более чем надежен. Просто я по какой-то неведомой причине раздражалась в его присутствии. По этой же причине я часто рявкала на детей, сама того не желая.

– Да, пожалуйста! – ответила я уходя. – У меня нет времени читать!

К вечеру у мистера Арфи поднялась температура, но была не такой высокой, как раньше.

– Я знаю, что поможет сбить жар! – заявила тетя Батти, когда мы закончили мыть посуду после ужина.

Тетя, должно быть, ужасно устала за целый день, но надела пальто, обувь и исчезла в ночи, взяв керосиновую лампу.

Тети Батти так долго не было, что я уже решила отправиться на поиски. Когда она снова появилась, едва переводя дух, то притащила причудливой формы ведро с ручкой сверху. Вокруг загадочной конструкции столпились дети.

– Это мороженица! – провозгласила тетя. – Вы любите мороженое?

Дети уставились на нее, широко раскрыв глаза и рты, будто она предложила прокатиться на луну за куском зеленого сыра. Я думаю, что они ели мороженое всего пару раз в жизни. Что, впрочем, неудивительно, учитывая то, как дедушка Уайатт ко всему относился.

Скоро дети загудели вокруг тети Батти, как пчелы, а она была настоящей пчелиной королевой.

– Беги в подвал и принеси банку консервированных персиков, – велела она Люку. – А ты надень рукавички и наполни эту миску снегом, – продолжала тетя раздавать указания, теперь обращаясь к Джимми. Затем повернулась ко мне и к Бекки. – Нам понадобятся свежие сливки, сахар и соль. У тебя есть соль, лапочка?

Когда все было готово, тетя Батти установила мороженицу напротив дверей в комнату Гейба, открыла их настежь и приподняла мужчину, подложив подушки, чтобы он тоже мог участвовать в процессе. Дети ссорились из-за того, кому первому крутить ручку, но тетя поставила песочные часы, и все стали взбивать по очереди. Не теряя времени, тетушка вынула вязальные спицы, моток пряжи и начала набирать петли, пока дети взбивали массу.

– Что ты вяжешь? – спросила Бекки.

– Я подумала, что Гейбу понадобятся новые носки, старые совсем прохудились.

– Когда закончишь, можешь связать Арабелле новых котят? Мама опять забрала у нее перчаточки, а ей так хочется деток…

– Какая чудесная мысль! – умилилась тетя Батти. – Почему я сама до этого не додумалась? Я начну вязать первого котенка прямо сейчас! Какого цвета мы их сделаем?

Я покачала головой, наблюдая за тем, как Бекки перебирает мотки шерсти в корзине для вязанья, выбрав два коричневых и один белый. Мои дети тоже начинают сходить с ума!

Когда мороженое наконец было готово, дети наперебой закричали:

– Дайте мне попробовать! Нет, мне! Мне!

– Думаю, сначала мы должны угостить мистера Арфи, – решила тетя Батти. – В конце концов, он наш гость, и мы готовили мороженое, чтобы сбить его жар, помните? – Тетушка положила мороженое в миску и протянула мужчине.

Дети глотали слюну, наблюдая за тем, как Гейб пробовал мороженое, закрыв глаза и наслаждаясь.

– М-м-м, наверное, я умер и попал на Небеса! На земле я никогда не ел ничего подобного.

Пока тетя накладывала всем порции, детвора вилась вокруг нее, как рой мух. Я попробовала мороженое и поняла, что Гейб был прав: ничего вкуснее я не ела уже очень давно.

– А ангелы едят на Небесах мороженое, мистер Арфи? – спросила Бекки, съев пару ложек.

– Мой папочка на Небесах, и ему бы мороженое очень понравилось, – добавил Джимми.

Я заметила, как бледная кожа, едва виднеющаяся за бородой Гейба, покраснела.

– Я… м-м-м… ничего такого не имел в виду. Я не…

– Конечно, едят! – закончила диспут тетя Батти. – В Библии говорится, что рай находится на Небесах! А рай без мороженого невозможен!

– И без конфет… – добавил Джимми.

– И без котят! – Бекки наклонилась, чтобы дать Арабелле облизать мороженое с ее пальцев. – На Небесах должны быть котята!

– И без л-л-лунок для рыбалки!

Голос Люка прошелестел очень слабо, и я сомневалась, что расслышала его. Но затем вспомнила, как сонными летними вечерами Сэм водил сыновей на рыбалку. Наверное, Люк тоже это помнит.

– Да, наш папочка любил рыбалку, – откликнулся Джимми. – Интересно, ему разрешат рыбачить на Небесах?

– Это же рай! – воскликнула тетя Батти, разведя руками. Судя по всему, это и был ответ на все вопросы. – Кто еще хочет мороженое?

Мы вшестером съели целое ведро. Гейб сказал, что исцелился, но, коснувшись его лба, я почувствовала, что он все еще горячий.

Тетя Батти решила завершить вечер «чтением литературы», как она это назвала. Я сама раньше читала детям Генри Уодсворта Лонгфелло, но никогда не замечала, сколько в его поэмах смертей. Жена кузнеца в «Деревенском кузнеце», дочка капитана в «Гиперионе». Выдержав сколько можно и отослав детей спать, я набросилась на тетю Батти, как львица, защищающая своих львят.

– Не смейте больше читать детям грустные поэмы о смерти, слышите?! Мы достаточно настрадались!

Но мои слова отлетали, будто горох от стены…

– Смерть – часть жизни, лапочка. – Радостная улыбка никогда не покидала тетиного лица, а спицы так и порхали в ее руках. – Все в мире обречено на смерть. Так уж Господь сотворил.

– Тогда, думаю, ему наплевать на жизнь.

– Это не так. – Тетя встала, взяла меня за руку. Вязанье упало на пол. Выражение лица тети Батти выдавало волнение. – Жизнь очень ценна для Господа. Поэтому он сотворил ее такой хрупкой и недолговечной.

– Это бессмысленно.

– Как раз наоборот! Он сделал жизнь такой хрупкой, чтобы мы ценили ее, так же как и Он. Вот ты, например, обращаешься с железными сковородками и вполовину не так аккуратно, как с лучшим столовым сервизом. Господь хочет, чтобы жизнь была ценна для нас. Поэтому она хрупкая, как фарфор.

Все ушли спать, а я осталась сидеть за столом в кухне, потому что знала: я все равно не засну.

Слова тети Батти ранили меня и саднили, как заноза. Почему я не ценила жизнь своего мужа? Почему все воспринимала как должное? Почему пользовалась им, как старой кастрюлей? Ответов не было, остались лишь сожаления…

Я решила пойти спать. Встав из-за стола, первое, что я увидела, был рюкзак Гейба. Я вспомнила, что не дочитала его последний рассказ.

Достав тетрадь, озаглавленную «Блудный сын», я нашла место, на котором остановилась.

Я писал, что Саймон был моим единственным братом, но это не совсем так. У нас в семье было трое братьев. Джонни был младшим, я – старшим, а Саймон – средним. По непонятным причинам Джонни был отцовским любимчиком. Джонни это знал и всякий раз помыкал нами.

– Я расскажу папе! – всегда угрожал он нам, когда все шло ему наперекор.

К сожалению, это была не пустая угроза. Саймону и мне частенько попадало.

Джонни был любимчиком, а меня отец на дух не переносил. Я никогда не понимал почему. Как бы я ни старался, я никогда не мог ему угодить. Младший брат завоевал отцовскую любовь, ничего не делая, а я снискал гнев одним лишь своим существованием.

В Библии говорится, что Иосиф был любимцем отца и братья так его ненавидели, что и слова доброго о нем не могли сказать. Я то же самое чувствовал к Джонни. Когда представился случай, ради общего блага братья избавились от Иосифа. Так же поступил и я. Джонни мертв. Я убил его.

Это случилось холодным декабрьским днем после Дня благодарения. Выпал снег, навалило много сугробов, и мы с Саймоном решили покататься на санях с холма возле пруда.

Конечно, Джонни увязался за нами, как и всегда. Он портил нам все удовольствие и заставлял каждый раз затаскивать его на холм.

Через некоторое время Саймон устал от нытья и скулежа Джонни и ушел домой. Я хотел пойти вместе с ним, но знал, что Джонни последует за мной. Я схватился за его сани и так сильно толкнул, что они съехали с холма и остановились только посередине пруда. Я решил, что, пока он будет их доставать, я смогу ускользнуть.

Джонни тут же начал орать:

– Достань сани, или я расскажу папе!

– Сам доставай!

Я знал, что Джонни до смерти боится провалиться под лед. Он даже не надевал коньки, пока мы с Саймоном не прокатимся пару раз по пруду и он не удостоверится, что лед толстый.

Джонни и летом боялся пруда, потому что плохо плавал. Он никогда не прыгал с тарзанки в воду. Сейчас я наблюдал за тем, как он переводит взгляд с саней на меня и обратно. Ясно, что он до смерти испугался.

– Трусишка! – дразнил я. – У тебя кишка тонка!

– Я не боюсь! – Голос Джонни раздражал меня до скрежета зубов.

– Ты боягуз! Ты до смерти боишься и шаг сделать, чтобы достать эти дурацкие сани!

– Нет, не боюсь!

– Так докажи! Слабо? – Я скрестил руки и уставился на него. – Слабо?! – Я обожал дразнить Джонни.

Я наблюдал за ним. Он сделал несколько шагов к берегу, остановился и спросил:

– Тут не опасно?

На самом деле я этого не знал: еще не было сильных морозов. Но ненависть не давала мне отступить.

– А как ты думаешь, дурачок? Твои сани ведь не утонули?!

Джонни сделал еще пару неуверенных шагов. Снег странно заскрипел у него под ногами. Я зло рассмеялся.

– Трус!

– Нет! – Его голос дрожал, как будто он ехал на машине по ухабам.

– Так иди и достань сани!

Я отвернулся и пошел прочь. Джонни будет кружить неизвестно сколько, прежде чем осмелится ступить на лед. А я тем временем смогу исчезнуть и избавиться от него.

Я начал взбираться на холм, но тут услышал хруст снега за спиной. Я не знал, пошел ли Джонни на пруд или возвращается назад. Мне было все равно.

Внезапно что-то изменилось. Я услышал треск – так ломается старое дерево. Это был самый ужасный звук из всех, что я слышал. Шум нарастал, он был похож на треск дров в печи. Джонни закричал.

Я обернулся как раз в тот момент, когда Джонни ушел под воду. Он боролся, размахивал руками, затем исчез под кромкой льда, растворившись в угольно-черной воде.

Это был самый страшный момент в моей жизни. Я снова и снова прокручивал его в памяти. Я хотел повернуть время вспять, желая погибнуть вместо брата.

Мой отец не знал правду о его смерти. Лишь одному человеку известно, что произошло на самом деле, но, думаю, она никогда об этом не расскажет. Меня прокляли, как Каина, и я обречен скитаться за убийство брата.

Я, содрогнувшись, остановилась. Это правда? Именно поэтому Габриель Арфи скитался по миру, как бродяга?

Мне стало стыдно. Не следовало читать его дневник. Мне показалось, что я узнала самые сокровенные мысли и чувства Гейба. Я не могла удержаться, перелистнула страницу и продолжила чтение.

Отец всегда требовал, чтобы мы жили по библейским законам. Сам же никогда им не следовал. В нем уживались два разных человека. Для горожан он был самым успешным фермером в округе, уважаемым старостой церковного прихода, щедрым меценатом благотворительных миссий в Китае и Африке. В отношении к семье он был полной противоположностью. Отец был невероятно вспыльчив и гневлив. Он мог потерять самообладание в любую секунду. Приступы ярости, как огонь, проносились по нам, уничтожая все на своем пути. То, что лишь мгновение назад было прекрасным и зеленым, превращалось в пепел и тлен.

Мама была барометром его присутствия. Лишь когда отца не было рядом, я слышал ее заливистый смех и видел прекрасную улыбку. Она брала меня за руки, кружилась и напевала, пока мы вальсировали по гостиной.

Когда появлялся отец, мама становилась острожной, скрытной и вела себя как побитая собака, хотя я ни разу не видел, чтобы он поднял на нее руку.

Я был в ужасе, обнаружив, что у меня такой же несдержанный, необузданный нрав, как и у отца.

Мысль о том, что я хоть чем-то похож на него, казалась мне невыносимой. Я ненавидел отца и себя за то, что я его сын.

В ту ночь, когда я узнал, что он мне не отец, я родился заново! Я чувствовал себя живым и свободным! Ощущение, что ни одна капля его ненавистной крови не текла в моих венах, невероятно пьянило.

На затем меня поразили поступки матери. Почему все эти годы она заставляла меня подчиняться его жестокости, если я не его сын? Как она могла наблюдать за тем, как он вымещает на мне злость, высмеивает, презирает, избивает до полусмерти, если он не имел на это права?! Мама клялась мне в своей любви, и я верил ей. Верил с истинно детской непосредственностью. Теперь я чувствую себя преданным.

Дрожащими руками я закрыла дневник. Я помнила предательство своей матери и даже сейчас отчетливо слышала ее голос: «Ты знаешь, я люблю тебя больше всех на свете, Сахарок!»

Мне было жаль, что я прочла записки Гейба. Его слова затронули мое сердце и обнажили чувства, которые я давно хотела забыть. Вечером, когда я лежала в постели, меня накрыла лавина эмоций. Она накатывала, как снежный ком, чувства оглушали и ранили меня, я не могла с собой совладать. Мне долго не удавалось заснуть, даже несмотря на то что Жмурка согревал меня этой ночью.

Глава 4

На следующий день было воскресенье – день Господа. Мой папочка всегда следил за тем, чтобы в день отдохновения я посещала церковь. Конечно, если она находилась где-то поблизости.

Свекор заставлял нас ходить в церковь в воскресенье при любой погоде. Он никогда не разрешал пропускать службу. Но я больше не живу с папочкой, а Фрэнк Уайатт давно умер. У меня не было причины посещать церковь.

Раньше каждое воскресное утро мне нравилось сидеть на церковной скамье возле Сэма. Я наслаждалась уважением, которое оказывали горожане семье моего мужа. Но после его смерти мне казалось, что белые стены церкви смыкаются надо мной. Было такое впечатление, что церковь принадлежит Фрэнку Уайатту, а не Богу.

Никто из прихожан не знал моего свекра так, как я. Я раздумывала о характеристике, которую Гейб Арфи дал своему отцу: «В нем уживались два разных человека». Так же можно было описать и Фрэнка.

Тем солнечным воскресным утром тетя Батти принесла свою Библию за обеденный стол и, когда мы закончили завтракать, начала ее листать.

– Давайте почитаем что-нибудь особенное этим утром во славу Божию! – сказала она.

Я хотела остановить ее, вспомнив стихи, которые она читала вчера, и всю ту чепуху, которую читал свекор о мщении и гневе Господнем. Но тут тетя нашла то, что искала в книге, и начала читать, прежде чем я успела ее остановить:

– В то время, продолжая речь, Иисус сказал: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко».[10]

Затем тетушка закрыла книгу и, улыбнувшись, сказала:

– Разве воскресный день не прекрасен? Господь дает нам возможность отдохнуть.

Я отодвинула стул и встала.

– Мне есть чем заняться.

– Конечно, лапочка. И в воскресенье есть домашние дела. Но когда ты закончишь, мы сможем поразвлечься.

Дети испуганно переглянулись. Я также недоумевала.

– Дедушка никогда не разрешал нам играть по воскресеньям, – мрачно ответил Джимми.

Даже в самый жаркий солнечный день мой свекор заставлял детей сидеть в доме в нарядных воскресных одеждах, вместо того чтобы отпустить их поплавать в пруду.

– Ваш дедушка был неправ, – провозгласила тетя Батти. Эта маленькая женщина уперла руки в бока, задрала подбородок и выглядела как Давид, говорящий с Голиафом. – В Библии сказано: воскресенье – день отдохновения! Там не написано: перестаньте жить! Давайте, пойдемте со мной! – позвала она детей. – Поможем маме, а затем найдем поляну чистого снега и будем лепить снежных ангелов.

– Это как лепить снеговика, но только с крыльями? – спросил Джимми.

– Нет, конечно! – Тетя даже руками всплеснула от удивления. – Вы что, дети, никогда не лепили снежных ангелов?

– Никогда… – ответила Бекки.

– Ну что ж, давайте быстро все сделаем, и я вас научу!

Не успела я и глазом моргнуть, как дети принялись за дело. Я теряла контроль над тетей Батти. Разве она здесь не гость? И что такое снежные ангелы, ради всего святого?

К тому времени как мы с мальчиками справились с делами на улице, Бекки помогла помыть посуду, а тетя Батти уже поставила в духовку рагу на ужин.

– Лапочка, ты пойдешь с нами лепить ангелов? – спросила тетя, пока они с Бекки одевались.

– Нет, спасибо. Мне нужно проведать мистера Арфи.

Когда все ушли, я начала готовить свежую примочку. Пока закипала вода, я обвела взглядом комнату и заметила рюкзак гостя. Я поклялась себе, что больше не буду читать его дневник. Но сейчас забеспокоилась о том, что не сложила все на свои места и он узнает, что я рылась в его вещах.

Затем я припомнила, что видела в рюкзаке Библию, и у меня возникла идея. Может, Гейбу захочется почитать в день отдохновения? Возможно, мне следует отнести ее гостю и сразу признаться в том, что я осматривала его вещи? Он не рассердится на меня? Я быстро нашла Библию, но любопытство заставило меня открыть титульный лист и выяснить, подписана ли книга. Настоящее ли это имя – Габриель Арфи? Мужчина наверняка не хотел, чтобы его личность была раскрыта: первая страница была вырвана. Объятая любопытством, я пролистала всю книгу. Среди страниц книги Исхода я нашла засушенные фиалки, среди книги Деяний – старую фотографию, выполненную сепией. Женщина на фотографии была очень красива. Ее волосы были заколоты сзади, а огромные темные глаза приковывали внимание. Губы женщины слегка приоткрылись в обольстительной улыбке, как будто совсем недавно она обменялась с фотографом поцелуем.

Сзади снимок не был подписан, стояла только дата – 16 июня 1893 года. Мне было сложно судить, сколько лет Гейбу, но не думаю, что он настолько стар, чтобы эта женщина могла быть его женой или подругой. Может, это его мать? Я вложила фотографию обратно в книгу и отнесла больному. Придется постараться, чтобы не выдать обуревающего меня чувства вины.

– Я собирала ваши вещи, чтобы завтра постирать, и нашла в рюкзаке вот это. Подумала, может быть, вы захотите почитать, сегодня воскресенье…

– Не трогайте мои вещи, пожалуйста. – Было невозможно разглядеть выражение его заросшего лица, но по металлу в голосе было ясно, что Гейб зол. – Уверен, вам есть чем заняться, мэм, и кроме стирки моей одежды.

– Вы хотите сказать, что предпочитаете лежать в грязной? – спросила я так же холодно.

– Я хочу сказать, что сам постираю свои вещи, когда встану на ноги.

– Чепуха! У меня в понедельник намечена стирка, пара вещей ничего не изменят.

– Мэм…

– От них плохо пахнет!

Я резко развернулась и вышла, пока он не начал со мной спорить.

Вернувшись в комнату с примочкой, я заметила, что Библия так и осталась на тумбочке. Гейб лежал, уставившись в потолок и подложив руки под голову.

Никто из нас не сказал ни слова, когда я откинула одеяло и сняла старую повязку.

– Нога плохо заживает, – отметила я, увидев гноящуюся рану. – Вам нужно наложить швы.

– Так накладывайте!

Я посмотрела на него, подумав, что он, вероятно, шутит. Гейб не шутил.

– Вы что, не в себе? Минуту назад вы не разрешали постирать ваши вещи, а теперь хотите, чтобы я зашила вам ногу, как какую-то старую рубашку?

– Если бы я мог достать, то сам зашил бы рану. Вы не умеете шить?

– Конечно, умею! Но я не могу… У меня не хватит мужества для такого…

– Тогда поручим это тете Батти?

– Тетя – старуха, выжившая из ума! Вам нужен доктор!

– Нет! – просто ответил Гейб. – Я же вам сказал: никаких докторов.

– Почему вы такой упрямый?

– Это я тоже уже объяснял.

Я почувствовала, как во мне закипает гнев.

– А я вам тоже уже объясняла, что мой муж умер от пореза, который и отдаленно не напоминал ваш! Сэм был бы жив, если бы его вовремя осмотрел доктор!

– Я очень сожалею о вашей потере, мэм, – раздался вежливый ответ, – но ехать к доктору или нет, решать мне, а не вам.

Мне захотелось заорать, сказать ему, чтобы убирался из моего дома и умер где-нибудь в кустах! Но я знала, что Гейб слишком горд и так и сделает. Я постаралась взять себя в руки.

– Хорошо, но предупреждаю, если за раной не ухаживать, останется уродливый шрам, – сказала я. – Возможно, вы будете хромать.

– Ладно. Это будет хорошим напоминанием.

– Напоминанием о чем? О вашем ослином упрямстве?

Гейб улыбнулся и ответил:

– О том, как опасно ездить без билета по железной дороге.

– А о чем же напоминает ужасный шрам у вас на груди? – Слова вылетели быстрее, чем я успела их осмыслить.

Гейб перестал улыбаться. Его рука скользнула под рубашку, и казалось, он удивлен, что у него по-прежнему есть этот шрам. Затем мужчина молча уставился на меня.

– Простите… – промямлила я, увидев отражение боли в его глазах. – Мне не следовало…

– Все в порядке, – мягко ответил Гейб. – Этот шрам напоминает мне о хорошем друге.

Я отвела взгляд и быстро собрала принесенные вещи. Я была уже в дверях, когда меня остановили слова гостя.

– Я отплачу вам, мэм. Как только я смогу встать, обещаю, я вам отплачу. Мне особо нечего дать, но я всегда возвращаю долги.

Я медленно повернулась.

– Да, знаю. Думаю, мы уже это обсуждали. Вы обещали починить крышу на коттедже тети Батти.

– Это меньшее, что я могу сделать. Но я должен вам, а не тете Батти.

– Она член моей семьи. Помогая ей, вы помогаете мне.

– Знаю, но именно вы кормили меня, меняли повязку и по ночам сидели рядом, волнуясь. А ведь мы с вами даже незнакомы. Я посторонний человек, к тому же от меня плохо пахнет. И тем не менее вы впустили меня в дом, заботитесь обо мне…

Я отвернулась, внезапно смутившись.

– Я лишь выполняла христианский долг. Так поступил бы каждый.

– Нет, мэм. Большинство оставило бы бродягу умирать на дороге.

Я не знала, как бы поступило большинство людей. Зато мне хорошо было известно, что Фрэнк Уайатт, не раздумывая ни секунды, прогнал бы со своей земли такого потрепанного бродягу, как Габриель Арфи. Ему повезло, что Фрэнк уже умер.

– Элиза, вы должны мне сказать, как я могу вас отблагодарить.

Я была так удивлена тем, как он произнес мое имя своим глубоким мягким голосом, что не сразу поняла вопрос. Затем подумала: а вдруг он действительно ангел? Может быть, его болезнь – испытание? И теперь, когда я его прошла, Господь позволит Гейбу остаться и помочь мне управиться с садами?

– Вы что-нибудь понимаете в работе на ферме и в саду? – спросила я.

– Немного.

– Когда придет весна, у вас будет достаточно возможностей меня отблагодарить.

Еще не было и полудня, а я уже не знала, чем себя занять. Так много лет я подчинялась правилам Фрэнка, и они все еще жили во мне. Я не могла заставить себя работать в воскресенье. А могла ли я веселиться, как предлагала тетя Батти? Я давно забыла значение этого слова.

Покинув комнату Гейба, я надела пальто и тихонько пошла на заднее крыльцо. Мне хотелось одним глазком взглянуть, как это – лепить снежных ангелов.

Джимми катал большие комья снега, сооружая какую-то насыпь. Тетя Батти и Бекки бежали в противоположную от мальчика сторону, размахивая руками и подпрыгивая, словно хотели взлететь.

Возле бельевых веревок, где снег был утоптан, я заметила Люка, играющего со Жмуркой. Люк бросал мяч, чтобы собака его поймала. Но толстый пес был явно не способен бежать прямо к тому месту, куда приземлялся мяч. Жмурка целую вечность искал его, а когда направлялся к Люку, зажав добычу в зубах, то из-за отсутствия глаза шел по кривой и поэтому, дойдя до Люка, все время на пару метров промахивался. Бедняга Жмурка останавливался, обиженно оглядывался, явно недоумевая, почему мальчик нарочно отодвигается в сторону, словно желая обмануть его.

Люку было так смешно, что он катался по снегу. Наблюдая за тем, как сын хохочет, а собака облизывает ему лицо, словно леденец, я почувствовала, как мне на глаза наворачиваются слезы. Какой это прекрасный звук – смех Люка! В моем сыне возродился ребенок! И все благодаря этой глупой кривой собачонке! Внезапно Жмурка показался мне прекрасным. И действительно напоминал грациозных, изящных охотничьих псов.

Я подумала тогда: «Если бы все это могло длиться вечно: мороженое, снег, маленькая собачка, нелепые кошки, смех. Если бы только жизнь осталась такой – ради детей!» Но даже этим воскресным днем я чувствовала, как за углом поджидает беда. Притаилась, желая накрыть меня черным крылом. Кажется, Богу было неугодно видеть меня счастливой. Я этого не заслуживала.

На следующий день я убедилась в своей правоте.

* * *

Первым делом в понедельник утром я растопила печь в прачечной. Мы с тетей Батти решили постирать. Вода в медном котле подогревалась, но не успели мы установить стиральную машинку и тазы для белья, как по дороге к дому подъехал сверкающий черный автомобиль.

Я узнала водителя – это был мистер Престон, он посещал ту же церковь, что и Фрэнк.

Мистер Престон был старостой, как и мой свекор, и настоящей шишкой в Дир Спрингсе. Он заведовал сбережениями горожан и выдавал ссуды. Мистер Престон приехал отругать меня за то, что я больше не хожу в церковь? Я вытерла руки о фартук и пошла встречать гостя, чувствуя себя загнанной в угол.

– Пожалуйста, ваше пальто и шляпу, мистер Престон, – засуетилась я и провела мужчину в гостиную. – Не желаете чашку кофе?

– Нет, спасибо, миссис Уайатт. К сожалению, это не визит вежливости.

Мистер Престон, так и не раздевшись, сел на диван и достал из внутреннего кармана конверт. Визитер упорно избегал моего взгляда и не отрываясь смотрел на собственные ботинки.

– Я по поводу вашей ипотеки, – сказал мистер Престон, протягивая мне конверт. – К сожалению, нам придется отказать в праве выкупа.

У меня застучало в ушах.

– Что это значит?

– Банк предоставляет вам девяносто дней на погашение ссуды. В этом письме все указано: сумма займа, условия и долг на сегодняшний день.

Все эти слова были для меня пустым звуком.

– Я не понимаю. Эта ферма была в собственности семьи моего мужа на протяжении многих лет. Как они могут быть должны за нее деньги банку?

– Некоторое время назад ваш свекор взял ссуду для благоустройства. Он хотел посадить новые деревья, купить грузовик и прочее. Все фермеры так делают: берут ссуду весной, а осенью выплачивают, получив доход после сбора урожая. Фрэнк взял деньги под залог дома и земли, это обычная практика. К сожалению, из-за обвала на фондовой бирже он выручил осенью меньше, чем планировал. Тогда никто не заработал. Затем Фрэнк внезапно умер…

– Вы хотите сказать, что теперь я должна вам деньги?

– Вы ближайший родственник Фрэнка.

– И сколько я должна?

– Все указано в письме. Когда Фрэнк умер, сумма долга составляла чуть более пятисот долларов.

Я не могла сосредоточиться. Мысли разлетались, как стая диких гусей, заслышавших звук выстрела. С таким же успехом мистер Престон мог бы назвать сумму и в пять миллионов долларов. Я постаралась взять себя в руки и вспомнить то немногое, что мне было известно о таких делах.

– Я смогу выплатить деньги как обычно, в рассрочку?

Мистер Престон закашлялся, прочистил горло и заявил:

– Э-м-м, к сожалению, банк распался, наши кредиторы требуют вернуть долг в полной мере через девяносто дней.

– И где, по-вашему, я могу найти такую сумму за столь короткий срок?

Он вздохнул.

– Некоторые посещают аукционы, пытаясь продать свое имущество. Проблема в том, что сейчас все в одинаково стесненном положении. Многие задолжали куда больше, чем Фрэнк. А покупателей сейчас очень мало.

– А что будет, если я не найду деньги?

– Банк станет владельцем Садов Уайатта. Скорее всего, поместье будет продано в счет долга.

– Но это нечестно! – вскричала я. – Это дом моих детей! Они не взяли у банка ни цента! А вы говорите, что он может забрать у них дом?! Вот так просто?!

Мистер Престон встал и еще глубже засунул руки в карманы, будто они были обагрены кровью и он хотел их спрятать.

– Мне очень жаль, миссис Уайатт. Ничем не могу вам помочь. Я лишь выполнил неприятную миссию и уведомил вас о долге.

Я вернулась в прачечную, словно в тумане. Мне казалось, что это сон. Я не знала, что делать, поэтому терла белье так, будто от этого зависела моя жизнь.

– Чего он хотел? – спросила тетя Батти. – Это ведь был напыщенный банкир, правда?

– Он приезжал обсудить дела Фрэнка, – отрешенно ответила я.

– Мне этот человек никогда не нравился, – заявила тетя Батти. – Он напоминает мула по имени Барни, принадлежавшего моему отцу. Животное было таким же грубым и раздражительным, как и этот банкир. Именно поэтому я никогда не доверяла его банку. Я скорее положила бы деньги в стойло к Барни… Кстати, может я так и сделала? Надо бы поискать…

Тетя Батти все говорила и говорила о муле по имени Барни, о его упрямстве, пока Бекки не засмеялась так, что не могла остановиться. Но я едва разбирала слова тети, все время думая о том, где раздобыть такую кучу денег.

Мы развесили белье и пошли в дом перекусить. Затем подъехала еще одна машина, совсем не такая новая и блестящая, как у банкира.

Из машины вышел Алвин Грир и его жена Берта. Я узнала эту немолодую пару, потому что видела их в церкви. Правда, мы никогда не вращались в одних и тех же кругах.

Гриры владели парой дюжин акров земли к северу от нашего поместья. Я могла бы побиться об заклад: это были еще одни вестники несчастий!

– А я тебя знаю! – воскликнула тетя Батти, когда я завела Гриров в дом. – Ты тот самый малыш Грир, правда? Как же тебя? Альфред… Альберт…

– Алвин.

– Точно! Я ходила в школу с тобой и твоей сестрой Аделаидой! – Тетушка схватила мистера Грира за рукав пальто и принялась пристально изучать ткань. – Да, вижу, ты наконец научился пользоваться носовым платком! Молодец! В ранней юности, – объяснила она мне и миссис Грир, – у Алвина постоянно был насморк и он вытирал нос рукавом пальто, и так тщательно, что на рукаве всегда было лоснящееся пятно, вот здесь!

Мистер Грир покраснел как помидор, и я боялась, что он вспылит. Но тут в кухню вбежала Бекки с мотком серой пряжи и крючком. Девочка и тетя Батти вязали котят для Арабеллы, и Бекки отлучилась в гостиную, чтобы найти еще пряжи в моей корзине.

– Вот, я нашла этот цвет! – радостно сообщила малышка и тут же запнулась, заметив посторонних.

– Бекки Джин, скажи «здравствуйте» мистеру и миссис Грир, – подсказала я.

– Здравствуйте, – послушно повторила девочка и тут же завертелась, как юла, и начала трещать без умолку. – Разве это не красивый моточек для нового котенка Арабеллы? Тетя Батти вяжет нашей кошке котят! Она так хочет стать мамочкой! Кошечка, а не тетя Батти… А я буду делать им хвостики… – Девочка утвердительно тряхнула головой. – Тетя Батти учит меня…

– Это э-м-м замечательно.

Миссис Грир выглядела ошеломленной. У ее ног терлась Арабелла, громко мурлыча.

Во всем Дир Спрингсе не было большей сплетницы, чем Берта Грир. Не пройдет и часа, как все узнают, что Уайатты окончательно спятили.

– Уделите нам, пожалуйста, несколько минут, – попросил Алвин Грир. – Мы приехали по делу, миссис Уайатт.

– Да, конечно. Проходите в гостиную. Желаете кофе?

– Нет, спасибо.

Муж с женой прошли в комнату и сели на диван так прямо, будто аршин проглотили. Они устроились там же, где несколько часов назад восседал мистер Престон. Я согнала Королеву Эстер с моего кресла-качалки и опустилась в него, глядя прямо на гостей.

– Мы приехали, чтобы сделать вам предложение, Эльза.

– Элиза! Меня зовут Элиза!

– Э-м-м… да, конечно. Мы хотим купить ваше поместье и уверены, что вы сочтете наше предложение весьма достойным.

– Купить? Но поместье не продается.

Супруги переглянулись, и мистер Грир продолжил:

– Как нам стало известно, вы столкнулись с некоторыми… э-м-м… финансовыми затруднениями и…

– Я не понимаю, почему вас интересуют мои дела, мистер Грир. А если вы услышали об этом от мистера Престона, то он не имел права вам говорить.

– Элиза, пожалуйста, не сердитесь.

– Все в Дир Спрингсе знают, что банк лопнул! – вмешалась Берта Грир. – Это коснулось каждого! Кто-то потерял сбережения, у кого-то потребовали немедленно вернуть ссуды. Если бы вы были вчера в церкви, то знали бы, что все только об этом и говорят!

Я не обратила внимания на эту шпильку, слишком ошеломленная, чтобы отвечать.

– Все знают, что вам не под силу управлять Садами в одиночку! – продолжал мистер Грир. – И конечно, я не хочу смотреть, как вы с детьми пойдете по миру, если не отдадите долг! Поэтому вчера я переговорил с преподобным Диллом и церковными старостами. Мы пришли к согласию, что мое предложение очень разумно. Я даю хорошую цену! Вы можете сами у них спросить.

Я все еще не овладела собой и не отвечала, боясь выдать волнение дрожью в голосе или слезами. Видя мое состояние, мистер Грир продолжал:

– Я соберу все наличные, которые у меня есть, на выплату вашего долга. Таким образом, вы снова станете владелицей имущества: плодовых садов, техники и всего прочего. Также я дам вам за все пять тысяч долларов, эта сумма будет выплачиваться частями на протяжении нескольких лет. Вы сможете взять у меня в аренду дом, коровник и кусок земли, чтобы посадить огород. Разумеется, арендная плата будет вычитаться из тех денег, что я заплачу вам за поместье. Таким образом, у вас будет место, где жить, пока не вырастут дети. Разве это не достойное предложение? – Мужчина улыбнулся. Было так непривычно видеть на его обычно постной физиономии улыбку, что она напомнила мне оскал на тыквах, который вырезали ко Дню Всех Святых.

– Поместье стоит куда больше, чем пять тысяч долларов, – наконец ответила я.

– На самом деле нет. Сейчас ни у кого нет денег, чтобы его купить, а банки не выдают ссуд! – возразил мистер Грир.

– Кроме того, – нахмурилась Берта, – мы с Алвином должны получить скидку! Ведь мы сохраним поместье для семьи! Между прочим, моя девичья фамилия – Уайатт!

– Отец Берты приходился братом отцу Фрэнка Уайатта! – объяснил мистер Грир. – Братья выросли в этом доме, и после смерти старика Исаака Уайатта все имущество следовало поделить пополам! Я никогда не понимал, как Фрэнк и его отец умудрились всем завладеть!

– Все согласились, что поместье должно остаться в семье, а не отойти чужаку! – добавила Берта.

– Я сама чужак! – воскликнула я, силясь сдержать слезы. – Но не мои дети. Их отец – Сэмюель Уайатт, и эта земля по праву принадлежит им! Я не собираюсь отдавать ее…

– Сколько лет вашему старшему сыну? Девять, десять? – Алвин Грир начал раздражаться, хотя явно обещал жене держать себя в руках. – Это огромная ответственность – управлять таким большим поместьем! К тому времени как ваш сын вырастет, здесь все будет в полном запустении!

– Миссис Уайатт, Элиза, разве вы не понимаете, что мы с мужем лишь хотим выполнить христианский долг и помочь вам?

– Я даю хорошую цену! – добавил мужчина.

Я встала. Меня трясло от гнева.

– Мне нужно обдумать ваше предложение. Когда я приму решение, я дам вам знать.

Я сняла с вешалки пальто и протянула их посетителям. Гриров выпроваживали, не дав ответа. Супруги явно были недовольны.

– Это отличная сделка, – повторял мистер Грир.

– До свиданья, мистер и миссис Грир!

После их ухода ко мне подошла тетя Батти. Ее лицо выражало обеспокоенность.

– Мы сегодня ждем гостей, лапочка? Если так, мне срочно нужно искупать Жмурку и переодеться!

– Нет, тетя Батти! Поверьте, это были незваные гости!

– Да уж, наглости им не занимать! Явиться вот так без приглашения! Всегда терпеть не могла этого сопливого мальчишку Грира! Говорю тебе, посмотришь на его рукав – и сразу тошнить начинает!

– Мне нужно побывать в Дир Спрингсе, – внезапно решила я. – Вы присмотрите за Бекки Джин и мистером Арфи? Я приеду прежде, чем мальчики вернутся из школы.

– Конечно, лапочка! Так у нас завтра будут гости?

– Нет! Никаких гостей!

Я поспешила уйти, пока тетя не довела меня до белого каления.

Я перерыла все в кабинете свекра, заглянула в сейф и, собрав важные документы, поехала в город, чтобы повидаться с поверенным нашей семьи Джоном Уэйкфилдом. Мистер Уэйкфилд был стар, как Мафусаил, и занимался юридической практикой еще с тех времен, когда Моисей увел израильтян с земель египетских. Но Фрэнк Уайатт доверял ему, а это дорогого стоило.

Секретарь поверенного была такой же древней, как и он сам. Я сообщила, что дело срочное, и меня провели через пыльный офис прямо к юристу. Мы застали старика дремлющим, поэтому я подождала, пока не подадут чай. Мне совсем не хотелось пить, но надо было дать мистеру Уэйкфилду время прийти в себя.

– Да, да, – все повторял он. Голова старика так сильно тряслась на тонкой шее, что лишь чудом до сих пор не отвалилась. – Да, так… Чем же я могу вам помочь, миссис Уайатт?

Я рассказала мистеру Уэйкфилду о том, что банк распался, и показала письмо. Затем изложила предложение Алвина Грира. Говоря об этом, я едва не расплакалась. Меня до сих пор трясло при мысли о том, что он посмел предложить за наше поместье всего пять тысяч долларов и еще хотел, чтобы я арендовала собственный дом!

– Я ничего не знаю о финансовых делах своего свекра, мистер Уэйкфилд, – подытожила я. – Он никогда не доверял мне так, как вам. Вы поможете мне разобраться, как выплатить ссуду?

– Мне нужно пару дней, чтобы изучить бумаги. Я позвоню, как только что-то прояснится.

– У меня нет телефона.

– Да, конечно… Фрэнк не разрешил бы установить телефон. Ну что ж, возвращайтесь через неделю.

Я покинула офис поверенного, не испытывая облегчения.

Глава 5

– Вам не надоело лежать пластом? – спросила тетя Батти у Гейба на следующее утро, когда принесла ему завтрак.

Я привезла из аптеки йод и другие лекарства и теперь врачевала его ногу. У Гейба по-прежнему была небольшая температура.

– Даже не думайте его тормошить! – сказала я. – Иначе у него снова откроется рана.

– Хотите, я помогу вам сесть, чтобы вы могли почитать? – предложила тетя Батти.

– Спасибо, я справлюсь, – ответил Гейб и чуть приподнялся. – Не нужно возле меня суетиться, тетя Батти, спасибо за вашу доброту.

– Да не за что! В Библии говорится, что, когда Илия совсем выбился из сил, ему помогали ангелы. Поэтому, думаю, мы всегда можем использовать помощь ангелов. Так, а что же вы любите читать, Гейб? – Тут тетя начла рыться в ближайшей коробке. – Похоже, здесь в основном приключения. Вот, посмотрите, вдруг вам что-нибудь понравится?

Тетушка вытащила пару книг и протянула их Гейбу. Судя по выражению его лица, ему досталось настоящее сокровище!

– Ух ты! Это же Герман Уолтерс! «В поисках сокровищ» и «Приключения в джунглях»!

– Вы знаете этого автора?

– А кто его не знает? В свое время он был самым известным автором приключенческих романов! Я в детстве обожал его книги! Наверное, прочел их сотни раз!

– Ясно. Тогда, может быть, хотите почитать эти? – Тетя наклонилась и, вытащив еще несколько томиков, положила их на кровать.

– Да они все написаны Германом Уолтерсом! – радостно отметил Гейб. Он чуть нагнулся, чтобы заглянуть в ящик. – Просто не могу поверить! Сколько же их у вас?

– У меня есть все книги, которые он написал.

– И все в первом издании! – воскликнул мужчина, пролистнув пару томиков. – Они отлично сохранились. Да они стоят целое состояние!

– Так, давайте посчитаем. Сорок три, нет сорок четыре книги по отпускной цене в семьдесят пять центов. Это… – Пытаясь справиться с арифметикой, тетя начала выводить цифры в воздухе, воображая, что в руке у нее мел, а перед глазами – грифельная доска.

– Для коллекционера они стоят гораздо больше! Особенно если это полное собрание сочинений Германа Уолтерса! Даже и не думайте продавать их так дешево, тетя Батти! Лучше подарите их!

Тетя забеспокоилась и сконфузилась.

– Да, дорогой, но думаю, что я уже это сделала.

– Что вы имеете в виду? Не понимаю. У вас же по-прежнему есть эти книги…

– Одну полную коллекцию я подарила Мэтью и Сэмюелю, а другую оставила себе. Мальчики в детстве так любили читать! – Тетя улыбнулась, вспоминая.

– Мне тоже нравилось читать, – пробормотал Гейб, листая книги. – Я вырос на этих рассказах, именно из-за них решил посвятить свою жизнь писательскому ремеслу.

– Какое чудесное совпадение! – воскликнула тетя Батти. – Жизнь Германа тоже была посвящена писательству! Вы мне его немного напоминаете.

– Вы знали Германа Уолтерса? – восхищенно спросил Гейб.

– Да, и очень хорошо. На самом деле он написал все эти книги в моем маленьком каменном коттедже у пруда.

Я решила, что пора вмешаться.

– В это немного сложно поверить, тетя Батти. Он был известным писателем и…

– Ух ты! – прерывая меня, вскричал Гейб. – У вас есть книги Бэтси Гибсон! – Мужчина перегнулся через край кровати и перебирал книги в другой коробке. – Я и не знал, что госпожа Гибсон написала так много!

– Да, она написала шестьдесят две книги в моем маленьком коттедже!

– То есть вы хотите сказать, что знали и Бэтси Гибсон? – скептически поинтересовалась я.

– Да, она была моей близкой подругой! Но ты же никому не скажешь об этом, лапочка? Это будет нашим секретом!

Мы с Гейбом в недоумении уставились на тетушку, не зная, верить ли ее словам.

В детстве я прочитала все книги Бэтси Гибсон, какие могла достать. Это были захватывающие истории об отважных девочках, путешествующих в поисках приключений и любви. Обычно во время своих странствий они извлекали для себя полезные уроки. В тот день, когда я сошла с поезда в Дир Спрингсе, я пообещала себе, что буду такой же храброй, как одна из героинь Бэтси Гибсон. Но откуда тетя могла знать этих авторов? Я вспомнила стол в ее доме, такой большой, что занимал половину столовой, огромную пишущую машинку. Я начала перебирать содержимое третьей коробки.

– А что скажете об этих авторах: Джек Лондон, Марк Твен, Чарльз Диккенс? Они тоже написали свои произведения в вашем коттедже? – спросила я, испытующе глядя на тетю Батти.

– Не глупи, лапочка! Я никогда с ними не встречалась!

– А Бэтси Гибсон и Германа Уолтерса вы знали.

– Да, конечно. И очень хорошо. Сказать по правде, мне всегда больше нравился Герман Уолтерс. В его книгах гораздо больше приключений.

Гейб откинулся на подушках и засмеялся.

– Это потрясающе! Ваш коттедж был писательским раем для Германа Уолтерса! С нетерпением жду возможности починить там крышу!

Я запомнила слова Гейба, так неосмотрительно вырвавшиеся у него. А пока что решила не упускать возможности узнать о нем больше.

– Я не могла не заметить, что вы носите с собой пишущую машинку, Гейб. Это весьма странное имущество для бродяги. Говорите, вы писатель?

Его улыбка тут же улетучилась.

Тетя Батти восторженно захлопала в ладоши.

– Так вы писатель?! Великолепно! А что вы пишете?

Было заметно, что мужчине не хотелось отвечать. Но он с таким благоговением переводил взгляд с книги в своих руках на тетю Батти, что в конце концов с неохотой признался:

– Я журналист. Внештатно сотрудничаю с газетой «Чикаго трибьюн» и иногда – с «Сэтедей ивнинг пост».

– А сейчас вы без работы? Или выполняете секретное задание?

– Да, я проводил исследование, тетя Батти. Писал статью о жизни бродяг и обо всех, кто путешествует по стране нелегально.

– Я бы ни за что не догадалась! Вы похожи на настоящего оборванца! С этими космами! И пахнете совсем как бродяга!

– Спасибо, – слабо улыбнулся Гейб. – Я в пути уже довольно давно, и мой рассказ почти закончен. Я возвращался в Чикаго, чтобы передать его редактору, когда произошло несчастье с моей ногой.

– Ну что ж, раз уж вы пока что прикованы к постели, почему бы вам не дописать свой рассказ здесь и не послать его по почте? – предложила тетя Батти. – Я с удовольствием вам помогу! Что вам нужно? Возможно, бумага для пишущей машинки? И, наверное, стол, чтобы печатать, сидя за ним? Мы все устроим, правда, лапочка?

– Наверное, – нехотя отозвалась я.

Тете Батти все представлялось таким простым! Ни мне, ни Гейбу не имело смысла пытаться ее останавливать.

В тот же день она притащила свою огромную великолепную машинку к нам домой. Тетя настаивала, чтобы Гейб печатал именно на ней, ссылаясь на то, что его машинка никуда не годится. Еще тетя Батти принесла бумагу.

Гейб работал всю неделю, насколько хватало сил. Температура у него до сих пор не нормализовалась, и он быстро утомлялся. Часто Гейб прерывал работу и засыпал, но я вновь и вновь слышала, как он печатает, иногда по ночам.

Когда пришло время ехать в город к поверенному, рассказ Гейба был уже окончен. Тетя Батти свернула рукопись, и я взяла ее с собой, чтобы отправить по почте в Чикаго.

* * *

– Вы очутились в непростой ситуации, Элиза.

От первых слов поверенного у меня мороз прошел по коже. Мне не нужны новые неприятности! У меня и так было достаточно бед! И как только Богу пришло в голову свалить на меня еще что-то?

– Вам известно, что ваш свекор спекулировал на рынке сырья? – спросил мистер Уэйкфилд.

– Я была не в курсе его дел. Это как играть на торговой бирже?

– Да, что-то вроде того. Но он спекулировал сельскохозяйственными продуктами, а не акционерным капиталом. К сожалению, торговцы сельхозпродукцией могут потерять гораздо больше средств, чем вложили. В случае с Фрэнком могу сказать, что он проиграл все свои сбережения.

– Значит, у нас совсем нет денег? А как же я смогу выплатить долг мистеру Престону из банка?

Скорбное лицо мистера Уэйкфилда напомнило мне морду унылого пса.

– Мне жаль, но в любом случае деньги должны быть возвращены банку в полном объеме в течение девяноста дней. Иначе владельцами вашего имущества станут банковские кредиторы. Сейчас многие участвуют в аукционах, пытаясь продать имущество за наличные. Но должен предупредить вас: теперь, в период экономической депрессии, цена любого товара и вполовину не соответствует реальной. Это касается не только оборудования, но и цен за акр земли.

Я была настолько потрясена, что даже не смогла заплакать.

– Значит… то есть вы хотите сказать – я разорена? Кроме садов и оборудования, у меня ничего нет?

Прежде чем ответить, мистер Уэйкфилд закрыл глаза. Мне показалось, что он молится.

– Боюсь, Элиза, все намного хуже. Я знаю, что Сэм намеревался отписать ферму вам и вашим детям, но ваш муж умер раньше отца и не оставил завещания. Поэтому законную силу имеет лишь завещание Фрэнка. Вынужден вам сообщить, что Фрэнк завещал все имущество своему старшему сыну Мэтью Уайатту. Поместье перейдет к Сэмюелю, точнее к его семье, лишь в том случае, если Мэтью умрет, не оставив наследника. В завещании Фрэнка никоим образом не упоминается ни о вас, ни о ваших детях. По всей видимости, оно было составлено давно.

– Я не совсем поняла…

– Законным владельцем Садов Уайатта является Мэтью Уайатт. Не вы. Пока Мэтью не откажется от претензий на наследство, мы не можем передать право владения кому-либо еще.

– Мэтью?! Но он же умер, разве нет?

– У меня нет такой информации. Насколько мне известно, Мэтью пошел на военную службу в 1916-м или 1917 году, воевал во Франции, но Фрэнк никогда не упоминал о смерти сына. Кроме того, в церкви висят поминальные списки с именами местных мужчин, погибших на войне, и там нет имени Мэтью Уайатта. Я был уверен, что вам известно, где Мэтью осел после войны, и я смогу с ним связаться.

Я отрицательно покачала головой.

– Ни мой муж, ни его отец никогда о нем не упоминали. Ни единым словом. Я объясняла это их скорбью. Решила, что Мэтью умер и… – Я запнулась, припоминая, что точно так же, безо всяких оснований, предположила о смерти матери.

– Возможно, он мертв, Элиза. Но по закону я должен увидеть свидетельство о его смерти. И лишь убедившись в том, что Мэтью больше нет в живых, я смогу передать наследство вам.

– Что же мне теперь делать?

– Предлагаю вам поехать домой и просмотреть семейные документы. Возможно, из армии приходило уведомление о гибели Мэтью. А может быть, кто-то из членов семьи переписывался с ним все эти годы и остался его адрес. Тем временем я сделаю запрос в Вашингтон. По официальным реестрам можно будет установить, погиб ли Мэтью на войне или был демобилизован.

– Сколько времени это займет? Мне нужно вернуть долг через три месяца.

– К сожалению, ответ придет нескоро. Кроме того, я не смогу оформить документы о продаже поместья Алвину Гриру, потому что вы не являетесь собственницей Садов Уайатта.

Я обрадовалась, услышав хотя бы одну приятную новость. Мне не хотелось продавать поместье Алвину Гриру, даже если он и разрешит нам там жить.

– Пока я могу констатировать лишь то, что все принадлежит Мэтью: дом, земля, трактор и даже грузовик, – печально заключил старик.

Я никогда не испытывала к Фрэнку такой сильной ненависти, как в это мгновение.

Он лишил моих детей не только отца, но и законного наследства! И отдал все, что по праву принадлежит им, неблагодарному сыну, который покинул отчий дом много лет назад!

– Но ведь все эти годы мой муж вкалывал на отца?! – крикнула я. – Сэм надрывался, как раб, в любую погоду! Помогал Фрэнку управлять имением, выполняя самую тяжелую работу, пока Мэтью был бог знает где! Это что, ничего не значит? Мой муж умер, работая на отца! И вы говорите, что наши дети ничего не получат?!

– Простите, Элиза… Я понимаю, что вы чувствуете…

– Нет, не понимаете! Это мой дом, дом моих детей.

Я как могла сдерживалась, чтобы не расплакаться, но слезы сами хлынули из глаз.

Мне показалось, что и глаза поверенного увлажнились.

– Как только мы найдем Мэтью Уайатта, я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить наследника выдать вам и детям достойную компенсацию за труд Сэма, – попытался он меня успокоить. – Но давайте посмотрим на все трезво. Миссис Уайатт, думаю, вы и сами понимаете, что не способны управлять таким большим имением в одиночку. Уверен, и Фрэнк так считал.

Все, что действительно думал Фрэнк, так это то, что я чужая в этом городе, и ненавидел меня за это. Так он наказал Сэма за мезальянс: богатая невеста могла бы добавить к королевству Уайаттов новые земли. Я это прекрасно понимала. Единственное, что было мне не ясно, – как мой свекор мог обделить наследством внуков? Свою плоть и кровь?

Подъехав к дому, я осталась сидеть в машине – машине Мэтью! Я хотела успокоиться, прежде чем войти внутрь.

Мне хотелось плюнуть на могилу Фрэнка.

Как же все это несправедливо! Как никогда прежде, я была решительно настроена бороться за это поместье. Дом и земля по праву принадлежали мне.

Необходимо узнать, какова судьба Мэтью. Впрочем, я была настолько рассержена, что если бы в данную минуту выяснилось, что он жив, то была в состоянии сама его убить.

Я начала с того, что перевернула кабинет Фрэнка вверх дном. Оказалось, что он хранил деловые бумаги самым тщательным образом: каждый счет, квитанцию, чек об оплате за последние двадцать лет. Но я так ничего и не нашла, даже клочка бумаги с именем Мэтью, не говоря уже о письме или об адресе. Когда поиски в кабинете не увенчались успехом, я взяла стремянку и полезла на чердак.

Изучая обломки старой мебели, пыльные коробки и старые чемоданы, я все не могла отделаться от воспоминаний о словах тети Батти, которые она обронила на похоронах Фрэнка: «У вас на чердаке скопилось целое море печали!» Она не знала и половины.

Я перебирала горы хлама в поисках старого альбома с фотографиями, писем или любого другого упоминания о существовании Мэтью. Наверху было слишком холодно, поэтому все коробки, которые представляли для меня интерес, я стаскивала вниз, в гостиную.

– Ой, ты только посмотри на это! – воскликнула тетя Батти, заглянув в одну из коробок и вытащив оттуда расшитую бисером сумочку. – Она принадлежала моей сестре Лидии! Вижу ее как сейчас: сумочку держит в одной руке, а другой опирается на поклонника! Ах, как же Лидия любила танцевать!

– Тетя Батти, посмотрите, пожалуйста, на эти фотографии, – попросила я, наконец выудив альбом. – Может быть, вы вспомните, кто эти люди?

Некоторые снимки были подписаны, но большинство остались безымянными. Я поняла, что не только никогда не слышала о Мэтью, но даже не видела его фотографии.

– Подожди, дай мне сперва надеть очки.

Тетя водрузила очки на нос и села на диван рядом со мной. Бекки умостилась у нее на коленях.

Мы втроем начали листать альбом. Просмотрев первые страницы, тетя Батти сказала:

– В основном это родственники Фрэнка.

– До вчерашнего дня я не знала об их существовании, – ответила я. – Миссис Грир удивила меня, сказав, что она кузина Фрэнка.

– Да, здесь в округе не она одна состоит с ним в родстве. Ты знаешь Джулию Фостер, жену шерифа? Она тоже кузина Фрэнка.

– А тут есть фотография Лидии? – спросила я, заглядывая в альбом.

Моя свекровь была еще одной загадкой. Всякий раз, спрашивая о ней у мужа или у его отца, я натыкалась на стену молчания. Избегая вопросов о собственном прошлом, я решила больше не затрагивать щекотливых тем.

– Так, дай-ка я посмотрю… Да вот же она, моя сестра Лидия!

– Она настоящая красавица!

Тетя Батти указала на женщину, совсем не похожую на усталую жену фермера. Лидия была столь прекрасна, что у меня перехватило дыхание. Впервые увидев свою свекровь, я не могла отвести глаз от фотографии.

Ее утонченная красота была одновременно невинной и соблазнительной.

– Ты бы ни за что не подумала, что мы сестры, правда? – прервала мои размышления тетя Батти, хихикнув.

Я внимательно взглянула на тетушку и увидела лишь отдаленное сходство.

В надежде найти сходство между Сэмом и его матерью я всматривалась в темные глаза Лидии, в изящный изгиб ее бровей, неотразимую улыбку. Но так ничего и не обнаружила. Сэм был крепкого сложения, у него была тяжелая квадратная челюсть, как у отца, светлые волосы и голубые глаза. Тем не менее что-то в Лидии показалось мне очень знакомым.

Я нашла еще несколько фотографий Лидии с сыновьями. Они были запечатлены в разное время. Мне было больно смотреть на изображение Сэма, когда он был так молод, силен и здоров! Я не могла не отметить, что Джимми напоминает отца. На ранних фото Сэм всегда стоял рядом с Мэтью. Наверное, он так же, как и Люк, хвостиком следовал за братом.

Я продолжала всматриваться в изображение Мэтью Уайатта. У него были темные волосы и глаза, как у матери, и он был совсем не похож на Сэма. Но с другой стороны, самый младший из детей Фрэнка, Уилли, также ничем не напоминал своих братьев. Я знала наверняка, что Уилли умер: я видела его могилу на семейном кладбище, рядом с могилами Фрэнка, Лидии и моего Сэма.

Судя по датам на могильной плите, Уилли умер, когда ему исполнилось девять, – столько, сколько сейчас было Джимми. Тетя Батти указала на его фото.

– Это, наверное, одна из последних фотографий Уилли, – грустно сказала она.

– Как он умер? Я забыла, что Сэм мне рассказывал.

– Бедный ребенок! Однажды зимой он провалился под лед и утонул.

От этого совпадения у меня мурашки побежали по коже. Мне показалось, что я сама провалилась под лед. Так же умер и мальчик в истории Гейба.

– Вы видели, как все случилось? – спросила я.

– Ну, как тебе известно, пруд находится прямо за моим домом. А слух у меня прекрасный.

– Так вы слышали, что произошло, когда Уилли тонул?

Тетя осторожно спустила Бекки с коленей, дала ей сумочку, расшитую бисером, чтобы девочка поиграла на полу. Затем из рукава желтого свитера тетушка достала цветастый платочек и стала его мять.

– Трое мальчишек катались на санках с холма за моим домом. Совсем как твои дети! Я слышала, как они кричали и смеялись. Затем воцарилась тишина. Я подумала, что они ушли домой. Выглянув в окно, я заметила, что Уилли и Мэтью стоят у пруда. Мальчики любили кататься там на коньках, когда лед был толстый. Я боялась, что и в тот день они решат прокатиться. Был декабрь, лед был тонкий и опасный…

Меня охватил озноб: тетушка в точности повторяла историю Гейба.

– Я открыла дверь и крикнула, – продолжала тетя Батти, – но они не услышали моего голоса. Я оделась… Потом я жалела, что так долго копалась. К тому времени как я вышла, Мэтью был не в себе, кричал, что Уилли провалился под лед, и умолял спасти его. Я еле удержала мальчика, чтобы он не полез за братом. Мы привели помощь, но было уже поздно. – Голос тети задрожал, и она проговорила сквозь слезы: – Бедный, бедный малыш! Бедная Лидия!

Мне было жаль будоражить столь болезненные воспоминания, но я еще не все узнала.

– Уилли был любимым сыном Фрэнка? – спросила я.

– Просто стыд и позор выделять одного сына и пренебрежительно относиться к остальным! Старшие братья ужасно завидовали младшему, и я не могла их в этом винить. Бедный Мэтью так переживал из-за случившегося, все говорил, что это его вина. Я еле его успокоила, убедив не произносить таких слов при отце.

– Это правда? Уилли действительно погиб по вине брата?

– Правда в том, что Фрэнк Уайатт погубил сына чрезмерной любовью!

«Лишь одному человеку известно, что произошло на самом деле, но, думаю, она никогда об этом не расскажет», – вспомнилась мне строчка из рассказа Гейба.

Мое сердце забилось чаще. А вдруг под этими космами и длинной бородой действительно скрывается Мэтью Уайатт?

Я вспомнила первый вечер нашего знакомства. Гейб стоял в кухне и очень напоминал мне Сэма. Он так же, склонив голову, молился перед едой, как и мой муж.

Гейбу было доподлинно известно, что нужно сделать в амбаре. Когда я спросила, откуда он знает мою фамилию, у него появилось такое странно-виноватое выражение лица.

Меня вновь охватила дрожь.

Я медленно листала альбом, напряженно вглядываясь в снимки Мэтью. Я искала сходство с небритым мужчиной, лежащим в спальне. Разве тетя Батти не упомянула о том, что Гейб ей кого-то напоминает? И он так легко назвал ее тетей Батти…

Может быть, именно поэтому Гейб отказался от врача – у него есть шрам или родимое пятно, которое тот может опознать. Возможно, шрам на груди…

Скорее всего, это и стало причиной раздражения Гейба, когда он узнал, что я перебирала его вещи: он боялся, что я узна́ю правду.

Но к чему эта секретность? Особенно теперь, когда его отец и брат мертвы? Почему Мэтью просто не вошел и не объявил, кто он, если это правда? Я не могла спросить об этом, не признавшись, что тайком читала его дневник. Кроме того, я не знала, как Гейб отреагирует на известие о том, что теперь он является владельцем имения. Заберет у нас все? Выгонит на улицу?

Я была уверена, что Гейба, или Мэтью, или Как-его-там, ждут жена и дети, мечтающие вселиться в наш дом!

– Тетя Батти, а что случилось с Мэтью? – наконец отважилась я спросить.

– Мэтью? – Тетя с обеспокоенным видом осмотрела комнату, как будто он был здесь лишь мгновение назад и где-то скрылся. Затем она опомнилась. – Ах да… малыша зовут Джимми. Да-да, Мэтью… Мэтью пошел в армию и во время войны служил во Франции.

Война. А у Гейба в рюкзаке солдатская фляга! Часть меня хотела, чтобы Гейб оказался Мэтью, выплатил долг и помог мне управлять имением. Но другая часть страшилась потерять дом, оставить детей ни с чем. Я никогда не позволю этому случиться!

– Война закончилась десять лет назад, тетя Батти. Что случилось с Мэтью после? Вы не знаете? Он когда-нибудь приезжал домой?

Тетя Батти нахмурилась, припоминая.

– Когда умерла Лидия, Мэтью был во Франции. Я написала ему, сообщая о смерти матери. Прежде чем умереть, Лидия дала мне его адрес и просила написать…

Мне показалось, что тетя Батти хочет сказать больше, поэтому я ждала.

– Мэтью написал мне лишь один раз. Поблагодарил за письмо и попросил заботиться о Сэме. Вот и все – просто короткая записка. Думаю, с тех пор о нем никто не слышал.

– Вы сохранили письмо? Можно мне на него взглянуть? – Я уже знала почерк Гейба и могла с легкостью сличить документы.

– Не уверена, что у меня оно есть, но думаю, можно поискать. А это важно?

– Очень важно! – Хотя я заранее знала, что моя просьба не имела смысла: дома у тети такой бардак! – А если бы Мэтью умер во Франции, Фрэнк Уайатт сказал бы вам об этом?

– Ни за что! Он не разговаривал со мной с тех пор, как сжег дом моего отца!

– Он сжег дом вашего отца?!

– Конечно сжег! Фрэнк хотел посадить там персики, а дом ему мешал! Уверяю тебя, лапочка, клянусь – Фрэнк Уайатт устроил поджог! Конечно, он всех убедил, что это не так. С тех пор мне пришлось жить в коттедже.

Тетя рассказывала семейную историю, о которой мне было неизвестно, и я не была уверена, что хочу все это знать.

Едва познакомившись со свекром, я стала его бояться. Затем начала ненавидеть, обвиняя в смерти Сэма. Фрэнк всегда уверял, что тетя Батти сумасшедшая. Теперь я не знала, кому верить.

– Сама подумай! – продолжала тетя. – Меня бы не удивило, если бы выяснилось, что крыша моего коттеджа обвалилась именно по вине Фрэнка!

– Тетя, но он же умер в прошлом году! Как он мог…

– Ты его совсем не знаешь, лапочка! Может быть, он подпилил стропила и просто ждал, пока навалит побольше снега!

Я тяжело вздохнула. У меня было куда больше вопросов, чем ответов. Как мне разобраться во всем этом беспорядке? Я открыла последнюю страницу альбома и обнаружила последнее изображение Мэтью. На вид ему было около восемнадцати лет, он стоял возле Сэма. За братьями виднелась свежая надпись: «Плодовые сады Уайатта. Фрэнк Уайатт и сыновья». Я осторожно вытащила фотографию и протянула ее тете Батти.

– Мне очень нужно найти Мэтью, тетя. Вы не знаете, что с ним могло случиться?

Тетушка не ответила. Было заметно, что ее мысли витают где-то очень далеко в прошлом.

В тишине я услышала, как за поместьем проехал поезд. Жалобный свист паровоза напомнил мне о тех днях, когда я так отчаянно тосковала по дому. Я объехала всю страну на поездах, жадно всматриваясь в огни домов, мелькавших в окнах, и мечтая однажды обрести собственный дом. Такой, как этот.

Десять лет назад я решила стать хозяйкой Садов Уайатта, не зная о секретах и страданиях этой семьи. Я не была готова к тому, с чем мне пришлось столкнуться.

Но теперь у меня трое детей и я готова за них умереть. Я должна придумать, как прокормить их и сохранить дом, принадлежащий им по праву. Необходимо доказать, что Мэтью Уайатт мертв!

– Пожалуйста, тетя Батти, если вам известно что-либо о Мэтью, расскажите мне, прошу вас!

Женщина нахмурилась.

– Если ты хочешь понять, что произошло с Мэтью, то сперва нужно узнать историю Лидии, моей сестры.

– Расскажите мне все, что, по вашему мнению, окажется полезным. Я не могу потерять поместье! Я хочу оставить его детям. Это их дом, мой дом!

Тетя резко взглянула на меня, на ее лице промелькнуло сердитое выражение.

– Ты уверена, что хочешь и дальше здесь жить? Цена окажется непомерно высокой!

– Знаю! Банк требует у меня пятьсот долларов, и если я их не выплачу в течение девяноста дней, то все потеряю!

Тетя отвернулась.

– Нет, гораздо дороже! Это уже стоило жизни людям, которых я любила…

Часть ІІ

История Лидии

Будем же добры друг к другу! Утешим ближнего своего и подарим ему покой! Только так мы сможем осушить кубок жизни до дна, не заметив в нем страданий.

Генри Нувен

Дир Спрингс, 1894 год

Глава 6

Моя сестра Лидия была первой красавицей в Дир Спрингсе. Я же была довольно невзрачной. Лидия могла часами любоваться своим отражением в зеркале, а я всегда отворачивалась, проходя мимо него и ненавидя свой облик. У меня было круглое невыразительное лицо, посередине которого торчал нос, похожий на клюв. Фигура же… м-да… со временем, конечно, немного изменилась, но и к двадцати годам я оставалась довольно полной и в то же время плоскогрудой, как школьница.

Ко всему прочему, я еще и сутулилась, и мать ворчала на меня, говоря, что если я не буду держать спину прямо, то обязательно заработаю искривление позвоночника.

Но все ее предостережения не значили ровно ничего по сравнению с насмешками одноклассников, которые громом звенели у меня в ушах: «Бетти-толстушка!» Да, я была толстой и приземистой.

Мои волосы, доходившие до плеч, не были каштановыми, как у Лидии, или темно-рыжими, или цвета красного дерева, или другого чарующего оттенка, как у героинь моих любимых романов. Они были тускло-серыми, мышиного цвета. Да еще и вились непослушными прядями, отчего моя голова была похожа на неостриженный куст.

Глаза под густыми нависшими бровями не были такими темными и загадочными, как у Лидии. У сестры они сверкали, как бархат с бронзовым отливом.

Мои глаза нельзя было назвать даже интересными: они не напоминали цветом лесной орех, или карамель, или сандаловое дерево. Они были мутно-карие, цвета грязи.

Неудивительно, что все, что мне было известно о любви и романтике, я почерпнула из книг. Также немудрено, что ни один молодой человек не искал моего расположения, пока Фрэнк Уайатт не начал за мной ухаживать.

Лидия же привлекала молодых людей, как цветущее дерево пчел. Сестра была лишь на полтора года младше меня, но с той поры, как ей исполнилось четырнадцать, ее фигура приобрела волнующие изгибы.

Я бы наверняка возненавидела ее, не будь она моей лучшей подругой. Мы были близки, как только могут быть близки сестры, вынужденные искать душевное тепло и утешение друг у друга и не получающие поддержки у своих вечно угрюмых, приземленных родителей.

Они решительно отказывались жалеть и обнимать нас, опасаясь, что мы вырастем избалованными неженками.

– Детям необходимы порядок и дисциплина! – всегда говорила моя мать. – И никаких телячьих нежностей!

Типичным ответом на все наши боли и раны было: «Хватит ныть!»

Отец женился на матери, школьной директрисе, когда ей было уже тридцать пять и она прослыла старой девой. Отец был вдовцом сорока двух лет, потерявшим первую жену и двух сыновей во время эпидемии холеры. Поэтому он надеялся, что в новом браке у него появится еще один сын – наследник его земли. Он был жестоко разочарован, став отцом двух дочерей. После рождения Лидии (моя сестра шла вперед ногами, и роды были тяжелые) мать выставила отца из спальни, прозрачно намекнув, что детей у них больше не будет.

Нежность и сочувствие мы с Лидией находили только друг у друга.

– Я буду твоим ангелом-хранителем, Бэтси, – сказала мне однажды сестра, – а ты – моим!

Когда нам было восемь с половиной и семь лет соответственно, мы торжественно поклялись в этом и скрепили обещание, скрестив мизинцы.

И ни разу друг друга не подвели!

Поэтому в час невзгоды я обратилась за поддержкой к Лидии. Я как раз окончила восемь классов, и отец сообщил мне о том, каким он видит мое будущее.

В тот день я, как обычно, читала, сидя в кресле-качалке на веранде. Отец приказал мне явиться в гостиную. Это была холодная бесцветная комната с потертыми ковриками на полу и тоскливыми картинами на голых отштукатуренных стенах. Здесь было зябко даже летом.

Мы жили в эпоху декоративных викторианских оборок: отделанные бахромой диваны, набитые конским волосом, покрытые шелковыми гобеленами и парчой; застекленные шкафы, наполненные красивыми безделушками; стеганые обои; связанные крючком салфетки и скатерти.

Но наш дом был таким же неприветливым и холодным, как и мои унылые родители. У нас не было граммофона, стереопроектора или проекционного фонаря, не говоря уже о пианино или даже клавесине.

Лишь бой часов, стоявших на камине и отмечавших течение времени, сопровождал наши вечера, когда мы сидели на простой мебели, от которой отказались другие.

Именно в эту комнату пригласил меня отец в тот теплый день. Звук его голоса, вещавшего о моем будущем, напоминал похоронный звон.

– Я принял решение: следующей осенью ты продолжишь обучение, – провозгласил он. – Затем станешь школьной учительницей, как твоя мать.

– Но я не хочу быть учительницей! – закричала я. Мое буйное, но наивное воображение рисовало мне картины жизни в Нью-Йорке, где я стану репортером, как мой кумир – Нелли Блай[11].

Я представила себя запертой в комнате с двумя дюжинами тупоголовых крестьянских детей и от ужаса впервые набралась смелости открыто запротестовать.

– Отец, пожалуйста, не заставляйте меня быть учительницей! Я хочу стать журналисткой и писать для газеты «Нью-Йорк уорлд», как Нелли Блай!

– Об этом не может быть и речи! Это неподходящая профессия для молодой особы, а Нью-Йорк – неподходящее место для жизни! Ты станешь учительницей.

Разговор был окончен. Было бессмысленно спорить. С таким же успехом я могла пожелать взлететь. Он был моим отцом, и я должна была ему повиноваться.

Отцы были богами в своих домах, определяя, как должна жить семья, когда нужно вставать и ложиться, с кем встречаться, а с кем нет, что думать, как себя вести и что чувствовать.

Если бы я попыталась определить свою судьбу, это было бы то же самое, как если бы корова попробовала выпросить другое время дойки. Бросить вызов отцу было чем-то совершенно немыслимым. Той ночью весь свой ужас и отчаяние я выплакала на плече у Лидии.

– Не плачь, Бэтси. Стать учительницей – это честь! – пыталась она меня успокоить. – Разве ты не рассказывала мне о том, что и Нелли Блай преподавала?

– Ну да… ее отец умер, и у Нелли совсем не было денег.

– Вот видишь! Ты все равно сможешь стать журналисткой, как и твоя героиня!

– Значит, еще не все по-потеряно? – всхлипнула я, затем взяла платок, предложенный сестрой, и вытерла нос.

Мы были в нашей спальне на чердаке, где делились секретами, лежа на двуспальной кровати. Обстановка состояла из старого шифоньера да поломанного серванта, в котором поселились мыши.

Мы поставили кровать посередине чердака, между двух окон, чтобы любоваться звездами и ночным небом. Впрочем, зимой тонкие стекла промерзали насквозь и ничего не было видно.

Давным-давно мы с Лидией научились очень аккуратно садиться в кровати по утрам, когда вставали, чтобы ненароком не удариться головой о нависающий скошенный потолок. Зимой в комнате был ледник, а летом, наоборот, – дикая жара. Солнце накаляло крышу, которая была прямо над нами. Той жаркой летней ночью мы лежали рядом, одетые лишь в хлопковые ночные сорочки, и руками, мокрыми от пота, крепко обнимали друг друга.

– Конечно, нет! – воскликнула Лидия. – Отец знает, что ты одна унаследовала ум в этой семье, именно поэтому так печется о продолжении твоего образования. Посмотри на меня, я такая бестолковая, что и восьми классов не окончу. Я гожусь лишь на то, чтобы быть женой и матерью. По крайней мере, быть учительницей – это почетно!

– Чепуха! Почему тогда все учительницы – старые девы?

– Ты не будешь старой девой, Бэтси! – сказала сестра, откидывая назад непослушную прядь моих волос. – Ты обязательно встретишь своего единственного!

– Не хочу я никакого единственного! Я хочу быть журналисткой, такой же бесстрашной, как Нелли Блай! Хочу разоблачать несправедливость и порок и менять мир, совсем как она!

