Полина Саймонс

Медный всадник

Paullina Simons

The Bronze Horseman

Публикуется при содействии HarperCollins Publishers

© Paullina Simons, 2001

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2014

* * *

Рожденные в СССР

Как будто бы железом, Обмокнутым в сурьму, Тебя вели нарезом По сердцу моему.

Борис Пастернак. Свидание

Никто не знал, что она родится… 23 июня 1924 года с семиминутным интервалом на свет появились близнецы. Семья радовалась долгожданному мальчику, и, казалось, никому, кроме семилетней Даши, не было дела до девочки: «Вы все можете взять себе черненького, а я беру беленькую… Я хочу назвать ребенка Таней».

Семнадцать лет спустя никто не мог поверить, что она выжила: голод, цинга. Сцепить окровавленные зубы, чтобы протянуть еще день. «Еще укол витамина. Еще двести граммов черного, как уголь, хлеба». Многие жители Ленинграда умерли во время блокады 1941–1944-го, но только не хрупкая блондинка Таня, которая 22 июня, когда радиоэфир разорвала весть о начале войны, поступила скорее как легкомысленная француженка, чем как рассудительная советская девушка, – надев белое в красные розы платье, она сделала шаг навстречу своей второй половинке. И перешла дорогу сестре.

Естественно, молодой лейтенант Александр Белов не принадлежал целиком и полностью Даше. Как выяснится позже, он даже СССР, за который был вынужден проливать кровь, принадлежал не в полной мере. Да, такое могло случиться только с Татьяной: из всех парней ее сердце слепо выбрало поклонника сестры, из всех русских солдат и офицеров Татьяне приглянулся… американец! Но пусть это будет только их секрет, ведь он поведает девушке о своем прошлом с глазу на глаз. Парочка готова наперебой цитировать «Медного всадника» Александра Пушкина. Более беспечных и окрыленных своим чувством влюбленных трудно вообразить… в мирное время и если бы не Даша. Поэтому Тане ничего другого не оставалось, как собирать на родном заводе танки – столовые приборы, которые она укладывала ранее, стоя на конвейере, были больше не нужны: есть стало нечего. А как тяжело ей давалось маскировать любовный треугольник под квадрат, притворяясь, что принимает ухаживания рядового Черненко, отвращение к которому силилась побороть: его тонкие, словно «две связанные вместе аптечные резинки», губы отнюдь не звали к поцелуям! Каково это – поверять свои сердечные тайны стене, отвернувшись от сестры, даже в кровати не перестающей щебетать об Александре?

Татьяна и Александр – ради них рожденной в СССР американке Полине Саймонс пришлось вспомнить все, что она так старалась забыть. Родина украла у маленькой Полины отца: тюрьма, лагеря, ссылка… Едва избавившись от акцента, Полина начала скрывать, что родилась и выросла в Советском Союзе. Она говорила и писала исключительно по-английски, пока однажды в Америке, в час, когда ее американский муж спал и видел сны и американский младенец мирно посапывал в колыбели, перед ней не предстали они: Александр и Татьяна гуляли по темному, пустому, охваченному войной Ленинграду, они были безумно влюблены друг в друга. Он был высокий, она – пониже, на плече у него висела винтовка.

Миссис Саймонс вернулась в Россию вместе со своим отцом, чтобы найти материалы для новой книги. Ее ждали долгие часы в библиотеке, где она изучала историю, и разговоры с выжившими блокадниками, включая ее родственников и близких друзей семьи.

Эта пара позвала Полину в эпоху, где сейчас предстоит оказаться и вам, бесстрашные читатели. Добровольцы на рытье окопов, фельдшеры взамен убитых осколочными бомбами докторов – выбирайте себе роли, потому что у вас нет шансов остаться ни равнодушными, ни безучастными…

Любимым бабушке и дедушке, Марии и Льву Гендлерам, сумевшим пройти через Первую мировую войну, русскую революцию, Гражданскую войну, пережить Вторую мировую войну, ленинградскую блокаду, эвакуацию, голод и чистки, Ленина и Сталина и проведшим золотистые сумерки своей жизни, а именно двадцать бескондиционерных летних сезонов, в Нью-Йорке. Благослови вас Господь!

Но даже далеко от побережья И в тишине дней ясных, безмятежных Мы взором мысленным способны увидать Движенье мощных вод то вдаль, то вспять И чутким ухом уловить готовы Привычный звук, но неизменно новый: Детей, играющих у моря, смех беспечный И рокот волн неутомимых в беге вечном.

Уильям Вордсворт[1]

Книга первая

Ленинград

Часть 1

Прозрачные сумерки

Марсово поле

1

Свет просачивался в окно, разбрызгивая утро по всей комнате. Татьяна Метанова спала безмятежным сном человека, довольного жизнью, исполненного радости теплых белых ленинградских ночей, околдованного жасминовым ароматом июня, но более всего опьяненного жизнью. Сном беззаботной юности.

Спать ей оставалось недолго.

Когда солнечные лучи, постепенно осветившие всю комнату, переместились к кровати, Татьяна натянула на голову простыню, безуспешно пытаясь отгородиться от неумолимого наступления света. Но тут приоткрылась дверь, и полы заскрипели под чьими-то ногами. Скорее всего это сестра Даша.

Дарья. Дашутка. Дашенька. Дашка.

Самое дорогое, что есть у Татьяны.

Однако сейчас ей больше всего на свете хотелось придушить сестру. Негодница пытается растолкать ее, и, кажется, это ей удается.

Сильные руки Даши энергично тряхнули Татьяну; мелодичный голос противно шипел:

– Ш-ш-ш! Ну же, Таня, проснись! Вставай.

Татьяна протестующе замычала, но Даша сорвала с нее простыню.

Никогда еще разница в семь лет не была столь очевидной. Черт возьми, как спать хочется! И что этой Даше…

– Отстань! – пробормотала Татьяна, безуспешно ловя простыню. – Не видишь, я сплю! В конце концов, ты мне не мать!

Дверь снова открылась. Половицы снова скрипнули. Вот теперь это действительно оказалась мать!

– Таня! Ты проснулась? Немедленно вставай!

А вот мамин голос мелодичностью не отличался, тут уж ничего не скажешь! Да и вообще в Ирине Метановой не было ничего гармоничного. Маленькая, шумливая, громогласная, бурлившая переполнявшей ее отрицательной энергией. Волосы придерживала повязанная концами назад косынка: вероятно, она все утро проползала на коленях, отмывая коммунальную ванную. Голубой летний сарафан был помят, на лбу выступили капли пота. Очевидно, воскресный день особой радости ей не принес.

– Ну же, мама, – проныла Татьяна, не поднимая головы.

Дашины волосы коснулись ее спины. Опершись о бедро сестры, Даша наклонилась и чмокнула ее в затылок. Мимолетная нежность сжала сердце Татьяны, но, прежде чем Даша успела что-то сказать, резкий мамин голос резанул по нервам:

– Немедленно поднимайся! Через несколько минут по радио передадут важное сообщение.

– А вот где была ты прошлой ночью? – шепнула Татьяна сестре. – Явилась чуть не утром!

– Что же я могла поделать, – смеясь, оправдывалась Даша, – когда стемнело едва не в полночь! Вполне пристойное время! Да и вы все спали.

– Стемнело только в три, а тебя еще не было!

Даша сосредоточенно нахмурилась:

– Скажу папе, что застряла на том берегу реки, когда развели мосты.

– Скажи-скажи! Посмотрим, что он ответит, особенно когда объяснишь, что именно делала на другом берегу реки в три часа ночи.

Татьяна повернулась на спину. Сегодня Даша была на редкость хороша собой. Темно-каштановые волосы беспорядочными прядями обрамляли лицо; воодушевленное, круглое, темноглазое личико ежесекундно меняло выражение, живо реагируя на все окружающее. В данный момент оно так и пылало добродушным раздражением. То же, хотя куда менее добродушное, чувство владело и Татьяной. Да оставят ее в покое наконец?! Она спать хочет!

Заметив напряженно сжатые губы матери, она невольно встревожилась:

– Какое сообщение?

Мать молча принялась убирать простыни с дивана.

– Мама! Какое сообщение? – повторила Татьяна.

– Через несколько минут будут передавать правительственное сообщение. Это все, что я знаю, – сухо ответила мать, покачивая головой, словно говоря: чего тут не понять?

Татьяна неохотно села. Сообщение. Нечасто бывает такое, когда прерывают музыку, чтобы сделать официальное заявление.

– Может, мы снова вторглись в Финляндию? – пробормотала она, потирая глаза.

– Тише! – прошипела мать.

– А может, они напали на нас. Хотят получить обратно свои территории, потерянные в прошлом году.

– Мы никуда не вторгались, – обиделась Даша. – И в прошлом году отвоевывали свои территории. Те, что потеряли в мировой войне. И нечего подслушивать взрослые разговоры!

– Никаких территорий мы не теряли, – возразила Татьяна. – Товарищ Ленин отдал их добровольно. Это не считается.

– Таня, мы не воюем с Финляндией. Вставай!

Но Татьяна и не подумала послушаться.

– Значит, Латвия? Литва? Белоруссия? Нет, вряд ли: недаром наши войска пришли им на помощь и освободили от гнета… Тогда что же?

– Хватит глупостей, Татьяна!

Мать всегда звала ее полным именем, когда сердилась и хотела показать Татьяне, что сейчас не время дурачиться. Татьяна, однако, не унималась.

– Все же как это понимать? Я сгораю от нетерпения!

– Я сказала – хватит! – воскликнула мать. – Довольно! Немедленно вставай! Дарья, стащи свою сестрицу с постели!

Даша не пошевелилась.

Мать, недовольно ворча, вышла из комнаты. Даша, быстро повернувшись, заговорщически шепнула:

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Что-нибудь хорошее? – вскинулась Татьяна. Даша обычно не откровенничала с младшей сестрой.

– Свершилось! – театрально провозгласила та. – Я влюблена!

Татьяна закатила глаза и плюхнулась на подушку.

– Перестань! – обиделась Даша, придавив ее к матрацу. – Это серьезно!

– Ну да, как же! Встретила его вчера, когда развели мосты? – ухмыльнулась Татьяна.

– Вчера у нас было третье свидание.

Татьяна тяжело отдувалась, глядя на лучившуюся радостью сестру.

– Слезь же с меня наконец!

– Ничего подобного, – хихикнула Даша, принимаясь ее щекотать. – Ни за что, пока не скажешь: «Я счастлива за тебя».

– С чего это вдруг? – воскликнула Татьяна. – И вовсе я не счастлива! Не я же влюблена! Отстань от меня!

В комнату снова вошла мать с подносом, на котором стояли чашки. Поставив его на стол, она удалилась и вернулась с самоваром.

– Да угомонитесь вы или нет? Слышите?

– Да, мама, – послушно отозвалась Даша, пощекотав напоследок сестру.

– Ой! – завопила Татьяна. – Она мне все ребра переломала!

– Сейчас я возьмусь за ремень! Вы уже слишком взрослые для подобных штучек!

Даша показала Татьяне язык.

– Очень умно! Ничего себе, взрослая девица! – обиделась та. – Мамочка не знает, что ум у тебя двухлетнего ребенка!

Но Даша продолжала дразниться. Татьяна ловко подпрыгнула и ухватила ее за язык. Даша взвизгнула. Татьяна разжала пальцы.

– Что я сказала?! – повысила голос мама.

– Увидишь его – сама влюбишься, – прошептала Даша Татьяне. – До чего красив!

– Неужели лучше того Сергея, с которым ты ко мне приставала? Все твердила, как он красив!

– Прекрати! – прошипела Даша, шлепнув ее.

– Ни за что! – пропела Татьяна. – Кажется, это было на прошлой неделе!

– Где тебе понять, бездушная девчонка! – отмахнулась Даша, снова шлепнув сестру.

Мать прикрикнула на них, и обе притихли.

В комнате появился глава семейства, Георгий Васильевич Метанов, приземистый мужчина лет сорока пяти. Густые, взъерошенные черные волосы его только начинали седеть. Это от него унаследовала Даша свои непокорные локоны.

Он прошел мимо кровати, безучастно взглянул на дочь, все еще прятавшуюся под простыней, и резко бросил:

– Таня, уже полдень. Немедленно вставай, иначе хуже будет. Чтобы через две минуты была одета!

– Уже, – пробормотала Татьяна, спрыгивая с кровати.

Оказалось, что она легла спать, так и не удосужившись снять блузку с юбкой. Даша с матерью только головами покачали. Мать поспешно отвернулась, чтобы скрыть усмешку.

– Что нам с ней делать, Ирина? – вздохнул отец, глядя в окно.

Ничего, подумала Татьяна, главное, чтобы папа поменьше обращал на нее внимание.

– Скорее бы выйти замуж! – буркнула Даша, все еще сидевшая на кровати. – Тогда, по крайней мере, хоть комната была бы, где можно спокойно одеться!

– Шутишь? – хихикнула Татьяна, подпрыгивая на пружинах. – Всего и добьешься, что твой муж тоже сюда вселится. Мы с тобой и с ним уместимся на кровати, а Паша ляжет у нас в ногах. До чего же романтично, просто сил нет!

– Не выходи замуж, Дашенька, – рассеянно попросила мать. – Хоть в этом Таня права. У нас нет места.

Отец молча включил радио.

В их длинной узкой комнате умещались кровать, на которой спали Татьяна с Дашей, диван для отца с матерью и низкая раскладушка, где ночевал Паша, Татьянин брат-близнец. Топчан стоял в изножье кровати, поэтому Паша именовал себя комнатной собачкой.

Бабка с дедом жили в соседней комнате, куда можно было попасть через короткий коридор. Там на маленькой кушетке иногда спала Даша, когда приходила поздно и не хотела никого беспокоить, особенно родителей, от которых на следующий день наверняка можно было ждать нагоняя. Кушетка в коридоре была всего метра полтора длиной и больше подходила для Татьяны, не отличавшейся высоким ростом. Но Татьяна редко являлась домой после полуночи. Вот Даша – дело другое.

– Где Паша? – спросила Татьяна.

– Завтракает, – отмахнулась мать, не переставая хлопотливо прибираться.

В противоположность отцу, застывшему на диване, она порхала по комнате, как пчелка, собирая пустые папиросные коробки, поправляя книги на полке, вытирая рукой маленький столик. Татьяна по-прежнему стояла на кровати. Даша по-прежнему сидела.

Метановым повезло: у них были две комнаты и выгороженный коридор. Шесть лет назад они сделали в конце коридора дверь, и таким образом получился отдельный вход, совсем как в настоящей квартире. Их соседи Игленко ютились вшестером в одной большой комнате, двери которой выходили в общий коридор. Что ж, ничего не поделать. Такая уж судьба!

Солнечное сияние струилось сквозь развевающиеся белые занавески.

Татьяна знала: это всего лишь миг, неуловимый проблеск времени, предвестие наступающего дня. Через секунду все исчезнет. И все же… солнце, льющееся в комнату, отдаленный рык автобусных моторов, легкий ветерок…

Та часть воскресенья, которую больше всего любила Татьяна: начало.

Вошли Паша с дедом и бабушкой. Они с Татьяной ничуть не походили друг на друга, несмотря на то что были близнецами. Невысокий темноволосый паренек, точная копия отца, он небрежно кивнул в сторону Татьяны и одними губами изобразил:

– Классная прическа.

Вместо ответа она высунула язык. Подумаешь, не успела причесаться!

Паша уселся на топчан, а бабушка устроилась рядом. Самая высокая из Метановых, она сумела поставить себя так, что считалась в семье главным судьей и авторитетом. Величественная, рассудительная, неизменно здравомыслящая, среброголовая бабушка вечно командовала застенчивым, смирным дедом с всегдашней доброй улыбкой на смуглом лице. Дед сел на диван вместе с папой и тяжело вздохнул:

– Должно быть, какая-то неприятность, сынок.

Отец встревоженно кивнул.

Мать продолжала судорожно тереть стол. Бабушка задумчиво гладила Пашу по спине.

– Паша, – шепнула Татьяна, подбираясь к изножью кровати и дергая брата за рукав, – пойдем в Таврический сад поиграем в войну? Спорим, я тебя побью!

– Мечтать не вредно, – хмыкнул Паша. – Черта с два!

Из громкоговорителя раздались сигналы точного времени. Двенадцать часов тридцать минут. Воскресенье, 22 июня 1941 года.

– Татьяна замолчи и сядь! – велел отец. – Сейчас начнется. Ирина, успокойся и тоже садись.

По комнате разнесся голос наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова:

– «Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее сообщение. Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек…

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории независимых народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то что между СССР и Германией был заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей…

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору…

Красная армия и весь наш народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за Родину, за честь, за свободу…

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами»[2].

Голос смолк. Семья сидела в тяжелом, потрясенном молчании.

– О господи! – выговорил наконец папа, не отрывая взгляда от Паши.

– Нужно немедленно взять деньги со сберкнижки, – встрепенулась мама.

– Неужели опять эвакуация? – простонала бабушка Анна. – Только не это. Еще одну я не переживу. Лучше уж останусь тут.

– И работы я себе там не найду, – добавил дед. – Мне почти шестьдесят четыре. Умирать пора.

– Но ведь ленинградский гарнизон не пойдет на фронт, верно? Фронт сам сюда подберется! – оживилась Даша.

– Война! – воскликнул Паша. – Слышишь, Таня, война. Я иду в армию. Сражаться за Родину.

Прежде чем Татьяна успела воскликнуть: «Вот это да!» – отец сорвался с дивана и подбежал к сыну:

– Что ты мелешь? Кто тебя возьмет?

– Брось, папочка! – улыбнулся тот. – Хорошие солдаты везде пригодятся.

– Именно солдаты. Не дети! – рявкнул отец и, встав на колени, заглянул под кровать.

– Война? Но это невозможно! – проговорила Татьяна. – Разве товарищ Сталин не подписал мирный договор?

– Возможно, Таня, – вздохнула мать, разливая чай. – Все возможно.

– И нам придется эвакуироваться? – допрашивала Татьяна, стараясь скрыть радостное возбуждение.

Отец вытащил из-под кровати старый потрепанный чемодан.

– Так скоро? – выпалила Татьяна.

Она знала об эвакуации по рассказам деда и бабушки, которым пришлось бежать из города во время революции семнадцатого года и скрываться в горах Урала, в какой-то деревушке, названия которой Татьяна так и не запомнила. Ожидание поездов, ходивших крайне редко и не по расписанию, давка и драки при посадке, переправа через Волгу на баржах…

Но всякие перемены невероятно волновали Татьяну. Как и все неизвестное. Сама она была в Москве только проездом, в восемь лет, но разве это считается? Москва, подумаешь! Это неинтересно. Не то что Африка, к примеру. И даже не Урал. Кроме Красной площади, там и смотреть не на что!

Правда, Метановы часто ездили на экскурсии целой семьей: Пушкин, Петергоф… Большевики превратили летние дворцы царской семьи в роскошные музеи с прекрасными парками. Гуляя по залам, осторожно ступая по холодному мрамору в прожилках, Татьяна поверить не могла, что было время, когда тут в таком просторе жили люди.

Но потом семейство возвращалось в Ленинград, в две комнатушки на Пятой Советской, и, прежде чем добраться до своей комнаты, Татьяне приходилось идти мимо Игленко, у которых дверь вечно была распахнута: духота там стояла невыносимая.

Когда Татьяне исполнилось три года, семья отдыхала в Крыму, том самом Крыму, который сегодня бомбили немцы. Именно тогда она в первый, правда, и в последний, раз попробовала сырую картошку. Она ловила головастиков в лужице и спала в палатке. И смутно помнила запах соленой воды. Именно в холодном апрельском Черном море она едва не схватила большую медузу, коснувшуюся ее тельца своим, беловатым и студенистым, и заставившую взвизгнуть в восторженном ужасе.

При мысли об эвакуации у Татьяны от волнения свело внутренности. Рожденная в 1924-м, в год смерти Ленина, после революции, после голода, после Гражданской войны, она пропустила худшее, но так и не увидела лучшего. Поскольку появилась на свет не вовремя…

Словно поняв, что происходит, дедушка тихо спросил:

– О чем ты думаешь, Таня?

– Ни о чем, – ответила внучка как могла спокойнее.

– Что творится в твоей голове? Война началась. Неужели не понимаешь?

– Понимаю.

– А мне почему-то кажется, что нет. – Дедушка помедлил, прежде чем добавить: – Таня, жизнь, которую ты знала до сих пор, окончена. Помяни мои слова. С этого дня все будет совсем не так, как ты себе воображаешь.

– Точно! – возбужденно закричал Паша. – Мы еще покажем немцам! Загоним их обратно пинками!

Он улыбнулся Татьяне. Та согласно кивнула. Мама и папа молчали.

– Да, – хмыкнул папа. – И что потом?

Бабушка поднялась и, подойдя к дивану, села рядом с дедом. Татьяна заметила, что она стиснула его руку своей большой и морщинистой, поджала губы и многозначительно кивнула. Неужели она знает что-то, но предпочитает держать при себе? Дедушка тоже знал, но смятение Татьяны было слишком велико, чтобы обращать внимание на подобные вещи. Какая в конце концов разница? Они уже старые и ничего не понимают!

– Что ты делаешь, Георгий? – неожиданно спросила мать, словно только сейчас увидела чемодан.

– Слишком много детей, Ирина. Не знаешь, о ком больше беспокоиться, – мрачно буркнул он, сражаясь с замками.

– В самом деле, папа? – выпалила Татьяна. – Больше? А о ком меньше всего?

Отец, не отвечая, подошел к шифоньеру и принялся кое-как швырять Пашины вещи в чемодан.

– Ирина, ему нужно срочно уехать. Я отправляю его в Толмачево. В лагерь. Они с Володей Игленко все равно собирались туда на следующей неделе. Поедет немного раньше, какая разница? И Володя с ним. Нина только рада будет отпустить его. Вот увидишь, все обойдется.

Жена сокрушенно покачала головой:

– Толмачево? Думаешь, там ему ничто не грозит? Ты уверен?

– Абсолютно, – заверил отец.

– Ни за что! – завопил Паша. – Папа, война началась! Никаких лагерей. Я иду на фронт. Добровольцем.

Молодец, подумала Татьяна, но тут отец круто развернулся и уставился на сына с такой яростью, что она мигом прикусила язык. Отец схватил Пашу за плечи и принялся трясти:

– Что ты сказал? Совсем спятил? Добровольцем?!

Паша попробовал вырваться, но отец держал его железной хваткой.

– Да отпусти же, папа!

– Павел, ты мой сын и обязан подчиняться. Прежде всего тебе необходимо убраться из Ленинграда. Потом обсудим насчет фронта. А пока нужно успеть на поезд.

Во всей этой сцене, происходящей в маленькой комнате, на глазах у стольких людей, было нечто неловкое, чтобы не сказать постыдное, и Татьяна хотела отвернуться, но куда? Напротив сидели дед с бабкой, за спиной – Даша, слева – мать с отцом и брат. Она опустила голову и закрыла глаза, представив, как лежит на спине посреди летнего луга, покусывая сладкий клевер. И никого вокруг.

Как может все настолько разительно измениться за считанные секунды?

Она открыла глаза и моргнула. Одна секунда. Еще раз моргнула. Другая.

Несколько секунд назад она спала.

Несколько секунд назад прозвучала речь Молотова.

Несколько секунд назад папа принял решение.

И вот теперь Паша уезжает. Миг, миг, миг…

Дед и бабушка дипломатично помалкивали. Как обычно. Дед всегда старался оставаться в тени. Бабушка в этом отношении была полной его противоположностью, но именно в этот момент, очевидно, решила последовать его примеру. Возможно, потому, что он стискивал ее руку, стоило ей открыть рот; но, как бы там ни было, она безмолвствовала.

Даша, никогда не боявшаяся отца и ничуть не обескураженная надвигающейся, но пока еще отдаленной опасностью, живо вскочила:

– Папа, но это безумие! Почему ты его отсылаешь? Немцы даже не подступают к Ленинграду. Ты же слышал товарища Молотова! Они на западных границах. Это тысячи километров отсюда.

– Помолчи, Дашенька! – бросил отец. – Ты понятия не имеешь, что такое немцы.

– Но их здесь нет, – повторила убежденно Даша голосом, не допускавшим дальнейших возражений.

Татьяна неизменно завидовала сестре, умевшей говорить так убедительно. Ее собственный голос был тихим, как отдаленное эхо, словно она так и не стала женщиной, и во многих смыслах это именно так и оказывалось. Даже месячные начались только в прошлом году, и вряд ли их можно было назвать месячными, скорее квартальными. Пришли зимой, решили, что это им не нравится, и ушли до осени. Осенью снова начались как ни в чем не бывало, но с тех пор это произошло только дважды. Если бы все было, как полагается, возможно, и голос Татьяны приобрел бы необходимую звучность, как у Даши. По Дашиным месячным можно было календарь сверять.

– Дарья! Я не собираюсь спорить с тобой по этому поводу! – воскликнул папа. – Твой брат не останется в Ленинграде. Паша, одевайся! Возьми новую рубашку.

– Папа, пожалуйста…

– Я сказал, одевайся. Нельзя терять ни минуты. Через час в пионерских лагерях не останется мест, и я не сумею впихнуть тебя.

Наверное, было ошибкой говорить все это Паше, потому что Татьяна в жизни не видела, чтобы брат так медленно двигался. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем он нашел единственную приличную рубашку. Родственники тактично отвели глаза, пока он одевался. Татьяна снова представила летний луг, насыщенный медовыми ароматами скошенной травы. Хорошо бы съесть горсть голубики…

Она неожиданно поняла, что немного проголодалась, но вряд ли стоило сейчас об этом упоминать.

– Я не хочу ехать, – жаловался Паша.

– Это ненадолго, сынок, – уговаривал отец. – Так, на всякий случай. В лагере тебе будет спокойнее. Поживешь там месяц, пока не станет ясно, как развернутся события. Потом вернешься. И если начнется эвакуация, мы заберем тебя и сестер.

Именно это Татьяна и жаждала услышать.

– Гоша, – тихо позвал дед. – Гоша!

– Да, папочка, – почтительно откликнулся отец. Никто, даже Татьяна, не любил деда больше, чем он.

– Гоша, ты не можешь избавить мальчика от призыва.

– Конечно, могу. Ему всего семнадцать.

– В том-то все и дело. Его непременно заберут.

Тень бессильного страха легла на лицо отца и тут же исчезла.

– Не заберут, – прохрипел он. – Понятия не имею, о чем ты толкуешь.

У него язык не поворачивался высказать все, что лежало на сердце: перестаньте болтать и дайте мне спасти сына единственным известным мне способом.

Дед молча откинулся на спинку дивана.

Татьяна, с тревогой глядя на отца, попыталась что-то сказать, но мать перебила ее:

– Пашенька, возьми свитер, дорогой.

– Какой свитер, мама? Сейчас лето.

– Две недели назад еще были заморозки.

– А теперь стоит жара. Не возьму!

– Слушайся мать, Павел, – строго вмешался отец. – В Толмачеве ночи холодные. Возьми свитер.

Паша раздраженно вздохнул, но все же бросил свитер в чемодан. Отец закрыл его и защелкнул.

– Послушайте, что я скажу. Мой план таков…

– Какой план? – отмахнулась Татьяна. – Хорошо бы поесть немного, потому что…

– Знаю, – отрезал отец, – а теперь помолчи! Это и тебя касается.

Он начал говорить, но Татьяна уже свалилась на постель. Если они не эвакуируются немедленно, какой смысл слушать?

Паша каждое лето отправлялся в лагерь для мальчиков, в Толмачево, Лугу или Гатчину. Он предпочитал Лугу, потому что там были лучшие места для купания. Татьяна тоже любила, когда брат ездил в Лугу, потому что лагерь располагался недалеко от их дачи и она могла часто его навещать. Если идти лесом, то это всего пять километров. Толмачево, однако, отстояло от Луги на двадцать километров, и вожатые там были строгие и требовали, чтобы ребята поднимались с восходом солнца. Паша утверждал, что это немного похоже на армию. Что ж, теперь это будет немного похоже на фронт.

В этот момент Даша сильно ущипнула ее за ногу. Татьяна нарочно вскрикнула в надежде, что сестре попадет. Но всем было все равно. Никто даже не заметил, не взглянул на нее. Все взгляды были устремлены на Пашу, неуклюжего и голенастого, в мешковатых коричневых брюках и выцветшей рубашке. Почти взрослый. Самый любимый.

Любимый ребенок. Любимый внук. Любимый брат.

Единственный сын.

Татьяна поднялась, встала рядом с Пашей и, обняв его за плечи, посоветовала:

– Выше нос! Хорошо тебе, едешь в лагерь, не то что я.

Он отстранился, но только слегка, не потому что ему было неприятно. Просто вовсе не считал, что ему повезло. Татьяна знала, что брат больше всего на свете хочет попасть в армию. Ему не до дурацкого лагеря!

– Паша, – жизнерадостно объявила она, – поиграем в войну? Сначала ты должен победить меня. Потом можешь идти добровольцем, бить фашистов.

– Заткнись, Таня, – буркнул Паша.

– Заткнись, Таня, – эхом отозвался отец.

– Папа, можно мне тоже ехать в лагерь? – не унималась она.

– Паша, ты готов? Идем, – не отвечая, бросил отец.

– Хочешь анекдот, дорогой братец? – настаивала Татьяна, не желая сдаваться и ничуть не обескураженная грубостью брата.

– Нужны мне твои дурацкие анекдоты!

– А этот тебе понравится.

– Что-то не верится.

– Татьяна! Сейчас не время для глупостей! – вмешался отец.

– Гоша, пусть девочка расскажет, – вступился дед.

– Солдата ведут на казнь, – начала Татьяна, благодарно кивнув деду. – «До чего же гнусная погода», – говорит он конвойным. «Кто бы жаловался, – говорят они. – Это нам еще придется идти обратно под дождем!»

Никто не пошевелился. И даже не улыбнулся. Только Паша поднял брови, ущипнул Татьяну и прошептал:

– Ужасно остроумно, как же!

Она вздохнула. Похоже, настроение непоправимо испорчено.

2

– Татьяна, никаких долгих прощаний. Увидишь брата через месяц. Спустись вниз и придержи для нас входную дверь. У мамы снова спина разболелась, – наставлял отец, когда они собрались снести вниз Пашины вещи и авоську с едой.

– Сейчас, папа.

Квартира чем-то напоминала поезд: длинный коридор, по одну сторону которого тянулось девять дверей. Кухонь было две: одна в передней части, одна – в задней. Из них можно было попасть в ванные и туалеты. В девяти комнатах жили двадцать пять человек. Пять лет назад жильцов было тридцать пять, но некоторые либо умерли, либо переехали, либо…

Семья Татьяны жила в задней половине, что считалось более удобным. Кухня была ближе и больше. Отсюда по узким лестницам можно было попасть во двор и на крышу. Особенно часто этим пользовалась Татьяна, чтобы выбраться из дома, не столкнувшись с психом Славиным.

Кухонная плита тоже была больше, а ванная – просторнее. Всеми этими благами пользовались еще три семьи, кроме Метановых: Петровы, Сарковы и спятивший Славин, который, правда, никогда не мылся и не готовил.

К тому же его сейчас не было в коридоре. Вот и хорошо.

Татьяна прошла мимо общего телефона. Сейчас по нему говорил Петр Петров. Хорошо еще, что телефон обычно работал. В квартире Марины, ее двоюродной сестры, телефон всегда молчал: обрыв кабеля на линии, так что приходилось писать или идти в гости каждый раз, когда Татьяна хотела поговорить с сестрой, что бывало нечасто, поскольку Марина жила на другом краю города, на том берегу Невы.

Подойдя ближе, Татьяна заметила, как взволнован Петр. Он, очевидно, ждал, пока его соединят, и, хотя шнур был слишком короток, чтобы отойти подальше от аппарата, он возбужденно приплясывал на месте.

Петру ответили как раз в тот момент, когда Татьяна отошла на несколько шагов и, вздрогнув, подскочила от пронзительного крика.

– Люба! Это ты? Ничего не слышно! Линия все время занята! Люба, возвращайся в Ленинград! Слышишь? Война началась! Бери, что можешь, бросай остальное и садись на первый же поезд! Нет, не через час, не завтра, немедленно, поняла? Сейчас! – Короткая пауза. – Забудь про вещи, говорю я тебе! Ты слушаешь или дурака валяешь?!

Татьяна повернулась и уставилась в напряженную спину Петра.

– Татьяна! – рявкнул отец, злобно сверля ее глазами с выражением, ясно говорившим: если немедленно не подойдешь…

Но Татьяна медлила, стараясь услышать побольше.

– Татьяна! – надрывался отец, уже не сдерживаясь. – Помоги же!

Татьяне пришлось отойти. Интересно, почему Петр так расстроен? И почему братец сам не способен открыть входную дверь?

Володя Игленко, ровесник Паши, вместе с ним собиравшийся в Толмачево, тоже спускался вниз с чемоданом в руках. В семье, кроме него, было еще трое мальчишек, так что приходилось все делать для себя самому.

– Паша, давай я покажу, на случай, если не знаешь, – тихо прошипела Татьяна. – Смотри: кладешь ладонь на ручку и тянешь. Дверь открывается. Ты выходишь. Дверь захлопывается. Ну как, усвоил?

– Открой дверь, Таня, и не морочь голову, – проворчал Паша. – Неужели не видишь, у меня в руках чемодан!

Выйдя на улицу, они немного постояли молча.

– Таня, – велел отец, – возьми сто пятьдесят рублей и купи продукты. Только не лови ворон, а поторопись. Иди сейчас же. Слышишь?

– Слышу, папа. Сейчас же.

– Небось завалишься спать, – фыркнул Паша.

– Нам пора, – вставила мать.

– Да, – согласился отец. – Идем, Паша.

– Пока, – кивнула Татьяна, хлопнув брата по плечу.

Тот что-то проворчал и дернул ее за волосы.

– Хоть причешись, что ли. Распугаешь прохожих!..

– Заткнись! – весело огрызнулась Татьяна. – Иначе остригусь наголо.

– Ладно-ладно, пойдем, – сказал отец, потянув Пашу за руку.

Татьяна попрощалась с Володей, помахала матери, в последний раз взглянула на удалявшуюся спину брата и вернулась наверх. По пути она столкнулась с дедом, бабушкой и Дашей, которые собрались в сберкассу снимать с книжек деньги.

Татьяна осталась одна и с облегченным вздохом повалилась на кровать.

Она знала, что родилась слишком поздно. Она и Паша. Следовало бы родиться в девятьсот семнадцатом, как Даша. После Даши были и другие дети, мальчики, родившиеся в девятнадцатом и двадцать первом и умершие от тифа. В двадцать втором на свет появилась девочка, погибшая от скарлатины. Наконец, в двадцать четвертом, как раз когда умирал Ленин и приходил конец нэпу, короткому периоду свободного предпринимательства, у двадцатипятилетней, но уже замученной жизнью Ирины Федоровны с семиминутным интервалом родились близнецы: Паша и Таня. Семья радовалась долгожданному мальчику, а Татьяна явилась нежеланным приложением. Близнецы? Что это еще за новость? Почти неслыханная вещь! И для девочки не было места! Пришлось положить ее и Пашу в одну колыбель. Так они и спали вместе до трех лет, после чего Татьяну перевели к Даше. Но факт оставался фактом: она занимала ценное жизненное пространство. Даша не могла выйти замуж, потому что Таня спала на том месте, где должен был бы лежать будущий муж сестры. Даша часто высказывала Татьяне свои претензии.

– Из-за тебя я умру старой девой, – твердила она, на что Татьяна неизменно отвечала:

– Надеюсь, это произойдет скоро и я смогу выйти замуж и привести сюда мужа.

Окончив в прошлом месяце школу, Татьяна поступила на работу, чтобы не проводить еще одно беззаботное лето в Луге, читая, катаясь на лодке и играя в дурацкие игры с детьми на пыльной дороге. До сих пор Татьяна летом сидела либо на своей даче, либо на Марининой, на озере Ильмень, рядом с Новгородом.

Раньше она не могла дождаться, пока поспеют огурцы, помидоры и малина, пока придет время собирать грибы и чернику, удить рыбу. Маленькие летние удовольствия…

Но этим летом все будет по-другому.

Татьяна вдруг поняла, как ей надоело считаться ребенком, именно поэтому она нашла работу на заводе имени Кирова. Почти взрослый поступок. Теперь она работала и старалась каждый день читать газеты, неодобрительно качая головой при упоминании маршала Петена или Невилла Чемберлена, кризиса в Нидерландах и на Дальнем Востоке. Все это она считала истинными признаками зрелости. Кировский завод и «Правда».

Ей нравилась ее работа на самом большом заводе не только в Ленинграде, но, наверное, во всем Советском Союзе. Татьяна слышала, что в каких-то цехах собирают танки, но не верила слухам. Она не видела ни одного танка. Сама она работала в цехе, производившем столовые приборы. Ее обязанностью было укладывать ножи, ложки и вилки в специальные коробки с отделениями. На конвейере она стояла предпоследней. Последняя девушка запечатывала коробки. Татьяна жалела товарку: такая однообразная работа. Ей самой по крайней мере приходилось укладывать три разных набора!

Продолжая лежать, Татьяна думала о том, как здорово будет провести это лето на заводе. Правда, куда интереснее было бы эвакуироваться, увидеть новые места, познакомиться с новыми людьми…

Хорошо бы почитать немного. Она только что начала книгу Михаила Зощенко, писавшего саркастически-язвительные рассказы из жизни обывателей. Правда, отец строго приказывал идти в магазин…

Она жадно посмотрела на книгу. К чему такая спешка? Взрослые вечно торопятся как на пожар! Немцы в двух тысячах километров! Товарищ Сталин не пропустит этого предателя Гитлера в глубь страны! А Татьяне так редко удавалось побыть дома одной!

Как только Татьяна поняла, что немедленной эвакуации не предвидится, война немного ее разочаровала. Что тут волнующего? А вот рассказ Зощенко «Баня» о гражданах, стирающих белье в банных шайках… ужасно смешно. Особенно когда герой терял номерок, от которого осталась одна тесемка, и банщик отказывался выдать ему белье, заявив, что, «если каждый будет предъявлять тесемки, польт не напасешься» и что теперь придется подождать, пока все не разберут, а уж герою выдадут то, что осталось.

И поскольку никто не собирался эвакуироваться, Татьяна прочитала рассказ дважды, лежа на постели, упираясь ногами в стену и ослабев от смеха.

Все же приказ есть приказ. Придется идти за продуктами.

Но сегодня воскресенье, а Татьяна не любила выходить по воскресеньям в будничном платьице. Она без спроса позаимствовала Дашины красные босоножки на высоком каблуке, в которых ковыляла, как новорожденный теленок с вывихнутыми ногами. Дашина походка была куда легче.

Расчесывая длинные, почти белые волосы, Татьяна тихо вздыхала. Ну почему у нее не темные густые локоны, как у отца и Даши? Не то что эти прямые, как солома, белые лохмы! Приходилось заплетать их или связывать сзади. До чего же она ненавидела свои волосы! Мама утешала ее, повторяя, что в детстве у нее тоже были прямые светлые волосы. А бабушка призналась, что, выходя замуж, весила всего сорок семь килограммов.

Татьяна надела свое единственное воскресное платье, убедилась, что лицо и руки безупречно чисты, и вышла в коридор.

Сто пятьдесят рублей считались огромной суммой! Татьяна не знала, где ее отец разжился такими деньгами, но они появились в его руках как по волшебству, а расспросов он не терпел. Что там нужно купить? Рис? Водку? Отец говорил, но она уже забыла. А ведь говорила же ему мать:

– Гоша, не посылай ее! У нее в одно ухо влетает, а в другое вылетает. Ничего она не принесет.

Татьяна с готовностью закивала:

– Мама права. Лучше пошли Дашу.

– Нет! – воскликнул папа. – Бери сумку. Иди в магазин и возвращайся с…

С чем он ей велел вернуться? С картошкой? С мукой?

Татьяна прошла мимо комнаты Сарковых и увидела, что Жанна и Женя спокойно сидят в креслах, пьют чай, читают как ни в чем не бывало, словно это было самое обычное воскресенье. Повезло же им! Такая большая комната на двоих! Психа Славина в коридоре не было. Какое счастье!

Все шло своим чередом, будто речь Молотова была всего лишь досадным отклонением в мирном течении дня. На какой-то момент Татьяна даже засомневалась: а была ли она, эта речь, и правильно ли она расслышала Молотова? Это продолжалось до того, как она свернула на Греческую улицу и увидела толпы людей, спешивших к Невскому, где находились лучшие магазины города. Татьяна не могла припомнить, когда в последний раз видела такое количество народа на улицах, и поэтому, повернувшись, направилась в другую сторону, на Суворовский проспект. Если все ринулись на Невский, лучше отправиться к Таврическому саду, где было тоже немало магазинов, пусть и не таких богатых.

Парочка, шедшая навстречу, оглядела Татьянино платье и улыбнулась. Девушка скромно опустила глаза, краснея от удовольствия. На ней было великолепное белое платье с красными розами. Она носила его с четырнадцати лет. Отец купил платье в тридцать восьмом у уличного торговца в польском городе Святокрест, куда ездил в командировку от ленинградского «Водоканала»… Тогда он побывал в Святокресте, Варшаве и Люблине. Татьяна твердо уверилась в том, что отец объехал чуть не весь свет. Даша и мама получили варшавский шоколад, но конфеты были давно съедены: два года и триста шестьдесят три дня назад. Зато Татьяна до сих пор носила платье с алыми розами, не бутонами, а цветами, вышитыми на гладком, плотном белоснежном полотне, вернее, не платье, а сарафан с тонкими лямками и без рукавов, облегавший грудь и талию, с широкой юбкой, не доходившей до колен. Если покружиться, юбка вздувалась парашютом.

Беда в том, что Татьяна из него выросла. Честно говоря, платье было не только коротким, но и тесноватым. Приходилось то и дело распускать атласные лямки на спине. До чего же досадно, что она так быстро из него выросла! Правда, до Даши ей далеко: все говорят, у нее изумительная фигура! Не то что у сестры. Бедра, хоть и округлились, все равно оставались узкими, ноги и руки – тонкими, а вот груди налились. Поэтому и приходилось расставлять платье, но грудь все равно распирала ткань. Зато как приятно вспоминать тощую как палка четырнадцатилетнюю девчонку, впервые надевшую платье с розами и вышедшую погулять по Невскому. Ради этого ощущения новизны она снова надела платье в это воскресенье, день, когда Германия напала на Советский Союз.

Но Татьяна никому не признавалась, что больше всего ее душу тешила маленькая этикетка с буквами «Сделано во Франции».

Сделано во Франции! До чего же романтично! Недаром Франция – страна любви. Все нации были различны: русские славились своей широтой, англичане – сдержанностью, американцы – жизнелюбием, итальянцы – музыкальностью, а французы – мастерством в любви. И сшив это платье для нее, они словно говорили: надень его, chérie, и в этом платье ты тоже будешь любима, как любили мы, надень его, и любовь придет к тебе. Поэтому Татьяна никогда не впадала в отчаяние, если выходила в белом платье с алыми розами. Если бы его сделали американцы, она была бы счастлива, в итальянском платье, наверное, запела бы, в английском – выпрямилась и расправила плечи, но, поскольку его сшили французы, старалась не терять надежды.

Правда, сейчас она шагала к Суворовскому, неловко подергивая плечами в слишком тесно обтягивавшем грудь платье.

На улице было тепло и сухо, и Татьяну неприятно царапнуло сознание того, что в этот чудесный летний день Гитлер напал на Советский Союз.

Татьяна покачала головой. Дед никогда не доверял Гитлеру и говорил это еще в тридцать девятом году, когда товарищ Сталин подписал с Германией договор о ненападении. Дед тогда сказал, что ничего хорошего из этого не выйдет. И оказался прав.

Татьяна считала деда самым умным человеком на свете. С того времени как Гитлер захватил Польшу, дед твердил, что следующим будет Советский Союз. Несколько месяцев назад, весной, он неожиданно стал приносить домой консервы, несмотря на протесты бабушки. Той не нравилось, что он тратит столько денег зря, на всякий случай, и поэтому она постоянно ворчала:

– Война? При чем тут война? И кто это будет есть? Тратишь деньги на всякую гадость! Уж покупал бы в крайнем случае маринованные грибки или томаты!

И дед, любивший бабушку больше, чем заслуживала она или любая другая женщина на земле, виновато опускал голову, позволяя ей срывать на нем злость, однако в следующем месяце повторялось то же самое. Мало того, он покупал сахар, чай, табак и даже водку. Правда, этим продуктам была суждена короткая жизнь, потому что на каждый день рождения, годовщину и праздник водка выпивалась, табак выкуривался, а сахар шел на пироги. Дед, сам человек воздержанный, ни в чем не мог отказать семейству и только на свой день рождения не стал открывать водку. Но бабушка все же пустила сахар на пирог с курагой. В неприкосновенности оставались только банки с тушенкой, которую дружно ненавидели все домашние.

Требование отца купить столько риса и водки, сколько она сможет унести, оказалось почти невыполнимым. В магазинах на Суворовском остался только сыр. Но он долго не хранится. Так же, как и хлеб. Ни муки, ни копченой колбасы, ни консервов.

Татьяна помчалась вниз по Суворовскому и увидела, что, хотя было всего три часа дня, магазины опустели. Она миновала две сберкассы. Обе были закрыты. На окнах висели бумажки: НЕ РАБОТАЕТ. Странно. Неужели деньги кончились? Ведь это же сберкассы! Там деньги никогда не кончаются!

Татьяна удивленно хмыкнула. Впрочем, все ясно. Родные слишком долго возились, собирая Пашу, переругиваясь, беспомощно глядя друг на друга. Им следовало немедленно бежать по магазинам, а они отправляли Пашу в лагерь, а Татьяна еще и Зощенко читала! Ей нужно было выйти из дому раньше. Если бы она догадалась побежать на Невский, сейчас уже стояла бы в очереди.

Шагая по Суворовскому, расстроенная тем, что не купила даже коробка спичек, Татьяна ощущала дуновение теплого ветра, несущего с собой непонятные, какие-то необычные запахи, которые она не понимала и не хотела понимать.

«Запомню ли я этот день? – подумала Татьяна, глубоко дыша. – Впрочем, я уже это когда-то говорила, но легко забывала те дни, которые считала необыкновенными. Чудесными. Помню, как увидела впервые головастика. Как впервые ощутила соленый вкус морской воды. Как впервые заблудилась в лесу. Может, мы всегда помним то, что происходит в первый раз? И эта война на моей памяти первая».

Она направилась к магазинам рядом с Таврическим садом. Ей нравилась эта часть города, удаленная от суеты Невского проспекта. И деревья здесь были высокие и густые, а людей встречалось меньше. Она всегда любила одиночество.

Заглянув в три-четыре магазина, Татьяна уже была готова сдаться, вернуться домой и сказать отцу, что не смогла ничего найти, но уж очень неприятно было сознавать, что она не сумела выполнить даже такого пустякового поручения.

Она продолжала идти. На углу, у перекрестка Суворовского и улицы Салтыкова-Щедрина, растянулась огромная очередь. Татьяна спросила, кто последний. Время тянулось, тянулось бесконечно. Очередь продвинулась на метр. Вздохнув, девушка спросила у стоявшей впереди женщины, что дают. Та раздраженно передернула плечами и отвернулась.

– Что-что, – проворчала она, прижав сумочку к груди, словно боясь, что Татьяна ее выхватит. – Стой, как все остальные, и не задавай глупых вопросов.

Татьяна ждала. Очередь продвинулась еще на метр. Пришлось еще раз спросить женщину.

– Отстань! – раздраженно прикрикнула та.

Услышав долетевшее до нее слово «сберкасса», Татьяна насторожилась.

– Нет денег, – говорила молодая женщина другой, постарше. – Представляете? В сберкассах ни копейки. Не знаю, что теперь делать! Надеюсь, у вас есть сбережения?

– Какие там сбережения! Осталось двести рублей, все, что у меня есть.

– Тогда покупайте, покупайте все. Особенно консервы…

– Я их не ем, – покачала головой та, что постарше.

– Тогда икру. Я слышала, одна женщина купила десять кило икры в Елисеевском. Что она собирается с ней делать? Но мне-то что до этого? Я покупаю масло и спички.

– Неплохо бы еще соли, – заметила собеседница. – Чай можно пить без сахара, а вот пшено без соли не съешь.

– Ненавижу пшено! В рот не беру.

– Что ж, тогда икру. Вы любите икру?

– Нет. Может, колбасу? – задумчиво протянула молодая. – Копченую. В конце концов, вот уже двадцать лет, как пролетариат пришел к власти, и мы знаем, чего ожидать.

Женщина, стоявшая перед Татьяной, громко фыркнула. Те две оглянулись.

– Много вы понимаете! – почти взвизгнула пожилая женщина. – Это война!

Она невесело хохотнула, брызгая слюной.

– Кто тебя спрашивает? – возмутилась молодая.

– Они еще рассуждают об икре. Жрите, пока можно, потому что, помяните мои слова, к следующему январю на двести рублей буханки хлеба не купишь!

– Заткнись!

Татьяна опустила голову. Она терпеть не могла скандалов, особенно уличных стычек.

Двое мужчин покидали магазин с большими бумажными свертками под мышкой.

– Что вы купили? – вежливо осведомилась она.