Мне было четырнадцать, когда Нелли Блай исполнилось двадцать три и она притворилась сумасшедшей, чтобы попасть в женский приют для умалишенных и провести там журналистское расследование. Ее статья позволила ей получить работу в «Нью-Йорк уорлд» – так началась ее карьера отважной журналистки.

Я обожала читать ее разоблачительные статьи! Нелли прикидывалась желающей продать ребенка незамужней женщиной, исследуя мир торговцев детьми, вором, чтобы увидеть изнутри нью-йоркскую тюрьму, и так далее.

В том возрасте, когда большинство женщин были лишь послушным орудием в руках мужей, Нелли была независимой девушкой, бросившей вызов мужскому миру. Она доказала, что ничем не хуже сильной половины человечества, а может быть, даже и лучше!

Но мою мечту стать такой же храброй журналисткой придется немного отложить.

Той осенью, как и велел отец, я продолжила обучение, готовясь стать учительницей. Я училась второй год, когда Нелли Блай пережила одно из самых ярких событий в своей жизни. Девушка совершила кругосветное путешествие, решив побить рекорд героя романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней». На протяжении двух с половиной месяцев весь мир, затаив дыхание, следил за ее приключениями. Через семьдесят два дня, шесть часов, одиннадцать минут и четырнадцать секунд Нелли возвратилась в Нью-Йорк! Она стала одной из известнейших женщин планеты. Я хотела во всем походить на нее!

Мой любимый преподаватель, мистер Герман, знал, как я восхищаюсь Нелли, и всегда отдавал мне свой экземпляр «Нью-Йорк уорлд», как только заканчивал его читать. Я собирала вырезки статей Нелли и исписала множество тетрадей своими воображаемыми приключениями. Если я не писала, то читала, поглощая одну книгу за другой. Мистер Герман не успевал мне их давать.

– Ты моя лучшая ученица, Бетти, – сказал он мне как-то раз, когда я возвращала недавно прочтенную «Гордость и предубеждение», – но я сомневаюсь, сможешь ли ты учить? Честно говоря, ты такая маленькая и так тихо разговариваешь. Боюсь, твои ученики примут тебя за свою.

Таким способом мистер Герман вежливо намекал на то, что я до смешного мала ростом и болезненно застенчива и что толпа деревенских детей просто сотрет меня в порошок.

– На самом деле я не хочу быть учительницей, мистер Герман, – наконец призналась я. – Это было решение моего отца. Я всегда мечтала стать отважным репортером, как Нелли Блай!

Прежде чем ответить, он подумал.

– Должен отметить, что это также весьма нелегкая профессия для такого… сдержанного человека, как ты.

Он мог бы добавить «для такого невинного», «наивного» или «шарахающегося от собственной тени». Да, с одной стороны, я обожала читать об открытиях Нелли Блай, но, с другой, если бы мне довелось пережить приключение, я бы упала замертво.

Мистер Герман, должно быть, заметил, что мои глаза налились слезами, а подбородок задрожал, и быстро добавил:

– Пойми меня правильно, Бетти. Мне очень нравится читать то, что ты пишешь. Твои сочинения на порядок выше сочинений твоих сокурсников. Я просто не уверен, что журналистские расследования тебе по плечу.

– Иногда я пишу стихи, – выпалила я.

Он мягко улыбнулся и произнес:

– Прекрасно. Именно поэтому мне легче представить тебя второй Элизабет Барретт Браунинг[12], чем Нелли Блай.

– Если хотите, я дам вам почитать свои стихи…

– Сочту это за честь!

Но мне так и не представилось возможности показать преподавателю свои стихи, как, впрочем, и стать учительницей, не говоря уже о журналистке! В тот год заболела моя мать и отец заставил меня бросить учебу и вернуться домой, чтобы заботиться о матери и вести домашнее хозяйство.

К тому времени Лидия уже работала продавщицей в галантерейном магазине в Дир Спрингсе. Отец не желал отказываться от ее зарплаты, которую она приносила еженедельно.

На самом деле я не уверена, что Лидия хоть что-нибудь делала на работе. Владелец магазина поставил ее за прилавок и велел улыбаться, и другой галантерейный магазин вскоре разорился. Каждый торговец или сын фермера, случайно заходившие в магазин, мгновенно влюблялись в мою сестру и немедленно принимались покупать все, что бы она ни предложила. Если бы Лидии приказали продать ясным летним днем сто зонтиков, к полудню не осталось бы ни одного! Для магазина она была просто находкой, и владельцу это было прекрасно известно.

Я была не против жить дома и заботиться о матери. Ей нравилось, когда я читала вслух, если она не спала. Когда же мать дремала, у меня было время заняться своими делами, после того как я приготовлю еду и переделаю работу по дому.

Иногда мне становилось одиноко, но Лидия не уставала развлекать меня каждый вечер, пересказывая городские сплетни. Она так живо описывала все, даже что-нибудь простое, как она, например, продавала ткань брюзгливой старухе Миртл Барстоу, что я смеялась до упаду. А затем сестра часто спрашивала:

– Ты сегодня писала стихи, Бэтси? Ты обязательно должна мне что-нибудь прочесть!

Лидия поощряла мою мечту стать писательницей.

Большинство моих стихотворений зачастую описывали тот ограниченный мирок, в котором я жила: преображение садов со сменой сезонов, синешеек, бурундуков, поедающих зерно, специально для них рассыпанное, самку оленя и ее детенышей, пьющих из нашего пруда по вечерам.

Но однажды вечером Лидия переписала своим красивым почерком пару моих стихотворений и убедила меня отправить их в журнал.

– Если ты не пошлешь их, я сама это сделаю, не сойти мне с этого места! – воскликнула сестра и для пущего эффекта притопнула ногой.

Работая в магазине, Лидия набралась жаргонных выражений, таких как «не сойти мне с этого места» или «вот те на!», и любила оснащать ими свою речь.

Наконец я сдалась. Лидия помогла мне составить сопроводительное письмо, такое же уверенное и хладнокровное, как и она сама, а не виноватое и смиренное, как написала бы я в своей обычной манере.

Как всегда, мы сцепили мизинцы на удачу и отослали письмо. К моему большому удивлению, «Гарден мэгэзин» опубликовал одно из стихотворений и меня просили присылать еще.

Мы с сестрой ликовали, обнимались и танцевали. Оплатой за мои стихи были два бесплатных номера журнала, но мне было все равно. Я была невероятно взволнована, впервые увидев свою работу напечатанной!

На следующий день Лидия принесла еженедельную газету «Дир Спрингс ньюз». Она улыбнулась разносчику газет, и он дал ей экземпляр бесплатно.

– Вот, это тебе! Ты просто обязана написать что-нибудь для этой газеты!

Я протянула ей номер обратно.

– Я не могу писать для газеты, которая печатает новости! Как я могу проводить журналистские расследования, если все время привязана к дому?! Я уже вижу эти интригующие заголовки: «Переполох в курятнике!» или «Сенсация в коровнике!».

– Сперва напиши письмо редактору, Бэтси! Разве не ты рассказывала мне о том, что именно так началась карьера Нелли Блай?

Да, Лидия была права. Говорили, что Нелли однажды прочла статью в «Питтсбург диспэтч» о том, что женщины беспомощны во всем, кроме брака. Девушка в ярости написала уничтожающий ответ, который так рассмешил редактора этой газеты, что он предложил автору работу.

– «Дир Спрингс ньюз» не печатает ничего, что было бы достойно уничтожающего ответа, – вздохнула я, изучив газету от корки до корки. – А даже если что-то и можно найти, то у редактора явно нет чувства юмора. Очень сомневаюсь, что его рассмешит мое письмо.

Игнорируя мое возмущение, Лидия выбрала небольшой рассказ, описывающий весну в яблоневых садах, и отослала его редактору. Мы обе были в восторге, когда газета прислала гонорар – доллар и семьдесят пять центов! Это были первые заработанные мной деньги! Мы с Лидией победно соединили мизинцы. В городе я угостила сестру мороженым и содовой. Улыбка Лидии заворожила продавца, и он выдал нам по двойной порции угощения по одной цене.

Мать так и не оправилась от болезни. Она была прикована к постели почти два года и умерла, когда мне исполнилось двадцать.

К тому времени здоровье отца серьезно пошатнулось, и в возрасте шестидесяти трех лет он понял, что ему все сложнее вести хозяйство. Осознав, что стоит на пороге смерти, отец признал, что обязан обеспечить будущее своих дочерей. Он придумал план, который большинство бульварных романов назвало бы «низким».

Однажды майским утром я без особого энтузиазма замешивала тесто для хлеба и одновременно читала «Повесть о двух городах»[13], прислонив ее к бочонку с мукой, как вдруг к отцу пожаловал Фрэнк Уайатт.

Я знала о Фрэнке лишь общеизвестные факты: он был старой нашей церкви, холостяком, на восемь или девять лет старше меня. Его предки были первыми поселенцами нашей общины, обрабатывали землю, которая на севере граничила с нашей. Фрэнк унаследовал состояние отца и постепенно скупал землю, которую мог заполучить, превращая Сады Уайатта в королевство, возглавляемое единоличным монархом.

– Бетти, поди сюда! – внезапно донесся крик отца из гостиной.

У него был такой голос, который немедленно заставлял все бросить и бежать со всех ног, даже не отряхнув муку с ладоней.

Когда я вошла в комнату, Фрэнк Уайатт встал со стула, как настоящий джентльмен, хоть и был одет в рабочий комбинезон.

– Доброе утро, мисс Фаулер, – поздоровался он, слегка поклонившись.

Фрэнк был по-своему привлекателен мужественной, непокорной красотой: крепкий, будто вытесанный из гранита подбородок, тонкогубый рот, копна светлых волос и глаза цвета льда. Его движения были несколько скованными, независимо от того, сидел он или стоял. Казалось, Фрэнк чувствовал себя неловко, обладая таким крепким сложением и широкими плечами.

Он всегда выглядел так, будто позировал для фотографии. По воскресеньям в церкви, когда Фрэнк протягивал мне блюдо для пожертвований, выражение его строгого, неулыбчивого лица заставляло меня почувствовать себя скрягой и вызывало желание немедленно вывалить на блюдо содержимое сумочки.

Но тем не менее Фрэнк обладал настолько безупречной репутацией – в глазах и церкви, и всей общины, – что казалось, будто Господь вытесал его из того же камня, на котором высечены десять заповедей.

– Принеси нам кофе! – велел отец.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, мистер Фаулер! – сказал Фрэнк, махнув крупной ладонью. – Я ненадолго, просто заехал узнать, как вы себя чувствуете. В прошлое воскресенье пастор сообщил, что вы опять приболели…

– Это не твоего ума дело! – проворчал отец.

– Я лишь хотел поинтересоваться, не нужна ли вам помощь. Позже ко мне приедут рабочие и…

– Ты не обманешь меня своей учтивостью! – рявкнул отец, прерывая гостя. – Ты вынюхиваешь здесь с прошлой зимы, с тех пор, как я заболел! Все еще мечтаешь наложить лапу на мою ферму, а?

Ответ отца на учтивое предложение Фрэнка был столь грубым, что я повернулась, чтобы укрыться в кухне.

– Бетти! А ну погоди, иди сядь! – заорал отец. – Я хочу, чтобы и ты услышала, что я сейчас скажу!

Я повиновалась, заливаясь румянцем и уставившись на грубые башмаки гостя.

– Хочешь заполучить мой пруд? – спросил отец. – Признайся!

– Ваш пруд – предмет зависти любого фермера в округе, мистер Фаулер, и…

– Прошлой зимой ты предложил купить мою землю, если однажды я решусь ее продать, помнишь?

– Да, сэр.

– Тебе это все еще интересно?

Я посмотрела на Фрэнка. Он сгорал от нетерпения. И едва сумел скрыть напряжение за маской спокойствия.

– Я считаю, что мой христианский долг – помогать людям в нужде. Это единственная причина моего визита, сэр. Однако мое предложение все еще в силе.

– На самом деле я не хочу продавать свою ферму! Не для того я горбатился все эти годы, чтобы продать ее чужаку! Я работал, чтобы моим детям и внукам было что унаследовать после моей смерти. Я вложил в свою землю много сил. К сожалению, Всевышний подарил мне дочерей. Итак, вот мое решение: я отписываю ферму дочери Бетти в качестве свадебного подарка! Хочешь заполучить мою землю – женись на ней!

Не знаю, что было сильнее: мой всепоглощающий ужас или чувство унижения.

Неужели отец действительно предлагает меня как часть сделки, как приз на выставке скота или новый плуг?

И как это несправедливо по отношению к мистеру Уайатту – заставлять его решать, достаточно ли сильно он хочет владеть землей, чтобы жениться на мне.

Я вспомнила историю Лии, некрасивой старшей сестры из Библии. Как она должна была себя чувствовать, слушая коварные речи Иакова или плута Лавана.

Мне понадобилось все мое мужество, чтобы не разрыдаться и не выбежать из комнаты.

Но если дерзкое предложение отца и ошеломило Фрэнка, виду он не подал.

– Вы чрезвычайно щедры, мистер Фаулер, – мягко ответил он. – Для любого мужчины в Дир Спрингсе женитьба на такой хорошей христианке, как ваша дочь, будет честью, даже если у нее не будет никакого приданого.

Я почувствовала прилив благодарности за то, что гость вырвал жало из предложения моего отца. Даже если слова Фрэнка и были пустой болтовней.

Любой мужчина в Дир Спрингсе будет счастлив жениться на Лидии, а не на мне!

Отец встал, давая понять, что торги окончены.

– Теперь, Уайатт, тебе ясно, что к чему, – хмуро сказал он. – Если тебе это интересно, можешь начать ухаживать за моей дочерью. Я даю тебе разрешение сопровождать ее.

– Спасибо, – ответил Фрэнк, вставая.

Какое-то время он колебался, обдумывая что-то, затем сказал:

– В следующую субботу в церкви состоится небольшое собрание, будут подавать мороженое. Я буду рад, если вы составите мне компанию, мисс Фаулер.

Я заставила себя кивнуть, но посмотреть на него не смогла.

– Хорошо, я заеду за вами около двух часов.

Фрэнк попрощался, оставив меня с отцом.

Я чувствовала себя опустошенной и не могла сдвинуться с места.

– Мистер Уайатт не хочет на мне жениться! – проскулила я.

– Глупости! Он хочет заполучить нашу землю! Фрэнк – трудяга, из него выйдет хороший зять!

Как обычно, отец анализировал ситуацию, учитывая лишь собственные интересы. Его никогда не занимали мои мечты и желания. Я почувствовала себя в ловушке.

– Но… а что, если я не хочу за него замуж?

– Ты сделаешь, как тебе велено! Я лучше знаю, что для тебя выгоднее, поняла?

Слезы, которые я так старательно сдерживала, побежали по щекам.

Отец не замечал моего отчаяния, смакуя свой триумф.

– Молодому Уайатту невдомек, что я тоже хочу завладеть его землей! Он думает, что получит мою ферму, но и я получу его поместье! Однажды мой внук станет его владельцем! Я буду настаивать, чтобы его переименовали в Плодовые сады Уайатта и Фаулера!

– Уверена, мистер Уайатт предпочтет жениться на Лидии, а не на мне, – пробормотала я сквозь слезы. – Возможно, стоит дать ему право выбора, отец.

– На Лидии?! – удивленно воскликнул он. – Да у нее не будет никаких проблем с тем, чтобы найти себе мужа и устроиться в жизни! Поэтому я и хочу позаботиться о тебе и убедиться, что ты удачно выйдешь замуж!

Я разрывалась между желанием угодить отцу и наконец завоевать его любовь после стольких лет – и убежать от пугающего брака и стать репортером в большом городе.

Несмотря на мой небольшой писательский успех, я была совсем не уверена в себе. Я страшилась неизвестности: брака и самостоятельной жизни в чужом городе.

Той ночью я выплеснула свое горе в разговоре с Лидией в нашей спальне.

– Вот это да, Бэтси! Отличные новости! – воскликнула сестра. – Фрэнк Уайатт хорош собой.

– Да, особенно если тебе нравится, когда за тобой ухаживает фонарный столб! – Я взволнованно ходила взад-вперед по комнате, копируя походку Фрэнка.

– Возможно, он слишком чопорный, – засмеялась сестра, – но, не сойти мне с этого места, он богат! И самый завидный холостяк в Дир Спрингсе!

– Я не знаю, как после всего этого смотреть ему в глаза! – застонала я, упав на кровать. – Отец почти заставил его сделать мне предложение.

– Чушь собачья! Мистер Уайатт не такой человек, который поступит наперекор своему желанию, даже ради земли. Кроме того, желающие жениться на тебе не выстраиваются в очередь, даже ради земли. Лучше выйти замуж за Уайатта, чем за какого-то слюнтяя!

Я закрыла лицо руками.

– Он пригласил меня поесть с ним мороженое в субботу, и я не знаю, о чем с ним говорить!

– Ты знаешь, я думаю, мистер Уайатт застенчив так же, как и ты. Иначе почему он до сих пор не женат?

Тут Лидия начала подталкивать меня, пока я не встала.

– Давай, поднимайся! Я научу тебя парочке трюков, которые сводят мужчин с ума!

Когда дело касалось мужчин, Лидия чувствовала себя как рыба в воде. Она вела тайную жизнь и каждую неделю разбивала сердце новому ухажеру. Я помогала ей изобретать тщательно продуманные оправдания, будто бы она посещает лежачих больных или задерживается в магазине, проводя инвентаризацию, а бедный отец верил нам.

Возвращаясь по ночам, Лидия рассказывала мне захватывающие подробности любовных похождений: вечеринка в запрещенном дансинге, танцы у костра на озере, тайное рандеву с проезжим коммивояжером. Я все записывала, словно новую главу увлекательного любовного романа.

– Так, слушай! Когда мистер Уайатт поможет тебе забраться в повозку, задержи свою руку на мгновение в его руке и слегка пожми ее, вот так.

– Мне нужно будет брать его за руку? Фрэнк же как статуя, и, если я прикоснусь к нему, наверняка превратит меня в такой же камень, как и он сам!

– Скорее не в камень, а в золото! Клянусь тебе, все, чего он касается, превращается в золото, а не в камень, Бэтси! И проследи, чтобы сесть к нему поближе и будто ненароком задеть его бедром, вот так!

Я невольно задрожала.

– Ох, Лидия, от всего этого у меня мороз по коже!

– Не будь неженкой! Так, дальше. Если он расскажет что-то забавное, даже если это будет не очень забавно, засмейся вот так. – И сестра издала радостное, похожее на звон колокольчиков хихиканье. – А пока смеешься, легонько коснись его руки или груди.

– Не представляю Фрэнка Уайатта рассказывающим анекдоты.

– Да, ты права, – нахмурилась Лидия, – я тоже. Ладно, тогда говори ему о том, какой он замечательный. Льсти ему. Мужчины обожают лесть!

– Фу-у-у, меня стошнит!

– Придумай что-нибудь! Представь, что пишешь роман! Просто попытайся и не отскакивай, если он потянется тебя поцеловать.

– У Фрэнка такие тонкие губы, что его поцелуй наверняка сразу же отскочит от моей щеки!

– Ты такая смешная! – улыбнулась сестра и крепко обняла меня. – Просто будь собой: прекрасной, остроумной, и обещаю – Фрэнк влюбится в тебя по уши!

Я не была в этом уверена.

В назначенный день Лидия уложила мне волосы и позволила надеть ее лучшую шелковую английскую блузку с пышными рукавами, которая подходила к моей нарядной юбке. Кроме того, сестра принесла из галантерейного магазина самый лучший длинный корсет на пяти крючках, втиснула меня в него и затягивала завязки до тех пор, пока валики жира с моей талии не переместились к груди, благодаря чему она увеличилась.

Я недоуменно рассматривала себя в зеркале: впервые моя талия была узкой, а грудь – пышной.

– Ну вот! Ты выглядишь великолепно! – радостно воскликнула сестра.

– Лидия, я не могу дышать…

– Значит, не дыши!

– А вдруг я сомлею? У меня уже кружится голова, а я еще и шагу не ступила.

– Вот и прекрасно! Тебе станет плохо, ты начнешь вдыхать нюхательную соль, и мистер Уайатт подумает о том, какая ты нежная и женственная, и сразу же захочет защитить тебя, заключив в объятия!

– Он скорее оставит меня лежать на полу, как какой-то мешок.

Лидия нанесла завершающие штрихи: немного румян на мои пухлые щеки, украшенный бисером гребень в волосы, брошь матери с камеями на блузку. Я чувствовала себя школьницей, играющей во взрослую и наряжающейся в мамины платья.

И тут я услышала, как подкатила коляска. Фрэнк Уайатт приехал точно вовремя.

– Неси таз, Лидия, меня сейчас стошнит!

– Нет, не стошнит. Прекрати ныть! – Сестра улыбнулась, заправив локон мне за ухо. – Чего ты боишься? Фрэнк – обычный человек и даже вполовину не такой замечательный, как ты. Выше голову, Бэтси! Он счастливчик: ему оказали честь тебя сопровождать!

– Сопровождать! – простонала я. – Меня никогда никто не сопровождал. О чем, ради всего святого, мне с ним говорить?

– Послушай, – строго прикрикнула сестра, – успокойся! Это его забота – начать разговор, не твоя. Просто не отвечай односложно «да» или «нет». Развивай тему, задавай вопросы.

Спускаясь по ступенькам, я задержала дыхание. Иначе я не могла: корсет был слишком тесным. Если завязки лопнут, я стану похожа на разбившийся арбуз. Пуговицы на блузке Лидии разлетятся во все стороны, а юбка расползется, как распоротая рыба.

Я уже решила все отменить, как вдруг вспомнила выражение отцовского лица. Он едва заметно улыбался. Старик мечтал о великолепной ферме, совладельцем которой он вскоре станет благодаря мне; я не могла его подвести. Просто не могла.

Я попыталась улыбнуться, ровно дышать, припомнить все, чему меня учила Лидия, до того как я попрощалась и вышла из дому.

Впервые в жизни благодаря корсету у меня была нормальная осанка. Я не могла бы ссутулиться, даже если бы захотела.

Фрэнк открыл дверь коляски и протянул мне руку, чтобы помочь в нее забраться. В воскресном костюме с крахмальным воротничком он выглядел таким холодным и чопорным, что тепло его ладони удивило меня и я совсем забыла о пожатии, пока не стало слишком поздно.

Сев в коляску, Фрэнк оставил между нами пространство, и было бы странно и даже подозрительно, если бы я стала пододвигаться и как бы ненароком коснулась его.

Кроме того, я боялась получить обморожение. Фрэнк держался так отстраненно, что мне понадобился бы нож для колки льда, чтобы разрубить на части невидимый щит, окружавший моего спутника.

– Вам удобно, мисс Фаулер? – спросил он неожиданно.

– Да.

– Могу я называть вас Бетти?

– Да.

О боже! Я уже начала давать односложные ответы!

От отчаяния я чуть было не хлопнула себя по лбу, но сдержалась, потому что не знала, какие именно движения мне подвластны в этих тисках. Было бы нелепо, если бы я занесла руку, чтобы хлопнуть себя по лбу, а потом оказалось, что она не поднимается так высоко, и я бы просто ударила ладонью по воздуху. Или еще хуже – хлопнула себя так сильно, что завалилась бы назад и не смогла бы подняться. Однажды я видела черепаху, лежащую на спине…

Несколько минут мы ехали в молчании. Я знала, что это задача Фрэнка – поддерживать разговор, но силилась что-то сказать, чтобы не разочаровывать отца.

– Эм-м, прекрасный день для собрания, не так ли?

– Да.

Мне захотелось закричать: «А, вот я тебя и поймала! Ты тоже даешь односложные ответы!»

Но в тот момент я даже вдохнуть как следует не могла, не то что закричать.

– Этой весной выпало как раз нужное количество осадков, не так ли?

– Да.

Я хотела продемонстрировать раздражение вздохом, но корсет не позволил мне этого. Все это ухаживание было лишь обманом, мучительным путем к обоюдовыгодной сделке. Нам двоим это было известно.

Поездка в церковь заняла десять минут, но казалось, прошло десять лет.

Все ахнули, когда Фрэнк Уайатт появился в церкви под руку с женщиной. А может, изумились, подумав: бедняжка Бетти Фаулер оторвала голову от своего малопривлекательного тела и приставила ее к чужому. Так или иначе, мы вызвали переполох. Теперь девицы на выданье, старые девы и плетущие интриги мамаши вышеупомянутых девиц Дир Спрингса стали обдумывать, как бы завлечь в свои сети Фрэнка Уайатта, если уж он решил обзавестись супругой. Но остановить свой выбор на толстушке Бетти? Вот умора!

Мы с Фрэнком составляли нелепую пару. Даже несмотря на то, что моя грудь стала более пышной, я все равно казалась рядом с ним ребенком. Годы тяжелого труда на свежем воздухе превратили Фрэнка в высокого, загорелого, мускулистого мужчину. Моя же голова, вся в кудряшках, не доставала ему даже до плеча. Фрэнк делал шаг, мне же приходилось делать пять, чтобы поспеть за его размашистой поступью. Я наверняка выглядела как комнатная собачка с высунутым языком, бегущая за хозяином.

Фрэнк, безусловно, обладал хорошими манерами и вежливо ухаживал за мной, но так и не оттаял. Он наполнял мой бокал лимонадом и щедро накладывал мне различные добавки к мороженому, но ни разу не задал ни одного вопроса, чтобы узнать меня получше. Я очень старалась полюбить его, но все усилия были тщетны: я знала, что совершенно его не интересую.

Каждый раз, когда Фрэнк смотрел на меня, он видел отцовский пруд.

Для тех, кто пришел на собрание в паре, были различные развлечения: бег на трех ногах, «музыкальные стулья», крокет, игра в «подковки», но Фрэнк и ухом не повел. Впрочем, я была этому рада. Я едва ходила и не смогла бы скакать, нагибаться, целиться или карабкаться.

Мы прогуливались по церковному двору, и Фрэнк время от времени останавливался, чтобы поздороваться с кем-нибудь из мужчин, а мне приходилось разговаривать с их подругами. Было очень тяжело весь день оставаться любезной. Я не привыкла к общению. Днем мою компанию составляли лишь куры и книги.

К тому времени как меня наконец привезли домой, я очень устала. Как только Лидия ослабила завязки на корсете, я вздохнула с огромным облегчением.

– Ты произвела благоприятное впечатление? – потребовал отец отчета за ужином.

Это был один из немногих случаев, когда он проявил ко мне интерес.

– Я пыталась, отец.

– Пыталась? И все? Я ожидаю от тебя больше, чем просто «пыталась»! Разве ты не понимаешь, что, решив жениться, такой мужчина, как Уайатт, может выбрать любую женщину?

У меня в памяти появилась картинка – перешептывающиеся мамаши, – и я уныло уставилась на свое пюре.

– Да, отец.

– Не сутулься, Бетти! Сядь ровно! Так лучше. Уайатт пригласил тебя еще раз на свидание?

– Он сказал, что некоторое время будет занят на ферме, и спросил, не хотела бы я прокатиться с ним как-нибудь за город.

– Хорошо, хорошо! Надеюсь, твой ответ вселил в него надежду?

– Я ответила, что буду очень рада.

– Отлично. Передай горошек.

Отец тяжело болел последние месяцы, поэтому я радовалась, что все это ухаживание вдохнуло в него жизнь. Но я знала, что этот день – лишь пролог перед долгой агонией унылых дней, пока Фрэнк Уайатт не решит, стоит ли земля моего отца такой жертвы, как женитьба на мне. Но я не сдамся! Нелли Блай была упорной, и я стану такой же! Больше всего на свете я боялась разочаровать отца.

Всю весну Фрэнк ухаживал за мной. Обычно он приезжал днем по воскресеньям, когда было запрещено работать. В июне мы ездили в другой город на лекцию об умеренности в употреблении пищи и спиртных напитков и на миссионерское выступление в церкви.

– Вы состоите в Женской миссионерской гильдии, Бетти? – спросил Фрэнк по пути домой.

– Нет, я…

– Вы должны в нее вступить.

Я вступила. Я также дала обет. Я бы стояла на голове и выплевывала пятицентовые монеты, если бы это убедило Фрэнка в том, что я стану достойной женой.

К июлю весь город знал о том, что мы с Фрэнком пара. Однажды воскресным утром в церкви он пригласил меня сесть на освященную скамью Уайаттов. Мой отец был на седьмом небе от счастья.

– Так, хорошо, рыбка заглотнула крючок. Пора натягивать леску!

Что бы это ни означало! Когда я спросила Лидию, что имел в виду отец, сестра ответила, что я должна пригласить Фрэнка на воскресный обед и показать, как я умею готовить.

Лидия не теряла надежды научить меня искусству обольщения, но я явно была нерадивой ученицей. Мы с Фрэнком встречались уже два месяца, но он еще ни разу не отважился поцеловать меня. В коляске мы сидели так же далеко друг от друга, как и в день первого свидания.

Я не могла перестать сравнивать Фрэнка с героями своих любимых романов, хотя сравнение это всегда было не в его пользу. Я не влюблялась в него. Наоборот, чем больше времени я проводила с этим мужчиной, тем сильнее ненавидела его холодные, властные манеры.

Но судя по моему собственному опыту и примеру моих родителей, я решила, что любовь и романтика не более чем книжный вымысел.

Я научилась игнорировать чувство страха, появляющееся где-то в глубине моего тела всякий раз, когда Фрэнк приезжал ко мне домой, и не обращать внимания на возрастающую неловкость, которую ощущала каждую секунду, проводимую с этим мужчиной.

Пока ухаживания Фрэнка вяло тянулись, Лидия достигла Рубикона: она встречалась с одним и тем же мужчиной две, потом целых три недели подряд!

Тэд Бартлетт был коммивояжером и наведывался в Дир Спрингс раз в неделю.

– Я влюбилась, Бэтси! Ах, на этот раз я действительно влюбилась! – воскликнула Лидия.

Была середина июля. Мы лежали поперек кровати в нашей душной комнате, надеясь, что через слуховое окно донесется хотя бы легкое дуновение освежающего ветерка. Пока что единственным, кто нашел путь в нашу комнату, был комар, деловито жужжавший над моей головой.

– Расскажи мне все! – сказала я, хлопнув себя по щеке и, конечно, промазав.

– Тэд невероятно красив! У него черные кудрявые волосы и роскошные усы, щекочущие меня каждый раз при поцелуе!

– Ты уже позволила ему тебя целовать?

– Конечно, глупышка! Когда я с Тэдом, мне хочется, чтобы он целовал меня не переставая! Я чувствую себя такой… любимой! Не могу описать, как прекрасно ощущать его крепкие объятия и наслаждаться, пока он осыпает меня поцелуями! Или прильнуть к широкой груди и чувствовать биение его сердца!

У Лидии было огромное количество романов, но я никогда прежде не слышала, чтобы она так страстно о ком-то говорила. Мне показалось, что я упускаю в жизни нечто очень важное.

– Расскажи мне о нем больше! – умоляла я.

– Тэд ужасный модник! Одевается как настоящий денди, наверняка он очень богат. Тэд из Чикаго. Там я буду жить, когда мы поженимся.

– Он уже сделал тебе предложение?

– Ну, пока еще нет, но я уверена – за предложением дело не станет. Он любит меня, Бэтси. Говорит об этом все время! Может быть, Фрэнк позовет тебя замуж и у нас будет двойная свадьба. Вот здорово!

– Ай! – вскричала я, когда комар укусил меня за ногу, а я опять промахнулась и не прихлопнула насекомое. – Да, двойная свадьба – это прекрасно, – солгала я. – Мне будет легче, если мы пройдем через это вместе. Хотя, сказать по правде, я не представляю себя женой Фрэнка.

– Ты боишься разделить с ним супружескую постель?

– Лидия!

Сестра засмеялась, увидев мое смущение.

– Делить с кем-то постель – восхитительно, если ты любишь этого человека!

– А ты откуда знаешь? – поддела я.

Сестра отмахнулась и сказала:

– Все, давай спать. Мне приснится Тэд, а тебе – Фрэнк!

Но я все лежала, почесывая места укусов, и не хотела расстраивать сестру: если мне во сне привидится Фрэнк, это будет кошмар.

Глава 7

Лидия неделями трещала о богатстве Тэда Бартлетта, поэтому, когда однажды жарким июльским днем к дому подъехала роскошная коляска с кучером в ливрее, я была уверена, что это ее нареченный.

Отец работал в саду, а я, радуясь редким моментам тишины и свободы, сидела на веранде и писала. Я хотела сочинить любовный роман, поэтому, пока не забыла, записывала романтическую чепуху из рассказов Лидии о Тэде.

А тут вдруг он и сам пожаловал! Я уже собиралась сказать джентльмену с усами, вышедшему из коляски, что Лидия на работе, но он заговорил первым.

– Добрый день, – произнес мужчина, слегка поклонившись.

Он снял шляпу, и я увидела, что Лидия несколько преувеличила, когда описывала его роскошные черные кудри. Не пройдет и пяти лет, как он облысеет.

– Я приехал осведомиться об объявлении, замеченном мной в галантерейном магазине Дир Спрингса, – сообщил джентльмен. – Вы сдаете коттедж?

– Ах… да! Да, конечно!

– Меня зовут Уолтер Гибсон, – продолжил мужчина и протянул мне визитную карточку с изящной гравировкой. – Я проездом из Чикаго.

– Бетти… Бетти Фаулер. Приятно познакомиться.

Я была так удивлена аурой богатства и благополучия, исходившей от мужчины, что не могла и двух слов связать.

Он был хрупкого телосложения, примерно такого же роста, как и Фрэнк, но при этом был безупречно одет – в льняной костюм пепельного цвета и жилет. Из кармана виднелась цепочка тяжелых золотых часов. Несмотря на жаркий июльский день, было ясно, что мужчине комфортно и прохладно. Он не был холодным и черствым, как Фрэнк, скорее благодушно расслабленным. Рука мистера Гибсона покоилась на трости с рукояткой в виде собачьей головы, и я заметила, что у него прекрасный маникюр.

Этот человек как будто сошел с обложки журнала. Тут я вдруг осознала, что похожа на чучело! Я не надела корсета, и в моей фигуре не было даже намека на женственность; я сняла верхние юбки и оставила их лежать пропотевшей кучей на веранде. Я также расстегнула верхние пуговицы на платье и, что хуже всего, была босиком! От влажности мои волосы вились, и я, должно быть, напоминала полудикую распутную крестьянку.

– Итак, могу я его увидеть? – Мужчина вопросительно поднял бровь, и под его усами промелькнула полуулыбка.

Я почувствовала его доброту, она читалась в его глазах и слышалась в голосе. Это меня поразило.

– Э-м-м, ах да, коттедж! Да, конечно!

Я слышала, что богачи снимают летом коттеджи с видом на озеро, но те здания скорее походили на дворцы. Мне было стыдно показывать наш крошечный домишко.

– Вы знаете, наш коттедж очень простенький, деревенский, – забормотала я. – К сожалению, деревья нависают слишком низко и ваша коляска не сможет к нему подъехать.

Мне бы очень не хотелось, чтобы коляска мистера Гибсона была поцарапана или покрылась пылью.

– К сожалению, туда придется идти пешком. – Я опустила глаза, увидела его идеально начищенные кожаные туфли и нахмурилась. – О господи! Ваша обувь запылится!

Гость посмотрел на свои туфли, затем на мои босые ноги и широко улыбнулся, отчего на его правой щеке образовалась ямочка.

– Наверное, мне нужно последовать вашему примеру и тоже снять обувь?

Меня удивило, что мужчина смеется над собой, а не надо мной.

– Нет, нет, что вы! Пожалуйста, не разувайтесь. На самом деле мне бы очень не хотелось тратить ваше время напрасно. Вам не следует идти туда, коттедж очень простой и стоит на отшибе.

– Прекрасно, это именно то, что я ищу! Я хочу некоторое время пожить затворником.

– Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»! – вырвалось у меня.

Мужчина выглядел приятно удивленным.

– Да, совершенно верно! Как вы догадались?

– Просто пришло в голову. Я лишь недавно перечитывала эту книгу.

– Я сам читал ее несколько раз. Мои любимые строки: «Не надо мне любви, не надо денег, не надо славы – дайте мне только истину. Я сидел за столом, где было изобилие роскошных яств и вин и раболепные слуги, но не было ни искренности, ни истины, и я ушел голодным из этого негостеприимного дома»[14].

Наши глаза встретились, и я увидела, что, прочитав проникновенные строки Торо, незнакомец поведал мне свою историю. Его глаза были темно-серыми и глубокими, как утренний туман.

Когда он неожиданно спросил о моих любимых строках, я была счастлива раскрыть ему часть своей души и процитировала:

– …если человек смело шагает к своей мечте и пытается жить так, как она ему подсказывает, его ожидает успех, какого не дано будничному существованию.

Мистер Гибсон задумчиво кивнул и снова улыбнулся.

– Так… мы увидим коттедж или Торо уже его арендовал?

– Да, конечно, простите, – засмеялась я. – Идите за мной.

Я пошла по дороге и была почти у амбара, когда осознала, что незнакомец не успевает за мной. Он был молод, не старше тридцати, но шел медленно, как старик, тяжело опираясь на трость.

Я подумала, что не стоило извиняться, чтобы не смутить его, поэтому просто пошла медленнее.

– Быстрее всего к коттеджу можно добраться через сады, – объяснила я. – Прямая дорога вся в грязи и поросла бурьяном. Отец собирался посыпать ее гравием, но так и не сделал этого.

– Я рад.

– Почему?

– Я же говорил вам, что хочу пожить отшельником.

– Да, конечно, – улыбнулась я. – Ну что ж, вот то, что вы просили. Смотрите! Там за деревьями, возле пруда.

– Пруд? Там есть пруд? Надеюсь, это не пруд Уолдена?

Я снова засмеялась и очень удивилась. Только с Лидией я чувствовала себя так раскованно и уверенно. Сдержанный юмор этого мужчины напомнил мне о любимом учителе – мистере Германе.

– Вы можете назвать этот пруд, как хотите, – ответила я улыбаясь. – Думаю, у него вообще нет названия. Как я уже говорила, коттедж совсем простой…

– Да, вы меня предупреждали.

– Ах да… ну что ж, предупрежден – значит вооружен!

Пока мы шли через сады, мистер Гибсон мог получить первое представление об ожидающем его жилище. Каменный коттедж был окружен деревьями и приютился внизу холма. Я увидела дом в новом свете – глазами гостя.

– Он чудесен! – удивленно воскликнул мистер Гибсон.

У входа рос розовый алтей, цветы были размером с блюдце и приветственно кивали нам.

– Первоначально это была бревенчатая хижина, – объяснила я, – затем ее обложили камнем. Никто не знает, сколько ей лет. Она стояла здесь, когда мой отец купил землю, еще до войны между штатами. Он построил дом, когда семья уже не помещалась в коттедже.

Я открыла дверь и впустила мистера Гибсона. Отец заставил нас с Лидией вымыть каждый сантиметр дома, прежде чем поместить объявление о том, что коттедж сдается в аренду, поэтому внутри не было ни пылинки. Пахло сосновыми досками и свежевыглаженным бельем.

– Какое очаровательное место!

– Когда мы с сестрой были детьми, мы часто играли здесь. Мне коттедж тоже всегда нравился, я хотела тут жить.

Нам не понадобилось много времени, чтобы все осмотреть. Комнаты были крошечные, и экскурсия быстро закончилась. Что-то в этом человеке привлекало меня, и мне хотелось оставаться рядом с ним. Кроме того, от него приятно пахло лимонами.

– Ну что ж, думаю, мне это подойдет! – решил мистер Гибсон, глядя из окна на пруд.

– Вы действительно хотите арендовать наш коттедж? – изумилась я. – Но он такой маленький и… и…

– И простой? – Мужчина повернулся ко мне и заразительно улыбнулся.

– Да, он простой, деревянный, деревенский. Назовите как угодно. Здесь нет кухни, и проточная вода – лишь в колонке на улице. Коттедж такой маленький, малюсенький, просто крошечный!

Не знаю, почему я начала эту игру слов, которую так любила, но заметила, что гостя это очень забавляет.

– Я не против. Я ищу незатейливое жилище, помните, я вам уже говорил?

– Но, конечно же, ваша жена…

– Я буду жить один. Последние несколько месяцев я болел, и врачи рекомендовали мне подышать сельским воздухом. – Его лицо было худым и слишком бледным, но если бы я не заметила, с каким трудом он ходит, то ни за что бы не подумала, что он болел.

– Мне жаль, что вы были нездоровы. Надеюсь, здешний воздух окажет на вас целительное воздействие.

– Да, я тоже на это надеюсь. Сколько составляет размер арендной платы в месяц?

Я назвала сумму.

– Хорошо. Если мне будут готовить и доставлять еду в коттедж, я заплачý вдвойне.

– Вдвойне?

– Да. Я могу въехать уже сегодня?

– Сегодня? Перевезти вещи из Чикаго?

– Нет, я живу на озере, в доме, который принадлежит моей семье, но, сказать по правде, очень устал от слуг и медсестер, постоянно хлопочущих надо мной. Безусловно, они прекрасно справляются со своими обязанностями, но я начинаю чувствовать себя инвалидом. В последнее время я стремлюсь к тишине и покою, поэтому ваш скромный крошечный коттедж – именно то, что нужно.

– Тогда мы договорились, мистер Гибсон, – улыбнулась я. – Вы можете въезжать, когда пожелаете, и обещаю, что не буду докучать вам своими хлопотами.

Он улыбнулся в ответ, и на его щеке появилась ямочка.

– Мистером Гибсоном называют моего отца. Пожалуйста, зовите меня Уолтер.

– А вы меня Бэтси. – Я не знала, почему назвала имя, которое использовала лишь моя сестра, а не попросила называть меня Бетти, как отец или Фрэнк Уайатт.

В тот момент это казалось таким естественным.

Мы пошли обратно к коляске. Я объяснила кучеру, как найти дорогу, ведущую к коттеджу, и гости уехали.

Позже днем я услышала, как по дороге цокают лошадиные копыта и по пыльной дороге к коттеджу катятся колеса фургона, и почувствовала себя до смешного взволнованной.

После ужина я наложила большую порцию жареного цыпленка, картофельного пюре, яблочного пирога и поставила все это на поднос, чтобы отнести Уолтеру Гибсону.

– Почему ты не пригласила его ужинать с нами? – спросил отец, когда я рассказала, откуда у нас взялся постоялец.

Я поколебалась мгновение, прежде чем ответить: я не могла представить мистера Гибсона ужинающим в нашей обшарпанной кухне в обществе моего хмурого отца. Как, впрочем, не могла представить его и сидящим в гостиной на стуле, на котором по воскресеньям всегда устраивался Фрэнк Уайатт. Казалось, Уолтеру очень подходил дом у пруда, пропахший сосной.

– Я приглашу его, но уверена – гость откажется. Он приехал сюда в поисках уединения. Кроме того, ему тяжело ходить.

– А что с ним?

– Я не спрашивала. Но вот его визитная карточка. – Я достала из кармана юбки карточку и протянула ее отцу.

– Гибсон, – пробормотал отец, – Чикаго… Говоришь, он богат? Интересно, не родственник ли он Говарда Гибсона, промышленника?

– Не знаю, но он очень милый.

Я ушла, чтобы отнести Уолтеру ужин. На этот раз я побеспокоилась о том, чтобы прилично одеться, застегнуть все пуговицы, причесаться и обуться.

– Войдите! – крикнул Уолтер, когда я постучала в дверь.

Я обнаружила его сидящим у окна в прекрасном кожаном кресле цвета красного вина и читающим книгу.

Везде были расставлены дорожные сундуки и коробки.

– Как для искателя простой жизни вы привезли с собой слишком много вещей, – поддразнила я постояльца.

– Напротив. – Мистер Гибсон улыбнулся кривоватой улыбкой, ставшей уже привычной. – Я привез лишь самое необходимое. – Он снял очки в золотой оправе и кивнул на коробки. – Давайте, откройте и взгляните, что там.

Сгорая от любопытства, я поставила поднос на стол возле кресла и начала открывать коробки одну за другой. Они были заполнены книгами! Я не могла дышать, чувствуя себя так же, как в тот день, когда надела корсет.

– О! – только и могла сказать я. – Ах!

Преисполненная восторга, я доставала одну книгу за другой, не переставая восхищаться тисненными золотом названиями и дорогими кожаными переплетами.

Не раздумывая, я открыла «Повесть о двух городах» и вдохнула запах страниц.

– Ой, простите, пожалуйста! – вскричала я, опомнившись.

Уолтер восхищенно рассмеялся.

– Не извиняйтесь! Я чувствую то же самое, когда беру книгу в руки! Как я уже говорил, для жизни это самое необходимое.

– Как и еда! – ответила я и указала на поднос. – Поешьте, пожалуйста, пока не остыло.

– А вы останетесь, пока я буду есть, и составите мне компанию?

– Хорошо, если вы не возражаете против того, что я буду здесь хлопотать.

– Вовсе нет! – ответил мистер Гибсон, расправляя салфетку на коленях. – Говоря, что мое окружение хлопотало надо мной, я имел в виду, что слуги и медсестры справлялись о моем здоровье каждые две минуты. Если и вы приметесь за это, мне придется вас выпроводить. Ну, а пока буду счастлив услышать, какие еще книги вы прочли недавно, кроме Торо, и есть ли среди них ваши любимые.

– Любимые! Я до утра не закончу их перечислять!

– Понимаю, – ответил мистер Гибсон, указав вилкой на коробки. – Все это – мои любимые книги. Тогда сформулирую вопрос по-другому. Что именно вы больше всего цените в хорошей книге?

Я задумалась.

– Мне нравятся романы, действие которых происходит в неизвестных мне местах, и те, где герои в конце концов становятся добрыми друзьями. Но больше всего я люблю книги, которые заставляют задуматься.

– В таком случае наши вкусы совпадают, – заключил мистер Гибсон и приветственно поднял чашку с кофе. – Кстати, ужин очень вкусный. Мои комплименты шеф-повару!

– Спасибо.

Мне было очень приятно. Я не помню, чтобы Фрэнк Уайатт когда-либо делал комплименты по поводу моей стряпни.

– Вы действительно сами это готовили? Ваш муж – счастливчик!

– Я не замужем. Мы живем с отцом и моей младшей сестрой Лидией. Вы, наверное, встречались с ней в галантерейном магазине, на котором висело объявление об аренде коттеджа.

– Правда? Что-то не припоминаю.

Почему-то это было самое приятное из всего, что сказал постоялец. На протяжении следующего часа Уолтер и я говорили обо всем, начиная от американских поэтов и заканчивая греческой классикой.

Я совсем потеряла счет времени и вдруг заметила, что в комнате потемнело и можно уже зажигать лампы.

– Мне нужно идти! – воскликнула я, вскочив на ноги. – Если я не запру курятник до того как стемнеет, у лисиц сегодня будет День благодарения!

– Извините, что заставил вас ждать!

– Пожалуйста, не извиняйтесь, это не так. Мне зажечь лампы перед уходом?

– Да, пожалуйста. И еще загляните в эти коробки и выберите, что хотите прочесть.

– Правда? Вы действительно разрешите мне взять на время одну из ваших книг?

– Вы можете брать любые книги, Бэтси, при одном условии: вы должны будете прийти и высказать свое мнение о каждой из них.

По дороге домой я почти парила, унося с собой «Николаса Никльби»[15].

Следующие две недели самым радостным событием дня для меня было посещение Уолтера, с обедом на подносе.

Я бы с радостью ходила в коттедж и дюжину раз в день, если бы не боялась прослыть надоедливой. Для человека, стремящегося к затворничеству, Уолтер любил поговорить. Мне же наши беседы доставляли огромную радость. Мы не всегда сходились во мнениях о лучших авторах и о более мелодраматичных или изобретательных сюжетах, но наши оживленные дискуссии были весьма занимательными.

В первое воскресенье августа Фрэнк Уайатт привез меня домой из церкви и, как обычно, остался на обед. Я мало обращала внимание на разговор за столом, считая минуты до отъезда Фрэнка и предвкушая поход к Уолтеру с обедом и завершение нашего разговора о поэзии Уолта Уитмена.

Внезапно Лидия сильно пнула меня под столом. Я опомнилась как раз вовремя, чтобы услышать слова Фрэнка:

– Тогда, с вашего разрешения, мистер Фаулер, Бетти и я поженимся, как только закончится сбор урожая.

Я чуть было не закричала: «Нет!», но тут увидела широкую улыбку отца.

– Только не забудь, молодой человек, – отец пытался придать голосу строгость, – что ты обещал назвать наше предприятие «Фруктовые сады Фаулера и Уайатта»!

– Да, сэр, я помню.

Мужчины пожали друг другу руки.

У меня застучало в ушах, я думала, что упаду в обморок. Внезапно сестра оказалась рядом, обнимая меня.

– Улыбнись, дурочка! – зашептала Лидия мне на ухо. – Улыбнись, ты обручена!

Я обручена… Без единого жеста, без единого признака привязанности между Фрэнком и мной. Улыбка, которую я торопливо выдавила из себя, была скорее гримасой боли.

Мне казалось, что я наблюдаю за собой со стороны: я согласилась после обеда пройтись с Фрэнком и осмотреть его земли и дом, который вскоре станет моим. Я слышала, как отец отказался нас сопровождать, а Лидия настаивала, чтобы я не мыла посуду. Но худший момент настал, когда Лидия вытащила из духовки еду для Уолтера и ушла, чтобы отнести ее.

Я бы с радостью пожертвовала всем, если бы могла остановить ее и воспрепятствовать встрече Уолтера с моей прекрасной сестрой. Но Фрэнк Уайатт повел меня к своей коляске, и я ничего не могла сделать.

Катая меня по своим землям, Фрэнк не замолкал ни на минуту. Я молча слушала его грандиозные планы о том, чтобы высадить новую плантацию персиковых деревьев, о пробной посадке вишен следующей весной, но все, о чем я могла думать, были улыбка Уолтера и ямочка, которая появится на его щеке при виде Лидии.

Впервые в жизни я вошла в дом Уайаттов – красивый белоснежный дом с темно-зелеными ставнями и изящной верандой. Вскоре он станет моим. Однако я нашла его захламленным, там было просто нечем дышать! Я не могла дождаться, когда смогу убрать безделушки, выставленные на комодах, полках и буфетах, и поставить вместо них книги. Великолепные книги в кожаных переплетах, с золотым тиснением и сладким запахом страниц!

Воображение рисовало мне картины: Лидия смеется над шуткой Уолтера и касается его руки так, как она меня учила, отчего мне хотелось упасть посреди гостиной Фрэнка и разрыдаться.

В тот день мне ясно представилась моя будущая жизнь с Фрэнком. Все должно вращаться вокруг него: он большое Солнце во Вселенной, а все остальные обязаны как-то вписаться в эту Солнечную систему, найти в ней место, как эти безделушки на переполненных комодах.

Даже если и так, я бы снесла такое существование, если бы Уолтер Гибсон не вошел в мою жизнь, не разговаривал со мной, не слушал меня, не смеялся вместе со мной и не показал, чего я лишусь.

Вне себя от страданий, я проследовала за Фрэнком через кухонную дверь в сад, прошла мимо амбара и яблонь.

Мы остановились на вершине холма, с которого открывался вид на земли отца. Пруд и маленький каменный коттедж лежали внизу, и я думала: там ли еще Лидия, говорят ли они с Уолтером, смеются ли, пока он ест?

Я повернулась к мужчине, за которого собиралась выйти замуж, и сказала:

– Вам не кажется, Фрэнк, что пруд следует как-то назвать? Предлагаю: пруд Уолдена.

– Что? Откуда взялось это дурацкое название?

У Фрэнка была манера в упор смотреть на собеседника, если он был им недоволен, и обычно люди съеживались под его взглядом. Я почувствовала себя букашкой перед энтомологом, который мысленно пригвоздил меня к куску картона.

– Вы знаете, это из книги Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу». Он был последователем Эмерсона[16]. Это очень известная книга.

– Мне неинтересно.

– Что именно неинтересно: книга Торо или название пруда?

– И то и другое. Как только пруд будет принадлежать Садам Уайатта, его будут называть «пруд Уайатта». А что касается книг, то все они просто трата драгоценного времени.

Я обмерла.

– Да, понимаю, летом и во время сбора урожая. Но долгими зимними месяцами…

– Все книги, кроме Библии, пусты! И большинство из них – от дьявола!

– Вы, должно быть, шутите? Книги – от дьявола?

Фрэнк не шутил.

– Библия называет сатану отцом лжи, а романы не более чем ложь, порождение злого человеческого воображения. Я не позволю им находиться в моем доме!

Я боролась с паникой.

– А как же «Путешествие пилигрима в Небесную страну»[17] и…

– Редкое исключение! Послушайте, Бетти, нам нужно назначить дату.

Я недоуменно уставилась на него.

– Дату свадьбы, – пояснил Фрэнк. – Первое воскресенье октября подходит? Вам достаточно времени на подготовку?

Вечности не хватит, чтобы подготовиться к жизни без книг, не говоря уже о жизни с Фрэнком Уайаттом. Но через два коротких месяца я буду обречена связать судьбу с этим мужчиной, чтить его и ему повиноваться. Я заставила себя вспомнить радость отца за обеденным столом и согласилась:

– Да, эта дата мне подходит.

– Хорошо. Я отвезу вас домой.

– Я лучше прогуляюсь, Фрэнк, – быстро отказалась я. – И спасибо за экскурсию. До свиданья.

Я начала быстро спускаться с холма, молясь, чтобы Фрэнк не последовал за мной. Из моих глаз покатились слезы, так же, как катились камни под ногами, и я знала, что не в силах их удержать.

* * *

Тем же вечером я принесла Уолтеру ужин. Постоялец полулежал на шезлонге – еще одной необходимой вещи, которую он привез с собой. Когда Уолтер услышал мои шаги, он оторвался от книги и улыбнулся.

– А вот и вы, Бэтси! Сегодня за обедом мне вас не хватало!

Я упала у его ног и заплакала. Горе и облегчение сплелись воедино, как шерсть в пряже. Уолтер как раз вовремя подхватил поднос и поставил его на траву.

– Бэтси… что случилось? – нежно спросил он.

Я всхлипнула.

– Мужчина, который за мной ухаживал, предложил мне… выйти за него замуж.

– Ясно. Ваши слезы не похожи на слезы радости. Он расстроился, когда вы ему отказали?

– Я не отказала. Я не могла, мой отец… – закончить я не смогла.

Уолтер дал мне свой платок. Я поднесла его к лицу, чтобы вытереть слезы, но тут почувствовала исходящий от него лимонный аромат и еще сильнее разрыдалась.

– Мне очень жаль, Бэтси. Мне хотелось бы утешить вас.

– Спасибо, все будет в порядке… – Я силилась взять себя в руки. – Мне просто нужно время, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

– Вы думаете, что со временем сможете его полюбить?

– Да, уверена, так и будет, – солгала я. Сама же недоумевала: как можно полюбить мужчину, который ненавидит книги? Я еще раз всхлипнула. – А вы любили свою жену, когда вступали с ней в брак?

Уолтер долго смотрел на меня.

– Я не женат, Бэтси. Я обручен, но свадьба отложена на неопределенный срок, пока я не поправлю здоровье.

– Меня удивляет, что ваша невеста не находится рядом с вами и не помогает вам восстанавливать силы.

Уолтер вздохнул.

– Возможно, так все и происходит в романах, но крайне редко в настоящей жизни. Мой брак – еще одна финансовая сделка моего отца: одобряемая обществом, обеспеченная пара для единственного сына и наследника. Ни я, ни эта девушка не осмелились спорить с Говардом Ноулзом Гибсоном. Я, конечно, с ней встречался, но мы знаем друг друга не очень хорошо. Из-за болезни мне было сложно как следует ухаживать за ней.

Впервые я осмелилась взглянуть на него.

– Значит, я не единственная, кого выдают за нелюбимого человека?

– Это, конечно, слабое утешение, но нет, вы не единственная. В тех кругах, где я вырос, большинство браков – это вопрос выгоды. Любовь и романтика крайне редко определяют выбор.

Я отщипнула пару травинок у его ног и пустила их по ветру.

– Наверное, я смогу научиться жить без любви, но как жить без книг? Мужчина, за которого меня выдают замуж, ненавидит книги. Он говорит, что не потерпит в доме никаких книг, кроме Библии и, возможно, «Путешествия пилигрима в Небесную страну».

Я даже улыбнулась, несмотря на слезы, думая об абсурдной нетерпимости Фрэнка. Уолтер улыбнулся мне в ответ.

– Говорите, «Путешествие пилигрима в Небесную страну»? Думаю, моя невеста понятия не имеет о существовании этой книги.

Мы расхохотались, и я почувствовала могучую целительную силу смеха.

Я не могла припомнить, чтобы когда-либо смеялась с Фрэнком Уайаттом, и мне пришло в голову, что жизнь без смеха еще хуже, чем жизнь без книг.

Внезапно я почувствовала, как Уолтер держит мою руку между своих ладоней, чтобы успокоить меня. Я даже не заметила, как это произошло. В тот момент это казалось таким естественным.

– Вы помните день нашей первой встречи, Бэтси? Помните строку из Торо, которую вы процитировали, о воплощении мечты? Я только что понял: я ведь не спросил вас, что же это за мечта.

– Обещаете, что не будете смеяться?

Он задумался, затем улыбнулся:

– Нет, не могу пообещать. А вдруг вы скажете, что мечтаете стать заклинателем змей или капитаном дальнего плавания? Простите, но в таком случае мне придется засмеяться!

Я знала, что могу доверить Уолтеру свои секреты, поэтому улыбнулась в ответ и сообщила:

– Я хочу писать книги. Именно этим я занималась в день нашей встречи. И еще я мечтала стать известным репортером, как Нелли Блай!

– Я с ней знаком.

– Да вы что?!

– Да. Однажды в Нью-Йорке мы вместе обедали. Мой отец – друг ее начальника, Джозефа Пулитцера.

– Какая она?

– На самом деле… она очень похожа на вас, – тихо ответил Уолтер. – Разве что с вами легче разговаривать, вы более вдумчивы и более внятно и грамотно излагаете мысли.

Я посмотрела в сторону. Уолтер потянул меня за руку, пока я снова не взглянула на него.

– Правда, Бэтси, я с удовольствием поговорю с мистером Пулитцером, если хотите. И помогу вам найти квартиру в Нью-Йорке.

Какое это было искушение! Боже, какое искушение! Но я знала – это невозможно.

– Не могу, – грустно ответила я. – Мой отец все поставил на этот брак.

Уолтер на мгновение закрыл глаза и кивнул.

– Понимаю. Правда, понимаю. Помните, мой отец – Говард Ноулз Гибсон?

– Да…

Наши глаза встретились, и я спросила:

– А какие у вас мечты, Уолтер?

Он улыбнулся своей немного кривой улыбкой.

– Стать заклинателем змей или капитаном дальнего плавания… – Уолтер снова улыбнулся и покачал головой. – Не знаю. Сколько я себя помню, отец всегда говорил мне, кем я стану: я его наследник и однажды займу его место. Я как мог старался этого избежать. Дело не в работе, которую мне пришлось бы выполнять, а в условностях. Экстравагантный образ жизни, определенное социальное окружение, политические игры и грязные сделки… Возможно, я не знаю, чего хочу, но мне точно известно, чего я не хочу. – Он вздохнул и покачал головой. – После окончания учебы я умолял отца дать мне два месяца отсрочки на путешествия, прежде чем я займу свое место в компании. С неохотой он согласился, и я сбежал на три года. Я исследовал мир: джунгли Борнео, Берег Слоновой Кости в Африке, влажные тропические леса Бразилии… даже собирался мыть золото на Аляске. В один миг я хотел вместить всю жизнь.

– Все, что есть у меня, – это два месяца.

Уолтер выпустил мою руку и пролистал книгу, которую читал до моего прихода, в поисках нужной строки. Я увидела название: «Уолден, или Жизнь в лесу».

– Послушайте вот это, Бэтси. Торо пишет: «Пусть каждый займется своим делом и постарается быть тем, кем он рожден быть. К чему это отчаянное стремление преуспеть, и притом в таких отчаянных предприятиях? Если человек не шагает в ногу со своими спутниками, может быть, это оттого, что ему слышны звуки иного марша? Пусть же он шагает под ту музыку, какая ему слышится, хотя бы и замедленную, хотя бы и отдаленную».

Я наблюдала, как на пруду в закатной дымке дикая утка ловит рыбу. Внезапно она нырнула, ее голова исчезла под водой, а перья хвоста указывали прямо в вечереющее небо.

– Не думаю, что кто-нибудь из нас еще услышит собственную музыку, – сказала я наконец.

– Да, наверное, – вздохнул Уолтер. – Но у нас по-прежнему есть возможность выбора. Однажды и у вас, и у меня появятся дети. Мы позволим им шагать под звуки собственного марша.

Тем вечером я записала в дневник слова Уолтера, чтобы никогда их не забывать. Затем я закрыла тетрадь и убрала ее подальше в комод. Я была совершенно уверена в том, что это последние из написанных мною слов.

Глава 8

Вскоре после моей помолвки с Фрэнком Уайаттом Лидия слегла с тяжелым пищевым отравлением. Когда третье утро подряд у нее началась сильная рвота, я стала умолять сестру поехать к доктору.

– Нет, со мной все будет в порядке, – простонала она. – А теперь нужно пошевеливаться! Я должна идти на работу.

– Я поеду в город и скажу, что ты заболела. Ты не поправишься, если не отлежишься как следует.

– Ерунда! Я не хочу лежать в кровати! – Лидия сняла ночную рубашку и стала одеваться.

Я по пятам следовала за сестрой по нашей комнате, умоляя остаться дома и отдохнуть.

– А что, если это грипп? Ты заразишь покупателей!

– Бэтси, – наконец сказала Лидия, остановившись так резко, что я налетела на нее, – это не пищевое отравление и не грипп! Это гораздо хуже!

– Ты умираешь?! О нет, Лидия, я не позволю тебе умереть! Ты не можешь умереть!

Сестра улыбнулась, глядя на весь этот спектакль, взяла меня за плечи и встряхнула.

– Я не умираю! Я… я жду ребенка…

Я уставилась на Лидию, совершенно ничего не понимая.

– Но это же невозможно! Ты не замужем!

Ей на глаза навернулись слезы.

– Ах, моя милая, невинная Бэтси! Не обязательно быть замужем, чтобы зачать ребенка. Я люблю Тэда, а когда ты любишь кого-то, то… сделаешь для него все.

Когда я наконец поняла, что она имеет в виду, то закрыла лицо руками и заплакала. Сестра обняла меня.

– Пожалуйста, не нужно меня ненавидеть, Бэтси. Если ты отвернешься от меня в такую минуту, это станет мне худшим наказанием!

– Я никогда не смогу тебя ненавидеть. – Я взяла сестру за руку и соединила наши мизинцы. – Я буду рядом несмотря ни на что. Главное – помни: я буду старшей дружкой на вашей с Тэдом свадьбе.

– Тэд пока не знает о ребенке.

Я заметила, что сестра волнуется, думая о предстоящем разговоре.

– Сегодня после работы мы встречаемся. Поэтому я должна идти.

Лидия ушла не позавтракав. Когда она не пришла к полуночи, я была уверена, что они с Тэдом сбежали, чтобы тайно пожениться.

Что мне сказать отцу? Ни он, ни я не были знакомы с Тэдом Бартлеттом. Должна ли я сообщить отцу о внуке?

Я шагнула в переднюю, репетируя речь, как вдруг открылась входная дверь и в нее проскользнула Лидия. Я ожидала, что коридор озарит ее счастливая улыбка, но залитое слезами лицо сестры было бледным от потрясения и отчаяния.

– Лидия, что случилось? Что с тобой?

Единственное, что пришло мне в голову, – поезд сошел с рельсов и Тэд Бартлетт погиб!

– Тэд… этот Тэд! Ах, Бэтси, что я буду делать?

Сестра упала мне в объятия, всхлипывая.

– Он умер? – прошептала я.

– Хуже – он женат!

– Женат?! Но он не может быть женат!

– У Тэда есть жена и двое детей! Он показал мне их фото. Он лгал мне все это время, Бэтси! Лгал! Теперь все кончено! Я разрушила свою жизнь и не знаю, что делать.

Я крепче обняла Лидию и помогла ей подняться наверх в нашу комнату, пока не проснулся отец. Проблемы Лидии – мои проблемы! Мы поклялись заботиться друг о друге, и я обязательно найду выход!

– Разве Тэд не может развестись? – спросила я.

– Он отказался. Тесть Тэда – владелец компании, в которой он работает.

Я бы с радостью зарядила револьвер отца и убила Тэда, если бы это помогло!

– Послушай, – сказала я, усадив Лидию рядом на кровати, – я тут кое-что вспомнила. Когда я училась, то слышала о девушке, которая, как и ты… у которой были похожие проблемы. Затем я узнала, что она уехала в специальное заведение и родила там ребенка. Я узна́ю, где оно находится, и ты уедешь туда, пока не родится малыш. Затем его кто-то усыновит. Когда Нелли Блай проводила расследование о торговле детьми, она узнала, что есть множество хороших христианских семей, мечтающих усыновить ребенка. Все будет хорошо, обещаю тебе.

Лидия не ходила на работу три дня. Она лежала на кровати и плакала, уверенная, что сломала себе жизнь. Как только я смогла отлучиться, я сразу же поехала к мистеру Герману и напрямик спросила у него, знает ли он о специальном заведении для незамужних матерей. Вернувшись, я рассказала Лидии все, что узнала, в надежде ее подбодрить.

– Некоторое время будет незаметно, что ты беременна, поэтому тебе придется уехать лишь на четыре или пять месяцев. Тебе позволят жить в том заведении вместе с ребенком. Когда ты вернешься домой, мы всем скажем, что у тебя была острая ревматическая лихорадка или ты ухаживала за умирающей тетей. Никто никогда не узнает правды!

– Но как же я могу отдать своего ребенка и больше никогда его не видеть? – спросила сестра, поглаживая себя по пока еще плоскому животу. – Он же мой… мой и Тэда…

– Тебе придется это сделать, Лидия. Это единственный выход! Поверь мне, ребенок вырастет в хорошей христианской семье. А ты встретишь другого человека. Всегда будет сотня мужчин, стоящих в очереди, чтобы жениться на тебе!

– Нет, если я буду испорченным товаром.

– Я позабочусь о том, чтобы никто ни о чем не узнал, – сказала я и подняла мизинец, – обещаю!

После этого разговора Лидия, казалось, смирилась с судьбой. На следующий день она вышла на работу, но, когда рабочий день закончился, сразу пошла домой. Так продолжалось каждый вечер. Сестра слишком уставала из-за беременности, чтобы бывать где-то еще. Даже по выходным она не встречалась с молодыми людьми.

Однажды вечером мы готовились ко сну и Лидия попросила меня прочесть мои стихи.

– Ты мне очень давно не читала, Бэтси! Уверена, с тех пор ты написала много новых стихотворений!

Я пыталась избежать ответа, пробормотав извинения, и тут сестра схватила меня за руку.

– У меня есть идея! Ты напишешь для меня новое стихотворение?! О моем ребенке? Когда он родится, я подарю ему стихи, и он всегда будет знать, что мама любит его, даже несмотря на то, что отдала на усыновление.

Я закрыла глаза.

– Не могу… Я больше не могу писать.

– Что ты имеешь в виду?

– Эта часть моей жизни окончена, ведь я выхожу замуж за Фрэнка. Он очень четко дал мне понять, что не желает иметь ничего общего с поэзией и книгами, кроме Библии.

– Бэтси, да не слушай ты его!

– Он будет моим мужем. Я обязана его слушаться!

– Какое дело Фрэнку до того, чем ты будешь заниматься в его отсутствие? Разве ты не можешь писать в свободное время, пока он работает в этих своих дурацких садах?

– Ты не понимаешь! Дело не в том, позволяет мне Фрэнк писать или нет! А в том, что я не могу писать! Когда я с этим человеком, у меня внутри не рождается поэзия! Все опадает, словно цветы после мороза!

– Но ты же писательница! Это твоя сущность!

– Уже нет. Я не та, какой была раньше. Фрэнк заставил меня почувствовать себя человеком, которого он создал. Я посещаю Женскую миссионерскую гильдию; я дала обет! С некоторых пор я стараюсь стать такой, какой он хочет меня видеть, или…

– Или что, Бэтси?

– Или он не женится на мне.

Сестра внимательно посмотрела на меня своими бархатными глазами, желая прочесть, что у меня на сердце.

– Ты не любишь его, правда?

– Нет, – грустно ответила я.

Мне не нужно было задумываться над ответом.

– Даже немного?

– Даже чуть-чуть. – Я упала на кровать и призналась в безысходности происходящего. – Фрэнк не только ненавидит книги, Лидия, и не позволит держать их в доме. Он никогда не смеется. Я не слышала его смеха, ни разу за все время, что мы провели с ним вместе. Не знаю, как все это выдержу.

Сестра села на пол передо мной.

– Еще не поздно все отменить. Скажи, что хочешь разорвать помолвку.

– Не могу, отец будет в ярости! Ты же знаешь, как сильно он хочет стать партнером Уайатта. Он будет разочарован, если я нарушу его планы, и я этого не вынесу! Отец даже потребовал, чтобы Фрэнк пообещал ему назвать ферму «Плодовые сады Уайатта и Фаулера». Если все сорвется, это убьет отца. Просто убьет!

Тут взгляд Лидии стал рассеянным, и вдруг по ее лицу пробежало странное выражение.

В последнее время сестра была такой отстраненной, глубоко погруженной в собственные страдания, и теперь с силой, которой я прежде не замечала, она заставила меня осушить слезы и мягко подтолкнула на кровать.

– Давай спать, Бэтси. Утро вечера мудренее.

В тот момент я подумала, что слова Лидии относятся к нашему эмоциональному истощению, но, оглядываясь назад, поняла: она решила все именно в ту ночь. Моя сестра точно знала, что нужно делать. Я крепко заснула, черпая силы из безмятежности, вдруг появившейся у Лидии.

* * *

Позже Лидия рассказала мне о том, как просто было осуществить ее план. В воскресенье Фрэнк пришел к нам на обед, и когда после коротким путем возвращался домой, Лидия выскользнула из дома и побежала за ним.

– Фрэнк… Фрэнк, подождите! Мы нашли на диване перочинный нож, это не ваш?

Он повернулся, провел рукой по карманам.

– Не думаю. Мой…

Вдруг Лидия вскрикнула и упала.

– Ой! Какая я неуклюжая, я подвернула ногу!

Фрэнк поторопился к ней.

– Лидия, с вами все в порядке? Позвольте вам помочь!

Он поднял ее, а моя сестра тем временем положила руки ему на грудь.

– Как ваша нога? Вы можете идти?

– Да, ой… Нет! Не могу! – Лидия прислонилась к Фрэнку. – Я чувствую себя так глупо! Как я доберусь домой?

– Я… я… я могу вас отнести.

– Ой, правда? – Бархатные девичьи глаза взглянули на Фрэнка, и он пропал.

Он поднял Лидию на руки и почувствовал, как ее хрупкая рука обвивает его шею, а изящное тело прижимается к нему. Судьба Фрэнка была решена.

Когда они приблизились к дому, Лидия улыбнулась и сказала:

– Большое спасибо, Фрэнк. Поставьте меня, пожалуйста, на веранду. Мне стыдно признаться отцу в том, какая я неуклюжая.

Следующим вечером мы не ждали Фрэнка, но он заехал, чтобы задать отцу какой-то вопрос. Когда гость уезжал, Лидия оказалась на улице, возвращаясь из амбара после загадочного поручения.

– Большое спасибо за вашу доброту, Фрэнк! – улыбнулась она.

– Не за что. Как ваша нога?

– Ой, гораздо лучше! Было так глупо с моей стороны подвернуть ногу! Думаю, я просто не привыкла, как вы, много ходить по пересеченной местности. Как вам это удается? – Лидия заглянула Фрэнку прямо в глаза.

– Ну… я…

– Каждый раз, когда вы едете верхом по поместью или управляете коляской, я думаю о том, какой вы высокий и сильный! Вам все подвластно! Вы ведь любите свою работу?

– Да… да, люблю…

– У вас такие красивые сады! Как вам удается так хорошо за ними ухаживать? Ваши сады – просто Эдем! Вы должны очень гордиться тем, что создали!

– Да… я горжусь.

Лидия взяла в ладони его руку.

– Еще раз спасибо, Фрэнк! – произнесла она и стала переминаться с ноги на ногу, изображая смущение, а затем, решившись, поцеловала его в щеку. – Спокойной ночи.

Следующим вечером, придумав еще один нелепый повод, Фрэнк околачивался у нас во дворе в надежде увидеть Лидию. Когда он приблизился к амбару, она появилась из темноты.

– Фрэнк! – Прежде чем он понял, что давно угодил в ее сети, моя сестра уже была в его объятиях. – Я никогда не испытывала такого к мужчине! – пробормотала она, еще крепче прижимаясь к нему.

– Ах, Лидия, как ты прекрасна… – Фрэнк осыпал ее поцелуями, неловкий от страсти, обеими руками крепче прижимая ее к себе.

Внезапно Лидия отстранилась.

– Мы не должны…

– Лидия, умоляю… не уходи!

Моя сестра вырвалась из его объятий и поспешила домой. Беспомощный, Фрэнк с тоской смотрел ей вслед.

Следующие два вечера он заглядывал к нам, якобы меня навестить, но на самом деле приезжал к Лидии.

Однажды мы с Фрэнком сидели на веранде, он потел, нервно озирался и казался взвинченным. После того как я пожелала ему спокойной ночи и ушла, он направился к амбару. Фрэнк взволнованно расхаживал взад-вперед, ожидая Лидию. Моя сестра не разочаровала его. Она дразнила Фрэнка Уайатта запретными поцелуями и страстными объятиями, пока он не раскалился добела.

Однажды ночью Лидия повела Фрэнка в амбар, на покрывало, заранее расстеленное на свежем душистом сене. Затем совершилось грехопадение этого высоконравственного мужчины, его замороженные вены оттаяли после долгих лет скрытых желаний.

Всю следующую неделю Лидия и Фрэнк встречались в амбаре, а потом в одну из ночей моя сестра не пришла. Фрэнк чуть не сошел с ума от тоски. Когда Лидия вновь появилась несколько ночей спустя, он потянул ее на покрывало.

– Где ты была, Лидия? Я не могу… Я не могу жить без тебя!

– Мне нужно тебе кое-что сказать, Фрэнк!

– Пожалуйста, не говори, что больше не можешь со мной встречаться! Я только о тебе и думаю целыми днями! Я не могу ни на чем сосредоточиться, гадая, будешь ли ты здесь вечером, увижу ли я тебя, смогу ли обнять…

– У меня будет ребенок.

Прошло много времени, пока правда наконец дошла до Фрэнка. Он тут же отстранил мою сестру.

– Не может быть!

– Может, еще и как! Это происходит после того, как люди занимаются тем, чем занимались мы с тобой.

Потрясение быстро остудило страсть Фрэнка. Он встал.

– Что ты собираешься делать?

Лидия встала и посмотрела на него в упор, теребя пуговицы на его сорочке.

– Думаю, ты имел в виду, что мы будем делать?!

– Но… я обручен с Бетти. Через месяц наша свадьба.

Лидия засмеялась.

– Уверена, Бэтси согласится разорвать помолвку, когда узнает, чем занимались ее сестра и жених.

– Но она не может этого сделать! Я имею в виду… мы с твоим отцом заключили сделку. Он обещал завещать мне землю! И пруд! Я не могу все потерять!

Перед Лидией предстал настоящий Фрэнк Уайатт, и она возненавидела его. Ему было наплевать на девушку и ее чувства, он думал лишь о том, как завладеть землей ее отца.

В сердце Фрэнка всегда царила жадность, там никогда не будет места для любви. Но несмотря на то что Лидия узнала правду, она бросилась в его объятия. Пожертвовала собой, чтобы потом сгореть дотла.

– Женись на мне, Фрэнк! На мне, а не на Бетти! – умоляла она. – Я легко смогу убедить отца завещать тебе землю, как только мы поженимся. Он не откажет. Он так же хочет заключить с тобой сделку, как и ты с ним. Ему не важно, на которой из дочерей ты женишься, главное, чтобы его внук унаследовал Сады Уайатта.

– Ты уверена? Знаешь ли, у меня есть планы, пруд нужен мне для…

– Верь мне, Фрэнк!

* * *

Когда ночью Лидия не пришла домой, я очень переживала. Каждый вечер ее не было дома пару часов. И она никогда не рассказывала мне, где была, лишь придумывала отговорки: «Я ходила гулять» или «Мне нужно было подумать».

По ее взъерошенному виду я догадывалась, что она с кем-то встречается, но боялась даже предположить имя ухажера. Я подумывала пойти за ней, но затем мысль о том, что я могу увидеть, меня ужаснула. Я скорее умру, чем застану Уолтера Гибсона в объятиях своей сестры!

Итак, Лидии не было дома всю ночь. Когда на следующее утро я несла Уолтеру завтрак, я чувствовала себя как человек, которого ведут на виселицу: я была совершенно уверена, что найду сестру в его объятиях. Но, приблизившись к коттеджу, обнаружила там не Лидию, а кучера и двух носильщиков. Коляска стояла возле дома, и двое слуг грузили стулья и книги Уолтера.

Мое сердце перестало биться: Уолтер уезжал!

Он стоял у коляски, опираясь на трость, и смотрел, как я иду по тропинке. Когда я приблизилась, Уолтер вздохнул с облегчением.

– Бэтси! Хвала Небесам! Я боялся, что уеду не попрощавшись!

– Вы уезжаете? – спросила я. – Почему вы не сказали мне об этом?

– Потому что и сам не знал. Сегодня утром приехали мои слуги с новостями. Насколько я понимаю, в бизнесе отца наметился кризис, и он немедленно отзывает меня домой. Мне очень жаль.

– Да… – пробормотала я, – мне тоже очень жаль…

Не знаю почему, но мне никогда не приходило в голову, что очень скоро Уолтер может уехать. Он арендовал коттедж на месяц, и это время почти подошло к концу. Я просто запрещала себе об этом думать, так же, как вытесняла мысли о предстоящей свадьбе.

Я полагала, что Уолтер всегда будет жить в этом маленьком домике, смеяться вместе со мной, а оказалось – нет!

– Вот ваш завтрак, он скоро остынет. Дорога до Чикаго неблизкая, особенно на голодный желудок.

Я поставила поднос на багажную полку позади коляски. За то время, что мы с Уолтером провели вместе, я заметила, что из-за болезни у него очень слабые ноги и руки и он не может поднять ничего тяжелее книги.

Прежде чем Уолтер успел ответить, из дома вышел кучер и слегка поклонился.

– Это последняя коробка, сэр.

– Спасибо, Питер. Я буду готов через минуту.

Уолтер махнул рукой, приглашая меня последовать за ним к пруду, подальше от слуг.

Я оглянулась назад и увидела, как кучер поставил поднос с завтраком на крыльцо и закрыл багажное отделение коляски. Одна из лошадей негромко заржала, видимо от нетерпения, желая как можно скорее пуститься в путь.

Когда Уолтер наконец остановился, я знала, что мы с ним не осмелимся посмотреть друг на друга. Борясь со слезами, я наклонилась, набрала полную горсть камешков и начала бросать их в воду. Уолтер мрачно посмотрел вдаль и вздохнул.

– Мы о стольком говорили этим летом, Бэтси. А сейчас… мне просто не хватает слов…

– Да, знаю… Думаю, прощаться вообще очень нелегко.

– Да, вы правы. По-моему, это слова Эмили Дикинсон[18]: «Разлука дарует нам и рай и ад». – Он снова вздохнул.

Я бросила в озеро последний камень. По глади воды прокатилась с шипением маленькая рябь и достигла берега, осторожно, как мать, ласкающая дитя.

– Мы еще когда-нибудь увидимся? – спросила я наконец, взглянув Уолтеру в глаза.

Мне осталось лишь несколько мгновений, чтобы запечатлеть в памяти этот образ и выражение его глаз. Он повернулся ко мне и покачал головой.

– Не думаю.

– Я боялась, что вы так ответите. – Я едва могла говорить, в горле стоял ком. – Я никогда не забуду вас, Уолтер.

– И я вас! Но… лучше на расстоянии помнить и радоваться, чем забыть и грустить.

– Элизабет Барретт Браунинг, – попробовала я угадать.

– Точнее, Кристина Россетти[19]. – Он взял меня за руку. – Я оставил вам в доме подарок.

Я в смятении посмотрела на Уолтера.

– А мне нечего вам подарить.

– Это неправда. За прошедшие недели благодаря вам я получил множество подарков. В Библии говорится: «…и отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства…»[20].

Он взял мою руку, закрыл глаза и поцеловал ее. Я почувствовала на коже его теплое дыхание. Затем Уолтер отпустил мою руку и ушел.

Слезы застилали мне глаза. Я смотрела, как он медленно подошел к коляске. Кучер помог ему забраться внутрь. Потом Уолтер покатил по пыльной дороге и исчез из моей жизни, не оглянувшись.

Не знаю, как долго я стояла у воды. Наконец я поднялась по ступенькам крыльца и зашла в пустой коттедж. В воздухе витал лимонный запах Уолтера. Мне захотелось закрыть окна и удержать его навсегда.

Я нашла оставленный мне подарок на маленьком столике у окна. Это была одна из принадлежавших Уолтеру книг в кожаном переплете – «Путешествие пилигрима в Небесную страну».

* * *

Вернувшись домой, я с облегчением обнаружила Лидию в кухне – она сидела за столом напротив отца. В воздухе витало напряжение, и я сразу поняла, что прервала разговор.

Отец побелел как мел и казался настолько потрясенным, что я боялась, как бы его не хватил удар.

– Отец, что случилось? Все в порядке? – Я решила, что он узнал о беременности Лидии.

– Сядь, – проворчал он. Затем нахмурился и сказал моей сестре: – Расскажи ей, Лидия.

Опускаясь на стул, я отметила, что Лидия выглядит необычайно собранной. Я не знала почему, но Лидия была настолько же спокойна, насколько отец раздражен.

– У меня прекрасные новости, Бэтси. Я вышла замуж! Вчера вечером мы с Фрэнком Уайаттом повенчались.

Чудовищность этой жертвы ошеломила меня. Я точно знала, почему она так поступила.

Но моей первой и главной мыслью было: «Я свободна! Слава богу, я свободна!» Чувство облегчения было настолько сильным, что я закрыла глаза и заплакала. Отец неправильно истолковал мою реакцию.

– Вот, смотри, что ты наделала! – закричал он на Лидию. – За одну ночь ты разрушила месяцы ухаживаний, и у тебя еще хватает наглости назвать это прекрасной новостью!

– Я уже говорила вам, – ответила Лидия. – Фрэнк по-прежнему желает соединить свои земли с вашими! Он готов подписать официальные бумаги и все такое прочее в подтверждение вашей договоренности. Но он любит меня, а не Бэтси.

– Где Фрэнк, черт побери?! – заорал отец. – Почему он не пришел, чтобы лично все рассказать?!

А все потому, что Фрэнк Уайатт – трус! Все задиры – трусы!

Лидия взяла отца за руку.

– Пожалуйста, успокойтесь. Вам нельзя волноваться: у вас больное сердце. Я вам уже сказала: Фрэнку нужно позаботиться о скоте. Чуть позже он приедет на фургоне, чтобы помочь мне перевезти вещи в его дом. Тогда вы и поговорите.

Но отец не мог успокоиться.

– А как же твоя сестра? Как ты могла так с ней поступить? Как Бетти будет чувствовать себя в церкви? Она столько недель просидела там как нареченная Уайатта, на их скамье. Тебе что, наплевать на ее чувства? Эгоистка!

Я тронула сестру за руку, и наши взгляды встретились. Глаза Лидии переполняла любовь ко мне. Она действовала не эгоистично, а самоотверженно. Я хотела объяснить отцу правду, но глаза Лидии умоляли меня молчать. Однако я хотела, чтобы он знал хотя бы часть правды.

– Я не сержусь на Лидию. Я не люблю Фрэнка.

– Но что теперь с тобой будет? – проворчал отец. – Тебе почти двадцать один год, и нет никаких перспектив замужества! Я не всегда буду рядом, чтобы заботиться о тебе! И что ты будешь делать потом? – Он отодвинул стул и встал, затем, направив палец на Лидию, заявил: – Теперь забота о сестре лежит на твоей совести! На твоей и Уайатта! Ты украла ее будущее и ее землю, поэтому должна о ней заботиться, поняла?!

Отец ушел, хлопнув дверью так, что в буфете загремела посуда. Я не могла встать, потому что чувствовала себя опустошенной – сначала из-за отъезда Уолтера, а теперь еще и это.

Но Лидия по-прежнему выглядела абсолютно невозмутимой. Она помогла мне подняться.

– Пойдем наверх, поможешь мне собраться, хорошо, Бэтси?

Когда мы вошли в маленькую комнатку под крышей, в которой делились друг с другом своими горестями и радостями, чудовищность принесенной сестрой жертвы вновь ошеломила меня.

– Ты не должна была этого делать! – плакала я, помогая Лидии собираться. – Мы бы еще что-нибудь придумали, если ты не хотела ехать в дом для незамужних матерей.

– Но теперь у меня есть все, что мне нужно! – улыбнулась сестра. – Прекрасный дом, много денег, и я могу оставить ребенка! Я сумела сохранить ребенка Тэда, и это самое важное!

Я увидела, что ее невозмутимость не более чем ширма, за которой она прятала настоящие чувства. Лидия по-прежнему любила Тэда Бартлетта. Но если однажды она задумается о том, чего он ее лишил, то заплачет и так страшно закричит, что уже никогда не сможет остановиться. Он лишил ее доверия к людям, девственности, мечты о счастливом замужестве. Но единственное, чего нельзя выкинуть из памяти, – это его ребенок. Я задумалась, как долго моей сестре удастся избегать правды. И какой ценой.

– Ты замужем за Фрэнком, – пробормотала я, все еще с трудом осознавая произнесенные слова.

– Да. И что с того? Ты не любишь его, Бэтси, сама же говорила!

– Да, но ты тоже его не любишь! Ты сделала это ради меня!

Лидия обняла меня.

– Мы обещали заботиться друг о друге, помнишь? Поклялись на мизинцах! – Слезы заблестели у нее в глазах, и она подняла пальчик.

– Но это слишком! Цена непомерно высока!

Семь с половиной месяцев спустя родился Мэтью Фаулер Уайатт.

Часть ІІІ

Сады Уайатта

Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей.

Песнь песней [2: 11–12]

Весна 1931 года

Глава 9

Когда тетя Батти окончила свое повествование, я не знала, что сказать. Мальчики пришли домой из школы, и я слышала, как они топают на крыльце, отряхивая снег. Бекки заснула на коврике, обе кошки свернулись рядом с ней. Я хотела встать и заняться приготовлением ужина, но тетя Батти похлопала меня по руке, останавливая.

– Твои дети заслуживают того, чтобы иметь собственные мечты, – тихонько сказала она. – Не заставляй их жить твоими. Возможно, однажды они захотят владеть этими садами, а может быть, и нет. Если это твоя мечта – сделать это место своим домом, ну что ж, ладно, тогда борись за него. Но не нужно делать это ради детей. Ты возложишь на их хрупкие плечи такую тяжелую ношу, что они никогда не смогут услышать свою музыку. Позволь им шагать под звуки собственного марша.

Позже, когда я осталась наверху одна, я зашла в комнату Бекки и еще раз посмотрела на фотографию тети Батти. Да, она была права: у Уолтера Гибсона действительно добрые глаза. Но на этот раз я заметила слабость в его теле, было видно, что сидеть ровно стоило ему огромных усилий. Неудивительно, что тетя Батти помогала ему бриться.

Кстати, в своей истории, рассказанной сегодня днем, она не упомянула об этом.

Неожиданно у меня опять появилось странное ощущение и уже ставший привычным звон в ушах. Если бы тетя Батти побрила Гейба Арфи, как она предлагала на прошлой неделе, вдруг она узнала бы в нем Мэтью Уайатта? Стоило попробовать. Но сначала нужно придумать, как подвести к этому их обоих.

Тем же вечером я подождала, пока тетя Батти отнесет Гейбу поднос с ужином, и последовала за ней.

– Я тут подумала, – начала я как ни в чем не бывало, облокотившись на дверную раму, – теперь, когда вы закончили свой рассказ о бродягах и отправили его в Чикаго, вам уже не обязательно выглядеть как бродяга.

– М-да, наверное, нет. – Гейб задумчиво поскреб подбородок. – Но я как-то привык к бороде. За все это время она стала частью меня.

– Мои дети тоже привыкли, что у них за ушами скапливается грязь! Но я все равно заставляю их мыться, хотят они этого или нет. Мне кажется, что пора и вам приступить к водным процедурам! Думаю, вы уже в состоянии самостоятельно помыться, а побриться и постричься мы вам поможем, правда, тетя Батти?

– Конечно, лапочка! Как я уже говорила, я просто мастер-брадобрей!

Судя по молчанию Гейба, склонившего голову над тарелкой, он так же мечтал быть побритым, как и Королева Эстер с Арабеллой! Придется его заставить.

– Я как-то видела спектакль «Дикарь с Борнео», – не сдавалась я, – так вот, герой и наполовину не был таким волосатым, как вы. Вы и постричь сможете, тетя Батти?

– Да, конечно! Что там сложного? Вжик-вжик – и готово! – Тетя пальцами изобразила ножницы.

Гейб пригладил волосы, словно не желая с ними расставаться.

– Э-м-м, знаете…

– И сегодня хороший день для того, чтобы принять ванну! – добавила я. – Емкость на плите полна горячей воды! Почему бы ею не воспользоваться?

– А можно мы посмотрим, как вы будете брить мистера Арфи? – спросил Джимми.

Я по-прежнему стояла, облокотившись на дверную раму, и дети втроем тянули меня за руку, как в игре «Падает лондонский мост».

Я тут же сладко улыбнулась:

– Вы же не против, Гейб, если детки посмотрят?

Он попался, к тому же знал это.

– Наверное, нет.

Тетя Батти ухватила Джимми за космы и шутя притворилась, будто хочет их отрезать.

– Может быть, потренироваться на тебе, пока мистер Арфи заканчивает ужинать?

– Не-а… мама говорит, что гостям всегда нужно уступать, – ответил Джимми, извиваясь в руках тети Батти.

– Ну и ладно! Так, мальчики, а ну-ка покажите мне, где ваш папочка хранил принадлежности для бритья?

– Я вам все принесу, – решила я.

Бритвенные принадлежности Сэма по-прежнему лежали в ящике умывального столика в кухне. Над ним висело зеркало в крашеной, потрескавшейся от времени деревянной раме.

Открывая ящик, я вспомнила, как Сэм брился каждое утро и запах мыла распространялся по всей кухне.

Когда погода налаживалась, муж выносил столик на заднее крыльцо, легко, как пушинку, поднимая его, и брился на свежем воздухе.

Иногда Сэм в шутку наносил немного пены на щечки Джимми, брал его на руки, чтобы мальчик видел себя в зеркало, и позволял ему бриться ложкой. Джимми и Люк обожали наблюдать за тем, как отец точит бритву о кожаный ремень. Однажды малыш Люк сказал, что скрип бритвы по ремню напоминает ему звук, который издает лошадь, жадно пьющая воду, и мы с Сэмом рассмеялись.

Мальчики никогда не узнали, что их дед использовал именно этот кожаный ремень, чтобы бить своих старших сыновей, когда они были детьми. Однажды ночью в темноте нашей спальни Сэм прошептал мне об этом. Он крепко обнял меня и сказал, что всегда ненавидел этот ремень, зажатый в отцовской руке. Его старшему брату Мэтью доставалось больше всех. Вспоминая об этом, силач Сэм дрожал и клялся никогда не бить ремнем своих сыновей.

Я вдохнула запах кружки. Она пахла мылом. Пахла Сэмом. Я вспомнила, как тетя Батти хотела удержать в коттедже лимонный запах Уолтера, и пожалела, что не любила мужа так, как она Уолтера. Вместо этого я использовала Сэма, чтобы получить то, что хотела. Использовала его так же, как Фрэнк Уайатт намеревался использовать тетю Батти. Я была ничем не лучше него!

Я собрала бритвенные принадлежности Сэма, взяла полотенце, ножницы и вернулась в комнату Гейба. Он закончил ужинать.

– Парикмахерская тети Батти вновь открыта! – провозгласила тетя, пока мы помогали Гейбу встать и сесть на стул.

Мужчина все еще был слаб и дрожал от малейшего усилия.

Тетя обвязала его шею полотенцем и начала стричь, во время работы болтая без умолку.

Когда она закончила и была готова приступить к бритью, я принесла таз с теплой водой, поставила его Гейбу на колени и стала рядом, наготове, вдруг тетя случайно его зарежет.

Но тетушка, подтверждая свои слова, справлялась на удивление хорошо: на лице Гейба не выступило ни одной капли крови, и волосы ему она отлично постригла. Затем тетя Батти протянула гостю ручное зеркало и расческу, чтобы он посмотрел на себя и причесался, как ему нравится.

– Спасибо, – сказал он, проведя рукой по голому подбородку. – Теперь я вновь похож на самого себя!

Вид мужчины, появившегося на свет после всех этих процедур, оказался для меня огромным сюрпризом!

У меня было такое чувство, словно я наблюдала за превращением гусеницы в бабочку.

У Гейба было вытянутое, овальное лицо с сильной, квадратной челюстью, но без глубокой ямочки на подбородке – отличительной черты мужчин из рода Уайатт.

Он был не таким зрелым, как я думала, наоборот, на удивление молодым, чуть больше тридцати. Возраста Мэтью Уайатта…

Его волнистые темно-каштановые волосы, возможно, были такими же, как у Тэда Бартлетта, а высокий лоб и изогнутые брови – как у Лидии Фаулер.

– Какой вы красавец без этой шерсти! – воскликнула тетя Батти. – Прилично оденьтесь, и сойдете за джентльмена!

– Но сначала мистеру Арфи следует принять ванну! – напомнила я ей. – Думаю, не нужно заставлять его подниматься на второй этаж, мы с мальчиками можем принести сюда старое медное корыто и наполнить его. Затем все выйдут и мы оставим мистера Арфи одного. Это и вас касается! – сказала я, сгоняя Жмурку и кошек, прикорнувших на кровати.

– Вы сможете сами залезть в ванну и выбраться из нее? – спросила я.

– Постараюсь…

Теперь, после бритья, было гораздо легче заметить, что он покраснел.

Я едва дождалась, пока тетя Батти выйдет из комнаты Гейба, чтобы спросить у нее, узнала ли она его.

– Вы отлично побрили гостя, – говорила я, пока мы наполняли ведра теплой водой, а мальчики носили их в спальню Гейба. – Теперь мистер Арфи выглядит совершенно по-другому, правда?

– Как свежеостриженная овца!

– Он не кажется вам знакомым, тетя Батти? – спросила я.

Женщина на мгновение задумалась, и я затаила дыхание.

– Да… теперь, когда ты спросила… да, он напоминает мне молодого Роберта Ли[21], известного генерала. Ли был красивым мужчиной, правда? Даже если и воевал на стороне противника.

Я раздраженно выдохнула.

– Я имела в виду… видите ли… не замечаете ли вы фамильного сходства?

– Не могу сказать, лапочка. Я же не знакома с семьей мистера Арфи.

Пришлось сказать напрямик.

– Хорошенько присмотритесь, тетя, разве это не Мэтью Уайатт?

– Мэтью?! Не глупи, лапочка! Его зовут Гавриил Арфи! Он писатель из Ч-и-к-а-г-о! – Тетя произносила слова медленно и четко, будто я была слабоумной. – Мэтью был на той страшной войне.

– Та война окончилась более десяти лет назад! Пожалуйста, присмотритесь к мистеру Арфи. Вы же говорили, что он кого-то вам напоминает!

– Разве?

– Да, говорили! Когда впервые его увидели. Разве он не может быть Мэтью, наконец вернувшимся с войны домой? Присмотритесь, тетя Батти! Он примерно того же возраста, что и Мэтью…

Тетушка с таким видом взглянула в сторону комнаты Гейба, будто он вот-вот выскочит из-под кровати и стукнет ее палкой. Затем покачала головой.

– Да нет же! Он не Мэтью!

Женщина выглядела убежденной. Я не знала, верить ей или нет. Но я была так раздражена, что мне хотелось встряхнуть ее как следует.

– Вы уверены, что он не Мэтью?

– Абсолютно, лапочка!

Я же не была в этом убеждена. Я видела слишком много общего в рассказах тети Батти и Гейба; это не могло быть простым совпадением.

Пока Гейб плескался в корыте, я достала фотографии из альбома и опять начала изучать изображение Мэтью. Внезапно я наткнулась на снимок Лидии и поняла, что уже видела изображение этой женщины. Я могла поклясться, что именно она изображена на фотографии, лежавшей в Библии Гейба. Или мне показалось?

Как бы мне хотелось сравнить фото из альбома со снимком из Библии! Но книга уже не лежала на прикроватном столике. Наверное, Гейб спрятал ее обратно в свой рюкзак.

Гейб закончил мыться, переоделся в чистое нижнее белье Сэма и лег обратно в кровать. Он выглядел уставшим. Я быстро вылила воду, вымыла корыто и вернулась в комнату, чтобы взглянуть на ногу гостя.

Я настолько привыкла к живущему в доме косматому старому бродяге, а новый Гейб оказался настолько непривычным, что мне почудилось, будто я ухаживаю еще за одним незнакомцем. Тетя Батти была права: мистер Арфи действительно был привлекательным мужчиной.

– Расскажите, Гейб, – начала я, не отрывая взгляда от раны на ноге, которой занималась. – У вас есть жена, семья, которая вас где-то ждет?

– Нет.

Я снова помазала рану йодом.

– Вы никогда не были женаты или не женаты сейчас?

– Я никогда не был женат.

Отлично! Значит, если он Мэтью Уайатт, то я заставлю его влюбиться в меня, мы поженимся и не потеряем дом! Однажды я завоевала сердце мужчины, и у меня не было сомнений, что и на этот раз мне это удастся. Но разве я не мучаюсь чувством вины из-за содеянного? Не знаю почему, но я не могла заставить себя посмотреть на Гейба. Также непонятно почему у меня сильно забилось сердце.

– Хочу вас кое о чем спросить. «Гавриил Арфи» звучит несколько фальшиво. Это ваше настоящее имя или псевдоним?

Гейб не ответил. Этот трюк мне самой был отлично известен! Ладно, можно проговориться и не произнося ни слова. Но молчание затянулось, и мое любопытство заставило меня посмотреть на гостя. Он, нахмурившись, уставился на меня.

– К чему все эти вопросы? Какая вам разница?

– Другими словами, Гейб – не ваше настоящее имя.

Он выглядел удивленным и сердитым.

– Я этого не говорил. Не нужно отвечать за меня!

– Так почему бы вам не быть честным со мной и не сказать прямо: да или нет?

– Кто сказал, что я говорю неправду? Я вам никогда не лгал!

Может быть, и нет. Но я была специалистом по уклонению от правды и знала совершенно точно, что именно Гейб сейчас делает.

– Тем не менее вы не ответили на мой вопрос, – парировала я, уперев руки в бока. – Я спросила, настоящее ли имя Гейб, и вы ответили, что это не важно. Но для меня это имеет значение!

– Почему? – Он сверлил меня сердитым взглядом. – Почему для вас это важно?

Я не могла ответить, не сказав слишком много. Пока я не была уверена в том, кто он такой на самом деле, я не хотела, чтобы он узнал, что Мэтью Уайатт теперь полновластный хозяин имения. Гейб загнал меня в угол, так же как и я загнала его. Никто из нас не желал доставать свои секреты из тайников души. Я аккуратно опустила штанину и прикрыла ногу гостя одеялом.

– Выключить свет? – спросила я, собираясь уходить. – Или пусть пока горит?

– Пожалуйста, выключите. Спасибо.

– Кстати, – сказала я на прощание, обернувшись, – теперь от вас пахнет гораздо лучше!

* * *

После того как тетя Батти позаботилась о Гейбе, она решила взять над ним шефство и вызвалась прогуливаться с нашим гостем, чтобы он мог восстановить силы. Однажды утром она вернулась из своего коттеджа с великолепной эбонитовой тростью, украшенной серебряной рукояткой.

– Я подумала, что вы можете пользоваться этим, – предложила тетушка, преподнося трость как трофей.

Гейб с любопытством взглянул на нее и сказал:

– Тетя Батти, этой тростью жалко пользоваться! Она похожа на часть семейного наследства. Вы уверены, что я могу ее взять?

– Конечно, уверена! Я ею не пользуюсь! И даже если настанет день, когда мне понадобится трость, эта не подойдет мне по росту.

Я посмотрела на рукоятку – она была выполнена в виде собачьей головы.

– Это не трость Уолтера Гибсона?

– Да. Не правда ли, она прекрасна? Он оставил мне ее перед уходом. Я всегда следила за ней, полировала, чтобы она хорошо сохранилась. Ты знаешь, это настоящее серебро!

Но это никак не вписывалось в историю, которую она рассказала мне накануне. Тетушка сказала, что Уолтер уехал, не оглянувшись, и у меня создалось впечатление, будто он не мог ходить без трости.

Кроме того, Уолтер подарил ей книгу, а не трость. А что насчет того, как она его брила? Куда вписывается эта история? В рассказах тети Батти больше дырок, чем в швейцарском сыре!

Я оставила тетю и Гейба, а сама пошла в кабинет Фрэнка и составила список того, что нужно сделать в садах. Я прожила на ферме десять лет, поэтому прекрасно представляла себе ежедневные обязанности, хотя и не во всех деталях. Я точно знала, что зимой Сэм и Фрэнк подреза́ли деревья, после удобряли их и опрыскивали, чтобы защитить от болезней и вредителей.

Затем Фрэнк переносил в сады пчелиные ульи, и после того как деревья были опрысканы, пчелы начинали их опылять. Когда появлялись сорняки, я пропалывала землю между деревьями и вокруг каждого дерева.

Далее следует вспахать огород, засадить его и вовремя собрать спаржу. Для животных нужно заготовить сено и зерно.

Я пронумеровала страницы от одной до десяти и записала все это, стараясь убедить себя в том, что со всем справлюсь. О том, как отобрать созревшие фрукты и продать их, я подумаю в свое время.

Прекрасным солнечным зимним днем я решила начать обрезку деревьев – конечно, после того как пойму, как это делать! Я надеялась, что тетя Батти или Гейб дадут мне подсказку. Я не хотела даже думать о том, чтобы обратиться за помощью к соседям, например к Алвину Гриру.

Я обнаружила тетю и Гейба возле амбара: они стояли, облокотившись на низкий забор, за которым пасся скот, а Бекки тем временем каталась на воротах, сев на них верхом.

Когда я приблизилась, то услышала, как Гейб говорит:

– На большом дубе есть отличная ветка, она идеально подойдет для того, чтобы устроить качели. Но сначала нужно найти крепкую веревку и плоскую доску.

– А можно, это будут только мои качельки? – спросила Бекки.

– Но если еще кто-то будет на них кататься, тебе будет веселей! – ответила тетя Батти. – Библия учит нас делиться.

– В Библии сказано о качелях? – восхищенно воскликнула Бекки.

– Уверена, что там есть парочка упоминаний! – ответила тетя Батти. – Так, дай подумать… «Низко колеблется прекрасная колесница…» Ах нет, это же песня!

Первым меня увидел Жмурка и заковылял навстречу. Я пошла к нему под углом, чтобы пес мог меня увидеть. Затем меня заметила дочка.

– Мама, знаешь что? Мистер Арфи сказал, что сделает мне качели!

– Это очень мило с его стороны, – ответила я и наклонилась, чтобы потрепать собаку по голове. – Послушайте, я пришла спросить, не знаете ли вы, как обреза́ть фруктовые деревья.

– Это делают зимой! – уверенно заявила тетя Батти. – Когда деревья находятся в состоянии покоя. Начинать уже немного поздновато. Хорошо, что недавно была сильная снежная буря и весна чуть-чуть задержится.

– Но кто-то из вас знает, как это делать? Вы когда-нибудь обрезали деревья?

Гейб покачал головой.

– Честно говоря, нет, но однажды я брал интервью у человека, который выращивал фрукты. Поэтому знаком с некоторыми теоретическими принципами этого процесса.

– Пожалуйста, давайте без мудреных слов! Просто скажите мне, что нужно делать.

– Задача состоит в том, чтобы обеспечить приток солнечного света к каждой ветке – тогда фрукты будут лучше созревать. Также нужно обрезать маленькие ветки, выросшие за прошедший год, чтобы они не тянули сок из крупных ветвей, которые дают плоды.

– Это совсем как та история, которую Иисус рассказывает в Библии! – добавила тетя Батти. – «Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь»[22].

Я тут же вмешалась, желая прервать проповедь:

– Если я отвезу вас к одному из деревьев, Гейб, вы покажете, что делать?

У мужчины отвисла челюсть.

– Вы же не собираетесь заниматься этим сами?

Теперь, когда Гейб был побрит и ему на глаза не падали волосы, мне легко было прочесть выражение его лица. Сейчас было очевидно, что он изумлен. Точно так же отреагировали бы Фрэнк или Сэм, если бы я предложила помочь им в их мужской работе.

– Если вы не научите меня, работа не будет сделана! – ответила я. – Так вы поможете мне или нет?

– Да, мэм, я вам помогу. Думаю, что если работать медленно, то я справлюсь.

– Хорошо. Если мы будем трудиться вдвоем, работа будет продвигаться куда быстрее.

Гейб еще сильнее нахмурился.

– Я действительно считаю, что вы не справитесь. Эти деревья в окружности больше, чем вы сами!

– И что?

– И что? А то… – Он обхватил мое запястье: оно было таким тонким, что пальцы Гейба переплелись. – А то, что ветки, которые придется спиливать, в диаметре шире вашей руки!

– Детки, не ссорьтесь, – сладко пропела тетя Батти. – Вам обоим хватит работы.

С торжествующей улыбкой я высвободила запястье из мужских пальцев и добавила:

– И инструментов достаточно на двоих!

– А как же мои новые качельки? – захныкала Бекки, идя за нами в мастерскую.

Я вовремя повернулась, чтобы заметить взгляд, который бросил на девочку Гейб, при этом положив руку на ее рыжеволосую головку. Его взгляд был таким нежным, любящим, таким… отцовским, что у меня комок встал в горле.

– Сделаю, милая, – ответил он голосом мягким, как кошачьи лапки, – обещаю.

– Сначала крыша тети Батти! – Мои слова прозвучали резче, чем я хотела.

– Крыша подождет, лапочка! – ответила тетушка. – А вот деревья ждать не будут. – Она взяла Бекки за руку. – Б-р-р, что-то я замерзла. Пойдем-ка в дом и испечем на обед пирог!

* * *

Мы с Гейбом молча перебирали инструменты. Мне не терпелось приняться за дело, но он тщательно исследовал каждую пилу и машинку для подрезки.

– Некоторые лезвия совсем тупые, – наконец сказал Гейб, – следует их наточить.

Он тут же понес инструменты в амбар, а затем в мастерскую Сэма, как будто точно знал, куда нужно идти и где что лежит.

Гейб сел за шлифовальный круг и, словно делал это всю жизнь, стал крутить педали, чтобы колесо начало вращаться.

– Вы и о заточке инструментов писали статью? – съязвила я.

Гейб так сосредоточился на работе, что прошло несколько мгновений, прежде чем он поднял голову.

– Что вы сказали?

Выглядел он при этом совершенно невинно или же просто был отличным актером – я так и не поняла.

– Кажется, вам отлично известно, как обращаться со шлифовальным кругом, – сказала я.

– Да. Принесите, пожалуйста, немного воды – полить на камень. Спасибо. – Гейб взял пилу и начал затачивать лезвие.

Пока я ходила за водой, я вспомнила, что Гейб убрал в амбаре и провел ночь в мастерской Сэма. Это объясняло, откуда он знал, где что лежит.

Вернувшись и наблюдая за тем, как Гейб работает, я не могла не отметить, что для городского человека его руки слишком ловкие. Закончив, он поморщился и начал растирать ногу.

– Опять болит? – спросила я.

– Не очень.

Мы вышли из амбара. Я поспешила вперед и принесла к грузовику две лестницы. Гейб, хромая, подошел как раз вовремя, чтобы помочь мне погрузить их в кузов. Также он принес инструменты. Я села за руль, Гейб забрался на пассажирское сиденье, и мы тронулись в путь.

Все по-прежнему было засыпано снегом, поэтому я ехала медленно, чтобы не застрять в грязи. Я остановилась у ближайшего ряда деревьев, растущих сразу за амбаром. Конечно, пешком я добралась бы сюда гораздо быстрее, чем доехала, но Гейб не смог бы дойти.

Я притормозила, прежде чем остановиться, и тут заметила, что на сиденье между мной и Гейбом большое расстояние. Я сразу же вспомнила историю тети Батти: Лидия советовала сестре постараться невзначай коснуться бедра Фрэнка. У меня перед глазами возникла забавная картина: крошка тетя Батти пытается придвинуться к моему свекру, старому пуританину. Я засмеялась во весь голос.

– Что вас так развеселило? – улыбнулся Гейб.

– Да так… ничего.

Я никак не могла избавиться от этого видения. Могу себе представить, в каком ужасе был бы Фрэнк, если бы тетя отважилась пододвинуться к нему ближе! Я опять до слез расхохоталась.

Гейб ждал.

– Простите, – наконец выдохнула я, вытирая глаза.

Было слишком сложно все это ему объяснить, поэтому я сказала следующее:

– Мой свекор, наверное, в гробу переворачивается! Вы даже не представляете, как он нянчился с этими деревьями.

Гейб кивнул и вылез из грузовика.

Когда я обошла машину и подошла к Гейбу, он уже изучал первое дерево.

– Внимание вашего свекра к деталям облегчит нашу работу. Этим деревьям придали прекрасную форму. Очень легко определить, где плодоносящие ветки, а где те, что недавно выросли. Их нам и предстоит убрать. – Он указал на несколько тонких веток, росших в разные стороны от основных.

– Ну что ж, тогда предлагаю приступить к работе.

Я обошла Гейба и начала доставать лестницу. Он стоял, наблюдая за мной.

– Послушайте, Элиза…

По тону Гейба я сразу поняла, что он опять собирался меня отговаривать, упирая на то, что я слишком хрупкая для обрезки деревьев. Этим он напомнил мне папочку с его бесконечными указаниями, что мне делать, а что не делать. Уперев руки в бока, я обернулась:

– Да, Гейб?

Он пристально посмотрел на меня, затем покачал головой.

– Ничего. Просто хотел предупредить вас о том, что лезвия очень острые.

Это была тяжелая работа: переставлять лестницу от дерева к дереву, сотни раз взбираться на нее и спускаться, вытягивать руки над головой и пилить. Я жалела, что была не в брюках, а в старой юбке, которая постоянно путалась между ног. К полудню у меня так замерзли пальцы, что я их не чувствовала.

Череда деревьев казалась нескончаемой. Они тянулись одно за другим и при этом были высажены ровными четкими рядами. Я вспомнила, как Сэм рассказывал о том, что его отец посадил по сотне деревьев на акр, а акров в поместье было не счесть.

К концу дня у меня болели руки, ноги, плечи, мне хотелось плакать, но завтра меня ожидали новые деревья, нуждающиеся в обрезке.

Я могла бы побиться об заклад, что у Гейба тоже ломило все тело, но он, как и я, был слишком упрям, чтобы это признать.

На третий или четвертый день работы Гейб принес с собой армейскую фляжку. Несмотря на уверения тети Батти, я по-прежнему подозревала, что на самом деле он Мэтью Уайатт. Поэтому когда Гейб сел на край кузова, чтобы передохнуть и сделать глоток, я решила спросить его о войне.

– Смотрю, вы привезли из армии сувенир, – произнесла я. – Вы воевали?

Мужчина сделал большой глоток и вытер рот, прежде чем ответить.

– Эта фляга досталась мне от бродяги по имени Лу-Псих. Когда я его встретил, он был очень болен. Судя по его кашлю, думаю, у него было воспаление легких. Я провел с Лу несколько дней, кормил его, согревал и всячески помогал. Он чуть не умер, но потом поправился и настоял на том, чтобы я принял от него эту флягу в знак благодарности. Это была единственная ценная вещь, которой он владел.

Гейб встал и протянул флягу мне.

– Хотите?

– Нет, спасибо.

Я была весьма опытным лжецом, поэтому не сомневалась, что всегда распознаю ложь. Но в этой истории было зерно истины.

Гейб опять взобрался по лестнице, и лишь потом я осознала, что он очень ловко избежал необходимости отвечать на вопросы о войне.

Сколько бы мы ни трудились, необрезанных деревьев меньше не становилось. Все время вдалеке мелькали новые и новые, словно отражение в зеркале. Было не очень холодно и ветрено, поэтому мы работали полный световой день.

Каждую ночь я без сил валилась на постель и мне снились деревья, тянувшие ко мне свои ветки, словно костлявые руки, которые хотели меня задушить. Я просыпалась в холодном поту, благодарная за то, что это был всего лишь сон, и в ту же минуту понимала, что завтра мне нужно обрезать новые деревья.

– Вы не обязаны так много работать, Гейб, – сказала я своему гостю однажды днем.

Он уже в третий раз тяжело опустился на бортик кузова, чтобы передохнуть. Лицо Гейба было очень бледным.

– Я стараюсь не отставать от вас, – слабо улыбнулся он.

– У вас что, опять жар?

Я сняла рукавицу и коснулась его лба. Лоб был холодным. Осознав, что я только что сделала, я, смутившись, отвернулась. Я посмотрела на длинные ряды уже обрезанных деревьев. На земле лежали груды веток. Впереди виднелись ряды новых деревьев. Когда я наконец отважилась посмотреть на Гейба, то заметила, что он уставился на меня со странным выражением лица. Создавалось впечатление, будто он впервые меня видит.

– Что случилось? Почему вы так на меня смотрите? – спросила я.

Он покраснел.

– Да… собственно, ничего. Просто восхищаюсь вами, вот и все. Вы потрясающая женщина. – Гейб поднес флягу ко рту и сделал глоток. – Как давно вы пытаетесь управлять этими садами в одиночку?

– Лишь несколько месяцев. С тех пор как мой свекор умер. Это произошло в ноябре прошлого года.

– Из-за чего он умер?

– От сердечного приступа. Доктор сказал, что все случилось буквально за несколько минут. По крайней мере, мой свекор любезно подождал, пока соберут и продадут весь урожай.

– А ваш муж?

– Он ушел из жизни за год до смерти отца.

– Послушайте, это, конечно, не мое дело, но почему вы не наймете помощников? Сейчас полно людей, ищущих работу.

– Я не могу себе этого позволить. Мой свекор оставил долги.

Гейб сделал еще глоток.

– Вы думаете, что сможете управлять имением самостоятельно?

Его вопрос стал искрой, от которой вспыхивает пламя – мощное, быстрое и яростное.

– Как я устала от этого вопроса! Чем чаще мне его задают, тем крепче мое желание со всем справиться! Это мой дом! И дом моих детей! Никто и ничто не заставит меня покинуть это место. Я, возможно, не смогу делать все, как Фрэнк Уайатт, но это единственный дом, который у меня был! И да поможет мне Бог, но я больше никогда не стану бездомной!

После моей вспышки Гейб напоминал побитую собаку с поджатым хвостом. Я тут же извинилась:

– Простите, я не хотела на вас кричать.

– Все нормально, – тихо ответил он. – Я знаю, что такое быть бездомным.

Я немного смягчилась.

– Поэтому вы скитались по поездам?

– Не только. – Гейб возился с пробкой от фляги, пытаясь закрутить ее. – У меня нет места, которое я могу назвать домом. В Чикаго я жил в общежитии, перед тем как пуститься в странствия.

– У вас есть семья?

– Нет.

Сердце мое смягчилось еще больше. Я хотела спросить, что случилось с его родственниками, но знала, что Гейб тоже задаст мне вопрос, а я на него не отвечу. Кроме того, если он Мэтью Уайатт, то мне и так все ясно.

Гейб встал, размял руки, плечи, покрутил головой, разминая шею.

– Я знаю – все болит, – тихо сказала я.

Он ответил медленной, слабой улыбкой.

– Да, вам тоже несладко приходится.

Мы оба отвернулись, и я поняла, что мы начали слишком сильно открываться друг другу.

– Ну что ж, пора приступать к работе, – решила я, глянув на ряды деревьев впереди.

– А что делать со срезанными ветками? – спросил Гейб, оглянувшись.

– Уверена – их нужно убрать. Я помню, как муж говорил мне, что сухое дерево привлекает насекомых. Он всегда сгребал ветки граблями.

– А разве мы не можем это все сжечь?

То, как Гейб сказал «мы», вызвало во мне странное чувство. Я не могла определить, нравится оно мне или раздражает.

– Мы так и сделаем, когда все высохнет. В любом случае это еще не все ветки.

– Я тут подумал… Вы знаете, что многие бродяги разбивают лагеря вдоль железнодорожных путей? Думаю, многие бы с радостью собрали все эти ветки и унесли их, если мы разрешим жечь костры.

Он опять сказал это слово – «мы».

Подумав, я согласилась:

– Хорошо. Только обязательно проследите за тем, чтобы бродяги располагались со стороны моего имения. Другая сторона путей принадлежит Алвину Гриру, и он позовет шерифа, чтобы прогнать пришельцев.

Тем вечером я позволила Гейбу взять грузовик. Он заполнил кузов хворостом и поехал к лагерю бродяг, отвозя топливо.

В последующие недели я наблюдала за тем, как по садам в обеденное время ходят, склонившись, люди, собирающие огромные кучи веток. Это были мужчины (а иногда и женщины) жалкого вида, одетые в бесформенные лохмотья. Один из бродяг был никак не старше Джимми. Эти бездомные люди были голодными и замерзшими.

Каждый вечер, уплетая стряпню тети Батти, я молилась о том, чтобы мои дети и я не закончили свои дни как те бродяги.

Глава 10

– Нам осталось лишь несколько акров, – сказала я Гейбу однажды утром, когда мы перед началом работы, как обычно, складывали в машину инструменты. – Почему бы вам не заняться крышей тети Батти? А я закончу обрезку сама.

Гейб уже осмотрел крышу и дал тете список необходимых материалов. Я не знала, может ли она позволить себе их купить и чем будет платить, но скоро весна, и у меня хватало собственных забот, чтобы навешивать на себя еще и чужие.

– Дайте мне минутку подумать, – медленно ответил Гейб. В его голосе слышалось сомнение.

– Вам не нравится мое предложение? – нетерпеливо спросила я.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы в одиночку работали так далеко от дома. Если что-то случится…

– Например?

– Ну… например, вы упадете с лестницы…

– Я же до сих пор не падала, правда? Кроме того, и вы можете упасть с крыши дома тети Батти. В чем разница?

Я загнала Гейба в угол: либо ему придется заявить, что я беспомощная женщина, либо у него хватит такта этого не делать. Он внимательно осмотрел лезвие пилы и положил ее к остальным инструментам.

– Может быть, я закончу с деревьями, а вы отвезете тетю Батти в город за материалами? – предложил он.

– Я не отличу одну деревяшку от другой. Будет лучше, если вы поедете с ней.

Гейб отвел глаза и ответил:

– Я предпочитаю этого не делать.

– Почему?

– Это ваш грузовик, а не мой.

Он слишком быстро отвернулся. Я не видела его лица, но у меня было чувство, что это не единственная причина его отказа. В конце концов, Гейб же ездил в лагерь бродяг. Кроме того, если у него нет желания ехать на автомобиле, можно запрячь лошадей в коляску.

Наблюдая за тем, как Гейб, хромая и по-прежнему опираясь на трость Уолтера Гибсона, направился закрыть дверь сарая для инструментов, я пыталась понять, в чем истинная причина его отказа.

Насколько я могла судить, у Гейба вообще не было причин избегать поездки в Дир Спрингс, разве что он боялся, что в нем узнают Мэтью Уайатта! И если он действительно Мэтью Уайатт, то шутка удалась – ведь грузовик принадлежит ему.

– Я не откажусь, если вы подвезете меня к последнему ряду деревьев, прежде чем поедете в город, – решил Гейб и залез в машину.

Не знаю, что меня раздражало сильнее: то, что он что-то скрывал, или тот факт, что в последнее время он принимает решения самостоятельно.

Две недели назад Гейб переехал в мастерскую, мотивируя это тем, что тете Батти нужна собственная комната внизу. Затем он начал подготавливать парники и точить лезвие плуга, не дожидаясь моей просьбы.

Прошлым вечером я видела, как Гейб возится с трактором. Можно было подумать, что этому человеку постоянно слышится голос отца, приказывающий ему, как раньше приказывал Сэму: «Сын, пора сделать это и это! Сын, нужно починить ту штуковину!»

В общем, все закончилось тем, что я повезла тетю Батти за материалами. У меня были молоко и яйца на продажу, и, кроме того, я хотела зайти в контору мистера Уэйкфилда и узнать, смог ли он выяснить местонахождение Мэтью.

Но судя по смущенному виду старого поверенного, он как заснул еще в момент нашей первой встречи, так и не просыпался до сих пор, сидя за столом своего кабинета.

– Извините, Элиза, я ничего не узнал о Мэтью. Простите… Я написал в Вашингтон, но на то, чтобы получить ответ на запрос, нужно время. Я сожалею…

– Все в порядке, мистер Уэйкфилд.

Поверенный выглядел таким жалким, что мне хотелось укачать его, как младенца, и дождаться, пока он снова заснет.

Когда я вернулась к грузовику, стоявшему возле магазина стройматериалов, тетя Батти и Бекки уже ждали меня в машине. Доски, рубероид, гвозди были погружены. Одному Богу известно, как тетушке удалось за все это заплатить.

В последующие несколько недель Гейб был одновременно везде, работая как заведенный.

Он вставал до рассвета, чтобы справиться с домашними обязанностями, затем некоторое время ремонтировал тетину крышу, после работал в амбаре или в садах, подготавливая все к весне.

Мне даже не приходилось убеждать сыновей выполнять свои обязанности, когда Гейб работал рядом.

Но то, чего я боялась, все же происходило: дети привязывались к гостю. Я не знала, что с этим поделать.

Как бы я ни старалась, мне не удавалось проследить за тем, чтобы каждый раз, когда я отворачивалась, мои дети не ходили в амбар и не вертелись все время возле Гейба.

Особенно Люк к нему привязался; меня радовало то, что мальчик болтает с Гейбом. Впрочем, они всегда разговаривали так тихо, что я не понимала содержания их бесед. Но что бы они ни обсуждали, Гейб очень терпеливо относился к Люку – к его заиканию и всему остальному.

Сердце Бекки Гейб завоевал, сделав ей качели, как и обещал. Малышка плясала вокруг нас с тетей Батти, пока мужчина вешал качели на старом дубе перед домом.

– У мальчиков Лидии тоже были качели, и они висели именно на этом дереве! – сообщила тетя Батти. – Кстати, возможно, как раз на этой ветке.

– Да, вы правы, – ответил Гейб.

Я с удивлением посмотрела на мужчину, который карабкался наверх, чтобы привязать веревки. Он что, только что себя выдал?

– Откуда вы знаете, что на этой ветке раньше висели качели? – спросила я.

– Я нашел на дереве остатки веревки. – Гейб провел пальцем по отметинам, оставшимся от старых качелей, и показал нам грязный палец. – Вот видите.

И так было во всем, что он делал. Гейб вел себя на моей ферме настолько свободно, что казалось, он прожил здесь всю жизнь. Мужчина вспахал ту часть поля, где у нас всегда росли овощи, и начал натягивать каркас для парника.

Он починил в курятнике гнезда для высиживания птенцов, чтобы молодых цыплят не унес ястреб. Наточил и починил все инструменты и оборудование и вообще относился ко всему по-хозяйски. Внутри амбара было очень чисто и все содержалось в образцовом порядке, как любил Фрэнк.

Однажды за обедом я не сдержалась и сказала Гейбу:

– Похоже, вы отлично знаете, как управлять фермой. Вы выросли в деревне?

– Я провел несколько летних сезонов на ферме у тети и дяди.

Говоря это, Гейб не поднимал голову от тарелки. Было ясно, что ему неприятно отвечать на мои вопросы. Если бы он был черепахой, то можно было бы сказать, что он немедленно спрятал голову в панцирь. Я понимала его чувства: я поступала так же, когда меня расспрашивали о моем прошлом. Впрочем, это не останавливало меня от того, чтобы выпытывать информацию у Гейба.

– А где была их ферма?

– Там, на востоке.

– Правда? А в каком штате?

– Нью-Йорк. – И он избежал моего следующего вопроса, обратившись к тете Батти: – Если вы не против, я хотел бы пригласить вас завтра прогуляться до коттеджа и высказать свои пожелания по поводу ремонта.

– Хорошо! Кстати, как продвигается починка крыши? – спросила тетушка.

– Все идет хорошо. Меня немного задержали дожди.

– Я не тороплюсь. Кроме того, дожди полезны для яблонь!

Мне пришло в голову, что я тоже не хочу торопить Гейба с ремонтом крыши. Как только все будет закончено, он уедет домой, в Чикаго. Осознав, что останусь без помощи, я запаниковала. Вспомнив рассказ тети Батти о том, что она была не готова к отъезду Уолтера Гибсона, я решила примириться с мыслью об отъезде Гейба, чтобы меня не застали врасплох.

– Знаете ли, Гейб, – произнесла я, еще подливая кофе, – вы уже сторицей отплатили мне за лечение вашей ноги. Вы вольны уехать, когда вам заблагорассудится.

Он не ответил, но я почувствовала на себе его взгляд. Когда я наконец посмотрела на него, Гейб сказал:

– За спасение жизни так быстро не расплачиваются.

У него были опасные глаза: темные и загадочные. Я не могла в них долго смотреть: мне казалось, я падаю в бездну. Доброта притягивала меня, а плескавшаяся в глазах Гейба боль отталкивала.

– А как же ваша работа в газете? – спросила я. – Разве вам не пора возвращаться?

– Я не уверен, что у меня еще есть работа. Когда я отсылал свой рассказ, то дал редактору этот адрес. И все еще не получил от него никаких сообщений.

Я знала, что рассказ Гейба о бродягах великолепен, и гадала, сколько ему заплатят. Интересно, этих денег хватит, чтобы вернуть долг банку? Тем утром, посмотрев на календарь, я поняла, что девяносто дней отсрочки, которые дал мне мистер Престон, почти истекли.

Я собирала каждый цент, вырученный от продажи молока и яиц, но понимала, что этих денег все равно недостаточно. Время было на исходе, и я по-прежнему не знала, где взять деньги.

Скорее всего, и Алвин Грир понял, что время подходит к концу, потому что заявился в тот же день.

Я услышала, как по дороге к дому едет машина, и увидела, что это автомобиль мистера Грира. Я надела пальто и вышла на улицу, чтобы поговорить с визитером.

Я знала, что, как вежливая соседка, должна пригласить мистера Грира в дом. Но мне не хотелось видеть его в своей гостиной и наблюдать за тем, как он все осматривает и прикидывает, когда сможет наложить лапу на наше имущество.

– Добрый день, миссис Уайатт, – поздоровался мистер Грир и прикоснулся рукой к шляпе.

– Добрый день.

Я скрестила руки на груди и ждала. Алвин не стал ходить вокруг да около, а сразу перешел к главному:

– Вы знаете, что на вашей территории бродяги разбили лагерь?

– Да, знаю.

– Хотите я их прогоню?

– Нет, я разрешила им здесь расположиться. Им больше некуда идти.

Мистер Грир странно посмотрел на меня.

– Вы считаете это разумным? Вы живете одна с маленькими детьми…

– Помогать людям – наш христианский долг, мистер Грир, не так ли? Разве Библия не учит нас: то, что мы делаем для наших братьев, мы делаем для Господа?

Мистер Грир попытался скрыть свое раздражение. Это было похоже на то, как натягивают слишком короткий поводок у бегущей собаки.

– Я приехал сюда не для того, чтобы обсуждать Библию…

– А зачем вы приехали?

– Ну что ж, я получил письмо от вашего поверенного мистера Уэйкфилда, в котором говорится о том, что я не могу заключить с вами сделку, пока не улажены формальности с наследством Фрэнка Уайатта. Теперь я знаю, что это займет определенное время. Поэтому приехал спросить, не нуждаетесь ли вы в помощи?

– Нет, спасибо, мистер Грир. Мне уже помогают.

Он недоверчиво моргнул.

– Правда?

Мне пришло на ум, что он может узнать Мэтью Уайатта, поэтому я решила представить ему Гейба.

– Да, сэр. Тетя моего мужа, Бетти, переехала в мой дом, чтобы помочь мне с детьми, – объяснила я. – Кроме того, я наняла управляющего. Он сейчас работает в амбаре. Хотите познакомиться?

Не дожидаясь ответа, я повернулась и направилась к амбару.

Когда мы подошли, Гейб стоял на пороге.

– Вот вы где! – воскликнула я. – Познакомьтесь, пожалуйста, с моим соседом. Это мистер Алвин Грир. Его имение граничит на севере с нашим.

Я нарочно не представила Гейба, ожидая, как он сам себя отрекомендует.

Он снял перчатку и протянул руку Гриру:

– Гейб Арфи. Приятно познакомиться.

Я наблюдала за выражением лица своего соседа, ожидая, что в его глазах мелькнет узнавание. Но этого не последовало. Мужчины обменялись вежливыми фразами, и мистер Грир вдруг сильно заторопился.

Он приехал, ожидая застать даму в отчаянии и собираясь выступить в роли рыцаря в сверкающих доспехах, спасающего ее. Но осознание того, что я не нуждаюсь в его помощи и он не получит Сады Уайатта, произвело на мистера Грира ошеломляющий эффект, и визитер поспешил скрыться, пока бомба не взорвалась.

– Что это с ним? – спросил Гейб, увидев, как быстро машина Грира отъехала от дома.

– Я сказала ему, что вы мой управляющий.

– И чем его это не устраивает?

– Мистер Грир хочет завладеть моим поместьем. Он ждет, когда я совершу ошибку, и тогда он ею воспользуется.

– А какое право он имеет на ваше имущество? – спросил Гейб, недовольно глядя вслед удаляющейся машине Грира.

– Его жена – урожденная Уайатт, поэтому он уверен, что она имеет больше прав на поместье, чем я.

На следующий день приехал с визитом Дэн Фостер, окружной шериф. Дэн был крупным мужчиной за пятьдесят, с широкой грудью и плечами, как у борца-чемпиона. Он был одет в накрахмаленную коричневую форму с блестящим значком на груди. В набедренной кобуре был пистолет. Мне всегда было жаль преступника, которому не посчастливится перейти дорогу шерифу Фостеру. Когда я увидела, как Дэн выбирается из автомобиля, я сразу решила, что он привез вести о Мэтью, и немедленно поспешила навстречу гостю и пригласила его войти в дом.

– Нет, спасибо, миссис Уайатт, – ответил Фостер, вежливо коснувшись шляпы. – Я приехал не к вам. Алвин Грир сообщил мне, что вы наняли управляющего, и я желал бы с ним поговорить, если вы не против.

Я недоуменно уставилась на Дэна. Затем вспомнила, как тетя Батти рассказывала, что жена шерифа тоже урожденная Уайатт, и поняла: они сговорились против меня!

– Зачем? В чем дело, шериф?

– Алвин сказал, что это какой-то незнакомец, и я…

– Какое вам дело, даже если я наняла незнакомца? Вам что, больше нечем заняться, кроме как ездить по окрестным фермам и проверять работников?

Я думала, что шериф обидится и уедет, но не тут-то было.

– Мы ваши соседи, Элиза. Мы все понимаем, что вам сейчас нелегко, ведь вы остались одна. Но почему сперва вы не обратились за помощью к соседям?

Он разговаривал по-доброму, и мне было немного стыдно, что я подозревала его в заговоре, но я просто не могла сдержаться.

– Знаю, это ваша работа – защищать меня от чужаков, шериф. Но вас не касается, каких работников я нанимаю. Кроме того, чтобы вы знали, этот человек – мой родственник!

– Если окажется, что это правда, мне сразу станет легче. – Фостер пристально смотрел на меня, ожидая подтверждения. Его рука привычно лежала на оружии.

У меня было недостаточно выдержки, чтобы лгать ему.

Наконец шериф откашлялся и заявил:

– Я знал Фрэнка Уайатта всю жизнь и помню вашего мужа Сэма, когда он был еще карапузом. Ради их памяти я заехал к вам. Я очень беспокоюсь о вас и о ваших детях, мэм. И моя обязанность как окружного шерифа защищать законопослушных граждан от опасных бродяг и мошенников.

– Спасибо, но уверяю вас: мой управляющий не является ни тем, ни другим.

– И тем не менее, я хочу с ним поговорить. – Фостер достал из кармана конверт. – Это письмо пришло из Чикаго на имя Габриеля Арфи. Оно направлено по вашему адресу. Билл Уайт, почтальон, спросил, знаю ли я что-нибудь об этом, и я решил лично доставить письмо мистеру Арфи, раз уж все равно собирался к вам заехать.

Не знаю, почему я так защищала Гейба, но мне хотелось его защитить. Да, в его прошлом были секреты, и он не желал посвящать в них ни меня, ни кого-либо еще. Не мог же он быть каким-нибудь опасным беглецом, правда?

Гейб был так спокоен и так любезно разговаривал, что я действительно не думала, что он способен нарушить закон. Почему же я не хотела, чтобы шериф встретился с ним? Возможно, шериф Фостер даже узнает в нем Мэтью Уайатта – разве это не то, чего я хотела? Я запуталась.

– Сегодня утром он работает в доме тети Бетти, – наконец ответила я. – Я буду рада передать ему…

– Спасибо, я знаю, как проехать к коттеджу Бетти Фаулер.

Шериф сел за руль и уехал.

Мне хотелось пойти вслед за ним и услышать, о чем они с Гейбом будут говорить, но придется положиться на отчет тети Батти.

Днем, замешивая тесто для хлеба, я расспросила тетушку о визите шерифа. Хлеб у нас исчезал быстрее, чем я успевала его печь. Тетя Батти помогала мне на кухне и сейчас устроила генеральную уборку в кладовой, после того как Королева Эстер наконец истребила всех мышей.

– Этот Дэн Фостер везде сует свой нос! – сообщила мне тетя. Она с такой силой отжимала тряпку, как будто хотела свернуть шерифу шею. – Он допрашивал бедного Гейба, словно тот обвиняется в убийстве! Интересовался, где Гейб раньше жил и работал, даже набрался наглости и потребовал рекомендации! Дэн может быть очень настойчив, когда захочет. Впрочем, это, наверное, хорошо, если имеешь дело с преступниками.

– И что на это ответил Гейб?

– Он, конечно, был немногословен, но не позволил Дэну взять над ним верх. Гейб сказал, что его зовут Гавриил Арфи, он из Чикаго, а какое отношение он имеет к имению Уайаттов, Дэна совершенно не касается. Я его сразу же поддержала, воскликнув: «Правильно, Гейб!» Мои слова вывели шерифа из себя: он заявил, что это конфиденциальная беседа, и попросил меня выйти, но я ответила, что это мой дом и выйти придется ему! После этого допрос быстро закончился.

Я улыбнулась, продолжая замешивать тесто в миске.

– Жаль, что я это пропустила.

– Да, было весело! Уезжая, Дэн бормотал угрозы. Обещал навести справки о Гейбе и клялся, что, если тот воспользуется беспомощностью вдовы, он будет знать, кому отомстить!

Тетя Батти исчезла в кладовой, и я слышала, как она там убирает. Я была немного разочарована тем, что не узнала о Гейбе ничего нового; впрочем, как и тетя Батти, я хотела его поддержать.

– А что по поводу письма, которое шериф привез для Гейба? – спросила я, вдруг вспомнив об этом.

Тетя Батти высунула голову из кладовки и широко улыбнулась.

– Отличные новости! Историю Гейба напечатают в чикагской газете!

Мои руки застыли в тесте.

– Значит, он скоро уедет.

– Не думаю, лапочка. Гейб – упрямый парень. Я сама сегодня в этом убедилась. Шериф пытался выгнать его, но это еще больше заставит его задержаться. Ты сказала соседям, что Гейб – твой управляющий, и так и будет: с этого момента он станет управлять Садами Уайатта!

Я закрыла лицо руками, испачканными мукой, и заплакала от облегчения. До этого момента я не понимала, как сильно боялась даже мысли о том, чтобы остаться одной. Я настолько сильно полагалась на Гейба, что не хотела этого признавать.

Тетя Батти отложила тряпку и обняла меня.

– Бедняжечка! Ты взвалила на себя такую ношу! Но не волнуйся, Господь послал тебе ангела-хранителя.

Я вытерла глаза и обняла тетю.

– Думаю, Он послал мне двух ангелов.

* * *

Однажды холодным дождливым утром я заметила, что одна из коров ведет себя странно. Прошлым летом свекор отвозил ее на случку, и я поняла, что, скорее всего, она скоро родит теленка. Но в отличие от трех других коров, которые уже знали, как себя вести в этом случае, Миртл была первородкой, и я видела, что она растеряна.

Я боялась оставлять ее надолго одну, поэтому, несмотря на дождь, поспешила в дом за помощью. Тетя Батти и Бекки были в кухне – упаковывали партию яиц на продажу.

– Гейб работает у вас? – спросила я у тетушки.

– Да, сегодня внутри коттеджа, ведь идет дождь.

– Бекки, сбегай за ним, пожалуйста. Надень старые галоши Люка и возьми мой зонтик. Скажи Гейбу, что у Миртл трудные роды и мне нужна его помощь.

– Не спеши посылать за ним, – сказала тетя Батти, удерживая Бекки, – тут Гейб ничем не поможет. Он даже не знает, где у коровы зад, а где – перед. Мне Гейб, конечно, нравится, но… – Тетя перешла на шепот: – Он в этом не разбирается.

– С чего вы так решили? Гейб же возится в амбаре.

– Ну, он учится с каждым днем, – ответила тетя, протирая еще одно яйцо. – Когда они с Джимми работали в амбаре, мальчик уже подоил двух коров, а Гейб еще и с одной не управился. Он с трудом избавился от страха, что его лягнут.

Я по-прежнему хотела верить, что Гейб – это Мэтью Уайатт. Если это так, то он покинул отчий дом давным-давно и многое забыл.

– Может быть, Гейб давно этим не занимался? Он же долго жил в городе…

– Могу поспорить: Гейб провел в городе всю жизнь! Этот мужчина не рос на ферме! – Тут тетушка опять понизила голос до трагического шепота и сообщила: – Он советуется со мной!

– О чем?

– Обо всем! – Тетя Батти пожала плечами. – Когда начинать обогревать грядки, как оборудовать насест для кур, когда пахать огород, как распределять удобрение… И ты знаешь, сначала он отнесся к лошадям с недоверием! Думаю, потому, что они такие огромные. Гейб сказал, что в Чикаго у него никогда не было лошади, только машина. Я посоветовала ему дать понять животным, кто здесь хозяин. Гейб засмеялся и ответил, что лошади давно поняли, что хозяева – они! Сейчас они ладят лучше, и Гейбу реже приходится натягивать вожжи. Но вчера утром я сказала ему, что прошлой осенью Фрэнк посадил малину и теперь ее пора прореживать. Гейб понятия не имеет, что я имею в виду.

– Я тоже не знаю, как ухаживать за малиной, хотя и живу здесь десять лет. А как долго Фрэнк выращивал малину?

– Сколько я себя помню. – Тетя осмотрела еще одно яйцо. – Лидия знала, как я люблю малину, и я всегда приходила сюда и набирала полную корзинку ягод. После смерти сестры мне пришлось их покупать. Ты знаешь, покупная малина была по вкусу совсем другой. Нужно есть малину в тот же день, когда ее собрали, потом она хороша только для варенья и…

– Тетя, что мне делать с коровой? – Я не хотела прерывать тетю Батти, но ее мысли часто уносились вдаль и принимали неожиданные повороты. – Вы знаете, как принимать роды у коров?

– Большинство моих коров обычно справлялись сами. Хотя я помню, что иногда отец переворачивал теленка, чтобы он правильно вышел. Я приносила горячую воду и все такое, но была слишком мала, чтобы помогать. Здесь нужна мужская сила.

– Вы пойдете со мной в амбар и посмотрите на Миртл?

– Конечно, лапочка!

Мы рассматривали корову целое утро, и нам обеим стало ясно, что она в беде.

– Боюсь, вам придется помочь Миртл разродиться, – заявила тетя Батти Гейбу, когда он пришел перекусить. – Мы не хотим потерять ни ее, ни теленка.

– Конечно, – беззаботно ответил мужчина, дуя на суп, чтобы остудить его. – Что нужно делать?

Тетя Батти поморщилась.

– Предлагаю вам доесть, прежде чем я посвящу вас в малоприятные подробности. – Тут тетя засмеялась, заметив, как Гейб поднес ложку ко рту, но так и не открыл его. – Вы когда-нибудь видели, как рожают?

– Э-м-м, собака дядюшки однажды летом ощенилась. И, похоже, у Арабеллы постоянно появляются один-два новых котенка. – Тут Гейб посмотрел на Бекки и подмигнул.

Мне захотелось закричать: «Не делайте этого! Дети полюбят вас, а потом вы их бросите!»

Но было уже поздно. По тому, как Бекки взяла Гейба за руку, пока мы шли к амбару, я поняла, что он уже очень много для нее значит. В другой руке мужчина нес ведро с горячей водой. Он все еще немного хромал, но уже не опирался на трость.

В амбаре мычала несчастная Миртл.

Всем заправляла тетя Батти.

– Так, давайте сперва немного стреножим ее, чтобы она не сильно брыкалась. Мы с Элизой попытаемся держать Миртл, а вы повернете теленка. Гейб, намыливайте руки!

Мужчина был в ужасе.

– Вы же не имеете в виду…

– К сожалению, имею! Вам нужно снять пальто и как следует вымыть руки до локтей!

Гейб не пошевелился. Мне было так его жаль, что я проглотила свою гордость и уже готова была обратиться за помощью к Алвину Гриру. Но вдруг Гейб обреченно вздохнул и снял пальто.

– Интересно, заинтересуется ли «Трибьюн» статьей о коровьих родах? – задумчиво произнес он, намыливая руки.

– Так, хорошо, но Миртл это совсем не понравится, – предупредила тетя Батти, когда Гейб был готов.

– А кто сказал, что мне это понравится? – пробормотал он.

– Будьте осторожны, она может вас лягнуть, следите за задними копытами.

– Ей будет не так уж просто меня лягнуть, учитывая то, где я стою, но все равно спасибо за предупреждение.

Гейб сделал несколько глубоких вдохов, словно собираясь нырнуть, и спросил:

– А что именно я должен там искать?

– Голову теленка. Нужно нащупать голову, понять, где зад, где перед, и повернуть теленка, расположив его так, чтобы голова была направлена к выходу, а тело и ноги – в сторону головы матери. Думаю, Миртл не может разродиться, потому что теленок неправильно лежит.

– Почему мне кажется, что рассказать об этом куда проще, чем сделать? – пошутил Гейб и, осторожно подойдя к корове, похлопал ее по боку, косясь одним глазом – не собирается ли она его лягнуть.

– Поговори с Миртл, Элиза, – наставляла меня тетя. – Скажи ей что-нибудь утешительное.

Я стала возле головы животного, погладила Миртл по загривку и начала ворковать, как обычно делала, когда мои дети болели. Я говорила корове, что все будет в порядке. Но, учитывая мой собственный опыт деторождения, я бы не рассердилась на Миртл, если бы она сейчас и меня лягнула как следует.

Наконец Гейб собрался с духом сделать то, что от него ожидалось. Но, пробыв, так сказать, «внутри» коровы не более двадцати секунд, он вскрикнул, и его лицо сморщилось от боли.

– Ой, у нее, наверное, схватки! – произнесла тетя Батти. – Я забыла об этом упомянуть. Они будут появляться время от времени. Отец говорил, что в эти моменты у него такое чувство, будто из руки выжимают все соки.

– Ваш отец не шутил! – простонал Гейб.

Он постоял, помахивая рукой, пока боль не утихла, но не сдался.

Казалось, прошли часы, а Гейб и Миртл все мучились и мучились. Он нащупал голову теленка, но она выскользнула, затем Гейб снова ее нашел, и началась тяжелейшая работа – поворачивание теленка в утробе.

Я думала, Гейбу будет холодно без пальто, но работа была настолько тяжелой, что пот с его лба катился градом. Когда Гейб наконец повернул теленка, тетя Батти велела нам отойти и позволить корове самой закончить начатое.

Через несколько минут Миртл родила прекрасного теленка! Мы все стали свидетелями чуда появления на свет, и я увидела, как лицо Гейба озарилось радостью.

Когда новорожденный малыш попытался встать на тоненькие дрожащие ножки, у меня по лицу побежали слезы. Бекки с тетей Батти взялись за руки и начали танцевать, кругами бегая по амбару.

– Спасибо! Спасибо вам! – плакала я, обнимая Гейба.

Мы крепко обнялись, исполненные чувств. Через мгновение я обняла тетю Батти и Бекки, но прекрасно понимала, что это уже другие объятия. Меня испугало то, что, обнимая родных, я не почувствовала вихря эмоций, бурлившего во мне, когда я прижималась к Гейбу.

– Теленку Миртл нужно дать имя, – сказал он, беря Бекки на руки.

– Ангел! – не раздумывая, сказала малышка. – Давайте назовем его Ангел!

– Да будет так – Ангел!

Ночью, ворочаясь в постели, я не могла не думать об объятиях Гейба. Неужели я попала под его обаяние, как и Бекки Джин? Я ни разу не влюблялась, и все это было внове для меня. Тем не менее я была уверена, что это чувство охватывает нас с Гейбом – медленно, но уверенно. Я была близка к тому, чтобы полюбить его так же, как тетя Батти полюбила Уолтера Гибсона.

Мудрое «я» подсказывало мне, что я должна этому воспрепятствовать.

Уолтер Гибсон уехал в Чикаго. В этот день Гейб говорил о статье для чикагской газеты так, словно собирался вернуться в город. Он не останется в поместье. Тетя Батти настаивала на том, что Гейб ничего не знает о фермерстве. Я не могла рисковать, влюбившись в него! Просто не могла! Но как этому помешать?!

* * *

Той весной я трудилась не покладая рук, каждый день выполняя тяжелую мужскую работу. Мне нужно всему научиться, и придется делать это всю жизнь, если я хочу сохранить поместье.

Было ясно, что Гейбу не нравилось, что я убираю навоз или в грязь и дождь заставляю лошадей пахать, но нам необходимы были усилия двух взрослых людей, чтобы успеть закончить весенние подготовительные работы.

Теперь, когда снег растаял, пришло время удобрять деревья. Тетя Батти присматривала за Бекки, а также готовила еду и выполняла работу по дому, пока мы трудились на улице. Моя дочь и тетя крепко привязались друг к другу.

Несмотря на заверения тети Батти, я не увидела ни одного признака того, что Гейбу незнакомо то, что он делает. Может быть, он притворялся, чтобы тетушка его не узнала? Или ради меня?

Время шло, и меня все сильнее пугали дружеские отношения, которые завязались между мной и Гейбом. Мы работали бок о бок, и наша привязанность крепла, мы вместе обсуждали проблемы и принимали решения. Прежде у меня ни с кем не было таких отношений, даже с мужем Сэмом: он целыми днями работал со своим отцом, пока я вела домашнее хозяйство.