– Копченую колбасу, – проворчал один, словно опасаясь, что Татьяна свалит его на землю и отберет проклятую колбасу.

Татьяна простояла в очереди еще полчаса, после чего ушла.

Не желая огорчать отца, она поспешила к автобусной остановке. Придется сесть на двадцать второй, идущий до Невского, раз уж известно, что там по крайней мере продают икру.

Икра? Но ее придется съесть максимум за неделю. Не продержится же она до зимы! Тогда в чем же цель ее покупки? Запасы на зиму? Нет, этого не может быть: зима слишком далеко. Красная армия непобедима: товарищ Сталин сам это сказал! Уже к сентябрю немецких свиней не будет на русской земле!

Когда она заворачивала за угол, аптечная резинка, придерживавшая ее волосы, лопнула.

Остановка была на другой стороне улицы, рядом с Таврическим садом. Отсюда она обычно уезжала на сто тридцать шестом к двоюродной сестре Марине. Сегодня же поедет в Елисеевский. Только нужно спешить. Судя по услышанному в очереди разговору, скоро даже икры не будет.

Но тут Татьяна заметила мороженщика.

Мороженое!

День вдруг показался ярче и приветливее. Мужчина сидел на маленьком табурете под зонтиком, защищавшим его от солнца, и читал газету.

Татьяна ускорила шаг.

Сзади послышался шум автобуса. Повернувшись, она увидела, что это тот, который ей нужен. Если побежать, она вполне успеет.

Девушка ступила на мостовую, оглянулась на мороженщика, помедлила и остановилась.

Уж очень хочется мороженого!

Закусив губу, она медлила. Ничего страшного, скоро придет другой, а она пока постоит на остановке, поест мороженого.

Она подошла к мороженщику и, чуть задыхаясь, спросила:

– У вас есть мороженое?

– А для чего же я тут сижу, по-твоему? Какое тебе нужно?

– У вас есть… – Она немного задумалась. – Крем-брюле?

– Есть. Рожок или стаканчик?

– Рожок, пожалуйста, – попросила Татьяна, подпрыгивая от нетерпения и с радостью отдавая деньги.

Она бы заплатила вдвое, если бы тот попросил. Схватив рожок, она перебежала улицу и уселась на скамью под деревьями, чтобы спокойно поесть мороженого в ожидании автобуса, который отвезет ее в магазин купить икру, потому что началась война.

На остановке больше никого не было, и Татьяна предвкушала настоящий пир. Она сняла белую бумажку, выбросила в урну, понюхала, лизнула и счастливо зажмурилась, дожидаясь, пока мороженое растает на языке, и напевая модную песенку «Встретимся во Львове».

Слишком хорошо. Слишком.

Ветер раздувал ее волосы, и она, придерживая их одной рукой, старательно обводила языком гладкий шарик.

Чудесный день. На какие-то пять минут война отдалилась, и осталось только солнечное воскресенье в июньском Ленинграде.

Подняв голову, она увидела стоявшего на другой стороне улицы военного.

Что же, ничего необычного. В таком большом городе это не редкость. Военные встречались так же часто, как старушки с авоськами или очереди, и Татьяна не обратила бы на него внимания, но странно, что именно этот военный стоял на другой стороне и смотрел на нее с каким-то непонятным выражением. Никто и никогда еще не смотрел на нее ТАК. Татьяна забыла о мороженом.

Сама она сидела в тени, но сторона, на которой он стоял, была залита солнечным светом. Татьяна мельком взглянула на него и… и не смогла отвести глаз. Что-то шевельнулось в ней, шевельнулось, она сказала бы, почти неуловимо, но дело не в этом: она вдруг ощутила, как сердце перестало качать кровь и комом встало в горле.

Девушка мигнула и стала задыхаться. Военный словно врос в тротуар под бледно-желтым солнцем.

Подошедший автобус загородил его от Татьяны. Она едва не вскрикнула и вскочила, не для того чтобы сесть в автобус, а чтобы перебежать дорогу и не потерять его из виду. Двери автобуса открылись, и водитель выжидающе уставился на нее. Татьяна, обычно спокойная и выдержанная, едва не заорала на него, требуя убраться поскорее.

– Ну так что, садишься? Я долго ждать не буду.

Садиться?

– Нет-нет, я не еду.

– Тогда какого черта тут торчишь? – рявкнул водитель, закрывая двери.

Татьяна отступила к скамье и увидела, как военный бежит к автобусу.

Он остановился.

Она остановилась.

Двери автобуса снова разошлись.

– Садишься? – буркнул водитель.

Военный перевел взгляд с Татьяны на него. Водитель выругался, закрыл двери и отъехал. Татьяна отступила еще на шаг, споткнулась и неуклюже плюхнулась на скамью.

Военный пожал плечами.

– Я думал, это мой автобус, – небрежно заметил он.

– Я… я тоже думала, – прохрипела она не своим голосом.

– Ваше мороженое тает, – спохватился он.

Сладкие капли действительно ползли по вафельному рожку и падали на платье. Татьяна досадливо охнула, попыталась смахнуть капли, но добилась только того, что по ткани расплылось пятно. Рука предательски дрогнула.

– Вы долго ждете? – спросил военный. До чего же красивый голос: сильный, низкий и… и с каким-то акцентом… вроде бы не местным.

– Не слишком, – пробормотала она и затаила дыхание, чтобы получше его рассмотреть. И все дальше запрокидывала голову, до того он был высок.

Гимнастерка совсем новенькая, а на фуражке эмалевая красная звездочка. И петлички… только вот что они означают? Интересно, кто он: рядовой? Почему у него винтовка в руках? Рядовым позволено носить винтовки? На левой стороне груди блестит серебряная, окаймленная золотым, медаль.

Из-под фуражки выбивались черные волосы. А глаза у него какого-то карамельного цвета, потемнее, чем крем-брюле. Разве такие бывают у мужчин, тем более у военных? Спокойные и улыбающиеся.

Они с Татьяной молча глазели друг на друга. Всего пару секунд, то есть на пару секунд дольше, чем нужно. Незнакомые люди встречаются глазами случайно и тут же отворачиваются. Татьяна же чувствовала себя так, словно уже знает его имя. Она отвела взгляд, смутившись до того, что кровь бросилась ей в лицо.

– Мороженое почти растаяло, – снова посочувствовал он.

– А, мороженое, – заикаясь, промямлила Татьяна. – Мне уже расхотелось.

Она поднялась, швырнула рожок в урну, жалея, что не захватила платок. По крайней мере вытерла бы пятна.

Интересно, сколько ему лет? Ее ровесник? Нет, кажется, постарше. Молодой человек, который смотрит на нее глазами мужчины.

Она опять покраснела и уставилась на тротуар, как раз между своими красными босоножками и его черными армейскими сапогами.

Подошел автобус, и военный направился к нему. Татьяна смотрела ему вслед. Даже его походка, казалось, была из другого мира: слишком уверенный шаг. Слишком широкий. И все же она выглядела… правильной. Единственно правильной. Татьяна чувствовала себя так, словно наткнулась на знакомую, очень нужную книгу, которую считала давно потерянной. Да, именно так. Сейчас двери автобуса откроются, он прыгнет на подножку, помашет ей на прощание. И она никогда больше не увидит его.

«Не уходи!» – хотелось закричать Татьяне. Он замедлил шаг и в последнюю минуту отступил, отрицательно покачав головой на вопрос водителя. Автобус тронулся.

Военный вернулся и сел на скамейку.

У Татьяны мгновенно вылетели из головы поручение отца, война, очереди в магазинах…

Оба молчали. Как это можно? Ведь они только что встретились. Вернее, вообще не встречались. И не знали друг друга. Как между ними что-то может быть?

Она нервно перебирала юбку. Неожиданно до нее дошло, что он, должно быть, слышит грохот сердца в ее груди. Еще бы! Этот стук даже ворон спугнул. Панически хлопая крыльями, они взлетели в воздух. Ее работа, что уж тут говорить!

Скорее бы пришел автобус!

Да, он военный, но мало ли она видела военных! Да, он хорош собой, но мало ли она видела красавцев! Прошлым летом она пару раз даже встречала красивых солдат. Один… она, правда, забыла его имя, как забывала почти все на свете, даже купил ей мороженое.

Значит, дело не в форме и не в симпатичной внешности. Дело в том, как он смотрел на Татьяну через улицу, отделенный от нее десятью метрами асфальта, автобусом и электропроводами трамвайной линии.

Он вынул из кармана пачку папирос:

– Курите?

– О нет, нет. Не курю, – окончательно смешалась Татьяна.

Военный сунул пачку обратно.

– Не знаю ни одного некурящего, – смешливо заметил он.

Сама Татьяна из некурящих знала только деда.

Нельзя и дальше молчать. Какой же жалкой дурочкой она выглядит.

Татьяна открыла рот, но все слова казались настолько глупыми и бессмысленными, что она поскорее сжала губы и взмолилась неизвестно кому, чтобы быстрее пришел автобус.

Автобус не пришел.

Наконец он снова спросил:

– Вы ждете двадцать второй?

– Да, – пропищала Татьяна. – То есть нет.

Она увидела автобус с тремя цифрами. Сто тридцать шестой.

– Это мой! – воскликнула она и, быстренько подскочив, вынула пять копеек и забралась внутрь.

Заплатив, она пробралась назад и уселась как раз вовремя, чтобы увидеть, как военный входит и идет следом за ней.

Он уселся на противоположной стороне, чуть позади.

Татьяна прильнула к окну, стараясь не думать о нем. Куда это она собралась? Да ведь автобус идет к Марине, на Полюстровский! Чудесно, она сойдет там и навестит Марину.

Краем глаза она посматривала на военного. Куда он едет на сто тридцать шестом?

Автобус миновал Таврический сад и свернул на Литейный.

Татьяна расправила юбку и обвела пальцем контуры роз. Потом, нагнувшись, поправила босоножки. Перед каждой остановкой у нее перехватывало дыхание. Выйдет он или нет? Только не здесь! Не здесь! И не здесь!

Неизвестно, где он выйдет, но только не здесь!

Незнакомец не выходил. И спокойно сидел, глядя в окно. Иногда он поворачивался, и Татьяна могла бы поклясться, что он смотрит на нее.

Автобус переехал Литейный мост через Неву и покатил дальше. Те несколько магазинов, которые видела Татьяна, либо осаждали толпы народа, либо просто были закрыты.

На улицах становилось все меньше пешеходов.

Еще одна остановка, еще одна…

Они ехали все дальше.

В короткий момент просветления Татьяна поняла, что давно проехала свою остановку. Она даже не знала, где находится.

И что теперь?

Она не знала, но и выйти из автобуса не могла. Прежде всего потому, что ее попутчик не пытался пробраться к выходу, и потом непонятно, куда она заехала. Если сойти сейчас, придется перейти улицу и подождать автобуса в другую сторону.

Так или иначе, на что она надеется? Увидеть, как он выйдет, а потом вернуться и провести день с Мариной?

При мысли об этом Татьяна нервно заерзала.

Вернуться, чтобы найти его.

Глупо. Глупо и смешно. Хоть бы выйти из этого с честью и найти дорогу домой!

Автобус понемногу пустел. Наконец не осталось никого, кроме Татьяны и военного.

Еще одна остановка. Автобус рванулся вперед. Татьяна совсем запуталась. Что же теперь делать? Он словно к месту прирос.

Она попыталась было сойти на следующей остановке, но вездесущая кондукторша не преминула вмешаться:

– Что ты тут потеряла, девочка? Здесь ни одного дома нет, только промышленные постройки. Или свидание назначила? В таком месте?

– Н-нет, – пролепетала она.

– Тогда жди. Следующая – конечная.

Татьяна, сгорая от стыда, шлепнулась на место.

Автобус подкатил к пыльной площадке.

– Конечная! – объявил водитель.

Татьяна снова окунулась в пыльную жару, очутившись в конце пустынной улицы. Повернуться она боялась. Как и встретиться с ним глазами.

Она судорожно прижала руку к груди, пытаясь немного замедлить стук неугомонного сердца. И что теперь? Остается только сесть в автобус и отправиться в обратный путь.

Она медленно отошла от остановки.

И только после этого, набрав в легкие как можно больше воздуха, Татьяна наконец чуть повернула голову вправо. Он шел рядом, жизнерадостно ей улыбаясь. До чего же у него зубы белые!

Она невольно улыбнулась в ответ. Должно быть, на ее лице отразилось облегчение. Облегчение, тревога и беспокойство одновременно. И что-то еще.

– Ладно, сдаюсь! – ухмыльнулся военный. – Куда вы едете?

Что она могла ответить?

Он действительно говорит с акцентом. Очень правильно, но с акцентом. Она попыталась сообразить, что это за выговор такой и откуда он родом. Грузия? Или, может быть, Армения? Откуда-то с Черного моря. От него даже вроде бы пахнет соленой водой.

– Вы что-то спросили? – выдавила она.

Военный снова улыбнулся:

– Куда вы едете?

Глядя на него, Татьяна едва шею не свернула. Она такая маленькая, а он… верста коломенская! Даже на высоких каблуках она едва доходила ему до плеча. Кстати, не забыть спросить его и насчет роста. Где рождаются такие гиганты?

Они нелепо торчали посреди улицы. Сегодня на остановках почти никого не было: люди томились в километровых очередях. Одна она бьет баклуши, вместо того чтобы выполнять поручение отца.

– Кажется, я проехала остановку, – пробормотала Татьяна. – Придется возвращаться.

– Какую остановку? – вежливо осведомился он, все еще стоя на месте и не делая попытки приблизиться.

– Какую? – тупо повторила она.

Страшно подумать, во что превратилась ее прическа. Она никогда раньше не красилась, но сейчас отдала бы все за губную помаду. Ну хоть что-то, лишь бы не чувствовать себя глупой дурнушкой!

– Давайте перейдем улицу, – предложил военный. Татьяна молча пошла за ним. – Хотите сесть? – Он показал на скамью около остановки. – Можно спокойно подождать следующего автобуса.

Они сели. Он придвинулся к ней слишком близко.

– Знаете, это ужасно странно, – начала Татьяна, старательно откашлявшись. – Моя двоюродная сестра Марина живет на Полюстровском… Я собиралась туда…

– Полюстровский? Но это в нескольких километрах отсюда. Остановок десять!

– Должно быть, задумалась и… – выдохнула Татьяна, краснея.

Он серьезно кивнул:

– Не волнуйтесь. Я доставлю вас до места назначения. Через несколько минут придет автобус.

Татьяна исподлобья взглянула на него:

– А… а куда ехали вы?

– Я? Я на службе. Патрулирую город.

Глаза его весело искрились.

Ну вот, так ей и надо. Он просто патрульный, а она добралась едва ли не до Мурманска. Идиотка несчастная! Пристыженная, раскрасневшаяся, она неожиданно пошатнулась, поспешно опустила глаза и, кажется, на несколько секунд потеряла сознание.

– Если не считать мороженого, – едва ворочая языком, объяснила она, – я сегодня ничего не ела.

Солдат поспешно обнял ее за плечи и спокойно, но твердо приказал:

– Нет. Нет, не падайте в обморок. Сейчас все пройдет.

И она не упала.

Правда, голова кружилась, и глаза застилал туман, но она все равно ощущала его запах, мужской, приятный.

От него не пахло ни водкой, ни потом, как от большинства знакомых мужчин. И это не «Шипр» и не «Тройной одеколон», которым пользовались дед и отец после бриться. Тогда что? Его собственный запах?

– Простите, – слабо выговорила Татьяна, пытаясь встать. Он ей помог. – Спасибо.

– Не за что. Легче?

– Все в порядке. Думаю, это от голода.

Он по-прежнему держал ее. Широкая ладонь, размером с целую небольшую страну вроде Польши, лежала на ее плече. Татьяна выпрямилась, и он убрал руку, оставив теплый островок на том месте, где лежали его пальцы.

– А может, и от жары, – покачал головой военный. – Ничего, обойдется. А вот и наш автобус.

Автобус оказался тем же самым. При виде молодой пары кондукторша подняла брови, но ничего не сказала.

На этот раз они сели вместе. Татьяна – у окна. Молодой человек положил руку на спинку ее сиденья.

Смотреть на него вблизи оказалось практически невозможным. Как и укрыться от его взгляда. Но разве не этого ей хотелось?

– Обычно я не падаю в обморок, – буркнула она, старательно пялясь в окно.

Ложь. Она хлопалась без чувств по любому поводу. Стоило кому-то стукнуть стулом за спиной, и она валилась на пол без сознания. Школьные учителя раза два-три в месяц посылали домой записки, извещая об очередном обмороке.

Она набралась храбрости и взглянула на него. Тот широко улыбался.

– Как вас все-таки зовут?

– Татьяна, – ответила она, замечая легкую тень щетины на его подбородке, плавную линию носа, черные брови, серый шрамик на лбу. Где он успел так загореть? Открытые в улыбке зубы кажутся неестественно белыми.

– Татьяна, – повторил он своим низким баритоном. – Таня? Танечка?

– Таня, – кивнула она, подавая руку.

Маленькая тонкая белая ладошка исчезла в его огромной, теплой, темной. Она подумала, что он наверняка ощущает стук ее сердца в пальцах, запястье, венах под кожей.

– Александр, – представился он, не выпуская ее руки. – Какое красивое русское имя. Татьяна!

– И Александр тоже, – проговорила она, опуская глаза, неохотно отнимая руку и поворачиваясь к грязному окну. Интересно, часто ли его моют?

Все, что угодно, лишь бы не думать. Лишь бы не воображать, что он вот-вот попросит ее не уходить, повернет лицом к себе и…

– Хотите, расскажу анекдот? – неожиданно для себя выпалила она.

– Очень.

– Солдата ведут на казнь. «До чего же гнусная погода», – говорит он конвойным. «Кто бы жаловался, – отвечают они. – Это нам еще придется идти обратно под дождем».

Александр немедленно и громко рассмеялся, не сводя веселых глаз с Татьяны, и та ощутила, как внутри что-то потихоньку тает.

– Ужасно смешно, – похвалил он.

– Спасибо.

Она улыбнулась и быстро сказала:

– Я знаю еще один. «Генерал, что вы думаете о предстоящем сражении?»

– Этот я тоже знаю, – подхватил Александр. – «Бог видит, оно будет проиграно».

– «В таком случае почему мы все это затеваем?» – продолжала Татьяна.

– «Чтобы выяснить, кто проиграет», – докончил Александр.

Оба улыбнулись и отвели глаза.

– У тебя лямки развязались, – неожиданно заметил он.

– Что?

– Лямки на спине. Повернись немного больше. Сейчас завяжу.

Она послушно повернулась к нему спиной и почувствовала прикосновение его пальцев, дергавших за атласные ленты.

– Так не туго?

– Нет, – хрипло выдавила она.

До нее только сейчас дошло, что он наверняка заглянул внутрь и видит ее голую спину до самых трусиков. Татьяна смутилась так, что едва не обхватила себя руками. Александр смущенно хмыкнул:

– Значит, ты едешь до Полюстровского? Повидаться с двоюродной сестрой? Тебе скоро сходить. Или проводить тебя домой?

– Полюстровский? – повторила Татьяна, словно впервые слыша это слово. Она даже не сразу сообразила, в чем дело. А сообразив, схватилась за голову: – Ой, нет, ты не поверишь, я не могу идти домой! Страшно представить, что со мной сделают!

– Но почему? – удивился Александр. – Может, я помогу?

Почему ей кажется, что он в самом деле готов помочь? И более того, почему вдруг на сердце стало так легко и она больше не боится отца?

Объяснив происхождение денег у нее в кармане и поведав обо всех своих неудачах, Татьяна вздохнула:

– Не понимаю, с чего вдруг отцу вздумалось послать меня за продуктами? Я самая большая растяпа в нашей семье.

– Не стоит так себя принижать, – покачал головой Александр. – Кроме того, у меня есть идея.

– Правда?

– Сейчас отведу тебя в военторг, где ты сумеешь купить все необходимое.

– Но ты не офицер, – возразила она.

– Почему же?

– Нет, правда офицер?

– Разумеется. Александр Белов, старший лейтенант. Звучит?

– Еще как, только я все равно не верю.

Александр рассмеялся. Но если он и вправду лейтенант, значит, намного старше Татьяны, а этого она не хотела.

– А за что ты получил медаль?

– За воинскую доблесть, – скромно ответил он.

Татьяна тихо ахнула и с восхищением уставилась на него.

– Расскажешь, как все было?

– Да ничего особенного и не было. Где ты живешь, Таня?

– Недалеко от Таврического сада: угол Греческой и Пятой Советской. Знаешь, где это?

Александр кивнул:

– Я патрулирую весь город. Ты живешь с родителями?

– Конечно. С родителями, дедом, бабкой, сестрой и братом-близнецом.

– Все в одной комнате? – без особого интереса спросил Александр.

– Нет, у нас две комнаты! – радостно объявила Татьяна. – А мои дед и бабушка стоят в очереди еще на одну комнату, если она, конечно, освободится.

– И долго стоят?

– С двадцать четвертого года, – серьезно сообщила Татьяна, и оба засмеялись.

Они провели в автобусе целую вечность и еще одну секунду.

– Вот бы посмотреть на твоего брата. Никогда еще не видел близнецов. Вы дружите?

– В общем, да, но Паша иногда просто невыносим. Думает, раз он мальчик, ему все позволено.

– А ты так не считаешь?

– Ни в коем случае! – торжественно отчеканила Татьяна. – А у тебя есть братья и сестры?

– Нет. Я был единственным ребенком.

Александр растерянно моргнул, но тут же сменил тему:

– Мы сделали полный круг, верно? К счастью, военторг не так уж далеко. Пойдем пешком или подождем двадцать второго?

Татьяна молчала.

Он сказал «был»? Был единственным ребенком.

– Пешком, – медленно протянула она, задумчиво глядя на него и не двигаясь. Почему у него такое лицо? Словно застывший цемент. Словно он плотно сцепил зубы. До хруста. – Ты откуда родом? – осторожно поинтересовалась она. – У тебя… легкий акцент.

– Разве? – отозвался он, глядя на ее ноги. – Уверена, что сможешь ковылять на таких ходулях?

– Ничего страшного, – отмахнулась она. Значит, он не хочет отвечать?

Бретелька платья сползла с плеча. Александр вдруг протянул руку и небрежно, кончиком указательного пальца вернул бретельку на место. Татьяна залилась краской. Еще одно ненавистное свойство: вечно она краснеет по любому пустяку.

Александр пристально смотрел на нее. Теперь на его лице было нечто вроде… восторга?

– Таня…

– Пойдем, – нетерпеливо перебила она, почти корчась от нахлынувших эмоций, понять суть которых она не могла и не пыталась. Иногда к горлу подкатывало нечто вроде тошноты, все эти чувства обволакивали ее, как мокрая одежда.

Босоножки ужасно натирали ноги, но ей не хотелось, чтобы он об этом знал.

– Значит, магазин недалеко?

– Нет. Только нужно сначала зайти в казармы. Я должен отметиться. И еще придется завязать тебе глаза, чтобы не узнала дороги. Военная тайна!

Татьяна не смела взглянуть на него, чтобы проверить, шутит ли он.

– Итак, – начала она, стараясь говорить как можно беспечнее, – мы столько времени провели вместе и ни разу не заговорили о войне. Как ты думаешь, что будет?

Почему он так развеселился? Что такого смешного она сказала?

– Тебе так хочется обсуждать войну?

– Конечно, – выдавила она. – Нас всех это касается, верно?

В его взгляде по-прежнему светилось восхищение.

– Война есть война, – коротко бросил он. – Она была неизбежной. Мы ждали ее и готовились. Нам сюда.

Они прошли мимо Михайловского дворца, перешли короткий мост через Фонтанку. Татьяна любила этот слегка изогнутый гранитный мостик. Иногда она взбиралась на низкий парапет и гуляла взад-вперед. Но разумеется, не сегодня. Сегодня ей не до ребячеств.

Они миновали угол Летнего сада и вышли на Марсово поле.

– Всегда есть два выхода: сдаться или бороться до конца. До последней капли крови. За Родину, – неожиданно объяснил Александр и показал вперед: – Смотри, казармы там, по другую сторону поля.

– До последней капли крови? – взволнованно повторила Татьяна, замедлив шаг. Ох как хочется сбросить проклятые босоножки! – А ты пойдешь на фронт?

– Если пошлют, – кивнул Александр, останавливаясь. – Таня, почему ты не скинешь туфли? Босиком удобнее.

– Мне и так хорошо, – буркнула она. Откуда он знает, что она едва ковыляет? Неужели это так очевидно?

– Ну же, – настаивал он. – Самой ведь легче будет.

Он прав. Татьяна с облегченным вздохом нагнулась и расстегнула босоножки.

– И вправду легче, – кивнула она, выпрямляясь.

Александр покачал головой:

– Какая ты крохотная!