Мы с Гейбом настолько приноровились друг к другу, что заранее знали, что кому может понадобиться. Один из нас передавал инструменты и заставлял лошадей повернуть, прежде чем другой успевал об этом попросить. Мы работали как пара акробатов на трапеции, двигаясь в идеально отлаженном ритме, в любой момент готовые поймать партнера и удержать его.

Как я уже говорила, это пугало меня до смерти!

Когда пришло время собирать спаржу, я решила, что за работу должна приняться вся наша семья, чтобы нам не пришлось нанимать помощников. А значит, все деньги, которые удастся выручить за урожай, пойдут в оплату долга банку. Сначала Джимми и Люк были в восторге от того, что пропустят школу, пока не поняли, насколько тяжелым окажется труд.

Я запрягла лошадей в фургон и повезла урожай на рынок. Лошади ехали медленно, но зато я экономила на топливе.

Я попросила Гейба поехать со мной, потому что никогда раньше не была на оптовой торговой площадке и боялась, что меня обманут из-за того, что я женщина. Мне казалось, что Гейб откажется: он постоянно придумывал нелепые отговорки, чтобы не ехать в город. Но на этот раз он согласился.

Мы собрали великолепный урожай, и Гейб, всегда такой тихий, спокойный, торговался с покупателями, как заправский биржевой маклер, пока нам не дали подходящую цену. Но когда я подсчитала выручку, оказалось, что ее все равно не хватит на то, чтобы покрыть долг.

Потом мы поехали на продуктовый рынок и я продала яйца и молоко, чтобы купить семена для огорода и прочее необходимое для весенней посадки.

Когда я попросила Гейба выбрать фартук для Бекки, он выглядел сконфуженным, и я знала, что он не притворяется.

– Новый фартук нужен тебе для того, чтобы носить в кармане корм цыплятам? – спросил он девочку, ероша ее рыжие кудри.

– Да нет же! Это новый фартук в тон платья! Мама всегда покупает мне фартучек, который подходит к платью! Как ты думаешь, какая ткань самая красивая?

– Меня не спрашивайте! – запротестовал Гейб, подняв руки. – Я никогда не разбирался в моде!

– Впрочем, как и в коровьем деторождении! – поддела я. – Но тем не менее вы прекрасно справились!

Гейб засмеялся и начал пятиться.

– Поверьте, лучше принять роды у стада коров, чем помогать женщинам выбирать одежду! Я подожду вас снаружи.

В конце концов Бекки выбрала желтую ткань с оранжевыми цветами, такую ярко-солнечную, что я решила: тетя Батти оказала влияние на вкус ребенка.

Сегодня тетя осталась дома, но, прощаясь с нами утром, лукаво улыбнулась и сказала:

– Когда вернетесь, вас будет ждать сюрприз или даже два!

Едва мы успели въехать в амбар, как Бекки спрыгнула и побежала к тете Батти с вопросом:

– Где сюрприз? Можно увидеть сюрприз?

Тетя Батти повела нас за собой с таким видом, будто возглавляла парад на центральной улице города. В углу загона вертелись два новорожденных поросенка. Бекки взвизгнула от восторга и начала перелазить через загородку.

– Тебе придется самой кормить их из бутылочки, пока они не привыкнут жить без мамы, – сказала девочке тетя Батти.

Малышка обняла поросенка, словно младенца, и принялась укачивать его, и мне стало ясно, что она в восторге от этой идеи.

Меня же беспокоило, откуда взялись эти поросята, сколько они стоят и как я смогу за них заплатить. Свекор всегда покупал весной пару поросят, но я решила, что в этом году мы обойдемся без них.

– Как?.. Откуда?.. – начала я, заикаясь. – Я не могу за них заплатить.

– Не волнуйся об этом, – улыбнулась тетя Батти. – Нам же нужна ветчина и бекон, правда?

Пришла пора опрыскивать деревья, и мне бы очень хотелось не волноваться об оплате химикатов, но я переживала. Изучив записи свекра и рецепты жидкостей для опрыскивания, я поняла, что мне нужно покупать и в каком количестве. Насколько я могла судить, Фрэнк всегда приобретал химикаты в кредит и выплачивал его после сбора и продажи урожая.

Но, поехав в город, чтобы сделать заказ в магазине Петерсона, я обнаружила, что Мерл Петерсон думает иначе.

– Простите, миссис Уайатт, но Фрэнк пользовался нашими услугами, а вы нет. Мне нужно получить подтверждение того, что вы так же аккуратны в выплате кредита, как и ваш свекор. Только после этого мы сможем договориться.

– Какие глупости! Я так же аккуратно выплачиваю кредит, как и он! Мы оба владельцы Садов Уайатта.

Произнеся эти слова, я сразу же вспомнила, что это неправда. Не я владелица поместья, а Мэтью! Эту ложь мистер Петерсон учует очень быстро. Я задержала дыхание, ожидая, когда он потребует от меня доказательств моей платежеспособности.

– Даже если поместье и принадлежит вам, я выдаю кредит, основываясь на вашем будущем урожае! У вас нет опыта работы на ферме, поэтому мне неизвестно, сможете ли вы вырастить самостоятельно хороший урожай.

Я сдержала слезы, заставив себя сохранять спокойствие.

– Я не сама всем занимаюсь. Я наняла управляющего! Желаете с ним поговорить?

– Конечно! Если он придет с рекомендациями от уважаемого фермера, я с удовольствием зачту это в вашу пользу.

Мерл опять загнал меня в угол! Похоже, он беседовал с шерифом Фостером. Нужно придумать, как выбраться из этой ситуации. Может быть, подделать рекомендательное письмо для Гейба? Но если все мои трудности – Божья кара за ложь, то чем больше я буду продолжать в таком духе, тем скорее попаду в еще более крупные неприятности. Мои грехи загнали меня на дерево, и я пока не знала, как с него спуститься.

– А если я пообещаю поделиться с вами урожаем? – спросила я.

– Это и так подразумевается, мэм, когда я выдаю вам кредит.

Мерл начинал терять терпение. Он встал у кассы и принялся перебирать бумаги, давая понять, что очень занят и я его задерживаю. Я подумала о своих детях и решила умолять.

– Пожалуйста, мистер Петерсон! Я знаю своего управляющего и уверена – мы вырастим прекрасный урожай, а даже если нет, вам известно, что владельцы Садов Уайатта всегда выполняют свои обязательства. Кроме того, вы сможете взять наших коров или лошадей либо какое-то оборудование, чтобы вернуть свои деньги.

– Не в эти сложные времена, мэм. Целые фермы продают за гроши, а оборудование – даже не за четверть реальной стоимости.

Мерл был прав. Мистер Уэйкфилд предупреждал меня, что если наше поместье пойдет с молотка, то много я за него не выручу. Кроме того, мне самой необходимо оборудование, чтобы управляться на ферме.

– Мистер Петерсон, как давно вы имеете дела с Уайаттами? – спросила я.

– Много лет, – ответил он, даже не подняв головы. – Мой отец сотрудничал с вашим свекром еще до нашего с вами рождения.

– Раз вы знаете нашу семью всю жизнь, разве это не достаточная рекомендация? Мы с вами ходим в одну церковь. Вы выросли с Сэмом и его братом Мэтью. Ваши дети учатся в одной школе с моими. Разве это нельзя считать достаточным основанием для кредитования? Вы можете найти в своем сердце немного сострадания и помочь нам? Думаю, если вы как следует тряхнете свое фамильное древо, с него обязательно посыплются Уайатты!

Мерл удивленно посмотрел на меня. Затем удивление сменилось злостью.

– Мне не нужно трясти дерево! Мой отец и Фрэнк были кузенами. Не знаю как, но Фрэнк обманул моего отца и лишил его законной части имущества!

Я поставила не на ту карту, и игра была проиграна.

Однажды я с папочкой была на проповеди в лютеранской церкви Форт-Уэйна в штате Индиана и услышала о том, что грехи отцов «навещают» детей через два-три поколения. Я так боялась, что грехи моего папочки однажды «сядут в повозку» и нанесут мне нежелательный визит, что, сразу же выйдя из церкви, спросила его об этом. Когда я рассказала папочке о словах пастора, он выглядел весьма сконфуженным, но ушел от ответа, как, впрочем, и всегда.

– Просто делай так, как велит Библия, Элиза, – пробормотал он. – Нельзя ошибиться, если следуешь заповедям.

Долгое время я не могла выкинуть эту проповедь из головы. Мне все представлялось воссоединение омерзительной семьи где-то на кладбище, где отвратительные грехи моего отца навещают меня, словно кучка давно забытых родственников.

Теперь то же самое происходит с грехами Фрэнка Уайатта и его давно потерянными родственниками. У Фрэнка не осталось сыновей, поэтому его грехи перешли на меня и моих детей. Я также заметила, что у моего свекра не было близких друзей, а в церкви горожане всегда старались держаться от него подальше, но я никогда не знала почему. Теперь Алвин Грир и Мерл Петерсон объяснили мне причину: Фрэнк обманул родственников, не поделившись с ними наследством.

Если каждый родственник Уайаттов чувствовал себя таким же обманутым, как и те двое, то если я выставлю поместье на аукцион, они выстроятся в очередь, предлагая минимальную цену. И каждый следующий покупатель предложит лишь на грош больше предыдущего.

Возвращаясь домой, я беспокоилась: что делать дальше? До того как появятся первые бутоны, деревья обязательно нужно опрыскать. Если я этого не сделаю, то и урожая не будет. Деревья будут поражены червями, бурой гнилью и древоточцами.

Но если я потрачу все деньги на химикаты, то как смогу скопить достаточную сумму для выплаты долга? Мне осталось всего сорок с лишним дней. Может быть, попросить Гейба подождать? Нет! Я должна заплатить за все, что он сделал! Может, мне удастся найти папочку и упросить его занять мне денег? Хотя у него их отродясь не водилось…

На следующий день я вернулась в магазин Петерсона и за деньги, вырученные от продажи спаржи, приобрела все необходимое для опрыскивания.

Вернувшись домой и приступив к опрыскиванию, я поняла, что у меня еще будет время подумать о том, как я буду умолять, занимать, красть деньги для банка.

Мы еле управились вчетвером: тетя Батти и Бекки держали вожжи, а мы с Гейбом орудовали опрыскивателями. Мальчики просили, чтобы им позволили опять пропустить школу, но Гейб сказал, что образование важнее. Я вспомнила, как тетя Батти говорила, что у моих детей должны быть свои мечты и их не следует принуждать жить так, как я хочу, и решила, что Гейб прав.

Брызги окружили нас синим туманом, застревая в волосах и пропитывая одежду. Запах серы был невыносим.

– Мы пахнем так, словно совершили путешествие по Стиксу в царство Аида, – заметила тетя Батти.

Разве это не достаточное наказание за мои грехи? Я все ждала, что случится чудо и Господь бросит к моим ногам пятьсот долларов, но апрель сменился маем, а чудом даже не пахло.

Однажды дождливым утром, когда невозможно было работать на улице, мы с тетей Батти резали ревень и консервировали его в банках. Мне нравилось, что у меня есть помощница по хозяйству, хотя иногда тетя Батти и доводила меня до отчаяния, во весь голос распевая гимны.

– Мне очень нужно, чтобы случилось чудо, тетя Батти, – сказала я, надев рукавицы и доставая из чайника простерилизованные банки.

Тетя как раз распевала о том, какой у нее друг по имени Иисус, поэтому я решила попросить ее замолвить словечко обо мне:

– В следующий раз, когда будете разговаривать с Богом, попро́сите Его мне помочь?

– Конечно, лапочка! А какое именно чудо тебе нужно?

– Он уже знает. И извинитесь за меня перед Ним за ложь и все такое. Обещаю, больше я так не буду!

Закончив опрыскивание, мы с Гейбом перенесли в сад пчелиные ульи. (Тетя Батти сказала, что это нужно делать ночью, пока пчелки отдыхают дома в кроватках!) После этого я забралась в собственную кроватку и, перед тем как лечь, выглянула в окно: в амбаре, где ночевал Гейб, по-прежнему горел свет. Я приметила это, и в дальнейшем, как бы поздно ни ложилась, Гейб еще не спал.

Однажды любопытство победило. Я надела пальто поверх ночной сорочки и прокралась, чтобы посмотреть, что же он там делает.

Стоя за окном, я ясно услышала стрекот пишущей машинки.

Той ночью я заливалась слезами, пытаясь заснуть. Правда наконец всплыла наружу: Гейб – писатель, а не фермер! Только человек, который любит писать, готов не спать ночами даже после изнурительного рабочего дня. Да, он помогал мне, но потому, что я помогла ему. Это не меняло его сути.

Мистер Уэйкфилд был юристом, преподобный Дилл – священником, а Гейб – писателем. Точка!

Даже если он – Мэтью Уайатт (хотя я уже начала в этом сомневаться), ему хочется писать, а не заниматься фермерством.

– Я не могу изменить свою суть, – однажды заявил мне папочка. Я умоляла его осесть, чтобы у меня был дом и настоящая семья, как у других детей. – Загляни в Библию, – сказал он, – там написано, что леопард не может стереть своих пятен.

Гейб может отрастить бороду и стать бродягой или надеть рабочий костюм фермера, но он, как и мой отец, не сможет изменить своей сути.

Этой весной все вокруг менялось. Вернулись малиновки, на деревьях набухли почки, сад должен был вот-вот зацвести.

Раньше каждую весну я чувствовала радостное возбуждение, с нетерпением ожидая цветения деревьев и первого пения птиц. Но произошло слишком много перемен, и на этот раз особой радости я не испытывала.

Каждую ночь я лежала без сна, наблюдая за тем, как далеко за полночь в комнате Гейба горит свет. Заснуть я не могла, считая дни до момента, когда банк потребует вернуть долг. Осталась неделя, затем пять дней, три…

За два дня до истечения срока, незадолго до рассвета, я мерила шагами комнату, и вдруг мне показалось, что снаружи лает Жмурка.

Я выглянула в окно и увидела, что в саду мелькает призрачная, вся в белом фигура. Я подбежала к другому окну, из которого было лучше видно, и просто не поверила своим глазам. Под деревьями, расцветшими за ночь, танцевала тетя Батти, одетая лишь в ночную сорочку! Жмурка лаял и радостно прыгал рядом с ней.

За ними медленно всходило солнце, и тут же раздалось пение птиц.

Если бы из-за деревьев показались феи и лесные духи и присоединились к танцу, меня бы это совсем не удивило.

Я быстро спустилась по лестнице, набросила пальто, обулась, сняла с крючка пальто тети Батти и выбежала на улицу, говоря себе, что вот-вот спасу бедную глупую женщину от смерти, вызванной пневмонией.

В глубине души я знала, что выбежала не поэтому. Чудо весны клубилось вокруг тетушки, и мне тоже хотелось, чтобы на меня снизошло чудо. Тетя Батти обещала мне ангела-хранителя, а Господь послал мне двоих. Может быть, еще одно чудо упадет с неба на землю вместе с вишневым цветом?

Завидев меня, тетя Батти заулыбалась, затем подняла руки и повернулась, подражая балерине. Я поймала ее на половине оборота и набросила ей пальто на плечи.

– Что это вы делаете здесь в ночной сорочке? – крикнула я. – Так вы заболеете и умрете!

– Какая смерть, лапочка? Здесь только жизнь! Она возрождается! Вечная жизнь! – Тетя широко раскинула руки, и пальто упало на землю. – Уолтер сказал, чтобы я вышла сюда и воочию увидела Господнее чудо!

Я подумала, что крыша у тети подтекает еще сильнее, чем мы думали, раз все эти годы она слышала голос Уолтера и разговаривала с ним. Жмурка, по-видимому, тоже был не в себе. Он по-прежнему тявкал и кружился, будто и не заметил, что его партнер по танцам остановился.

Я наклонилась, чтобы поднять пальто тети Батти, и снова накинула его ей на плечи. Она схватила меня за руки.

– Ты пришла, чтобы с нами потанцевать? – Тетя закружила меня.

– Нет… я просто подумала, что вам холодно.

– Идите сюда, Гейб! – внезапно позвала тетя Батти.

Я обернулась и, сгорая от стыда, увидела, что он идет к нам. Гейб явно одевался в спешке: комбинезон был застегнут только с одной стороны, пальто вообще было распахнуто, а рубашку он попросту забыл надеть.

– Что у вас здесь происходит? – спросил Гейб, приглаживая растрепанные волосы.

Тетя Батти взяла меня за руку и кивком подозвала его.

– Присоединяйтесь! Мы празднуем жизнь!

– Жизнь?

Гейб выглядел таким же озадаченным, как и я. Он топтался в нескольких метрах от нас, благоразумно не вынимая рук из карманов.

Я высвободила руку из ладошки тети и поплотнее запахнула на себе пальто.

– Да, жизнь! – Тетя опять распахнула объятия. – Я видела, как в эти сады из года в год приходит весна, столько лет, сколько себя помню, и никогда не устаю ее встречать. Это такое чудо! Такая красота! Господь не должен был позволять нам взглянуть на вишневый цвет! Он не должен был создавать яблочные и персиковые деревья и наделять их такими цветами и ароматом! Но Он не скупится! Да еще после такой красоты награждает нас фруктами!

Мы с Гейбом сконфуженно переглянулись.

– Тетя Батти, вы не обуты, – наконец сказал он, – предлагаю пойти в дом и все обсудить.

– Да, но обещание вечной жизни, оно ведь здесь! Вокруг нас! Неделю назад эти деревья были лишь голыми палками, а сейчас искрятся жизнью! Это послание Божие! Как и говорил Уолтер!

– И когда же Уолтер сказал вам об этом? – подозрительно спросила я.

– Ой, да много лет назад!

Я нахмурилась. Разве тетушке не ясно, что в ее рассказах столько же дыр, сколько в любимом желтом свитере, изъеденном молью?

– Тетя, вы рассказывали мне об Уолтере Гибсоне, но никогда не говорили…

– Это потому, что рассказ об Уолтере еще не закончен! Думаю, и рассказ обо мне тоже.

– То есть у вашей истории есть продолжение?

– Да, и большое! Иисус говорит, что тот, кто верит в Него, бессмертен! Ты и твои дети снова встретитесь с Сэмом! Гейб опять увидит своих друзей и любимых, как и я. Весна – это обещание Господне: однажды мы разделим Его воскрешение! Ночью мы можем плакать, но настанет день, и на смену слезам придет смех!

Часть IV

История тети Батти

У каждой травинки есть ангел, склоняющийся над ней и шепчущий: «Расти, расти!»

Талмуд

Дир Спрингс, 1895 год

Глава 11

В доме отца стало необычайно тихо, после того как Лидия вышла замуж за Фрэнка Уайатта и переехала к нему. Я очень по ней скучала. Долгими зимними вечерами в доме были только мы с отцом, а он никогда не был разговорчивым.

Фрэнк нанял девушку из города помогать Лидии по хозяйству, ведь она ожидала ребенка. Несмотря на это, Лидия все равно была очень занята и не могла меня часто навещать.

Я написала несколько стихотворений и рассказов, но без поддержки сестры у меня не хватало храбрости отослать их издателю. Год медленно прошел.

Следующей весной всю свою творческую энергию я направила на то, чтобы посадить на огороде овощи для нас с отцом. Это занятие меня подбодрило: мне нравилось высаживать семена, ухаживать за ними, холить и лелеять, наблюдая, как они растут.

Однажды жарким июльским днем я проводила утро в саду. Вдруг около полудня отец позвал меня в дом:

– Бетти, поди сюда! Пора готовить обед!

Я старалась не раздражаться из-за его диктаторства. Просто он был таким человеком. Кроме того, солнце стояло слишком высоко для садовых работ.

В доме я повесила на крючок соломенную шляпу и постояла минутку, чтобы глаза после яркого света привыкли к полумраку. Когда это произошло, я просто не поверила увиденному: отец сидел за кухонным столом и считал деньги, как заправский банкир. Перед ним лежала плотная стопка наличных.

– Откуда взялись деньги? – спросила я.

– У нас снова постояльцы.

– Постояльцы? Кто-то арендовал наш коттедж?

– Да, тот малый, Гибсон, вернулся. И на этот раз заплатил за два месяца.

От неожиданности у меня перехватило дыхание. Я уставилась на отца, боясь поверить ему и воскресить свои надежды.

– Правда? – наконец удалось мне выдавить из себя.

Отцу показалось, что я подвергаю его слова сомнению.

– Ты думаешь, что я все выдумал? Он вернулся, говорю тебе! Приехал на своей модной карете, пока ты работала в огороде, и снял коттедж до конца лета.

В романах я читала о том, как замирает сердце, но до того момента это ощущение было мне незнакомо. Мне хотелось в ту же секунду все бросить и помчаться к коттеджу, но на мне была пропитанная по́том одежда и под ногтями застряла грязь.

– Он по-прежнему желает столоваться у нас? – спросила я, наливая воду, чтобы помыть руки.

– Гибсон сказал, что теперь нужно готовить на двоих. Поэтому он столько мне заплатил.

В тот же момент я узнала, каково это, когда сердце опускается. Мое сердце ухнуло вниз.

– На двоих? А кто приехал с ним, отец?

– Наверное, его жена.

Я занялась приготовлением еды и старалась собраться с силами перед встречей с женой Уолтера. Она, безусловно, очень красива, элегантно одета – в шелка и хлопок. У миссис Гибсон не может быть нижних юбок из дешевого муслина и рабочих фартуков! Кроме того, ее кожа не загорелая и не веснушчатая в отличие от моей. Чтобы сохранить нежный, фарфоровый цвет лица, богатые женщины всегда прячутся под зонтиками, когда выходят на солнце. Безусловно, миссис Гибсон изящного телосложения – в романах о таких пишут: «Стройна как березка» – и так же грациозна.

Я решила надеть корсет, чтобы постоялица не смотрела на меня с жалостью, но без Лидии мне было не затянуть его и не завязать.

Как Уолтер мог привезти жену в то место, где мы с ним разделили столько счастливых моментов? Я все гадала – как…

Затем взяла поднос и понесла его в коттедж. По пути, до конца осознав правду, я чуть было не развернулась и не побежала обратно в дом. Конечно же! Уолтер не знал, что я здесь! Он уверен, что я вышла замуж за Фрэнка Уайатта и уехала из отцовского дома. Уолтер думает, что еду принесет моя сестра или кто-то еще. Я замедлила шаг, ища способ избежать встречи с ним. Пока что в голову ничего не приходило. Когда наконец я вышла на поляну, оставив позади деревья, то увидела Уолтера, в одиночестве сидящего в кресле и смотрящего на пруд.

Я глубоко вздохнула, стараясь сдержать слезы радости, выступившие при виде него. Ведь я была уверена, что мы больше никогда не увидимся. Затем открылась дверь коттеджа и на крыльцо вышел второй постоялец. Это был слуга Уолтера – Питер!

Я испытала такое невероятное облегчение и такую восторженную радость, что чуть не уронила поднос.

– Уолтер! – крикнула я и побежала по траве.

Он повернулся и увидел меня.

– Бэтси? Какой приятный сюрприз!

Уолтер пытался улыбнуться, но вместо этого его лицо задрожало.

– Я не знал, что вы с мужем живете неподалеку.

– Мы не живем. Я не… Я хочу сказать, что не вышла замуж. Помолвка была расторгнута.

По лицу Уолтера медленно растекалась улыбка, и наконец появилась ямочка, которой мне так не хватало.

– Правда? Все это время я представлял, как вы снова и снова перечитываете «Путешествие пилигрима в Небесную страну» и, наверное, уже выучили его наизусть!

Я не могла не рассмеяться.

– Нет, я имела возможность читать все, что пожелаю, десятки новых книг! А вы, Уолтер?

– Я? Я тоже прочитал много новых книг!

Я снова засмеялась.

– Я спрашивала не об этом. А вы… вы женаты?

– Нет, боюсь, свадьба не состоялась из-за моего слабого здоровья.

– Мне очень жаль, Уолтер.

– А мне нет. – Его глаза блеснули, а ямочка на щеке стала глубже. – Девушка, с которой я был помолвлен, тоже не жалеет об этом. Мы оба благополучно избежали матримониальных уз. А ваш отец, Бэтси, был разочарован?

– Нет, он получил, что хотел. Моя сестра вышла замуж за моего жениха. – Увидев на лице Уолтера удивление, я рассмеялась. – Это длинная история, но для всех участников она закончилась благополучно. Теперь земля отца является частью Садов Уайатта.

– Это та большая ферма на холме?

– Да. И отец наконец отошел от дел. Он мечтает увидеть внука и насладиться моментом, когда тот все унаследует, поэтому счастлив.

– Что ж, то же самое я могу сказать и о своем отце. У Говарда Ноулза Гибсона нет сына, работающего рядом с ним, но моя сестра удачно вышла замуж, и ее муж будет заниматься делами вместо меня.

– Значит, теперь вы можете воплотить в жизнь свои мечты, Уолтер?

– Фигурально выражаясь. – Он указал на кресло, в котором сидел, и только сейчас я заметила, что это инвалидная коляска. – Из-за этого мне теперь будет трудно стать капитаном дальнего плавания, хотя, думаю, еще есть шанс стать заклинателем змей.

Внезапно мне стало неловко. Я не знала, что сказать. Тут я вспомнила, что по-прежнему держу поднос.

– Ну что ж… вот ваш обед, и он скоро остынет. Вы хотите поесть здесь на природе или мне отнести его в дом?

– В такой прекрасный день, как сегодня, я хотел бы пообедать здесь. Питер, принеси маленький раскладной столик.

Я наблюдала за тем, как слуга принес столик, установил его и расставил еду. Я ожидала, что Уолтер пригласит меня присоединиться к нему, как раньше, но он молчал. Он сидел, уставившись на еду и не глядя на меня. Питер пододвинул стул для себя. Мужчины не ели. И даже не расстелили салфеток. Молчание становилось невыносимым.

– Вы знаете, я пойду, а вы обедайте, – быстро сказала я. – Приятного аппетита.

Уолтер не останавливал меня. Я быстро побежала домой, стараясь скрыть слезы.

Около часа я просидела за кухонным столом, закрыв лицо руками, пока кто-то не постучал в дверь. Это был Питер с подносом в руках. Я опустила голову, чтобы он не заметил, как опухли мои глаза и покраснел нос.

– Спасибо, Питер. Вам не следовало приносить поднос, я бы сама пришла за ним.

– Если у вас есть несколько минут, мисс, – тихо ответил он, – господин Уолтер хотел бы с вами поговорить. Но он велел не мешать вам, если вы заняты.

– Я не занята. Я… я буду готова через несколько минут.

Я намочила полотенце холодной водой, отжала и приложила его к глазам. Быстро посмотрев в зеркало, я поняла, что это нисколько не помогло. Прежде Лидия, если долго гуляла по ночам, прикладывала к глазам кружочки огурцов, но теперь было начало июля и сезон огурцов еще не начался. Интересно, а консервированные огурцы подойдут? Я быстро достала банку из кладовки, но потом решила, что будет только хуже, если от меня будет пахнуть рассолом и уксусом.

Внезапно я почувствовала прилив вдохновения: я скажу Уолтеру, что читала грустную книгу! Я быстро прикинула, какую выбрать, и остановилась на «Отверженных». Эта история у кого угодно выдавит слезу, даже у таких черствых людей, как мой отец или Фрэнк Уайатт. Жаль, что у меня не было этой книги, для убедительности я взяла бы ее с собой. Вместо этого я отрепетировала перед зеркалом улыбку и направилась к коттеджу.

Питер сидел на крыльце, строгая деревяшку. Увидев меня, он быстро встал, слегка поклонился и сказал:

– Господин Уолтер в доме, мисс, пожалуйста, заходите.

Уолтер сидел в инвалидной коляске, склонившись над коробкой с книгами. Везде были расставлены сундуки с книгами, как и в прошлом году. В гостиной стоял топчан Питера.

Когда я вошла, Уолтер поднял голову.

– Надеюсь, я не отвлекаю вас от работы?

– Вовсе нет. Отец дремлет, а я как раз читала «Отверженных» Виктора Гюго. Это такая грустная книга, вы согласны?

Он посмотрел на меня и покачал головой.

– Вы весьма неубедительный лжец, Бэтси. Я знаю, что обидел вас, и хотел бы извиниться. Вы простите меня?

Все, что я могла, – лишь кивнуть.

Уолтер слегка улыбнулся и посмотрел в сторону.

– Спасибо. Я бы с удовольствием ел в вашем обществе, как и прошлым летом, но сейчас из-за присутствия Питера это немного неловко. Он мой сотрапезник, и я чувствую себя обязанным поддерживать с ним разговор. Надеюсь, вы понимаете.

Некоторое время я обдумывала его слова.

– Вы тоже плохой лжец. Я никогда не видела, чтобы хозяин обедал со слугами и, кроме того, считал себя обязанным поддерживать разговор. Также мне неизвестны слуги, которые будут чувствовать себя комфортно за столом с господами и смогут поддержать с ними вежливую беседу.

Уолтер отложил книгу, которую рассматривал, и с удивлением взглянул на меня.

– Ну что ж, так получилось, – слабо улыбнувшись, ответил он, – что я тоже недавно читал «Отверженных». «Долой знать! Равенство и свободу народу!» Я решил применить это на практике и начал с Питера.

Я засмеялась. Затем представила, что бы подумал Уолтер, если бы я вошла в коттедж, источая запах маринованных огурцов, и засмеялась еще сильнее. Даже не подумав, я раскрыла объятия и прижалась к нему.

– Вы делаете меня такой счастливой, Уолтер! Я так скучала без вас! – воскликнула я и, внезапно смутившись, отстранилась.

Я посмотрела на это обожаемое лицо, в эти серые глаза и увидела, что в них плещется такая же любовь, как и та, что я испытываю к нему.

Опустившись на пол перед Уолтером и забыв обо всех предосторожностях, я сказала правду:

– Я вас люблю, Уолтер.

Он с трудом протянул руку, чтобы погладить меня по лицу, но она дрожала от слабости.

– Да, я знаю. Однако мы не должны были позволить этому случиться. – Его рука безвольно упала на колени.

– Почему? Потому что вы богаты, а я бедна? Потому что вы объездили весь мир, а я никогда не покидала пределов Дир Спрингса? Или потому что вы красивы и обаятельны, а я обыкновенная толстушка?

Уолтер снова протянул руку и дрожащими пальцами утер мои слезы.

– Ты самая красивая женщина из всех, кого я встречал, Бэтси!

Он действительно имел в виду то, что говорил. Я видела это в его глазах, и правда заворожила меня. Уолтер заглянул мне в душу, и для него я была прекрасна. Лишь через мгновение я смогла заговорить.

– Тогда почему?

– Потому что я скоро умру.

– Нет, не умрешь! Не говори таких ужасных вещей, даже не думай о них!

– Это правда, Бэтси. Отец водил меня к разным врачам, нанимал самых высококлассных специалистов, посылал на обследование в отечественные и зарубежные клиники, и диагноз везде был одинаковым. Недуг прогрессирует невероятно быстро. Все остальные члены нашей семьи, страдавшие от такого же заболевания, умерли. Лекарства от него не существует.

– Не слушай их, Уолтер! Я позабочусь о тебе. Я не позволю тебе умереть!

– Я уже смирился с правдой. – Он нежно взял меня за руки своими дрожащими руками. – Я не против умереть. Я решил приехать сюда, в это уединенное место, чтобы для моей семьи это было не так трагично. Но теперь это станет ударом для тебя. Значит, я… должен уехать. И прости меня.

– Нет, не бросай меня вновь! – прошептала я. – Пожалуйста, не важно, сколько времени тебе осталось, я хочу провести его с тобой.

– Нет, я не могу! – ответил Уолтер, закрыв глаза. – Просто не могу. Это очень больно. Я так хочу коснуться тебя, обнять, поцеловать, сжать в объятиях, но осознание того, что мне это неподвластно, очень болезненно. И по отношению к тебе это несправедливо.

– Почему ты не позволяешь мне принять решение? Бросить меня – это нечестно!

Уолтер молча покачал головой. В темной комнате острые черты его исхудавшего лица казались еще резче, а темные круги под глазами – еще темнее.

Мне так хотелось снова броситься к нему в объятия, прижаться лицом к его лицу, почувствовать, как его волосы щекочут мои щеки, ощутить его дыхание на моей коже, руки на моих волосах.

Я хотела, чтобы Уолтер был первым и единственным мужчиной, который меня поцелует. Но он отвернулся и позвал слугу.

– Питер, я устал, мне нужно прилечь.

Я услышала в его голосе глубокую усталость.

– Пожалуйста, иди домой, Бэтси.

Но я не послушалась. Я не смогла сделать ни шагу. Я наблюдала за тем, как Питер вкатил коляску в спальню, снял одеяло, которое накрывало ноги хозяина, затем поднял Уолтера, как ребенка, и уложил в кровать. Теперь я догадалась, почему Уолтер не хотел, чтобы я наблюдала за тем, как он ест: он больше не мог делать это самостоятельно. Я также поняла, почему он захотел, чтобы сейчас я осознала степень его беспомощности.

Я подождала, пока Питер увезет инвалидную коляску, побежала в комнату и присела на край кровати. Склонившись, я опустила голову Уолтеру на грудь и обняла его за исхудавшие плечи.

– Моя боль никуда не исчезнет, если ты снова уедешь! – плакала я. – Ты просто уйдешь из моей жизни раньше. Пожалуйста, подари мне то время, которое у тебя осталось! – умоляла я. – Это все, о чем я прошу!

Уолтер положил руку мне на голову.

– Бэтси, любовь моя, разве ты не понимаешь? Сначала я почувствовал слабость в ногах, и потом их парализовало. Теперь она распространяется по рукам, я уже не могу самостоятельно есть. В конце концов она поразит все мышцы. Мне сложно глотать. Но когда парализует мышцы, которые заставляют работать легкие, я не смогу дышать и вскоре задохнусь. Я не могу заставить тебя пройти через все это и обречь на заботу обо мне.

– Это несложно, если любишь! Пожалуйста, разреши, чтобы о тебе заботилась я, а не Питер. Если ты действительно умираешь, я хочу оставаться с тобой до последнего вздоха.

– А что я могу дать тебе взамен? – грустно спросил он. – Я беспомощный инвалид, мне нечем тебя отблагодарить.

– Подари мне себя и свою любовь! Это все, чего я хочу!

– Нет! – Уолтер покачал головой. – Это не будет отношениями, построенными на любви! Если ты будешь ухаживать за мной, ты не сможешь воплотить свои мечты.

Я села, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

– Ошибаешься! Ты можешь помочь мне осуществить мои мечты! Я хочу писать книги! Ты можешь читать то, что я сочиню. И наставлять меня и поддерживать, если я буду испытывать замешательство. Я ценю твое мнение, даже если ты ошибаешься.

Я сумела улыбнуться, и он улыбнулся в ответ. Мы оба вспомнили наши жаркие споры о прочитанных книгах.

– Не думаю, Уолтер, что без твоей помощи наберусь храбрости, чтобы написать книгу.

Я увидела, как слеза покатилась по его щеке. Затем Уолтер надолго замолчал, внимательно изучая мое лицо.

– Там, на комоде, лежит сборник поэзии, – наконец сказал он. – Прочти мне, пожалуйста, сонет на той странице, где лежит закладка. Он называется «Первый день», автор Кристина Россетти.

Я встала, взяла книгу, затем села рядом с Уолтером и начала читать вслух:

Как жаль, что я не помню первый день,

И час, и встречу первую с тобой;

И было ли то летом иль зимой.

Светило солнце, иль стояла тень.

Она исчезла, не оставив след.

Какой была я глупой и слепой,

Чтоб не понять позыв душевный мой.

Что так и не расцвел за много лет.

О, если б вспомнить я могла! Тот час,

Тот первый день! Моих любовных нег,

Растаявший бесследно, словно снег.

Пусть пустячок, но значащий для нас.

О, если б я вернуть смогла сейчас

Касанье рук твоих – мил человек![23]

– Касанье рук твоих… – медленно повторил он, когда я закончила. – Сделаешь еще кое-что для меня, Бэтси?

– Все что угодно.

– Вытащи шпильки и распусти волосы, а затем сними обувь и ходи без нее.

– Почему?

– Так ты выглядела в тот день, когда мы познакомились, в тот самый час, в ту самую минуту. Конечно, в стихах об этом не сказано, но я запомнил этот день навсегда, потому что именно тогда тебя полюбил.

– Не может быть! В тот день я выглядела ужасно!

– Нет, ты выглядела как ангел с картины Леонардо да Винчи. Босоногий ангел, цитирующий Генри Дэвида Торо!

Уолтер улыбнулся, когда я начала вытаскивать из волос шпильки. Затем я встряхнула головой и волосы рассыпались по плечам. После этого я расстегнула ботинки и сняла их вместе с чулками.

– Это значит – я могу остаться? – спросила я наконец. – Ты не уедешь и не покинешь меня?

– Я соглашусь остаться при одном условии.

– Да, знаю, я не должна хлопотать вокруг тебя! И мне не следует интересоваться твоим самочувствием каждые две минуты.

– Ах да, совершенно верно, хлопотать не нужно. Тогда должен признать, что есть два условия: первое тебе уже известно, а второе – ты должна выйти за меня замуж.

Я ошеломленно уставилась на него.

– Понимаешь ли, – продолжил Уолтер, – скоро я встречусь со святым Петром и не хочу ему долго объяснять, почему мы жили с тобой вне брака.

Я онемела.

– Бэтси? – позвал Уолтер.

– Да? – тоненьким голоском ответила я.

– Пожалуйста, поцелуй меня.

* * *

Я вышла замуж за Уолтера Гибсона, и это был самый счастливый день в моей жизни! Церемония состоялась у нашего пруда, ее провел мировой судья. Я была босиком и в венке из диких роз на непослушных волосах. Питер был свидетелем со стороны жениха, а также нес кольца, которые приобрел двумя днями ранее. Лидия была почетным гостем. Вместо букета она держала маленького крикуна Мэтью на руках. Отец пребывал в полном замешательстве: он все гадал, почему богатый образованный человек захотел жениться на его дочери.

Мы провели медовый месяц в нашем коттедже под звуки молотков и пилы: бригада рабочих в срочном порядке пристраивала кухню и ванную.

– Нанимайте столько людей, сколько нужно, – велел Уолтер прорабу, – но я хочу, чтобы все было закончено за две недели. И ни днем позже! Мне и моей невесте нужны тишина и покой.

Они закончили за тринадцать дней. Питер переехал в дом к моему отцу и два-три раза в день приходил в коттедж, чтобы помочь мне поднять Уолтера с коляски и одеть его.

Уолтер также нанял девушку по имени Хелен, которая жила в доме с отцом и Питером, стирала и готовила. Все сложилось еще благополучнее, когда Хелен и Питер полюбили друг друга и поженились.

Мы с Уолтером заключили чудесный союз, которым могут похвастаться очень немногие пары даже после долгих лет брака. Однако кое в чем мой муж был весьма жестким: он требовал, чтобы часть дня я посвящала писательству. Но после мы читали вслух, разговаривали, смеялись и любили друг друга.

Столяр сделал удобный пандус для инвалидной коляски Уолтера, и, пока позволяла погода, бо́льшую часть времени мы проводили на улице. Мы наблюдали за утками и гусями, плавающими на пруду, за оленем, иногда появлявшимся на опушке леса, за сменой сезонов в садах, за панорамой звезд на ночном небе.

Однажды теплой летней ночью мы лежали, прислушиваясь к кваканью лягушек и стрекоту цикад на пруду, и Уолтер неожиданно спросил:

– Я рассказывал тебе о первой ночи, которую провел в коттедже?

– Нет, что-то не припомню, – ответила я, пододвигаясь ближе к нему.

– Я не мог заснуть! Просто ни на секунду. Этот стрекот на пруду! Я никогда такого не слышал. Я разорвал на кусочки великолепный платок и попытался хоть как-то заткнуть себе уши, но назойливый шум никуда не делся. Когда лягушки наконец сжалились надо мной и закончили концерт, проснулся твой приятель дятел и начал немилосердно долбить дерево. В общем, я решил уехать на следующее утро. Я просто не выдержал бы еще одной ночи в этом доме. Уверен, что Генри Дэвид Торо никогда не спал возле пруда Уолдена!

– А почему ты передумал? – спросила я, подхватывая смех мужа.

– Из-за тебя.

– Из-за меня?

– Ты принесла мне завтрак и, наверное, полночи не спала, читая книгу, которую я тебе дал, потому что наутро горела желанием обсудить прочитанное, словно сама являлась автором этого произведения. Ты была так прекрасна – свежая, живая, похожая на сладкий, вкусный персик, сорванный прямо с дерева. Я решил, что, несмотря на местную фауну и бессонные ночи, останусь.

– Могу поспорить, что сейчас ты уже не замечаешь всех этих звуков.

Уолтер засмеялся.

– Я просто жду, пока ты заснешь, и затыкаю уши ватой.

– Знаешь что, Уолтер, – пробормотала я со слезами на глазах, – никто во всем мире не говорил мне, что я прекрасна.

Муж повернулся и поцеловал мои волосы.

– Значит, весь мир слеп как крот!

* * *

Питер оказался хорошим столяром и, поскольку в доме моего отца у него было не много работы, вскоре начал украшать стены нашего коттеджа книжными полками. Слуга едва успевал прикрепить полку, как я уже заполняла ее книгами, а Уолтер сразу же писал в Чикаго и просил прислать еще.

Однажды я распаковала стопку истрепанных дневников в кожаном переплете. На титульной странице Уолтер написал свое имя и от корки до корки заполнил дневники своим аккуратным почерком. Я открыла первый дневник и прочла надпись:

Вторник, 23 июня 1884 года – я на борту корабля «С. С. Хиберния».

Я рожден для жизни на море! Все, начиная от запаха соли и заканчивая криками чаек, заставляет меня чувствовать себя более живым и бодрым, чем когда-либо. Вчера мне очень хотелось присоединиться к команде: отдавать швартовы, закреплять анкера, пока буксир тянул нас из порта Нью-Джерси. Но капитан знает, что мой отец – один из основных акционеров этой судоходной линии, и остался непоколебимым! Я спорил с ним, доказывая, что был капитаном университетской команды в Йеле и выигрывал все состязания, сражаясь за команду «Бульдоги» на протяжении двух лет, а команда Гарварда всегда оставалась ни с чем. Но капитан твердил, что никогда не позволит мне делать то, что может подвергнуть угрозе мою жизнь или его работу. Затем я предупредил его, что однажды буду управлять компанией отца и разжалую его в юнги, но он и ухом не повел!

Я громко рассмеялась и продолжила чтение:

Пятница, 26 июня 1884 года – я на борту корабля «С. С. Хиберния». Теперь это Судно Сатаны! Я ненавижу море! Все, начиная с непрерывного колебания и заканчивая диким раскачиванием, заставляет меня испытывать такие боли и позывы к рвоте, каких я никогда в жизни не ощущал. Как же мало я знал обо всем, когда четыре дня назад буксиры вытянули нас из безопасных вод порта Нью-Джерси и бросили в пучину десятиметровых волн и жутких ветров, несущих нас к водной могиле на дне морском! Мне очень хотелось выброситься за борт и таким образом покончить со страданиями, но капитан сказал, что не позволит мне совершить что-либо, что угрожало бы моей жизни или его работе. Он дал мне ведро, пригрозил запереть в каюте, если я не останусь на нижней палубе, и заверил, что я выживу и увижу порт Саутгемптона, в Англии, через две недели. Ну что ж, если я все-таки доживу и увижу Саутгемптон, то наверняка потом умру, потому что никогда больше не смогу ступить на борт корабля…

– Как же ты добрался домой? – спросила я мужа, перестав смеяться.

– Дай-ка мне посмотреть, – ответил он, сидя в противоположном конце комнаты.

Я принесла дневник и присела возле Уолтера, пока он просматривал записи.

– Так, этой мой первый дневник. После того как я выжил во время крушения поезда в Европе и путешествия на больном верблюде в Египте, море казалось мне просто ручным.

– Я не знала, что ты так хорошо пишешь.

– Да, я ведь окончил Йель!

– Этого я, кстати, тоже не знала. И ты был капитаном весельной команды в университете! Что еще ты не рассказал о себе?

– Все изложено здесь, в этих дневниках. Это неприкрашенный отчет о том, как три года подряд я избегал взрослой жизни.

– По-моему, это достаточно интересно, – решила я, забирая дневник и пролистывая его. – А здесь рассказывается о том, как ты исследовал новые страны, приручил дикие племена и спас парочку иностранных принцесс от пиратов?

– Насколько я могу припомнить – нет. Но твоя версия похожа на отличный приключенческий роман. Однажды ты должна написать его, Бэтси! В этих дневниках лишь описывается, как меня искусали дикие насекомые, как я питался отвратительной пищей и путешествовал всеми мыслимыми способами, начиная от повозки рикш и заканчивая верхом на яке.

– Давай почитаем все это вместе, – предложила я, удобнее усаживаясь в ногах мужа.

– Что? Да ни в жизни! Иначе ты узнаешь, какой я на самом деле трус!

Я подумала о неуклонном мужестве, которое каждый день демонстрирует Уолтер перед лицом медленной, но неизбежной смерти, и мои глаза налились слезами. Я отвернулась, чтобы он ничего не заметил.

– Ты самый храбрый мужчина из всех, кого я встречала, Уолтер. И мы прочтем эти дневники от корки до корки. Ты снова побываешь в тех местах вместе со мной, потому что иначе мне их не изучить.

Уолтер оказался отличным рассказчиком. Лето сменилось осенью, а я побывала в африканских джунглях, тропических лесах Бразилии, возле египетских пирамид и на приисках Аляски. Перечитывание дневников вызывало у Уолтера множество других воспоминаний, и я быстро записывала их, пока он рассказывал.

Когда муж велел прислать коллекцию «Нэшнл джиогрэфик мэгэзин», я увидела фотографии многих мест, которые он описывал. Когда-то я мечтала путешествовать по миру, как Нелли Блай, а сейчас колесила по миру с Уолтером, сидя в нашем маленьком коттедже у пруда.

* * *

С тех пор как мы поженились, я кормила и брила мужа. Но никогда не забуду того холодного октябрьского дня, когда я поняла, что он больше не может пошевелить руками. Я читала Уолтеру одну из только что написанных глав, он сказал, что все прекрасно, и я подбежала к креслу, чтобы обнять его на радостях. Уолтер не смог обнять меня в ответ.

– Прости, Бэтси, – прошептал он.

– Все в порядке, я знаю – ты любишь меня. Я знаю, что ты обнял бы меня изо всех сил, если бы только смог.

Его объятия всегда были слабыми, но тот момент был для меня все равно что маленькая смерть. Мне будет не хватать нежности и тепла его рук, обвивающих меня, а через какое-то время будет не хватать его самого. Но я уже решила, что не запла́чу, пока Уолтер рядом. Вскоре у меня будет достаточно времени для слез.

Я купила для мужа подставку для нот, чтобы устанавливать на нее те книги, которые он хотел прочесть, и он научился переворачивать страницы, зажав во рту указку. Я бы с удовольствием бросила писательство, чтобы проводить каждую минуту с Уолтером, но он был категорически против.

Проходили месяцы, и постепенно Уолтер разочаровался в книгах, как старых, так и новых, и попросил Библию.

В чтении Библии мой муж нашел невероятное успокоение, и мы начали читать ее вместе и обсуждать прочитанное, как раньше обсуждали художественные произведения. Но я злилась на Бога за то, что Он делал с Уолтером, и никакого успокоения в этом чтении не находила. Понадобилось терпение мужа, его пояснения, спокойная, крепкая вера, чтобы и я разглядела на этих священных страницах то же, что видел он.

– Послушай вот это, Уолтер, здесь говорится: «…все, чего ни будете просить в молитве, поверьте, что получите, – и будет вам»[24]. Это означает – если мы будем молиться и верить…

– Нет, Бэтси. Господь – это не джинн из волшебной лампы, которого можно попросить – и он исполнит все твои желания. Иисус учит нас молиться. «Пусть Твоя воля будет и на земле, как на небе»[25]. Это потому, что на Небесах ангелы Господни выполняют Его волю беспрекословно. Они покоряются Его воле, и мы должны поступать так же.

– А что, если мне не нравится Его воля? Что, если я с ней не согласна?

– Ну что ж, Господь предоставил нам свободу выбора. Мы не обязаны служить ему. – Уолтер откинул голову и вздохнул. – Знаешь, всю жизнь я чувствовал то же самое по отношению к работе на отца. Его воля должна была исполниться вне зависимости от моего желания. Я должен был беспрекословно выполнять все его поручения. А наш Небесный Отец никогда не принуждает нас служить Ему, но знаешь что? Господу действительно известно, что лучше для нас. Он создал нас. Его идеальная воля идеальна для нас, независимо от того, можем ли мы постичь это своим ограниченным умом. Но тем не менее Он позволяет каждому из нас решить: будем ли мы следовать собственному пути, жить по законам общества и так и не достигнем совершенства или позволим Господу увести нас туда, куда Он считает нужным, и удивимся.

Я стояла за креслом мужа, прижавшись щекой к его волосам.

– Мне не нравится то, куда Он ведет тебя.

– Бэтси, ты знаешь, почему мы постоянно боремся с понятием смерти? Я буквально недавно прочел об этом в книге Бытия. Потому что Господь создал нас для вечной жизни с Ним в Эдеме. Смерть – выбор не Его, а человека. Смерти не было изначально, это наказание за грех. И на выбор человека Господь ответил другим прекрасным планом: Он искупил наши грехи во Христе, чтобы мы могли вечно жить с Ним.

Я стала перед мужем и обхватила ладонями его драгоценное лицо.

– А что же нам делать сейчас, в земной жизни?

– Мы должны молиться. «Пусть Твоя воля будет и на земле, как на небе». Обещай, что всегда будешь писать, Бэтси. Не позволяй своему отцу или кому-либо другому навязывать тебе свою волю. И никогда не живи иной жизнью, чем та, которую Господь выбрал для тебя.

– А как же Его воля по отношению к тебе? – прошептала я; громко я уже не могла говорить, борясь со слезами.

– Точно так же: мы будем молиться, чтобы свершилась Божья воля, не важно, что это – жизнь или смерть. И будем просить даровать нам мужество принять ее.

Я покрыла поцелуями его лоб, брови, руки.

– Почему же Господь сотворил нашу жизнь такой хрупкой и короткой?

Прежде чем ответить, Уолтер некоторое время раздумывал.

– Потому что жизнь для Него очень ценна. Он ценит каждую сотворенную жизнь и хочет, чтобы и мы ценили, как отличный китайский фарфор. Господь знает, что такое жить и умереть в таком хрупком теле, как человеческое. Его сын страдал от физической смерти для того, Бэтси, чтобы мы с тобой встретили ее бесстрашно.

* * *

Паралич Уолтера неумолимо прогрессировал, как и предупреждали доктора. Мой муж сильно похудел, и ему стало трудно глотать. Он прилагал неимоверные усилия, чтобы разговаривать, и его речь стала такой невнятной, что вскоре его понимала лишь я.

– Я хочу, чтобы ты написала в Чикаго и попросила юриста моего отца приехать, – попросил меня Уолтер однажды пасмурным зимним утром. – Затем пригласи местного поверенного приехать одновременно с ним. Ты знаешь какого-нибудь хорошего юриста в этом округе?

– В Дир Спрингсе работает Джон Уэйкфилд, десять лет назад он унаследовал практику отца.

– Хорошо, пригласи его.

Я знала, что Уолтер хочет подготовить завещание, но когда обратилась к юристам, то не смогла заставить себя произнести это слово вслух. Когда юристы приехали, они остались наедине с Уолтером, и это был один из немногих случаев, когда мы с мужем расстались. Они разговаривали около трех часов, затем Джон Уэйкфилд пригласил меня и Питера засвидетельствовать документ. Естественно, Уолтер к тому времени был не в состоянии что-либо подписывать. Я едва сдерживала горькие слезы, наблюдая за тем, как мой когда-то полный жизни муж держит ручку в зубах и ставит крестик в нужной строке.

– Спасибо тебе, Бэтси, что не обрекла меня на смерть в одиночестве, – сказал он той ночью, когда я держала его в объятиях. – Спасибо за то, что настояла на своем. Не знаю, чем я заслужил твою любовь. Но мне жаль людей, которые умирают в одиночестве.

После визита юристов Уолтер больше не настаивал на том, чтобы я работала над своим романом. Исписанные листы лежали в запертом ящике стола, чтобы я могла провести последние минуты с мужем.

За окном навалило сугробы снега, и муж попросил меня почитать отрывок из Евангелия, повествующий о смерти и воскрешении Христа. Когда я дочитала до того места, где Иисус встретил учеников по пути в Эммаус, Уолтер прервал меня.

– Ты знаешь, почему они не узнали Его? – спросил он.

– Нет, почему?

– Потому что, в отличие от Лазаря, тело Иисуса не было возвращено к жизни. Он переродился в воскресении. Они не узнали Его, потому что Его воскрешенное перерожденное тело отличалось от физического, как яблоко от яблочного семечка. Он изменился. Это имел в виду святой Петр в послании к Коринфянам, когда говорил о воскрешении. Тело, посеянное в слабости, вырастет в силе; тело, угнетенное физически, будет могучим духовно.

Моего ответа не последовало, и Уолтер, должно быть, понял, что я не могу обсуждать Писание с ним, поскольку моя вера и надежда так же парализованы, как и его конечности. Я наблюдала за тем, как он мучается, но остаток сил, которые еще тлели в нем, он направлял, чтобы помочь мне узреть истину.

– Бэтси, посмотри на эти деревья за окном. Если бы ты прежде никогда не видела весны, то потеряла бы надежду и срубила бы все деревья, решив, что они мертвы. Но придет весна, они вновь зацветут и будут плодоносить. Сейчас в мою жизнь пришла надежда. В Христе придет новая жизнь. И сказал Иисус: «И всякий, живущий и верующий в меня, не умрет вовек»[26]. Это не конец. Ты и я будем жить вечно.

– Но все равно я буду очень по тебе скучать, – ответила я, сдерживая слезы.

– Знаю. Когда прошлым летом я уехал обратно в Чикаго, я не видел тебя, но ты жила в моем сердце. Я представлял, что ты вышла замуж, обустраиваешь новый дом, вливаешься в новую жизнь. И даже несмотря на то что ты меня не видела, ты наверняка представляла, как я живу в Чикаго, каждый день хожу на работу и возвращаюсь в карете домой. На этот раз будет так же. Я буду жить в твоем сердце и обрету бессмертие в вечности. Просто мой дом будет в другом месте.

Не в силах сдержать слезы, я легла рядом с мужем и прижалась к его лицу.

– Я всегда буду любить тебя, – заплакала я, – всегда!

– И я всегда буду любить тебя! Целую вечность! Наблюдай за деревьями, Бэтси. Когда увидишь цветение, знай – я с Иисусом и живу вечно. И однажды мои сухие, омертвевшие конечности расцветут возрожденной жизнью.

* * *

Через несколько коротких недель я поняла, что конец совсем близок. Дыхание Уолтера стало еще более затрудненным и болезненным. Видя, как он мучается, я сама чувствовала боль, но он никогда не жаловался. Я держала его в объятиях, разговаривала с ним, читала, пела и старалась сдерживать собственную панику, молясь, чтобы мой муж не мучился от тяжелой смерти из-за удушья.

Ночью накануне смерти Уолтер силился в последний раз со мной заговорить.

– Бэтси, каждую весну выходи в сад, смотри на цветущие деревья… Это Божье обещание – мы вновь увидимся.

Я держала Уолтера в объятиях, когда он испустил последний вздох. Он задержал дыхание, затем выдохнул с облегчением. И его не стало.

* * *

На следующее утро я послала за Джоном Уэйкфилдом. Он сообщил мне, что Уолтер позаботился о том, чтобы его тело отправили домой к семье. Моего мужа похоронили в Чикаго. Я не присутствовала на похоронах: не могла наблюдать за тем, как Уолтера положат в гроб и опустят в холодную землю.

Мне хотелось бы сказать, что я легко перенесла смерть мужа, потому что была готова к ней и не скорбела, как те, кто потерял надежду. Однако это неправда. Я погрузилась во тьму, куда не проскальзывал даже лучик. За окном была зима, и в моей душе тоже воцарилась зима. Когда слез больше не осталось, я горевала без них.

Лидия обнимала меня, пытаясь согреть своей любовью, но это было все равно что стоять за окнами моего пошатнувшегося жилища и пытаться рассмотреть что-то через стекло. Я не могла открыть дверь ни для сестры, ни для кого-либо еще.

А затем пришла весна и зацвели вишни, как и предсказывал Уолтер. Сегодня сад стоял голый и безжизненный, а на следующий день, открыв окно, я не поверила своим глазам. Красота деревьев заворожила меня. Они шептали мне что-то, и я вышла наружу и стала под гроздьями нежных розовых цветов. В тот момент я осознала две непреложные истины: Уолтер жив и Господь здесь со мной.

Тем утром в саду я повстречала Бога – не какую-то зыбкую, призрачную материю, которая может почудиться, нет, я чувствовала Его присутствие, и оно успокаивало меня так же, как и присутствие мужа, когда мы сидели в одной комнате; так же, как я ощущала присутствие Уолтера, даже повернувшись к нему спиной. Мне казалось, что Господь говорил: «Когда ничего больше не станет, я всегда буду здесь».

Я знала, что должна выполнить Божью волю – на земле, как на небе, – и если этого не сделаю, то никогда не обрету покоя, в отличие от Уолтера. Я хотела прожить свою жизнь, повинуясь плану Господа, а не людей, и стать тем человеком, которым Он меня создал. Тем утром Господь изменил мое имя. Люди думают, что женщина, которая живет с отцом, пишет книги и бродит по саду, беседуя с Богом, наверняка сумасшедшая. Наверняка у нее «завелись мыши на чердаке». Но я хотела стать женщиной, которой меня создал Господь. Он изменил мое имя на Батти.

Первое, что я сделала тем утром, наконец вернувшись в дом, – открыла ящик стола, в котором была спрятана заброшенная рукопись. Но обнаружила, что ее там нет. Вместо рукописи я нашла записку с чудовищными ошибками:

Уважаемая миссис Гибсон,

Я не украл книгу у вас. Госпадин Уолтер сказал мне написать эту записку и обяснить что он послал книгу издателю. Он сказал сказать вам что книга гатова, но он знает что вы сами никагда ее не пошлете поэтому он папрасил юриста послать.

Питер

PS: он сказал дабавить я люблю тебя (от него не от меня) и сказал вам начать писать новую книгу.

Через месяц у нас на пороге появился Джон Уэйкфилд. Коттедж я закрыла и переехала к отцу, потому что Питер и его жена уехали в Чикаго.

– Добрый день, миссис Гибсон, – произнес мужчина, коснувшись шляпы. – Как вы поживаете?

– Все в порядке, Джон. А что это за вещи в вашем фургоне? Вы уезжаете из Дир Спрингса?

– Нет, – усмехнулся он, – это ваша мебель. Куда ее поставить?

– Моя мебель? Откуда она взялась?

Я обошла фургон и встала на подножку, чтобы заглянуть внутрь. Мистер Уэйкфилд следовал за мной.

– По завещанию вашего мужа вы унаследовали стол и стул, за которыми он сидел, работая у своего отца. Также он попросил меня приобрести для вас пишущую машинку.

Стол был сделан из вишневого дерева, с медными ручками на ящиках и тщательно отполированной столешницей, которая блестела на солнце, как зеркало.

– Он просто великолепен! – восхитилась я.

– Да, вы правы, это прекрасный стол. Я бы очень хотел иметь достаточно средств и купить такой же себе в контору.

Пишущая машинка марки «Ремингтон» показалась мне очень сложной по сравнению с бумагой и пером.

– Джон, я не имею ни малейшего понятия, как ею пользоваться!

Мужчина улыбнулся, поставил портфель на колесо фургона и достал пачку бумаг.

– Мистер Гибсон просил передать вам, я цитирую: «Учись, Бэтси! Твой почерк просто невозможен!» – конец цитаты.

Я одновременно рассмеялась и заплакала, получив послание от Уолтера. Казалось, оно донеслось ко мне из могилы.

– Есть еще указания от шефа? – спросила я, смахивая слезу.

– Да, он просил меня оказывать вам юридические услуги.

Мужчина пытался одновременно удержать портфель на колесе и просмотреть листы, которые он достал. Я проводила его на веранду и предложила присесть, пока его бумаги не унесло ветром.

– Мистер Гибсон просил, чтобы я защищал ваши интересы, – продолжил мистер Уэйкфилд, – особенно те, которые касаются договоров на книги. Я буду просматривать договоры перед тем, как вы их заключите.

– Вы хотели сказать: если я вообще получу хотя бы одно предложение на книгу.

– Да нет, мистер Гибсон был уверен в том, что это обязательно произойдет! И кроме того, он заранее оплатил мои услуги. – Поверенный наконец сел, поставил портфель между ног и протянул мне толстую папку. – Пожалуйста, храните это в безопасном месте, миссис Гибсон. Это документы на владение вашим домом и договор о покупке.

– Моим домом?!

– Да, вы хозяйка того маленького коттеджа у пруда. Мистер Гибсон приобрел дом и прилегающие к нему два акра земли у вашего отца. Он также намеревался приобрести и пруд, но пруд принадлежит Фрэнку Уайатту, и тот отказался его продавать, несмотря на крайне щедрое предложение мистера Гибсона.

Мистер Уэйкфилд снова порылся в портфеле, достал еще одну пачку бумаг и протянул ее мне.

– А это что?

– В этих бумагах содержатся разъяснения по поводу трастового фонда, созданного для вас вашим мужем. Основной капитал будет храниться на депозите в чикагском банке, но на ваш счет в банке Дир Спрингса ежемесячно будет поступать очень щедрое содержание от процентов. По этому счету нет никаких ограничений. Вы можете тратить сколько хотите и на что хотите.

Мистер Уэйкфилд увидел, как по моим щекам побежали слезы, и его глаза увлажнились. Он потянулся, взял меня за руку и неловко похлопал по спине.

– Ваш муж очень любил вас, Бэтси, и оставил вам хорошее наследство.

Уолтер приготовил для меня еще сюрпризы! Однажды утром, через полгода после смерти мужа, в почтовом ящике я нашла письмо, адресованное мне нью-йоркским издателем.

Когда я открывала его, у меня так тряслись руки, что мне пришлось уколоть себя ножом для разрезания бумаги. Оставляя на листе кровавые капли, я прочла следующее:

Уважаемая миссис Гибсон,

поздравляем! Ваша рукопись принята в печать…

Когда я наконец перестала издавать восторженные возгласы, кричать и танцевать и смогла прочесть дальше, я поняла, что, прежде чем отослать рукопись, Уолтер, скорее всего, продиктовал сопроводительное письмо. Я не могла поверить своим глазам, когда прочла:

Мы также заинтересовались вашей идеей – серией книг для девушек – и хотели бы заключить с вами договор на следующие четыре произведения…

– Серия книг! – вскричала я. – О чем ты только думал, Уолтер?

Серия книг, которую я написала под фамилией мужа, была напечатана и стала очень популярной. Когда два года спустя у отца случился инсульт и он оказался прикован к постели, я решила по вечерам читать ему дневники Уолтера. Открыв первую страницу, я была потрясена, обнаружив новую записку, написанную Питером:

Уважаемая миссис Гибсон!

Господин Уолтер сказал передать вам что мальчики тоже любят захватывающие истории и вы должны их написать! Он сказал что всегда хател быть храбрым героем и пожалуста, сделайте его еще и красивым!

Питер

PS: он сказал что любит вас и просит не забыть что он спасет принцесу от пиратов.

Действие первой приключенческой повести, вышедшей из-под моего пера, разворачивалось на борту судна «С. С. Хиберния». Плавание было бурным: свирепствовали десятиметровые волны, завывали ветра. Но в отличие от Уолтера, главному герою не понадобилось ведро. Моему издателю понравилась книга, но он считал, что автору такой серии необходимо дать мужественное имя. Поэтому я выбрала псевдоним Герман Уолтерс, в честь моего любимого учителя, мистера Германа, и героя моей жизни – моего мужа Уолтера Гибсона. Эти книги стали так же популярны, как и книги для девочек, и я «жила долго и счастливо», как пишут в сказках, заботилась об отце и писала книги в своем маленьком раю – коттедже у пруда. Лишь немногие в Дир Спрингсе знали, что я их автор.

После смерти отца я осталась жить в его доме, а писала по-прежнему в коттедже, часто задерживаясь там за полночь. Если мне нужно было исследовать местность для будущих приключений моего героя, я иногда надевала старый костюм Уолтера и бродила по лесам, пытаясь представить, как мой герой ночью продирается сквозь джунгли.

Именно этим я и занималась однажды ночью, когда сгорел дом моего отца. Я шла домой и увидела, как Фрэнк Уайатт выбегает с черного хода и взбирается на холм. Мгновение спустя я услышала взрыв и из окна вырвались языки пламени.

Конечно, в то время не было телефонов и дом сгорел дотла, прежде чем приехала пожарная команда.

Я прекрасно знала, почему Фрэнк поджег дом. Мой отец завещал его и оставшиеся несколько акров земли мне, и если бы я умерла, не оставив наследника, то имущество отошло бы Садам Уайатта. К тому времени Лидии уже не было в живых, и Фрэнк поджег дом в надежде на мою гибель. Но я перепугала его до полусмерти, когда в костюме Уолтера вышла из лесу и встала рядом с ним, наблюдая за тем, как тушат пожар.

– Бетти! Ты… ты… жива?

– Вижу, Фрэнк, ты удивлен?

– Я… я думал…

– Уверена – никому и в голову не придет, что ты поджигатель!

Даже в сумерках было видно, как он побледнел.

– О… о чем ты говоришь?

– Я видела, что это сделал ты! Надеялся убить меня, правда?

– Убить?! Да ты с ума сошла!

– Отлично! Можешь всему миру сообщить, что твоя свояченица сумасшедшая! И можешь забрать остатки отцовской земли, если это принесет тебе счастье! Но я владелица коттеджа и двух акров земли! Они никогда не будут твоими, Фрэнк! Никогда! Все документы оформлены на мое имя!

С тех пор Фрэнк Уайатт больше не сказал мне ни слова.

Часть V

Сады Уайатта

Твой день и Твоя ночь:

Ты уготовал светила и солнце;

Ты установил все пределы земли, лето и зиму

Ты учредил.

Псалтирь, Псалом [73: 16–17]

Лето 1931 года

Глава 12

Когда тетя Батти замолчала, я в изумлении уставилась на нее.

– Вы – Бэтси Гибсон? Вы написали все те книги, которые я так любила в детстве?

Мы с Гейбом уговорили ее пройти в дом и все рассказать нам за чашкой кофе.

– Да, это моя фамилия по мужу, – ответила тетя Батти.

Она всегда носила на шее толстую золотую цепочку и сейчас достала ее из-за ворота ночной сорочки. Вместо кулона на цепочке свисало обручальное кольцо.

– Люблю носить кольцо Уолтера ближе к сердцу.

– И вы также писатель Герман Уолтерс?! – произнес Гейб, еще более удивленный, чем я.

– Да… Надеюсь, вы не очень разочаровались, когда узнали, что Герман Уолтерс – женщина.

– Конечно нет! Я просто очень рад, что наконец познакомился с ним… с ней! То есть с вами! – Гейб вскочил со стула и обнял крошку тетю Батти, словно потерянного и нежданно обретенного родственника. – Ваши рассказы спасали меня в детстве! – проговорил он чуть надтреснутым от волнения голосом. – Я не шучу! Они были моим единственным спасением от реальности, от всего…

– Очень рада, что смогла тебе помочь, – ответила тетя, похлопывая Гейба по спине.

Внезапно мне пришло в голову, как именно тетя Батти может теперь спасти меня и моих детей, но я боялась попросить ее об этом. А что, если она обидится, выбежит из дома и покинет нас? Но если я не попрошу ее, то через пару дней у нас вообще не будет дома.

– Тетя Батти, а что случилось с трастовым фондом, который Уолтер основал для вас? – наконец задала я вопрос, набравшись храбрости. – Он уцелел после падения биржи?

– Не знаю, мне все равно! Уолтер оставил больше денег, чем мне когда-либо было нужно, особенно после того, как мои книги стали раскупать, как горячие пирожки.

– Может быть, у вас есть какие-то сбережения в банке мистера Престона? – спросила я.

– Ни в коем случае! Я никогда бы не доверила свои деньги банку этого тупоголового человека! Я вообще не доверяю банкам! Трастовый фонд переводит деньги мне на счет, и каждый месяц я их снимаю!

– Это было очень мудрым решением, учитывая то, сколько банков разорилось за последние полгода, – прокомментировал Гейб.

Я представила, как мы с детьми бродяжничаем, и это придало мне мужества задать главный вопрос:

– Тетя Батти, если у вас еще осталось немного денег, вы не могли бы одолжить мне пятьсот долларов? Я верну их вам, как только мы продадим урожай!

– Да, конечно, лапочка! Бери сколько хочешь! Зачем они мне? Когда тебе нужны деньги?

– Сегодня. Прямо сейчас.

Женщина встала, взяла пальто со спинки стула и надела его.

– Хорошо, пойдем!

Гейб недоуменно посмотрел на меня.

– Элиза, разве не следует дать тете время на то, чтобы одеться?

Я сама была по-прежнему в ночной сорочке, но пальто так и не сняла.

– Нет, пожалуйста! Боюсь, если мы сейчас не пойдем, то…

Мне не хотелось говорить, что иногда память подводила тетю, и если мы не сделаем все сейчас, пока ее воспоминания еще живы, то она может попросту забыть, где спрятала деньги.

Гейб нахмурился, увидев, как я протянула тете обувь. Все еще хмурясь, он проводил двух женщин в ночных рубашках вниз по дороге, ведущей через холм к коттеджу. Я испытывала радостное предвкушение и при этом опасалась, что мои надежды будут разбиты. Зная тетю, я бы не удивилась, если бы выяснилось, что она хранила сбережения в золотых дублонах или в деньгах конфедератов!

В коттедже тети по-прежнему все было вверх дном, но я с облегчением увидела, что обстановка гостиной, в том числе и великолепный письменный стол, каким-то чудом уцелели. Мы убрали книги с нижних полок и разложили их по ящикам. Тетя Батти начала просматривать томики, оставшиеся на верхних полках, бормоча названия.

– Ищите книги о жадности, – велела тетя, – там я храню самые крупные банкноты.

– Вот есть «Сайлес Марнер»[27], – отозвался Гейб, достав книгу с верхней полки и протянув ее женщине. – Это подойдет?

– Да, отличный выбор, Гейб!

Тетя взяла книгу за корешок и начала трясти ее, вороша страницы. На пол посыпались деньги. Самые настоящие доллары! Тетя Батти подобрала три двадцатки, две банкноты по пятьдесят долларов и одну стодолларовую. Мое сердце радостно забилось, и я повернулась к полкам. О половине книг я никогда не слышала, но остановилась, обнаружив книгу Чарльза Диккенса «Рождественская песнь».

– А как насчет истории Эбенезера Скруджа? – спросила я.

– Еще лучше! Сама открой и увидишь, Элиза.

Я перевернула книгу и пролистала страницы, подражая тете.

– Вот, счастливого Рождества и всем Божьего благословения! – пожелала тетя Батти, когда на пол упали три стодолларовые банкноты.

Лишь в двух книгах мы нашли больше денег, чем мне было нужно!

– Так, а давайте теперь заглянем в эту, – внезапно сказала тетя, указывая пальцем.

Гейб достал с полки «Остров сокровищ», и оттуда выпал конверт.

– Что это? – поинтересовалась я.

– Помнишь, ты спрашивала меня о последнем письме Мэтью? Вот оно! Я спрятала его в его любимой книге!

Конверт, протянутый мне тетей, был тонким, как папиросная бумага. Мэтью написал это письмо за стойкой отеля во Франции.

14 апреля 1918 года

Дорогая тетя Бетти,

спасибо за то, что написали и сообщили о смерти матери. Я видел столько смертей, что должен был бы уже привыкнуть, но, к сожалению, это не так. Я любил маму. И она никогда не переставала любить вас и меня, правда? Позаботьтесь о Сэме, ради нее, хорошо? И ради меня. Не позвольте отцу уничтожить его, как он уничтожил все вокруг.

Всегда ваш,

Мэтью

К сожалению, найденное письмо никак не помогло мне раскрыть тайну Мэтью Уайатта. Кроме подписи, текст был напечатан. Я спрятала письмо обратно в конверт и вложила его в книгу «Остров сокровищ».

– Вот твои деньги, лапочка, – сказала тетя, вкладывая банкноты мне в руки.

На мгновение я была слишком потрясена, чтобы ответить. Теперь у меня достаточно средств для выплаты долга! Даже более чем достаточно!

– Я… я обязательно вам их верну, обещаю.

Тетя небрежно отмахнулась.

– Да не нужно…

– Нет, я не могу принять деньги просто так. Я собираюсь отдать их, как только продам фрукты.

Тетушка отошла от Гейба и встала у окна, в раздумье глядя на улицу.

– Знаешь что, лапочка, – наконец сказала она, повернувшись, – я всегда хотела владеть прудом Уолтера. Ты продашь его мне за пятьсот долларов?

– С удовольствием! – вскричала я, вытирая слезы облегчения. – Договорились!

Лишь потом я наконец спокойно огляделась и увидела, что Гейб закончил ремонтировать крышу коттеджа и убрал весь строительный мусор. Обшивку стен, конечно, не мешало бы покрасить, и Гейб как плотник явно не выиграл бы приз на ярмарке, но тетя снова могла пользоваться кухней.

– Как давно вы здесь закончили? – спросила я у Гейба.

Он пожал плечами:

– Где-то месяц назад.

Я с удивлением воззрилась на тетю Батти.

– И вы все равно не ушли от меня? Остались? – Мне это казалось еще бо́льшим чудом, чем найденные деньги.