– И вовсе нет! – обиделась она. – Это ты слишком вытянулся.

Ну вот, опять она красная, как свекла!

– Сколько тебе лет, Таня?

– Больше, чем ты думаешь! – отрезала она, стараясь казаться взрослой и многоопытной.

Теплый ветер бросал волосы ей в лицо. Держа в одной руке босоножки, она попыталась пригладить другой прямые пряди. Жаль, что резинка порвалась!

Александр молча откинул волосы с ее лба. Его взгляд скользнул с глаз на губы и там замер.

Неужели у нее рот измазан мороженым? Наверняка так и есть! Какой стыд!

Она облизала губы, уделив особенное внимание уголкам.

– Что? У меня мороженое…

– Так сколько же? – настаивал он. – Скажи.

– Скоро будет семнадцать, – призналась она.

– Когда?

– Завтра.

– Значит, тебе еще семнадцати нет, – вздохнул Александр.

– Говорю же, завтра! – негодующе повторила она.

– Ну да, очень взрослая.

Его глаза снова блестели.

– А тебе?

– Двадцать два!

– Да-а-а? – разочарованно протянула она.

– Что, очень старый? – хмыкнул Александр, не скрывая улыбки.

– Древний старикашка, – в тон ему ответила Татьяна, тоже улыбнувшись.

Они медленно пошли по Марсову полю. Татьяна весело размахивала босоножками.

Оказавшись на тротуаре, она вновь обулась. Они перешли улицу и оказались перед невыразительным четырехэтажным коричневым зданием.

– Это Павловские казармы, – пояснил Александр, – где я квартирую.

– Знаменитые Павловские казармы? – Татьяна недовольно оглядела убогую постройку. – Не может быть!

– А что ты ожидала? Роскошного дворца?

– Можно войти?

– Подожди у ворот, хорошо? Я только доложу о прибытии и сдам винтовку.

– Подожду, – кивнула она.

Пройдя через арку, они остановились у массивных железных ворот. Молодой часовой отдал Александру честь.

– Проходите, товарищ старший лейтенант. Это с вами?

– Нет, она подождет здесь, сержант. Татьяна, это сержант Петренко.

Сержант исподтишка поглядывал на Татьяну, но та не обращала на него особого внимания. Она следила, как Александр идет по двору. Отдает честь высокому офицеру, что-то говорит группе курящих солдат, смеется… Он ничем не отличался от других, разве что был выше ростом, широкоплечий, белозубый, темноволосый и шагал шире остальных. Ничем, если не считать, что он словно переливался красками, а они казались выцветшими.

Петренко спросил, не хочет ли она сесть.

Татьяна покачала головой. Александр велел ей ждать здесь, и она с места не сойдет. Правда, ноги ужасно устали, но она не хотела сидеть на чьем-то чужом стуле.

Она стояла и стояла, чувствуя, что плывет на облаке судьбы, окрасившей сегодняшний день неправдоподобием и желанием.

Желанием жить.

Одним из любимых изречений деда было: «Жизнь так непредсказуема и именно этим мне не нравится. Ах, если бы только жизнь походила на математическое уравнение!»

Но сегодня Татьяна не согласилась бы с ним. Этот день не сравним с любым, проведенным в школе или на заводе. И со всяким другим. Он особенный.

Шагнув к часовому, Татьяна спросила:

– А штатских туда пускают?

Петренко улыбнулся.

– Смотря что получит за это часовой, – подмигнул он.

– Довольно, сержант! – раздался голос Александра. – Пойдем, Таня.

Винтовки при нем уже не было. Они только собрались выйти на улицу, когда из маленькой двери, не замеченной Татьяной, вылетел солдат и так напугал ее, что она вскрикнула как ужаленная. Александр торопливо притянул ее к себе.

– Димка, ты что?!

Солдат довольно рассмеялся.

– Посмотрели бы вы на свои лица!

Татьяна тем временем пришла в себя. Неужели она не ошибается и Александр шагнул вперед, чтобы загородить ее? Какая глупость!

– А кто это с тобой? – смеясь спросил солдат.

– Дмитрий, это Татьяна, – официально представил Александр.

Дмитрий энергично потряс ее руку и словно по забывчивости никак не разжимал пальцы. Татьяна осторожно отступила.

По сравнению с Александром он казался невысоким. Типично русское лицо: широкое, со слегка размытыми чертами, будто краски все выцвели. Нос курносый, а вот губы… губы тонкие, неприятно тонкие, как две связанные вместе аптечные резинки! На шее виднелось несколько бритвенных порезов. Под левым глазом небольшая родинка. На гимнастерке нет медалей.

– Рад встрече! – оживленно воскликнул Дмитрий. – Куда собрались?

Александр объяснил.

– Если хотите, – вызвался Дмитрий, – буду рад отнести покупки к вам домой.

– Спасибо, Дима, мы сами справимся, – кивнул Александр.

– Ничего, мне нетрудно, – настаивал Дмитрий, шагая рядом и не сводя глаз с Татьяны. Александр тащился сзади. – Интересно, Таня, как вы познакомились с нашим лейтенантом? – допытывался Дмитрий.

Татьяна обернулась и встретила тревожный взгляд Александра. Он догнал их и повел вниз по улице. Военторг оказался как раз за углом.

– Встретились в автобусе, – пояснила Татьяна. – Он пожалел меня и предложил помочь.

– Повезло вам, – отозвался Дмитрий. – Наш Александр обожает спасать бедных и угнетенных, особенно девушек.

– Я не слишком похожа на угнетенную, – пробормотала Татьяна, но тут Александр подтолкнул ее ко входу в магазин, и разговор сам собой угас.

Очутившись за ничем не примечательной дверью с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ОФИЦЕРОВ», Татьяна изумлено открыла рот. Здесь не оказалось ни единого покупателя, хотя весь магазин был забит мешками и ящиками. Пахло копченой рыбой, колбасой и дорогим табаком.

Александр спросил, сколько у нее денег, и она ответила, думая, что такая сумма поразит его, но он только плечами пожал.

– Мы могли бы потратить все на сахар, но следует проявить больше предусмотрительности, верно?

– Я не знаю, для чего покупаю все это, так что о предусмотрительности нет и речи.

– Покупай так, – посоветовал он, – словно в жизни ничего этого больше не увидишь.

Она молча протянула ему деньги.

Он купил четыре килограмма сахара, пять – пшеничной муки, три килограмма пшена и пять перловки, с дюжину пачек чая, десять банок маринованных грибов и пять – помидоров. Кроме того, она приобрела килограмм черной икры, а на оставшиеся рубли – две банки тушенки, чтобы порадовать деда. Она и себя не забыла, купив маленькую плитку шоколада. Александр с улыбкой объявил, что хочет сделать ей подарок, и протянул еще пять плиток.

Он предложил ей купить спички. Но Татьяна только фыркнула, заявив, что спички есть не будешь. Тогда он упомянул о моторном масле. Она объяснила, что у них нет машины, но он настаивал. Татьяна не хотела. Зачем тратить отцовские деньги на такие глупости, как масло и спички?

– Но, Таня, – рассудительно возразил Александр, – на чем ты станешь готовить, если нечем будет разжечь огонь?

Она сдалась только после того, как обнаружила, что спички стоят копейки, но купила всего одну большую коробку.

– Не забудь моторное масло, Таня, – напомнил он.

– Куплю, когда у нас будет машина, – отмахнулась она.

– А что, если зимой не будет керосина?

– Подумаешь, есть электричество!

Александр упрямо сложил руки на груди.

– Купи.

– Ты сказал, зимой? Какая зима, сейчас июнь! До зимы с немцами будет покончено.

– Скажи это англичанам. А еще лучше французам, бельгийцам, полякам… Они боролись…

– Если это можно назвать борьбой.

– Татьяна, послушай меня и купи масло. Не пожалеешь.

Она послушалась бы его, но в ушах звучал строгий голос отца, отчитывавший ее за глупые траты. Поэтому она наотрез отказалась. Зато попросила у продавщицы резинку и аккуратно стянула волосы на затылке. Александр заплатил. Татьяна спросила, как они донесут все это домой.

– А я на что? – вмешался Дмитрий.

– Думаю, мы обойдемся, – коротко бросил Александр.

– Но, Александр, у нас столько…

– Согласен быть рабочей лошадкой хоть до скончания века!

Дмитрий самодовольно ухмыльнулся. Татьяна заметила это и чуть поморщилась. Она еще помнила, как был потрясен Дмитрий, зайдя в магазин. Очевидно, и он впервые видел такое изобилие.

– Вы с Александром в одном полку? – спросила Татьяна, когда они набили продуктами ящики из-под яблок и вышли на улицу.

– О нет! Александр офицер, а я всего лишь рядовой. Мне до него тянуться и тянуться. Именно поэтому он послал меня на финский фронт.

– Не на фронт, – мягко поправил Александр, – а всего лишь проверить наши укрепления на Лисьем Носу. На что ты жалуешься?

– Не жалуюсь, а превозношу твою предусмотрительность, – саркастически бросил Дмитрий.

Татьяна украдкой взглянула на Александра, не зная, как реагировать на ироническую гримасу подвижных, словно резиновых губ Дмитрия.

– А где этот Лисий Нос? – поинтересовалась она.

– На Карельском перешейке, – пояснил Александр. – Ты сможешь идти?

– Конечно.

Татьяне не терпелось добраться домой. Сестра умрет от зависти, когда она покажется в обществе двух военных. Сама она несла только чай и икру, но руки уже занемели.

– Тебе не слишком тяжело? – заботливо спросил Александр.

– Нет, – солгала она, хотя боялась, что не доберется до автобуса. То есть они идут к автобусу, верно? И не собираются тащиться на Пятую Советскую с Марсова поля?

Тротуар был узким, так что приходилось идти гуськом. Александр шел первым, за ним Татьяна, Дмитрий замыкал строй.

– Александр, – пропыхтела Татьяна, – мы собираемся всю дорогу идти пешком?

Она уже задыхалась. Александр остановился.

– Дай мне это, – приказал он и, опустив на землю свой ящик, поставил сверху тот, что несла Татьяна. – В таких босоножках ходить невозможно. Но все же попытайся. Вперед!

Тротуар стал чуть шире, и она смогла идти рядом с Александром. Дмитрий пристроился слева.

– Таня, как ты думаешь, мы получим по рюмке водки за свои хлопоты?

– Думаю, отец что-нибудь отыщет, – пообещала Татьяна.

– Итак, Татьяна, вы часто гуляете по вечерам? – допытывался Дмитрий.

По вечерам? Что за странный вопрос?

– Не очень, – застенчиво призналась она.

– И никогда не бывали в таком месте, как «Садко»?

– Нет. Но моя сестра бывала. Ей там нравится.

Дмитрий чуть подался вперед.

– Хотите пойти с нами в «Садко» в ближайшую субботу?

– Э-э-э… нет, спасибо, – прошептала она, опустив глаза.

– Соглашайтесь, – настаивал Дмитрий. – Будет весело. Правда, Саша?

Александр не ответил.

Теперь они шли рядом. Татьяна оказалась в середине. Но скоро навстречу стали попадаться пешеходы, и Дмитрию пришлось уступить им дорогу. Татьяна заметила, что сделал он это неохотно, словно сдавая территорию врагу. Сначала ей показалось, что врагами были прохожие, но скоро она поняла, что врагами были она и Александр, потому что им не пришло в голову подвинуться. Потому что они продолжали идти плечом к плечу.

– Устала? – тихо спросил Александр.

Татьяна кивнула.

– Хочешь немного отдохнуть?

Он поставил ящики. Дмитрий последовал его примеру, не сводя глаз с Татьяны.

– Как же вы развлекаетесь? – не отставал он.

– Развлекаюсь? Ничего особенного. Хожу в парк. Лето провожу на нашей даче в Луге, – безразлично ответила она и, внезапно оживившись, спросила у Александра: – Так откуда ты родом? Или мне угадать?

– Угадывай!

– Из тех мест, где много соленой воды!

– Значит, он вам еще не сказал? – удивился Дмитрий, встав совсем близко к ним.

– Я так и не смогла ничего из него вытянуть.

– Вот это да!

– Умница, Таня, – кивнул Александр. – Я из Краснодара. Это у Черного моря.

– Да, Краснодар, – подтвердил Дмитрий. – Бывали там?

– Нет. Я почти нигде не бывала.

Дмитрий посмотрел на Александра, который деловито поднял с земли ящики:

– Идем.

Они миновали церковь и перешли Греческую улицу. Татьяна так сосредоточенно изобретала способ еще раз увидеться с Александром, что прошла мимо собственного дома и до Суворовского шла черепашьим шагом, но на следующем перекрестке опомнилась и остановилась.

– Постоим немного? – спросил Александр.

– Нет, – покачала она головой, стараясь не выказывать владевших ею чувств. – Мы прошли мой дом.

– Прошли? Как это может быть? – удивился Дмитрий.

– Вот так и может. Он вон на том углу.

Александр усмехнулся, но промолчал. Они медленно зашагали назад.

Войдя в подъезд, Татьяна объяснила:

– Я живу на третьем этаже. Доберетесь?

– А что поделать! – воскликнул Дмитрий. – Лифта, конечно, нет. Это вам не Америка, верно, Саша?

Александр пожал плечами.

Они молча взбирались по лестнице. На этот раз Татьяна оказалась сзади.

– Спасибо, – прошептала она в спину Александру, вернее, не столько ему, сколько себе. Просто выражала свои мысли вслух, и эти мысли рвались на волю.

– Пожалуйста, – буркнул он не оборачиваясь.

Татьяна споткнулась.

Открывая дверь, она надеялась, что псих Славин и на этот раз не растянулся на полу в коридоре. Однако надежды ее оказались напрасны. Он валялся головой в коридоре, ногами в комнате, как всегда, грязный, вонючий и противный. Жирные седые лохмы закрывали лицо.

– Славин снова рвал на себе волосы, – вздохнула она.

– Думаю, это еще не самое худшее, – ответил Александр.

Славин, тихо рыча, пропустил Татьяну, но схватил Александра за ногу и истерически захохотал.

– Эй, товарищ, – вмешался Дмитрий, придавив сапогом его руку, – отпусти лейтенанта.

– Все в порядке, Дима. Я сам справлюсь, – заверил Александр.

Славин восторженно взвизгнул и еще крепче вцепился в его сапог.

– Наша Танечка привела домой красавчика солдата… нет, двух красавчиков. А что скажет твой папа? Ой, не похвалит он тебя! Он не любит, когда в дом приводят парней. И двое – чересчур много для тебя! Отдай одного сестричке, солнышко мое!

Поморщившись от дикого гогота, Александр выдернул ногу. Славин попытался было задержать Дмитрия, но, взглянув в его лицо, молча отодвинулся. Правда, истошно завопил вслед:

– Приводи их всех! Приводи побольше! Потому что им недолго осталось гулять! Все полягут под пулями!

– Он был на войне, – пояснила Таня, – и с тех пор стал таким. Но на своих он внимания не обращает. Только перед чужими выкобенивается.

– Что-то сомневаюсь, – протянул Александр.

– Нет, правда, – уверила Татьяна, заливаясь краской. – Мы ему надоели, потому что не слушаем его.

– Преимущества коммунальной квартиры, – хмыкнул Александр.

– И что из того? – удивилась Татьяна. – Все так живут. Ладно, уже пришли.

Открыв дверь, она с улыбкой объявила:

– Заходи, Александр.

– А я? – жалобно протянул Дмитрий.

– И ты тоже.

Домашние сидели вокруг большого обеденного стола в комнате деда и бабушки.

– Мама! Папа! Я дома! – крикнула Татьяна с порога.

Никто даже головы не поднял.

– Где ты была? – равнодушно спросила мать.

– Да посмотрите же, сколько еды я накупила!

Отец осторожно, чтобы не пролить, наклонил бутылку над рюмкой.

– Молодец, дочка, – пробормотал он.

С таким же успехом она могла вернуться без ничего!

Досадливо вздохнув, она обернулась к стоявшему в коридорчике Александру. Что выражает его лицо? Сочувствие? Нет… что-то более теплое…

– Клади ящики и идем со мной, – прошептала она. – Папа, мама, бабушка, деда, это Александр…

– И Дмитрий, – вставил тот, словно боясь, что Татьяна о нем забыла.

– И Дмитрий, – повторила она.

Родные неверяще уставились на Александра и Татьяну. Мама и папа продолжали сидеть с рюмками в руках, а дед с бабкой перебрались на диван, чтобы освободить место молодым людям. У родителей был грустный вид. Пьют за Пашу и заедают водку огурчиками?

– Ты и вправду молодец, Татьяна. Я горжусь тобой, – объявил отец, вставая. – Садитесь, юноши. Выпейте с нами.

– Спасибо, не могу, – вежливо отказался Александр. – Служба.

– Это у тебя служба, а у меня увольнительная, – запротестовал Дмитрий, выступив вперед.

Папа, слегка хмурясь, налил ему водки. Какой человек отказывается от выпивки?

Татьяна знала, что у Александра свои причины не пить сегодня, но папе больше понравился Дмитрий. Странно, что неприязнь или симпатия могут возникнуть на пустом месте. Зато именно поэтому Татьяне больше нравился Александр.

– Таня, ты, случайно, не купила молока? – спросила мать.

– Папа велел покупать только то, что дольше хранится.

– Откуда вы родом? – спросил отец у Александра.

– Краснодарский край.

Метанов покачал головой:

– В юности я жил в Краснодаре. У вас совсем другой выговор.

– И все же я тамошний уроженец, – мягко ответил Александр.

Татьяна поспешила сменить тему:

– Александр, не хочешь чая? Я сейчас заварю.

Он подвинулся ближе, и у нее снова перехватило дыхание.

– Нет, спасибо. Мне нужно идти, Таня. Дежурство.

Татьяна сняла босоножки.

– Простите, но у меня ноги отваливаются.

Она терпела до последнего, но сорванные волдыри на большом пальце и мизинцах кровоточили.

Александр сокрушенно покачал головой. В глазах снова появилось то же странное выражение.

– Уж лучше шла бы босиком.

В комнате появилась Даша и при виде военных остановилась как вкопанная. Сегодня она была особенно красива. От нее словно исходило некое сияние, и Татьяна вдруг подумала, что сестра слишком уж красива, но прежде чем успела что-то сказать, Даша радостно воскликнула:

– Саша! Что ты здесь делаешь?

Она даже не взглянула на сестру.

Татьяна недоуменно подняла брови.

– Ты знаешь Дашу?.. – начала было она, но осеклась, что-то сообразив, увидев, как он растерялся, как смущенно потупился, как проступает предательский румянец на смуглых щеках.

Сама Татьяна стала стремительно бледнеть. О нет! Такого просто быть не может!

Лицо Александра стало бесстрастным. Он беспечно улыбнулся Даше и выговорил, не глядя на Татьяну:

– Да, мы с Дашей знакомы.

– Еще бы! – засмеялась она, ущипнув его за руку. – И все же как ты сюда попал?

Татьяна оглядела комнату, пытаясь убедиться, видели ли остальные то, что заметила она. Дмитрий жевал огурец. Дед читал газету. Папа подносил к губам рюмку. Мама нарезáла колбасу, а бабушка сидела с закрытыми глазами. Всем не до нее.

– Военные помогли Татьяне донести продукты, – сообщила мать.

– Правда? – с легким любопытством поинтересовалась Даша. – Откуда ты знаешь мою сестру?

– Познакомились в автобусе.

– С моей младшей сестричкой? – ахнула Даша. – Это судьба!

Она снова ущипнула его.

– Давай сядем, – предложил Александр. – Кажется, мне все-таки необходимо выпить. – Он уселся у стены, но Даша с Татьяной остались стоять.

– Это тот, о ком я тебе говорила, – успела шепнуть Даша. То есть ей казалось, что она шепчет.

– Когда?

– Да утром же!

– Утром?

– Ты что, глухая? Он тот самый!

И Татьяна наконец поняла. Вовсе она не глухая. Просто утра не было. Были только ожидание автобуса и встреча с Александром.

– Конечно, – выдохнула она, запрещая себе давать волю чувствам. Потрясение оказалось слишком велико.

Даша устроилась рядом с Александром. Грустно глядя в его обтянутую гимнастеркой спину, Татьяна принялась убирать продукты.

– Танечка, сложи все в шкаф, – велела мама.

– Не стоит возиться с рюмками, – предложил Александр. – Наливайте прямо в стакан.

– Молодец! – восхитился папа. – Что ж, за новых друзей!

– За новых друзей, – хором отозвались остальные.

– Таня, выпей с нами, – позвал Дмитрий, и она было подошла, но папа сказал, что ей еще слишком рано пить, и Дмитрий извинился.

Даша заявила, что выпьет за себя и сестру, и папа пошутил, что она уже успела постараться за всех. Остальные рассмеялись. Только бабушка дремала, не обращая ни на кого внимания, и Татьяна кусала губы, желая одного: чтобы этот день поскорее кончился.

Она стала поднимать ящики и носить один за другим на кухню, ловя обрывки беседы.

– Укрепления следует достроить как можно скорее.

– Сейчас начнется переброска войск.

– Пора привести в порядок аэродромы. Установить зенитки. Нельзя терять ни минуты.

Позже она услышала, как хвастается отец:

– Наша Таня работает на Кировском заводе. Только что окончила школу, на год раньше своих сверстников. Через год собирается поступать в университет. По ней никогда не скажешь, что училась лучше всех в классе!

Татьяна улыбнулась отцу.

– Не знаю, что ей взбрело в голову устроиться на завод. Это так далеко, а она еще совсем девчонка, – вмешалась мать.

– Ничего, ты всю жизнь все за нее делала, пора ей самой о себе позаботиться, – отрезал отец.

– Таня! – крикнула мать. – Ты все равно толчешься на кухне, так вымой хотя бы посуду!

Татьяна убрала все купленное в шкаф. Перенося ящики, она то и дело поглядывала на спину Александра. Карелия, финны, граница, танки, превосходство в живой силе и технике, предательские болотистые леса, где так трудно пробираться, зима тридцать девятого…

Она все еще была на кухне, когда из комнаты вышли Даша, Александр и Дмитрий. Александр не смотрел на нее. Словно Даша перекрыла невидимый кран, и вода, та вода, которая давала Татьяне радость и жизнь, иссякла.

– Таня, попрощайся! – крикнула Даша. – Они уходят.

Татьяне ужасно хотелось стать невидимкой, но увы…

– До свидания, – ответила она, оставаясь на месте и вытирая выпачканные мукой руки о белое платье с розами. – Еще раз спасибо за помощь.

– Я провожу тебя, – объявила Даша, взяв Александра за руку.

Дмитрий подошел к Татьяне и спросил, не может ли он еще раз прийти в гости. Наверное, она сказала «да» или кивнула. Трудно понять, ведь она почти его не слышала.

Александр наконец поднял на нее глаза:

– Рад был познакомиться, Татьяна.

Татьяна, кажется, что-то ответила. А может, и нет.

Все трое ушли, а Татьяна еще долго стояла на кухне. Пока не появилась мать и не сказала:

– Офицер забыл фуражку.

Татьяна взяла у нее фуражку, но, прежде чем успела шагнуть в коридор, вернулся Александр – один.

– Фуражку забыл, – пояснил он.

Татьяна молча, не глядя на него, протянула ему фуражку.

Их пальцы на мгновение встретились. Татьяна вдруг вскинула голову и грустно на него посмотрела. Что делают взрослые в таком случае? Ей хотелось плакать. Но она умудрилась сглотнуть колючий комок и удержаться от слез.

– Прости, – сказал Александр так тихо, что Татьяна не была уверена, правильно ли его расслышала. Он повернулся и вышел.

– Что это ты вытворяешь? – нахмурилась мать.

– Ах, мама, будь благодарна, что мне удалось хотя бы что-то достать! – огрызнулась Татьяна и, вспомнив, что хотела есть, намазала маслом кусочек хлеба, рассеянно откусила и выбросила остальное.

Идти было некуда. Везде люди. Как бы она хотела забиться в крохотную каморку, где могла бы остаться одна и без помех открыть дневник!

У Татьяны не было своей каморки и, следовательно, дневника тоже. Насколько она поняла из прочитанного, в дневниках содержались очень личные мысли, которые не должны попадаться на глаза посторонним. Но ей приходилось держать свои сокровенные мысли при себе. Не станешь же ты делиться ими с той, кто делит с тобой постель, даже если это твоя родная сестра! Лев Толстой, один из ее любимых писателей, всю свою жизнь, с самого детства, вел дневники. Но они предназначались специально для того, чтобы их читали тысячи людей. Подобные дневники Татьяне ни к чему. Она хотела вести такой, в котором могла бы сто раз подряд написать имя Александра, и чтобы никто, кроме нее, не имел права его прочитать. Хотела бы иметь комнату, в которой могла произносить его имя вслух, с утра до вечера, и чтобы никто, кроме нее, не имел права его услышать.

Александр.

Она понуро побрела в комнату, села рядом с матерью и сжевала печенье.

Родители говорили о деньгах, которые Даша так и не смогла снять со счета в закрывшейся до времени сберкассе. Немного потолковали об эвакуации, но ни словом не упомянули о Паше, да и как можно… А Татьяна ни словом не упомянула об Александре, да и как можно…

Отец нахваливал Дмитрия, очевидно, считая его прекрасным молодым человеком. Татьяна молча слушала, стараясь собраться с силами. Вернувшаяся Даша поманила сестру в спальню. Та послушно поднялась.

Закрыв за собой дверь, Даша возбужденно выпалила:

– Ну, что ты думаешь?

– О чем? – устало пробормотала Татьяна.

– О нем, конечно! Что ты думаешь о нем?

– Симпатичный.

– Симпатичный? И это все? Брось! Уж лучше признайся, что не встречала мужчины красивее.

Татьяна растянула губы в улыбке.

– Ну что, я была права? Верно?

– Права, права, – кивнула она.

– Просто невероятно, что вы с ним встретились вот так в автобусе!

– Невероятно, – эхом отозвалась Татьяна, вставая и пытаясь шагнуть к двери.

Но Даша загораживала дорогу, нетерпеливо приплясывая на месте, бессознательно бросая вызов Татьяне, которой сейчас было не до ссор. Даже на перепалку не находилось сил. Поэтому она ничего не ответила. Впрочем, как всегда. Даша на семь лет старше. Умнее. Красивее. Привлекательнее. И всегда побеждает.

Татьяна обреченно опустилась на кровать. Даша устроилась рядом.

– А Дмитрий? Он тебе понравился?

– Наверное. Послушай, Даша, не стоит обо мне волноваться.

– А кто волнуется? – хмыкнула сестра, ероша ее волосы. – Присмотрись к нему. Похоже, он к тебе неравнодушен. – Судя по тону, сестра была немало удивлена. – Должно быть, твое платье помогло.

– Должно быть. Знаешь, я еле на ногах держусь. Полгорода пешком обошла.

Даша обняла Татьяну:

– А вот мне Александр нравится. Так сильно, что даже сказать не могу.

У Татьяны все внутри заледенело. Встретившись с Александром, гуляя с Александром, улыбаясь Александру, Татьяна успела понять, что его отношения с Дашей не просто мимолетный флирт, как многие другие, кончившиеся в садах Петергофа или на ступенях Адмиралтейства. На этот раз, кажется, все серьезно.

– Не стоит ничего объяснять, – обронила она, едва ворочая языком.

– Когда-нибудь, Танечка, ты станешь взрослой и все поймешь.

Татьяна искоса посмотрела на сестру, открыла рот… Но запал прошел так же внезапно, как появился.

Она хотела крикнуть: «Но, Даша, Александр перешел улицу ради меня! Сел в автобус ради меня! Добрался до самых окраин ради меня!»

Но сказать это старшей сестре она просто не могла.

А вот другое…

«Даша, у тебя и без того много парней. Ты можешь завести нового в любую минуту, и он будет от тебя без ума. Ты красавица, умница, и все тебя любят. Отдай мне Александра!»

А вот другое…

«Что, если я ему нравлюсь больше?»

Татьяна ничего не сказала.

Потому что не была уверена, правда ли это. Особенно последняя часть. Как может Татьяна нравиться больше Даши? Стоит только взглянуть на Дашу с ее волосами и фигурой! Может, Александр переходил улицу и ради Даши? Пересек город, переправился через реку ради Даши в три часа белой ленинградской ночи, когда мосты были разведены?

Татьяне было нечего сказать. Она закрыла рот. Все впустую. Все напрасно.

Даша не сводила с нее глаз.

– Таня, Дима – солдат. Военные – люди особые. Тебе он может показаться… грубоватым.

– О чем ты?

– Да так, ни о чем. Но наверное, придется немного привести тебя в порядок.

– В порядок? – задохнулась Татьяна. Упрямое сердце снова рванулось к самому горлу.

– Нужно же тебе прихорошиться! Может, немного помады… новая прическа…

Даша дернула Татьяну за волосы.

– Может быть. Только не сейчас, ладно?

И она, как была в белом платье с алыми розами, повалилась на кровать и отвернулась лицом к стене.

3

Александр быстро шел по Лиговскому.

Они долго молчали, прежде чем Дмитрий, еще не отдышавшись, заметил:

– Дружная семья.

– Очень, – спокойно кивнул Александр.

Быстрая ходьба не утомила его. Он не задыхался. Но и не хотел говорить с Дмитрием о Метановых.

– Я помню Дашу, – продолжал Дмитрий, едва поспевая за Александром. – Видел тебя с ней несколько раз в «Садко». Верно?

– Да.

– Но ее сестра не хуже, не находишь?

Александр не ответил.

– Георгий Васильевич сказал, что Тане почти семнадцать. – Он нервно дернул головой. – Семнадцать! Помнишь нас в семнадцать, Саша?

Александр продолжал идти.

– Слишком хорошо.

Жаль, что у него такая долгая память.

Задумавшись, он пропустил мимо ушей реплику Дмитрия.

– Я не расслышал. Ты о чем?

– Как по-твоему, – терпеливо повторил тот, – она чересчур молода или чересчур взрослая для семнадцати?

– В любом случае для тебя она чересчур молода, – холодно обронил Александр.

Дмитрий долго молчал.

– Но какая хорошенькая! – протянул он наконец.

– Да. И все же чересчур молода для тебя.

– А тебе какое дело? Ты прибрал к рукам старшую сестру, я хочу получше узнать младшую, – хмыкнул Дмитрий. – Почему нет? Из нас может выйти слаженный квартет, не считаешь? Два лучших друга, две сестры… в этом есть некая симметрия…

– Дима, – перебил Александр, – ты уже забыл про Елену и вчерашний вечер? Кстати, Елена призналась, что ты ей понравился. Могу познакомить.

Дмитрий пренебрежительно отмахнулся:

– Неужели ты успел поговорить с Еленой? Нет, таких, как она – тринадцать на дюжину. Не то что Татьяна. Это совсем другой коленкор.

Он плотоядно потер руки и ухмыльнулся.

На лице Александра не дрогнул ни единый мускул. Не дернулся глаз, не сжались губы, не сошлись брови. Только шаги все убыстрялись.

Дмитрий перешел на рысь.

– Саша, подожди! Насчет Тани… я только хотел убедиться, что ты… не возражаешь…

– Разумеется, нет. С чего бы? – бесстрастно ответил он.

– Верно! – воскликнул Дмитрий, хлопая друга по плечу. – Ты настоящий друг. Кстати, хочешь, организую вечеринку, повеселимся немного…

– Нет!

– Но ты всю ночь будешь на дежурстве. Брось, нужно же развлечься, как всегда…

– Нет. Не сегодня! – отрезал Александр и, помедлив, добавил: – И никогда, договорились?

– Но…

– Я опаздываю. Побегу, пожалуй. Увидимся в казармах.

Подводные течения

1

Первое, что представила Татьяна, проснувшись на следующее утро, было лицо Александра. Она изо всех сил старалась не говорить с Дашей, даже не смотреть на нее, но та, уходя, небрежно бросила:

– С днем рождения.

– Да, Танечка, с днем рождения, – повторила мать, спеша к выходу. – Не забудь закрыть дверь.

Папа поцеловал ее в лоб и не преминул заметить:

– Твоему брату сегодня тоже семнадцать.

– Я помню, папа.

Отец работал инженером-технологом на Ленинградском водоканале. Мама была швеей. На их предприятии шили халаты для больниц. Даша два года назад бросила университет и устроилась медсестрой у зубного врача. Когда-то между ними было нечто вроде пылкого романа, но все давно закончилось. Однако Даша не ушла, потому что работа ей нравилась. Не пыльная и платят неплохо.

Татьяна отправилась на завод, где все утро провела на собраниях и митингах. Начальник цеха Сергей Красенко спросил, кто хочет вступить в добровольческие отряды, отправляющиеся на рытье окопов, чтобы помочь доблестной Красной армии отогнать проклятых фашистов.

Татьяна почти не слушала. Окопы… отряды… все казалось таким далеким. Вчера она встретила Александра.

Красенко продолжал говорить. Оказалось, что укрепления к северу от Ленинграда, тянувшиеся по старой границе с Финляндией, необходимо как можно скорее привести в порядок. Опасались, что Финляндия попытается получить назад Карелию.

Татьяна навострила уши. Карелия… Карельский перешеек… Александр вчера что-то говорил об этом. Александр…

Татьяна поникла.

Женщины молча слушали Красенко. Но ни одна не вызвалась рыть окопы. Никто, кроме Тамары, той, что сидела последней на конвейере.

– Что я теряю? – прошипела она, вскакивая. Наверное, ей до чертиков надоела ее работа.

Сегодня до обеда Татьяне выдали очки, косынку и коричневый халат. Ложки и вилки куда-то исчезли. Теперь по конвейерной ленте плыли патроны. Они рядами ложились в маленькие картонные коробки, а она должна была укладывать коробки в большие деревянные ящики.

Ровно в пять Татьяна сняла халат, косынку и очки, плеснула в лицо водой, аккуратно стянула волосы резинкой и вышла за ворота. Предстояло шагать по проспекту Стачек, вдоль знаменитой заводской стены, бетонного сооружения высотой семь метров, тянувшегося на пятнадцать кварталов. До ее остановки было всего три.

А на остановке ждал Александр.

При виде высокой фигуры лицо Татьяны озарилось радостью. Невольной.

Схватившись за сердце, она на секунду остановилась, но он улыбнулся, и она побагровела от смущения, проглотила уже привычный комок в горле и пошла ему навстречу. И лишь краем сознания отметила, что он держит фуражку в руках. Жаль, что она так небрежно умылась. Наверняка что-то не в порядке.

В голове теснилось столько слов, что она не могла говорить. И это как раз в ту минуту, когда уместнее всего было бы заговорить как ни в чем не бывало. Как будто ничего не было.

– Что ты здесь делаешь? – пролепетала она.

– Знаешь, началась война. Со мной все может быть кончено, и очень скоро, так что не время притворяться, – жестко ответил он.

И опять у Татьяны не нашлось слов.

– С днем рождения.

– Спасибо.

– Будешь праздновать?

– Не знаю. Сегодня понедельник, все усталые, злые… Поужинаем. Может, выпьем.

Она вздохнула. В другом мире, возможно, стоило бы набраться храбрости и пригласить его на именинный ужин. Но это в другом мире. Не в этом.

Они ждали. Вокруг толпились мрачные люди. Но Татьяна не испытывала ни грусти, ни горечи. Может, она и была бы такой, как они, если бы стояла одна. Если бы рядом не было его.

И вдруг она вспомнила о войне. Как пойдет дальше ее жизнь?

– Откуда ты узнал, что я здесь?

– Твой отец сказал, что ты работаешь на Кировском. Вот я и рискнул в надежде, что ты еще не успела уехать.

– Почему? – беспечно бросила она. – Или у нас уже входит в привычку встречаться в автобусах?

– У нас? Советских людей? Или у нас с тобой?

Она вспыхнула.

Подошел переполненный автобус, куда, однако, смогли втиснуться два десятка счастливчиков. Молодые люди даже не попытались включиться в общую свалку.

– Пойдем, – решил он наконец, уводя ее с остановки.

– Куда?

– Я провожу тебя до дома. Нам нужно поговорить.

Девушка с сомнением покачала головой.

– До дома километров восемь, не меньше, – заметила она, поглядывая на свои ноги.

– Сегодня ты в удобных туфлях? – неожиданно спросил он.

Татьяна кивнула, проклиная свою ребяческую неловкость.

– Вот что, давай доберемся до улицы Говорова, а там сядем на первый трамвай. Сможешь пройти один длинный квартал? Здесь слишком много народа, и все ждут автобуса или троллейбуса. На трамвайной остановке людей поменьше.

– Но он не идет до моего дома, – возразила Татьяна.

– Зато идет до Варшавского вокзала, где можно пересесть на шестнадцатый трамвай, который как раз останавливается на углу Греческой и Пятой Советской. Или вместе со мной пересядешь на второй трамвай. Я сойду у казарм, а ты – у Русского музея. – Он помедлил, – Или пойдем пешком.

– Ни за что! – решительно отказалась Татьяна. – Даже если бы на мне были лапти. Идем на трамвай.

Она уже знала, что не сойдет ни у какого вокзала, чтобы вернуться домой в одиночестве.

Прождав трамвай минут двадцать, она согласилась пройти несколько километров до шестнадцатого трамвая. С улицы Говорова они свернули на улицу Скапина, которая шла по диагонали к набережной Обводного канала.

Татьяна не хотела садиться в свой трамвай. Не хотела, чтобы он садился в свой. Она хотела идти и идти вдоль голубого канала. Но как ему это сказать? И без того столько нужно спросить!

Ведь она так старалась не навязываться! Всегда подбирала слова, однако боялась показаться дурочкой и поэтому предпочитала молчать, так что вместо этого казалась либо болезненно застенчивой, либо попросту воображалой. Вот Даша ни о чем подобном не задумывалась. Говорила первое, что в голову придет.

Вот сейчас, пожалуй, стоит прислушаться к внутреннему голосу, достаточно громкому и уверенному.

Ее так и подмывало спросить Александра о Даше.

Он начал первым:

– Не знаю, как тебе сказать… Ты можешь посчитать, что я вмешиваюсь не в свои дела, но…

Он нерешительно замолчал.

Татьяна вопросительно уставилась на него.

– Может быть, это и так, – заметила она, – но все равно говори. О чем ты?

– Таня, скажи отцу, чтобы забрал твоего брата из Толмачева.

Татьяна почти не слышала его, потому что они как раз добрались до затейливого здания Варшавского вокзала и она мимолетно подумала, как, должно быть, хорошо сесть в поезд, увидеть Варшаву, Люблин и Святокрест… Но тут в мозг врезались отдельные слова: брат, Толмачево, забрать…

Этого Татьяна не ожидала, хотя сама не знала, чего ожидать. Но Александр упомянул о Паше, которого не знал и даже никогда не видел.

– Почему? – выдавила она наконец.

– Существует опасность, – ответил Александр после некоторой паузы, – что немцы займут Толмачево.

– О чем ты?

Она не понимала. А если бы и понимала, не хотела понимать. Предпочла бы не понимать. Боялась еще больше расстроиться. Она была так счастлива, что Александр сам, сам пришел встретить ее! И все же что-то в его голосе: Паша, Толмачево, немцы – все эти разрозненные слова объединялись в одно связное предложение, произнесенное почти незнакомцем с теплыми глазами и холодным голосом. Неужели он не поленился добраться до Кировского, чтобы встревожить ее? Но для чего?

– Но что я могу сделать?

– Поговорить с отцом. Пусть срочно забирает Пашу из Толмачева. Зачем он вообще туда его отправил? – воскликнул Александр. – В безопасное место?

Он вздрогнул, и по лицу прошла непонятная тень. Татьяна пристально наблюдала за ним, ожидая объяснений. Но он молчал. Татьяна откашлялась.

– В лагерь. Там много лагерей.

– Знаю, – кивнул Александр. – Многие ленинградцы отослали туда своих мальчишек.

Его лицо ничего не выражало.

– Но, Александр, немцы еще в Крыму, – удивилась Татьяна. – Так сказал сам товарищ Молотов. Разве ты не слышал его речи?

– Да, они в Крыму. Но граница с Европой тянется на две тысячи километров. И гитлеровская армия заняла каждый метр этой границы, к югу от Болгарии, к северу до Польши.

Он помолчал. Она ничего не ответила.

– Пока что самое безопасное место для Паши – Ленинград.

– Откуда такая уверенность? – скептически бросила оживившаяся Татьяна. – Почему же по радио все время твердят, что Красная армия всех сильней? У нас есть танки, самолеты, пушки. Ты не согласен? – Она укоризненно покачала головой.

– Таня, Таня, Таня, – вздохнул Александр.

– Что, что, что? – протараторила она, и Александр, несмотря на серьезность положения, едва не рассмеялся. Она тоже улыбнулась.

– Таня, Ленинград так долго жил в соседстве с враждебной границей, всего в двадцати километрах отсюда, к северу, что мы забыли вооружить юг. А там и кроется опасность.

– Если это так, почему ты посылаешь Дмитрия поближе к Финляндии, где, по твоим словам, и кроется опасность?

– Но разведка необходима, – возразил Александр, и Татьяна почувствовала, что он чего-то недоговаривает. – Видишь ли, я считаю, что с севера Ленинград достаточно защищен, а вот на юге и юго-западе нет ни единой дивизии, ни единого полка, даже батальона. Понимаешь, о чем я?

– Нет, – вызывающе буркнула она.

– Поговори с отцом насчет Паши, – повторил он.

Оба замолчали, шагая бок о бок по притихшим улицам. Даже солнечный свет казался приглушенным, даже листья не шевелились, и только Александр и Татьяна медленно двигались вперед, приостанавливаясь на каждом перекрестке, упорно глядя в тротуар. «Хоть бы это никогда не кончалось», – думала Татьяна. О чем думал он?

– Послушай, – почти прошептал Александр, – насчет вчерашнего… прости, что так вышло. Что я мог сделать? Твоя сестра и я… я не знал, что она твоя сестра. Мы встретились в «Садко»…

– Знаю. Конечно. Не стоит объяснять, – перебила Татьяна. Он сам заговорил о Даше… и это самое главное!

– Стоит! Извини, если… если я тебя расстроил.

– Нет, вовсе нет. Все в порядке. Она рассказывала о тебе. Она и ты… – Татьяна попыталась было сказать, что она рада за них, но слова застревали на языке. – Кстати, о Дмитрии. Он симпатичный, правда? Когда он вернется из Карелии?

Зачем она все это говорит? Чтобы позлить его? Татьяна сама не знала. Просто хотела сменить тему.

– Понятия не имею. Когда выполнит задание. Через несколько дней.

– Что-то я устала. Давай дождемся трамвая.

– Разумеется, – протянул Александр. – Здесь рядом остановка шестнадцатого.

Они уже сидели в трамвае, когда он снова заговорил:

– Татьяна, у нас с твоей сестрой ничего серьезного нет. Я скажу ей…

– Нет! – вскрикнула она чересчур громко. Двое немолодых мужчин, сидевших впереди, обернулись и как по команде подняли брови. – Нет, – повторила она уже спокойнее, но не менее решительно. – Это невозможно.

Она прижала руки к щекам, но тут же отняла.

– Она моя старшая сестра, неужели не понятно?

Я был единственным ребенком у родителей.

Эта случайно оброненная фраза эхом отозвалась в груди.

– Она моя единственная сестра, – уже мягче пояснила она, – и относится к тебе… серьезно.

Стоит ли распространяться дальше? Вряд ли, но, судя по его недовольному лицу, придется.

– Мальчишек много, – добавила она, безразлично пожав плечами, – а сестра одна.

– Я не мальчишка, – процедил Александр.

– Ну, мужчин, – поправилась она. Каждое слово давалось ей с трудом.

– А почему ты считаешь, что будут и другие?

Татьяна от неожиданности растерялась, но сдаваться не желала:

– Потому что вас немногим меньше, чем женщин. Но я точно знаю, что другой сестры у меня не будет. – Не дождавшись ответного замечания, она осмелилась спросить: – Тебе ведь нравится Даша, верно?

– Конечно. Но…

– Значит, – перебила девушка, – все улажено, и не стоит об этом говорить.

Она тяжело вздохнула.

– Ты права, – нехотя согласился Александр.

Татьяна порывисто отвернулась к окну.

Думая о том, кем бы хотела быть в этой жизни, Татьяна всегда вспоминала о дедушке и спокойном достоинстве, с которым он неизменно держался, несмотря на то что жизнь многим его обделила. Он мог бы стать кем угодно, но предпочел работать учителем математики. Татьяна не знала, профессия ли заставила его видеть мир в черно-белом свете или это было самой сутью его характера, влекущей его к математическим абсолютам, но, как бы то ни было, Татьяна неизменно им восхищалась. И когда в детстве ее спрашивали, кем она хочет стать, когда вырастет, она всегда отвечала:

– Хочу быть, как мой дедушка.

Она знала, как поступил бы дед в этом случае. Он никогда бы не переступил через свою сестру.

Трамвай миновал площадь Восстания. Александр попросил ее выйти за несколько остановок до Пятой Советской, около краснокирпичного госпиталя на углу Второй Советской и Греческой.

– Я родилась в этом госпитале, – сообщила Татьяна.

– Скажи, тебе нравится Дмитрий?

Прошла добрая минута, прежде чем Татьяна решилась ответить.

Какого ответа он ждал? Хочет оказать дружескую услугу приятелю? Или пробует выведать, что она питает к Дмитрию? И что ей сказать? Если он спрашивает ради Дмитрия и Татьяна скажет «нет», наверняка обидит парня, а этого ей вовсе не хочется.

Если Александр допытывается ради себя и она ответит «да», значит, обидит его, а этого ей не хотелось еще больше. Что обычно делают девушки в таких случаях? Играют… кокетничают… специально держат парней в напряжении?

Между Александром и Дашей что-то есть. Обязана ли она быть откровенной с ухажером сестры?

И нужен ли ему честный ответ?

По-видимому, да.

– Нет, – выговорила она наконец. Больше всего на свете она боялась оттолкнуть Александра. И по его лицу она заметила, что ответила правильно. – Хотя Даша советовала к нему присмотреться. Что ты думаешь?

– Нет, – недослушав, ответил он.

Они остановились на углу Второй Советской и Греческой. На расстоянии, почти напротив ее дома, поблескивал церковный купол. Татьяна не могла вынести мысли о том, что он сейчас уйдет. Теперь, когда он пришел, попросил о невозможном и получил отказ, она боялась, что больше его не увидит. И снова останется одна. Нет… она не даст ему исчезнуть… Не сейчас.

– Александр, – тихо спросила она, глядя в его лицо, – твои родители все еще в Краснодаре?

– Нет. Не в Краснодаре.

Она не отвела глаз. Его взгляд словно проникал в ее сердце.

– Таня, я сейчас не могу всего объяснить, как бы ни хотел.

– Попробуй, – выдохнула она.

– Только помни, что все происходящее в настоящее время в Красной армии: смятение, неподготовленность, дезорганизация – все это невозможно понять, не зная событий последних четырех лет. Ясно?

Татьяна стояла, боясь пошевелиться.

– Не ясно. Какое отношение это имеет к твоим родителям?

Александр подступил чуть ближе, закрывая ее от заходящего солнца.

– Мои родители мертвы. Мать погибла в тридцать шестом, отец – в тридцать седьмом.

Она едва его слышала.

– Расстреляны. НКВД. Но теперь мне пора. Хорошо?

Потрясенное лицо Татьяны, должно быть, остановило его, потому что он похлопал ее по плечу и угрюмо усмехнулся:

– Не тревожься. Иногда все идет не так, как мы надеемся, какие бы планы мы ни строили, как бы ни добивались цели. Верно?

Татьяна молча кивнула. Ей почему-то казалось, что он имеет в виду не только своих родителей.

– Александр, ты хочешь…

– Мне пора, – повторил он. – Еще увидимся.

Ей ужасно хотелось спросить когда, но она промямлила только:

– Увидимся.

Девушке не хотелось идти домой, снова сидеть на кухне, в комнате, в замкнутом пространстве. Хорошо бы снова оказаться в трамвае, или на автобусной остановке, или даже в военторге, на улице, где угодно, только с ним.

Она все-таки добралась до своей квартиры и долго тупо стояла на площадке перед дверью, бездумно обводя пальцем восьмерку, готовясь войти и увидеть сестру.

2

В доме только и было разговоров, что о войне. Праздничного ужина никто не готовил, зато водки было много. Как и громких споров. Что будет с Ленинградом? Когда Татьяна вошла в комнату, отец с дедом как раз сцепились из-за политики Гитлера, словно оба знали его лично. Мама хотела знать, почему товарищ Сталин до сих пор не выступил по радио. Даша спрашивала, не следует ли ей уволиться с работы.

– С чего это? – раздраженно рявкнул отец. – Посмотри на Таню! Едва исполнилось семнадцать, и все же не спрашивает, стоит ли ей работать.

Все уставились на Татьяну. Даша растерянно хмурилась. Татьяна положила сумку.

– Сегодня исполнилось, папа.

– Ах да! – воскликнул отец. – Конечно! Безумный день! Давайте выпьем за здоровье Паши… Ну и Тани тоже.

Комната почему-то казалась меньше, потому что Паши с ними не было.

Татьяна прислонилась к стене, выжидая момента, когда можно будет заговорить о Паше и Толмачеве. На нее почти никто не обратил внимания, если не считать Даши, сидевшей на диване.

– Поешь хотя бы куриного супа, – посоветовала она. – На плите стоит.