– Ты нуждалась во мне, лапочка. Ты и твои замечательные дети. Как же я могла тебя бросить?

– Но… вы так тяжело трудились все это время ради меня… а вам… вам совсем не нужно было этого делать.

Тетушка обняла меня.

– Это вовсе не трудно, когда любишь.

* * *

В последний день установленного срока я пришла в банк мистера Престона и протянула ему пятьсот двадцать восемь долларов семьдесят девять центов, которые был ему должен Фрэнк Уайатт.

Мистер Престон выглядел удивленным и даже несколько разочарованным.

– Миссис Уайатт, как же это? Выходит, Фрэнк припас в матрасе пару долларов, а?

Я вспомнила, как нашла деньги между страниц книги об Эбенезере Скрудже, и улыбнулась.

– Это вас не касается, мистер Престон.

Я ехала домой, как никогда преисполненная счастьем. Но беда, как гончая, следовала за мной по пятам. Разве не ясно, что как только я справлялась с одной проблемой, другая сразу же поднимала свою отвратительную голову. На этот раз против меня восстала погода. Гейб как-то привез на грузовике радио тети Батти, чтобы мы развлекались. И вот мы услышали объявление: ночью в нашем округе ожидался мороз.

– Ой-ой, это очень плохие новости, – сказала тетя Батти, качая головой. – Мороз побьет цветы, а значит, урожая не будет.

– Дымари! – воскликнула я, припоминая. – Свекор всегда ставил в саду между вишен и персиков дымари, если ожидались заморозки. Он наполнял их бензином, вставлял сухой початок кукурузы вместо фитиля и поджигал, и они всю ночь горели и дымили.

Гейб уже был на ногах.

– Предлагаю сделать это, пока температура не начала снижаться.

Вшестером мы оделись и принялись за работу. Бекки и тетя Батти собирали початки кукурузы, а остальные доставали с амбарного чердака дымари и грузили их в кузов.

Но когда дело дошло до того, чтобы наполнить их бензином, мы обнаружили, что большая запасная бочка почти пуста. В такое время было негде купить бензин. Я очень расстроилась, и мои мысли путались.

– Послушайте, все будет в порядке, – начал успокаивать меня Гейб. – Пока что дымари не нужно поджигать; кроме того, наполнять их до краев тоже не нужно. Мы нальем немного бензина в каждый дымарь, и я останусь и буду подливать, когда бензин начнет прогорать.

Я вспомнила историю из Библии, повествующую о том, как вдова и ее дети попали в такую же неприятную историю, как и я. Господь сказал ей верить и просто продолжать наполнять емкости маслом, и бочка никогда не опустеет, пока она не закончит. Думаю, в ту ночь нам помогли молитвы тети Батти, потому что то же самое произошло и с моей бочкой бензина.

Гейб наполнил дымари до половины, и я все ждала, когда горючее закончится, но этого не произошло. Мы поставили дымари возле самых драгоценных деревьев, и я отослала тетю Батти и детей спать. У нас с Гейбом была запасная емкость с бензином. Мы зажгли все дымари после полуночи и не спали всю ночь, потихоньку доливая.

Сложнее всего было не заснуть. К пяти часам утра я чувствовала себя как выжатый лимон. Я долила бензин во все емкости и залезла в машину, чтобы немного отдохнуть и согреться. Только я успела откинуть голову на сиденье и закрыть глаза, как рядом со мной сел Гейб.

– Разрешите к вам присоединиться? – спросил он, потирая руки от холода.

– Да, конечно! – Я завела двигатель, чтобы немного согреть воздух в машине. – Поговорите со мной, – пробормотала я, закрывая глаза, – иначе я засну.

– Почему бы вам не пойти домой и не лечь, Элиза? Я сам могу закончить. Уже светает.

– Нет, – зевнула я. – Мы почти выскребли остатки бензина из бочки. Вам придется, как жонглеру, бегать от одного костра к другому.

Гейб засмеялся.

– Да уж, ночью были моменты, когда я действительно чувствовал себя циркачом, жонглирующим тарелками!

– И при этом еще нужно было не свалиться с одноколесного велосипеда! – подхватила я его смех. – А также постараться, чтобы тарелочки не упали и не разбились!

– Но у нас все получилось. – Гейб удовлетворенно вздохнул. – Мы должны поздравить друг друга. – Он протянул руку, ожидая, что я ее пожму.

Некоторое время я колебалась, затем протянула ладонь и мы обменялись быстрым рукопожатием. Кожа его ладони была грубой, мозолистой, а пожатие – очень крепким. Когда мы лишь на мгновение коснулись друг друга, по всему моему телу, от макушки до пят, пробежала дрожь. Надеюсь, Гейб не заметил, как я испугалась.

– Вам тепло? – спросила я.

Он кивнул, и я заглушила мотор. Внезапное молчание испугало меня еще сильнее, поэтому я стала болтать, как обычно делала Бетти.

– Вы знаете, все это время, когда мой свекор управлял поместьем, я не понимала, какой это огромный труд. Я вела домашнее хозяйство, занималась детьми и никогда не задумывалась, что происходит здесь, в садах. Мужчины справлялись вдвоем. Через некоторое время, ну, после того… Свекру пришлось нанимать рабочих, когда он остался один. – Я закончила так же неловко, как и начала.

Прошло несколько минут, и Гейб сказал:

– Могу я задать вам вопрос?

Его голос прозвучал так серьезно, что я испугалась.

– Вы можете спросить, но я не обещаю ответить.

– Вы почти никогда не рассказываете о муже. Ваши дети говорят об отце, и это помогает им переживать утрату. Но вы никогда не упоминаете его имя. Даже сейчас, говоря о муже, вы не называете его по имени.

– Это не вопрос.

– Да, я знаю. Думаю, вопрос звучит следующим образом: почему вы о нем не говорите? Но на самом деле меня это совершенно не касается. – Гейб вздохнул. – Я устал. У меня уже путаются мысли. Я просто хотел сказать, что, если вам вдруг захочется поговорить… о Сэме, я буду рад вас выслушать.

– Спасибо.

Гейб ждал. Молчание затянулось, и мне стало неловко. Я знала, чего он ждет. Гейб был уверен, что я выплесну боль и отчаяние, которые так долго хранила; но мне было нечего сказать. Наконец он первым нарушил тишину.

– Думаю, самое тяжелое для ваших детей – это отсутствие каких-либо воспоминаний об отце. В доме нет его фотографий, все вещи спрятаны, нет никаких признаков того, что он когда-то существовал, кроме одежды, которую вы мне одолжили. Дети видят отца лишь друг в друге: похоже, у них такой же цвет глаз и волос.

– Так поступал мой свекор: после смерти близких он уничтожал, стирал любое напоминание об их существовании. Нет ни одной фотографии его жены и сыновей.

– Но Фрэнк Уайатт умер. Если бы вы хотели, то могли бы восстановить воспоминания о Сэме.

– Я не хочу. Думаю, так будет лучше!

Я чуть не расплакалась, сама не знаю почему. Как я могла признаться, что грусть, которую я испытывала при упоминании о Сэме, вызвана не болью утраты, а чувством вины?

– Бекки и Люк унаследовали рыжие волосы от мужа? – тихо спросил Гейб.

– Нет, от моей матери.

Как только эти слова вырвались у меня изо рта, я тут же пожалела. Если бы Гейб начал расспрашивать еще и о ней, я бы точно сломалась. Но он не стал этого делать, зациклившись на Сэме.

– Я все не перестаю гадать, каким был ваш муж. Я прекрасно представляю его отца, но не его.

Я поняла, что сама не знаю, каким был мой муж, а ведь мы были женаты десять лет. Правда разозлила меня и развязала мне язык, потому что я знала: виноваты в этом не мы с мужем, а его отец!

– У Сэма никогда не было возможности узнать, какой он человек! – ответила я дрожащим голосом. – Он забыл о своих мечтах и чувствах, затолкал их внутрь себя и прожил всю жизнь, пытаясь стать таким, каким хотел видеть его отец, пытаясь угодить ему. Я сказала «пытаясь», потому что угодить Фрэнку Уайатту было невозможно. Мой свекор не видел сотни хороших поступков, но обязательно замечал один плохой, каким бы мелким он ни был. Фрэнк был как тот человек из Библии, который в чужом глазу замечал соринку и пытался ее вытащить[28].

Однажды я слышала, как священник обсуждал с прихожанами эти строки. Так случилось, что я была в районе, где заготавливали лес и повсюду лежали огромные бревна. Я легко могла представить себе этого несчастного человека, у которого в глазу соринка – наверное, ему было больно. Больно даже от пылинки! А вот когда я встретила свекра, у него в каждом глазу было по бревну! Он был совершенно ослеплен и не видел ни Сэма, ни внуков. Фрэнк лишь критиковал и ни разу не произнес ни слова ободрения или благодарности. Все было даже хуже: эти бревна причиняли ему столько боли, что он бросался на людей, как раненый зверь. Я почти завидовала Сэму, когда он умер и наконец избавился от своего отца. Я надеялась, что Бог будет ждать моего мужа по другую сторону и Сэм наконец услышит от кого-то: «Молодец! Ты мой прекрасный и верный слуга!»

Гейб молчал. Двигатель, охлаждаясь, тихонько постукивал. Наконец Гейб негромко произнес:

– Мой отец был таким же.

Я не пошевелилась, не сказала ни слова, боясь, что он замолчит, если я отвечу.

– Дело в том, что…

Гейб оборвал себя. Покачал головой, и все его тело содрогнулось. Он не мог заставить себя заговорить об этом человеке. Я его понимала: я тоже не могла говорить вслух о своем отце. Мы оба дошли до стены, на которую были не в силах взобраться.

– Смотрите, солнце всходит! – неожиданно сказал Гейб. – Можно наконец затушить дымари.

Он вышел из машины, обошел ее кругом и стал наблюдать за восходом, облокотившись на переднее крыло грузовика.

Я тоже вышла и встала рядом с ним, потягиваясь.

– Сегодня я съезжу в город и куплю бензина, – предложила я. – Мы сможем заполнить все дымари доверху и больше не караулить их.

Краешком глаза я увидела, как Гейб смотрит на меня. Он покусывал губу, стараясь не улыбнуться.

– Что тут смешного? – спросила я, обернувшись к нему.

– Да ваше лицо. Оно все в копоти. Вы похожи на Эла Джолсона[29].

Я не могла не засмеяться.

– И вы тоже! Мы можем организовать собственное передвижное менестрель-шоу!

Гейб подхватил мой смех и вытащил из кармана платок.

– Стойте спокойно, я вас вытру.

Одной рукой он поддерживал меня за затылок, а другой начал вытирать лицо. Мы стояли в нескольких сантиметрах друг от друга, ближе, чем когда-либо, и мое глупое сердце забилось часто-часто. Я совершила ошибку, заглянув ему прямо в глаза в тот же миг, что и он заглянул в мои. Глаза Гейба были мягкими и теплыми, как растопленный шоколад. Он придерживал меня за затылок и внезапно притянул к себе, закрыл глаза, и наши губы соединились. Поцелуй был подобен вспышке пламени. Гейб прижал меня к себе обеими руками, и поцелуй, который поначалу был нежным, стал неистовым. Я обняла его, прижалась и ответила на поцелуй со страстью, никогда прежде не испытываемой. Чувства, всколыхнувшиеся во мне, испугали меня, их сила ошеломляла. В объятиях Гейба я чувствовала себя защищенной. Стены, которыми я себя окружала, превратились в пепел. Я была влюблена, просто безумно влюблена.

Не знаю, что бы случилось дальше, если бы не Жмурка. Наверное, его выпустила на утреннюю прогулку тетя Батти, и он вертелся возле нас, затем сел на задние лапы и залаял.

Внезапный громкий звук испугал меня. Я подпрыгнула от неожиданности и выскользнула из объятий Гейба.

Жмурка был всего лишь глупой полуслепой собачонкой, а мы с Гейбом всего лишь поцеловались, но у меня было такое ощущение, будто мой отец застал нас за чем-то неприличным. Я чуть не упала, споткнувшись о дымарь, и быстро отошла от Гейба. Он потянулся, чтобы поддержать меня, но я вырвалась из его опасных объятий. Как говорила моя тетя Арахис: «Тот, кто обжегся на молоке, дует на воду». Я побежала.

– Элиза, подожди!

– Нет! Не подходи ко мне!

– Но почему?!

Я повернулась, чтобы посмотреть Гейбу в лицо, и задрожала от макушки до пят, внезапно осознав правду.

– Потому что я даже не знаю, кто ты!

Если бы я огрела его дубинкой, он бы не удивился сильнее.

Я отвернулась и поспешила прочь, прежде чем Гейб пришел в себя, но могу поклясться, что слышала, как он пробормотал:

– И я тоже не знаю…

* * *

После того дня я избегала Гейба. Не то чтобы я ему не доверяла, нет, правда была в другом: я не доверяла себе. Я опасалась оставаться с Гейбом наедине, и, даже когда все уходили и мы работали вдвоем, с нами всегда был Жмурка, служивший мне напоминанием. Единственная работа, где была нужна помощь, – это опрыскивание деревьев, со всем остальным, например с управлением сеялкой, можно было справляться в одиночку.

Я следила за тем, чтобы мы с Гейбом работали порознь.

Через некоторое время, взрыхляя землю и опрыскивая деревья, я запомнила каждый метр садов.

Я научилась использовать тягловых лошадей для работы вместо трактора, чтобы экономить топливо, и вскоре полюбила их молчаливую компанию. Они напоминали мне на редкость красивых лошадей породы першерон, которых я так хорошо знала еще ребенком.

Весна перешла в лето, появился и осыпался яблоневый цвет, и в моей душе также произошли перемены. Однажды, стоя посреди сада, я поняла, что эти деревья больше не принадлежат Фрэнку Уайатту, они – мои!

Мои! Я подреза́ла их, подкармливала, заботилась о них, оберегала от мороза и защищала от насекомых. Я влюбилась в свою землю, и мне было не важно, чье имя значилось в завещании. Я не отдам ее Мэтью Уайатту без боя! Как не отдала бы Джимми, Люка или Бекки Джин!

У поверенного по-прежнему не было никаких известий о Мэтью, поэтому пока поместье было некому передавать, но шло время, и мне казалось, что я передала детей Гавриилу Арфи. Меня это до смерти пугало!

Он завоевал сердце Бекки, сделав для нее качели, и теперь бо́льшую часть свободного времени проводил с мальчиками, обучая их разным играм, например «в ножички».

Но когда Джимми зашел в кухню, помахивая отцовской удочкой, это стало последней каплей.

– Мама! Смотри, что мы нашли в мастерской! Мистер Арфи сказал, что в субботу повезет нас на рыбалку. Как раньше папа!

Я выхватила удочку из рук сына и пулей выскочила наружу, чтобы разыскать Гейба. Он был в мастерской, чистил инструменты и развешивал их на гвоздики, как всегда делал Фрэнк. Гейб с удивлением воззрился на меня, когда я швырнула удочку ему под ноги.

– Вот! Возьмите и положите туда, где взяли! И не смейте водить моих сыновей на рыбалку!

Он с озадаченным видом нагнулся и поднял удочку.

– Почему мне нельзя повести их на рыбалку?

Моя душа закричала в ответ: «Потому что они полюбят тебя, а потом ты их бросишь и разобьешь их сердца!» – но, конечно, вслух я ничего не сказала.

– Потому что вы не должны были обещать моим сыновьям повести их на рыбалку, – сказала я вместо этого. – Вы не их отец!

– Знаю! – Гейб так вцепился в удочку, что его костяшки побелели, и я подумала, что сейчас он разломит ее пополам. Затем Гейб сделал шаг в мою сторону. – Джимми помогал мне убирать в мастерской и нашел удочку. Он спросил, ловил ли я в детстве рыбу, я сказал, что ловил, и он стал умолять повести его на рыбалку! Как я мог отказать ему, Элиза, как?!

Я не ответила. Мы стояли, уставившись друг на друга, и наконец Гейб произнес:

– Если вы не хотите, чтобы я пошел с вашими сыновьями на рыбалку, значит, я не буду этого делать. Только вы сообщите им об этом сами! Я не могу!

Мои глаза наполнились слезами. Меня всю трясло от злости.

– Не смейте обижать моих детей, мистер Арфи! Жизнь и так сильно их обидела!

Гейб бросил удочку и схватил меня за плечи. Он рассердился, и его хватка была сильной, но, когда он заговорил, его голос был спокойным.

– Если я когда-либо обижу одного из вас, обещаю, это случится непреднамеренно. Это может произойти оттого, что я не смогу сдержаться.

Затем Гейб отпустил меня и вышел из мастерской.

В пятницу, когда стемнело, Гейб и мальчики собирали в саду гусениц, складывая их в старую консервную банку. Ранним утром в субботу они втроем сели в грузовик и поехали на реку. Джимми и Люк поймали по паре рыбин и были просто на седьмом небе от счастья. Тетя Батти почистила улов и приготовила его на ужин. У меня не было аппетита.

Рыбалка стала только началом. Они проводили вместе все больше времени. Мальчики умоляли Гейба помогать им бросать и ловить мяч, чтобы они могли стать членами школьной бейсбольной команды.

Одним ленивым воскресным днем Гейб и тетя Батти натягивали веревки для игры в бейсбол.

Люк держал биту, Гейб подавал, а Джимми, Бекки и тетя Батти стояли на трех базах.

Я застыла в дверях, наблюдая.

– Элиза, идите сюда, будете кэтчером! – позвал меня Гейб с места питчера. – Вы нам нужны!

– Не… не знаю, я никогда не играла в бейсбол.

– Вы никогда не играли в бейсбол? – Гейб задумчиво поскреб голову. – Вы что же, не учились в школе?

Я подумала: если бы он только знал!

– Давай, мама! – попросил Джимми. – Нам нужен принимающий!

– Да нет, я не смогу.

Несколькими широкими шагами Гейб пересек двор, взял меня за руку и вовлек в игру, прежде чем я успела запротестовать.

– Все, что вам нужно делать, – это стоять на домашней базе и поймать мяч, если Люк его пропустит! Но Люк не пропустит, правда, дружище? Просто следите за мячом и махайте битой, как я вам показывал.

Меня быстро втянули в общее веселье. Люк так сильно сосредоточивался, ожидая, пока Гейб подаст мяч, что у него, совсем как у пса, высовывался от напряжения язык.

Как же он был рад наконец поймать мяч! У меня даже слезы навернулись на глаза. Когда мальчик пробежал мимо тети Батти, она запрыгала и заулюлюкала, подбадривая его. Жмурка вертелся и гавкал, озадаченно пытаясь найти мяч. Когда Люк добежал до первой базы, Бекки обняла брата.

Мы были семьей! Той семьей, о которой я мечтала еще ребенком! Впрочем, это была ненастоящая семья. Гейб не был отцом моих детей, а тетя Батти в конце концов вернется домой, и меня снова покинут. Я не понимала, почему Бог продолжал дразнить меня, давая то, о чем я так мечтала, а затем незамедлительно это отбирая. Моя мама была права: любовь как сладкая вата. Она исчезает в ту же секунду, когда ты откусываешь кусочек.

Пока все остальные подбадривали Люка, одобрительно хлопая его по спине, я убежала в дом, стараясь скрыть слезы. Я сидела за кухонным столом, закрыв лицо руками, когда услышала, как скрипнула дверь с москитной сеткой.

– Элиза, – мягко позвал Гейб, – с вами все в порядке?

Он опустил руку мне на плечо, но, почувствовав, как я напряглась, быстро убрал ее. Я вытерла глаза кулачками.

– Да… все в порядке.

– Надеюсь, я не сделал ничего такого, что могло бы вас расстроить.

– Это не из-за вас. Все будет в порядке.

Гейб поставил стул рядом со мной и присел, положив локти на стол.

– Я просто боюсь, что, когда мы так проводим время, это воскрешает слишком много воспоминаний и… вы тоскуете по мужу.

Я с удивлением уставилась на него.

– Дело вовсе не в этом! Сэм никогда не мог вот так проводить время со мной и детьми! Просто… – Я покачала головой. – Не важно.

– Элиза, вы можете рассказать мне обо всем, что вас тревожит. Вы можете мне доверять.

– Правда, могу? – сердито рявкнула я в ответ. – И тогда вы тоже доверитесь мне и раскроете все свои секреты?

Гейб посмотрел на меня, и я видела, что он борется с собой. Это было написано в его глазах. Там плескалась боль от потери, разрывающая его изнутри. Когда я впервые встретила Сэма, у него в глазах были такие же эмоции. Но Гейб, казалось, испытывал еще более сильные мучения. Мне стало жаль его и захотелось извиниться, но было уже слишком поздно. Гейб отодвинул стул и вышел.

* * *

Через несколько дней после того, как мы играли в бейсбол, Люк пришел домой из школы невероятно рассерженный. Я видела, как мальчики идут по дороге к дому, дерутся друг с другом, толкают один другого, а это редко случалось.

– Что это с вами? – окликнула я их. Мы с Гейбом работали возле амбара. – Перестаньте, пока один из вас не поранился.

– Это Люк начал, мама, – ответил Джимми. – Всю дорогу он пытается затеять драку.

Люк попытался ударить Джимми и промазал.

– За-за-заткнись.

– Люк, подойди ко мне на минутку, – позвала я.

Но сын проигнорировал мою просьбу. Он забежал в дом, не сказав ни слова. Мы с Гейбом как раз выпрягали лошадь из культиватора. Я решила немедленно со всем разобраться, как только мы закончим. Я собиралась войти в дом через пару минут, но тут из него выбежала плачущая Бекки, а за ней как вихрь пролетел Люк.

Все, чего я смогла добиться от всхлипывающей дочки, – это то, что Люк сделал что-то плохое, чтобы она заплакала. Я предоставила утешать малышку тете Батти и пошла за Люком.

Нигде не найдя его, я подошла к амбару. Я услышала, как Гейб что-то бормочет лошадям, подкладывая им корм, затем увидела рыжие волосы Люка и заметила, как сын скрылся за стогом сена.

Он все еще всхлипывал. Тут Гейб поспешил посмотреть, кто же зашел в амбар.

– Эй, дружок, что случилось? – спросил Гейб. – Нет-нет, подожди минутку, Люк. Не убегай. Иди сюда. Мы ведь друзья, правда? Расскажи, что произошло?

Люк не отвечал и продолжал шмыгать носом, словно все еще плакал.

Они не заметили меня: я стояла за дверью, прислушиваясь.

– Сегодня что-то стряслось в школе, правда? – сказал Гейб. Он не спрашивал, а скорее утверждал. – Думаю, я догадываюсь, что случилось, – поизнес он. – Дай мне три попытки, хорошо? Если я угадаю твой секрет, то расскажу тебе свой. Договорились?

Я не услышала ответа сына, но, судя по тому, что Гейб продолжал говорить, он наверняка получил молчаливое согласие.

– Хорошо, дай подумать. Возможно, какие-то оболтусы в школе дразнили тебя из-за того, что ты не можешь изменить. Например, за то, что у тебя рыжие волосы или нет отца. Их поддразнивание разозлило тебя, расстроило и смутило, и, прежде чем ты смог понять, что происходит, ты пришел домой и выплеснул на всех свои эмоции. Я прав?

– Как вы догадались? – восхищенно спросил Люк.

– Это мой маленький секрет. Обещаешь никому не рассказывать? – Гейб заговорил тише, и мне пришлось прислушиваться. – Когда я учился в школе, другие дети все время насмехались надо мной, потому что мне было трудно разговаривать. У меня просто не получалось выговаривать слова правильно. Я прекрасно знал, что хочу сказать, но язык не произносил этого, будто на нем висел огромный замок.

– И вы за-заикались, как и я?

– Все время.

– Правда, мистер Арфи?

– Клянусь! Чтоб мне провалиться! Но я заикался гораздо сильнее, чем ты. Я даже не мог закончить предложение. Теперь, когда я вырос, я знаю, почему это происходило.

Гейб надолго замолчал, и я не была уверена, что он доскажет Люку свою историю. Когда мужчина наконец заговорил, его голос звучал по-другому, тише и одновременно сильнее.

– Когда я был ребенком, я боялся отца. Он очень громко разговаривал, когда был зол, он кричал так, что дрожали стены, а зол он был постоянно и в основном на меня. Он возлагал на меня очень большие надежды, потому что я был первенцем, но я не мог ничего сделать так, чтобы ему понравилось. Иногда у меня внутри все сплеталось в такой тугой узел, что я боялся заболеть, и, когда он меня о чем-то спрашивал, узел сковывал и мой язык; я совершенно не мог говорить. Чем больше отец кричал и сердился на меня, тем х-хуже мне становилось.

Я услышала в голосе Гейба такие сильные эмоции, особенно когда он запнулся, что сразу поняла – он не выдумывает.

– Об-бещаете никому не рассказывать то, что я скажу? – тихонько спросил мальчик.

– Обещаю.

– Я б-боялся своего д-деда.

Услышав слова сына, я почувствовала, как мои глаза наполнились слезами. Я вспомнила, как после смерти Сэма Люк стал повсюду следовать за дедушкой Уайаттом, нуждаясь в любви и внимании, которые давал ему отец, но старик был не способен на проявление привязанности. Вместо этого Фрэнк демонстрировал гнев. Он был жадным и злым, и все его чувства подчинялись этим двум эмоциям. Поэтому если один из мальчиков тревожил или пугал Фрэнка, тот в ответ сердился. Даже если Фрэнк когда-либо любил своих детей или внуков, он не знал, как им об этом сказать.

– А еще знаете что? – спросил Люк.

Мальчик почти шептал. Я замерла, чтобы не сломать веточку и не скрипнуть половицей.

– Я был с де-дедушкой, когда он уп-пал.

Я вздохнула, даже не заметив, что задержала дыхание и мои легкие пылают.

Гейб мягко переспросил:

– Ты имеешь в виду тот день, когда он умер?

– Ага. Дедушка упал и… посмотрел на меня. Он попросил помочь, но я уб-бежал.

– Потому что испугался, Люк?

– Нет, потому что я з-злился. Дедушка не помог папе, когда он заболел, а я не п-помог дедушке.

Я закрыла лицо руками и заплакала. Господи, помоги! Я бы, наверное, поступила с Фрэнком так же, обратись он за помощью ко мне. Но это разбило мне сердце – известие о том, что мой ребенок носил такую тяжесть на душе и пытался справиться с ней в одиночку. Я уже собиралась выдать себя, подбежать и обнять Люка, но тут услышала голос:

– Иди сюда, сынок.

Судя по раздавшимся всхлипам, Гейб взял мальчика на руки. Думаю, мы плакали втроем, потому что когда Гейб снова заговорил, его голос дрожал.

– Послушай, Люк, послушай как следует, малыш. Каждый из нас совершает в гневе нехорошие поступки, и мы всегда потом о них сожалеем.

Я вспомнила злые слова, которые бросила папочке, и подавила всхлип.

– Но Бог знает, что в глубине души нам жаль, и прощает нас. А затем нам нужно простить самих себя. Но послушай. Ты слушаешь, Люк? Смерть твоего деда – это не твоя вина, малыш. Это не так! Даже если бы в тот же момент, когда упал твой дед, ты побежал за помощью, это ничего бы не изменило. Понимаешь? Ему не помог бы ни ты, ни доктор – никто! Ты не должен себя винить.

Люк заплакал тем разрывающим сердце плачем, который, я знала, исцелит его. Я быстро повернулась и выскочила из амбара, чтобы оплакать все, что потерял мой сын.

Лишь когда пришло время идти в кухню, чтобы помогать тете Батти с ужином, я вспомнила слова Гейба: «Я был первенцем!» Как и Мэтью.

– С Бекки все в порядке? – спросила я тетю, доставая из ящика нож и помогая ей чистить картофель.

– Да, все нормально. Мы немного поговорили. Ты выяснила, что случилось с бедным малышом Люком?

– С ним поговорил Гейб, – ответила я. И тут мне пришла в голову еще одна мысль. – Тетя Батти, а Мэтью, когда был маленький, заикался?

Услышав мой вопрос, тетя выронила картофелину, и она покатилась по столу. Быстро поймав ее, женщина похлопала меня по руке.

– Не волнуйся о сыне, он перерастет заикание!

– Как и Мэтью?

Тетя не ответила, тщательно счищая кожуру тонкой непрерывной полоской (у меня, кстати, никогда так не получалось).

– Несчастья преследовали Мэтью с момента его зачатия, – наконец проронила тетя Батти. – Я всегда гадала: а вдруг его судьба была бы более счастливой, если бы Лидия отдала его на усыновление, как я и предлагала. Конечно, тогда бы все эти годы мне пришлось терпеть Фрэнка Уайатта.

За ужином я ничего не сказала Гейбу, но, после того как мы поели и закончили мыть посуду, пошла в амбар, желая поблагодарить его за помощь Люку.

В мастерской, где спал Гейб, горел свет. Я постучала в дверь. Он не ответил, поэтому я открыла дверь и заглянула внутрь.

– Гейб?

Мастерская была пуста. Недалеко, на перевернутом ящике для яблок, стояла пишущая машинка Гейба. В нее был заправлен листок бумаги, на котором было что-то написано. Казалось, Гейб вышел совсем недавно, ненадолго прервавшись. Любопытство взяло верх, и я нагнулась, чтобы прочитать:

Мой отец повсюду. Нет его фотографий, нигде не разложены трубки или табак, не стоят его любимые стулья, напоминая о привычках и жестах, но все равно он царит везде. Он в ветре, врывающемся через открытую дверь амбара и вздымающем пыль, которую я забыл подмести. Я слышу его голос, чувствую его осуждение при виде расшатавшегося столба в заборе или инструмента, который не повесил на место.

Я вернулся, желая загладить вину. Вернулся, потому что скучал по земле и мечтал о доме все те годы, что был в отъезде.

Маршируя по Франции, мимо полей и амбаров, я постоянно слышал их зов, приглашающий взять лопату и перевернуть чернозем или войти в амбар и вдохнуть знакомый запах лошадей и сена.

Однажды мне сделали выговор за то, что я нарушил строй, чтобы погладить кобылу по желто-коричневому крупу и почувствовать под рукой грубый конский волос. Я предложил французскому фермеру свой недельный запас сигарет просто за то, чтобы он разрешил войти в его хлев и подоить единственную корову.

Я ненавидел отца, но любил землю. В конце концов любовь оказалась сильнее, чем ненависть, и привела меня домой. Я так любил смену сезонов в садах, волнующую красоту голых деревьев на фоне зимнего неба, розовое кружево цветения весной, налитые плоды летом, похожие на драгоценные камни, огненно-желтую листву, готовую к осеннему жертвоприношению.

Я приехал домой, чтобы загладить вину, сказать, что сожалею о горьких словах, брошенных на прощанье. Но уже поздно. Отец умер. И в то же время он везде, и я не могу остаться.

Я сдержу обещание и сохраню урожай, но отец все еще здесь, и ничто из того, что я делаю, ему не нравится. Я никогда не буду счастлив в том месте, где познал столько боли…

Я выскользнула из мастерской и вернулась в дом, как никогда прежде уверенная в том, что Гейб – это Мэтью Уайатт. Но что мне теперь с этим делать? Я тоже любила это поместье и до смерти боялась его потерять. Я также боялась, что влюбилась в Гейба, и была уверена в том, что вскоре его потеряю. Разве он не написал только что о том, что не может остаться? Все так запуталось, что я боялась: мне не распутать этот клубок. Наконец я решила подождать и посмотреть, к чему приведет расследование Джона Уэйкфилда и какой ответ он получит из Вашингтона.

Тем временем пришла пора косить сено, вязать снопы и складывать их на хранение в амбар. Это была тяжелая, неприятная работа: сено очень кололось. Нам помогали Джимми и Люк. Школа закрылась на несколько недель раньше: у округа закончились деньги, и было нечем заплатить учителям.

Мы работали с рассвета до заката, и в конце каждого жаркого дня Гейб водил мальчиков на пруд тети Батти купаться.

Однажды я увидела, как он снимает рубашку, и мельком заметила ужасный рваный шрам возле сердца.

– Через несколько недель начнут приезжать работники, чтобы собирать вишню, – напомнила мне однажды утром тетя Батти, после того как мы закончили заготовку сена.

– Да, вы правы. Нужно прибрать в пристройках для временных рабочих и постирать белье. Я делала это каждый год, еще когда были живы Сэм и Фрэнк, поэтому хотя бы эта работа будет для меня привычной.

Мы с тетей Батти работали все утро, наполняя свежим сеном матрасы. Вдруг по дороге, ведущей к дому, проехал старый тарахтящий «Форд». Я сразу догадалась, что такая древняя машина могла принадлежать только мистеру Уэйкфилду. Он вышел из автомобиля и поприветствовал нас, поклонившись и прикоснувшись к шляпе.

– Доброе утро, миссис Уайатт, миссис Гибсон! Как поживаете, дамы?

– Все в порядке, Джон! – ответила тетя Батти. – Рада снова вас видеть!

Судя по выражению тетиного лица, она была счастлива, что поверенный назвал ее по фамилии мужа. Это был для нее более ценный подарок, чем, например, миллион долларов.

– Вы не против пройти в дом и выпить чашку кофе, мистер Уэйкфилд? – предложила я.

Мистер Уэйкфилд держал в руках портфель, и я хотела сесть, на тот случай если он приехал сообщить важные новости.

– Да, конечно, с удовольствием. Надеюсь, я не отвлекаю вас, дамы. Вижу, вы очень заняты…

– Давай, лапочка, иди! – предложила тетя. – Я справлюсь пока без тебя.

Я пригласила мистера Уэйкфилда присесть за столом в кухне, налила ему чашку кофе и угостила тетиным пирогом с ревенем. Тем временем поверенный открыл портфель.

– На этот раз я привез вам хорошие новости, Элиза. Мне наконец пришел ответ из Вашингтона. Они подтвердили, что Мэтью Уайатт не умер во время войны.

У меня подкосились ноги, и я упала на стул.

– Значит… он жив?

– Ну, он был жив в декабре 1918 года. Мэтью был с почестями демобилизован двенадцатого декабря 1918 года. Вот копия документов о демобилизации, если вы желаете с ними ознакомиться.

Пока поверенный расправлялся с пирогом, я пробежала глазами документ. Мэтью служил в пехоте в составе американского экспедиционного корпуса. Также были перечислены военные операции, в которых он участвовал: битвы при Сен-Кантене, Белло Вуде, Сен-Миельская операция – и указывались полученные им награды и благодарности. Тут же было приведено описание Мэтью: волосы темные, глаза карие, рост и вес в точности как у Гейба.

– Что это значит? – спросила я. – Здесь написано: «Дата отделения… пункт назначения… причина и полномочия для прекращения службы…»

Прежде чем ответить, мистер Уэйкфилд отхлебнул кофе и поставил чашку на стол.

– Очевидно, перед концом войны Мэтью был госпитализирован после ранения шрапнелью во время Сен-Миельской операции. Затем его отослали домой – в Соединенные Штаты – поправляться. А после демобилизовали прямо из госпиталя.

Я вспомнила шрам на груди Гейба и постаралась представить, как выглядит ранение от шрапнели.

– Какой следующий шаг? – спросила я. – Мы знаем, что Мэтью жив. Как нам теперь найти его?

– Я собираюсь написать в военный госпиталь, из которого его выписали, и попрошу у них адрес Мэтью. Однако, как и в прошлый раз, ответ займет некоторое время. С тех пор прошло немало лет, но, как только я получу ответ, я сразу же поставлю вас в известность.

Мистер Уэйкфилд с удовольствием взял второй кусок пирога.

После отъезда поверенного я присоединилась к тете Батти. Наверное, на лице у меня была написана печаль, потому что тетя сразу же спросила меня:

– Новые проблемы, лапочка?

Я кивнула.

– Мистер Уэйкфилд приехал, чтобы сообщить мне о Мэтью Уайатте. Судя по всему, он не умер во время войны. Возможно, он все еще жив.

Тетя перестала набивать матрас. От радости она закрыла глаза, и на ее лице отразилось облегчение.

– Мэтью жив! Представляешь? После стольких лет!

– Да, и мне нужно его найти, тетя Батти. У нас с детьми опять неприятности.

– Да какие же могут быть неприятности у таких лапочек?

Я глубоко вдохнула и все рассказала:

– Я не владею ни домом, ни садами. По завещанию Фрэнка имущество отходит Мэтью Уайатту.

– Нет! Этого не может быть! – воскликнула женщина. – Это ошибка!

Я села возле тети.

– Нет, не ошибка. Мистер Уэйкфилд показал мне завещание Фрэнка.

Тетя Батти покачала головой и настойчиво возразила:

– Фрэнк не завещал бы поместье Мэтью. Ни за что. Не после того, как узнал правду.

Я уставилась на нее.

– Правду? Вы хотите сказать, Фрэнк узнал, что Мэтью не его сын?

– Да.

Я вдруг вспомнила строку из дневника Гейба: «В ту ночь, когда я узнал, что он мне не отец, я родился заново». Я вздрогнула.

– Тетя Батти, а Мэтью тоже узнал, что Фрэнк не его отец?

– Да, они оба узнали правду. И я в тот день была в поместье…

Часть VI

История Мэтью

И возвратился Ангел Господень во второй раз, коснулся его и сказал: встань, ешь [и пей], ибо дальняя дорога пред тобою.

Третья книга Царств [19: 7]

1901 год

Глава 13

Для моей сестры жизнь с Фрэнком Уайаттом оказалась тяжелой. Лидия была очень одинока. У Фрэнка не было друзей, с которыми можно было бы поговорить, а его жадность и жестокосердие отвадили от их дома всех родственников.

Единственной радостью Лидии были сыновья, особенно старший – Мэтью. Когда родился Сэмюель, я как раз купила граммофон, и Лидия приводила малышей ко мне так часто, как только ей удавалось вырваться. Я легко припоминаю, как сестра брала на руки маленького Мэтью и кружилась с ним по моей гостиной под звуки музыки. Они все смеялись и никак не могли насмеяться. К тому времени как Мэтью пошел в школу, Фрэнк выдавил из малыша последние крохи радости – подобно тому, как пресс для сидра выдавливает из яблок сок до последней капли.

Однажды ночью я была в доме Фрэнка, помогая Лидии ухаживать за Сэмюелем и маленьким Уилли, страдавшими от кори, и увидела, как Уайатт воспитывает сыновей.

Семилетний Мэтью, недавно оправившийся от кори, тем же вечером впервые за неделю выполнял свою часть домашней работы. Не знаю, торопился ли малыш или просто забыл, как это свойственно детям, но он не закрыл дверь в курятник. Когда Фрэнк это обнаружил, он ворвался в дом, белый от ярости.

– Ты, бесполезное существо! Что это с тобой? Ты что, не способен хоть что-то сделать правильно? А ну вставай!

Ребенок сидел в кухне и перед сном ел печенье с молоком. Фрэнк схватил Мэтью за руку и стащил со стула.

Фрэнк был таким высоким и сильным, что у меня внутри все сжалось, когда я увидела, как он схватил беспомощного, до смерти перепуганного мальчика.

– Я научу тебя повиноваться, ты, безответственный щенок!

– Нет! – заплакала Лидия, встав на защиту сына. – Фрэнк, послушай…

– Прочь с дороги! – заорал мужчина, отталкивая жену. – Если я тебя послушаюсь, мои сыновья попадут в ад!

– Но Мэтью сделал это не нарочно! – умоляла Лидия. – Он просто ошибся!

– Не мешай! – предупредил ее Фрэнк. – В Библии написано: «Глупость привязалась к сердцу юноши, но исправительная розга удалит ее от него»[30].

Держа сына за слабую ручку, он потащил его на задний двор, лишь на мгновение остановившись для того, чтобы снять висевший около умывальника ремень, о который точил бритву. Увидев широкий кожаный ремень в его руках, я заплакала.

– Фрэнк! Не надо! Он всего лишь ребенок! – закричала я.

Мужчина повернулся, и от одного его взгляда у меня застыла кровь.

– Вон из моего дома! Это не твое дело!

Таким же взглядом он смерил жену, и та в страхе попятилась.

Мэтью жалобно хныкал и, к своему ужасу, обмочился. Он не вырывался из отцовской хватки и не звал на помощь. Тогда я с ужасом поняла, что его бьют не первый раз. Только ребенок, страдавший от еще более тяжкого наказания за сопротивление, мог научиться не сопротивляться.

По дороге обратно Фрэнк с такой силой хлопнул дверью, что даже стекла задрожали. Через мгновение я пришла в себя и решила идти за зятем, чтобы ему помешать.

– Бэтси! Нет! – закричала Лидия, останавливая меня.

– Я не могу стоять здесь, пока он избивает ребенка.

– Пожалуйста, не надо… или будет еще хуже. – Сестра дрожала с ног до головы, и только сейчас я поняла, что тоже вся дрожу.

– Сколько это продолжается?

Я едва могла говорить. Лидия закрыла глаза и отвернулась. Я схватила ее и повернула лицом к себе.

– Лидия! Сколько это продолжается?

– Этого больше не повторится! Клянусь, не повторится! Это моя вина! Я отвлеклась на других сыновей и не проследила, чтобы Мэтью сделал все правильно. Фрэнк сердится, только если мальчики ошибаются. Впредь я буду внимательнее. Я прослежу, чтобы они все делали правильно.

– Они? – в ужасе переспросила я. – Фрэнк бьет и… маленького Сэмми? Он совсем еще кроха! Что может сделать пятилетний малыш, за что его можно избить ремнем?

Сестра мне не ответила. Я схватила ее за плечи и встряхнула:

– Лидия, отвечай!

– Фрэнк говорит, что сыновья с детских лет должны беспрекословно ему подчиняться. И они учатся, Бэтси, правда учатся! И Мэтью, и Сэм очень стараются и сразу же исполняют то, что он велит. В этот раз во всем виновата я…

– Лидия, перестань! Это какое-то безумие! Фрэнк не может ожидать совершенства от ребенка. И, кстати, от тебя тоже. Ты уйдешь от него сегодня же! Сейчас же! И заберешь этих несчастных детей с собой!

– Я не могу! На что мы будем жить?

– У меня достаточно средств для всех нас. Позволь мне позаботиться о тебе! Пойдем со мной. Пожалуйста! Ради тебя и детей!

У Лидии вырвался горький смешок.

– Ты действительно думаешь, что Фрэнк Уайатт так легко, без боя отдаст сыновей? Конечно, мне он позволит уйти. Теперь, когда у него есть три наследника, я ему больше не нужна. Но кто защитит моих мальчиков от отца, если меня не будет рядом? Кто позаботится о том, чтобы они не ошибались?

– Но это Фрэнк ошибается! То, что он делает, – неправильно!

– Ты так считаешь? Хорошо, кто его остановит? Кто запретит отцу растить сыновей в его собственном доме так, как ему вздумается? Фрэнк – глава общины и староста церкви. Я ничего не могу сделать, кроме как остаться здесь и защищать детей – как могу!

– Разве ты не понимаешь, что делает твой муж? Он пытается выбить из детей собственную вину за грехи! Фрэнк никак не может простить себя за то, что согрешил с тобой, и вымещает злость на тебе и сыновьях. Ты должна уйти от него, Лидия! Вам нужно выбираться отсюда!

– Нет! Я остаюсь! – Сестра уже не плакала и не дрожала. Она внезапно успокоилась, преисполнившись той ужасной безмятежности, которую я прежде принимала за внутреннюю силу. – Я заслужила такую жизнь, – продолжила она с жуткой отстраненностью. – Фрэнк – наказание за мой грех.

– Ты все неправильно понимаешь! Все не так! Господь не наказывает нас таким образом. Он прощает, если…

Сестра накрыла мою руку своей, холодной как мрамор.

– Ребенок плачет, Бэтси. Я должна идти к нему. Фрэнку не нравится, когда слышится плач. Лучше уходи, пока мой муж не вернулся.

Когда в тот день я спускалась по холму домой, ночь была опасно тихой. Было страшно слышать звуки побоев, но еще ужаснее осознавать, что семилетний малыш научился сдерживать слезы. Той ночью я долго плакала. Я никогда не чувствовала себя более беспомощной.

* * *

– Я ненавижу его! Ему невозможно угодить! – Двенадцатилетний Мэтью с такой яростью опустился на кожаное бордовое кресло Уолтера, что я испугалась: мне показалось, что лопнут пружины.

Я промолчала.

Мальчику нужно было выплеснуть раздражение, и мой коттедж был единственным безопасным местом, где он мог это сделать. Затаенная обида заставляла Мэтью устраивать драки с одноклассниками, и за это его наказывали дважды: отец – дома и директор – в школе. В результате мальчик быстро научился скрывать свой гнев.

Я пыталась помочь ему излить свои чувства, чтобы они не превратились в дремлющий вулкан.

– Расскажи мне все! – предложила я, подавая племяннику стакан молока и кекс с пряностями.

Мэтью поставил еду на столик возле кресла. Он был слишком взвинчен, чтобы есть.

– Почему отец так строг со мной? Я все делаю неправильно! А Уилли, его драгоценный Уилли, все делает как надо! Я не выдержу в этом доме больше ни минуты! Я сбегу, тетя Бетти! На этот раз я ухожу и никогда не вернусь.

– Знаю, лапочка. Знаю, тебе приходится несладко, и я ни в коем случае не виню тебя за желание убежать. Но тебе всего лишь двенадцать. Отец пошлет шерифа на поиски, и ты и глазом не успеешь моргнуть, как тебя найдут и отец изобьет тебя за то, что ты его опозорил.

– Что я сделал, чтобы заслужить такое? – простонал Мэтью. – Отец не выносит даже моего вида. Я каждый день читаю это в его глазах и не знаю, в чем причина. Он ненавидит меня!

Мне очень хотелось открыть мальчику правду. Объяснить, что каждый раз, глядя на сына, Фрэнк вспоминает о собственном грехе. Но я не могла рассказать это Мэтью, не упомянув о грехе его матери. Я наклонилась над креслом и обняла племянника. Сначала он замер, а затем растаял – его душа, как всегда, жаждала любви.

– Знаешь что, лапочка? – сказала я, когда мальчик прижался ко мне. – Я люблю тебя, твоя мама любит тебя, и Небесный Отец тоже всегда будет тебя любить.

Мэтью утер слезы рукавом и через некоторое время впился зубами в пирог.

– Ты испекла его только для меня?

– Конечно! И у меня есть еще один сюрприз! Угадай, что сегодня пришло мне по почте?

– Новая книга Германа Уолтерса? – Мэтью уже готов был улыбнуться.

– Да, последняя. Она называется «Опасности в джунглях». Звучит захватывающе, правда?

Вскоре племянник был полностью поглощен повествованием, уносясь на тысячи километров от отца. Мне нравилось наблюдать за тем, как Мэтью читает, перекинув долговязые ноги через поручень кресла. Почти все книги той серии я писала для Мэтью, чтобы помочь ему сбежать от тяжелой жизни хоть ненадолго. Хотя бы на пару часов.

– Можно, я возьму книгу домой? – спросил он, когда пришло время возвращаться и выполнять домашние обязанности.

– Лучше не надо. Ты же знаешь, что случится, если отец застанет тебя за чтением?

– Но почему, тетя Бетти? Что он имеет против книг?

– Я не знаю, как ответить на этот вопрос, лапочка, – произнесла я, поглаживая темные волосы мальчика. Он был уже выше меня. – Но ты же помнишь, что всегда, в любое время можешь прийти сюда и почитать.

В последующие годы и Сэм прочел все книги этой серии. Но он никогда не доверял мне и не принимал моего утешения так, как Мэтью. Сэм был до ужаса пугливым, что являлось следствием жизни в постоянном страхе. Однажды Герберт Уэллс написал книгу «Человек-невидимка», и иногда мне кажется, что в ней он изобразил бедного Сэма – мальчик как мог старался быть невидимым. Казалось, ему хочется провалиться сквозь землю, чтобы никогда больше не попадать в беду. Сэм не мог соответствовать стандартам своего отца, как, впрочем, и все мы, поэтому единственным способом защиты было скользить по жизни как можно незаметнее и тише.

Но больше всего мое сердце разрывалось оттого, что, как бы Фрэнк ни избивал сыновей, сколько бы ни лишал их в наказание своей любви и поощрения, дети изо всех сил старались ему угодить.

Каким-то образом Уилли удалось завоевать одобрение отца. Мэтью и Сэмюель замечали благосклонные кивки в адрес младшего брата, и это породило в их сердцах ложные надежды. Они думали, что однажды Фрэнк кивнет и им. Это также спровоцировало ненависть к любимцу отца.

Фрэнк Уайатт утверждал, что отлично знает Библию, и все время ее цитировал, но каким-то образом он пропустил трагическую историю Иакова, так сильно любившего своего сына Иосифа, что это породило губительную зависть в остальных сыновьях. То, что случилось с маленьким Уилли, было виной Фрэнка; это было так, как будто он сам утопил ребенка в пруду.

Эта картина – бледное, безжизненное тело ребенка, которого вытащили из ледяной воды, – никогда не сотрется из моей памяти. Хуже всего было то, что Фрэнк заставил Мэтью и Сэма стоять, дрожа от холода, на грязном снегу у края пруда и смотреть, как шериф и его помощники втаскивают труп в лодку.

Братья видели замороженные, застывшие глаза, лицо, искривленное в немом крике. Господь свидетель – в тот день никто не утешил этих ребят.

Смерть Уилли изменила всех и стала гранью, которая разделила то, как все было раньше, и то, каким все останется навсегда.

Мэтью не мог простить себе, что позволил брату ступить на лед. Все последующие годы он терпел бесконечные физические и моральные унижения, но принимал отцовские побои и гнев как наказание, считая это справедливым правосудием.

Сэм обвинял себя за то, что ушел тогда и не смог помочь брату. Он сам назначил себе наказание и с тех пор не отходил от Мэтью, выслушивая тирады Фрэнка вместе с ним. Даже если прежде ребята и мечтали покинуть поместье и убежать от отца, когда вырастут, то больше эта идея не приходила им в голову.

Поместье стало их тюремной камерой, Фрэнк – тюремщиком, и приговором было пожизненное заключение за убийство.

Лидия тоже так и не оправилась после смерти младшего сына. Она почти отрешилась от действительности, погрузившись в депрессию. Мне было понятно ее горе, ведь я сама потеряла любимого Уолтера, но я приняла утешение Господа, подчинилась Его воле и стала жить по-новому; Лидия же восприняла страдания как гнев Божий. Фрэнк Уайатт вбил ей это в голову.

Никто не мог утешить Фрэнка после смерти его любимого сына, и он выражал свою скорбь единственной эмоцией, на которую был способен, – гневом.

В день похорон Уилли, когда из дома ушли все посторонние, Фрэнк обрушил свою ярость на жену.

Я как раз заглянула к Уайаттам, чтобы сообщить сестре о том, что ее сыновья – в моем коттедже, и попросить разрешить им остаться на ночь. Вот так я и услышала разглагольствования Фрэнка.

– Смотри, что ты наделала, потаскуха! Это Божье наказание! Сын Давида и Вирсавии умер потому, что они согрешили, и теперь мой сын умер за наш грех!

Я тихо открыла дверь и услышала крики, доносящиеся из гостиной. Я поспешила войти, опасаясь, что Фрэнк ударит Лидию, хотя и знала, что не смогу этому помешать. Услышав звон бьющейся посуды, я замерла в дверях, потрясенная картиной, открывшейся передо мной: Лидия скорчилась на полу, а Фрэнк швырял в нее предметами ее любимого фарфорового сервиза. Так раньше забивали камнями за измену.

– Господь говорит: «Мне отмщение, и аз воздам!» – орал Фрэнк. – И я дорого заплатил за момент слабости! Дьявол воспользовался тобой, чтобы сокрушить меня! Я должен был увидеть, что ты развратна, и упрекнуть в первый же раз, когда ты соблазнила меня!

Он взял еще одну фарфоровую чашку из сервиза, который я подарила сестре, и разбил перед женой. Чашка, украшенная фиалками, ее любимыми цветами, превратилась в пыль, и руки Лидии покрылись мельчайшими порезами от осколков, когда она попыталась собрать драгоценные частицы.

Затем Фрэнк разбил соусницу из того же сервиза.

– Ребенок, рожденный в грехе Давидом и Вирсавией, умер! – неистовствовал он. – Но это слишком малая цена! Господь требует правосудия, и мое наказание – смерть невинного сына! Теперь я каждый день, до конца жизни должен смотреть на ублюдка, на плод нашего греха!

Фрэнк схватил сделанный два или три года назад семейный портрет, на котором были изображены Лидия и трое сыновей, и бросил его на пол. Затем наступил каблуком на рамку и топтал до тех пор, пока стекло, фотография и рамка не стерлись в порошок. Пораженная его жестокостью, я замерла в проходе, не в силах пошевелиться.

Когда Фрэнк наконец выбежал из комнаты, он, ослепленный яростью, даже не заметил меня и умчался наверх, оставив на ковре осколки.

Я подошла к Лидии, наклонилась над ней и прошептала:

– Лидия… Лидия, пойдем со мной, милая. Я отведу тебя домой.

Она не пошевелилась и не посмотрела на меня. Сестра даже не плакала. Ее прекрасные испуганные глаза невидящим взглядом уставились на ковер. Казалось, жили только ее руки, перебирающие черепки памятного подарка.

Я осторожно присела на пол рядом с Лидией и приподняла ее подбородок, чтобы она посмотрела на меня.

– Лидия, ты меня слышишь? Милая, Фрэнк ошибается! Все, что он сказал, неправда! Господь забрал Уилли не для того, чтобы наказать тебя! Это был просто несчастный случай. Ужасный, трагический несчастный случай! Вот и все!

Не было никаких признаков того, что сестра слышит мои слова. Она смотрела сквозь меня. Я обвила ее руками, пытаясь обнять, но она никак на это не отреагировала. Наконец я встала и попыталась поднять и ее. Лидия не поддавалась, с отстраненным видом сидя на полу.

– Лидия, пожалуйста, пойдем ко мне. Мальчики уже там. Вы больше не вернетесь в это ужасное место. Ты не обязана оставаться с Фрэнком. Ты вернула ему свой долг, отдав даже больше, чем нужно. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе!

Ее безжизненные глаза наконец встретились с моими.

– Если хочешь помочь мне, – произнесла Лидия ничего не выражающим тоном, – иди домой. Оставь меня в покое.

– Я не уйду без тебя! – воскликнула я, нежно взяв сестру за окровавленные руки.

Она вырвалась.

– Нет! Иди домой и позаботься о моих сыновьях. Только так ты можешь мне помочь.

Я разрывалась на части. С одной стороны, мне хотелось увести сестру из этого дома, от супруга-монстра, но, с другой стороны, я боялась оставлять Мэтью в одиночестве. Он нес еще более тяжкое бремя вины, чем Фрэнк или Лидия, и был совершенно уверен, что виноват в смерти Уилли. Я боялась, как бы Мэтью не наложил на себя руки.

Я продолжала умолять Лидию, и тут мы услышали, как спускается Фрэнк. Наверное, он переоделся и в любую минуту мог оказаться внизу.

В глазах сестры появился ужас.

– Уходи! – с мольбой воскликнула она. – И сделай так, чтобы Мэтью не попался ему на глаза.

Я покинула их жилище, но остановилась на пригорке и стала наблюдать за тем, как Фрэнк выходит из дома и скрывается в амбаре. Мне хотелось убедиться в том, что он не причинит боли моей сестре. Но я напрасно волновалась. Позже Лидия рассказала мне, что после смерти Уилли муж больше ни разу не коснулся ее, даже не взял за руку. Они жили в одном доме, спали в одной комнате на общей кровати, но между ними были тысячи километров.

Со временем Лидия оправилась от шока и депрессия отступила. Моя сестра оставалась красивой женщиной, но была глубоко несчастна. Она отчаянно нуждалась в любви и привязанности. Через год после смерти младшего сына Лидия начала ездить на поезде в город – под предлогом визитов к гинекологу. Но позже она призналась мне, что у нее завязался тайный роман, первый из многих. Я беспомощно наблюдала за тем, как моя сестра пытается скрыть свою боль, становясь именно такой, какой видел ее муж.

Как я могла винить ее? Кто знает, кем бы я стала, если бы оказалась той несчастной, которая связана супружескими узами с Фрэнком Уайаттом?

Для внешнего мира Сады Уайатта были раем. Деревья цвели, земля была плодородной, и Фрэнк вскоре стал самым богатым фермером в округе. Он купил современную технику, экспериментировал с прививками, нанял работников и даже пригласил домашнюю прислугу в помощь жене.

Гордясь тем, что он создал, Фрэнк каждую осень устраивал день открытых дверей, чтобы весь округ мог полюбоваться его фермой и позавидовать его успехам. И люди завидовали!

Самым забавным и одновременно трагичным в этой истории было то, что Мэтью оказался прирожденным фермером. Фрэнк не мог бы мечтать о более достойном сыне. Мэтью самозабвенно любил землю, жил в согласии со сменой сезонов, лелеял деревья и животных.

Но Фрэнк по-прежнему оставался слеп к великому дару, преподнесенному ему Господом.

Когда Мэтью исполнился двадцать один год, он превратился в привлекательного мужчину и завидного жениха для любой незамужней девушки во всем Дир Спрингсе. Он унаследовал пленительную красоту матери, только в более мужественной форме, ее темные, завораживающие глаза и очаровательную улыбку. Если его настоящий отец, Тэд Бартлетт, был хотя бы наполовину так же очарователен, как Мэтью, то неудивительно, что Лидия так в него влюбилась.

Девушки Дир Спрингса каждую осень приходили на ферму Фрэнка в надежде поймать взгляд наследника поместья Уайаттов.

С каждым годом Мэтью все больше влюблялся в эту землю, а его ненависть к отцу становилась все сильнее. Две столь противоречивые эмоции не могли долго сосуществовать в его сердце.

Праздник 1916 года стал последней точкой.

День удался. Сотни гостей выражали уважение достижениям Фрэнка. Лидия на заднем дворе накрыла столы с угощениями и сидром. Когда празднество закончилось и последние гости разошлись, я помогала ей убирать.

Внезапно мы услышали, как из амбара доносятся громкие крики: Фрэнк и Мэтью ссорились. Мы с Лидией и представить себе не могли, что послужило причиной перебранки. Бросив все, мы поспешили внутрь.

Одна из девушек семейства Петерсон скорчилась на тюке соломы. Мэтью стоял к ней спиной, защищая и одновременно отбиваясь от отца.

Фрэнк держал в руках кнут и угрожал отстегать обоих.

– Не смей отрицать! – орал он. – Я вас застукал!

– Мы ничего такого не делали, просто целовались!

Мэтью сдерживал отца. Затем оглянулся и дал девушке знак уходить. Она выбежала из амбара, всхлипывая от страха.

Фрэнк воспользовался моментом, когда сын отвлекся, и начал стегать его кнутом.

– Я научу тебя вести себя пристойно! Может, это выбьет из тебя похоть?

Сначала Мэтью просто защищался от нападения, прикрываясь руками и пятясь к сену.

Но когда удары кнута начали осыпать его руки, плечи, лицо, оставляя жуткие раны, что-то внутри Мэтью оборвалось. Годы сдерживаемого гнева вырвались наконец наружу. Он сделал выпад и вырвал кнут из отцовских рук. Затем Мэтью набросился на Фрэнка, и в его глазах светился приговор: смерть!

– Клянусь Господом Богом, если ты еще раз поднимешь на меня руку, я убью тебя!

Первый удар Мэтью нанес Фрэнку в живот и затем, не давая ему опомниться, начал осыпать отца ударами, пока тот не попятился к стене. Мэтью продолжал нещадно избивать Фрэнка. Мы с Лидией беспомощно наблюдали за этим, напрасно умоляя его перестать. Мы не могли вмешаться, потому что и сами рисковали оказаться под градом ударов.

Сначала Фрэнк пытался отбиваться и пару раз попал Мэтью в челюсть, но потом тот повалил его и сомкнул у него на шее ладони, выжимая из отца остатки жизни.

Глаза Фрэнка вышли из орбит, лицо сначала покраснело, затем начало синеть, а Мэтью все душил отца, вжимая его голову в пол.

Думаю, Мэтью убил бы тогда Фрэнка, если бы в амбар не вбежал Сэм. Он схватил брата сзади и оттащил от отца. Но ярость придавала Мэтью сил. Он не сдавался. Отшвырнув Сэма на сено, он схватил кнут и начал стегать Фрэнка, так же как делал тот, пока не получил отпор.

– Ты жалкое подобие человека! – кричал Мэтью. – Это тебе за все те годы, что ты мучил меня своим проклятым ремнем. Ну как тебе? Каково быть беззащитным? А? Я был ребенком! Я не мог защищаться! Но, клянусь, ты за все заплатишь!

Кнут превратил рубашку Фрэнка в лохмотья и исполосовал его лицо и руки, оставляя кровавые следы. Мужчина все пытался защититься. Сэм снова подошел к брату сзади и попробовал его удержать.

– Перестань, Мэтью! Прекрати! Не убивай его. Тебя повесят. Он того не стоит.

– Пусть меня лучше повесят, чем я стану таким, как он. Ненавижу тебя! – крикнул Мэтью, плюнув Фрэнку в лицо. Затем стряхнул руки Сэма, желая прикончить отца. – Не могу передать, сколько раз я мечтал убить тебя! Сколько раз мечтал, чтобы ты не был моим отцом!

– Он не твой отец! – воскликнула Лидия. – Это не твой настоящий отец, Мэтью! Ты никогда не станешь таким, как он, потому что Фрэнк не твой настоящий отец.

Лидия отчаянно пыталась остановить Мэтью от убийства, и ее слова наконец пересилили смертоносный гнев Мэтью. Он перестал бороться, и Сэму удалось вырвать кнут у него из рук. Брат оттолкнул Мэтью на сеновал, подальше от Фрэнка, и сел рядом, уговаривая. Слезы бежали у Сэма по щекам.

– Не убивай его, Мэт! – умолял он. – Я ненавижу его так же, как и ты, но не хочу, чтобы тебя повесили, пусть даже ты воздаешь ему по справедливости!

Мэтью повернулся к матери. Его грудь тяжело вздымалась. От ненависти его прекрасное лицо исказилось.

– Это правда? То, что ты сказала?

– Правда, – простонала Лидия. – Я должна была сказать тебе об этом много лет назад. Фрэнк не твой отец. Мне пришлось обмануть его, потому что я была беременна, а твой настоящий отец был женат на другой женщине.

– Мой настоящий отец? – пробормотал Мэтью. – Значит, этот бесполезный кусок дерьма не имеет ко мне никакого отношения?

Юноша пнул солому, и она засыпала Фрэнка. Тот распростерся на полу, не в силах встать, со сломанным запястьем и треснувшими ребрами.

– Он не имеет к тебе никакого отношения, – успокаивала сына Лидия. – Оставь его, ты уже отплатил ему сполна.

Мэтью был похож на человека, который только что проснулся от долгого кошмара и понял, что это был лишь сон. Он громко засмеялся.

– Значит… значит, в моих венах не бежит ни капли его вонючей крови?

– Нет, Мэтью. Ни единой капли. Ты никогда не будешь похож на него. Это невозможно!

Но затем улыбка юноши погасла, когда он наконец полностью осознал содеянное матерью. Мэтью в замешательстве покачал головой, как раненый ребенок, которого предали.

– Но… если он не мой отец, тогда почему?.. Почему все эти годы ты позволяла ему избивать меня? Он не имел на это права! Я думал, ты любишь меня…

Лидия закричала, осознав, что только что натворила.

– Я люблю тебя, Мэтью! Правда! – плакала она. – Но у ребенка, который бы рос без отца, ничего бы не было, и он сам стал бы никем! Я хотела как лучше для тебя. Хотела, чтобы у тебя все было!

– И поэтому позволяла ему меня бить? Ты думала, так будет лучше для меня?

Я поняла, что происходит, и торопливо обняла сестру, чтобы она не упала. Я боялась за нее, но и за Мэтью тоже. Лидия открыла свою тайну, чтобы спасти сына и уберечь его от убийства, однако при этом потеряла его. Мне нужно было увести Мэтью подальше от родителей и урезонить его.

– Пойдем со мной, Мэтью, пойдем домой! – попросила я, отпустив Лидию и осторожно взяв за руку племянника. – У тебя идет кровь, я обработаю раны.

– Только не в мой дом! – прохрипел Фрэнк.

У меня замерло сердце – столько ненависти было в его голосе.

– Этот мальчишка больше ногой не ступит на порог моего дома!

Фрэнк застонал от боли, пытаясь приподняться и опираясь на поврежденную руку. Затем его глаза встретились с глазами жены и пронзили ее насквозь.

– Твой поступок, ложь на протяжении стольких лет – это непростительно! Ты хотела украсть мое поместье? Твоему сыну не достанется ничего, даже горстки земли! Завтра утром я поеду к Джону Уэйкфилду и вычеркну твоего ублюдка из завещания. А теперь пусть убирается с глаз моих и с моей земли! Сегодня же! Я больше не хочу его видеть.

Я быстро вывела Мэтью из амбара, пока он был еще слишком оглушен происходящим, чтобы сопротивляться. За нами последовали Лидия и ее средний сын, но я остановила Сэма.

– Вернись и помоги отцу, – велела я ему.

Он покачал головой.

– Нет, я тоже его ненавижу.

– Знаю, Сэм. Но ты единственный, кто у него остался. С сегодняшнего дня он будет относиться к тебе по-другому, вот увидишь!

– Все равно! Я уеду с Мэтью!

– Ты не можешь так поступить, сынок, – тихонько сказала я. – Твой отец нуждается в тебе. Поезжай в город. Скажи доктору… скажи, что Фрэнк упал с лошади и она его лягнула.

Сэм с неохотой повиновался.

Когда Лидия, Мэтью и я пришли в коттедж, я развела огонь. Мы все дрожали, поэтому я приготовила кофе и убедила Мэтью немного попить, промыть порезы и поесть. Но он не мог усидеть на месте: ненависть клокотала в нем, и он взволнованно мерил шагами комнату.

– Пожалуйста, не нужно меня ненавидеть! – умоляла Лидия. – Пожалуйста, Мэтью!

Он не смотрел на мать.

– Я уезжаю, – наконец сказал Мэтью, пробежав рукой по волосам. – Уезжаю сегодня же!

– Нет, подожди минутку, лапочка, – старалась я успокоить племянника, – нужно все обдумать. Не стоит уходить раздетым, туда-не-знаю-куда, да еще и без гроша в кармане. Ты можешь пока пожить у меня.

– На самом деле у меня есть план: я собираюсь записаться в армию. Я уже давно об этом думаю.

– Это ужасная идея! В Европе идет страшная война, и участие США в ней – лишь вопрос времени. Если ты пойдешь в армию сейчас, тебя пошлют на фронт одним из первых! Неужели ты настолько хочешь умереть?

Мэтью не ответил, но, наблюдая за тем, как он ходит туда-сюда, я подумала: а вдруг это не такая уж плохая идея? Может быть, это единственный выход? Мэтью столько лет копил в себе гнев, что поле боя – лучшее место для того, чтобы его выплеснуть. Возможно, он вернется свободным от ненависти.

– Мне нужна одежда и мои вещи, – наконец решил Мэтью, остановившись передо мной. – Ты сходишь за ними, тетя Бетти?

Я нерешительно вздохнула.

– Пойду посмотрю, повез ли Сэм твоего о… повез ли Сэм Фрэнка в город к врачу. Как только они уедут, ты сам сможешь забрать вещи.

Так я и поступила.

Наблюдая за тем, как Мэтью собирает вещи и укладывает их в мешок, мы с Лидией плакали так же, как на похоронах Уилли. Отъезд Мэтью был еще одной смертью в семье, еще одной потерей.

Когда он поцеловал нас на прощание, мы обе гадали, увидим ли его вновь.

– Обещай писать мне, лапочка, – попросила я, протягивая племяннику Библию и двадцатидолларовую банкноту. – Дай нам знать, где ты и все ли у тебя в порядке.

– Пожалуйста, прости меня, Мэтью! – умоляла Лидия, в последний раз прижимая к себе сына. – Я лгала из любви к тебе. Я не хотела тебя потерять.

Юноша лишь кивнул, не в силах говорить. Затем освободился от материнских объятий и ушел.

* * *

Я пыталась убедить Лидию развестись с мужем. Она отказалась.

– Я заслужила то, что он делает со мной, – настаивала она. – Я лгала ему.

К моему удивлению, Фрэнк не предал гласности свой позор и не выгнал жену. Сначала я недоумевала, но потом поняла: он не хочет, чтобы общественность узнала, что его маленькое королевство пошатнулось.

Скандал развода запятнал бы доброе имя поместья и повредил бы репутации Фрэнка. Гораздо лучше спрятать свой маленький грязный секрет и притвориться, будто за белыми стенами дома на холме ничего дурного не происходит. Мэтью просто ушел на войну, чтобы выполнить патриотический долг.

Прошло больше года, а мы так ничего и не узнали о Мэтью. Затем в начале марта 1918 года он прислал матери письмо. На конверте был указан мой адрес.

Откуда-то из Франции Мэтью писал о том, что прощает ее. Говорил, что война изменила его, показала разрушительную силу необузданной ненависти. Он устал убивать. Устал разрушать. Ему хотелось почувствовать в руках плодородную почву, возрождающуюся жизнь, наблюдать за тем, как все растет. Мэтью хотел вернуться домой, но знал – это невозможно. Поместье уже не было его домом. Оно отойдет Сэму – настоящему сыну Фрэнка Уайатта.

– Фрэнк переписал завещание в пользу Сэма? – спросила я сестру, когда она дала мне прочесть письмо Мэтью.

– Конечно. Несмотря на переломы и повязки, на следующее утро он первым делом поехал к поверенному. Старое завещание я нашла в мусорной корзине сразу после отъезда Мэтью.

Жуткая неподвижность стала одолевать Лидию. Казалось, мою сестру сковало морозом. Она смотрела в небытие, ускользая от меня, а я изо всех сил пыталась вернуть ее обратно.

– Лидия, милая, давай-ка напишем Мэтью прямо сейчас. У меня есть кое-какие сбережения, я буду рада ему их одолжить. Мэтью сможет купить собственную ферму и осесть, жить где-нибудь поблизости, и мы будем его навещать… Я попрошу Джона Уэйкфилда присмотреть хороший кусок земли, хорошо?

Лидия кивнула, допила кофе, но письма так и не написала. Она надела пальто и пошла к себе домой, а я задумалась: слышала ли она вообще мои слова?

Той ночью я была дома, печатала книгу, когда вдруг открылась входная дверь и вошла Лидия. Сестра была без обуви и пальто, хотя повсюду уже лежал снег. Она как во сне подошла ко мне, широко раскрыв невидящие глаза. Ее ладони были темнее предплечий, и сначала я подумала, что Лидия в перчатках. Но когда она протянула мне письмо от Мэтью, полученное утром, я увидела на конверте темные пятна и поняла – ее руки в крови! Красные пятна были на фартуке и ситцевом платье.

– Лидия, что случилось? У тебя кровь! Ты ранена?

Я схватила ее за руки, думая, что она перерезала себе вены, но ран не было.

– Напиши Мэтью вместо меня, – сказала Лидия. – Сообщи, что теперь он может возвращаться домой. Сообщи, что я все исправила…

– Что ты имеешь в виду? О чем ты? Лидия, сядь, дай я посмотрю, откуда кровь.

– Она не моя, – ответила сестра, слабо улыбнувшись. – Это его кровь!

– Кого?

Она молчала. Прежде я никогда не видела ее столь отстраненной. Я схватила сестру за плечи, испугавшись за нее.

– Лидия, что ты наделала?!

– Я убила Фрэнка.

Я отпустила ее, попятившись.

– Нет! Только не это!

Я оставила сестру стоять в гостиной, а сама бросилась в дом Фрэнка. Насколько я ненавидела его, настолько же не хотела увидеть свою сестру повешенной за убийство.

– Фрэнк! – закричала я, врываясь внутрь. – Фрэнк, где ты?

Я бегала по дому и звала зятя, пока не нашла его на полу кабинета в луже крови. Я присела рядом. Фрэнк повернул голову и увидел меня. Его глаза были наполнены ужасом, рот беззвучно открывался. Он был еще жив!

Рядом на полу валялся мясницкий нож. Обеими руками мужчина зажимал живот, из раны хлестала кровь. Я побежала в кухню, схватила полотенца, затем опять присела рядом с Фрэнком и прижала их к порезу. Он застонал, когда я надавила еще сильнее, стараясь остановить кровотечение. Его глаза начали закатываться.

– Нет! Не теряй сознание, Фрэнк! Нет!

Я оглянулась в поисках какой-нибудь жидкости, чтобы плеснуть ему в лицо, но чашка с остатками кофе на столе была практически пуста. Я начала хлестать Фрэнка по щекам, пока он не открыл глаза.

– Где Сэм? Фрэнк, мне нужен Сэм, чтобы позвать на помощь. Где он?!

Фрэнк едва выговорил слово «амбар».

– Прижимай ткань к ране, Фрэнк! И не теряй сознание! Я мигом!

Я нашла Сэма в амбаре, возле лошадей. Когда он увидел выражение моего лица, кровь на руках и одежде, его глаза расширились.

– Отец поранился! – крикнула я. – Ему нужен врач! Поезжай в город как можно быстрее и привези доктора Гилберта.

Сэм вскочил на лошадь, даже не тратя времени на то, чтобы ее оседлать, и ускакал в ночь.

Когда я услышала, как к дому подъехала коляска доктора, я уже накрыла Фрэнка одеялом. Мне удалось немного остановить кровотечение. Мой зять был в сознании, но не говорил. Его глаза следили за моими движениями: я подняла с пола окровавленный нож и спрятала его в ящике стола. Мгновение спустя вошел доктор, снимая пальто.

– Что здесь произошло, Бетти? Как он?

Я не ответила и отошла в сторону, освободив доктору Гилберту место.

– Так… вижу, вы не дали ему потерять сознание, это хорошо. Очень глубокий порез. Что случилось?