Татьяна молча кивнула, пошла на кухню, налила себе два половника супа с картофелем и морковью, уселась на подоконник и стала смотреть в окно, пока остывал суп. Сейчас она не могла есть ничего горячего. Внутри и так все горело.

Вернулась она в комнату как раз в тот момент, когда мать успокаивала отца:

– Война закончится еще до зимы, вот увидишь.

Папа рассеянно перебирал складки рубашки.

– Знаешь, Наполеон тоже вторгся в Россию в июне.

– Наполеон! – взвизгнула мама. – Интересно, какое отношение имеет ко всему этому Наполеон?

Татьяна открыла было рот, чтобы сказать насчет Толмачева, но как объяснить все это взрослым, всезнающим, умным людям? Признаться, откуда у нее эти сведения насчет немецкого наступления на Россию?

Она поспешно сжала губы.

Папа рассеянно вертел в руке пустую рюмку.

– Давай еще выпьем за Пашу, – предложил он.

– Поедем в Лугу! – воскликнула мама. – На нашу дачу. Подальше от города.

Ну как могла Татьяна промолчать?

– Может быть, – выдавила она с решимостью ягненка, идущего на заклание, – может, стоило бы привезти Пашу из лагеря?

Все домашние уставились на нее с нескрываемым сожалением, то ли удивляясь, как это она посмела заговорить, то ли сожалея, что высказывали столь серьезные вещи в присутствии ребенка.

Мама неожиданно заплакала:

– Таня права. Нужно было привезти его. Сегодня у него день рождения, а он там один…

«Это и мой день рождения», – подумала Татьяна и поднялась, решив помыться.

– Куда ты? – окликнул отец.

– В ванную?

– А посуда? Отнеси тарелки на кухню!

– Искупаться, – пояснила Татьяна, собирая со стола грязную посуду.

Даша ушла. Татьяна не спросила куда. Скорее всего, на свидание с Александром. Не стоило жалеть себя, нужно как-то выживать. Если и жалеть о чем-то, так лишь о повороте событий, открывших ей целый мир чувств, исключительно для того, чтобы эти чувства погибли в зародыше, раздавленные жестокими руками неумолимой судьбы. Так что нет смысла страдать попусту. Только тебе же будет хуже.

Татьяна заставила себя перечитать несколько рассказов Чехова, неизменно успокаивающих ее своей инертностью и служивших чем-то вроде снотворного. Отец и дедушка продолжали спорить о войне.

Под их голоса Таня заснула. Без четверти два ее разбудил странный звук, подобного которому она до сих пор не слышала. То ли вой, то ли визг. Подбежавший отец объяснил, что это сирена, предупреждающая о воздушном налете. Татьяна спросила, не нужно ли встать. Значит, немцы уже их бомбят?

– Спи, Танюша, – посоветовал отец.

Но как она могла спать под эти вопли, когда Даши до сих пор не было дома?

Сирена через несколько минут смолкла. Но Даши по-прежнему не было.

3

На утреннем заводском митинге было объявлено, что по случаю введения военного положения рабочий день увеличивается на два часа. До дальнейшего распоряжения. Татьяна предположила, что дальнейшее распоряжение поступит только в конце войны, Красенко уведомил рабочих, что партийное руководство решило организовать производство тяжелого танка КВ-1 для обороны Ленинграда и что вся оборонная продукция будет производиться на Кировском. Товарищ Сталин не будет отзывать вооружение с южных фронтов для защиты города. Придется обходиться тем, что есть.

После этого митинга так много рабочих вызвались идти добровольцами, что Татьяна побоялась, что завод закроется. Ничего подобного. Когда все разошлись, она и еще одна работница, Зина, измученная женщина средних лет, вернулись к конвейеру. Пришлось взять в руки молоток и заколачивать ящики. К семи часам руки и спина невыносимо ныли.

Татьяна с Зиной шли вдоль заводской стены, и, не доходя до остановки, Татьяна заметила возвышавшуюся над толпой темную голову Александра.

– Мне нужно идти, – пробормотала она, задыхаясь и ускоряя шаг. – До завтра.

Зина что-то промямлила в ответ. Подступив ближе, Татьяна молча кивнула.

– Что ты здесь делаешь?

Она слишком устала, чтобы изображать безразличие. Проще улыбнуться.

– Пришел проводить тебя домой. Повеселилась вчера? Кстати, ты поговорила с родителями?

– Нет. Не говорила, – покачала головой Татьяна, избегая разговоров о дне рождения. – Может, поручишь это Даше? Она храбрее меня.

– Разве?

– О, намного! Я трусливее зайца.

– Я пытался объяснить ей. Она и слушать не желает. Конечно, это не мое дело. Я просто пытаюсь помочь. – Он пожал плечами и, оглядев длинную очередь на автобус, заметил: – Мы в жизни не сядем на этот автобус. Пойдем пешком?

– Только до трамвая. У меня сил нет. Целый день орудовала молотком. – Она остановилась, поправляя волосы. – Долго ждал?

– Два часа, – признался он, и усталость куда-то подевалась.

Она удивленно вытаращилась на Александра.

– Два часа? – Она едва не договорила: «Ради меня?» – Рабочий день продлили до семи. Прости, что так получилось.

Они перешли дорогу и направились к улице Говорова.

– Почему ты с оружием? – спросила она, показывая на его винтовку. – Опять патруль?

– Нет, я свободен до десяти. Приказано носить с собой.

– Они еще не прорвались? – встревожилась Татьяна, стараясь, однако, улыбаться.

– Еще нет.

– А винтовка тяжелая?

– Не очень. Хочешь поносить?

– Конечно! – оживилась она. – Никогда не держала в руках винтовки.

Татьяна схватила винтовку и едва не уронила, такой тяжелой она оказалась. Пришлось удерживать ее обеими руками. Но сил все равно не хватило.

– Не знаю, как у тебя это получается! Сам неси! – рассердилась она.

– А если придется стрелять? И бежать вперед, и падать на землю, и вскакивать, и снова бежать, со скаткой и винтовкой в руках…

– Не знаю, как у тебя это получается, – повторила она. Хорошо быть таким сильным. Уж он-то в два счета справился бы с Пашей.

Подошел набитый людьми трамвай. Они едва туда втиснулись. На этот раз пришлось стоять. Александр держал одной рукой винтовку, а другой стискивал коричневую кожаную петлю. Татьяна вцепилась в ржавую металлическую стойку. При каждом толчке ее бросало на Александра, и она неизменно извинялась. Его тело казалось тверже заводской стены.

Татьяне хотелось посидеть с ним где-нибудь в тихом месте, расспросить о родителях. Но нельзя же говорить о таком в трамвае. И стоит ли узнавать о нем больше? Ведь тогда они станут ближе, а ей нужно быть от него как можно дальше!

Татьяна молчала, пока они не доехали до Вознесенского, где пересели на второй номер, идущий к Русскому музею.

– Ну… вот… мне пора, – неохотно сообщила Татьяна, когда они вышли.

– Хочешь, немного посидим? – неожиданно спросил Александр. – Вон на тех скамейках в Итальянском садике?

– Ладно, – кивнула Татьяна, стараясь не подпрыгнуть от радости.

Только после того как они сели, она заметила, что он чем-то озабочен, словно хочет сказать что-то и не может. Только бы не завел речь о Даше. Ведь и без того все ясно. Тем более что он старше и должен многое понимать.

– Александр, как называется это здание? – спросила она, ткнув пальцем в первое попавшееся на глаза строение.

– Гостиница «Европейская». Она и «Астория» – лучшие гостиницы в Ленинграде.

– Похожа на дворец. Кому позволено здесь останавливаться?

– Иностранцам.

– Мой отец ездил в Польшу по делам несколько лет назад. Как я ему завидую! Хотелось бы и мне посмотреть мир!

Она неловко сглотнула и закашлялась.

– Александр… мне жаль твоих родителей. Пожалуйста, расскажи, что случилось?

С губ Александра сорвался облегченный вздох.

– Твой отец прав. Я не из Краснодара.

– Правда? Откуда же?

– Ты когда-нибудь слышала о таком городе, как Баррингтон?

– Нет. Где это?

– В Массачусетсе.

Татьяна подумала, что ослышалась. Глаза ее медленно округлились.

– Массачусетс? – охнула она. – Как в Америке?

– Да. В Америке.

– И ты американец?

– Именно.

Татьяна потеряла дар речи. В ушах громом отдавался стук сердца. Она вынудила себя закрыть рот и выпрямиться.

– Смеешься? Я, конечно, дурочка, но не настолько.

– Не смеюсь, – покачал головой Александр.

– Знаешь, почему я тебе не верю?

– Знаю. Считаешь, что такого не бывает.

– Совершенно верно, не бывает.

– Коммунальные квартиры оказались огромным разочарованием, – вздохнул Александр. – Мы… то есть отец питал такие надежды на новую жизнь, а оказалось, что здесь нет даже душа.

– Душа?

– Не важно. Горячей воды. Мы даже не смогли принять ванну в той гостинице, где остановились. А у вас есть горячая вода?

– Конечно нет! Мы кипятим воду на плите и разбавляем холодной. А каждую субботу ходим в баню, как все в Ленинграде.

– В Ленинграде, Москве, Киеве, во всем Советском Союзе, – кивнул Александр.

– Нам повезло: в маленьких городах и водопровода нет. Деда рассказывал.

– Верно. Мы долго не могли привыкнуть к общим туалетам, но все же как-то приспособились. Приходилось готовить на дровах и воображать себя семейством Инголлов.

– А кто это?

– Семья Инголлов жила на американском Западе в конце девятнадцатого века. Но мой отец был социалистом и хотел жить там, где строят новую жизнь. Я как-то иронично заметил отцу, что это куда лучше, чем Массачусетс. Он ответил, что социализма без борьбы не построишь. Думаю, тогда он искренне в это верил.

– Когда вы приехали?

– В тридцатом, как раз после биржевого краха в двадцать девятом, – начал было объяснять Александр, но взглянул на ее непонимающее лицо и вздохнул. – Не важно. Мне было одиннадцать. И я вовсе не хотел покидать Баррингтон.

– О нет, – прошептала Татьяна.

– Но мы быстро отрезвели, когда пришлось возиться с примусами, нюхать вонь из туалета, умываться холодной водой. Мать начала пить. Почему нет? Пили все.

– Да, – кивнула Татьяна. Водка в доме не переводилась. Отец пил.

– А если туалет был занят соседями по квартире, мать выходила в парк и шла в общественный туалет, обычную выгребную яму, с деревянным помостом и дыркой в нем.

Он брезгливо передернулся, и Татьяна тоже вздрогнула, несмотря на теплый вечер. Она погладила Александра по плечу и, поскольку тот не отодвинулся, не отняла руки.

– По субботам, – продолжал Александр, – мы с отцом, как и твоя семья, шли в баню и по два часа ждали в очередях. Мать ходила туда по пятницам, жалея, я думаю, что не родила дочь. Тогда она не была бы так одинока и не страдала бы так сильно.

– А за тебя она не переживала?

– Еще как! Сначала все было ничего, но с годами я стал обвинять их в том, что испортили мне жизнь. Тогда мы жили в Москве. Семьдесят идеалистов, и не просто идеалистов, а идеалистов с женами и детьми, обитали в таких же коммуналках. Три туалета и три маленькие кухни на длинный коридор.

Татьяна только плечами пожала.

– Как ты это выдерживаешь?

Она немного подумала:

– В нашей квартире только двадцать пять человек, но… что я могу сказать? На даче куда лучше. Свежие помидоры, огурцы и утренний воздух, такой душистый! Пахнет чистотой.

– Да! – воскликнул Александр, едва она произнесла магическое слово «чистота».

– И, – добавила она, – так хорошо иногда побыть одной. Получить хотя бы немного…

Она запнулась, пытаясь найти подходящее слово.

Александр вытянул ноги и полуобернулся к Татьяне, пристально глядя ей в глаза.

– Ты понимаешь, о чем я? – выпалила она.

Он кивнул.

– Как по-твоему, что теперь будет?

– Дела не слишком хороши, Таня. Вероятно, кое-кто, особенно на Украине, надеется, что с приходом фашистов станет легче. Но Гитлер в два счета развеет эти иллюзии. Как развеял их в Австрии, Чехии и Польше. В любом случае, чем бы ни кончилась война, вряд ли для нас что-то изменится. Кстати, кого-то из твоих знакомых… забрали?

Татьяна крепче вцепилась в его плечо. Она не любила говорить на подобные темы. Это немного ее пугало.

– Я слышала, что одного из папиных сослуживцев арестовали. Несколько лет назад исчезли жилец с дочерью, а их комнату отдали Сарковым.

Она не сказала, что отец считал Сарковых сотрудниками НКВД.

– Вот и со мной случилось нечто подобное, – вздохнул Александр, вынимая папиросу. – Но я не могу не думать о своих родителях, которые приехали сюда с такими надеждами и верой, впоследствии жестоко растоптанными! Не возражаешь, если я закурю?

– Ничуть, – кивнула Татьяна. До чего же тяжело оторвать взгляд от его лица! – Должно быть, в Америке жизнь была нелегкая, если твой отец мог бросить родину?

Александр молчал, пока не докурил папиросу до мундштука.

– Ошибаешься. Коммунизм в Америке двадцатых, так называемое Красное десятилетие, был весьма моден среди богатых.

Отец Александра, Гарольд Баррингтон, хотел, чтобы сын вступил в Союз коммунистической молодежи – юные пионеры Америки, едва тому исполнилось десять. Он сказал, что союз нуждается в поддержке и новых членах, поскольку мало кто выражал желание в него вступить. Александр тоже отказался. Он уже был в младшем отряде бойскаутов и не собирался ничего менять.

Баррингтон был маленьким городком в восточном Массачусетсе, названном в честь Баррингтонов, живших здесь со времен Бенджамина Франклина. Основатель рода сражался в Войне за независимость. В девятнадцатом веке четверо Баррингтонов были мэрами, а трое предков Александра погибли в Гражданской войне.

Отец Александра хотел оставить свой след. Идти собственным путем. Мать, Джина, приехавшая из Италии в восемнадцать лет, чтобы приобщиться к американскому образу жизни, осуществила свою мечту, когда изменила имя на Джейн и через год вышла за Гарольда Баррингтона. Ради этого она постаралась забыть о семье, оставшейся в Италии.

Сначала Джейн и Гарольд считались радикалами, потом – социал-демократами и, наконец, вступили в Коммунистическую партию. Тогда в их стране это было позволено, и они восприняли идеи коммунизма всем сердцем. Современная, прогрессивная женщина, Джейн Баррингтон не хотела иметь детей. И Маргарет Санже, основательница движения за планирование семьи, считала, что Джейн совершенно права. На двенадцатом году супружеской жизни она решила, что дети все же не помешают. После пяти выкидышей на свет появился единственный сын, Александр. Тогда ей было тридцать пять. А Гарольду – тридцать семь.

Александр жил и дышал коммунистической доктриной с того момента, когда стал достаточно взрослым, чтобы понимать родной язык. В уюте и комфорте родного дома, где всегда было тепло и светло, Александр с легкостью произносил слова «пролетариат», «равенство», «манифест», «ленинизм», даже не понимая их значения.

Когда ему исполнилось одиннадцать, родители решили претворить идеи в жизнь. Гарольд постоянно попадал в участок за организацию так называемых мирных демонстраций на улицах Бостона. Наконец он отправился в Американский союз гражданских свобод и попросил помочь ему получить убежище в СССР. Для этого он был готов добровольно отказаться от американского гражданства и перебраться в Советский Союз, где надеялся обрести единомышленников. Бесклассовое общество, где нет безработных. Где не существует предрассудков. Где религия отделена от государства. Последнее не слишком радовало Баррингтонов, но они считали себя прогрессивно мыслящими людьми, согласными отказаться от Бога, чтобы помочь строить социализм.

Гарольд и Джейн сдали свои паспорта и прибыли в Москву. На первых порах их встречали и принимали как королевских особ. Казалось, один только Александр замечал омерзительно грязные туалеты, отсутствие мыла, нахальных беспризорников, одетых в лохмотья и часами дожидавшихся возможности стащить объедки из ресторана. Пьяные драки в пивных, куда Гарольд брал иногда Александра, вызывали в мальчике такое отвращение, что он перестал туда ходить. Ему все меньше и меньше хотелось бывать вместе с отцом.

Однако в гостинице с постоянным проживанием их всячески ублажали. Впрочем, как и приезжих из Англии, Италии и Германии. Гарольд и Джейн получили советские паспорта, оборвав тем самым последние связи с Америкой. Александр, как несовершеннолетний, должен был получить паспорт только в шестнадцать, вместе с припиской в военкомате.

Александр пошел в школу, выучил русский, обзавелся друзьями. Он медленно свыкался с новой жизнью, когда Баррингтонам объявили, что отныне придется выселиться из бесплатной гостиницы и самим о себе заботиться. Советское правительство больше не могло их содержать.

Беда в том, что Баррингтоны не смогли найти жилья в Москве. Пришлось перебраться в Ленинград, где после долгих поисков они отыскали две комнаты в ветхом здании на правом берегу Невы. Гарольд нашел работу на Ижорском заводе, Джейн стала пить. Александр все больше уходил в себя и учился с каким-то исступлением.

Все кончилось в мае тридцать шестого, когда Александру исполнилось семнадцать.

Джейн и Гарольд Баррингтоны были арестованы самым неожиданным… и самым обычным образом. Как-то Джейн не вернулась домой с рынка. Гарольд попытался было разыскать хотя бы сына, но перед этим они сильно поссорились, и он не видел Александра вот уже двое суток.

Через четыре дня после исчезновения жены, в три часа ночи, в дверь тихо постучали.

К сожалению, Гарольд не знал, что за Александром уже приходили сотрудники НКВД.

В Большом доме Джейн допрашивал некий Леонид Слоенко.

– Интересные вещи вы рассказываете, гражданка Баррингтон, – посмеивался он. – Не хотите знать, откуда мне все известно?

– Но мы с вами до этого дня не встречались, – пыталась она возразить.

– Таких, как вы, я повидал немало.

«Неужели? Неужели так много американцев эмигрируют сюда?»

– Тысячи, – подтвердил он, словно подслушал ее мысли. – И все хотят жить свободной жизнью, избавиться от капиталистического ига. Вам давно пора отбросить свои буржуазные воззрения и взглянуть на происходящее с точки зрения новой советской женщины.

– Разве я не сделала этого? Не отказалась от своего дома, работы, друзей, прошлой жизни? А вы меня предали.

– Каким же это образом? Тем, что накормили? Одели? Дали вам работу? Жилье?

– В таком случае почему я здесь? – выпалила Джейн.

– Потому что это вы предали нас. Нас, кто пытается трудиться на благо всего человечества! Стереть с лица земли бедность и нищету! Кто, как не вы, всего несколько недель назад посетили американское посольство в Москве? Забыли, как клялись в преданности Советскому Союзу? Работали в Народном фронте? Отказались от американского гражданства? Больше вы не американская гражданка, и им все равно, что с вами будет.

Слоенко рассмеялся.

– До чего же вы самонадеянны! Бежите из своих стран, обличаете правительства, обычаи, образ жизни, но при первых же затруднениях проситесь обратно! Ну так вот, американцам нет до вас дела! Отныне ты и твой сын – советские люди, и мы будем поступать с вами по советским законам!

Все это было чистой правдой. Две недели назад Джейн и Александр ездили в Москву, в американское посольство. Должно быть, за ними велось постоянное наблюдение. Прием, оказанный в посольстве, был, мягко говоря, прохладный. Америку не интересовала их судьба.

– За нами следили? – выпалила она.

– А ты как думаешь? И мы оказались правы: ты себя выдала. Теперь тебя будут судить за измену по пятьдесят восьмой статье. Знаешь, что тебя ждет?

– Знаю, – кивнула Джейн. – Скорее бы!

– Ну, зачем спешить? – протянул Слоенко.

Джейн уставилась на него. Высокий, представительный, сильный… Что она против него?

– Порвала со своей страной и предала ту, которая вас приютила. Говорят, вы, Баррингтоны, неплохо жили, пока разом со всем не покончили. Явились сюда. Что ж, мы встретили вас, как дорогих гостей, хотя были убеждены, что все вы шпионы. Да, мы наблюдали за вами. Необходимая предосторожность. Мы помогли вам встать на ноги, обещали, что позаботимся о вас, и за это требовали только беззаветной преданности делу социализма. Как от всех советских людей. Так сказал товарищ Сталин. А ты приползла в посольство, потому что снова решилась бежать. Как в свое время из Америки. А они от тебя отказались. И что теперь? Куда пойдешь? Что будешь делать? Не нужна ты ни нам, ни им. Показала, что недостойна доверия.

– Теперь только смерть, – спокойно кивнула Джейн. – А что будет с сыном? Умоляю, пощадите его. Он еще мальчик. И не отказывался от американского гражданства.

– Почему же? Отказался, когда получил приписное свидетельство и стал советским гражданином.

– Но он не вел подрывной деятельности в Америке. Не вступал в коммунистическую партию. Прошу вас…

– Да он самый опасный из вас, – перебил Слоенко.

Джейн увидела мужа всего один раз, последний, прежде чем появиться перед так называемой тройкой. Ей вынесли приговор и почти немедленно потащили на расстрел.

* * *

Гарольда арестовали через несколько дней. Да, все это время он тревожился за сына. Но отчаяние перевешивало. Отчаяние, вызванное сознанием того, что его идеи, надежды и мечты потерпели полный крах.

Он уже бывал в тюрьмах и раньше. Очередное заключение не слишком его волновало. Попасть в тюрьму за убеждения было чем-то вроде почетного знака, и в Америке он носил этот знак гордо и напоказ.

– Я сидел в лучших массачусетских тюрьмах, – говаривал он. – Никто в Новой Англии не пострадал за веру больше меня.

Он и до сих пор был убежден, что социализм строится не так быстро и успешно только потому, что это Россия. В Америке все было бы иначе. Только там можно добиться наступления коммунизма. Ах, если бы он мог принести свои идеи домой!

Домой.

Неужели он все еще думает об Америке как о родном доме?

В Советском Союзе жилось неплохо, но это не его дом, и русские это знали. И как бы он ни отказывался этому верить, они больше не собирались его защищать. Теперь он был врагом народа. Что ж, их можно понять.

Гарольд презирал Америку. За пустоту, фальшивую мораль, индивидуализм. Только идиоты могут поверить в тамошнюю демократию. Но теперь, сидя в сырой камере, он больше всего на свете хотел отправить мальчика в эту Америку любой ценой, как бы велика она ни была.

Советский Союз не мог спасти Александра. Только Америка.

Что он сделал со своим сыном? Какую жизнь ему устроил?

Гарольд уже не помнил, за что боролся. Перед глазами стояло восхищенное лицо Александра, смотревшего на отца, который субботним днем двадцать седьмого года стоял на трибуне в Гринвиче, штат Коннектикут, выкрикивая лозунги.

Кто этот мальчик, которого он назвал Александром?

Гарольд не знал. Он нашел свой путь, но как парень найдет свой в стране, которой не нужен?

Все, чего хотел Гарольд в течение бесконечных допросов, отрицаний, просьб, уговоров, – увидеть перед смертью сына. Он взывал к человечности Слоенко. Но тот смеялся:

– Человечность не имеет ничего общего с построением социализма. Для этого требуются дисциплина и некоторая беспристрастность.

– Не беспристрастность, а жестокость, – возразил Гарольд.

– Кстати, сына ты не увидишь. Он уже мертв, – бросил Слоенко.

Татьяна молча гладила Александра по руке.

– Мне так жаль, – прошептала она наконец, отчаянно желая коснуться его лица, но не смея. – Александр, ты слышишь? Мне так жаль!

– Слышу. Все в порядке, Таня, – уверил он, вставая. – Моих родителей уже не вернешь, но я все еще жив. Это уже что-то.

Она никак не могла заставить себя подняться.

– Александр, подожди, подожди! Как ты превратился из Баррингтона в Белова? И что случилось с отцом? Ты больше не увидел родителей?

Александр взглянул на часы.

– Куда только уходит время, когда я с тобой? – пробормотал он. – Нужно бежать. Оставим рассказ до другого дня.

Он сжал ее руку и поднял со скамьи. На душе у девушки стало чуть легче. Значит, они снова встретятся? Они медленно вышли из парка.

– А Даше ты рассказывал? – спросила Татьяна.

– Никогда, – ответил он, не глядя на нее.

– Я рада, что ты рассказал мне.

– И я тоже.

– Обещай, что когда-нибудь доскажешь остальное!

– Когда-нибудь.

– Просто поверить не могу, что ты американец! Я до сих пор не знала ни одного! – покраснев, выпалила Татьяна.

Он нагнулся и, едва прикасаясь губами, поцеловал ее в щеку.

– Поосторожнее на улицах, – бросил ей вслед Александр.