– Не знаю, – спокойно ответила я. – Лидия пришла ко мне и сказала, что произошел несчастный случай. Я послала Сэма за помощью и попыталась остановить кровь.

– Это был несчастный случай, Фрэнк? – спросил доктор.

Я увидела, как мой зять на минуту заколебался, но затем кивнул.

– Мне нужна горячая вода, Бетти, и как можно больше полотенец, – сказал доктор. – Что произошло, Фрэнк?

Выходя, чтобы выполнить просьбу доктора Гилберта, я слышала, как он снова спросил об этом моего зятя:

– Расскажи мне, что случилось?

Ответа Фрэнка я не разобрала.

– Где Лидия? – спросил доктор Гилберт, когда через несколько минут я вернулась в кабинет. – Мне нужно знать, чем сделан разрез.

Я вспомнила странный, отрешенный вид сестры и внезапно сильно испугалась.

– Я… я не знаю. Она осталась у меня дома, я схожу за ней.

Я побежала вниз по холму, думая о том, что поступила очень глупо. Как я могла оставить ее одну?

Дверь коттеджа была открыта. Сестры не было. Я некоторое время блуждала в темноте, прежде чем додумалась взять лампу и поискать следы на свежем снегу. Обнаружив их, я пошла по следам через двор к пруду. Страх сжимал мое сердце. Следы вели вперед на замерзший пруд, к огромной темной дыре, в которую провалилась Лидия. На поверхности остался лежать лишь фартук.

Я села на снег и горько заплакала.

Часть VII

Сады Уайатта

…то дам земле вашей дождь в свое время, ранний и поздний; и ты соберешь хлеб твой и вино твое и елей твой; и дам траву на поле твоем для скота твоего, и будешь есть и насыщаться.

Второзаконие [11: 14–15]

Осень 1931 года

Глава 14

– Конечно, доктор Гилберт был не дурак, – заканчивала тетя Батти свою историю, – он настаивал на том, что рана была похожа на попытку убийства или самоубийства, и был прав. Они с Фрэнком ужасно поссорились из-за этого. Редактор местной газеты «Дир Спрингс ньюз» уже собирался напечатать на передовице подозрения доктора, но Фрэнк узнал об этом и пригрозил судом за клевету. Он сказал, что у газеты нет никаких доказательств таких обвинений: орудие убийства не найдено, записка самоубийцы не обнаружена, и всем пришлось поверить рассказу Фрэнка о происшедшем.

– Так эту историю все-таки напечатали? – спросила я.

Мы с тетей сидели в сарае, где ночевали сборщики урожая; перед нами стояла тачка со свежей соломой. С тех пор как тетя Батти начала свой трагический рассказ, мы не набили ни одного матраса.

– Нет, редактор пошел на попятную, он не хотел ввязываться в судебное разбирательство, которое проиграет. Согласно официальной версии, Фрэнк Уайатт случайно поранился, когда точил нож. Его несчастная жена бросилась за помощью, в темноте заблудилась, случайно ступила на тонкий лед и провалилась.

Я пыталась понять, что все это значит для детей и меня, но, услышав об ужасных секретах семейного прошлого, не могла мыслить здраво.

Мне показалось, что я задыхаюсь в маленьком сарае. Я встала на топчан и открыла окно, чтобы впустить немного воздуха.

– Вы думаете, Лидия изменила завещание Фрэнка, перед тем как попыталась его убить? – спросила я, опять садясь рядом с тетей.

– Ну что ж, если по завещанию Фрэнка теперь все отходит Мэтью, то да. Думаю, она просто заменила два документа: она же рассказывала, что нашла старое завещание в мусорной корзине. Наверное, Лидия подразумевала именно это, говоря, что все исправила и Мэтью может возвращаться.

– Но почему Фрэнк так и не заметил подмены?

Тетя Батти пожала плечами.

– Как часто люди копаются в своих старых бумагах? Или перечитывают собственное завещание? Фрэнк был уверен, что прежнее завещание уничтожено, а новое вступило в силу. Он был убежден, что все унаследует Сэм.

В комнату залетел ветер, принеся с собой сладкий запах свежей соломы. Впервые с тех пор, как мне стало известно от поверенного о завещании Фрэнка, я увидела проблеск надежды.

– Тетя Батти, вы поедете со мной в город и расскажете мистеру Уэйкфилду о том, что на самом деле произошло? Может быть, он вспомнит, как составлял второе завещание? Может быть, увидит, что старый документ был скомкан, а затем разглажен?

– Мне жаль тебя разочаровывать, лапочка, – ответила тетя, взяв мои руки в свои, – но Фрэнк очень постарался похоронить правду вместе с Лидией. Никто нам не поверит, потому что никому неизвестно, что Мэтью не его сын. Мы с тобой – просто старая сумасшедшая свояченица Фрэнка и интриганка невестка. Кроме того, это единственное законное завещание, когда-либо найденное, официально заверенное и подписанное, и мистер Уэйкфилд ничего не сможет сделать, кроме как потребовать его исполнения.

– Значит, мне нужно ждать, пока найдут Мэтью?

– Думаю, это самое мудрое решение.

– Но что будет делать Мэтью? Здесь все принадлежит ему. Думаете, он все у нас отнимет?

– Не знаю, – вздохнув, ответила тетя. – Это зависит от того, насколько он изменился за последние четырнадцать лет и чем он занимался все эти годы. Когда-то Мэтью любил это место, но и Сэма он тоже любил. Может быть, он согласится сделать тебя совладелицей…

Женщина нагнулась и раскрыла матрас, который мы бросили. Я взяла пучок сена и засунула его внутрь. Если бы только я знала, кто такой Гейб, был ли это на самом деле Мэтью. Если бы я только знала, что делать дальше…

* * *

Я даже не заметила, что лето уже в разгаре. В садах было столько работы, что мне некогда было волноваться о Мэтью Уайатте. Сборщики урожая, всегда работавшие на Фрэнка, пришли собирать вишни сорта «монморанси», затем персики, груши и яблоки.

В тот год было так много безработных! Каждое утро они становились в очередь, умоляя разрешить им собирать вишни. Городские ребята говорили, что готовы работать за кварту молока или дюжину яиц, за какие угодно продукты питания. Я благодарила Господа за то, что, пока мы живем на ферме, мои дети всегда будут сыты.

Гейб отлично справлялся: обучал новичков правильно собирать фрукты, разрешал споры, возникавшие между ними и опытными сборщиками.

В конце ряда деревьев он поставил для меня стол, а тетя Батти показала, как вести учет, записывать имя сборщика и количество ящиков, чтобы правильно расплатиться в конце дня.

Собранный за день урожай мы складывали в телегу, затем запрягали лошадей и ехали с Гейбом на оптовый рынок продавать вишни.

Я никогда прежде не была на этом рынке. Сначала мы понаблюдали, что делают другие оптовики, затем встали в очередь и заплатили за въезд. Покупатели подходили, рассматривали вишни и предлагали очень низкие цены, ссылаясь на экономический кризис. Гейб торговался, отказываясь уступать, и постепенно все разошлись, так ничего и не купив. Я начала волноваться.

– Соглашайтесь на их цену, Гейб. Это все, что мы можем сделать.

– Нет! Я не позволю, чтобы вас надули! – Он казался жестким и неуступчивым, как все фермеры, и очень сильно отличался от тихого Гейба, к которому я привыкла. – Эти вишни самого высокого качества. Если мы не продадим их здесь, уверен – за те же деньги, что предлагают эти ворюги, сможем продать на бирже. Я убежден, что мы должны стоять на своем.

Рынок уже закрывался, когда один из покупателей наконец согласился на цену Гейба. С чувством невероятного облегчения мы покатили телегу к его складу и выгрузили все ящики.

Я чувствовала себя как выжатый лимон, а ведь это был лишь первый день продажи и первый сбор, а впереди – сезон и огромный урожай.

– Не уверена, что мои нервы выдержат все это, – сказала я Гейбу, когда мы ехали домой. – Я не умею блефовать.

Он засмеялся.

– Привыкнете. Секрет в том, чтобы не показывать, как сильно вы хотите продать свой товар. Вы должны делать вид, будто вам все равно.

– Ну что ж, вы действительно хороший актер. – Я не сводила глаз с дороги, боясь посмотреть на Гейба и чувствуя на себе его взгляд. – Во время этого представления вы напоминали скорее бродягу-коробейника, чем писателя.

– Иногда журналисту нужно быть немного актером, особенно если он работает внештатно, как я. Редакторы очень похожи на покупателей фруктов: зачем платить больше за то, что можно получить за более низкую цену?

Гейб пошевелился на сиденье, и я почувствовала, как он коснулся меня.

– Ну что ж, вы выторговали отличную цену, и я вам благодарна. И хочу, чтобы вы взяли часть этих денег в качестве зарплаты.

– Нет, не нужно. Я все еще не выплатил вам долг за спасение моей жизни.

Я глянула на него и быстро отвернулась.

– Тот долг давно оплачен.

– Я так не думаю. Я все еще ваш должник.

Его упрямство раздражало меня.

– Послушайте, это неправильно: работать так тяжело и при этом бесплатно.

– Не могу сказать, что работаю бесплатно. – Голос Гейба также звучал раздраженно. – Не забывайте, вы не только спасли мне жизнь, но и дали крышу над головой и еду, а это гораздо больше, чем сейчас имеют многие.

– Будьте благоразумны…

– Я весьма благоразумен! Это вы не благоразумны! Вы… – Гейб запнулся, покачал головой и тихо засмеялся.

– Что тут смешного? – спросила я.

– Когда речь заходит об ослином упрямстве, как вы это однажды назвали, мы с вами друг другу не уступаем.

Он так мягко произнес слова «мы с вами», как будто они были священны.

По звуку его голоса я поняла, что Гейб повернулся и смотрит на меня, но не поднимала головы и не сводила глаз с лошадей.

Мы сидели рядом на телеге опасно близко друг к другу, и я знала, что если еще раз загляну в глаза этого мужчины, то опять захочу его поцеловать и пропаду. На этот раз Жмурка не подоспеет, чтобы спасти меня. Как я могла так сильно любить кого-то и одновременно так бояться?

– Почему вы меня боитесь? – внезапно спросил Гейб. Он прочел мои мысли, и это напугало меня еще сильнее. – Вас когда-то сильно обидели, Элиза?

Я поняла, что попалась, оставшись наедине с ним, хотя усиленно избегала этого все лето. Мне не хотелось раскрывать свою душу, но и пути к отступлению были отрезаны. До дома еще оставалась пара километров.

Я натянула вожжи, заставляя лошадей перейти на бег.

– Нет, – наконец ответила я. – Я уже объясняла вам почему… Потому что ничего не знаю о вас.

– Да, верно. Но и я о вас ничего не знаю. – В голосе Гейба прозвучал металл, которого я прежде не замечала. Мое сердце забилось чаще от страха. – Ну что, Элиза, расскажем друг другу обо всем? Что вы хотите знать? Где я провел свое детство? В Олбани, штат Нью-Йорк. А теперь ваша очередь!

Я боялась отвечать, но промолчать тоже боялась.

– Нигде конкретно, – наконец выдавила я из себя, тяжело сглотнув. – Я путешествовала по всей стране с папочкой… из-за его работы.

– Хорошо, это объясняет, почему вы не умеете играть в бейсбол. – Голос Гейба был ледяным.

Я едва сдерживала слезы.

– И чем занимался ваш отец? – продолжал Гейб. – Мой был адвокатом, и весьма известным.

– Зачем вы это делаете? – простонала я, едва не плача.

– Потому что вы мне небезразличны, Элиза. Думаю, и я вам тоже. И я хочу знать, почему вы отталкиваете меня. Вы говорите, что ничего обо мне не знаете. Ну вот, теперь знаете! Мы работаем рука об руку вот уже шесть месяцев, вы каждый день говорите со мной и видите мое отношение к вам и детям. Что еще вам нужно?

– Гейб Арфи – ваше настоящее имя? – выпалила я.

Вопрос застал его врасплох. Он раздумывал слишком долго.

– Да.

Я знала, что он лжет! Знала!

Я придержала вожжи, чтобы лошади перешли на шаг, и передала их Гейбу. Затем встала, желая сойти, но он остановил меня.

– Что вы делаете? Что?!

– Хочу пройтись, если вы, конечно, не возражаете.

Гейб грубо схватил меня за руку и заставил снова опуститься на сиденье.

– Если кто-то из нас и пройдется, то это буду я.

Он сунул вожжи мне в руку. Прежде чем я смогла его остановить, Гейб спрыгнул на землю и ушел, повернувшись ко мне спиной. Он едва заметно прихрамывал.

Я хлестнула лошадей, и они перешли на галоп. Минуту спустя я промчалась мимо Гейба.

С того дня я предоставила ему право продавать фрукты самостоятельно. Гейбу не понравилось мое решение, но я настаивала на том, что один из нас должен оставаться дома и присматривать за сборщиками, и он наконец согласился.

Иногда с ним ездили Джимми и Люк, но только если успевали прополоть сорняки на огороде тети Батти. У тети был настоящий талант к выращиванию овощей, и урожай был великолепным. Часть овощей Гейб тоже отвозил в город на продажу, но бо́льшую часть урожая тетя Батти просто отдавала работникам. Я не возражала: у нас всего было предостаточно.

Тем летом тетя помогала мне консервировать. Я так привыкла, что она во весь голос распевает гимны, что даже начала подпевать ей. Иногда к нам присоединялась и Бекки.

Тетя Батти каким-то образом убедила ее в том, что чистить клубнику и помидоры и закладывать в банки огурцы – очень весело, поэтому у нас появилась еще одна пара рук.

Однажды днем мы, хихикая, как школьницы, закрывали персики, и, даже не подумав, я взяла четыре плода и начала ими жонглировать, просто чтобы вспомнить, как это делается. Бекки, онемев от изумления, уставилась на меня.

– Ух ты! Как у тебя это получается?

Тетя Батти отвлеклась от кастрюли с сиропом и зааплодировала.

– Боже мой, Элиза! Я и не знала, что ты такая талантливая!

Я быстро поймала персики и положила их на стол, злясь из-за того, что ненароком выдала свой секрет.

– Давай еще раз, мама!

Я не могла посмотреть на дочь.

– Не сейчас. У нас полно работы.

– Подожди, пока я не расскажу братьям и мистеру Арфи о том, что ты умеешь!

– Нет! Ты ничего им не расскажешь, Бекки Джин! Я больше не буду этого делать – ни для них, ни для кого-либо еще.

Я сказала это куда грубее, чем намеревалась. У дочери задрожала нижняя губа, она едва не плакала.

– Но почему, мама?

– Потому! Просто потому! – Я всегда ненавидела, когда мне так же отвечал отец, а теперь сама произнесла эти слова.

Есть вещи, которые невозможно объяснить четырехлетнему ребенку.

В тот день мы закрыли восемнадцать литров персикового варенья и отнесли его в кладовую. Я всегда чувствовала гордость при виде стоящей на полках домашней консервации: банок с помидорами, горошком, огурцами, персиками, грушами, разноцветными джемами. Вся эта еда насытит мою семью зимой.

Тетя Батти подкупила Джимми и Люка приключенческими книгами Германа Уолтерса, и мальчики выполнили кучу работы: убрали в погребе и вспахали культиватором ряды между посевами зерна.

Вскоре погреб наполнится картофелем, луком, морковью, тыквой, свеклой и репой.

Две купленные тетей свиньи подросли, молоко Миртл было таким жирным, что мы отдавали его на маслобойню и заработали немного наличных. На эти деньги мы приобрели все, что не могли вырастить самостоятельно: кофе, пекарский порошок, сахар.

В тот год многие голодали, но милостивый Господь благословил нас изобилием, и каждый вечер, когда мы вшестером садились ужинать, тетя Батти следила, чтобы мы не забывали Его благодарить.

В августе пришел по почте новый каталог «Сирса, Робака и Ко». В лучшие времена я каждый год заказывала новую одежду для детей и позволяла им играть в старой. Но в этом году денег было очень мало. В сентябре Джимми, Люку и Бекки Джин придется обойтись поношенной одеждой. В школе мои сыновья наверняка будут не единственными, кто ходит в коротких штанах. Нужно было экономить, чтобы купить уголь на зиму и химикаты для опрыскивания; Мерл Петерсон не позволит взять их в кредит. Гейб дал мне список необходимых покупок.

Единственным, что я заказала по каталогу, были ботинки для Джимми: из старых он давно вырос.

Когда я сидела вечером в кухне и заполняла бланк заказа, мне пришло в голову, что тетя Батти, возможно, тоже захочет что-то заказать. Я направилась в гостиную, где она обычно сидела с детьми и слушала радиошоу. Но ее там не оказалось.

– Где тетя Батти? – Мне пришлось повысить голос, чтобы привлечь внимание детей. – Эй! Вы видели тетю Батти?

Все сидели как загипнотизированные. Я задумалась, насколько полезно детям слушать радио.

– Думаю, она на улице, разговаривает с мистером Арфи, – наконец ответил Джимми.

Во дворе я тети тоже не обнаружила. Я пошла к амбару и услышала, как из мастерской доносятся голоса. Гейб неплотно притворил дверь. Я знала, что подслушивать – нехорошо, но не могла удержаться. Мне было любопытно, о чем они могут разговаривать.

– Нет, не щадите мои чувства, тетя Батти, – сказал Гейб. – Я попросил вас высказаться откровенно. Мне хочется знать, что вы действительно об этом думаете.

– Думаю, это хороший рассказ, – ответила она, – и очень поучительный.

– Поучительный? Что вы имеете в виду?

– Вы пишете именно такие рассказы? Для газет?

– Да, а что?

– А то, что этот рассказ отлично написан – информативно, но совершенно бесстрастно, – пояснила тетя Батти. – В принципе, для газетной статьи это абсолютно нормально. Это именно то, чего ожидают в таком случае. Но за последнее время я немного узнала вас, Гейб. Оказалось, что вы очень проницательный мужчина, способный на сильные чувства. Почему же ваша истинная суть не проступает в рассказах? Вы не бесстрастный человек.

– Но вы же сами ответили на этот вопрос: потому что от газетной статьи ожидается именно это. Я не пишу художественных произведений или эссе…

– Почему?

– Ну… потому… что не пишу.

– Разозлитесь же, Гейб! Заинтересуйтесь чем-нибудь! Почувствуйте страсть! Великие писатели никогда не боялись проявить истинные чувства в своих работах, показать настоящих себя. Думаю, так стоит поступать в любой профессии. Именно поэтому Джон Уэйкфилд – такой прекрасный юрист. И именно этому стоит научиться Элизе, если она хочет, чтобы ее сады процветали. Великие писатели не сдерживают себя. А вы, я думаю, сдерживаете.

– Почему вы так считаете?

– В том, что вы пишете, нет ничего личного, вы не более чем посторонний наблюдатель. Нужно, чтобы среди строк проглядывала личность автора.

Воцарилась тишина. Я подумала: что они там делают?

– По какой-то причине эта мысль вас до смерти пугает, правда? – наконец нарушила тишину тетя Батти. – Я вижу это по вашим глазам.

– Да, признаю´, это пугает меня.

Я вспомнила отличный рассказ Гейба о бродягах, из которого действительно ничего не узнала о нем самом. Однако описание смерти брата было очень эмоциональным; думаю, именно о таком рассказе говорила тетя Батти. Гейб наверняка не дал ей прочесть свои дневники, и я догадывалась о причине.

– Знаете, почему мои книги были столь популярны? – спросила тетя Батти. – Потому, что когда я писала для девочек, то вспоминала собственные мечты стать такой же, как Нелли Блай, и вкладывала в книги душу. Я описывала собственное желание быть личностью, а не просто женой и дочерью. Я хотела принимать правильные решения и стать тем, кем создал меня Господь, оставить свой след в мире. А когда я писала для мальчиков, то мои книги были наполнены глубокой любовью к Уолтеру; каждый из моих героев сталкивался со смертью и опасностью и переносил испытания с неизменным мужеством и храбростью, как и мой муж. Если бы я не рискнула вложить в сочинения частичку своего «я», книги так не продавались бы. Вопрос в том, почему вы боитесь проявить в рассказах свою личность?

Повисла тишина, и наконец Гейб ответил:

– Не знаю почему.

– Какие события вашей жизни оказали на вас наибольшее влияние? Я думаю, участие в войне?

– Да… но я не могу писать о войне. Я пытался… но просто не могу.

– Мы не станем такими, какими Бог хочет, чтобы мы стали, пока не оглянемся на свое прошлое, не взглянем в лица людям, с которыми свел нас Господь, и не поймем, что сделало нас именно тем, кем мы являемся. Но сначала мы должны преодолеть свой гнев на Господа за то, что Он позволил случиться плохому в нашей жизни. Иисус говорит, что, если мы попросим Отца Небесного о хлебе, Он не даст нам камень. Мы должны перестать воспринимать плохое в нашей жизни как камни, ибо это хлеб Господний. Он питает нас и помогает нам расти, если мы примем его как пищу души.

Что-то зашуршало: тетя встала. Когда она вновь заговорила, ее голос раздался почти у самой двери. Я присела за емкостью для зерна и услышала, что сказала тетя Батти, перед тем как уйти.

– Напишите собственную историю, Гейб. Ручаюсь, это будет сильный рассказ, и, возможно, это поможет вам смириться со своим прошлым.

* * *

На следующий день я на телеге покатила в город, чтобы отправить заказ на ботинки для сына и продать излишки сливок и яиц. Я заехала в контору поверенного и, выйдя оттуда и забравшись в телегу, подстегивала лошадей, во весь опор мчась домой: мне не терпелось рассказать тете Батти новости. Она была в саду – снимала с веревок выстиранное белье.

– По-моему, ты сейчас лопнешь! – воскликнула тетя, завидев меня. – У тебя есть новости! Хорошие или плохие?

– Не знаю. Я заехала к мистеру Уэйкфилду, но его не оказалось в конторе, он на слушании в окружном суде. Однако его секретарь обмолвилась, что они, похоже, выяснили, где живет Мэтью. Военный госпиталь прислал им адрес общежития в Чикаго. Адрес, конечно, тринадцатилетней давности, но, по крайней мере, теперь они знают, где искать. Поверенный нанял людей, которые ищут Мэтью в Чикаго и уже напали на след. Возможно, через пару недель мы услышим новости.

– Ах, как чудесно!

Тетя все еще держалась за край пододеяльника, прикрепленного к веревке прищепкой. Женщина так обрадовалась, что вертелась вместе с ним, как вокруг Майского дерева.

Тут из амбара вышел Гейб, чтобы выпрячь лошадей.

– Вы танцуете, тетя Батти. Что празднуем на этот раз? – спросил он.

– Мэтью! – воскликнула она улыбаясь. – Возможно, скоро мы его найдем!

– Кого? – спросил Гейб.

Но я видела его лицо! Оно побледнело, как пододеяльник в руках у тети. Гейб знал, кто такой Мэтью! Все остальное было лишь притворством, игрой. Так я и думала!

– Мэтью Уайатт – старший сын моей сестры Лидии, – объяснила тетя Батти. – Он ушел на войну и не вернулся.

Внезапно я решила остановить ее. Я не хотела, чтобы она разболтала остальное – что владельцем поместья является Мэтью, а не я. Я лихорадочно искала повод, чтобы отвлечь тетю.

– Позвольте мне снять белье за вас, – предложила я, забирая у нее из рук пододеяльник. – Очень жарко, вам не следует находиться на палящем солнце.

Но тетя Батти слишком обрадовалась, чтобы остановиться. Я беспомощно слушала ее разглагольствования.

– Мы везде искали Мэтью, потому что, согласно завещанию Фрэнка Уайатта, поместье и все имущество перешло к нему, а не к Элизе. Мы вот-вот его найдем! Он в Чикаго!

Гейб казался еще более изумленным, чем я. Он оперся на телегу, чтобы не упасть. Тетя Батти наверняка заметила бы это, не будь она столь возбуждена. Но через мгновение мужчина взял себя в руки. Сделав пару широких шагов, он уже стоял возле меня, да так близко, что я почувствовала запах мыла.

– Ваш свекор завещал поместье кому-то другому? – спросил Гейб напряженным голосом. – Ничто из этого не принадлежит вам и детям? Он оставил вас ни с чем?!

– Совершенно верно, – прошептала я.

Я заметила, как в нем нарастает гнев, и было видно, что Гейбу хочется его выплеснуть. Челюсти мужчины сомкнулись, руки сжались в кулаки.

– Неудивительно, что все ненавидели Фрэнка Уайатта! – проскрежетал он сквозь стиснутые зубы. – Надеюсь, он горит в аду!

– Нет, Гейб. Нет! Я бы никому такого не пожелала, даже Фрэнку Уайатту! – вмешалась тетя. – Кроме того, я не знаю ни одного человека, который бы его любил! Для меня это уже ад на земле! Вы можете себе представить, каково это – прожить жизнь и никогда не быть любимым?

Я воспользовалась этим моментом, чтобы убежать от Гейба, попятилась, подняла таз с бельем и выставила его перед собой, как щит.

Не сказав больше ни слова, Гейб отвернулся и пошел к телеге, а затем, взяв лошадей за уздечку, повел их в амбар.

После того дня Гейб очень изменился. Я часто заставала его глубоко задумавшимся. Иногда он застывал, стоя на лестнице и собирая яблоки: Гейб держал одно яблоко в руке, уставившись вдаль. В другой раз я замечала его возле Миртл. Корова отчаянно мычала, прося, чтобы ее подоили, а Гейб сидел на стуле, уставившись в пустое ведро.

В те разы, когда я пыталась поговорить с ним, казалось, его мысли витают очень далеко от Садов Уайатта. Детям не удавалось увлечь его игрой в мяч или походом на рыбалку. Все вечера он просиживал в амбаре, вместо того чтобы, как обычно, слушать с нами радио. Даже тетя Батти не могла заманить Гейба в дом.

Его странное поведение заставляло меня чувствовать себя так, будто я хожу по канату. Если он действительно Мэтью, то почему не признается в этом?

А может, узнав, что поместье принадлежит ему, он пытается решить, как поступить? И если он не Мэтью, то, может быть, старается отдалиться от нас, прежде чем попрощаться? В любом случае создавалось впечатление, что мы уже потеряли Гейба, которого знали.

* * *

Август быстро пролетел, наступил сентябрь, и мальчики пошли в школу. Конец фермерского сезона был близок. Мы тяжело трудились, и наконец наш труд был вознагражден. Ветви яблонь клонились от плодов. Как только они будут собраны и проданы, а также убран урожай зерна, мы сможем насладиться заслуженным отдыхом.

Однажды днем мы с тетей Батти работали на огороде – собирали зеленые томаты, пока их не побило первым морозом. Вдруг в облаке пыли появилась машина шерифа Фостера. У меня по спине неизвестно почему пробежал холодок.

– Ой-ой! – воскликнула тетя, вторя моим мыслям. – Жди беды!

Я не пошевелилась, пока мужчина вылезал из машины. Увидев нас, он приветственно помахал и пошел к нам в огород.

– Я должен поговорить с вашим так называемым помощником, мэм, – начал Дэн, коснувшись шляпы. – С тем, кто называет себя Габриелем Арфи.

– Мне не нравится ваш тон, шериф, – ответила я, желая казаться храбрее, чем была на самом деле. Что-то в его угрюмом лице и звезде, ярко блестевшей на форме, заставило мое сердце тревожно забиться. – Мистер Арфи тяжело трудился, помогая нам. Мы собираемся продать остатки урожая, и я ни за что не справлюсь без его помощи.

– Ну что ж, – ответил Фостер, тяжело вздохнув, – мне жаль, что именно я должен вам это сообщить, но человек, который называет себя Габриелем Арфи, обманывал вас. Он не тот, за кого себя выдает, и мы с Джоном Уэйкфилдом пришли к выводу, что он приехал сюда с недобрыми намерениями.

У меня подкосились ноги. Гейб? Приехал обмануть меня?

– Я в это не верю! – пробормотала я.

Но, сказав это, сразу же почувствовала, как в сердце закрались сомнения. Я знала, что Гейб лгал мне, утверждая, что Габриель Арфи – его настоящее имя. И знала, что он лишь притворяется, будто не знает, кто такой Мэтью. Да, у него были секреты, но это не потому, что он приехал с нечестными намерениями. В это я не могла поверить.

– Ну что ж, мэм, это правда, – произнес шериф. Он смотрел на меня с жалостью. – Я вижу, что этот мужчина завоевал вашу привязанность и доверие, и, по моему мнению, это делает его поведение еще более предосудительным.

Я рассердилась и выпалила:

– Не знаю, в каком преступлении вы его обвиняете, но его действия не были направлены против меня. За все то время, что мы знакомы, этот человек не сделал ничего дурного и не пытался завоевать мою привязанность!

Я чуть не поперхнулась, выдав эту ложь. Гейб завоевал мою привязанность и привязанность моих детей. А вот намеренно или нет, это было мне неведомо.

– Послушайте, – продолжила я, – действия Гейба по отношению ко мне были абсолютно безупречными! Он трудился усерднее, чем любой наемный работник, и не просил никакой платы, кроме крова и пищи!

– Успокойтесь, Элиза, и позвольте мне рассказать, что выяснили мы с Джоном Уэйкфилдом.

– При чем здесь поверенный?

– Сейчас я до этого дойду. Поговорив с мистером Арфи пару месяцев назад, я отправил запросы в Чикаго, чтобы выяснить его прошлое.

– Зачем? По какому праву? Почему?!

– Позвольте мне закончить. – Шериф поднял руки, призывая меня к спокойствию. – Сотрудники «Чикаго трибьюн» сообщили мне, что Габриель Арфи – псевдоним автора. Но когда я начал докапываться до его настоящего имени, то выяснил, что он выдает себя за Мэтью Уайатта! Того самого! За вашего деверя!

Гейб действительно Мэтью Уайатт! Меня охватила буря эмоций: облегчение, страх, радость, недоверие. Я не могла думать о том, что это значит, пока это касалось будущего моих детей и моего. Все, что я знала, – я нашла мужчину, которого искала, я люблю его и уверена, что он тоже любит меня. Но шериф по-прежнему вел себя так, будто хотел бросить Гейба в тюрьму. Он выложил эти сведения как какую-то компрометирующую информацию.

– Джон Уэйкфилд сообщил мне, что пытался отследить местонахождение вашего деверя, – продолжал шериф. – Насколько я понимаю, по завещанию Фрэнка все состояние переходит к Мэтью, верно? Каким-то образом поиски Джона и мои запросы привели нас к одному и тому же человеку – так называемому Габриелю Арфи!

Наконец я пришла в себя.

– Ну и что? Иметь псевдоним – преступление? Если Гейб действительно мой деверь, это прекрасные новости! Его жизнь и работа на нашей ферме никоим образом не нарушает закон. Верно?

– Элиза, мужчина, который работал на вас, не Мэтью Уайатт, выросший в Дир Спрингсе!

– Откуда вы знаете? Люди меняются. Он прошел войну…

– Это очень легко выяснить. У него цел указательный палец на правой руке? Когда настоящему Мэтью было двенадцать или тринадцать лет, с ним произошел несчастный случай во время работы с сенокосилкой. Пальцы не отрастают! Мы с Джоном уверены, что этот мужчина приехал сюда для того, чтобы лишить вас и детей законного наследства! Вы были одни, отчаянно нуждались в помощи…

– Но Гейб даже не знал о завещании Фрэнка! Я ни слова ему не говорила!

– Не защищайте его, миссис Уайатт. Мы думаем, что он знал. Этот самозванец, этот Гейб Арфи, или как еще его там зовут, знает все о Мэтью Уайатте. Джон Уэйкфилд затребовал копию его трудовой книжки и увидел, что он записал Фрэнка и Лидию Уайаттов своими родителями, а местом рождения указал Дир Спрингс. Он даже использовал настоящую дату рождения Мэтью!

Гейбу было известно гораздо больше. Он знал множество подробностей: каким отцом был Фрэнк Уайатт, тайну гибели Уилли, знал, что Фрэнк не настоящий отец Мэтью.

Меня затрясло. Шериф, наверное, заметил это, потому что положил руку мне на плечо, чтобы успокоить.

– Как я и говорил, у Мэтью Уайатта нет фаланги на пальце. А теперь, если вы мне скажете, где Габриель Арфи, то сами узнаете правду.

Я ее и так уже знала: у Гейба с пальцами было все в порядке. Наверное, поэтому тетя Батти и не узнала в нем Мэтью. Я повернулась к женщине, однако ее и след простыл. Когда приехал шериф, она стояла рядом со мной, но вдруг исчезла! Причем совершенно бесшумно. Мне все еще не верилось. Я была так потрясена мыслью о том, что Гейб – преступник, приехавший, чтобы обмануть меня, что не могла говорить. Шериф взял меня за плечи, уверенный в том, что я вот-вот упаду.

– Мы знаем, что после демобилизации настоящий Мэтью Уайатт переехал в Чикаго. Чикагская полиция очень обеспокоена, потому что он бесследно исчез. Ваш мистер Арфи может быть причастен к его исчезновению. Не защищайте его, Элиза. Скажите, где он.

Я пыталась осознать ужасные обвинения, брошенные шерифом. Мне не хотелось ему верить. Я полюбила преступника? Позволила детям сидеть на коленях у убийцы?

– Э-м-м… он в сарае, – наконец промямлила я. – Готовит машину для сортировки яблок.

Я как во сне шла за шерифом в сарай. Зайдя внутрь, мы не обнаружили Гейба. Вместо него у сортировочной машины стояла тетя Батти, искрясь улыбкой. У ее ног сидел Жмурка, как обычно, высунув язык.

– Где мистер Арфи? – спросил ее шериф.

– Его здесь нет, Дэн. Боюсь, он ушел.

Шериф промчался мимо тети Батти и открыл еще одну дверь сарая.

Я в недоумении посмотрела на тетю.

– Вы предупредили Гейба, не так ли?

– Да, он просил меня об этом. Помнишь, когда он чинил мою крышу и шериф угрожал узнать о нем все? Гейб взял с меня обещание предупредить его, если Фостер вернется.

– Но почему? Что он скрывает?

Она пожала плечами.

– Я его не спрашивала. Просто, как и обещала, предупредила, что приехал шериф, и Гейб ушел.

Вернулся, отдуваясь, Фостер.

– Надеюсь, теперь вы верите мне, миссис Уайатт. Невиновные люди не бегут от закона. Могу я воспользоваться вашим телефоном? Я хочу послать за собаками.

– У меня нет телефона.

Он раздраженно фыркнул.

– Кто ваш ближайший сосед? У Алвина Грира есть телефон?

– Не стоит посылать за вашими собаками, – сказала тетя Батти. – Жмурка – великолепный охотничий пес. Просто дайте ему понюхать какую-то вещь Гейба, и он отыщет его в два счета.

Жмурка одобрительно тявкнул.

Шериф смерил толстую собачонку взглядом и скептически поморщился.

– Мисс Фаулер… я не уверен…

– Просто попробуйте! Смотрите, вот косынка Гейба.

Она сунула косынку Жмурке под нос. Он начал нюхать ее так, будто от этого зависела его жизнь.

– Найди Гейба, мальчик! Вперед, искать!

Я прежде не видела пса таким радостным. Он лаял так, как будто хотел сообщить нам нечто очень важное, а обрубок его хвоста выписывал круги.

– Давай, ищи его! – поощряла тетя Батти. – Найди Гейба!

Уткнувшись носом в землю, Жмурка побежал на своих коротких лапах к боковому выходу из сарая. Я знала, что он действительно напал на след, потому что пес направлялся к амбару по прямой линии, следуя за запахом, а не зигзагообразно, как обычно, когда смотрел слепым глазом. Я хотела остановить Жмурку, но не знала, как и откуда у меня взялось такое желание. Если Гейб действительно преступник, как утверждал шериф Фостер, то почему я по-прежнему желала его защитить?

Жмурка привел нас к мастерской, где обычно спал Гейб. Пес забежал в открытую дверь, прыгнул на кровать и залаял.

– Его здесь нет! – с отвращением заключил шериф.

– Нет, но могу поспорить – недавно он был здесь, – сказала тетя Батти. – Гейб тут жил, и видите, его пишущая машинка и другие вещи исчезли!

Я не понимала, что происходит с тетей. Почему она предупреждает Гейба и тут же его предает?

Шериф указал на одежду, аккуратно сложенную на стуле.

– Это его вещи? Он не мог далеко уйти без них.

– Это вещи Сэма, – объяснила я. – Я одолжила их Гейбу, так как ему не во что было переодеться. Он оставил их тут, потому что он не вор.

– Но он недавно их надевал, и они все еще пахнут Гейбом! – подхватила тетя Батти.

Она протянула одну из рубашек Жмурке, и пес снова радостно завертелся. Он залаял, спрыгнул с кровати и пошел по следу Гейба, ведущему из мастерской. Жмурка направился к коровьему выгону, нырнул под забором и устремился в лес. Мы с тетей Батти легко пролезли между столбами выгона, а вот шерифу Фостеру пришлось приложить усилия и маневрировать, чтобы не порвать одежду. Жмурка вернулся и стал терпеливо ждать его.

– Разве я не сказала, что Жмурка – отличный охотничий пес, шериф? – гордо спросила тетя.

Жмурка снова залаял и повел нас в чащу. Затем остановился перед зарослями травы и поваленных деревьев.

– Похоже на чье-то лежбище… Отлично! – удовлетворенно отметил шериф, положив руку на кобуру. – Думаю, он прячется здесь. Все назад!

Внезапно собака пролаяла три раза, развернулась и стремглав умчалась в сторону дома. Тетя Батти схватила шерифа за руку.

– Подождите, Дэн! Я бы на вашем месте туда не полезла. Потому что…

– Я сказал, отойдите, мисс Фаулер! Арфи знает, что окружен, и может быть опасен!

– Но думаю, вам должно быть известно, что Жмурка совершил ужасную ошибку и…

– Я хочу, чтобы вы обе отошли назад и перестали препятствовать аресту! – твердо заключил шериф. Затем указал на дорожку, ведущую к большой сосне. – Идите и подождите меня там!

– Предлагаю сделать, как он велит, – пожала плечами тетя.

– Но как же Гейб?..

– Доверься мне, лапочка.

Тетя потянула меня за руку, и мы остановились под сосной, ожидая.

Шериф Фостер достал пистолет.

– Выходи, Арфи! – заорал он. – Я знаю – ты там! Тебе некуда бежать!

Ничего не происходило. Фостер поднял сухую ветку и начал тыкать ею в валежник.

– Не усложняй ситуацию! Не сопротивляйся аресту!

Он ткнул еще раз, глубже, и я услышала шелестящий звук. С безопасного расстояния, на которое отвела меня тетя, я заметила какое-то движение. Появилось что-то темное и волосатое, и в тот же миг шериф завопил. Мы тут же почувствовали вонь скунса!

– Ой, а я ведь пыталась его предупредить! – сочувственно покачала головой тетя.

Мне было жаль шерифа. Вонь была ужасной, от нее резало в глазах и бежали слезы. Шерифу пришлось еще хуже: скунс обдал его струей, и Фостер не переставая кашлял и чихал. Нам пришлось за руку вести его домой: он совсем ничего не видел.

Когда мы наконец дошли до дома, я проводила шерифа на заднее крыльцо и принесла таз, чтобы он мог промыть глаза. В дом я не собиралась его приглашать, учитывая то, как от него пахло.

– Мы можем наполнить корыто, – предложила тетя Батти, – и сделать ванну с томатным соком. Он гарантированно отобьет запах.

– Нет… н-не надо. – Шериф слегка заикался.

– Давайте я, по крайней мере, принесу вам чистую одежду, – сказала я.

Но Фостер хотел как можно скорее забраться в машину и уехать.

– Ему следовало меня послушаться, – сказала тетя Батти, наблюдая за поспешным отъездом шерифа.

Затем, едва на дороге осела пыль, она разразилась смехом, явно давно сдерживаемым. Я недоуменно уставилась на нее.

– Вы нарочно привели его к скунсу, правда?

– Я ничего такого не делала! – с невинным видом заявила тетя.

– Зато Жмурка сделал!

– Но… – Она похлопала меня по руке. – Ты знаешь, Жмурка очень высокого мнения о Гейбе!

Глава 15

В тот день шериф Фостер больше к нам не приезжал. Я ждала до вечера, выглядывая в окно и надеясь, что Гейб вернется и все объяснит, но он исчез. Разве он не доверял нам настолько, чтобы рассказать, кто он и от чего бежит? Судя по всему, нет, поэтому и исчез. Я снова почувствовала себя одинокой.

– Куда ушел мистер Арфи? – спросила Бекки, когда вечером мы сели ужинать.

Думаю, нам всем не хватало его присутствия за столом.

– Он никому не сказал, куда направляется, – ответила я. – Наверное, вернулся туда, откуда пришел.

– Ты имеешь в виду на Небеса? Он действительно ангел? – поинтересовалась Бекки.

– Нет, он не ангел… – начала я, но тут меня перебила тетя Батти.

– Он пустился в путь, – сказала она. – Ангелы – посланники Господни, присланные, чтобы помочь нам, когда мы в этом нуждаемся. Так поступил и Гейб. Он помог нам в час нужды, правда? Работал в садах у вашей мамы, починил мою крышу – она теперь как новенькая! Кстати, Гейб научил мальчиков играть в бейсбол, плавать, удить рыбу, сделал качели для Бекки…

– Почему он нас покинул? – спросил Джимми.

– Думаю, потому что его работа здесь закончена, – ответила тетя Батти. – Может быть, Господь сказал Гейбу, что теперь его помощь нужна в другом месте.

– Но он по-прежнему нужен нам! – воскликнул Джимми.

Я услышала слезы в его голосе. Случилось именно то, чего я боялась: дети почувствовали ужасную боль, когда Гейб их бросил. Больно было и мне.

– Ты обращаешься не по тому адресу, – продолжила тетя. – Нам помог Господь. Он послал помощника, потому что хотел, чтобы мы знали: мы можем на Него положиться. И Господь по-прежнему помогает нам, несмотря на то что Гейб уехал.

Дети не хотели слушать религиозные разглагольствования, как, впрочем, и я.

Жизнь уже обидела нас, и мы отказывались искать успокоение в мыслях о Боге.

– Мистер Арфи в-вернется? – спросил Люк.

Тетя Батти, похоже, начала понимать, что ее высокопарные слова тут не помогут. Она обняла малыша, сидящего рядом.

– Послушай, милый, Гейб всех нас очень любил, и ему нравилось жить здесь. Он никогда бы не ушел без веской причины. И если когда-нибудь у него появится хоть малейшая возможность к нам вернуться, он обязательно ею воспользуется.

Чем дольше я думала о загадке по имени Гавриил Арфи, тем больше сомнений у меня появлялось. Я так долго верила, что он Мэтью Уайатт, что мне было сложно отказаться от этой мысли, несмотря на очевидный факт, что он им не является. Но почему он исполнял роль Мэтью? Он нарочно сочинил все эти истории об отце и Уилли и намеренно оставил дневники в рюкзаке, надеясь, что я их обнаружу? Хотел, чтобы я считала его своим деверем? А как же его раненая нога? Гейб пришел к нам очень больным, он мог умереть, это невозможно симулировать!

Но больше всего мне на нервы действовала одна мысль. От напряжения мне хотелось запереть все двери, прежде чем идти спать. Что случилось с настоящим Мэтью Уайаттом?

Гейб наверняка знает ответ. Если ему нечего скрывать, зачем тогда он сбежал от шерифа? Действительно ли этот человек способен на убийство?

Уложив детей спать, я пошла в мастерскую, где раньше ночевал Гейб. Я сказала себе, что нужно собрать вещи Сэма, но глубоко внутри надеялась обнаружить Гейба, прячущегося в укромном месте. Мне очень хотелось, чтобы он предложил мне простое объяснение происходящего. Я мечтала услышать его смех, когда я буду рассказывать о том, как Жмурка его спас и помог убежать от шерифа. Мне хотелось, чтобы Гейб вернулся. Я надеялась на возвращение прежнего Гейба, с которым мы работали бок о бок: подреза́ли и опрыскивали деревья, наполняли дымари и помогали теленку по имени Ангел появиться на свет. Я не ждала возвращения опасного Гейба, которого шериф считал лжецом, явившимся, чтобы украсть мое поместье и мое сердце.

Сидя на пальто Сэма и прислушиваясь к тихому шороху в стойлах, я размышляла. Одно я знала наверняка: Гейб действительно украл мое сердце. Он уехал и забрал его с собой. В том месте, где оно было, осталась большая ноющая пустота.

Я встала и взяла одежду, за которой пришла. Я знала, что ее нужно как можно скорее спрятать в шкаф, чтобы она не напоминала мне о Гейбе.

Повернувшись, чтобы уйти, я заметила, что дверца печки не закрыта. Я толкнула ее ногой, но она не поддалась. Обычно летом печка была пустой. Заглянув внутрь, я заметила, что там что-то лежит.

Положив вещи на кровать, я присела возле печки. Внутри лежал дневник, та самая тетрадь, которую я купила Гейбу в городе.

Один из углов был обуглен. Создавалось впечатление, что Гейб в спешке кинул тетрадь в печку, бросил спичку, но огонь не разгорелся, потому что дверца была открыта. Я оторвала обугленный край и достала тетрадь из печки. Она была почти вся исписана.

Я ушла в дом, забрав с собой дневник, и затем, впервые в жизни закрыв все двери на замок, поднялась к себе в спальню, чтобы почитать в кровати.

Я начал писать, когда мне исполнилось десять, потому что внутри меня бурлили слова, а другого способа выразить их не было. Все накопившиеся мысли и чувства взрывались на страницах моих дневников, где я наконец мог дать им волю, отсортировать и придать смысл. Когда напряжение нарастало, я мог выплеснуть его только на бумагу. Даже не упоминая о своем отце и не описывая его, могу лишь сказать, что каждое слово имело отношение к нему, к тому, кто он и кто я.

Мой отец был юристом, крепкого телосложения, с хорошей осанкой, и нес себя с достоинством принца и воинственностью борца-чемпиона. Завидев его, люди расступались. Им приходилось это делать: мой отец сметал всех на своем пути. Но он не был невежей. Выросший в богатстве и привыкший к привилегиям, он обладал безупречными манерами и даже в будние дни надевал крахмальную белую рубашку, темный костюм, жилет и галстук.

Отец начал лысеть где-то после тридцати, но держал себя так, чтобы люди видели его широкий мудрый лоб, а не отсутствие волос. За ничем не примечательной, мрачноватой внешностью скрывалась магнетическая, харизматичная личность, невероятно привлекательная. Этот человек был рожден для того, чтобы его уважали, боялись и ненавидели. Я происходил из рода таких же людей. Мой дед был известным членом Верховного суда, его также уважали, боялись и ненавидели. Отец готовил меня к тому, чтобы продолжить семейную традицию, как и его отец готовил его занять главенствующую позицию в собственной политической партии. От меня ожидали, что я буду изучать правоведение и подражать им во всем, а затем займу место партнера в престижной семейной юридической фирме.

Однажды ко мне перейдут вожжи политической власти, возможность создавать или уничтожать потенциальных кандидатов на выборах. На меня также будет возложено поддержание функционирования политической машины.

С тех пор как мне исполнилось десять, матери запрещено было вмешиваться в мою жизнь. Воспитание сына стало отцовской обязанностью.

Мать посвятила свою жизнь тому, чтобы заботиться о внешности отца, сопровождать его на бесконечных общественных мероприятиях, присутствия на которых требовало занимаемое им положение в обществе, а также воспитывала трех дочерей, чтобы сделать из них настоящих леди.

Кроме того, она принимала участие в некоторых прогрессивных общественных движениях, безусловно, предварительно тщательно отобранных мужем. Движения за женское избирательное право среди них не было.

Отец напоминал мне о своих ожиданиях каждым брошенным взглядом, жестом, вздохом.

Он был громогласным сердитым человеком, его голос разносился по всему дому. Отец был весьма нетерпелив к дуракам, а я, казалось, был наибольшим среди них.

Физически отец меня никогда не наказывал, никогда не опускался до оплеух или взбучек, как бы сильно я их ни заслуживал.

Вместо этого он пользовался словами – самым могучим орудием, инструментом адвоката и тайного политического лидера, ибо владел им со смертельной точностью, чтобы нападать, разрушать и мстить. Находясь в здании суда или на политической встрече, отец руководил словами, как генерал войсками, развертывая их для свержения врагов. Я не мог защититься перед его арсеналом.

Дело не в том, что мне нечего было сказать; мою голову переполняли мысли. Но мой язык, словно бомба с фальшивым детонатором, постоянно не попадал в цель, оставляя меня беззащитным перед сильным, яростным огнем. Проблемы начались, когда я был в пятом классе.

– Почему твои оценки по математике ниже, чем у остальных?! – ревел отец, листая мой дневник.

– Я… я-я не-не…

– Прекрати! Ты похож на идиота! – Он смерил меня истинно судейским взглядом, и я не посмел отвернуться, не посмел заплакать. Отец сунул дневник мне под нос. – Я задал тебе вопрос!

В уме я точно знал, что сказать, и ответ уже сформировался. Но канаты, стягивающие мой живот, точно змеи, стянули и язык, я просто онемел.

– М-мой у-у-у-читель…

– Говори нормально! Что с тобой? Ты хочешь, чтобы все принимали тебя за барана?

Чем больше отец сердился, тем сильнее я заикался, а чем больше я заикался, тем сильнее был его гнев. Я так нервничал, что вскоре стал заикаться и в школе, и мои одноклассники дразнили меня и насмехались надо мной. Я отвечал кулаками.

Наказание, полученное в школе, не могло сравниться с тем, которому подвергал меня отец. Завоевать его одобрение стало единственной целью моей жизни. Потеря его означала потерю смысла происходящего.

В лучшие времена я жил, окруженный арктическим холодом отца, греясь в тусклых лучах его благосклонности. Потеря даже этого слабого проблеска угрожала мне кромешной тьмой, и мысль об этом была для меня невыносима.

Дрожа, я предстал перед отцом, сидящим в кабинете.

– Я думал, что с помощью кулаков споры разрешают только необразованные сыновья иммигрантов, – начал он. – Но не мой сын! Я достаточно хорошо обучил своего сына использовать разум, а не кулаки для повержения врагов, как настоящих, так и воображаемых. Возможно, произошла ошибка. Это был не мой сын, не он затеял эту… драку?

Отец не смотрел на меня с того момента, как я вошел в комнату, но теперь, когда наши глаза встретились, его взгляд пригвоздил меня к месту.

– Нет, с-с-эр.

– Говори нормально! – заорал отец.

– Это б-был я, с-сэр.

– Перестань! Ты знаешь, как я ненавижу это дурацкое заикание?

Я кивнул. Он казался удовлетворенным.

– Теперь будь любезен, расскажи мне о своем неподобающем поведении. – Отец держал в наманикюренных пальцах письмо директора, описывающее инцидент.

Слова в моей голове, словно недисциплинированные солдаты, разбежались в панике, сбивая друг друга, толкаясь в поисках более удачной диспозиции, наскакивая друг на друга в замешательстве и беспорядке. Лишь несколько из них прорвалось через мои губы.

– О-они д-дразнили меня.

– Что? Д-дразнили? Почему тебя д-дразнили?

Мой рот открылся, губы зашевелились. Я заставлял себя заговорить, но так ничего и не смог произнести. Меня тошнило от ненависти к себе.

– Поди прочь с глаз моих, если ты и дальше собираешься вести себя как имбецил!

Я вылетел в ванную, и меня стошнило.

Позже слова начали ложиться на бумагу, выстраиваясь в стройные фразы и предложения, как исправно марширующее войско. Я составил письма с извинениями и адресовал их мальчикам, на которых напал, учителям, директору и отцу. Я цитировал книги по литературе и истории, чтобы продемонстрировать, что полностью осознал собственную глупость. Я смиренно умолял о прощении. Затем я трудился как никогда тяжело, чтобы снова завоевать милость отца, тайно согреваясь у костров удовлетворения, получаемого от писательства.

В школе я научился говорить лишь то, что было крайне необходимо. Некоторые из учителей сочувствовали мне и позволяли оставаться в безопасном укрытии молчания, но большинство не разрешало. Учителя знали моего отца и деда как великих, власть имущих людей, которые также посещали их частную эксклюзивную школу для мальчиков и щедро жертвовали в школьный фонд.

Чтобы компенсировать свое заикание, я научился хорошо писать и, как только выражал свои мысли на бумаге, мог прочитать написанное без запинки.

Когда я вооружился словарями, мой арсенал стал не менее обширным, чем у отца, мне лишь недоставало его огневой мощи.

Лето, наступившее после того, как я окончил пятый класс, выдалось невероятно знойным. Отец послал меня спасаться от невыносимой жары к тете и дяде, которые жили в пригороде. Тетя Джун, младшая сестра моей матери, якобы неудачно вышла замуж и поселилась на ферме с мужем и пятью детьми. Но если тетя и совершила ошибку, то я не видел никаких ее признаков. Я провел на их ферме три лета в окружении любящих, дружных людей, и это время было самым счастливым в моей жизни. Я перестал заикаться. Бо́льшую часть времени я провел, посвятив книгам Германа Уолтерса, и на некоторое время смог забыть о собственной некомпетентности и ненависти к самому себе, бесстрашно одерживая победы вместе с героями произведений. Книги Уолтерса переносили меня туда, где отец не мог меня достать. Затем в припадке редкой самоуверенности я сел на шатающееся крыльцо и под стрекот цикад написал собственную приключенческую повесть.

Вечером, вернувшись в город, я предстал перед взором отца, требующего отчета о проведенном лете. Я принес свою тетрадь, в которой были исписаны все страницы, надеясь, что они все объяснят за меня.

– Чем ты занимался летом? – спросил отец почти доброжелательно.

Я протянул ему тетрадь.

– Что это?

– Я н-написал рассказ, он о п-пиратах и…

Но отец уже читал, просматривая одну страницу за другой. Он умел читать очень быстро. По утрам я едва успевал доесть яичницу с беконом, а он уже прочитывал «Нью-Йорк джорнал», «Бостон глоуб» и «Нью-Йорк таймс».

– Это не более чем банальный сентиментальный мусор, – решительно заявил отец, закрыв тетрадь несколько минут спустя. – Я должен был догадаться, что этот глупец, твой дядя, вполне мог поощрять подобное занятие.

Он величественно поднялся с кресла и понес мою тетрадь в кухню.

Кора, наша кухарка, готовила ужин на огромной чугунной печи. Отец холеной рукой открыл хромированную дверцу духовки.

– Вот как мы поступаем с мусором.

Увидев, что внутри бушуют языки пламени, я закричал:

– Нет!

Но отец как ни в чем не бывало бросил мою тетрадь в огонь и закрыл дверцу.

Я выбежал из кухни, зная, что он станет презирать меня за мои слезы. С тех пор стук чугунной дверцы, закрывающейся так безвозвратно, отзывался эхом в моем сердце.

В последующие годы, лежа по утрам в постели и слыша возню Коры в кухне, стук открывающейся духовки, я чувствовал, как мне на глаза наворачиваются слезы. Мой рассказ – банальный сентиментальный мусор. С тех пор я больше не писал художественных произведений.

Мой отец не всегда вел себя как тиран. Иногда он был великолепным, сияющим, общительным человеком, привлекающим окружающих интересом к их нуждам.

Важные люди: мэр, губернатор, сенаторы и конгрессмены – посещали пышные празднества отца, и их желание получить его одобрение было не меньше, чем у меня. Мы все мечтали заслужить его уважение и восхищение, нуждаясь в этом сильнее, чем в воздухе и свете, зная, что только это может придать смысл нашей жизни.

Заслужить отцовскую благосклонность было возможно, и я направил на это все силы своей души.

Но он выдавал слова одобрения так же скупо, как ростовщик раздает гроши попрошайкам. Ворчание означало поощрение, едва заметный, сдержанный кивок – благосклонность; когда на лице отца появлялась улыбка, его вечно нахмуренный лоб на мгновение разглаживался, а рот с обычно опущенными уголками превращался в ровную линию.

Я научился узнавать эти выражения, означавшие похвалу, и пытался заслужить их так же старательно, как монах стремится к просветлению.

Помимо юридических законов и политики страстью отца был бейсбол, и я решил играть в школьной команде.

«Вы придете на мою игру, сэр?» Я произносил это снова и снова, мечтая пригласить отца на бейсбол. Но заранее знал, что у меня получится: «В-вы п-придете».

Вместо устной просьбы я повсюду раскладывал копии расписания наших игр. Прошел целый сезон, однако юридическая практика и политические маневры занимали все время отца, и он не приходил.

Но одним волшебным днем он все-таки пришел. Это была последняя игра нашей команды в регулярном сезоне, и соперники сыграли с нами вничью. Конкуренция между школами привлекла моего отца, выманив из конторы.

Увидев отца на скамье, я едва не упал в обморок, но быстро пришел в себя, осознав, что мне представилась столь долгожданная возможность заставить его гордиться мной.

В тот день я играл лучше, чем когда-либо: нырял в траву, чтобы поймать катящийся мяч, скользил, как безумный, чтобы завладеть третьей базой, ударял по решающему одиночному, чтобы пробежать и сравнять счет. Но я не был звездой. Настоящей звездой был наш питчер – Пол Эбботт.

– Ваш питчер – отличный игрок! – в тот же вечер за ужином заявил отец.

Это был первый комментарий нашей игры. Я ожидал продолжения, невольно задержав дыхание, пока он отрезал кусок говядины, а затем глубокомысленно жевал ее.

– Думаю, чтобы стать таким, как он, тебе понадобятся еще долгие годы труда.

Уничижительные слова. Я хотел услышать хотя бы одно одобрение: «Молодец, сынок!» или «Я горжусь тобой». Но мои усилия в бейсболе ни к чему не привели. Ожидания были обмануты. Я больше не старался для победы нашей команды. Я ценил отцовское мнение выше остальных, и если он говорил, что я неудачник, то я таковым себя и ощущал.

В девятом классе один из учителей английского уговорил меня поработать в школьной газете.

– У тебя великолепный, просто безупречный слог! – настаивал он, и я упивался его похвалами, как странник в пустыне наслаждается водой.

Я начал писать для школьной газеты, осторожно, чтобы ничем не рисковать. В последующие школьные годы я исполнял обязанности редактора и был самым младшим учеником, который удостаивался такой чести. Мой отец ничего не знал. Я ужасно боялся сказать ему об этом, страшась, что он назовет мои усилия мусором и лишит меня радости, которую я испытывал, когда видел свою работу напечатанной.

Чем старше я становился, тем сильнее был контроль отца. К тому времени, когда я окончил среднюю школу, моя жизнь вращалась вокруг него, как планеты вращаются вокруг Солнца: ее приводило в движение неустанное напряжение его личности. Я говорил и делал то, что желал отец. Я пошел в колледж, в котором он учился, чтобы подготовиться к поступлению на юридический факультет университета и однажды начать политическую карьеру. Отец беззаботно игнорировал тот факт, что такой заика, как я, просто не сможет преуспеть в юриспруденции или политике. Он верил, что лишь усилием собственной воли он изменит мою речь, так же, как одерживал победу во всем.

В колледже литература была моим любимым предметом, и я опять стал тайно писать для газеты. Отец никогда не увидел журналистских премий, которые я завоевал. Вдали от его влияния, увлеченный суматохой и испытаниями жизни в кампусе, я впервые начал испытывать уверенность в себе.

Я хорошо писал. Это занятие доставляло мне невыразимое наслаждение. Мне хотелось посвятить этому всю жизнь. Я ненавидел предметы, которые готовили меня к поступлению на юридический факультет. Перспектива брать уроки ораторского искусства повергала меня в ужас.

Каждое лето во время учебы в колледже я проводил, практикуясь в юридической фирме отца. Мне все время хотелось объяснить, как я ненавижу юриспруденцию, хотелось наконец сказать ему правду: я мечтаю стать журналистом! Но эти слова так и не слетели с моего языка. Я чувствовал себя очень несчастным при мысли о том, что разочарую отца. Отчаянно нуждаясь в его одобрении, я сделал и сказал бы что угодно, лишь бы его получить. Поэтому каждой осенью смиренно возвращался в колледж и продолжал готовиться к поступлению в университет. Колледж я окончил с отличием. На церемонии вручения дипломов я принял одобрительный кивок отца, как голодающий – краюху хлеба. Я жаждал еще, но был рад и полученным крохам.

Меня зачислили в тот же университет, который окончили отец и дед. Осенью я должен был пойти на первый курс.

Летом я, как обычно, трудился в отцовской фирме. В тот год отец участвовал в важной избирательной кампании и я часто работал в штаб-квартире его партии, заполняя конверты.

Отец никогда не приглашал меня за закрытые двери, где проходили тайные политические совещания, но, после того как я поступил на юридический, однажды вечером позвал меня в кабинет. Вид множества важных людей, сидящих за столом, ошеломил меня, а слова, вырвавшиеся из отцовского рта, на мгновение лишили дара речи.

– Мой сын пишет очень талантливо! – сообщил он собравшимся. – Он стал самым молодым редактором школьной газеты, и его статьи завоевывали награды в колледже. Думаю, он именно тот, кто нам нужен!

Я оперся на стол, чтобы не упасть. Он знал! Отец все время знал о том, что я пишу, и не сердился! Но когда он произнес слова, о которых я мечтал всю жизнь, у меня перехватило дыхание.

– Да, я очень горжусь своим сыном!

Он гордился мной! Впервые в жизни он похвалил меня, и сделал это публично, перед своими партнерами!

Греясь в теплых лучах его лести, я взлетел так близко к солнцу, что его яркость ослепила меня и я не заметил правды.

– Нам нужна твоя помощь, сын…

Следующие несколько часов отец и его ближайшее окружение скармливали мне клеветническую информацию об одном из политических оппонентов, и я все записывал, оттачивал, доводил до совершенства, пока моя проза не превратилась в смертельное оружие.

Я охотно стал их наемником, убийцей, нанятым для уничтожения врага. Два дня спустя моя статья оказалась на листовках, разбросанных по всему городу. Конечно, отец и члены его партии могли со спокойной совестью совершенно откровенно заявить, что они не писали этих ужасных слов. Их написал я.

Как юристы они сделали все, чтобы их не обвинили в клевете, но моя работа была шедевром инсинуации. Она зародила достаточно сомнений в умах людей, чтобы разрушить репутацию противника. Оппонент моего отца потерял доброе имя и проиграет выборы.

Содеянное ужаснуло меня. Я использовал слова так же, как мой отец и дед: извратил их, чтобы причинить боль, обмануть, уничтожить человека. Я нарушил правила журналистики, исказил правду в угоду выгоде. Я ненавидел себя. И что еще хуже – ненавидел отца. Я позволил ему искусить меня и осквернить.

Когда на следующий день я ушел из дома, отец решил, что я поехал в университет на десять дней раньше. Вместо этого я записался на военную службу. Я не писал ему, пока не окончил курс подготовки молодого бойца и пока даже он или дед не могли что-либо изменить.

Несмотря на образование, я не хотел быть офицером. Я стал рядовым вместе с фермерами и сыновьями иммигрантов, надеясь затеряться среди этой массы.

Семь месяцев спустя, 6 апреля 1917 года, Америка вступила в Первую мировую войну. Армия послала меня и моих друзей служить во Францию в составе американского экспедиционного корпуса под командованием генерала Першинга. В День независимости США мы парадом прошли по Парижу, а затем нас послали в тренировочные лагеря, чтобы мы научились строить укрепления из мешков с песком и жить в траншеях, полных грязи. Вскоре мы столкнемся с такими условиями на Западном фронте.

Для борьбы с врагом нам выдали винтовки Спрингфилда калибра 0,3 миллиметра, но у меня не было оружия против отчаяния и разрушения. Не было защиты от реальности: земли, усыпанной обезглавленными трупами, словно искореженными куклами; городов и лесов, превращенных в руины и обугленные пни; голодающих детей. Я видел ужас уничтожения, видел трупы мужчин, которых я знал и любил и которые стали лишь безличными жертвами. Я знал, что мог бы бороться с происходящим, если бы написал о нем, превратив в нечто осязаемое. Но своими словами я уже совершил убийство и теперь вынужден был в полной мере испытать наказание за свое преступление.

Я буду замаливать свои грехи в битве при Сен-Кантене, Белло Вуде и во время Сен-Миельской операции.

На этом рассказ Гейба закончился. Это было очень печальное чтиво на ночь. События дня и повествование Гейба привели к тому, что ночью я не сомкнула глаз.

Наутро следующего дня я на цыпочках сошла вниз в кухню, чтобы приготовить кофе. Было прохладно, стояла идеальная погода для того, чтобы яблоки зарумянились, но при мыслях о приближающейся зиме я задрожала. Подложив в печку дров, я закрыла железную дверцу духовки, опять вспомнив историю Гейба.

Каждое утро он, лежа в комнате возле кухни, наверное, слышал лязг железной дверцы, и этот звук рождал в его душе болезненные воспоминания. Я припомнила, как однажды ночью Гейб мучился в агонии, плакал и просил отца о прощении. Я села за стол, и слезы навернулись мне на глаза: мне вспомнилось, как я покинула собственного отца. Тогда я тоже была в гневе.

В тот же момент дверь открылась и вошла тетя Батти. Поверх ночной сорочки на ней был надет канареечно-желтый свитер. Волосы тети торчали во все стороны.

Наверное, я выглядела такой же взъерошенной и заспанной, как и она, потому что тетя подошла, обняла меня и прижалась щекой к моим волосам.

– Я тоже плохо спала, лапочка, – сказала тетя Батти. – Всю ночь молилась за этого бедного парня, просила, чтобы Бог помог ему поступить правильно, не важно, с чем он борется.

Я поняла, что тетя до сих пор не знает всего о Гейбе, и не передала ей слова шерифа. Вчера я не могла заставить себя произнести это вслух. Но Гейб украл и сердце тети Батти. Она имела право знать правду о нем.

– Лучше присядьте, тетя Батти, мне нужно вам кое-что рассказать.

Она молча налила себе чашку кофе и села напротив, все размешивая и размешивая сахар в чашке. Я глубоко вдохнула, как это делал Гейб, прежде чем я начинала заливать его ногу йодом. Думаю, что, когда я произнесу эти слова вслух, откроются и мои раны.

– Шериф сказал мне, что Гейб использовал имя Мэтью, когда жил в Чикаго. Похоже, Гейб все знает о Мэтью: день его рождения, имена родителей и остальное. Я была уверена, что это Мэтью!

– Нет! Разве я не говорила тебе, что ты ошибаешься? Мэтью потерял фалангу пальца, и его рука выглядела отвратительно! Разве ты не заметила, какие красивые руки у Гейба?

Я уставилась на столешницу, пытаясь стереть этот образ из своей памяти.

– Полиция очень подозрительна, тетя Батти. Они хотят знать, что случилось с настоящим Мэтью. Он пропал, и они считают, что Гейб причастен к этому. Я рылась в вещах Гейба и, пока он болел, прочла его рассказы. Шериф прав: он все знает о Мэтью! Гейб описал, как Уилли провалился под лед и умер, в точности изобразил Фрэнка Уайатта и знал, что Фрэнк не отец Мэтью.

Тетя Батти некоторое время переваривала информацию, затем сказала:

– Возможно, он где-то встречал Мэтью, возможно, Мэтью все ему рассказал.

– Но почему Гейб похитил имя Мэтью и его личность? Шериф Фостер и мистер Уэйкфилд считают, будто он приехал сюда, чтобы украсть у меня поместье.

Тетя покачала головой.

– Я в это не верю! Когда Гейб жил с нами, он никогда не притворялся, будто он Мэтью. Он говорил, что он писатель Гавриил Арфи! И он действительно писатель. Гейб давал мне читать свои сочинения. Что журналисту из Чикаго делать на ферме?

– Вчера ночью я нашла еще один его рассказ. Гейб пытался сжечь его в печи мастерской, но тетрадь не загорелась. Наверное, он написал это за последние две недели, ведь это тетрадь, которую я купила для него. Гейб написал, что его отец был известным юристом и хотел, чтобы его сын также стал юристом. Но Гейб мечтал быть писателем. Он сбежал из дома и пошел в армию. Я не знаю, правда ли это.

Тетя Батти вздохнула.

– Однажды я написала о том, как в джунглях Африки героя захватили охотники за головами, а сама, между прочим, никогда там не была. И кроме того, совершенно не была знакома с теми, кто хотел бы поохотиться на мою голову.

– Я просто хочу знать правду, вот и все. Почему Гейб не мог сказать нам правду?

Тетя Батти уставилась на меня, вертя в руках чашку.

– Ты влюблена в него, правда, лапочка?

– Нет! Да… Не знаю!

– Он тоже тебя любит.

– Откуда вы знаете?

– Оттуда же, откуда знаю, что ты его любишь. У вас обоих это написано на лице! И мне известно, что вы оба сопротивляетесь возникшему чувству. Но такой силе, как любовь, сопротивляться бесполезно. Мы с Уолтером пытались это сделать и потерпели сокрушительное поражение. Думаю, у Гейба была очень веская причина уйти.

– Уверена, если бы я знала причину, мне бы это очень помогло. Я не хотела влюбляться в него, тетя Батти. Я так этого боялась! Господь продолжает дразнить меня, дает то, о чем я так мечтала, а затем отбирает. Мама была права: любовь похожа на сладкую вату, она выглядит очень аппетитно, но когда пробуешь – тут же тает на языке. Остается лишь сладкое послевкусие, и то если повезет. Но я не из везунчиков, теперь любовь для меня горька на вкус. Я думала об этом всю ночь и пришла к выводу, что Господь наказывает меня за вранье.

Тетя Батти посмотрела на меня с таким удивлением, словно не могла поверить, что я способна соврать.

– О чем же ты лгала, лапочка?

Ее вера в меня ужалила мою совесть, как рой разъяренных пчел. Я знала, что пришло время сказать правду.

– Обо всем! Я лгала с тех пор, как десять лет назад сошла с поезда в Дир Спрингсе. Шериф Фостер говорит, что Гейб обманул меня, чтобы украсть ферму, и, если это так, поделом мне! Я поступила так же! Заставила Сэма думать, будто люблю его, чтобы обрести дом. Никогда не рассказывала мужу правды. Я мошенница, как и Гейб! А теперь Господь мстит мне за содеянное.

Часть VIII

История Элизы

Все мы странники на чужой земле, мечтающие о доме, но не знающие, что такое дом и где он находится. Иногда он является нам во сне или, когда мы идем по улице и, завернув за угол, нам кажется, что мы видим вдали очертания чего-то очень знакомого, но томительное ощущение дома исчезает так же быстро, как и появляется.

Мадлен Л’Энгл

Новый Орлеан, 1904 год

Глава 16

Самые четкие воспоминания о маме связаны с тем днем, когда она повела меня в цирк.

Я была такого же возраста, как сейчас Бекки Джин. Прежде мы нигде не бывали, разве что в магазине на углу или время от времени в большой церкви в соседнем квартале. Мы никуда не ходили, потому что мама была очень больна. В основном я играла в одиночестве в нашей комнате или, пока мама спала, наблюдала в окно, как по улице ходят люди. Я ждала, когда она проснется и приготовит что-нибудь поесть. Сама она почти не ела и была очень худа. Мама сидела на кровати, пила свое лекарство и смотрела, как я ем. Иногда по ее щеке скатывалась большая серебристая слеза.

За неделю до того, как мы пошли в цирк, у мамы начались кошмары. Она просыпалась, крича, что в комнате змеи, а по стенам ползут ужасные существа, и так сильно испугала меня, что у меня тоже начались кошмары.

Но в тот день, когда мы пошли в цирк, мама встала раньше обычного, налила себе стакан лекарства и сказала:

– Ты хочешь пойти в цирк, Сахарок?

Я никогда не забуду бархатный тембр ее голоса и немного протяжное произношение.

– А что такое цирк? – спросила я.

У мамы из глаз брызнули слезы. Она провела ладонью по моей щеке.

– Мой бедный сладкий Сахарок! Ты даже не знаешь, что такое цирк!

Мама отвернулась и зажгла сигарету, затем подошла к старому сундуку. Я любила дни, когда она открывала его и доставала свои прекрасные костюмы. Они были сшиты из мягкой шелковистой ткани, покрыты перьями и пайетками. В одном из ящиков мама хранила похожую на миниатюрную корону маленькую серебряную тиару, которая переливалась, словно покрытая бриллиантами. Когда мне было грустно или страшно, мама доставала корону и позволяла мне надеть ее. Тем утром она тоже ее достала и надела мне на голову.

– Мой маленький ангел, – прошептала она.

В одном из отделений ее сундука лежали ноты, уже пожелтевшие и рассыпающиеся от времени. Мамина рука дрожала, когда она рылась в сундуке, ища что-то. Я смахнула сигаретный пепел со страниц, боясь пожара. Когда мама не нашла того, что искала, в ящике, она начала копаться в другом и наконец вытащила стопку старых программок.

– Видишь? Это я, Сахарок, Иветт Дюпре – Поющий Ангел!

Я долго рассматривала изображение мамы в длинном блестящем платье. Ее медные волосы были собраны в высокую прическу, увенчанную тиарой. Пока мама не заболела, она была очень красивой.

Затем мама перевернула страницу программки, чтобы показать мне другие фотографии: улыбающийся мужчина в котелке с тростью, смешной человек с деревянной куклой в руках.

– Раньше я пела в цирке куплеты. Там я встретила твоего папочку.

Я кивнула, делая вид, будто поняла, но это было не так. Мама выдохнула дым и продолжила перебирать программки, пока не нашла одну, на которой была изображена группа мужчин, одетых в смешные одежды.

– Это Анри – твой папочка! Вот он, здесь… красавчик Анри Жерар!

Я прищурилась, желая лучше рассмотреть фотографию, но она была такой маленькой, что я не разглядела лица своего папы. Мама сделала еще глоток своего лекарства и уставилась вдаль. Ее лицо стало отрешенным, глаза – пустыми и темными, а губы – бескровными. Лицо мамы казалось безжизненным, и я испугалась. Иногда она даже не помнила, кто я.