Татьяна, стараясь не обращать внимания на ноющее сердце, кивнула и посмотрела ему вслед. Он понуро брел по тротуару. Что-то похожее на отчаяние охватило ее.

Что, если он обернется и увидит ее? Вот уж, подумает, дурочка нашлась!

Но прежде чем она успела опомниться, Александр в самом деле обернулся. Пойманная на месте преступления, она попыталась было убежать, только ноги не слушались. Он помахал ей рукой. До чего же стыдно!

Жаль, что у нее ни на что не хватает храбрости! А что, если попробовать сейчас?

Она подняла руку и махнула в ответ.

4

Сестру она нашла на крыше. В каждом доме уже готовились к воздушным налетам: расчистили крыши, составили график дежурств, обложили края мешками с песком, подняли наверх ведра с водой. Татьяне хотелось сесть рядом с Дашей, но она не решилась.

Даша болтала с двумя младшими братьями Игленко, Антоном и Кириллом. Завидев Татьяну, она поднялась:

– Мне нужно идти. Справитесь без меня?

– Конечно! Антон меня защитит! – заверила Татьяна. Антон был ее ближайшим другом.

Даша легонько коснулась волос сестры:

– Не сиди здесь слишком долго. Устала? Что-то ты поздно. Говорила же тебе, Кировский слишком далеко отсюда! Нет чтобы попроситься на работу к отцу. Была бы дома через четверть часа.

– Не волнуйся, справлюсь, – с вымученной улыбкой пробормотала Татьяна.

После ухода Даши Антон попытался развеселить Татьяну, но она не хотела ни с кем говорить. Подумать бы спокойно хоть минуту, час или год. Разобраться в своих чувствах.

Наконец она сдалась, и они стали играть. Татьяна закрывала ладонями глаза, Антон кружил ее, внезапно останавливая, а она должна была показывать в направлении Финляндии. В направлении Краснодара. В какой стороне Урал? В какой Америка?

Потом настала очередь Татьяны кружить Антона.

Наигравшись, они подсчитали очки. Победитель должен был попрыгать. Но Татьяна прыгать не стала, а вместо этого тяжело уселась на лист железа. Из головы не шли Александр и Америка.

Антон, тощий белобрысый мальчишка, дернул ее за волосы:

– Что нос повесила? Здорово!

– Что именно? – удивилась она.

– Еще два года, и меня заберут в армию. Петька ушел вчера.

– Куда ушел?

– На фронт, – засмеялся он. – Война началась, забыла?

– Не забыла. От Володи ничего не было?

– Нет. Жаль, что мы с Кириллом тоже не уехали в лагерь. Кирилл ждет не дождется, когда ему исполнится семнадцать. Все твердит, что теперь и семнадцатилетних возьмут на фронт.

– Наверное, – вяло обронила Татьяна, вставая. – Скажи маме, пусть зайдет. Угощу ее шоколадом.

Она спустилась вниз. Дед с бабкой тихо читали на диване при свете маленькой лампы. Она втиснулась между ними, только что не сев к ним на колени.

– Что с тобой, детка? – спросил дед. – Не бойся.

– Я и не боюсь, просто запуталась.

Да и поговорить ей не с кем.

– Из-за войны?

Татьяна нахмурилась. Рассказать им невозможно. Она спросила:

– Деда, ты всегда говорил мне: «Таня, у тебя так много впереди. Наберись терпения». Ты и сейчас так думаешь?

Дед помолчал, но она и без того знала ответ.

– Ох, деда, – жалобно протянула она.

– Ох, Таня, – отозвался он, обнимая ее за плечи. – За одну ночь все изменилось.

– Похоже, что так, – согласилась Татьяна.

– Может, тебе следует быть менее терпеливой?

– Я тоже так считаю. Боюсь, терпению придается слишком большое значение.

– Но это все же добродетель, причем крайне необходимая. Вспомни три вопроса, которые я советовал задавать себе, если хочешь знать, кто ты.

Зря это он. Сегодня Татьяне нет дела ни до каких вопросов.

– Деда, вся добродетельность в нашей семье досталась тебе, – едва заметно улыбнулась она. – Остальные явно обделены.

– Это все, что у меня есть, – вздохнул дед, качая седой головой.

Татьяна легла, думая об Александре. Он не просто поведал ей свою жизнь, а утопил с головой в беспощадной действительности, как утопал сам. Слушая его, Татьяна затаила дыхание. Рот оставался чуть приоткрытым, чтобы Александр смог вдохнуть свою печаль в ее легкие. Он нуждался в ком-то, способном разделить с ним бремя жизни.

Нуждался в ней.

Татьяна надеялась, что готова к испытаниям.

Она не хотела думать о Даше.

5

В среду утром, по пути на завод, Татьяна увидела пожарных, устанавливавших кадки с водой и песком, и новые гидранты. Неужели ожидаются пожары? Значит, бомбы сожгут Ленинград?

Представить невозможно. Так же невероятно, как существование Америки.

Смольный старательно окутывали маскировочной сетью, выкрашенной зеленым, коричневым и серым. Что будут делать рабочие с объектами, которые труднее прикрыть, но и распознать с воздуха тоже нелегко: шпилем Адмиралтейства, Исаакиевским собором? Пока что они сияли в своей первозданной красе.

Перед уходом с работы Татьяна старательно вымыла руки и лицо, долго расчесывала волосы, пока они не заблестели. Утром она надела цветастую юбку и белую блузку с короткими рукавами и белыми пуговичками и сейчас, глядя на себя в зеркало, никак не могла решить, на сколько лет выглядит. Двенадцать? Тринадцать? Ах, все равно. Только бы он дождался!

Она поспешила на остановку. Там уже стоял Александр.

– Мне нравятся твои волосы, Таня, – улыбнулся он.

– Спасибо, – пробормотала она. – Жаль, что от меня несет смазкой и бензином.

– Только не говори, что опять делала бомбы! – шутливо закатил он глаза.

Она засмеялась.

Посмотрев на огромную толпу, потом друг на друга, они в один голос объявили:

– Трамвай!

– По крайней мере у нас есть работа! – беспечно заметила Татьяна. – В «Правде» пишут, что в Америке полно безработных.

– Не будем об этом, – отмахнулся Александр. – Я принес тебе подарок. – Он вручил ей пакет в оберточной бумаге. – Правда, твой день рождения прошел, но я не успел до сегодняшнего дня…

– Что это? – с искренним удивлением спросила она, беря у него пакет. Горло у нее перехватило.

– В Америке есть такой обычай, – шепнул он, – получая подарки, ты разворачиваешь их и благодаришь.

Татьяна нервно поглядела на сверток:

– Спасибо.

Она не привыкла к подаркам, да еще обернутым, пусть и в грубую бумагу!

– Нет. Сначала разверни. Потом благодари.

– Просто снять бумагу? – улыбнулась она.

– Нет. Сорвать.

– И что?

– Выбросить.

– Весь подарок или только бумагу?

– Только бумагу, – медленно ответил он.

– Если так, зачем было заворачивать?

– Ты посмотришь, что там? – не выдержал Александр.

Татьяна нетерпеливо сорвала бумагу. Внутри оказались книги: увесистый сборник Пушкина под названием «“Медный всадник” и другие поэмы» и два томика поменьше: один – автора, о котором она никогда не слышала, Джона Стюарта Милля, «On Liberty»[3], на английском, другой – англо-русский словарь.

– Англо-русский? – усмехнулась Татьяна. – Вряд ли он мне поможет. Я не говорю по-английски. Это твой? Еще из дома?

– Да. И без него ты не сможешь читать Милля.

– Огромное тебе спасибо за все.

– «Медный всадник» принадлежал моей матери. Она отдала мне его за несколько недель до того, как за ней пришли.

Татьяна не знала, что ответить.

– Я люблю Пушкина, – прошептала она наконец. – Ты знаешь, что написал о нем поэт Майков?

Александр покачал головой.

Завороженная его глазами, Татьяна пыталась припомнить строчки.

– Он сказал… постой-ка…

Нездешними мне кажутся их звуки… как бы влиясь в его бессмертный стих… Земное все – восторги, страсти, муки – в небесное преобразилось в них!

– «Земное все – восторги, страсти, муки – в небесное преобразилось в них», – повторил Александр.

Татьяна всмотрелась вдаль. Где этот трамвай?

– А ты сам читал когда-нибудь Пушкина? – спросила она едва слышно.

– Сам я читал Пушкина, – кивнул он, отбирая у нее бумагу и отшвыривая в сторону. – «Медный всадник» – моя любимая поэма.

– Моя тоже! – выпалила Татьяна, изумленно уставясь на него. – «Была ужасная пора, об ней свежо воспоминанье… Об ней, друзья мои, для вас начну свое повествованье. Печален будет мой рассказ».

– Татьяна, ты знаешь наизусть всю поэму? Как истинно русская девушка!

– Я и есть истинно русская девушка.

Подкатил трамвай.

Они вышли у Русского музея.

– Хочешь немного пройтись? – спросил Александр.

Татьяна не могла сказать «нет», даже если бы очень хотела. Даже если бы хотела.

Они направились к Марсову полю.

– Ты вообще на службе или нет? Услал Дмитрия в Карелию, а сам ничего не делаешь?

– А сам остался, – ухмыльнулся Александр. – Набираю и обучаю ополченцев, с семи утра до шести вечера. Да еще дежурю с десяти до полуночи.

Он осекся. Татьяна поняла: именно в эти часы Даша, должно быть, приходила к нему.

– Поэтому у меня есть немного свободного времени, – быстро докончил Александр. – Правда, думаю, долго это не продлится. Но и на фронт меня не заберут. Я служу в Ленинградском гарнизоне и обязан оборонять город. Тут мой пост. Когда на фронте не будет хватать солдат, пошлют и меня.

Но тогда ей не будет хватать его!

– Куда мы идем?

– В Летний сад. Но подожди…

Александр остановился недалеко от казарм. На другой стороне улицы, вдоль Марсова поля, тянулись скамьи.

– Посиди, а я пойду раздобуду что-нибудь на ужин.

– Ужин?

– Да, в честь твоего дня рождения. Именинный ужин. Хлеб с мясом, а может, и икра. Как все истинно русские девушки, ты ведь любишь икру, верно?

– М-м-м, – протянула она, – а как насчет спичек? – Татьяна боялась заходить слишком далеко: что, если он обидится? – Вдруг мне понадобятся спички?

– Тогда что-нибудь придумаем, – пообещал Александр. – Подожди на скамейке, я сейчас вернусь.

Она перешла улицу и с блаженным вздохом опустилась на скамью. Но тут же встрепенулась, пригладила волосы, сунула руку в парусиновую сумку и нежно погладила подаренные книги. Голова сладко закружилась…

Что она делает? Должно быть, от усталости уже ничего не соображает! Она не имеет никаких прав на Александра! Они не должны быть вместе. А Даша? Что, если Даша спросит, где она была? У Татьяны язык не повернется ей ответить!

Татьяна решительно встала и уже успела отойти на несколько шагов, когда услышала тревожный голос Александра:

– Таня!

Он, задыхаясь, подбежал к ней с двумя бумажными пакетами в руках.

– Куда это ты собралась?

Ей не пришлось ничего объяснять: он увидел ее лицо.

– Таня, – горячо выпалил он, – даю слово, я просто хотел накормить тебя и отправить домой! Договорились?

Переложив пакеты в одну руку, он погладил Татьяну по голове.

– Нужно же отпраздновать твой день рождения! Пойдем.

Но она не могла сдвинуться с места. Неужели Александр тоже сознает, что в их поступке есть что-то нехорошее? Знает, в какой переплет она попала? Какой немыслимый поток чувств обрушился на нее?

Они пересекли Марсово поле и направились к Летнему саду. Поодаль медленно, лениво влекла свои воды Нева, поблескивая в лучах закатного солнца. Даже сейчас, в девятом часу вечера, было совсем еще светло.

Летний сад оказался неудачным выбором: они не могли найти свободной скамьи среди длинных извилистых тропинок, греческих статуй, величественных деревьев, густых, ровно подстриженных кустов.

Татьяна шла, низко опустив голову.

Наконец они отыскали свободное местечко около статуи Сатурна: не слишком приятное зрелище, поскольку Сатурн жадно запихивал крошечного младенца в широко раскрытый рот.

Александр принес четвертинку водки, немного ветчины, белого хлеба, банку черной икры и плитку шоколада. Татьяна вдруг обнаружила, что проголодалась. Александр велел ей съесть всю икру. Она протестовала не слишком рьяно. Прикончив половину банки, она протянула ему остаток.

– Больше не могу.

Запить икру было нечем. Пришлось сделать глоток водки прямо из бутылки. Татьяну передернуло: она ненавидела водку. Но вдруг Александр посчитает ее ребенком?!

Однако Александр заметил, рассмеялся и, взяв у нее бутылку, приложился к горлышку.

– Слушай, тебе совсем не обязательно это пить. Я просто хотел отпраздновать твой день рождения. Жаль, что забыл стаканы.

Ей казалось, что он занимает всю скамью, и его близость волновала и тревожила. Если она выдохнет, часть ее коснется части его. Татьяна была слишком потрясена, чтобы связно мыслить и тем более говорить: бушующий в душе пожар разгорался все сильнее.

– Таня, – мягко спросил Александр, – тебе не нравится еда?

– Нравится, – коротко обронила она и, откашлявшись, поправилась: – То есть очень вкусно, спасибо.

– Хочешь еще водки?

– Нет.

Она поспешно отвела взгляд от его улыбающихся глаз.

– А ты когда-нибудь была по-настоящему пьяна?

– Угу, – кивнула она, по-прежнему не поднимая головы. – Мне тогда было два года. Дотянулась до бутылки и почти всю выпила. Хорошо, бабушка вовремя спохватилась. Но меня все равно пришлось отвезти в больницу.

– Два года? И с тех пор ни разу?

Он случайно коснулся ногой ее ноги.

Татьяна покраснела.

– С тех пор ни разу.

Она поспешно отодвинула ногу и перевела разговор на войну. Александр покорно вздохнул и объяснил, что пока положение остается прежним. Татьяна почти не слушала. Зато, пока он говорил, она могла без опаски изучать его лицо. Опять у него щетина пробивается! Похоже, она никогда не видела его гладковыбритым. Интересно почему?

Но спросить она постеснялась. К тому же легкая тень усиков так соблазнительно оттеняла его полные губы!

Ей хотелось узнать, где он успел надколоть боковой зуб, но посчитала это неприличным. Хоть бы эти глаза цвета крем-брюле перестали улыбаться! Хоть бы ей удалось улыбнуться в ответ!

– Александр… скажи, а ты знаешь английский?

– Да, хотя давно не практиковался. То есть не говорил, с тех пор как мать с отцом… – Он осекся.

Татьяна поспешно тряхнула головой:

– Прости, пожалуйста, я не хотела… просто, если ты знаешь какие-то слова, мог бы и меня научить.

Глаза Александра вспыхнули так ярко, что кровь прихлынула к щекам Татьяны.

– Таня, – медленно выговорил он, – а какие именно слова ты имеешь в виду?

Она не смогла сразу ответить, боясь, что начнет заикаться.

– Н-не знаю. Может, «водка»?

– О, это совсем легко. «Водка» по-английски и будет «водка», – рассмеялся он.

Какой у него хороший смех! Искренний, заразительный, глубокий, настоящий мужской смех, зарождающийся где-то в груди и рвущийся на волю.

Он снова поднял бутылку:

– За что будем пить? Поскольку это твой день рождения, выпьем за тебя. За то, чтобы мы смогли отпраздновать твой следующий день рождения. И надеюсь, в более приятной обстановке.

– Спасибо. За это я тоже выпью глоток, – кивнула она, беря у него бутылку. – И хорошо бы рядом был Паша.

Александр, не отвечая, отставил бутылку и задумчиво оглядел Сатурна.

– Неудачное у нас место. Другая статуя была бы лучше, не согласна? Кусок в горле застревает при виде этого чудовища, пожирающего собственное дитя.

– А где еще ты хотел бы сидеть? – поинтересовалась Татьяна, с наслаждением надкусив плитку шоколада.

– Не знаю. Может, вон там, у Марка Антония. Кажется, где-то есть статуя Афро…

– Пора, – неожиданно вскочила Татьяна. – Я совсем отяжелела от такого количества еды. Нужно размяться.

Что она здесь делает?

Они вышли из сада и направились к реке. Татьяне ужасно хотелось спросить, как его звали раньше? Неужели Александром? Есть ли такое имя у американцев? И как его ласково звали в детстве?

Нет, она не имеет права на столь интимные вопросы. Вполне достаточно и прогулки по гранитной набережной в сумеречном вечернем свете.

– Хочешь еще немного посидеть? – спросил Александр немного погодя.

– Нет, я не устала. А ты?

– Давай все же отдохнем.

Они устроились на одной из скамеек с видом на Неву. На другом берегу сверкал золотом шпиль Петропавловского собора. Александр занял половину скамейки: длинные ноги расставлены, руки раскинуты по спинке. Татьяна нерешительно примостилась рядом, стараясь, чтобы их ноги не соприкасались.

Вид у Александра был самый беззаботный. Он двигался, сидел, говорил и улыбался так, словно и не подозревал о том впечатлении, которое производил на трепетную семнадцатилетнюю девушку. Все его существо словно излучало безмятежную веру в существование его собственного законного места во Вселенной. «Все это дано мне, – казалось, говорил он. – Мое тело, лицо, рост, сила. Сам я ничего не просил. Ничего не создавал. Ничего не добивался. Это дар, за который я ежедневно возношу благодарность, когда умываюсь и причесываюсь, дар, о котором забываю днем. Я не горд и не унижен этим даром. Он не делает меня тщеславным и спесивым, но и не внушает ложной скромности».

Каждое движение его тела кричало: я знаю, кто я есть!

На несколько секунд Татьяна забыла о необходимости дышать. Правда, потом волей-неволей пришлось вспомнить.

– Люблю глядеть на реку, – тихо заметил Александр. – Особенно в белые ночи. В Америке нет ничего подобного.

– Может, на Аляске?

– Может быть. Но это… поблескивающая река, город, выстроенный на ее берегах, солнце, садящееся за Ленинградский университет и поднимающееся перед нами, за Петропавловской крепостью… – Он покачал головой, очевидно, не находя слов. Оба замолчали. – Как там у Пушкина в «Медном всаднике»? – спросил Александр. – «И не пуская тьму ночную… на золотые небеса»… как там дальше?

Татьяна знала «Медного всадника» почти наизусть и немедленно подхватила:

– «Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса».

Александр, повернув голову, взглянул на Татьяну, продолжавшую смотреть на реку.

– Таня… откуда у тебя столько веснушек?

– Знаю-знаю, это ужасно некрасиво. Все солнце виновато, – пробормотала она, краснея и принимаясь тереть переносицу, словно это могло избавить ее от надоедливых рыжих пятнышек.

«Пожалуйста, перестань смотреть на меня», – думала она, боясь его глаз и опасаясь собственного сердца.

– А как насчет твоих светлых волос? – тихо спросил он. – Это тоже солнце?

Татьяна дернулась, как от ожога, ощутив прикосновение его руки к спине. Он может коснуться ее волос… если захочет.

Он не захотел.

– Белые ночи – это здорово, правда? – спросил он, не сводя с нее взгляда.

– Зато ленинградская зима… как вспомню, просто дрожь по спине.

– Да, зимы здесь невеселые.

– Иногда зимой, когда замерзает Нева, мы катаемся на санках по льду. Даже в темноте.

– Кто это «мы»?

– Паша, я, наши приятели. Иногда мы с Дашей. Но она гораздо старше и редко берет меня с собой. – Зачем она это сказала? Из злобной зависти? Татьяна велела себе заткнуться.

– Ты, должно быть, очень любишь сестру, – обронил Александр.

Что он этим хотел сказать? Татьяна предпочитала не знать.

– Вы с ней так же близки, как с Пашей?

– По-другому. Паша и я…

Она осеклась. Они с Пашей ели из одной миски. Миски, которую Даша наполняла едой, приготовленной ее же руками.

– Мы с сестрой спим на одной кровати. Она говорит, что я не должна выходить замуж, поскольку в этом случае мой муж будет третьим в нашей постели.

Их взгляды скрестились. Татьяна не отвела глаз в надежде, что в золотистых закатных лучах незаметны ее алые щеки.

– Ты слишком молода, чтобы выходить замуж.

– Знаю, – фыркнула Татьяна, которую всегда смущали ссылки на ее юность. – Но не настолько же!

«Настолько»… для чего?

Не успела она задаться этим вопросом, как Александр осведомился:

– Для чего именно?

Выражение его глаз снова потрясло ее. Она мгновенно потеряла дар речи. Что на ее месте сказала бы Даша? Что в таких случаях говорят взрослые?

– Я достаточно выросла, чтобы пойти в народное ополчение, – выговорила она наконец. – Как думаешь, меня примут? Тогда ты сможешь меня обучать.

Она засмеялась и тут же смутилась вновь. Александр немного поморщился и неохотно буркнул:

– Кто тебя туда примет? Тебе еще нет восемнадцати…

Он не договорил, но она сумела расслышать нерешительность в его голосе. Да и губы слегка дрожали. А посреди нижней была небольшая ямочка, совсем крохотная, и до того хотелось коснуться ее…

Татьяна поспешно отвернулась и вскочила.

– Я… в самом деле пора домой. Уже поздно.

– Так и быть, – кивнул Александр, тоже вставая, медленно и неохотно. – Жаль, такой хороший вечер…

– Да, – выдохнула она, не глядя на него.

Они побрели вдоль реки.

– Александр, ты скучаешь по своей Америке?

– Да.

– И вернулся бы, если б смог?

– Наверное, – бесстрастно ответил он.

– А можешь?

– Каким это образом? Кто мне позволит? Кто меня там ждет?

Татьяна едва сдержалась, чтобы не взять его за руку. Утешить.

– Расскажи мне об Америке. Ты когда-нибудь видел океан?

– Да, Атлантический, и это незабываемо.

– Он соленый?

– Да, холодный, безбрежный, там плавают медузы и белые яхты.

– Я однажды видела медузу. А какого цвета океан?

– Зеленый.

– Как деревья?

Он посмотрел на Неву, на деревья, на нее.

– Немного похоже на цвет твоих глаз.

– То есть мутновато… нет, грязновато-зеленый?

Сердце почему-то разрывалось от нахлынувших эмоций, дышать становилось все труднее. Но зачем ей дышать? Она и без того всю жизнь дышала, сейчас можно и потерпеть.

Александр предложил возвращаться через Летний сад. Татьяна согласилась, но потом вспомнила чувственные статуи сплетавшихся в объятиях любовников.

– Наверное, не стоит. Разве нет пути покороче?

– Нет.

Высокие вязы отбрасывали длинные тени на песок. Они вошли в ворота и направились по узкой тропинке между статуями.

– По ночам здесь все другое, – заметила Татьяна.

– А ты здесь бывала по ночам?

Она покачала головой:

– Зато бывала в других местах. Однажды я…

Александр наклонился к ней:

– Таня, знаешь…

– Что? – пробормотала она, отстраняясь.

– Чем меньше ты бывала где-либо по ночам, тем больше мне это нравится.

Потерявшая дар речи девушка рванулась вперед, упорно глядя под ноги. Александр не отставал, дробя свой обычно широкий шаг, чтобы держаться рядом. Ночь выдалась теплой, голые руки Татьяны дважды ненароком коснулись грубой ткани его гимнастерки.

– Это наше лучшее время, Таня. Хочешь знать почему?

– Ни за что.

– Больше оно не повторится. Никогда нам не провести вдвоем таких мирных незатейливых минут.

– Ты называешь их незатейливыми? – удивилась Татьяна, покачивая головой.

– Разумеется. Пока мы только друзья и гуляем по Ленинграду в сумерках.

Они остановились на мосту через Фонтанку.

– У меня дежурство в десять, – вздохнул Александр. – Иначе я проводил бы тебя домой…

– Нет-нет, я спокойно доберусь. Не беспокойся. И спасибо за ужин.

Она по-прежнему не могла смотреть в лицо Александра. Хорошо еще, что он так высок. Татьяна уставилась на пуговицы его гимнастерки. Их она не боялась.

Он откашлялся:

– Лучше скажи, есть у тебя какое-нибудь домашнее имя? Или ты и для родных только Татьяна? Как они тебя называют?

Сердце девушки подпрыгнуло.

– Кого именно ты имеешь в виду?

Александр ничего не ответил. Татьяна отступила шагов на пять и наконец посмела взглянуть ему в лицо. Волшебство вновь вернулось. Ей уже не хотелось ничего. Только стоять вот так и любоваться…

– Иногда, – едва выговорила она, – меня называют Тата.

Он улыбнулся.

Долгие паузы терзали ее. Чем их занять?

– Ты очень красива, Тата…

– Перестань, – шепнула она одними губами.