Я коснулась ее руки и позвала:

– Мама!

Ее пальцы были ледяными, как батареи в нашей комнате.

Наконец мама посмотрела на меня, затем на программки, лежащие перед ней. У нее был такой вид, словно она только что проснулась и не знает, где находится и кто рядом с ней.

– Мама! – снова позвала я, потянув ее за рукав.

– М-м-м.

– Мы сюда идем? – Я указала на одну из программок.

– Нет, Сахарок, мы идем в цирк.

Она внезапно пришла в себя, вспомнила, что происходит, и опять начала перебирать программки, пока не нашла то, что искала. Эта программка была броской, надписи были сделаны красным цветом, вылинявшим и превратившимся в розовый.

Мама указала на фотографию.

– Видишь? Это слон, Сахарок! Знаю, раньше ты не видела слонов, но это просто невероятные животные! Смотри, какой крошкой выглядит женщина рядом с ним!

Голова слона была похожа на змею. Я испугалась.

– Он не съест меня?

– Конечно нет, Сахарок! Он тебя просто насмешит. Видишь этих клоунов? Они тебя тоже насмешат. Видишь мужчин, качающихся в воздухе на качелях, как обезьянки? И они тебя насмешат. Ты их полюбишь!

Мама сделала еще пару глотков лекарства, опустошая стакан. Затем села, затушила сигарету, и я прижалась к ней. Мама обняла меня очень крепко, крепче, чем когда-либо, и держала так сильно, словно, если выпустит, обязательно произойдет несчастье.

– Ты знаешь, что я люблю тебя, Сахарок, – прошептала она. – Ты знаешь, что я хочу быть хорошей мамой, но… ты же знаешь, я не совсем… здорова?

– Да, мама.

На самом деле она иногда была настолько слабой и так сильно шаталась, что даже не могла дойти до магазина на углу за едой и лекарством. На прошлой неделе мама упала, поднимаясь по ступенькам, и домовладелица долго кричала на нее.

Она сказала, что давно бы вышвырнула маму в ночлежку, где ей самое место, если бы не я. Я очень старалась помочь маме подняться, но сама не справилась. Наконец один из постояльцев помог ей встать на ноги и добраться до комнаты.

Мне не нравился этот мужчина. Он был волосатый и разговаривал с мамой на странном языке, и от него всегда воняло рыбой. Но он помог ей дойти до кровати, и мама потом долго-долго спала.

Да, я знала, что мама очень больна. Лекарство помогало ей – ненадолго она становилась сильнее. Мама смеялась и даже иногда пела, но когда бутылка с янтарной жидкостью опустошалась, мама становилась сонной, слабой и еле ворочала языком.

– Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда, Сахарок? – опять прошептала она. – Если бы я тебя так сильно не любила, то не повела бы сегодня в цирк, правда?

Мы оделись в воскресные наряды. Мама надела мне на голову тиару и крепко приколола ее шпильками к моим золотистым кудряшкам, чтобы она не упала. Я чувствовала себя принцессой. Чтобы придать себе сил, мама выпила еще лекарства, а остаток перелила в серебряную фляжку, которую носила в сумочке.

Взявшись за руки, мы дошли до угла, на остановку трамвая, а затем долго-долго на нем ехали. Когда мы наконец сошли с трамвая, то прошли еще немного, и я увидела огромный полосатый шатер, услышала трель каллиопы[31] и взволнованный гул голосов.

Последующие несколько часов были самыми чудесными из тех, что я проводила с мамой. Я редко видела ее столь счастливой и полной жизни, смеющейся и указывающей на незнакомые вывески и объявления о предстоящих шоу. Когда мама заметила, что меня восхитила сладкая вата, то дала мне монетку, чтобы я ее купила. Вата была очень сладкой и липкой, но когда я хотела ощутить ее вкус во рту – он исчез! Я заплакала, решив, что сделала что-то не так.

– Куда она делась, мама?

– Ой, Сахарок, прости. Мне нужно было тебя предупредить. Вата тает во рту.

Она присела возле меня и вытерла слезы платком. Ее улыбка погасла, и на мгновение лицо приняло страшное, отстраненное выражение.

– Когда ты подрастешь, то узнаешь, что любовь похожа на сладкую вату. Рот наполняется слюной, предвкушая угощение, но когда ты откусываешь кусочек или удовлетворяешь жажду любви, то обнаруживаешь, что ничего нет! Только сладкий дразнящий вкус, и то если повезет.

Я помню, как в тот день восхищалась цирком, но, честно говоря, его магия больше меня не завораживает. С годами я разглядела правду за фальшивыми фасадами; нарисованные, искусственные улыбки клоунов; фокусы, в которых нет ничего волшебного, если тебе известно, как это делается. Все в цирке кажется фальшивым, наигранным. Даже тигр-людоед, которого я сначала так боялась, оказался таким же безобидным, как Королева Эстер и Арабелла.

В тот день, впервые посетив цирк, я просто не знала, куда смотреть: вокруг происходило столько интересного!

Я боялась что-то пропустить и все время спрашивала маму:

– На что ты смотришь? В какую сторону?

Я помню громкую музыку, волнение и красивый смех мамы. Помню, как она вскрикнула, когда нам показалось, будто один из воздушных гимнастов может упасть, и мы закрыли глаза руками и сквозь пальцы подглядывали, желая узнать, упал он или нет.

Но больше всего в моей памяти отпечаталось то, как мама смотрела на меня своими серыми грустными глазами, касалась моих волос или щеки ледяными ладонями, будто предчувствуя приближающуюся беду, и все приговаривала:

– Ты же знаешь, как я люблю тебя, правда, Сахарок?

Когда представление закончилось, мы сидели на скамьях, слушая оркестр, пока шатер не опустел. Мамина бутылка с лекарством тоже опустела. Я видела, как она открыла фляжку, поднесла ее ко рту и сильно запрокинула голову, чтобы в рот попало все до последней капли.

Затем мама достала пудру и помаду, накрасила губы толстым слоем и прижала к ним квадратик туалетной бумаги:

– Вот тебе поцелуй на память, Сахарок.

Я сложила хрупкий квадратик и положила его в карман. Я долго хранила отпечаток маминых губ, пока бумага не рассыпалась у меня в руках.

Как только музыка затихла, в шатер начали стекаться разнорабочие. Они демонтировали открытую трибуну и цирковую арену и громко шумели.

Мама встала и взяла меня за руку.

– Элиза Роуз Жерар, пришло время тебе познакомиться с отцом!

Мы прошли мимо пустой цирковой арены, и, когда вышли наружу, я очень удивилась, обнаружив, что вокруг пусто. Тенты, киоск со сладкой ватой, павильоны с животными, даже билетные кассы – все исчезло! Пропало волшебство, осталось лишь пустое поле.

Мы с мамой обошли шатер и направились к маленькой палатке, возле которой разговаривали и смеялись артисты, переодеваясь из концертной одежды в повседневную.

Затем мама указала на мужчину, который был моим отцом. Его рыжие волосы торчали во все стороны, круглый нос был красного цвета. На мужчине были мешковатые клетчатые брюки, подтяжки в горошек и туфли километровой длины. Он был клоуном. Глупым шутом из «Цирка братьев Беннеттов».

Папочка сидел на маленьком стульчике перед зеркалом, тихо разговаривал с другим мужчиной и стирал с лица грим и чересчур широкую улыбку. Он остановился, точнее даже застыл, когда поднял глаза и увидел маму.

– Привет, Анри, – сказала она.

Мама была единственным человеком, который произносил имя папочки на французский манер. Остальные называли его Генри.

– Иветт? – В его голосе прозвучало удивление, словно он не был уверен в том, что это действительно она.

Я вспомнила, как выглядела мама, когда ее называли Поющим Ангелом, до того как она заболела и ей стали необходимы лекарства в бутылках. Неудивительно, что папочка не узнал ее, ведь она так исхудала!

Мама взбила волосы, видимо, желая, чтобы они снова стали красивыми, как на той фотографии, что она мне показывала.

– Ты что, не узнаешь собственную жену, Анри? – спросила она, усмехнувшись. – И свою дочурку?

Папочка посмотрел на другого мужчину, потом на маму и отвернулся. Его щеки запылали так же, как и волосы. Мужчина молниеносно стянул свой костюм, спрятал его в сундук и исчез, как по мановению волшебной палочки.

Папочка завозился, снимая нос и парик, затем вытер остатки грима полотенцем и наконец взглянул на меня.

Он попытался улыбнуться.

– Г-м-м, она выросла, с тех пор как я видел ее последний раз.

– Естественно. Тебя не было два года, Анри! В следующий день рождения девочке исполнится пять лет, правда, Сахарок?

Я не ответила. Я стояла, уставившись на незнакомца, который был моим отцом. Теперь, когда он снял грим, я подумала, что он, наверное, самый красивый мужчина из всех, кого я видела. Как сильно он отличался от тех, кто приходил в нашу комнату к маме и приносил ей лекарство! У отца были блестящие темные волосы, зачесанные назад, очень широкие плечи, прямой и мускулистый торс. Он так и не встал, с тех пор как мы пришли.

– Что тебе нужно, Иветт? Разве ты не получала денег, которые я присылал? – спросил папочка.

По какой-то неведомой причине он выглядел испуганным.

– Здесь есть где поговорить, Анри? Я хотела бы выкурить сигарету.

Папочка встал, скинул шутовской костюм и смешные туфли и сложил все в сундук. Под костюмом были обычная нижняя рубашка и брюки. Так и не сказав ни слова, папочка взял пиджак, туфли и повел нас по примятой траве к железнодорожным вагончикам, стоявшим на рельсах у края поля. Была уже ночь, и мне пришло время ложиться спать.

Я плохо помню, что было дальше: я так устала от волнения, что свернулась калачиком на неубранной кровати и заснула, пока родители курили и пили лекарство из бутылки.

Когда я проснулась в крошечном помещении, было темно. Я не знала, где нахожусь. В страхе я закричала. Из темноты появилась мама, обняла меня и прошептала:

– Ты знаешь, что я люблю тебя больше всех на свете, правда, Сахарок?

Я кивнула и прижалась головой к ее голому плечу. Мама укутала меня одеялом и уложила на скамейку возле откидного столика, где раньше сидели они с папочкой.

– Засыпай, Сахарок.

Когда она меня поцеловала, от ее дыхания пахнуло лекарством. Я снова заснула.

Затем я проснулась от протяжного гудка поезда. Я села и окинула взглядом залитое лунным светом помещение. Вместо знакомых очертаний нашей с мамой комнаты я увидела темный, обитый деревом вагон. На столе стояла переполненная пепельница, пустая бутылка из-под маминого лекарства и два стакана, покрытых отпечатками пальцев.

На крючке, прибитом к двери, висел папочкин пиджак, а остальная одежда грудой валялась на полу. Вагон внезапно дернулся и медленно тронулся. Я осмотрелась вокруг, ища маму, но на кровати лежал лишь папочка. Из-под одеяла выглядывали только его голова и рука. На столе позвякивали стаканы и бутылка. Комната зашаталась: поезд набирал скорость.

– Мама? Мама, где ты? – позвала я.

Когда я просыпалась в нашей комнате и звала маму, она всегда тут же прибегала. В этот раз она не пришла. Раздался еще один гудок – одинокий протяжный возглас.

– Мама! – закричала я.

Отец застонал и медленно сел. Он оглянулся кругом и в недоумении уставился на меня.

– Что за… Что ты здесь делаешь? Где Иветт? Иветт!

Было совершенно бесполезно звать ее: в маленькой комнате было негде спрятаться. В глазах папочки, как и прошлой ночью, я увидела страх.

Он пытался встать с кровати, завернувшись в одеяло, но из-за движения поезда, набиравшего все бо́льшую скорость, не устоял на ногах и упал обратно на кровать.

– О господи! – простонал он. – Иветт! Как ты могла?!

– Где мама? – плакала я.

Папочка потер лицо руками, затем медленно поднял голову.

– Она оставила нас. Ее больше нет.

Тогда я была еще слишком мала, чтобы понимать, что такое смерть, но где-то через год, когда Карло упал с трамплина и умер, я услышала, как его жена Бьянка плакала, причитая: «Его больше нет! Его нет… Как он мог меня оставить?»

Она стонала так же, как и папочка в то утро, и я наконец поняла, что мама умерла от своей страшной болезни. Она исчезла, больше мы ее не увидим, так же как и Карло.

Цирковой поезд покатил в следующий город. Позже, когда я услышала о Небесах в лютеранской церкви города Лима в штате Огайо, я поняла, что мама в безопасности, у Иисуса.

Я почувствовала облегчение, узнав, что она больше не больна и ноги у нее не заплетаются. Но в то первое ужасное утро, когда папочка сидел, закрыв лицо руками, оплакивая ее, я могла лишь рыдать, крепко сжимая в кулачке серебряную тиару, которая ночью упала с моей головы.

* * *

Сначала папочка не знал, что со мной делать. Первые три дня он едва смотрел на меня, не говоря уже о том, чтобы обнять и утешить.

– На… вот, поешь, – говорил он и пальцем подталкивал мне через стол тарелку с едой.

Свою тарелку он забирал, садился на ступеньки вагона и ел в одиночестве, повернувшись ко мне спиной. Я спала на скамье, пока поезд с тарахтением пробирался сквозь ночь, а затем лежала, свернувшись калачиком все на той же скамье, и наблюдала в окно, как в рассветной дымке пролетают мимо фермы, леса и города.

Я не выходила из вагона три дня и была в той же одежде, которую надела на меня мама.

Когда поезд останавливался, я видела, как где-то на пустыре или фермерском поле вырастает целый городок шатров.

– Оставайся здесь, – всегда сердито приказывал отец, уходя к клоунам, чтобы надеть костюм и нанести грим.

Я знала, что снаружи тигры и слоны с головами как у змей, и была слишком напугана, чтобы покинуть вагон. Слава богу, тетушка Арахис наконец сжалилась надо мной, иначе не знаю, что бы со мной стало. Она как-то проходила мимо и увидела, как я наблюдаю в окно за удаляющимся отцом.

– Ради всего святого, Генри! – воскликнула тетушка Арахис своим тонким, писклявым голоском. – Ты не можешь держать бедную малышку взаперти до конца ее дней. Она же живой человек! И между прочим, твоя плоть и кровь!

– Ты должна мне помочь, Арахис! – взмолился отец. – Я не знаю, что с ней делать, что ей нужно.

– Ну что ж, сейчас ей нужно немного любви. Как и всем нам.

Тетя Арахис вскарабкалась в вагон, села рядом со мной на скамью и обняла меня своими коротенькими ручками. Она была ненамного крупнее меня – крошечное создание с женским лицом. Ее губы были накрашены помадой. Незнакомка со столь гротескной внешностью наверняка напугала бы меня, если бы я не скучала так по маме. Нуждаясь в успокоении, я крепко обняла женщину и заплакала.

– Видишь, Генри? – сказала она. – Видишь? Это то, что нужно всем детям, – немного любви.

– Ее мать покинула нас, Арахис, и я не знаю, что с ней делать. Ты позаботишься о ней вместо меня?

– Я? Но она же твоя дочь!

– Мне известно, что она моя дочь, – сердито ответил отец, – но здесь нет для нее места! И в моей жизни ей тоже места нет!

– В твоем вагончике больше места, чем в моем. Ты хочешь, чтобы девочка ютилась с другими женщинами, лежащими прямо под потолком без света и воздуха?

– Я вообще не хочу, чтобы она здесь находилась! – ответил отец. – Цирк не место для того, чтобы растить ребенка.

– У Ласло и Сильвии есть дети, как, впрочем, и у…

– Я не это имел в виду! Я знаю, что здесь есть дети, но они растут, чтобы работать в цирке, и женятся на других циркачах. Я не хочу, чтобы у моей дочери была такая же жизнь, как у меня или у ее матери! Я хочу, чтобы она жила настоящей жизнью, а не проводила в дороге десять месяцев в году.

Тетушка Арахис погладила меня по голове.

– Такая жизнь не упадет с неба, Генри. Такую жизнь для ребенка нужно создать.

– Не могу! Я больше ничего не умею. Я цирковой клоун, а не владелец магазина и не банковский клерк. Я не хотел становиться отцом! Это произошло случайно, поэтому я женился на Иветт. Теперь она ушла и…

– Ты ее отец! – жестко ответила женщина. – И если не собираешься оставить ребенка в сиротском приюте, тебе придется взять на себя ответственность, Генри!

– Не уверен! – закричал он.

От этого крика у меня по коже побежали мурашки. Это был один из немногих случаев, когда я слышала, как папочка кричит.

Тетушка Арахис разомкнула объятия, встала со скамьи и подошла к нему, чтобы успокоить.

– Разве у тебя не было отца? – спросила она с сочувствием.

– Он умер, когда мне было восемь. – Папочка схватил котелок со стола и нахлобучил на голову. – У меня нет на это времени, Арахис. Я опоздаю на парад-алле. Я еще даже не переоделся!

Он открыл дверь.

– Просто будь таким отцом, какого ты хотел иметь, Генри.

Папочка замер на пороге, затем медленно повернулся и уставился на женщину.

Он выглядел так, будто ему дали пощечину.

– Что ты сказала?

– Все дело именно в этом. Если ты хотел, чтобы твой отец укладывал тебя спать, значит, укладывай свою малышку. Если ты хотел, чтобы папа брал тебя на руки и рассказывал сказки, то рассказывай их ей.

Папочка снял котелок, пару раз провел пальцами по блестящим волосам, затем снова надел его. Казалось, он лишился дара речи.

– Научи дочь чему-нибудь хорошему. Десяти заповедям из Библии, ты же слышал о таком, правда?

– Да, моя мать была хорошей христианкой. – Папочка говорил так тихо, что я едва разбирала его слова. – Она растила нас по Библии. Поэтому я женился на Иветт, когда она… ну, ты понимаешь.

– Тогда ты отлично справишься, – заключила тетя Арахис, потрепав его по руке. – Иди, иначе пропустишь свой выход. А я в этот раз пропущу парад-алле. Сегодня возьму малышку с собой.

– Нет! Только не в парк развлечений!

– Почему? – Женщина внезапно рассердилась. – Если цирк станет ее домом, тогда она должна узнать, что уроды, такие как я, тоже люди! Или ты стыдишься того, что вскоре дочь познакомится с твоей «семьей», а, Генри?

– Прости, я не хотел…

– Убирайся, пока я не вышла из себя.

Женщина указала маленьким пальчиком на дверь. Папочка ушел. Тетушка Арахис обладала необычайно взрывным характером как для такой крошки. Но сердце у нее было вдвое больше, чем у большинства людей. Она протянула мне руку.

– Как тебя зовут, милая?

– Элиза Роуз.

– М-м-м, твое имя так же прекрасно, как и ты. Пойдем, я все покажу тебе в новом родном городе.

Вскоре я убедилась, что это действительно был город – город шатров, волшебно передвигающийся в ночи с места на место. В нем была кухня, где двое поваров готовили на всех; два навеса с обеденными столами: один для циркачей, другой – для разнорабочих; раздевалки, цирюльня и прачечная; загоны для слонов и других животных; огромный длинный шатер, где с противоположных сторон были мужские и женские раздевалки и стойла для лошадей, участвующих в представлениях. Эти шатры были только для персонала. Но были и шатры для зрителей, такие как парк развлечений и цирк.

При входе в цирк располагался зверинец, где купившие билеты могли рассматривать экзотических животных.

В парке развлечений слева стояли шатры, в которых устраивали представления, а справа – торговые палатки и билетная касса в вагончике.

– Я работаю на представлениях, – рассказала мне тетя Арахис в первый день.

Она указала на газетный заголовок с огромной фотографией Арахис, рекламирующий аттракционы в шатре. На ней женщина казалась выше, чем была на самом деле.

– Я королева Лили, – усмехнулась она, – самая маленькая женщина на свете, королева лилипутов. Потом я переодеваюсь и участвую в обычном представлении клоунов вместе с твоим отцом, и там меня называют Арахис.

Женщина подняла меня и поставила на маленький постамент при входе в шатер.

– Вот, теперь ты на платформе для зазывал! На ней, как правило, стоит кто-то из нас, уродцев, и бесплатно демонстрирует себя зрителям. Обычно это заставляет людей купить билет и зайти внутрь, чтобы поглазеть.

Тетя Арахис сняла меня с платформы, взяла за руку и повела вперед, но когда я поняла, что она собирается увлечь меня в шатер, то остановилась как вкопанная. Несколько дней назад мама повела меня туда, и первое, что я увидела, так меня напугало, что я спрятала голову у нее на груди и отказывалась смотреть.

– Что такое, милая, тебе страшно? – спросила тетя Арахис. – Не нужно бояться! Снежный человек – это на самом деле чучело полярного медведя, и причем настолько старое и заплесневелое, что нам приходится постоянно подклеивать мех. – Она обеими руками взяла меня за руку и потянула внутрь, все время болтая своим тоненьким голоском. – Двухголовый теленок был живым очень давно. Теперь это просто чучело.

– А змея настоящая? – прошептала я, все еще опасаясь смотреть.

Огромный удав, свернувшись клубком, лежал за теленком в большой стеклянной коробке возле сцены. Казалось, в этом чешуйчатом туловище толщиной с мужскую руку целые километры.

– Да, настоящая, но она тебя не обидит. Он постоянно сыт и все время спит. Сильвия обвивает его вокруг себя во время представлений. Он ленивый, как Миссисипи. Давай обойдем кругом, и я представлю тебя остальным.

Я была рада выйти из шатра, но группа маленьких людей, стоящих сзади, разговаривающих и курящих, пугала меня не меньше, чем чудища в шатре.

– Всем привет! Это дочка Генри Жерара! – произнесла тетя Арахис. – Ее зовут Элиза Роуз, и она некоторое время будет путешествовать с нами.

Все заулыбались и начали приветствовать меня:

– Добро пожаловать, Элиза! Приятно познакомиться, милая.

Но мое сердце колотилось от страха, и я старалась спрятаться за юбками тети Арахис.

Тело Сильвии, женщины-змеи, от макушки до пят покрывали татуировки. Толстуха Глория была самым огромным человеком из тех, кого я встречала: ее нога была размером с дерево, а платье подошло бы и слону.

Один из мужчин выглядел столь фантастично, что я закрыла лицо руками. У него были белоснежные волосы на розовом скальпе, круглые розовые глаза, а кожа казалась прозрачной. Вывески утверждали, что он произошел из племени редких подземных людей, потомков пришельцев с Марса, корабль которых потерпел крушение. Но когда я стала старше, то узнала, что он просто альбинос. Единственным человеком, который выглядел более-менее нормально, была женщина-акробат, когда она стояла прямо, но, когда начиналось представление, она закручивала себя в узлы и становилась похожей на крендель.

Мне очень хотелось убежать и спрятаться в безопасности папиного вагона, но я бы не нашла дорогу, запутавшись в лабиринте шатров.

Мой новый дом и новая семья были столь причудливыми, что я была потрясена. Как я уже говорила, я никогда не уходила далеко от дома, где мы с мамой снимали комнату, и пока у нее не начались кошмары, мой маленький мирок оставался безопасным.

Теперь мне казалось, что я попала в один из маминых кошмаров.

– Боженьки, да ты дрожишь, как листок на ветру! – воскликнула тетя Арахис, пытаясь отодрать мои пальцы от собственной юбки. – Думаю, тебе не стоит здесь оставаться. Если мы и на сцену так выйдем, то подумают, что мы близнецы и, еще чего доброго, возьмут двойную плату!

Я слышала, как циркачи негромко переговариваются, спрашивая тетю Арахис о моей маме и обсуждая, кто позаботится обо мне, когда начнутся представления.

Они так ничего и не решили и так долго спорили, что вскоре мы услышали, как парадное шествие возвращается обратно в цирк.

– Лучше я отведу тебя к папочке, – наконец решила тетя Арахис.

Папочка сидел на козлах нарядного фургона, в который была запряжена четверка першеронов. Я узнала его по красному носу, парику и гигантским туфлям. Папочка, казалось, замер, завидев, как к нему направляется тетя Арахис, ведя меня за руку. Он как будто позабыл обо мне.

– Ты был прав, Генри, парк развлечений напугал девочку. Лучше пусть она останется с тобой.

У папочки был такой вид, словно ему хотелось убежать. Его клоунская маска улыбалась, а настоящее лицо нет.

– Послушай, я не знаю…

– И не смей запирать ее в вагоне!

Женщина подбросила меня так внезапно, что у папочки не было выбора, кроме как поймать меня.

Затем она отвернулась, чтобы уйти.

– Нет! Подожди! Что мне с ней делать?

– Держи ее, Генри! – прокричала тетушка Арахис через плечо, уходя. – Просто держи ее!

Сначала папочкины руки были холодными и жесткими, как чучело полярного медведя, но я все равно уткнулась лицом ему в грудь и заплакала, вспоминая о маме. Затем я почувствовала, как его тело понемногу расслабилось.

– Знаю… знаю… – все бормотал папочка и вскоре не просто держал меня, а обнимал, похлопывая по спине и нежно покачивая, чтобы унять мои слезы.

От него пахло гримом, сигаретами и макассаровым маслом, которым он пользовался, чтобы пригладить свои настоящие волосы.

– Все будет хорошо, – пообещал папочка. – Не плачь…

Глава 17

Но я плакала дни напролет. Просто чудо, что папочкин костюм не заплесневел от этой сырости. Я так крепко цеплялась за его штаны, что у него просто не оставалось выхода, кроме как брать меня везде с собой.

Во время парада-алле он прятал меня в ногах на полу клоунского фургона, а на время дневного и вечернего представлений усаживал на специальный стульчик за оркестром.

Я смотрела выступления «Цирка братьев Беннеттов» снова и снова, пока не выучила наизусть каждую сцену и музыкальную композицию.

В конце концов воспоминания о маме померкли и жизнь подчинилась новому распорядку. Утром каждого нового дня поезд прибывал на станцию, и я просыпалась в новом городе под крики и свист разнорабочих, разгружающих вагоны на свободном поле.

Сначала выгружали походную кухню и раздевалки, чтобы циркачи могли позавтракать и переодеться к параду-алле. После завтрака я шла с папочкой в костюмерную клоунов и наблюдала за тем, как он надевает костюм, парик и наносит грим. Вокруг глаз и рта он рисовал большие белые круги и обводил их черным. Затем рисовал улыбающиеся красные губы и вовсе переставал походить на моего красивого папочку.

Тем временем разнорабочие натягивали шатры. Позже я услышала проповедь в епископальной церкви в Милуоки о том, как обращался Иезекииль и оживали мертвые кости, и подумала, что это похоже на установку шатров: сначала появлялся остов, затем его покрывали брезентовой кожей, а после он наполнялся музыкой, чудесами и жизнью.

В любом городе первым действом был парад-алле. Это давало горожанам представление о том, что предлагает цирк, и подталкивало покупать билеты. В большинстве мест, где мы останавливались, цирк был единственным развлечением, и, когда мы приезжали, все замирало, как во время праздника. Где еще могли фермеры, круглый год привязанные к своей земле, увидеть львов, слонов, танцующих медведей и гигантских змей?

Крупных лошадей породы першерон, недавно трудившихся над разгрузкой вагонов, быстро наряжали в яркие плюмажи и блестящие попоны и запрягали в фургоны, участвующие в параде.

Дирижер разделял оркестр на две группы: половина музыкантов ехала в первом фургоне, а другая – в среднем, на котором были вывешены афиши.

Фургон с афишами был покрыт необычными резными фигурками, персонажами сказок, покрытыми яркой краской и украшенными золотой фольгой.

Когда я подросла, тетя Арахис наряжала меня Золушкой и я ехала в одном из фургонов, держа в одной руке стеклянный башмачок, а другой махая толпе.

Мне было очень весело, пока папочка не запретил это делать. Он сказал, что восторженные крики толпы западут мне в душу и привьют вкус к шоу-бизнесу, а это последнее, чего он желал бы для меня.

Клоуны маршировали посередине парада-алле, проказничая и веселя толпу. Иногда папочка шел по улицам на ходулях и казался десятиметровой высоты. Львы и тигры ехали в клетках, погруженных на открытые телеги, но Гюнтер снимал покрывала лишь с нескольких зверей, чтобы зрители хотели прийти в цирк и посмотреть на остальных.

Слоны всегда шли последними, потому что их горожане хотели увидеть больше всего. Семья Гамбрини, дрессировавшая слонов, одевала своих троих отпрысков в блестящие костюмы и сажала на спину животным, и дети ехали, махая зрителям.

Замыкала шествие передвижная каллиопа в сопровождении барабанов, цимбал, ксилофонов и колокольчиков.

Толпа устремлялась вслед за каллиопой, к цирку, на представление. Сначала зрители смотрели выступление тети Арахис, затем заходили в шатер с экзотическими животными и перед началом большого представления успевали купить сладкую вату, а также арахис и попкорн, покрытые карамелью.

После парада-алле папочка всегда делал передышку и мы наскоро перекусывали. Но затем клоунам предстояло собираться в самом большом шатре с куполом и развлекать детей, пока публика рассаживалась, предвкушая представление.

Когда представление начиналось, папочка снова надевал ходули и вместе с остальными участниками выходил на сцену на торжественное открытие. Затем он возвращался четыре, пять раз вместе с другими клоунами, выполняя свою часть программы. Клоуны появлялись на сцене в перерывах, пока рабочие убирали за слонами или вносили-выносили необходимое оборудование.

Также папочка был опытным наездником-трюкачом и исполнял пару забавных номеров на лошади. Он притворялся, будто лошадь взбесилась, и, увидев его трюки, я сперва испугалась до смерти, когда он поехал задом наперед, «упал» и сделал на седле стойку на руках.

В большинстве городов, где мы останавливались, цирк давал два представления: дневное и вечернее. Пока последний зритель не покидал шатер, папочка не мог даже присесть, не то что снять клоунские туфли и грим.

Во время заключительного представления рабочие начинали все собирать и грузить на поезд. Последним убирали большой шатер с куполом и парк развлечений. В поезд все складывали в порядке очередности, заранее зная, что в первую очередь понадобится в следующем городе. Как только погрузят последний шатер, все участники заберутся в вагоны.

Мы спали, пока поезд мчался в ночи, везя за собой пять спальных вагонов, десять вагонов-платформ и четыре грузовых вагона в следующий город, затем утром просыпались на месте новой стоянки и все повторялось.

Когда я услышала в воскресной школе, как учитель описывал библейских персонажей, путешествующих со скотом и палатками, то была уверена, что Авраам, Исаак и Иаков передвигались вместе с цирком.

Я так и спала на скамейке в маленьком купе отца. Неженатые мужчины, как папочка, обычно спали в общем вагоне с другими холостяками, а не в отдельных купе: их оставляли для семей или ведущих звезд цирка.

Но братья Беннетты высоко ценили папочку и поставили его во главе клоунов. Папочка убедил их, что ему нужно пространство для того, чтобы составлять расписание и программу для клоунов и придумывать новые шутки и номера.

Когда я подросла и уже не помещалась на скамье, один из столяров сделал для меня подвесную кровать и прикрепил ее над папочкиной.

После заключительного представления папочке всегда нужно было расслабиться, поэтому каждый вечер он шел в общий вагон, чтобы поболтать и перекинуться в картишки.

Но он всегда следил за тем, чтобы я помолилась на ночь, затем подтыкал одеяло и говорил: «Да пребудут ангелы Господни подле тебя, дитя».

В конце первого сезона, который я провела с «Цирком братьев Беннеттов», мы вернулись на зимнюю стоянку в город Мейкон, штат Джорджия. Я перестала цепляться за папочку. Честно говоря, мне до смерти надоело каждый день смотреть одно и то же представление, да еще и по два раза в день. Я начала умолять папочку разрешить мне оставаться позади большого шатра. Остальные циркачи помогали мне перемещаться от одного шатра к другому, пока папочка работал, и всегда находилась пара рук, чтобы обнять меня. Это были руки клоуна, или акробата, или трюкача. За мной всегда присматривали.

Наконец я со всеми перезнакомилась и стала чувствовать себя как дома. Иногда мне давали небольшие поручения. Гюнтер научил меня, как поить львов и тигров и не бояться их. Мистер Гамбрини всегда брал меня вместе со своими тремя детьми, когда шел купать слонов в реке. Он научил меня плавать и ездить верхом на слоне. Ласло показал мне, как жонглировать – сначала двумя мячиками, а затем и четырьмя. Также он научил меня прыгать на скакалке. Сам он мог делать это, стоя на натянутом канате, у меня же получалось прыгать лишь на земле.

Клоун Чарли показал, как ездить на велосипеде. У него был шимпанзе по имени Зиппи, который участвовал в представлении – катался на велосипеде, и Чарли иногда платил мне за то, чтобы я присматривала за Зиппи. Самым сложным было удержать шимпанзе от курения. Он пристрастился к сигаретам, наблюдая за тем, как курят циркачи, и всегда подбирал окурки, когда люди уходили в шатер. Этот шимпанзе мог даже пускать дымовые кольца!

– Не позволяй ему добраться до этих окурков, Элиза! – предупреждал меня Чарли, оставляя старшей. – У Зиппи начинается кашель курильщика.

Но шимпанзе был быстрым как молния и, если я не успевала вдавить окурки в грязь, выхватывал их и начинал курить, тогда уже никто на свете не мог отобрать их у него.

Когда я подросла, папочка научил меня читать, а затем послал учиться с остальными детьми из цирка, и мы занимались по три часа в день. Учеников было больше дюжины. Родители учили нас по очереди. Все, кроме меня, участвовали в представлениях вместе со взрослыми и выступали по два раза в день, поэтому обучение шло с переменным успехом.

Однажды, когда мы стали на зиму в Джорджии, папочка отвел меня в настоящую школу. Как же я ее ненавидела! Я так сильно отличалась от остальных детей, что мне было очень тяжело войти в коллектив. Я плакала, кричала и топала ногами, пока папочка наконец не отказался от этой мысли. Я вернулась к обучению вместе с остальными циркачами. Уроки проходили между тренировками, потому что все разучивали новые трюки для следующего сезона.

Мне очень хотелось участвовать в папочкиных выступлениях или вообще в чьих-нибудь.

Дети Гамбрини одевались в костюмы, украшенные блестками, и ездили на спинах у слонов, улыбаясь и грациозно демонстрируя трюки. Один из слонов поднимал маленькую Анжелу Гамбрини высоко в небо, пока она махала восторженной толпе.

Другая семья тренировала собак и пони, и раньше, чем читать, два их младших сына научились пускать пони в аллюр и заставлять собак бегать.

Циркачи, исполнявшие трюки на лошадях, сажали себе на плечи детей, когда стояли на седле скачущей по арене лошади.

Но папочка категорически отказывался приобщать меня к цирковому мастерству. Когда он увидел, что Джина показывает мне, как лазить по канату, на котором она исполняла трюки, то проорал ей что-то ужасное, а потом целый месяц с ней не разговаривал. Когда дети Гамбрини заболели ветрянкой, я предложила выступать на спине слона вместо них, но папочка строго запретил мне это. Больше всего он рассердился, когда я попросила Чарли разрисовать мне лицо, чтобы оно было как у папочки. Отец был невероятно зол на нас обоих.

– Ты уволен, Чарли! – орал он. – А ты, ты немедленно смой грим!

Он взял меня за шиворот и отволок в душевую. Я никогда не видела его таким сердитым.

– Почему ты не позволяешь мне стать клоуном? – всхлипывала я, пока папочка оттирал мое лицо.

Просто удивительно, что он не стер вместе с гримом и кожу.

– Ты наказана на неделю! Не смей отлучаться из вагончика!

– И что? Я и так никуда не выхожу! Мне нечем заняться целыми днями, папочка. Все участвуют в представлениях, кроме меня. Что мне делать?

– Ничего! Пока у меня есть право голоса, ты никогда не будешь работать в цирке!

– Но почему?

Наконец он перестал безжалостно тереть мое лицо и протянул мне полотенце.

– Послушай, я воспитываю тебя здесь, потому что у меня нет выбора. Но я хочу, чтобы однажды ты выбрала себе лучшую жизнь подальше отсюда!

Я посмотрела на его искаженное лицо, злые глаза, и меня затрясло.

– Ты не хотел, чтобы я появилась на свет, правда, папочка?

– Конечно, хотел! Но…

– Нет! Не хотел. С тех пор как умерла мама, ты все время хочешь, чтобы я ушла. Она всегда говорила мне о том, как меня любит, а ты – никогда. Ты совсем меня не любишь! Ты думаешь только о себе!

Мои слова поразили папочку. Гнев в его глазах превратился в боль.

– Элиза, если бы я не любил тебя так сильно, то не хотел бы, чтобы ты ушла.

– Это бессмысленно!

– Нет, в этом есть смысл. Послушай… – Он начал подыскивать слова, приглаживая волосы. – Если бы я думал лишь о себе, то захотел бы, чтобы ты пошла по моим стопам, продолжила клоунскую династию. Но это неправильно. Ты – не я, а самостоятельный, уникальный человек. – Папочка присел передо мной на корточки и нежно взял за плечи. – Элиза, за пределами цирка лежит целый мир. Мне не хотелось бы, чтобы ты стала клоуном, как я. Я хочу, чтобы ты шла своей дорогой.

– Но какая она, моя дорога, папочка?

Он взял полотенце из моих рук, аккуратно вытер мои слезы.

– Не знаю, Элиза. Это ты должна выяснить сама.

* * *

После этого я очень долго раздумывала о словах отца. Но я точно помню день, после которого все изменилось навсегда и я больше не хотела работать в цирке.

Мне было двенадцать лет. Я помогала в палатке под навесом, когда подошла молодая семья, чтобы купить сахарной ваты.

На женщине было красивое бело-голубое платье, а мужчина был одет в выходные брюки и рубашку. Тихим, нежным голосом он называл жену «дорогая», пока покупал вату детям: мальчику и девочке. Женщина присела на корточки возле малышей и терпеливо помогала им, улыбаясь и смеясь вместе с ними. Мужчина смотрел на жену, и нежность в его взгляде медленно преображала простые грубые черты.

Когда они зашли в парк развлечений, я оставила киоск и пошла за ними. Мужчина купил пакет орехов, чтобы сын покормил слонов, но мальчик боялся, и папа взял его на руки. Мама повела девочку к тиграм, крепко держа за руку.

Мне нужно было возвращаться в киоск, но, когда началось представление в большом шатре, я вошла внутрь и начала глазами искать эту семью на трибунах. Я их так и не нашла. Но я увидела сотни других семей, очень похожих на эту: матерей, отцов, бабушек, дедушек и детей; все смеялись, наслаждаясь представлением. Боль, которую я почувствовала, была настолько сильной, словно я упала с трапеции. В моей душе разыгралась буря. Впервые в жизни я осознала, чего мне не хватает – семьи. И я всем сердцем стремилась ее обрести.

Когда представление закончилось, я стояла у центрального входа, наблюдая за потоком выходящих людей, и наконец снова увидела ту семью. Отец нес на руках сонную дочурку, мама держала за руку мальчика. Они пойдут к себе, в уютный дом, с удобной кухней, кроватями, покрытыми пледом, теплым камином в гостиной. Завтра и все последующие дни они будут просыпаться в одном и том же доме в маленьком городке, где все знали их имена.

Я поплелась обратно. Рабочие уже разобрали шатры и погрузили их в вагоны. Я увидела папочку в дурацком клоунском костюме и нелепых туфлях, тетю Арахис, такую крошечную, что я могла бы носить ее на руках, и возненавидела их. Впервые в жизни я хотела обрести настоящую семью, а не нелепое сборище циркачей, среди которых выросла.

Это желание не исчезло со временем. Поезд ехал в ночи, и в окно я видела огни домов и горевала, что не живу в одном из них.

Протяжный гудок поезда стал звуком, который всегда доводил меня до слез. Он означал переезд в другой город, штат, где я буду всего лишь еще одним странником. Еще хуже было то, что я стала одним из цирковых уродцев, на которых смотрели с подозрением и недоверием, куда бы они ни следовали. Община всегда закрывала свои двери, когда цирк приезжал в город.

День за днем я наблюдала за тем, как семьи приводят своих детей на представление, и завидовала им: мамочкам и их маленьким дочкам в красивых платьицах; отцам, которые покупали сладкую вату, орехи и попкорн в глазури.

Когда у меня появлялась возможность, я умоляла отца бросить цирк и жить в настоящей семье, в настоящем доме вместо крошечного купе.

Но папочка вздыхал и говорил: «Это моя работа, Элиза. Мне это нравится». Рабочие снова прицепят разноцветные вагоны один за другим, и цирк поедет в другой город. И я поеду вместе с ним.

* * *

Папочка не позволял мне разучивать цирковые трюки, но проследил, чтобы я освоила все, что должна уметь девушка. У наших поваров я научилась стряпать, и хорошо, что у моего мужа был отменный аппетит, потому что я привыкла готовить огромными порциями. У костюмерш я выучилась шить, а когда стала подростком, Джина и Луиза показали мне, как пользоваться косметикой и укладывать волосы.

Чарли и другие клоуны научили меня с юмором относиться к себе и жизни. Я ухаживала за шимпанзе, слонами и ручным медведем, поэтому никогда не боялась свиней, коров и кур.

Однажды участники парка развлечений, так напугавшие меня своим видом, научили меня не смотреть свысока на тех, кто отличается от других. «Главное, какое у человека сердце, – всегда говорила тетя Арахис, – а не то, как он выглядит. Бывает, что у самых красивых людей на свете сердце гаже слоновьего помета!»

Я узнала, как проявлять гибкость и принимать удары судьбы, ведь в цирке все время что-то случалось: музыканты увольнялись буквально между представлениями, разнорабочие напивались и опаздывали на поезд, лошади ломали ноги, ураган срывал крышу вагона с костюмами, и все заливало дождем.

Даже сезонные циркачи иногда падали, получали ушибы или во время выступлений на трапеции не успевали поймать партнера, и в лучшем случае это заканчивалось сломанными зубами и синяками.

Когда наша самая знаменитая наездница сломала лодыжку, ее брат надел парик, шлейф и стал выступать вместо нее.

Мы работали на полях по колено в грязи, неделями пропускали представления из-за затянувшегося дождя, ожидали постоянно запаздывающие платежи. Наш поезд никогда не сходил с рельсов, но мы слышали ужасные истории об авариях и жили в постоянном страхе.

Мое религиозное обучение было пестрой мозаикой верований, соединенных с множеством ценностей и проповедей в церквях, рассеянных по всей Америке.

Воскресенье у нас всегда было выходным днем, и папочка следил, чтобы я обязательно ходила в церковь, если она располагалась поблизости.

Я помню, как малышкой сидела на боковой скамье у него на руках, слушала прекрасную музыку, негромкие молитвы и размышляла об Отце Небесном, которого все обсуждали. Он наверняка не носил клоунский парик и нелепую обувь.

Священники рассказывали, что Он живет в доме, в котором много комнат, в месте, которое называется Рай, а не в купе поезда.

Однажды в воскресенье я вернулась из православной церкви, прослушав проповедь об Адаме и Еве. Я была зла как собака. Заметив, как папочка идет по полю, я налетела на него, словно оса.

– Ты всегда говорил мне, что я должна жить по Библии! Но сам не живешь по ней! Библия говорит, что нехорошо мужчине быть одному. Поэтому Господь создал для Адама спутницу жизни. – Для выразительности я топнула ногой. Мой яростный натиск насмешил папочку.

– Я не живу один, – усмехнулся он. – Я живу с тобой, не говоря уже о трех-четырех дюжинах других циркачей.

– Это не то, что подразумевает Библия, и ты это знаешь! Тебе нужна жена, папочка!

Его улыбка погасла.

– У меня была жена – твоя мать. И наш брак оказался неудачным.

– Ну что ж, мама умерла, и думаю, тебе самое время снова жениться! Мне нужна мать, а тебе – спутница жизни! Почему ты не можешь жениться на тете Арахис, на этот раз по-настоящему?

Папочка и тетя Арахис женились понарошку на каждом представлении. Он надевал ходули и становился очень высоким, а она была такой крошкой, и ему никак не удавалось поцеловать «невесту». Папочка пытался изловчиться так и сяк, но у него ничего не получалось. Потом на сцену выходили акробаты, становились друг другу на плечи, таким образом наконец поднимали «невесту» все выше и выше, и «молодожены» целовались к всеобщему ликованию.

– Ты что, шутишь? – спросил папочка. – Ты хочешь, чтобы я женился на ней?

– Ничего смешного! Я люблю тетю Арахис, а она… любит тебя!

Он как-то встревоженно посмотрел на меня.

– Это правда, папочка. Она от тебя без ума. Если бы ты не флиртовал все время с Джиной и Луизой, а также с другими красотками, то давно бы это понял.

– Ну что ж, мне жаль, – вздохнул он. – Но у меня нет к ней ответных чувств. Арахис просто хороший друг, не более того. И кстати, моя личная жизнь не твоя забота.

Мы уже дошли до перекрестка, и я так увлеклась разговором, что не заметила, как выскочила на дорогу, как раз под трамвай. Папочка вовремя схватил меня за шиворот.

– Эй, осторожней, Элиза! – Он был потрясен и сел возле меня на корточки, взяв за плечи. – С тобой все в порядке?

Мой обычно такой самоуверенный папочка был белее мела.

– Да.

Я едва заметила, что чуть не попала под трамвай. Мне требовались ответы.

– Почему ты не жил с мамой, когда я была маленькой? – выпалила я.

Папочка встал и покачал головой. Мы пошли дальше, и я думала, что так и не получу ответа, и очень удивилась, когда он заговорил.

– Наш брак с самого начала был неудачным. Мы встретились в цирке, где твоя мать была звездой-певицей, а мы с Чарли работали клоунами. Иветт утверждала, что любит меня, но на самом деле ненавидела мою профессию. Презирала меня за то, что я покрываю лицо гримом и надеваю дурацкий костюм. Понимаешь, она пыталась изменить меня. Заставить искать другую работу. Затем Иветт пристрастилась к бутылке, и я пытался изменить ее. У нас так ничего и не получилось. Ты либо должен принимать своего партнера таким, какой он есть, либо у вас ничего не выйдет. Так произошло и у нас. Я устроился на работу к братьям Беннеттам и начал разъезжать по стране. Иветт осталась в Новом Орлеане с тобой. Сказала, что больше не хочет путешествовать.

Когда мы подошли к следующему перекрестку, папочка взял меня за руку. Думаю, его напугал трамвайный звонок, потому что это был один из немногих случаев, когда он вел меня за руку.

– Я рассказываю это тебе, – продолжил папочка, – потому что не хочу, чтобы ты провела жизнь так же, как мы с твоей матерью. В Библии правильно написано: люди не должны жить в одиночестве. Но тебе следует сочетаться браком с человеком, который будет работать вместе с тобой, с которым вы станете командой, Элиза, а не с тем, кто будет пытаться тебя изменить. Ты видела, как работает на трапеции семья Фэленгенов? Они доверяют друг другу и каждый день вручают свою жизнь партнеру. И всегда готовы поймать партнера, если он вдруг упадет. Это пример того, как должны жить муж с женой: доверять друг другу и во всем быть заодно.

* * *

Когда я стала подростком, тетя Арахис решила, что мне нужна компания других женщин, и я переехала из папиного купе в женский общий вагон.

Наш цирк недавно приобрел списанный пульмановский спальный вагон. Я больше никогда не видела такого жилья. В нем было тесно, жарко, проход был узкий, а спальные полки расположены очень близко друг к другу. Каждая полка была огорожена висящей на кольцах занавеской коричневого цвета, которую можно было зашторить для уединения, но это совсем не скрывало храпа, смеха или плача. Или секретов. Я знала, кто в ссоре, кто влюблен, а кто собирался прогулять выступление.

Я стала чувствовать себя взрослой и, как и другие женщины в вагоне, начала интересоваться противоположным полом. Однажды один из конюшенных проводил меня к вагону после вечернего представления и я поцеловала его в щеку.

Я не думала, что папочка интересуется моим времяпрепровождением, после того как я начала жить отдельно, но в ту ночь убедилась, что ошибалась.

Мы с молодым человеком едва успели спрятаться за вагоном, чтобы немного пообниматься, как появился папочка. Из его глаз летели искры. Бедный парень дал такого стрекача, что остановился, наверное, лишь на границе штата.

Между тем отец тянул меня в свое купе, и бедная тетя Арахис едва поспевала за ним. Он был невероятно зол, и я испугалась. Я понятия не имела о том, что именно сделала неправильно. Я села рядом с тетей Арахис на скамью, пока папочка, как лев, метался по крошечной комнате. И рычал, кстати, тоже как лев.

– О чем ты вообще думала? Такие парни, как он, хотят лишь одного, Элиза!

Он уставился на меня, словно я знала, чего именно, но я была ужасно наивной, и его слова меня заинтриговали.

– Но чего, папочка? У меня же ничего нет!

Увидев, как он покраснел, я заинтересовалась еще больше.

– Расскажи ей, Арахис, – пробормотал он.

– Нет уж! Сам рассказывай! Это твой долг, Генри!

Женщина слезла со скамейки, и так быстро, как только позволяли ее коротенькие ножки, засеменила к выходу. Отец преградил ей путь.

– Я вообще-то прошу мне помочь!

– И не подумаю. Пусти меня! – Ее голос стал еще визгливее, чем обычно.

Они так и бегали взад-вперед, пока мне не захотелось закричать.

– Рассказать мне о чем?! – заорала я, стукнув кулаком по столу.

Тетя Арахис наконец сдалась. Она вытолкала папочку из купе и рассказала мне о физиологических особенностях организма, закончив объяснение следующими словами:

– Понимаешь, большинство парней не захотят купить корову, если уже получили молоко бесплатно. Подожди обручального кольца, милая. Подожди мистера Совершенство.

Несколько недель я испытывала отвращение к мальчикам, папочке, тете и миру в целом.

* * *

Незадолго до моего восемнадцатилетия цирк выступал в Новом Орлеане. Я узнала от Чарли, что он и папочка выросли в этом городе и я когда-то жила здесь вместе с мамой. Цирк выступал два дня, и вот пришло время последнего представления. Ко мне в киоск прибежал Чарли. Он едва переводил дух.

– Где твой отец, Элиза? Ты видела его?

– Нет, после завтрака не видела, а что?

– Представление вот-вот начнется! Он уже пропустил приветствие, а сейчас должен участвовать в параде-алле, открывающем главное шоу.

Я просто не поверила ушам.

– Папочка пропал?

– Да, я все обыскал – его нигде нет!

Внезапно я очень испугалась. Опаздывать на представление? Это совсем не похоже на папочку, не говоря уже о том, чтобы и вовсе его пропустить.

– Я помогу вам искать, – сказала я.

Я выключила аппарат для производства сладкой ваты, передала коробку с выручкой кассиру в билетной кассе и побежала на поиски, молясь, чтобы с отцом ничего не случилось.

В палатке клоунов его не было, как, впрочем, и в парке развлечений. Лошадь, на которой он обычно выполнял трюки, была в стойле. Через поле стоял поезд, и я стремглав помчалась туда. Я ворвалась в папочкино купе, раскрыв дверь без стука, и замерла как вкопанная.

Папочка сидел как ни в чем не бывало за маленьким столом. И как ни в чем не бывало рядом с ним примостилась мамочка! Она не была мертва! Выглядела она такой же худой и больной, как и в тот день, когда бросила меня, тринадцать лет назад. Но была вполне живехонькой!

– Элиза! Сахарок, это ты? – спросила мама. – Ты просто красавица! Разве она не красотка, Анри?

Даже если бы я и не узнала маминого лица, я бы ни за что не ошиблась, услышав ее протяжный бархатный тембр и завидев бутылку так называемого янтарного лекарства, стоящую на столе перед ней. Я едва могла выговорить несколько слов.

– Мама? Ты… ты жива?

– Вроде бы да, Сахарок, – усмехнулась она в ответ. – По крайней мере, была жива, когда последний раз это проверяла.

Я просто не могла в это поверить! Если мама жива, то почему она уехала и оставила меня у папочки? Почему он лгал мне все эти годы, утверждая, будто мама мертва?

Я переводила взгляд с папы на маму. Гнев и возмущение нарастали во мне, сплетаясь в ярость, которая наконец выплеснулась наружу.

– Ты лгал мне, папочка!

– Я не лгал. Я никогда не говорил…

– Нет, говорил! Ты знал, что я считала маму умершей, и не разубеждал меня!

– Элиза! Позволь мне объяснить…

– Нет! Почему я должна верить хоть одному твоему слову? Все это время вы с мамой могли жить вместе, создать для меня дом, и у меня были бы родители, как у всех. Но вы оба для этого слишком эгоистичны!

– Неправда…

– Вы никогда не хотели, чтобы я родилась! Ни один из вас! Мама бросила меня на ступеньках поезда, потому что хотела от меня избавиться.

– Нет, Сахарок! Я так тебя любила, что…

– И ты, папочка, был мне не рад! Все эти годы ты пытался от меня избавиться, говоря, что мне нужно бросить цирк и идти куда глаза глядят. Ну что ж, вы оба получите, что хотели. Больше вы меня не увидите! – Я кинулась бежать и наткнулась на Чарли.

– Вот и ты, Генри! – воскликнул он. – Что ты здесь делаешь, ради всего святого? Пойдем!

Папочка вскочил на ноги.

– Черт возьми! Который час?

– Ты пропустил приветствие. Скоро начнется твой первый номер на лошади. Только посмотри на себя! Ты не в гриме!

Отец действительно был не готов к представлению; парик и красный нос лежали рядом с ним на скамье вместе с полотенцем, которым он обычно стирал грим. Папочка переводил взгляд с Чарли на меня, потом на маму, и я видела, что он не знает, на что решиться.

– Пожалуйста, подмени меня, Чарли! – умолял отец. – Тут такое происходит…

– Ты что, сдурел? Я не умею ездить на лошади, да и никто из клоунов, кроме тебя, этого не умеет. Мы разобьем себе головы! – Он схватил папочкин парик и нос и всунул их ему в руки. – Пойдем!

– Элиза, пожалуйста, подожди меня здесь! – умолял папочка, идя к двери. – Дай мне возможность все объяснить. Обещаю, что вернусь через полтора часа.

Он вышел из купе вместе с Чарли, и они вдвоем побежали к большому шатру.

Я подождала, пока они отойдут достаточно далеко.

– Прощай, мама, – тихо сказала я.

– Нет, Сахарок, подожди! – Она попыталась встать, но ее ноги, как обычно, подкосились. Мать, как всегда, была слишком пьяна, чтобы гнаться за мной.

Я спокойно дошла до женского вагона, собрала все свои вещи и деньги, заработанные в киоске.

И навсегда покинула «Цирк братьев Беннеттов».

Цирковой поезд стоял на сортировочной станции, поэтому мне пришлось пройти почти километр по рельсам, чтобы добраться до пассажирской станции.

Вокзал был большим, просторным зданием. Под потолком было так много места, что там можно было бы разместить одновременно три или четыре трапеции и парочку ходоков на ходулях.

После жизни в тесных вагонах и шатрах я не могла понять, зачем нужно такое огромное здание. Я почувствовала себя очень крошечной! Наверное, такое ощущение испытывает тетя Арахис, живя в мире высокорослых людей.

Станция была довольно оживленным местом. Носильщики загружали и выгружали тачки, полные багажа; солдаты в форме бродили, разыскивая потерявшихся; утомленные семьи толпились на скамьях, держа на руках орущих младенцев.

Окинув все это взглядом, я наконец заметила окошко с надписью: «Касса» и выстроившуюся перед ним очередь.

Мои туфли зацокали по мраморному полу, когда я приблизилась к кассе.

– Когда отходит следующий поезд? – спросила я, когда подошла моя очередь.

Изможденный мужчина в окне выглядел растерянным.

– Следующий поезд куда, мисс?

– Куда угодно! Мне все равно. Я просто хочу сесть на ближайший поезд.

Он впервые посмотрел на меня и пригладил свои усы, как у моржа.

– Послушайте, по виду вы приятная молодая леди. Если вы хотите сбежать из дома, то я уверен, ваша семья…

Слово «семья» жутко меня разозлило.

– У меня нет семьи. Я не ребенок, мне восемнадцать лет. А теперь, пожалуйста, продайте мне билет на ближайший поезд.

После того как у меня появились собственные дети, я поняла, что кассир пытался уберечь меня от ошибки, но в то время казался мне назойливым.

Он не спешил отвечать и поглаживал усы, словно это было домашнее животное.

– Ну что ж, поезд с пятой платформы отправляется через десять минут, – медленно произнес кассир. – Он едет в Мемфис, Луисвилл, Индианаполис и дальше.

Я положила немного денег на прилавок.

– Пожалуйста, дайте мне билет на самое дальнее направление.

Кассир отнюдь не выглядел довольным. Он продолжал смотреть на меня, запоминая, во что я одета и как выгляжу, на тот случай, если мной будет интересоваться полиция.

Но я знала, что папочка не станет меня искать. Цирковой поезд успеет доехать до Арканзаса, а он даже не поймет, что его дочь пропала.

– Вы будете отдавать вещи в багажный вагон, мисс?

– У меня только чемодан, и я возьму его с собой, спасибо.

Я уже решила, что буду смотреть в окно, пока не замечу город, который мне понравится, и тогда сойду с поезда на ближайшей остановке. Возможно, это будет один из тысячи городов, в котором наш цирк гастролировал за прошедшие годы, – городов, в которых я умоляла папочку осесть.

Дом моей мечты находится в тихой местности, где все соседи будут знать меня и, здороваясь, обращаться ко мне по имени.

Как только мне протянули билет, я поспешила на пятую платформу и вошла в вагон.

Затем нашла свое место, поставила чемодан у ног и с радостью обнаружила, что соседнее место свободно.

Через пять минут поезд тронулся и медленно покатил по рельсам. Еще через несколько минут мы достигли сортировочной станции, проехали мимо циркового поезда братьев Беннеттов и вскоре оставили его позади.

Глава 18

Думаю, что в глубине души я всегда знала правду. Мама не умерла, а просто бросила меня, как бросают выводок ненужных котят на обочину. Я не хотела смотреть правде в глаза. Признать то, что я вынуждена была признать, означало приблизиться к главному вопросу: почему мама меня бросила? Что было не так со мной, что заставило ее повернуться ко мне спиной и оставить четырехлетнего ребенка?

Тем длинным днем я сидела, уставившись в окно, и наконец приняла решение навсегда оставить прошлое позади. Я начну новую жизнь и никогда не оглянусь назад. Я убедила себя в том, что я одна из храбрых героинь Бэтси Гибсон. Те девушки часто оставались сиротами и сами вступали во взрослую жизнь, но у меня было преимущество перед ними: я, как говорят, повидала мир, путешествуя с цирком. Меня совсем не пугало путешествие на поезде через всю страну. И кроме того, я не могла испытывать тоску по дому, которого у меня никогда не было, правда? Название города, который я искала, было мне неизвестно, но я не сомневалась, что, увидев его, сразу же узнаю.

Днем я смотрела на мелькавшие мимо города, затем всю ночь проспала – как обычно, меня укачало размеренное движение поезда. Весь следующий день я не отводила взгляда от окна. Ближе к вечеру третьего дня мы наконец начали проезжать мимо деревень, о которых я мечтала годами. Между ними были фермерские угодья, фруктовые сады и загоны с коровами. Я видела деревья, по которым однажды вскарабкаются мои дети, и долины, по которым пройдусь с любимым мужчиной воскресным вечером.

Когда поезд подкатил к Дир Спрингсу, я взяла чемодан и вышла на платформу. Позже я узнала, что пассажирский поезд останавливается здесь только дважды в неделю – по вторникам и четвергам, поэтому в тот день мне повезло.

Маленький городок показался мне идеальным, еще до того как в окне столовой напротив вокзала я увидела надпись: «Требуется помощница».

Не теряя времени, я перешла улицу и направилась прямо туда. Я подошла к Этель Петерсон, которая сидела за кассой, и сказала:

– Из объявления в окне я узнала, что вы ищете помощницу.

Этель была такой же крупной, как и Глория, поэтому я понадеялась, что она будет такой же общительной. Но женщина уставилась на меня весьма подозрительно.

– Это зависит от того, кто ты.

– Меня зовут Элиза Роуз Жерар, мэм, я только что приехала в ваш город и ищу роботу.

– У тебя в Дир Спрингсе родственники?

Вот тут и началась ложь. Я знала, что, если скажу правду о своем цирковом детстве, меня сочтут невоспитанной особой, павшей морально, потому что именно так воспринимали циркачей. Если бы я призналась, что мой отец – клоун, а мать – пьяница, то навсегда бы утратила шанс на респектабельную жизнь, о которой так мечтала. Я решила соврать, и, естественно, начав, остановиться было уже невозможно.

– У меня никого нет, – ответила я жалобным голосом. – Моя мама, папочка и две сестры умерли в прошлом году от эпидемии испанки. Я сама чуть не умерла и решила переехать и начать новую жизнь, потому что дома воспоминания были слишком болезненными. Я бы с удовольствием работала у вас, мэм, если вам по-прежнему требуется помощница.

Я знала, что следует сменить тему разговора, прежде чем женщина начнет расспрашивать, где мой дом. К счастью, было время ужина, и кафе начало заполняться посетителями. Этель было некогда меня расспрашивать.

– Давай проверим, как ты умеешь считать. – Она протянула мне карандаш и один из листов заказа.

Благодаря папочке мне хорошо давалась математика.

– Получается один доллар и тридцать центов, – сказала я, сложив в уме.

Этель открыла кассу и произнесла:

– Предположим, клиент заплатил два доллара. Сколько сдачи ты ему дашь?

Это было просто: я привыкла отсчитывать сдачу, когда продавала сладкую вату и орешки. Я быстро и уверенно назвала необходимую сумму, и Этель была приятно удивлена.

– Ты знаешь, как обслуживать столики?

– Да, мэм, – солгала я. – Конечно.

– Видишь того человека в костюме, сидящего за стойкой? Подойди к нему и прими заказ. Я посмотрю, как ты это делаешь.

Тридцатилетний щегольски одетый мужчина сидел в одиночестве у стойки, барабаня пальцами по столу и изучая меню так пристально, что было ясно: он раздумывает. Он был одет как городской франт – в двубортный клетчатый костюм, но при этом среди просто одетых горожан выглядел нелепо.

Я заметила огромный саквояж с образцами у его ног и догадалась, что он коммивояжер.

«Все это игра», – сказала я себе, взяв из рук Этель блокнот для заказов и направляясь к мужчине. Мне часто говорила об этом тетушка Арахис: «Заставь людей смеяться, даже когда грустишь, развлекай их, даже если твое сердце разрывается. Лопни, но держи фасон!» Я просто сыграю роль официантки.

– Здравствуйте, – начала я, улыбаясь. – Что будете заказывать, сэр?

Моя улыбка пропала зря. Он не поднял головы от меню и даже не заметил, что я не в бело-розовой форме официанток, а в юбке и блузке не первой свежести. Похоже, я вообще его не интересовала.

– Какое сегодня дежурное блюдо? – спросил он, так и не посмотрев на меня.

Я тут же заколебалась, как акробат на трапеции. Я не знала, что такое «дежурное блюдо». Глубоко вдохнув, чтобы прогнать слезы, я снова улыбнулась и заговорила тихо, чтобы Этель не расслышала.

– Послушайте, мистер. Мне ничего неизвестно о сегодняшнем дежурном блюде. Я даже не уверена, что знаю, о чем вы говорите. Я здесь новенькая, и мне очень нужна работа. Та женщина велела мне обслужить вас, и, если я плохо справлюсь, думаю, она меня уволит. Вы не могли бы мне помочь и выбрать что-нибудь попроще? Буду вам очень признательна.

Пока я говорила, мужчина поднял голову, и я надеялась, что Этель не заметила восторженного выражения его лица. Ему потребовалось мгновение, чтобы переварить мои слова, а когда это наконец произошло, он сразу же улыбнулся в ответ.

– Да без проблем, куколка! Я буду ужин номер два: мясо с картофельным пюре. Просто напиши цифру «два» на своем листочке, отнеси к тому окну и прикрепи на один из крючков. Повар быстро выполнит заказ, потому что мясо и картофель уже готовы. А тем временем, – продолжал мужчина, – налей мне кофе из кофейника, который стоит вон там, принеси молочник и бутылку кетчупа.

– Как я могу вас отблагодарить? – спросила я, вернувшись с кофейником.

Мои руки дрожали.

– Ух ты… спокойней, куколка. Наливай медленно, чтобы не пролить. Вот так. Молодец!

Я поставила кофейник на раскаленную подставку, принесла бутылку кетчупа и молочник – так, как и сказал мне мужчина.

– Как вы думаете, ей видно, что я нервничаю?

– Да нет… У тебя такая красивая улыбка, а люди редко улыбаются, когда нервничают. Кстати, меня зовут Гарри Портерфилд, а тебя?

– Элиза Роуз Жерар.

– Очень красивое имя! Под стать твоей улыбке! Хорошо, а теперь, Элиза, повернись, как будто ожидаешь мой заказ, и увидишь, как повар поставит мою тарелку.

Я с равнодушным видом оглянулась через плечо, и оказалось, что как раз вовремя: потный краснолицый повар поставил тарелку на прилавок между стойкой и кухней.

На ней было мясо ломтиками, картофельное пюре, а сверху – зеленый горошек. Я взяла тарелку двумя руками и осторожно отнесла ее своему новому другу.

– Откуда вы знали, что она там появится? – поинтересовалась я, поставив тарелку перед мужчиной.

Он засмеялся.

– Я обедаю здесь всегда, когда приезжаю в Дир Спрингс по делам. Так, не смотри на меня, куколка, идет Этель! Удачи тебе.

Женщина приблизилась ко мне. Ее ноги напоминали слоновьи, но обувь была намного меньше, чем можно было бы ожидать, глядя на такую особу.

– Работа твоя, если хочешь, – пропыхтела Этель. – Можешь начинать завтра с утренней сменой. Будь здесь ровно в пять утра.

Я была так счастлива, что вылетела из столовой, словно на крыльях, затем остановилась на улице, чтобы обозреть свой новый город.

Люди бродили взад-вперед по тротуарам, в спешке заходили и выходили из магазинов, проезжали мимо на повозках и машинах, но все равно Дир Спрингс казался очень спокойным, мирным местом по сравнению с шумным балаганом, в котором я жила прежде.

Завидев скамью перед зданием вокзала, я перешла улицу и села. Я была так счастлива наконец обрести дом, что собиралась провести ночь прямо здесь.

Я сидела на скамье, сияя от счастья, когда улицу перешел Гарри Портерфилд и сел рядом со мной.

– Поздравляю, куколка! Я слышал, Этель дала тебе работу.

– Я очень благодарна вам за помощь, мистер Портерфилд.

– Да ладно, зови меня Гарри. Она бы наняла тебя и без моей помощи! Такое красивое личико очень помогает бизнесу, ты разве не знала?

Я почувствовала, как покраснела.

– Скажи-ка, куколка, ты собираешься просидеть здесь до утра, пока не откроется столовая?

– Возможно, мне так и придется поступить, разве что неподалеку есть недорогой отель.

– Почему ты не сказала мне, что тебе негде остановиться? В Дир Спрингсе нет отелей, но мисс Хансен на Уиллоу-авеню сдает комнаты. Я всегда там останавливаюсь. Пойдем, я покажу тебе.

Мужчина взял в одну руку свой саквояж с образцами и дорожную сумку, в другую – мой чемодан и кивком велел мне следовать за ним.

Мисс Хансен была высокой жилистой женщиной с хмурым взглядом.

– Мне тут не нужны шуры-муры, мистер Портерфилд! – заявила она, завидев нас вдвоем. – Я, конечно, как и всегда, с уважением отношусь к вашему бизнесу, но безобразия не допущу!

– Да о чем вы говорите, мисс Хансен! Вы меня обидели, подумав обо мне такое. Не говоря уже об этой благопристойной девушке.

Мисс Хансен захрапела, как лошадь, на которой скакал мой папочка.

– Хм! Какая благопристойная девушка сопровождает коммивояжера?

– Но я познакомилась с мистером Портерфилдом в столовой несколько минут назад! – воскликнула я в свою защиту. – Я спросила его, не знает ли он, где можно остановиться.

Судя по всему, мой ответ лишь ухудшил положение. Мисс Хансен снова захрапела.

– Какая благопристойная девушка путешествует без сопровождающих?

Они оба уставились на меня, ожидая ответа. Осталось лишь упомянуть о цирке, и, без сомнения, иллюзии развеются, меня выгонят, а следом полетит мой чемодан.

– Я сирота, мэм, – начала я со скорбным выражением лица. – Моя семья умерла во время эпидемии испанки, и с тех пор я жила со своей незамужней теткой. Но после того как несколько недель назад она погибла при пожаре, я просто не смогла выносить болезненные воспоминания и приехала сюда в надежде начать новую жизнь. В столовой я получила работу и приступаю к ней завтра…

– Это правда, мисс Хансен, – подтвердил Гарри. – Я сегодня там ужинал и слышал, как Этель дала этой девушке работу.

Мисс Хансен с неохотой показала мне комнату. Увидев ее, я восторженно воскликнула:

– Ой, как красиво! Комната такая большая!

Всю жизнь я была зажата, как сардина в банке, в крошечном купе отца, а в женском вагоне мое место было вдвое меньше.

Я не могла насмотреться на свободное пространство между кроватью и комодом, комодом и дверью, кроватью и стеной. В комнате стоял даже симпатичный туалетный столик с гофрированной скатертью и большим квадратным зеркалом, и все это мне одной!

Мисс Хансен с любопытством поглядывала на меня, когда я обозревала комнату, словно какой-то дворец.

– Это совсем не большая комната, – заметила она. – У меня есть гораздо больше, для семейных пар.

– Эта комната прекрасна, спасибо вам большое, мисс Хансен.

Домовладелица поселила Гарри в комнате наверху, а меня – рядом с собой. Думаю, мисс Хансен не спала всю ночь, прислушиваясь, не начнутся ли шуры-муры.

Моя кровать была огромной и удобной, но я не сомкнула глаз. Кроме зимних месяцев, я лишь несколько раз спала вне поезда и не могла привыкнуть к тишине. Мне не хватало успокаивающего тарахтения колес и нежного покачивания из стороны в сторону. Я отказывалась оплакивать своих родителей-предателей, но всхлипывала, вспоминая тетю Арахис, Сильвию, Ласло, Гамбрини, Чарли, Зиппи и других членов моей цирковой семьи.

Когда настало время вставать, одеваться и идти на работу, я вытерла слезы и начала первый день своей новой жизни в Дир Спрингсе.

Гарри пришел на завтрак около половины восьмого – как раз вовремя, чтобы внушить мне уверенность.

– У тебя отлично получается, куколка! И в этой форме ты выглядишь на миллион!

– Никогда не думала, что яйцо можно приготовить таким количеством способов! – пожаловалась я. – Кажется, сегодня все, кого я обслуживала, заказали разные блюда.

Я чуть было не продолжила мысль, рассказав, что наш цирковой повар знал лишь рецепт яичницы, но вовремя опомнилась.

– Могу я угостить тебя ужином сегодня вечером? – спросил Гарри, когда я принесла ему счет.

Он был симпатичным молодым человеком, хорошо одевался, но был немного рыхловат по сравнению с мускулистыми акробатами и воздушными гимнастами, среди которых я выросла. Даже цирковые разнорабочие выглядели более подтянутыми, чем бледный светлокожий Гарри.

– Спасибо, Гарри, но я…

– Пожалуйста. Мне известно, что ты не знакома ни с кем в этом городе, и мне не нравится, что ты будешь ужинать в одиночестве.

Наконец я согласилась, в основном потому, что не знала, как отказать.

Мы, конечно же, поужинали в столовой у Этель, потому что это было единственное приличное место в городе. Я сразу поняла, что очень понравилась Гарри. На обратном пути к нашему жилищу он попытался взять меня за руку, но я покачала головой и засунула руки в карманы. Когда мы дошли до крыльца, Гарри попросил посидеть с ним пару минут.

– Завтра я уезжаю, – сказал он, – но через несколько недель вернусь. Я бы хотел снова с тобой встретиться, Элиза.

Я раздумывала, как ответить, наблюдая за кошкой, пробежавшей по улице, и за мальчиком, проехавшим на велосипеде.

– Позвольте мне задать вам вопрос, Гарри, – наконец решилась я. – Вам нравится быть коммивояжером?

– Конечно! Благодаря этой работе я смог путешествовать, увидеть страну, познакомиться с новыми людьми… Я вырос в таком же сонном маленьком городке, как этот, и с нетерпением ждал возможности вырваться оттуда. Моя работа – счастливый шанс. А почему ты спрашиваешь, куколка?

– Потому что все, о чем я мечтала, – это иметь дом, семью и осесть в таком милом маленьком городке, как Дир Спрингс.

– Ты что, шутишь? Да у меня здесь начинается клаустрофобия!

– Тогда, думаю, у нас очень мало общего, не так ли? – Я встала. – Спокойной ночи, Гарри. И спасибо за ужин.

* * *

Самым храбрым моим поступком было приехать в одиночку в Дир Спрингс. Он наглядно демонстрирует, как сильно я хотела такой жизни.

В цирке я научилась играть роль и скрывать правду. Тигр-людоед там оказывался просто киской, снежный человек был на самом деле потрепанным чучелом медведя, а клоуны рисовали себе фальшивые улыбки, поэтому и я все время притворялась.

Мне удавалось справляться с шимпанзе, который дымил как паровоз, и буйные клиенты в столовой меня совсем не беспокоили.

К тому времени как мне исполнилось десять, Ласло уже научил меня жонглировать четырьмя шарами. Поэтому обслуживание полдюжины столиков оказалось совсем несложным. У клоуна Чарли жена сбежала с акробатом, но, несмотря на разбитое сердце, он все равно смешил публику. После того как Карло упал с высоты, нервы Бьянки были расстроены, но выступления продолжались.

Так и я делала над собой усилия: заставила себя сойти с поезда, зайти в столовую, попросить работу и взяться за Сэма Уайатта.

Сэм постоянно приходил в столовую: иногда на завтрак, иногда на ужин, а иногда ел там три раза в день. Он всегда сидел в углу в одиночестве, сгорбленный, окруженный невидимым облаком печали: казалось, если подойти к нему слишком близко, из этого облака прольется дождь.

Он был на три-четыре года старше меня. По его комбинезону, мускулистому сложению и очень загорелой коже я решила, что Сэм – наемный работник на одной из окрестных ферм. Разве что для меня оставалось загадкой, как рабочий с фермы может позволить себе все время есть в столовой.

Сэм был очень хорош собой: когда он приходил, я не могла отвести от него взгляд.

У него было привлекательное лицо, квадратная челюсть свидетельствовала о сильном характере, а таких светлых волос и голубых глаз я прежде не встречала. Я улыбалась ему и старалась быть доброжелательной каждый раз, когда его обслуживала, но Сэм держался на расстоянии и даже ухом не вел.

Он очень редко поднимал голову, а когда это все-таки происходило, никогда не смотрел мне в глаза. Кроме того, Сэм не говорил больше, чем было необходимо, чтобы заказать еду или заплатить по счету. Он вел себя так, словно не хотел, чтобы его заметили. Словно мечтал провалиться сквозь землю и исчезнуть.

– Кто это? – наконец отважилась я спросить официантку по имени Дебби. – Я заметила, что он часто сюда приходит.

Дебби потянула меня в кухню, словно опасаясь, что кто-нибудь услышит, как мы обсуждаем посетителя.

– Это Сэм Уайатт, – прошептала она. – Он ходил в школу здесь, в Дир Спрингсе, вместе с моими старшими братьями. Они говорили, что он немного… странный. Как и все Уайатты.

– Странный? Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты знаешь… такой загадочный. Сэм никогда ни с кем не водился, кроме Мэтью, своего старшего брата.

– У него есть мать или жена, чтобы ему готовить?

– Сэм не женат! – Дебби отреагировала на мои слова так, словно эта мысль ошеломила ее. – Он управляет Садами Уайатта вместе с отцом. Теперь их в семье осталось только двое, с тех пор как умерла мать Сэма. Оба его брата тоже умерли. Я не знаю, кто готовит его отцу, но сам Сэм приходит сюда каждые несколько дней, чтобы поесть как следует.

– Где, ты сказала, он живет?

Дебби удивленно подняла брови.

– Ты не слышала о Садах Уайатта? Это самая большая ферма в округе. Если ты пройдешь пару километров по Спрюс-роуд, ведущей из города, то ни за что ее не пропустишь.

В ближайшее воскресенье у меня был выходной, и я пошла прогуляться по Спрюс-роуд, чтобы выяснить, где живет загадочный Сэм Уайатт.

Дебби была права: было невозможно пропустить огромную надпись на амбаре: «Сады Уайатта. Владельцы: Фрэнк Уайатт и сыновья».

Мне было совершенно наплевать на сады, но когда я увидела окруженный старыми дубами прекрасный дом с широкой верандой и темно-зелеными ставнями, то поняла, что нашла место, о котором мечтала всю жизнь. Я должна здесь жить! Я буду здесь жить! Все, что нужно для этого, – завоевать сердце Сэма Уайатта.

В городе было всего три церкви, и было несложно выяснить, в какую именно ходит Сэм. В следующее воскресенье я пошла за ним после службы. Я решила вести себя с ним как старый друг.

– Привет! Помните меня? Я обслуживаю вас в столовой. Меня зовут Элиза Роуз. А вас?

– Сэм, – пробормотал он, уставившись в землю. – Сэм Уайатт.

– Приятно наконец с вами познакомиться, Сэм.

Я протянула руку, и у него не осталось выбора, кроме как ее пожать. При этом Сэм покраснел и стал такого же цвета, как нос моего папочки, затем извинился и при первой же подвернувшейся возможности поспешно удалился.

Прорваться сквозь воздвигнутые Сэмом стены было самым сложным испытанием в моей жизни. Мне понадобилось на это больше полугода. У меня было чувство, будто я иду по канату, пытаясь удержать равновесие между очень дружелюбным и недостаточно дружелюбным поведением. Я знала, что всего одна ошибка – и я сорвусь в пропасть.

Но я все время представляла себе красивый дом Уайаттов и думала о нем каждый раз, когда Сэм меня отталкивал. Я продолжала очаровывать его: улыбалась, вела себя дружелюбно, постоянно попадалась ему на глаза в церкви. Все это было похоже на приручение дикого зверя: сначала привыкание, затем завоевание доверия и уверенности, и вот – он ест с моих рук.

Когда в одну из пятниц Сэм пришел в столовую на ужин, я собрала мужество в кулак и сделала следующий шаг:

– Сэм, а почему я никогда не видела вас в кинотеатре? – Я нагнулась над столом, чтобы наши взгляды встретились. – Вы туда не ходите?

Он посмотрел на меня. Затем отвернулся.

– Э-м-м, нет.

– Нужно обязательно пойти! Сейчас идет фильм про Тарзана. Уверена, картины с участием Лиллиан Гиш вам обязательно понравятся. Все мужчины от нее в восторге! Я иду сегодня на сеанс в семь тридцать. Почему бы нам там не встретиться? Тогда вы узнаете, как много теряли все это время.

Сэм так долго молчал, что я решила: он откажется, но он в конце концов поднял голову и сказал:

– Хорошо.

Я удивилась, но была очень довольна. Мы встретились на улице перед кинотеатром. В этот раз каждый сам купил себе билет и попкорн. После сеанса Сэм сказал, что фильм ему очень понравился и он с удовольствием сходит в кино еще раз. Это придало мне мужества сделать следующий шаг.

– Сэм, вы не проводите меня домой? Временами мне страшно идти одной в темноте. Здесь недалеко, я живу на Уиллоу-авеню в доме у мисс Хансен.

Он согласился, и мне даже показалось, что Сэм приосанился при мысли, что он будет меня защищать. Я воспользовалась возможностью завести разговор о Садах Уайатта.

– Чем вы занимаетесь, Сэм?

– Управляю садами вместе с отцом.

– Вам нравится?

– Я никогда об этом не думал, – ответил он, пожав плечами. – Это все, что я знаю. Чем еще мне заниматься, кроме фермерства?

Сначала разговор с Сэмом напоминал пустой колодец, в который опускали ведро в надежде на воду. Но так же медленно, как времена года сменяли друг друга, Сэм становился более разговорчивым. Вскоре, сидя в столовой, он наблюдал за мной, вместо того чтобы уставиться в крышку стола.

Затем я заметила, как в церкви он смотрит на меня, а не в свой сборник гимнов. У Сэма был такой зачарованный взгляд, что я чувствовала его спиной. Его глаза были направлены на меня, как два лучика света.

Во время одного из сеансов в кинотеатре я поцеловала его. Рудольф Валентино целовал свою даму, и я повернулась к Сэму, взяла в ладони его свежевыбритое лицо и коснулась его губ. Судя по всему, Сэму это очень понравилось – впредь он уже не ждал от меня первого шага.

Но не только я заметила интерес Сэма к моей персоне.

Однажды, когда мы с Сэмом стояли и разговаривали, на нас обрушился Фрэнк Уайатт, как туча чумы, о которой говорилось в Библии. В одну минуту мы с Сэмом смеялись, а в другую – Фрэнк закрыл нам солнце.

Когда я впервые встретилась с отцом Сэма, он напугал меня до смерти. Он произвел на меня впечатление холодного, бессердечного человека. После того как я с ним познакомилась ближе, мое мнение о нем не изменилось. Фрэнк сразу же учинил мне допрос с пристрастием: кто я, откуда, что делаю в Дир Спрингсе?

Я знала, что никогда не смогу сказать ему правду.

– Моя семья погибла во время эпидемии испанки, мистер Уайатт.

– Вы говорите, ваша фамилия Жерар. Что это за фамилия такая?

– Думаю, французская. Мой отец родился в Новом Орлеане.

– Новый Орлеан?! И чем же там занимался ваш отец?

Я тут же представила папочку – с гримом на лице, в красном парике, с накладным носом и в гигантских туфлях, и мне на глаза навернулись слезы. Я сказала себе, что пла́чу оттого, что испугалась Фрэнка, а не потому, что скучаю по папочке. Сэм увидел мои слезы и воспринял их за слезы скорби.

– Элизе по-прежнему сложно говорить о своей семье, – сказал он отцу. Затем достал платок из кармана, протянул его мне и отвел подальше от Фрэнка. – Прости моего отца, – прошептал он.

– Не думаю, что я ему понравилась.

– Ему никто не нравится, Элиза. Он так ведет себя со всеми.

Я знала, что Фрэнк был не удовлетворен моими ответами, поэтому начала украшать свою лживую историю, придумав респектабельную профессию для папочки, подробности о его образовании, о месте нашего проживания, чтобы быть готовой к следующему допросу.

Я не хотела расставаться с мечтой о том, чтобы жить в прекрасном поместье.

К тому времени Сэм уже ухаживал за мной.

Позже он признался, что я ему очень понравилась, потому что была такой загадочной и необычной и знала так много о мире за пределами их городка.

Сэм мне тоже нравился, но я так и не узнала его как следует. Каждый раз, заглядывая в голубые глаза мужа, я видела печаль и боль. Даже после прожитых вместе лет я так и не выяснила, что за человек мой муж и что стало причиной этой грусти. Во многих отношениях Сэм оставался для меня незнакомцем, а поскольку я через слово лгала о себе, то, думаю, и для него я оставалась незнакомкой.

Мы встречались уже три месяца и вовсю целовались в кинотеатре, и я решила, что пришло время переходить на новый уровень отношений. Но, как и с поцелуем, я знала, что сама должна сделать первый шаг.

– Думаю, я в тебя влюбляюсь, – сказала я, когда мы с Сэмом обнимались, стоя на крыльце мисс Хансен.

Даже в темноте я увидела удивление в его глазах.

– Ты… любишь меня?

– Да, – солгала я. – Почему это тебя так удивляет?

– Ты красивая как картинка, Элиза. Я никогда не думал, что такая красавица меня полюбит.

– А ты… ты тоже меня любишь, Сэм Уайатт?

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я узнала правду еще до того, как он ее озвучил.

– Да, – прошептал Сэм. – Да, больше, чем могу выразить словами.

Я не могу передать чувство вины, охватившее меня после этого признания.

За последние несколько месяцев я задобрила Сэма, приручила, просочилась в его жизнь, и он доверил мне свое сердце.

Наверное, я была единственным человеком, когда-либо говорившим Сэму о любви, и с моей стороны это было притворством. Мне нравился Сэм, я его жалела, но не любила. Затолкав чувство вины как можно глубже, я сказала:

– Знаешь что, Сэм? Я бы сразу же вышла за тебя, если бы ты сделал мне предложение.

Он выглядел ошеломленным.

– Отец никогда не разрешит нам пожениться.

Я коснулась носом его уха.

– Разве ты недостаточно взрослый, чтобы принимать решения самостоятельно?

– Да, но…

– Я не против пожениться тайком. А что сделает твой отец с уже свершившимся фактом?

– Не знаю. – Сэм выпустил меня из объятий, и его руки безвольно упали на колени. Он облокотился о крыльцо. – Я не знаю, – повторил он.

Сэм ужасно боялся отца, это было ясно как божий день. Нужно сделать что-то такое, что заставит его забыть о страхе.

Я дала Сэму пару дней на то, чтобы обдумать эту идею, потому что уже поняла: прежде чем действовать, он любит поразмыслить.

Неделю спустя, когда мы с Сэмом, как всегда, обнимались на крыльце, я повторила свою попытку.

– Я люблю тебя, Сэм, – прошептала я. – Если бы мы были женаты, то могли бы сегодня не прощаться, после того как погаснут огни. Мы бы целовались всю ночь, вот так…

Я обхватила его лицо ладонями и подарила страстный поцелуй. После этого мысли Сэма об отце развеялись как дым.

* * *

Тайный брак со мной был единственным проявлением бунтарства, которое Сэм позволил себе за всю свою жизнь. Первую брачную ночь мы провели в отеле за пределами штата, и думаю, что там Сэм совсем не волновался об отце. Но на следующий день!..

На следующий день, ведя меня домой, Сэм трясся как осиновый лист. Он был крупным мужчиной, не уступал отцу ни ростом, ни силой, но у нас обоих подкашивались ноги, когда на следующее утро мы подходили к дому Уайаттов.

– Где ты был всю ночь? – требовательно спросил Фрэнк.

Если бы взглядом можно было убивать, то шериф наверняка арестовал бы его за двойное убийство.

– Мы с Элизой ездили в другой штат к судье, – ответил, дрожа, Сэм. – Мы поженились.

– Ты женился? На этой бродяжке?

– Я люблю ее.

– Я в этом и не сомневаюсь! – Голос Фрэнка истекал сарказмом. – Не важно. Ты сейчас же пойдешь к Джону Уэйкфилду и немедленно аннулируешь эту глупую ошибку. Я не потерплю эту девчонку в своем доме.

– Нет, – тихо ответил Сэм. – Нет, я не буду аннулировать наш брак. – Он обнял меня за талию и притянул к себе. – Элиза – моя жена, и я люблю ее. Если ты не можешь с этим смириться, ну что ж… тогда мы оба уйдем.

Сэм и Фрэнк уставились друг на друга. Лишь прожив с Фрэнком Уайаттом несколько лет, я поняла, каким храбрым был поступок Сэма. Тем утром, выступив против отца, он рисковал потерять все, что имел, ради меня.

Я даже не поняла, что это был один из немногих случаев, когда Фрэнк уступил сыну. Но это произошло.

– Хорошо, но обещаю, – Фрэнк махал пальцем перед носом у Сэма, – я буду очень аккуратно считать, и, если она родит раньше срока, я выброшу ее и ребенка на обочину, где им самое место!

К счастью, Джимми родился через неделю после нашей годовщины. Если не обращать внимания на ненавидящие взгляды свекра, я была очень довольна браком. У меня был дом, о котором я так мечтала, даже несмотря на то что Фрэнк Уайатт был его неотъемлемой частью.

Впервые войдя в дом Сэма, я уже не хотела жить где-либо еще. Не потому, что там все было новым и современным, наоборот. Обои выцвели, ковер протерся, деревянная лестница скрипела, когда по ней поднимались, но именно это мне и нравилось.

Всю жизнь мне недоставало традиций и постоянства, а тут я видела их в каждой вещи. Я сочиняла истории о людях, живших до меня, истории о домашней обстановке, которую они оставили. Мне не хотелось ничего менять.

Каждую ночь, лежа в объятиях Сэма и слушая вдалеке, за садами, гудок паровоза, я вспоминала одиночество и стремление, которые чувствовала всю жизнь, и раздумывала: смотрят ли люди в поезде на мой дом и желают ли оказаться на моем месте?

В первую зиму после нашей свадьбы я послала тете Арахис письмо на «зимний» адрес цирка в Джорджии.

Дорогая тетя Арахис.

Пишу, чтобы сообщить, что со мной все в порядке и я очень счастлива.

Я вышла замуж за очень хорошего человека и живу в красивом доме. Передайте привет Чарли, семье Гамбрини и всем остальным.

С любовью,

Элиза

Обратный адрес я не указала, а письмо отправила из города за пятнадцать километров от Дир Спрингса, куда ездила к врачу. Я узнала, что беременна, и по неведомой причине Фрэнк Уайатт запретил мне обращаться к местному врачу – доктору Гилберту.

Когда я сообщила мужу, что вскоре он станет отцом, Сэм выглядел насмерть перепуганным.

– Что случилось, Сэм? Ты не хочешь детей? – спросила я.

– Нет… я не знаю… Думаю, мне это просто не приходило в голову… Нет.

– Почему нет? Чего ты боишься?

Он не ответил. Боль в его глазах была такой острой, что я начала за него переживать. Мне бы очень хотелось любить его так же сильно, как он любил меня. Может быть, мне удастся забрать боль, которую он так долго держал в себе.

Среди ночи Сэм вышел из нашей спальни, и его очень долго не было.

Когда я была беременна, он был очень нежен со мной, словно думал, что может навредить ребенку, если будет обнимать меня слишком крепко.

Когда пришло время рожать, Фрэнк заставил Сэма посреди ночи поехать в соседний город за доктором.

Все это время я думала о маме и о том, как она бросила меня, и поняла, что я, так же как и муж, боюсь рождения этого ребенка.

Когда доктор наконец положил Джимми мне на руки, я заплакала, преисполненная бесконечной любовью к ребенку. Но при этом я содрогалась от страха при мысли о том, что могу навредить малышу, обмануть его, даже бросить, как мама бросила меня. Очень страшно любить кого-то так сильно.

– Что случилось? – спросил Сэм, увидев, как я пла́чу над новорожденным.

– Думаю, мне тоже страшно, – призналась я. – Быть мамой сложно, я ведь выросла одна.

Сэм сел рядом со мной на кровать. На его лице застыло озадаченное выражение.

– Но ты же говорила, что вся твоя семья умерла во время эпидемии испанки?

Он поймал меня на лжи! Я запаниковала.

– Э-м-м, нет… это я говорила о своей мачехе, – быстро нашлась я. – Она никогда не была мне настоящей матерью. – Нужно было сменить тему, поэтому я подняла Джимми и быстро протянула его Сэму, прежде чем он успел запротестовать. – Вот… подержи малыша.

Джимми захныкал, но потом успокоился на сильных руках отца. Малыш не спал и смотрел на Сэма, словно стараясь запомнить его лицо.

Глаза мужа наполнились слезами.

– О боже, о боже… – прошептал он. – Он такой маленький, я не знаю, как стать ему хорошим отцом. Я боюсь…

К тому времени я прожила в одном доме с Фрэнком уже достаточно долго, чтобы понять страхи мужа. И тогда мне на ум пришел совет, который когда-то дала моему отцу тетушка Арахис.

– Не бойся, Сэм, – сказала я мужу. – Просто стань таким отцом, какого ты сам всегда мечтал иметь. Если ты хотел, чтобы твой отец укладывал тебя спать, укладывай малыша Джимми. Если ты хотел, чтобы отец водил тебя на рыбалку, води сына на рыбалку. Вот и все.

– Правда? – прошептал Сэм.

– Да, в этом весь секрет.

Сэм любил наших детей всем сердцем. Он никогда не говорил о своей любви вслух, возможно, потому что не слышал этих слов от собственного отца и просто не знал, как выразить свои чувства, но я видела, как сильно он любит детей.

Если он терял терпение с одним из них, то просто тихонько выходил, чтобы при детях не выйти из себя, и я восхищалась мужем за это. Никогда в гневе Сэм не коснулся детей даже пальцем.

Когда родилась Бекки Джин, Сэм стоял, уставившись на ребенка, и по его щекам катились слезы.

– Девочка, прекрасная девочка, – бормотал он. – Она не похожа на ребенка, Элиза. Это настоящий ангел!

Я чувствовала такую же любовь и страх, как и Сэм. По ночам я заходила в детскую и наблюдала, как малыши спят, восхищаясь тем, что они часть меня. Меня ужасало осознание того, что дети нуждаются во мне, зависят от меня. Я так боялась их разочаровать, подвести. Иногда я вспоминала, как отец смотрел на меня со страхом в глазах, и теперь думала, что, наверное, он чувствовал то же самое.

Однажды я приблизилась к тому, чтобы открыть Сэму тайну своего прошлого.

Джимми исполнилось четыре годика, Люку было два, и я узнала, что в город приезжает цирк.

Я с таким нетерпением ждала этого события! Мне казалось, что если мы с Сэмом пойдем на представление, сядем рядом на скамье и посмотрим шоу вместе с мальчиками, то станем походить на те семьи, которым я так завидовала.

Я хотела подождать, пока мы с мужем не ляжем спать, а затем сказать ему, что, если мы пойдем на представление, для меня это станет лучшим подарком.

Но прежде чем у меня появилась возможность во всем признаться Сэму, произошло одно событие. Через Дир Спрингс проходил мужчина и постучал к нам в дверь как раз во время обеда.

– Добрый день, друзья! Я работаю в цирке братьев Джентри, и мы будем давать представления весь следующий месяц. Я хотел предложить бесплатные билеты для всей семьи, если вы разрешите наклеить афишу на вашем амбаре.

Фрэнк впал в неописуемую ярость, крича о том, что циркачи разгуливают почти без одежды, ведут аморальный образ жизни и как это постыдно для настоящего христианина – даже задумываться о посещении цирка.

Он орал так громко, что Люк заплакал. Я наблюдала за тем, как свекор вывел бедного мужчину из дому, и знала, что никогда не смогу даже словом обмолвиться о своем цирковом детстве.

И пока жив дед, мои дети не смогут пойти на представление.

* * *

Мой муж работал всю жизнь, чтобы угодить отцу. Это была совершенно невыполнимая задача: Фрэнку Уайатту невозможно было угодить. Сэм никогда не чувствовал отцовской любви или одобрения, даже на смертном одре.

Он не должен был заболеть.

Все началось с маленького пореза на ноге. Гвоздь прорезал ботинок и вонзился в стопу. Нога болела, но Сэм продолжал работать, хромая к амбару, чтобы убрать навоз или подоить коров.

– Думаю, мне нужна новая пара обуви, – сказал он мне той ночью, показывая разрез на подошве башмака.

Я обработала рану у него на ноге, и никто из нас не придал ей никакого значения.

Был сентябрь – очень напряженное время в садах. Сэм все продолжал хромать, надев старые башмаки, потому что у него не было времени съездить в Дир Спрингс за новыми.

Через несколько дней мой муж проснулся, почувствовав, что температура его тела немного повысилась. Он жаловался, что у него дерет горло, тяжело разомкнуть челюсти и ломит все тело. Мы подумали, что у него грипп. Я знала, что Сэму плохо, но он все равно заставил себя работать целый день, потому что этого от него ждал отец. Моему мужу становилось все хуже и хуже.

Однажды ночью меня разбудили стоны Сэма. У него была не очень высокая температура, но он так сильно потел, что все простыни были мокрыми насквозь. Его сердце учащенно билось.

– Сэм, что случилось? Что у тебя болит?

Он не мог ответить. Мышцы челюсти и шеи сжались в таком невероятном спазме, что выражение его лица исказилось.

Я вскочила с кровати и начала одеваться.

– Я иду за доктором.

– Нет… – простонал Сэм.

– Почему нет? Я боюсь! А что, если… – Меня ужасала мысль о столбняке, но я не хотела произносить это слово вслух, боясь расстроить мужа. – Послушай, если я пойду за доктором Гилбертом в Дир Спрингс, то вернусь через полчаса.

– Отец… не разрешит… – наконец удалось выговорить Сэму.

Я не знала, что делать. Все мои инстинкты велели мне как можно скорее идти за помощью, но каждый раз, когда я упоминала о докторе, казалось, это огорчает Сэма еще сильнее.

К утру ему не стало лучше. Как только я услышала, что свекор встал и возится внизу, я побежала, чтобы с ним поговорить.

– Где мой завтрак? – требовательно спросил Фрэнк. – И где Сэм?

– Он не может встать с кровати. – Мой голос срывался от страха. – Он очень болен, и ему срочно нужен доктор!

– Болен?! Нужно подоить коров. И он срочно нужен мне в саду! – Свекор посмотрел на меня с таким видом, как будто именно я была виновата в болезни Сэма.

– Он не может работать! Идите наверх и посмотрите сами!

Фрэнк с отвращением крякнул, вероятно решив, что я просто глупая истеричка, затем отвернулся.

– Сэм – крепкий парень! Через пару дней он поправится.

– Ему очень плохо! – закричала я. – Идите и посмотрите на него! Вы должны послать за врачом!

Глаза Фрэнка запылали гневом. Он развернулся и помахал пальцем у меня перед носом.

– Не смей указывать мне, что делать!

И свекор вышел, со всей силы захлопнув за собой дверь.

Мне нужно было заняться домашними делами и приготовить еду, затем уделить время детям. Когда я наконец зашла к мужу, то увидела, что ему стало хуже.

Мышечные спазмы перешли от лица вниз к животу, ногам и спине. Они были настолько сильными и болезненными, что он весь извивался. Сэм был в сознании и мучился от боли.

Я высматривала свекра весь день, собираясь сразу же с ним поговорить, но он провел весь день в садах и не возвращался до ужина. Я бы давно собрала детей и поехала за помощью, но лошади были у Фрэнка, а водить грузовик я еще не умела.

Я подождала, пока Фрэнк прочитает молитву за ужином, а затем так спокойно, как только могла, произнесла:

– Сэму нужен доктор. Думаю, у него столбняк.

Фрэнк потянулся за пюре, даже не взглянув на меня.

– Я так понимаю, ты теперь медицинский эксперт?

– Нет, не нужно быть экспертом, чтобы увидеть, как он болен.

Я обещала себе, что не запла́чу, но не сдержалась.

– Пожалуйста, мистер Уайатт, он очень мучается! Я не могу смотреть на Сэма, когда ему так больно.

Фрэнк продолжал молча есть.

– Пожалуйста! – умоляла я. – Пожалуйста, позвольте мне поехать в город и привезти доктора!

Он поднял голову и повысил голос:

– Ты не прикоснешься ни к моему грузовику, ни к моим лошадям. Моему сыну не нужен доктор!

Тогда я поняла, как поступить.

Уложив детей спать, я тихо вышла из дома и побежала в Дир Спрингс.

Я была в таком смятении, дрожала с головы до ног от изнеможения, гнева, страха, что мне понадобилось несколько минут, чтобы убедить доктора Гилберта в том, что помощь нужна не мне.

– Нет, пожалуйста, доктор Гилберт, помощь необходима Сэму, моему мужу, а не мне.

– Сэму Уайатту?

– Да, думаю, что у него столбняк. Мне кажется, он умирает. Пожалуйста, пойдемте со мной!

Врач попросил меня описать симптомы, и по угрюмому выражению его лица я поняла, что мне действительно есть о чем беспокоиться.

Мистер Гилберт открыл шкаф, начал собирать все необходимое и складывать в медицинский саквояж, продолжая меня расспрашивать.

– Фрэнк Уайатт знает, что вы здесь? – спросил он, закончив сборы.

– Нет. Он отказался обращаться за помощью. Мне пришлось идти сюда пешком. Мой свекор даже не поднялся к нам в спальню, чтобы посмотреть, как себя чувствует его сын.

Доктор Гилберт покачал головой. Его сжатые губы и молнии в глазах сказали мне о том, что он в ярости.

– Вы знаете… Фрэнк может не пустить меня в дом.

– Нужно попытаться, доктор Гилберт. Пожалуйста! Не дайте Сэму умереть. – Я была уже на грани истерики.

Он взял меня за плечи. Твердость его рук успокоила меня.

– Я сделаю все, что смогу, миссис Уайатт. Думаю, прежде чем мы отправимся в путь, вам нужно выпить глоток бренди.

– Со мной все будет в порядке. Пожалуйста, поторопитесь!

На машине доктора Гилберта мы преодолели путь гораздо быстрее. Я убедила доктора остановить автомобиль на дороге, чтобы свекор не услышал нас, и мы подошли к дому в темноте.

Спальня Фрэнка находилась сразу за кухней, поэтому я провела доктора не через заднюю дверь, ведущую в кухню, а через парадную. Мы торопливо поспешили вверх по лестнице.

Сэм выглядел еще хуже, чем прежде. Когда мы вошли в комнату, он повернулся и я увидела панику в его глазах. Затем у него жутко заболела спина и он закричал, морщясь от боли:

– Помогите мне!

Доктор Гилберт осторожно осмотрел моего мужа, но даже малейшее прикосновение вызывало болезненные спазмы мышц. Я стояла возле кровати, заламывая руки, и чуть не подпрыгнула, услышав за спиной голос Фрэнка.

– Что это ты делаешь в моем доме, Гилберт?

Доктор медленно повернулся.

– Лечу вашего сына…

– Нет, не лечишь! Ты здесь не нужен! Убирайся прочь!

– Фрэнк, у твоего сына тетаническое сокращение мышц. Ему очень плохо, – ответил спокойно доктор Гилберт. – Я сейчас сделаю ему укол антитоксина и…

Его слова прервал мой крик. У Сэма начались конвульсии. Он задыхался, а его кожа приобрела серовато-голубой оттенок.

– У него начался судорожный припадок, – сказал доктор Гилберт, – и поэтому доступ кислорода затруднен.

Он взял Сэма за плечи и стал удерживать в горизонтальном положении.

Я никогда в жизни не была так испугана и не чувствовала себя настолько беспомощной.

Когда конвульсии прекратились, доктор быстро приготовил шприц.

– Сэм, я сейчас сделаю тебе укол антитоксина, а затем еще один, который поможет твоим мышцам расслабиться.

Я оглянулась, опасаясь, что Фрэнк попытается его остановить, но свекор уже вышел из комнаты.

В ту ночь доктор Гилберт сделал все, что мог, для Сэма. Он даже показал мне, как готовить примочку и прикладывать ее к порезу на ноге. Но когда ему пришло время уходить, по тому, как крепко он взял меня за плечи, чтобы успокоить, я поняла: доктор Гилберт волнуется о Сэме так же, как и я.

– Я должен быть честен с вами, миссис Уайатт, и сообщить, что ваш муж очень болен. Укол антитоксина эффективен, когда его делают сразу после появления первых симптомов, но… – Он вздохнул, взял в руки саквояж. – Завтра утром я первым делом зайду к вам.

Болезнь мужа зашла слишком далеко, и укол не помог. Сэму уже ничто не могло помочь. Он умер страшной, болезненной смертью, конвульсии были настолько частыми, что он не смог дышать. Но мой муж не терял сознания и понимал все, что с ним происходило. Последними словами, которые он услышал от меня, было: «Я люблю тебя, Сэм».

В день смерти мужа я была в таком смятении, что не побоялась наброситься на свекра в присутствии детей.

– Это все ваша вина! – кричала я. – Сэм умер, потому что вы вовремя не послали за помощью. Вы убили собственного сына! Если бы вы послали за врачом раньше, Сэму укололи бы антитоксин и он остался бы жив.

Фрэнк никак не отреагировал на этот всплеск эмоций. Он смотрел на меня отрешенным взглядом, и я задумалась: слышал ли он вообще мои слова.

Злой манипулятор Фрэнк Уайатт, который жил с нами все эти годы, умер вместе со своим сыном, и в доме остался сломленный, ожесточенный старик.

Зачем он возводил свою империю, если у него не осталось сына, который все унаследует? Но тем не менее я не чувствовала к свекру ни капли жалости. Он получил то, что заслужил.

До смерти Сэма Фрэнк едва замечал внуков. Я всегда думала, что он ненавидел их, потому что ненавидел меня. Но, стоя возле могил жены и двух сыновей, Фрэнк медленно поднял глаза и увидел, как Джимми и Люк цепляются за мой подол. Заметил, как детские личики побледнели от горя. Он посмотрел на внуков, впервые по-настоящему увидев их, и, думаю, впервые понял, что они – это все, что у него осталось.

– О господи… – прошептал он.

После смерти сына Фрэнк изменился. Он не стал добрее и уж точно не начал теплее, с большей любовью относиться к детям или ко мне. Но он был сломлен горем, и мы оба это знали. Мы жили как два незнакомца в пансионе – редко разговаривали, встречались только во время еды.

Затем одним холодным ноябрьским днем Джимми нашел деда на полу амбара. Услышав крики сына, я поспешила на улицу, но в то мгновение, когда увидела пустые глаза свекра, поняла, что он мертв. Мне было его нисколько не жаль. Наоборот, я поймала себя на мысли, что надеюсь, он страдал сильнее, чем его сын перед смертью.

Я уже собиралась уйти, когда заметила, что руки Фрэнка пусты. Он лежал, раскинув руки ладонями кверху, и в них ничего не было. Он все держал в своих руках, контролировал и манипулировал этими руками всю жизнь, а теперь они пусты. Сады Фрэнка Уайатта и все, ради чего он так тяжело трудился, достанутся кому-то другому.

Часть IX

Сады Уайатта

Впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся.

Бытие [8: 22]

Зима 1931–1932 гг.

Глава 19

Светало. Мы с тетей Батти сидели в кухне. Нужно было доить коров, кормить лошадей, готовить завтрак и собирать детей в школу. Но я была настолько измучена, что не могла пошевелиться.

Рассказав историю своей жизни, я почувствовала пустоту, меня словно выжали насухо.

Меня оставила мама, затем муж, а теперь и Гейб. Что со мной не так? Почему все уходят от меня, даже не обернувшись?

– Тебе очень повезло, что у тебя такие любящие родители, – тихо заметила тетя Батти.

– Что с вами? Вы что, совсем меня не слушали? Отец ни разу не сказал, что любит меня. А мама повторяла это через слово и бросила меня.

– Ты не замечаешь очевидного, лапочка. Твой отец доказывал тебе свою любовь сотней разных способов.

– Какими же? Назовите хотя бы один!

– Он подсказывал тебе, как выбрать жизненный путь, вырастил тебя по библейским заповедям, водил в церковь. Твой отец позаботился, чтобы ты не стала циркачкой, а превратилась в мягкую, любящую женщину, как и хотел Господь. Кроме того, отец отпустил тебя, когда пришло время. Он сделал все, что должен сделать хороший родитель. Поэтому ты сама такая прекрасная мать. Ты научилась любить у отца!

– Но он лгал мне о маме!

– Ты уверена, что именно так все было на самом деле? – мягко спросила тетя.

Подумав об этом, я вынуждена была признать, что папочка никогда не говорил мне прямо, что мама умерла.

Я медленно встала и подошла к плите, чтобы подбросить еще дров.

– Ну что ж, я уверена, что мать меня бросила, – ответила я, закрыв заслонку.

Тетя Батти тоже встала, открыла кухонный шкаф и начала накрывать стол к завтраку, одновременно поддерживая разговор.

– Мне кажется, твоя мама знала, что не в состоянии заботиться о тебе, и любила тебя так сильно, что смогла передать человеку, который мог о тебе позаботиться. Моя сестра тоже пожертвовала собственным счастьем ради ребенка. Ты же знаешь о силе материнской любви, правда, Элиза? Только посмотри, как тяжело ты трудишься, чтобы управлять имением и обеспечить детям пропитание. Твоя мать не бросила тебя, лапочка. Она принесла наивысшую жертву из всех, какие может принести мать.

Я наблюдала, как тетя Батти расставляет посуду на столе, и заметила, что она поставила на одну тарелку больше. Тут женщина опомнилась и убрала тарелку с того места, где раньше сидел Гейб.

– Гейб бросил меня! – простонала я, стараясь не заплакать.

– Да, сейчас все выглядит именно так. Но Гейб любил всех нас. Возможно, у него была на это причина. Вдруг он тоже пожертвовал чем-то ради любимых людей?

– Хм… очень в этом сомневаюсь! Судя по словам шерифа Фостера, Гейб лишь пытался спасти собственную шкуру и избежать ареста.

Тетя Батти не ответила. Возле каждой тарелки она положила приборы, налила детям молока, а я тем временем достала сковородку, чтобы приготовить яичницу. Когда я поняла, что, как и тетя, обсчиталась, разбив в миску столько яиц, чтобы хватило и Гейбу, то горько заплакала.

– Что мне без него делать? – спросила я.

Тетя Батти обняла меня.

– Ты привыкла полагаться на его помощь, – нежно сказала она, – а нужно полагаться на Господа. Он все знает о том, что ты чувствуешь. Иисус мучился от боли и оттого, что его бросили, когда висел на кресте ради нас. Он закричал тогда: «Господь, почему Ты покинул меня?» Он принес жертву, сказав своим детям: «Я никогда не брошу вас!» Когда ничего не будет, Элиза, останется Бог.

Тетя подвела меня к стулу, усадила и взялась за приготовление яичницы.

– Господь знал, когда Гейбу пора уходить, – продолжила она. – Знал, когда должен уйти Уолтер. Господь сделал так, чтобы мы обе обратились к Нему за силой, которую Он хотел в нас воспитать. Оглянись на свою жизнь, лапочка, и подумай о приобретенном опыте – о хорошем и о плохом. И увидишь: твой опыт сделал тебя именно таким человеком, каким ты стала. Прими этот опыт как хлеб насущный и поблагодари за него. А затем будь той, кем тебя создал Бог. Живи в доме, который тебе дали, используй волю и решительность, чтобы управлять имением! И кстати, жонглерское мастерство тебе тоже пригодится!

Тетя Батти улыбнулась и попыталась жонглировать яичной скорлупой. Я засмеялась: все упало на пол. Женщина подхватила мой смех.

– Научишь меня жонглировать, хорошо, лапочка? – спросила она.

– Конечно, тетя Батти.

Затем она быстро перемешала яйца на сковороде, достала хлеб и начала нареза́ть его для тостов.

– Послушай, – продолжила тетя Батти, – жизненные трудности, через которые ты прошла, – это не наказание Божье. Он использует эти ситуации, чтобы приблизить тебя к Себе. Как, например, болезнь твоей мамы. Конечно, это ужасная трагедия, но она заставила тебя сблизиться с отцом.

Я вытерла глаза и встала, чтобы помочь тете.

– В последнее время я нечасто задумывалась о Боге, – призналась я. – То, как свекор говорил о Боге, не пробуждало во мне желания узнать о Нем больше.

– Это потому, что Фрэнк читал Библию и ходил в церковь, но на самом деле не знал Бога. Он просто был религиозным. Элиза, хорошо, что ты знаешь Библию и что твой отец водил тебя в церковь, но ты должна узнать Бога.

– И как это сделать?

– Попроси Его о помощи в тот момент, когда сильно нуждаешься. Поговори с Ним, как говорила с тетей Арахис или Гейбом. Ты должна научиться доверять Богу и быть уверенной в том, что тебя поймают, если ты упадешь, как акробаты в вашем цирке доверяли друг другу. Да, Бог велик и силен, но Он никогда не раздавит тебя. Все, что происходит в нашей жизни, идеально, даже если сначала так не кажется. Твои друзья, которые были не похожи на остальных, научили тебя этому.

– Я так по ним скучаю! Они были моей семьей, а я не могла говорить о них десять лет.

– Ты и по Гейбу будешь скучать, – сказала тетя, положив руку мне на плечо. – Мы все будем по нему скучать. Но даже если бы Гейб был все еще здесь, он не смог бы помочь тебе во всем. Иногда может помочь только Бог. Да, Гейб трудился в садах, но только Бог заставляет яблоки расти.

Чуть позже я прогулялась по саду. Я знала, что пришло время поговорить с Богом. Я извинилась за все, рассказала Ему о своих страхах и попросила помочь мне управлять поместьем. Когда я открыла глаза и оглянулась, то поняла, что тетя Батти была права: Бог действительно здесь, рядом со мной. Ветви деревьев – руки Его, они тянутся ко мне, и на каждой висит дар – яблоко.

* * *

Однажды холодным осенним днем пришло время собирать яблоки. Начали прибывать первые сборщики урожая. Сначала я нервничала, думая о том, как сама смогу собрать весь урожай, но затем вспомнила о том, как ловко братья Беннетты управляли цирком. Я поняла, что в цирке никто не пытался руководить всем в одиночку, все работали сообща, слаженно, как настоящая команда, и каждый делал именно то, что у него лучше всего получалось.

Некоторые сборщики работали в садах уже многие годы и наверняка знали о предстоящей работе куда больше, чем я. Поэтому самым опытным из них я платила чуть больше. И они стали бригадирами.

Они заботились обо всем, о чем я забыла, и уберегли меня от множества ошибок.

Когда пришло время продавать яблоки оптовикам, я вспомнила о зазывале на шоу, который кричал всем: «Быстрей, быстрей! Не упустите свой шанс!» И тогда я поняла, что напористые, говорливые оптовики просто играют роль. Больше я их не боялась.

Тетя Арахис, Глория (самая большая женщина), альбинос Альберто – все они смотрели на толпу, сохраняя внутреннюю силу и достоинство, зная, что они ничуть не хуже. Поэтому и я стояла, высоко держа голову, пока меня со всех сторон оглядывали оптовики, удивляясь тому, что женщина продает яблоки.

Я получила цену, которую хотела, и заработала достаточно, чтобы заплатить работникам, купить на зиму угля и всего остального. Больше денег не осталось, но, слава богу, у нас всего было достаточно.

Продав яблоки, я проглотила гордость и пошла к Алвину Гриру и другим соседям за помощью. Нужно было собрать зерно и забить свиней. Я позволила соседям взять напрокат роскошное оборудование Фрэнка и попросила совета, как лучше вести дела.

Последние годы Фрэнк Уайатт жил и работал один. И умер в одиночестве. Я пообещала себе, что никогда не буду походить на него.

Во время сбора урожая тетя Батти работала со мной рука об руку, как стойкий солдат. Мы с детьми так ее полюбили, что умоляли остаться с нами и стать нашей бабушкой, раз уж она больше не пишет книг.

Папочке никогда не удавалось сказать мне, как он меня любит, но, помня о том, как я мечтала услышать эти слова, я начала чаще говорить детям и тете Батти о том, как их люблю.

Со временем боль утраты после исчезновения Гейба начала проходить, как прошла и скорбь после смерти мужа.

Но каждый раз, когда я заходила в мастерскую, где спал Гейб, меня все равно охватывало чувство пустоты. Как, впрочем, и когда я видела Миртл и ее теленка или наблюдала за тем, как сыновья качают свою сестру на качелях.

Теперь я думала о Гейбе пару раз в день, а не пару раз в час, и поэтому знала, что моя тоска постепенно проходит. Возможно, однажды я уже не буду думать о нем.

Накануне Дня благодарения я получила странное письмо, посланное Армией США и отправленное из Вашингтона. Оно было адресовано Фрэнку Уайатту, но я тут же вскрыла конверт и пробежала письмо глазами.

В нем сообщалось, что правительство приносит Фрэнку соболезнования, но его сын Мэтью Уайатт погиб на войне во время Сен-Миельской операции. В последнее время была получена новая информация, которая свидетельствует о допущенной ошибке. Теперь у армии есть доказательства, что Мэтью Уайатта приняли за другого человека и под чужим именем похоронили во Франции.

Армия приносила извинения за ошибку и недобрые вести.

Я вознесла тихую молитву и показала письмо тете Батти, хоть и знала, как она любила Мэтью и как тяжело воспримет эти новости.

Она посмотрела на меня: в ее глазах застыли слезы.

Затем женщина сказала:

– Думаю, лапочка, нужно показать это письмо Джону Уэйкфилду прямо сейчас. Уверена – это ответ на твои молитвы.

В тот же день я поехала в город, и по пути мне вдруг показалось, что Гейб имеет отношение к этому новому витку событий. Однако я быстро отказалась от этой мысли, как, впрочем, и от любой иной, так или иначе связанной с ним. Чем меньше я буду думать о Гейбе, тем мне же лучше.

Я обнаружила поверенного за столом в его, как обычно, захламленной конторе.

– Вы давно не выглядели такой счастливой, миссис Уайатт, – сказал он, приветствуя меня. – У вас хорошие новости?

– Да, наверное… в какой-то степени.

Я протянула ему письмо и присела, ожидая, пока он прочтет.

Закончив, мужчина снял очки и покачал головой.

– Очень жаль. Часто в моей работе плохие новости дают начало чему-то хорошему. В данном случае так и есть. Бедный Мэтью…

– Знаю. Тетя Батти мне так много о нем рассказывала, что мне казалось, я с ним знакома, хотя мы никогда не встречались.

– Семья вашего мужа пережила столько трагедий, миссис Уайатт. Будем надеяться, что все уже позади. – Его унылое, вытянутое, как морда гончей, лицо осветилось радостью. – Теперь, когда у нас есть это письмо, я наконец могу передать наследство Фрэнка Уайатта. Поместье – ваше, Элиза! Безо всяких проволочек!

Я вскочила с кресла и крепко обняла старика.

* * *

– Я нашла новогоднюю елку! – провозгласила тетя Батти за несколько дней до Рождества.

В последнее время она прогуливалась по заснеженному лесу возле пруда Уолдена в поисках подходящего дерева.

– Впятером мы сможем донести ее до дома, поэтому все одевайтесь теплее! И, Люк… Нам придется взять твои санки!

– Может, Жмурка потянет сани? – спросила Бекки. – Совсем как северный олень!

Засмеялись все, кроме Жмурки.

Намело пятнадцать сантиметров снега, поэтому дети вскарабкались в санки Люка и съехали вниз с холма, восторженно визжа.

Затем они стояли возле замерзшего пруда, ожидая нас.

– Как красив лес зимой! – воскликнула я, войдя в чащу.

Выпавший снег был свежим, чистым, белоснежно-белым и блестел на солнце, как стразы на цирковом костюме.

Жмурка нашел чей-то след и убежал в кусты, уткнув нос в землю.

– Надеюсь, на этот раз он не скунса выслеживает, – произнесла тетя Батти.

Я невольно вспомнила Гейба и почувствовала прилив грусти.

– Эй, смотрите! Чьи это следы? – спросил Люк, присев на корточки у тропинки.

– У меня дома есть книга с иллюстрациями следов разных зверей, – сказала тетя Батти. – Вы, мальчики, запомните их, и, возвратившись домой, найдете в книге описание.

– Вы говорите прямо как школьная учительница! – поддела я тетю. – А утверждали, что никогда ею не станете!

– Да уж, кто бы мог подумать! – засмеялась тетя Батти, качая головой.

Мы прошли еще немного вглубь леса, и внезапно Джимми остановился.

– Ух ты! Это похоже на следы человека!

Мы все подошли посмотреть. Джимми был прав: вереница следов вела в кусты, куда побежал Жмурка. Следы были слишком большие и не походили на следы ног тети Батти. Я услышала вдалеке собачий лай.

– Наверное, очередной бродяга, – решила я, – собирает хворост и ищет, где бы разбить лагерь. – Затем я быстро переменила тему, пока кто-нибудь не заговорил о Гейбе. – Смотрите, какая хорошая поляна! Следующим летом мы обязательно должны прийти сюда на пикник. Далеко еще до этого вашего дерева, тетя Батти?

Тропинка сужалась, и Люку становилось сложнее тянуть сани.

– Вот наша елочка! – указала женщина. – Как думаете, мальчики, сможете ее срубить?

Сыновья, сменяя друг друга, рубили ель. К тому времени как мы связали ее, погрузили, всю в снегу, на сани и дотянули домой, мы все перепачкались смолой и насквозь промокли. Тетя Батти приготовила теплого яблочного сидра, чтобы согреться.

Мы установили ель в гостиной и вечером после ужина украшали ее, доставая игрушки из коробки, которую я нашла на чердаке.

– Эти украшения принадлежали Лидии, вашей бабушке, – сообщила тетя Батти детям, пока они разворачивали блестящие шары. – Ваша бабушка была красивой женщиной и любила красивые вещи.

Тетя Батти села на диван и стала есть попкорн. Каждый раз, когда попкорн падал на пол, пес тут же подбирал его.

– Ой, смотрите, ангел! – воскликнула я, вытянув фигурку из коробки. – Думаю, его нужно использовать вместо верхушки, правда? Бекки, иди сюда, я тебя подсажу.

– У нас был настоящий ангел, правда? Он жил с нами и помогал нам, – сказала малышка, когда я ее подняла.

Я вспомнила вечер, когда дочка кольнула Гейба вилкой, чтобы убедиться, что он настоящий, и улыбнулась, хотя мне хотелось заплакать.

– Конечно, правда. Как говорит тетя Батти, Бог посылает нам помощников, чтобы мы чувствовали его заботу.

Когда мы закончили наряжать елку, дети собрались вокруг тети Батти и она прочла им рождественскую историю из Библии. Я села в свое кресло-качалку, и разжиревшая Королева Эстер сразу же прыгнула ко мне на колени.

Я посмотрела на свою прекрасную сумасбродную семью. Я всегда считала, что семья должна быть идеальной, с красивыми мамой и папой, очаровательными детьми, одетыми с иголочки. Семья не может состоять из курящего шимпанзе, клоуна вместо папочки и карлицы вместо мамочки. Но сейчас, глядя на трех оборванцев, давно выросших из своей одежды, смешную старую тетю Батти со слегка странным поведением, одноглазую собаку, двух разжиревших кошек с перчатками вместо котят, я удостоверилась в том, что папочка и тетя Арахис были моей настоящей семьей, как, впрочем, и эта, и я всех их очень люблю.

Сады Уайатта не были моим домом. Дом там, где семья, где живут люди, которые любят тебя и которых любишь ты.

И даже если завтра я все потеряю, все равно я невероятно богата.

От всех этих мыслей мне на глаза навернулись слезы, и я решила вынести ведерко с пеплом и высыпать его, пока никто не заметил моего состояния. Кроме того, перед сном в печь нужно было добавить еще угля.

Когда я вышла на заднее крыльцо, мои мысли были очень далеко. Вдруг из тени вышел крупный мужчина, перепугав меня до смерти. Я уронила ведерко с углем и вскрикнула.

– Прости, Элиза, – послышался знакомый мягкий голос, – я не хотел тебя испугать.

– Гейб?

Это был он! В следующее мгновение я была в его объятиях и покрывала Гейба поцелуями, как несколько месяцев назад, весенним утром в саду. Мне казалось, что все это лишь сон, но я чувствовала его сильные руки, страсть и тепло его поцелуя и знала, что все происходит на самом деле. Я также поняла, что за прошедшее время мои чувства не изменились. Я по-прежнему его люблю.

Гейб первым отстранился и посмотрел мне в глаза.

– Мне нужно объяснить, почему я ушел, Элиза. На этот раз я хочу тебе все рассказать. Больше никакой лжи! Меня зовут не Гавриил Арфи. Мое настоящее имя Мэтью…

– Нет! Прекрати!

Я высвободилась из его объятий. Радость, которую я испытывала всего минуту назад, сменилась гневом. Я не позволю ему снова меня обмануть!

– Я прекрасно знаю, что ты не Мэтью Уайатт! – крикнула я, сжимая его руку. – У настоящего Мэтью отсутствовала фаланга пальца. И настоящий Мэтью мертв!

– Я знаю, что он мертв! – мягко ответил Гейб. – Он был моим лучшим другом… и умер, спасая мне жизнь. Меня зовут Мэтью Уиллис. Мой отец Эдмунд Уиллис – адвокат и большая политическая шишка в Олбани, штат Нью-Йорк. Там я вырос.

Его слова звучали искренне, но я все еще опасалась ему доверять. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я изучала мужчину, стоявшего передо мной. Ему снова следовало постричься, а на подбородке была небольшая щетина. Он выглядел усталым и взволнованным.

– Шериф сказал, что ты пытался присвоить имя моего деверя. Это правда?

– Да, правда. Как ты выразилась, я действительно присвоил его имя. И хочу объяснить, почему это произошло. Но может, сначала мы войдем в дом, где тепло? Я стою здесь уже пару часов, пытаясь набраться храбрости и постучать в дверь.

Гейб стоял, съежившись. Я видела, что он дрожит от холода, но все равно не решалась впустить его в дом.

– Нет, я не хочу, чтобы ты заходил. Не хочу, чтобы дети знали о твоем возвращении. Ты их очень обидел, когда ушел вот так, без объяснений и извинений.

– Но я хочу объяснить все сейчас…

– Нет, сначала ты объяснишь мне. Иди, разведи огонь в мастерской, а я приду и выслушаю твой рассказ после того, как уложу детей.

Когда я вернулась в дом, мне было сложно за обычными домашними делами скрыть свое волнение и страх. Я все еще чувствовала губы Гейба на своих губах, ощущала его крепкие объятия, и мое сердце готово было воспарить, как акробаты на трапеции. Но я предупредила себя: не стоит ждать чего-то, пока я не услышу объяснений.

Я старалась одеваться как можно тише, но Жмурка выбежал в кухню и выдал меня, залаяв. Через минуту тетя Батти высунула взлохмаченную голову из спальни. Она с любопытством уставилась на меня и, прежде чем я успела придумать оправдание, уже улыбалась во весь рот.

– Гейб вернулся, ведь так?

Я застенчиво кивнула.

– Так и знала! Я поняла это еще днем, когда Жмурка лаял на следы. Он сразу признал знакомого!

Тетя торопливо обняла меня и добавила:

– Что же ты стоишь? Иди к нему!

Я взяла Жмурку с собой. У меня просто не было выбора. Как только пес увидел Гейба, сидящего в мастерской, он прыгнул к нему на руки и начал облизывать. Короткий хвост собаки выписывал круги.

Гейб засмеялся тем глубоким, грудным смехом, который я так любила. В эту минуту он мог бы сказать, что он Аль Капоне или Малыш Нельсон[32], и мне было бы все равно. Но у меня возникло чувство, будто на этот раз я услышу правду. Я села на стул напротив Гейба.

– Я нашла твой дневник в печке, – сказала я. – Он не сгорел. Там рассказывалось, почему ты ушел из дома…

– Да, я записался в армию, потому что мне было стыдно за то, как я поступил с политическим оппонентом отца. Там я познакомился с Мэтью Уайаттом; мы с ним спали на одной двухъярусной кровати. Нас все время путали, потому что мы были одного возраста и роста, с одинаково темными глазами и волосами и обоих звали Мэтью. Даже наши фамилии – Уайатт и Уиллис – звучали похоже. Конечно, твой деверь был куда сильнее и мускулистее, чем я. Я ведь был городским мальчиком, а он вырос на ферме. И еще у него не было фаланги на указательном пальце. – Гейб продолжал рассказ, почесывая собаку за ушами. – Мы проводили столько времени вместе, и оказалось, что у нас много общего, не только имена.

Возможно, наши отцы жили в разных местах и у них были разные профессии, но во многом они были очень похожи. Мы с Мэтью записались в армию именно для того, чтобы сбежать из отчего дома и узнать, кто мы на самом деле. Мы провели вместе два года. Плыли во Францию на одном корабле, затем тренировались в одном лагере, воевали в одном батальоне. Война изменила нас. Думаю, после таких событий никто не может остаться самим собой. Мэтью понял, как сильно скучает по дому. Он увидел мир, и мир ему не нравился. Все, чего хотел Мэтью, – вернуться домой и снова жить на ферме. Когда мы маршировали, он часто останавливался посмотреть на коров и лошадей, и ему было не важно, что после он получит строгий выговор. Я был рад, что он понял, чем хочет заняться после войны. Но для себя я этого еще не выяснил. Однажды Мэтью признался мне, что он незаконнорожденный и отец лишил его наследства, узнав об этом. Мэтью понимал, что Сады Уайатта никогда не будут принадлежать ему. Я был с ним, когда он получил письмо от тети Батти, сообщавшее о смерти матери. Я был с Мэтью в Париже, когда он написал ответ. С тех пор мой друг изменился. Он все повторял, что у него нет причин для того, чтобы возвращаться в Дир Спрингс, нет ни родителей, ни дома. Мысль о смерти матери очень его угнетала. Но в то время бои были в разгаре и все были подавлены.

Мы не знали, будет ли наша жизнь счастливой или в ней так и останутся лишь ужас, убийства и смерть. Я размышлял о своем будущем так же безрадостно, как и Мэтью.

Я хотел стать писателем, но думал, что не заслуживаю этого, после того как уничтожил отцовского противника. Я, так же как и Мэтью, не мог вернуться домой.

Я знал, какое влияние имеет на меня отец, и прекрасно понимал, что если окажусь возле Олбани, то больше никогда не смогу жить так, как хочу.

Мы с Мэтью часто обсуждали наше будущее, но затем решили, что это не имеет смысла, ведь мы, скорее всего, погибнем во Франции. Если нас не достанет пуля, то наверняка сразит одна из болезней, которыми кишели траншеи.

Гейб на мгновение остановился.

– Но мы выжили во многих главных битвах: при Сен-Кантене, Белло Вуде и во время Сен-Миельской операции. Слишком много наших знакомых погибло в тех боях, наших друзей, с которыми мы вместе тренировались.

Во время Сен-Миельской операции в наш бункер угодила бомба. Нас было шестеро, четверо погибли мгновенно. Едва посмотрев на них, я сразу понял, что они мертвы. Мне в грудь попала шрапнель, это от нее остался шрам, а следующий заряд шрапнели угодил в живот. На ногу свалился мешок с песком и сломал кость.

Мэтью тоже ранило, однако он видел, что я еще жив, но не могу идти, и решил отнести меня в палатку к санитарам. Над нашей головой свистели пули, взрывались артиллерийские снаряды, но он нес меня на спине примерно с километр, подальше от передовой. Все называли меня Уиллис, но в тот день Мэтью приговаривал: «Уилли, держись!» и «Ты не умрешь, Уилли, я не позволю тебе умереть!» Думаю, если бы не он, я бы наверняка погиб.

На полпути до палатки санитаров Мэтью сделал нечто странное. Он остановился, положил меня на землю, и я увидел, как он что-то ищет за пазухой. Затем мой друг расстегнул мою рубашку, и я почувствовал его пальцы возле раны на груди. Я не знал, что он делает. Я вскрикнул и попросил его не касаться раны. Мне было так больно, что я начал терять сознание. Я почувствовал, как Мэтью что-то надел мне на шею, и смутно помню его слова о том, что теперь я смогу начать все сначала. «Никому нет до меня дела, Уилли. Моя мать умерла, а остальным все равно».

Он поднял меня, пронес еще несколько метров и сказал, что уже видит палатку и к нам бегут санитары с носилками. Потом Мэтью упал прямо на меня и я потерял сознание от боли. Когда я пришел в себя, врач сообщил, что операция прошла успешно и меня отправляют в госпиталь во Франции.

– А что случилось с моим другом? – спросил я. – С тем, кто спас мне жизнь.

– Мне очень жаль, но у вашего друга были внутренние повреждения, разрыв селезенки и обильное кровотечение… Он умер во время операции, – ответил мне врач.

Следующие несколько недель я сильно болел. Рана в животе затронула кишечник, и у меня начался перитонит. Когда я окреп настолько, чтобы меня можно было отправлять в Америку, меня попросили подписать бумаги о демобилизации. Затем я увидел имя в документах: Мэтью Уайатт. Я хотел исправить ошибку, но вдруг вспомнил, как Мэтью положил меня на землю, что-то достал и надел мне на шею. Он передал мне свой армейский жетон.

Я знал, почему он это сделал. Мне не хотелось ехать домой к отцу, а отец Мэтью не ждал его возвращения. Также мне стало ясно, что моя семья уже получила уведомление о моей смерти. Я по-прежнему был зол на отца и решил поддержать игру Мэтью. Пусть отец оплакивает смерть своего единственного сына. Он это заслужил. Я начну новую жизнь под другим именем. Теперь я смогу стать писателем, и никто ни о чем не догадается. Впрочем, до этого никому не было дела.

Меня выписали из госпиталя как Мэтью Уайатта из Дир Спрингса, сына Лидии и Фрэнка Уайаттов. Сначала я наслаждался свободой, которую мне давала новая личность, но вскоре уже не знал, кто я на самом деле.

Когда же я написал рассказ, то опубликовал его под именем Габриеля Арфи.

Меня съедала горечь одиночества, я мечтал увидеть мать, сестер, тетю Джун, дядю, кузенов на ферме и друзей, которые остались в Олбани. Я боялся влюбиться, потому что тогда буду вынужден жениться под ненастоящим именем, а такой брак могли признать недействительным. И какое имя я передам детям?

Мои новые друзья в Чикаго ничего не знали о моей настоящей личности, им было известно лишь нагромождение лжи, которую я рассказывал о себе. Наконец, желая убежать от чувства вины, я оставил позади и эту жизнь и стал влачить существование бродяги.

Я точно знал, куда иду в ту ночь, когда мы встретились: мне хотелось познакомиться с Фрэнком и Сэмом Уайаттами и увидеть место, где вырос Мэтью. Я начал описывать его историю как свою и так запутался, кто из нас кто, что решил: встреча с его семьей поможет мне. Кроме того, я был должен Мэтью и хотел убедиться, что с Сэмом все в порядке.

Остальное ты знаешь, Элиза. Оказалось, что Фрэнк и Сэм мертвы. Я увидел, как сильно вам нужна моя помощь, и решил остаться. Я должен был отблагодарить тебя за то, что ты спасла меня, должен был отблагодарить Мэтью. И в какой-то момент я в тебя влюбился. Однажды я очнулся от бреда и увидел, что рядом со мной плачет, обнимая меня, самая невероятная женщина на свете. Бекки и Люк продолжали называть меня ангелом, но я подумал, что умер, а ангел – это ты.

Когда в коттедже тети Батти шериф Фостер начал предъявлять мне претензии и угрожать навести обо мне справки, я понял, что маскараду конец. Настало время бежать. Как скоро шериф выяснит мою истинную личность, было лишь вопросом времени. Но я не мог уйти от тебя, Элиза.

Самым неприятным моментом было, когда я узнал, что из-за моей лжи ты и дети не можете унаследовать поместье. Мэтью был уверен, что его отец переписал завещание. Поверь, меньше всего мне хотелось забрать у вас наследство. Во всем виновата моя ложь.

Я хотел все объяснить, но не знал, как ты отреагируешь на правду. Поэтому решил уехать в Вашингтон и все уладить, но сначала надо было убрать урожай зерна. Я надеялся, что шериф не успеет выяснить все до жатвы, но получилось иначе. Он пришел арестовать меня. Меня предупредила тетя Батти. Я взял деньги, которые получил за статью о бродягах, уехал в Вашингтон и все рассказал армейскому начальству. Я не знал, какие будут последствия, может, меня посадят в тюрьму за присвоение имени Мэтью Уайатта, поэтому решил не писать тебе, пока все не прояснится. Я уже достаточно навредил тебе и не хотел и дальше вовлекать в неприятности.

Когда в Вашингтоне наконец со всем разобрались, я уехал в Нью-Йорк, чтобы повидать семью.

Они уже получили письмо из армии с извинениями, поэтому к моменту моего возвращения свыклись с мыслью о том, что я восстал из мертвых.

Отец отреагировал именно так, как я и ожидал: он был в ярости оттого, что я сознательно ввел его в заблуждение. Я не мог объяснить ему, почему поступил именно так.

Если отец и был рад, что его сын оказался жив после всех этих лет, то никак этого не показал.

Но я с удивлением обнаружил, что во мне больше нет ненависти к нему. Месяцы, которые я провел здесь с тобой и тетей Батти, изменили меня. Я не мог сказать тебе, кто я, но наконец-то сам это понял.

Я всегда представлял себе Бога похожим на моего отца: манипулятором, привыкшим все контролировать. Я считал, что должен завоевать Его одобрение и что всегда буду недостаточно хорош для Него. Но в тот день, когда я повесил качели для Бекки, тетя Батти указала на них и сказала: «Вот так и Отец Небесный совершает поступки, чтобы порадовать своих детей».

Когда я работал в ее коттедже, мы много разговаривали и она научила меня, как получить Его прощение. Поэтому я смог простить отца и себя.

Гейб нагнулся вперед, сложив сильные руки, словно для молитвы.

– Я провел здесь самые счастливые месяцы жизни, Элиза, и не хотел уезжать. Но и боялся возвращаться. Я не знал, сможешь ли ты меня простить, после того как я уехал не попрощавшись. Я люблю тебя, и твоих детей, и тетю Батти. Извини, что обидел тебя. Я не буду винить тебя, если ты не сможешь меня простить, но…

Ему не удалось договорить: я уже была в его объятиях, целовала его и, как только умела, рассказывала о том, что люблю и прощаю.

Возвращение Гейба стало лучшим рождественским подарком для меня и детей. Мы могли лишь мечтать о таком.

Эпилог

Весна 1932 года

Тем весенним утром мы все встали рано. Наверное, потому, что хотели как можно быстрее справиться с домашними обязанностями и как можно раньше отправиться в путь.

Я приготовила завтрак, тетя Батти собрала все для пикника. Бекки кормила собаку и кошек, как вдруг сделала потрясающее открытие:

– Мама, папа! Идите, посмотрите! У Арабеллы – котята!

Гейб как раз пришел из амбара с мальчиками и еще даже не успел снять пальто.

С тех пор как четыре месяца назад мы с Гейбом поженились, Бекки с легкостью называла его отцом, впрочем, как и ее братья.

Мы с тетей Батти по-прежнему, по привычке, называли его Гейбом. Ему самому это имя больше нравилось, потому что стало писательским псевдонимом.

Тетя Батти жила вместе с нами, а Гейбу разрешила пользоваться коттеджем для того, чтобы писать там книги.

– Так, погоди, – ответил Гейб, вешая пальто, – вы что, опять связали ей перчатки?

– Нет, папа! Это настоящие котята. Смотри!

Мы все оставили свои дела и поспешили посмотреть на Арабеллу, примостившуюся за печкой. Возле связанных тетей Батти перчаток лежали два новорожденных котенка с белыми и рыжими полосками. Они были в точности как Арабелла.

Глаза тети Батти превратились в два блюдечка.

– Откуда они взялись?! – воскликнула женщина.

– Да, а откуда берутся котята, мама? – спросил Люк.

Мы с Гейбом переглянулись и улыбнулись. Нам кое-что придется объяснить детям, особенно когда следующей осенью у них появится братик или сестричка. Но в это утро у нас не было времени для долгих разговоров.

– Их послал Бог! – просто ответила я. – Все прекрасные дары – от Бога. Так, а теперь давайте есть. Нужно поторопиться, если мы хотим успеть в цирк.

В этот день наконец сбудется моя мечта. Мы проедем более шестидесяти километров до города, где сейчас выступает «Цирк братьев Беннеттов», но это путешествие стоит того, чтобы преодолеть такое расстояние.

Я рассказала мужу и детям все о своем папочке и о тете Арахис, о Чарли с Зиппи и о семье Гамбрини. Все с нетерпением предвкушали встречу с циркачами.

Когда под вечер мы прибыли на ярмарочную площадь, я почувствовала себя как дома. Все было таким прекрасным и знакомым! Решительно все, начиная от шатра с куполом и заканчивая звучанием каллиопы и запахом сладкой ваты. Мы припарковали машину, и вот-вот должно было начаться первое представление, поэтому мы быстро купили билеты и пошли прямо в большой шатер. Гейб держал Бекки на коленях и позволил мальчикам есть сколько угодно попкорна и арахиса в карамели.

– У них наверняка потом будут болеть животы, – предупредила я мужа.

– Да ничего, это ведь бывает раз в год, – ответил он.

Дети были в восторге, когда увидели клоуна на ходулях, и удивились еще больше, когда я сказала, что это их дедушка.

Наблюдая за выступлением отца, я чувствовала, как мне на глаза наворачиваются слезы. Я видела его номер сотни раз, но только сегодня впервые поняла, как хорошо ему удается смешить публику, как он любит свою работу и как зрители любят его.

Когда представление закончилось, я провела всех в парк развлечений. Я немного нервничала, не зная, как папочка отреагирует на мое появление, но была уверена, что тетя Арахис с радостью примет меня. Так и произошло!

Циркачи собрались, чтобы обнять меня и познакомиться с моей семьей. Пришлось даже приостановить продажу билетов, чтобы публика не заходила в шатер. Никто не станет платить за грустных карликов, альбиноса, женщину-змею, а резиновая женщина чуть глаза не выплакала. Единственными, кто не плакал, были двуглавый теленок и снежный человек.

Наконец я набралась храбрости и спросила тетю Арахис об отце:

– Как папа? Он не очень рассердился, что я ушла, не попрощавшись? Как думаешь, он захочет меня видеть?

– Рассердился? Захочет ли тебя увидеть? – повторила она. – Ах, милая, это же ответ на его молитвы! Пойдем!

Она взяла меня за руку и вывела через заднюю дверь.

– В ту ночь, когда ты сбежала, твой отец плакал как дитя, – рассказывала тетя Арахис, когда мы шли по газону. – Когда после представления он прибежал в свое купе, а твоя мама сказала, что ты ушла, он закрыл лицо руками и зарыдал. Он заплакал снова, когда я показала ему письмо, которое ты прислала. Твой отец не отдал мне письмо, знаешь ли. До сих пор носит его с собой.

Показалась палатка, в которой переодевались клоуны. Я увидела папочку. Он был в полосатых штанах и огромных туфлях и беседовал с Чарли. Чарли заметил меня первым, и у него даже рот приоткрылся от изумления. Папочка обернулся посмотреть, что вызвало у него такую реакцию.

Думаю, он ожидал увидеть сбежавшего тигра Гюнтера, но, заметив меня, был так же ошеломлен, как и Чарли.

– Элиза?! – Папочка покачнулся, словно у него подкосились ноги.

Я побежала к нему.

– Папочка!

Мы крепко обнялись и не хотели друг друга отпускать. Я вдохнула прекрасный и такой знакомый запах грима и макассарового масла.

– Папочка, это моя семья, – сказала я, когда снова обрела дар речи. – Мой муж Гейб, Джимми, Люк, Бекки Джин, а это наша тетя Батти.

Папочка улыбнулся и пожал руку Гейбу. Затем потаскал детей за уши и потрепал по волосам.

– У этих двоих волосы, как у Иветт, – пробормотал он, имея в виду Люка и Бекки.

– Да, но у Люка твоя улыбка, ты согласен, папочка?

– Главное, чтобы не мой нос! – засмеялся он, показывая на клоунский красный нос.

Предстояло еще много дел. Чарли не мог дождаться, чтобы познакомить Зиппи с Гейбом и детьми, а тетя Батти и тетя Арахис болтали, как две подружки.

Наконец мы с папочкой остались вдвоем.

– Я очень скучал по тебе, Элиза, – произнес он.

Я видела любовь в его глазах, хотя и знала, что он никогда не найдет слов, чтобы ее выразить.

– Я тоже по тебе скучала, папочка.

– Ты помнишь, что по воскресеньям нужно ходить в церковь? – спросил он резко. – Ты живешь по Библии?

– Да, пытаюсь… Мне помогает тетя Батти.

Глаза папочки наполнились слезами, и он взял мои руки в свои.

– Ты выглядишь счастливой, Элиза. Знаешь, это все, чего я хотел. Все, о чем я мечтал для тебя, – чтобы ты была счастлива!

Слезы покатились по его лицу, смывая грим.

И я поняла, что не хочу, чтобы он смывал грим. Я больше всего на свете любила улыбающееся клоунское лицо отца.

Когда я подумала о счастье, мне на ум пришло не поместье и не большой белый дом с зелеными ставнями – не то, что раньше казалось важным. Мои мысли были о муже, детях и цирке – о моей настоящей семье. Я улыбнулась сквозь слезы.

– Да, папочка, я очень, очень счастлива.

Примечания

1

Сара Орн Джуитт – американская писательница конца XIX – начала XX века. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Batty – чокнутая (англ.).

3

«Радуйся, мир!» (англ. «Joy to the World») – евангельский гимн, написанный в 1719 г. Исааком Ваттсом.

4

Здесь и далее цитаты приведены в синодальном переводе.

5

Ветхий Завет. Книга пророка Наума [1: 2,3].

6

Имеется в виду Гражданская война в США (война Севера и Юга) 1861–1865 гг.

7

«О благодать» («Amazing Grace», букв. «Изумительная благодать») – всемирно известный христианский гимн, написанный английским поэтом и священнослужителем Джоном Ньютоном.

8

Действие романа происходит в период Великой депрессии – мирового экономического кризиса, начавшегося в 1929 г. и продолжавшегося до 1939 г. Ей предшествовал биржевой крах 1929 г.

9

Гамельнский крысолов – персонаж средневековой немецкой легенды. Согласно ей, музыкант, обманутый магистратом города Гамельна, отказавшимся выплатить ему вознаграждение за избавление города от крыс, с помощью колдовства увел за собой городских детей.

10

Евангелие от Матфея [11: 25–30].

11

Нелли Блай (1864–1922) – известная американская журналистка, писательница, предприниматель.

12

Элизабет Барретт Браунинг (1806–1861) – известная английская поэтесса Викторианской эпохи.

13

«Повесть о двух городах» – исторический роман Чарльза Диккенса.

14

Здесь и далее – цитаты из книги «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Дэвида Торо в переводе З. Е. Александровой.

15

«Жизнь и приключения Николаса Никльби» – роман Чарльза Диккенса.

16

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский эссеист, поэт, философ, пастор. (Примеч. ред.)

17

«Путешествие пилигрима в Небесную страну» английского писателя и проповедника Джона Буньяна – одно из наиболее значительных произведений английской религиозной литературы.

18

Эмили Элизабет Дикинсон (1830–1886) – американская поэтесса.

19

Кристина Джорджина Россетти (1830–1894) – английская поэтесса, сестра живописца и поэта Данте Габриэля Россетти.

20

Книга пророка Исаии [45: 3].

21

Роберт Эдвард Ли (1807–1870) – генерал армии Конфедеративных Штатов Америки. В начале гражданской войны встал на сторону Юга.

22

Евангелие от Матфея [7: 19].

23

Перевод В. Савина.

24

Евангелие от Марка [11: 24] (Примеч. ред.).

25

Евангелие от Матфея [6: 10] (Примеч. ред.).

26

Евангелие от Иоанна [11: 26] (Примеч. ред.).

27

«Сайлес Марнер» («Silas Marner») – роман английской писательницы Джордж Элиот, написанный в 1861 г.

28

И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или как скажешь брату твоему: «Дай, я выну сучок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно? Лицемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего. (Евангелие от Матфея [7: 3–5].)

29

Эл Джолсон (1886–1950) – американский артист; для выступлений гримировался «под негра».

30

Притчи [22: 15].

31

Каллиопа – паровой орга́н.

32

Малыш Нельсон (настоящее имя Лестер Джозеф Гиллис) – американский гангстер, грабивший банки и совершивший множество убийств.

Content

Линн Остин
Тайники души

Об авторе

Пролог Сады Уайатта

Часть І Сады Уайатта

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть ІІ История Лидии

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть ІІІ Сады Уайатта

Глава 9

Глава 10

Часть IV История тети Батти

Глава 11

Часть V Сады Уайатта

Глава 12

Часть VI История Мэтью

Глава 13

Часть VII Сады Уайатта

Глава 14

Глава 15

Часть VIII История Элизы

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть IX Сады Уайатта

Глава 19

Эпилог

Примечания