– Если хочешь, – добавил он, – можешь звать меня Шура.

«Шура! До чего же чудесное имя! И как бы я хотела звать тебя Шурой!»

– А кто еще зовет тебя так?

– Никто, – заверил он и отсалютовал.

Домой Татьяна летела как на крыльях. Блестящих красных крыльях, которые отрастила специально, чтобы плыть по лазурному ленинградскому небу. Но уже ближе к дому отягощенная сознанием собственной вины совесть потянула ее вниз, и крылья исчезли. Татьяна стянула волосы в узел и запихнула книги на самое дно сумки. И все же пришлось постоять неподвижно несколько минут, прижимая к груди кулаки и стараясь унять стук предательского сердца.

Даша сидела за столом и, как ни странно, в компании Дмитрия.

– Мы три часа тебя ждем, – недовольно заметила она. – Где ты была?

Интересно, сумеют ли они уловить запах Александра? Неужели она сама пахнет душистым летним жасмином, теплым солнцем, нагревшим руки, водкой, икрой, шоколадом? А вдруг увидят, сколько веснушек прибавилось на переносице? Она гуляла по Летнему саду рядом с любимым… неужели все это можно разглядеть в ее полных муки глазах?

– Простите, что опоздала. Слишком много работы.

– Проголодалась? – спросила Даша. – Бабушка сделала пюре и котлеты. Ты, должно быть, целый день ничего не ела.

– Я не голодна, только очень устала. Извини, Дима, мне нужно умыться.

Дмитрий просидел у них еще часа два. Дед с бабушкой ложились спать в одиннадцать, так что девушкам вместе с гостем пришлось подняться на крышу и посидеть до полуночи, пока не погасли последние отблески заката. Татьяна почти не говорила, хотя Дмитрий болтал без умолку о своих приключениях. Он показал девушкам мозоли от лопаты и пожаловался, что рыл окопы два дня без перерыва. Татьяна чувствовала, как он посматривает на нее, стараясь поймать ее взгляд и каждый раз улыбаясь.

– Дима, скажи, вы вправду близкие друзья с Александром?

– Да, и очень давние. Много пережили вместе. Мы как братья.

Татьяна наморщила лоб, пытаясь понять смысл его слов.

Этой ночью, когда лежала в постели, отвернувшись к стене и натянув на себя простыню и тонкое коричневое одеяло, она тихо молилась:

– Господи, если ты есть, пожалуйста, научи, как скрыть то, что не знаю как выказать!..

6

Весь четверг Татьяна думала об Александре. Руки двигались сами собой, собирая детали огнеметов. После работы он ждал ее.

Сегодня она не спросила, почему он пришел.

А он не объяснил.

Сегодня у него не было ни подарков, ни вопросов.

Он просто пришел.

Они почти не говорили: только стояли рядом так, что соприкасались руки, а когда на повороте трамвай занесло и Татьяну отбросило на Александра, тот, не двигаясь с места, обхватил ее за талию.

– Даша уговорила меня прийти к вам сегодня, – тихо сказал он Татьяне.

– Правда? Вот здорово! Ну, разумеется, мои родители будут рады снова тебя видеть. Утром они были в прекрасном настроении. Вчера удалось поговорить с Пашей по телефону, и у него вроде бы все в порядке…

Она осеклась, мучительно съежившись, как от острой боли: слишком огромна была навалившаяся на нее тоска.

Они медленно добрались до остановки, сели в шестнадцатый трамвай и молчали, пока не пришла пора выходить.

– До встречи, лейтенант.

Она хотела сказать «Шура», но не осмелилась.

– До встречи, Тата.

Вечером все четверо впервые встретились на Пятой Советской и пошли гулять. Купили мороженого и конфет и направились вниз по улице. Даша льнула к Александру, висла у него на руке. Татьяна держалась от Дмитрия на почтительном расстоянии, стараясь всеми возможными способами не слишком часто бросать взгляды на сестру и ее кавалера. До чего же, оказывается, неприятно смотреть, как их руки соприкасаются!

Александр казался довольным и веселым, как любой солдат на его месте, подцепивший такую красавицу. Он почти не глядел на Татьяну. Интересно, как Даша и Александр смотрятся вместе? Лучше, чем она и Александр?

Ответов у нее не было.

Она не знала, как выглядит, стоя рядом с Александром. Знала только, в кого превращается. Что испытывает, когда они вместе.

– Таня! – нетерпеливо теребил ее Дмитрий.

– Прости, Дима, я отвлеклась.

Почему он так кричит?

– Как по-вашему, не стоит ли Александру перевести меня из караульного дивизиона куда-нибудь еще? Может, к себе, в мотострелковый полк?

– Наверное. А это возможно? Вы умеете водить танк или что-то в этом роде?

Александр улыбнулся. Дмитрий не ответил.

– Таня! – фыркнула Даша. – Можно подумать, ты знаешь, что обычно делают в мотострелковых полках! Уж лучше помолчи! Саша, ты собираешься переправляться через реки и сметать врага? – Она хихикнула.

– Нет, он вышлет меня вперед. Убедится, что опасности нет. Потом пойдет сам, – пояснил Дмитрий. – И получит новое повышение. Верно, Саша?

– Что-то в этом роде. Хотя бывает, что, когда иду на задание сам, беру тебя с собой.

Татьяна почти не слушала. Почему Даша так прижимается к нему? И куда он берет Дмитрия? Что это означает?

– Таня, – настойчиво твердил Дмитрий, – Таня, ты меня слушаешь?

– Да, разумеется. – До чего же неприятно он орет. Почти визжит.

– Ты чем-то расстроена? Или отвлеклась?

– Нет, вовсе нет. Хороший вечер, верно?

– Может, возьмешь меня под руку? У тебя такой вид, словно сейчас упадешь.

– Это точно, – подтвердила Даша, мельком глянув на сестру. – И потеряшь сознание.

Ночью в постели Татьяна натянула одеяло на голову и притворилась, что спит, хотя Даша легонько подтолкнула ее, прошептав:

– Таня! Таня, ты спишь?

Она не хотела откровенничать с Дашей в темноте. И мечтала об одном – громко произнести вслух его имя: Шура. Шурочка.

7

В пятницу она, словно очнувшись, заметила, что на заводе осталось совсем мало рабочих. Только очень молодые вроде нее и очень старые. Мужчины-руководители все были старше шестидесяти.

Первые пять дней войны с фронта поступало подозрительно мало новостей. Дикторы прославляли мощь Красной армии и ничего не говорили о продвижении или отступлении германских войск. Не было также упоминаний об опасности, грозившей Ленинграду, или об эвакуации. Радио не выключалось ни на минуту. Татьяна работала под непрерывный звон сыпавшихся на конвейер патронов.

Думать она могла только о той минуте, когда часы пробьют семь.

За обедом по радио объявили, что со следующей недели вводятся карточки. Кроме того, Красенко сказал, что, возможно, с понедельника у них начнется военная подготовка, а рабочий день удлинится еще на час.

Перед уходом Татьяна долго и безуспешно скребла руки, пытаясь смыть запах керосина. Спеша к воротам, она подбирала подходящие слова, чтобы поведать о своей тоске, но, увидев, как нетерпеливо мнет Александр фуражку в руке, забыла обо всем и бросилась ему навстречу. Они перешли дорогу и направились к улице Говорова.

– Давай немного пройдемся, – попросила Татьяна, не веря собственным ушам. Неужели она отважилась на такое? Но ведь в выходные они вряд ли увидятся!

– Немного – это как?

Татьяна набрала в грудь воздуха:

– До дома.

Они медленно брели по опустевшим улицам, никто не обращал на них внимания. Всем они были безразличны. Справа лежали трамвайные пути и поля, слева поднимались цехи Кировского. Ни воздушных налетов, ни пикирующих самолетов, только слабеющее вечернее солнце в небесах. И ни единой души.

– Александр, а почему Дима не офицер, как ты?

Он немного помедлил, прежде чем ответить:

– Дима хотел стать офицером. Мы вместе поступили в военное училище.

Этого Татьяна не знала. Дмитрий особенно не распространялся о себе.

– Но не выдержал. Просто не вынес.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Он не мог долго оставаться под водой без того, чтобы не впасть в панику, не мог задерживать дыхание, не мог командовать людьми, терял самообладание, не мог совершать марш-броски, сделать пятьдесят отжиманий подряд. Просто не мог. Но он не такой уж плохой солдат. Можно сказать, довольно приличный. Просто не создан для того, чтобы быть офицером.

– Не то что ты! – восторженно выдохнула Татьяна.

Александр весело покачал головой:

– Я слишком неукротимый воин.

Прямо перед ними остановился трамвай. Они неохотно сели.

– А что испытывает Дмитрий?

Татьяна больше не старалась избегать Александра, когда при каждом новом толчке ее бросало на него. Теперь она, затаив дыхание, ждала этих толчков и в очередной раз придвигалась все ближе. Он неизменно успевал поддержать ее. Сегодня он долго не снимал руки с ее талии, сделав ей знак продолжать. Но она не могла, пока он не убрал руку.

– Хочешь сказать, как он относится к тому, что не стал офицером?

– Нет. К тебе. Что ты обо всем этом думаешь?

Трамвай остановился. Александр поспешно поддержал Таню под руку. По ее телу прошел озноб. Он немедленно отпустил ее и продолжил:

– По-моему, Дмитрий считает, что мне слишком легко все достается.

– Что именно?

– Не знаю. Вообще все. Учеба, служба…

Он остановился. Татьяна выжидающе смотрела на него. Служба и что еще? Что еще легко дается Александру?

– Он не прав. Тебе ничто не достается легко, – сказала она наконец. – Редко кому выпадает на долю такая тяжелая жизнь.

– Но она едва началась, – возразил он с обманчивой мягкостью. – Мы с Димой очень давние друзья. Я хорошо его знаю. Потерпи, и он наговорит обо мне такое, что тебе и в голову не приходило. Удивляюсь, почему он до сих пор молчит.

– И что же он наговорит? Правду или ложь?

– На это мне трудно ответить. Правильнее всего будет так: чистую правду, искусно смешанную с самыми невероятными небылицами. У него просто дар на подобные вещи. Ты ни за что не отличишь одно от другого.

– Ничего себе дар. И что же мне делать?

– Ты все равно ничего не поймешь. Если хочешь знать правду, спроси меня, и я расскажу.

– Все-все?

– Все-все.

Татьяна затаила дыхание, потому что сердце на миг перестало биться. Как раз в тот момент, когда она прикусила язык, чтобы с губ не сорвался вопрос. И еще какой: «Ты любишь меня?..»

Ей хотелось надавать себе пощечин за глупость, чтобы даже мыслей подобных не возникало.

Но вопрос продолжал терзать ее с такой силой, что она почти теряла рассудок.

– Ты о чем-то хочешь меня спросить? – неожиданно выпалил он.

– Нет, – покачала она головой, уставясь на металлический поручень и седую голову стоявшей впереди женщины.

– Вот и добрались, – объявил Александр, когда трамвай остановился у Обводного канала.

Но пересадку они не сделали и последние пять километров прошли пешком.

– Знаешь, – вдруг заметил он почти задумчиво, – в один прекрасный день тебя могут спросить, о чем говорил с тобой Александр Белов, провожая домой.

– С чего это вдруг? – удивилась Татьяна. – И в таком случае зачем ты вообще откровенничаешь со мной, если знаешь, что меня будут допрашивать?

– Нужно же мне доверять кому-то.

– Почему бы тебе не довериться Даше?

Прежде чем ответить, Александр помолчал.

– Потому что для меня важно доверять именно тебе.

– Ты можешь мне доверять, – радостно поклялась Татьяна, подталкивая его в бок. – Но сделай одолжение, ничего больше мне не рассказывай, хорошо?

– Поздно! – торжественно провозгласил он.

– Хочешь сказать, что мы обречены? – хихикнула Татьяна.

– Навечно. Купить тебе мороженого?

– Да, пожалуйста! – просияла она.

– Крем-брюле, как всегда?

– Разумеется.

Они устроились на скамейке и долго болтали, пока Александр не глянул на часы и поднялся.

К тому времени как они остановились на углу Греческой и Второй Советской, в трех кварталах от ее дома, было уже почти десять.

– Значит, ты придешь попозже? – вздохнула Татьяна. – Даша сказала, что ты собирался.

– Да. – Он тоже вздохнул. – С Дмитрием.

Он был так близко, что она ощущала его запах. Чистый и приятный. Присущий только Александру.

Ей показалось, что он хочет что-то сказать. Открыл рот, наклонился вперед, нахмурился. Татьяна напряглась, застыла, отчаянно ожидая его слов, не желая их слышать, ненавидя свои уродливые коричневые рабочие ботинки, жалея, что не надела красные босоножки, вспомнив, что они принадлежат Даше, что у нее самой нет хороших туфелек, мечтая очутиться перед ним босой, изнывая от сознания собственной вины, прежде ей неведомого.

Татьяна отступила.

Александр отступил.

– Иди. Увидимся сегодня.

Татьяна ушла, спиной чувствуя его взгляд. Потом не выдержала и оглянулась. Он смотрел ей вслед.

8

Александр и Дмитрий пришли в начале двенадцатого. За окном по-прежнему было светло. Даша еще не вернулась. Начальник заставил ее работать сверхурочно, снимать у пациентов золотые коронки. В тяжелые времена люди предпочитали иметь золото: его легче обменять на еду и предметы первой необходимости. Даша все больше ненавидела свою работу. Ей хотелось, чтобы окружающие вели себя так, словно было обычное ленинградское лето: теплое, пыльное, ленивое, когда все молоды, счастливы и влюблены.

Татьяна, Дмитрий и Александр маялись в кухне, слушая, как капли воды стучат по чугунной раковине.

– Что это вы такие мрачные, дети мои? – осведомился Дмитрий, переводя взгляд с Татьяны на Александра.

– Я устала, – отмахнулась Татьяна, соврав лишь наполовину.

– А я голоден, – поддержал Александр.

– Таня, пойдем погуляем?

– Нет, Дима.

– Да. Оставим Александра ждать Дашу, – улыбнулся Дмитрий. – Мы им не нужны. Дадим возможность влюбленным голубкам побыть вдвоем, Верно, Сашенька?

– Вряд ли им это удастся, – пробормотала она. И слава Богу.

Александр подошел к окну и глянул во двор.

– Я вправду не могу, – запротестовала Татьяна. – Я…

Дмитрий властно взял ее за руку.

– Пойдем, Танечка. Ты уже поела? Можно и погулять. Честное слово, мы ненадолго.

Татьяна увидела, как Александр расправил плечи. Как ей хочется назвать его Шурой!

– Александр, хочешь, мы что-нибудь принесем?

– Нет, Таня, – ровным голосом ответил он. Глаза на миг блеснули отчаянием, но тут же погасли: очевидно, ему удалось взять себя в руки.

– Может, зайдете? Бабушка испекла пирожки с мясом. И борщ есть… – лепетала она, но Дмитрий уже тянул ее по коридору.

Они переступили через валявшегося на полу Славина, и, когда уже казалось, что на этот раз все обойдется, он внезапно перевернулся на бок и вцепился Татьяне в щиколотку.

Дмитрий, мгновенно сориентировавшись, прижал его руку сапогом. Славин взвыл и, отпустив Татьяну, стал плаксиво уговаривать:

– Оставайся дома, Танечка, дорогая, не гуляй по ночам. Оставайся дома.

Дмитрий выругался и снова наступил ему на запястье.

– Хочешь мороженого? – спросил он, когда они очутились на улице.

Татьяна не хотела, но из вежливости кивнула:

– Да. Ванильное.

Она почти с отвращением ела на ходу мороженое. И в голову ничего не лезло, кроме…

– О чем ты думаешь?

– О войне, – солгала она. – А ты?

– О тебе. Я никогда не встречал такой, как ты, Танечка. Ты так не похожа на тех девушек, за которыми я обычно ухаживаю.

Татьяна невнятно поблагодарила и сосредоточилась на мороженом.

– Надеюсь, Александр найдет время поесть, – пробормотала она. – Даша скорее всего придет совсем поздно.

– Таня, ты об этом хочешь поговорить? Об Александре?

Даже неопытное ухо Тани сумело различить холодок в голосе Дмитрия.

– Нет, конечно нет, – поспешно заверила она. – Это я просто так. А что ты сегодня делал?

– Рыл окопы. Заградительная линия на севере почти закончена. На следующей неделе мы будем готовы к атаке финнов, – самодовольно улыбнулся он. – Бьюсь об заклад, ты давно гадаешь, почему я тоже не офицер?

Татьяна ничего не ответила.

– Почему ты меня ни о чем не спрашиваешь?

– Не знаю.

Ее сердце забилось чуть быстрее.

– Как будто тебе и без того все известно.

– Да нет, ничего.

Ей захотелось выбросить остаток мороженого и поскорее бежать домой.

– Ты говорила с Александром обо мне?

– Никогда! – нервно бросила она.

– Как же, ни разу не спросила, почему я солдат, а он офицер?

Татьяна не потрудилась ответить. До чего же он странно себя ведет. И к тому же она ненавидела ложь. Лучше молча отвести глаза. У нее просто язык не поворачивается соврать.

– Мы с Сашей хотели стать офицерами. Один из пунктов нашего первоначального плана.

– Какого плана?

Дмитрий не ответил. Вопрос повис в воздухе и твердо укрепился в голове Татьяны.

Ее руки слегка задрожали.

Она не хотела быть наедине с Дмитрием.

Не чувствовала себя в безопасности.

Они добрались до угла Суворовского и Таврического сада. Хотя солнце еще не закатилось, в парке лежала тень.

– Хочешь немного погулять по саду?

– Который час?

– Понятия не имею.

– Знаешь, мне в самом деле пора, – решительно объявила она.

– Тебе вовсе не обязательно так рано ложиться.

– Обязательно, Дмитрий. Мои родители не любят, когда я задерживаюсь. Они очень расстроятся.

– Не расстроятся. Я им нравлюсь. – Он придвинулся ближе. – Особенно отцу. Кроме того, им сейчас не до тебя. Они тревожатся о Паше.

Татьяна остановилась и повернулась:

– Я немедленно иду домой.

Она быстро зашагала прочь, но он успел схватить ее за руку:

– Не уходи, Танечка. Пойдем посидим под деревьями.

– Дмитрий, – процедила она, не двигаясь, – я никуда с тобой не пойду. Отпусти!

– Пойдем в сад.

– Я же сказала, немедленно отпусти меня!

Но он подступил вплотную. Жесткие пальцы впились в кожу.

– А если я не захочу? Что будешь делать?

Татьяна не отпрянула. Он обхватил ее за талию и притянул к себе.

– Дима, – сдержанно, без малейших признаков страха остерегла она, – что ты вытворяешь? Совсем с ума сошел?

– Да, – шепнул он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.

Татьяна с тихим криком резко отвернулась.

– Нет! Пусти меня! – повторила она.

Он неожиданно разжал руки и отпрянул:

– Прости…

– Я немедленно иду домой! – крикнула она и почти побежала по тротуару. – Дима, ты слишком стар для меня.

– Нет-нет, пожалуйста! Мне всего двадцать три.

– Я не об этом. Просто я чересчур молода для тебя. Мне нужен тот, кто… – Она замялась в поисках подходящего слова. – …Ожидал бы меньшего.

– Как это «меньшего»? И насколько?

– Который не ожидает ничего.

– Мне ужасно жаль, Таня. Я не хотел тебя пугать.

– Все в порядке, – буркнула она, не глядя на него. – Я просто не из тех, кто гуляет по ночам с парнями.

«С тобой», – мысленно добавила она, с болью в сердце вспоминая Летний сад.

– Теперь я это понимаю. Думаю, именно поэтому ты мне нравишься. Иногда я просто не соображаю, как вести себя с тобой.

– Советую быть терпеливым и уважительным.

– Обещаю быть терпеливым, как Иов. Видишь ли, Танечка, я не собираюсь отказываться от тебя.

Она молча спешила вверх по Суворовскому.

– Надеюсь, и Даше нравится Александр, – неожиданно бросил Дмитрий.

– Даше нравится Александр.

– Потому что она ему очень нравится.

– Да? – пролепетала Татьяна. – Откуда ты знаешь?

– Он почти прекратил былую бурную деятельность. Только Даше не говори, это ранит ее чувства.

Татьяна хотела сказать, что не представляет, о чем это толкует Дмитрий, но она слишком боялась услышать правду.

Они застали Дашу и Александра за вполне мирным занятием. Сидя на маленьком диванчике в коридоре, они читали вслух Зощенко и смеялись. Единственное, на что оказалась способна Татьяна, – это раздраженно проворчать:

– Схватили чужую книгу и рады.

По какой-то причине ее замечание показалось Даше крайне забавным, и даже Александр улыбнулся. Проходя мимо, Татьяна споткнулась о его вытянутые ноги и наверняка бы шлепнулась, если бы он не подхватил ее. И так же мгновенно отпустил.

– Таня, – спросил он, – что у тебя с рукой?

– Ах, это… – беспечно отмахнулась она. – Пустяки.

И, пробормотав что-то насчет усталости и позднего часа, быстренько ретировалась в комнату стариков, где устроилась на диване между дедом и бабкой и долго слушала радио. Они потихоньку поговорили о Паше, и вскоре девушка почувствовала себя лучше.

Позже, уже лежа в кровати, она услышала шепот сестры:

– Таня! Таня!

– Ну что тебе? Я спать хочу.

Даша чмокнула ее в плечо.

– Таня, мы почти не разговариваем с тобой. Наш Пашенька уехал, а времени совсем нет. Ты скучаешь по нему, верно? Он скоро вернется.

– Скучаю. А ты занята. Потолкуем завтра, Дашенька.

– Я влюблена, Таня!

– Рада за тебя.

Она снова отвернулась к стене.

– Знаешь, это настоящее. О Танечка, не знаю, что делать с собой!

– Может, попробуешь заснуть?

– Таня, я ни о чем другом думать не могу. Он сводит меня с ума. Он такой… Лед и огонь. Сегодня он был совсем другим: спокойный, шутил, но временами я просто не могу его понять!

Татьяна не ответила.

– Да, я хочу всего сразу. И то, что он немного оттаял, – настоящее чудо. До прошлого воскресенья я не могла уговорить его прийти ко мне. И вдруг он является – с тобой и Димой.

Таня хотела напомнить, что Александр пришел к ним домой отнюдь не по просьбе Даши, но, разумеется, снова промолчала.

– Дареному коню в зубы не смотрят, и я лучше всех это понимаю. Но кажется, ему понравилась наша семья. Знаешь, он ведь из Краснодара, но не был там с тех пор, как вступил в армию. У него нет ни братьев, ни сестер. Он никогда не говорит о родителях. Он… не могу объяснить… такой сдержанный. Не слишком распространяется о своих делах. Правда, спрашивает о моих.

– Д-да? – выдавила Татьяна.

– И очень жалеет, что началась война.

– Мы все жалеем, – хмыкнула Татьяна.

– Но это вселяет надежду, не находишь? На лучшую жизнь с ним вместе, как только война закончится. Таня, а Дмитрий тебе нравится?

– Ничего, – ответила она, стараясь, чтобы не дрогнул голос.

– А ты ему очень.

– Чушь!

– Ничего подобного. Ты ничего в таких вещах не понимаешь.

– Понимаю и повторяю: ничуть я ему не нравлюсь.

– Ты ни о чем не хочешь поговорить? Спросить?

– Нет!

– Таня, брось свою неуместную застенчивость, – покровительственно заметила Даша. – Тебе уже семнадцать. Почему не хочешь немного оттаять? Обратить внимание…

– На Дмитрия? – прошептала Татьяна. – Никогда!

И за мгновение перед тем как заснуть, она осознала, что меньше боится неведомых ужасов войны, чем уже познанных сердечных бед.

9

В субботу Татьяна отправилась в Публичную библиотеку и выписала русско-английский разговорник. В школе она учила английский, знала алфавит и теперь пыталась воспроизвести вслух заинтересовавшие ее фразы. Произношение давалось ей с трудом, и некоторые звуки были словно специально созданы, чтобы доводить ее до белого каления.

В воскресенье пришел Александр и собственноручно наклеил на стекла бумажные полоски, объяснив, что так они не повылетают во время налетов.

– Это следовало бы сделать всем. Скоро по городу пойдут патрули, чтобы проверить наклейки. Если немцы окажутся под Ленинградом, вставить другие стекла будет почти невозможно.

Метановы с живым интересом наблюдали за его манипуляциями, причем мама не уставала твердить, как он высок, как ловок, какие умелые у него руки и как твердо он стоит на подоконнике.

– Да ведь он офицер, мама, – нетерпеливо ответила Даша.

– Разве в Красной армии учат стоять на подоконниках? – хмыкнула Татьяна.

– О Таня, заткнись, – засмеялась Даша.

Александр тоже засмеялся. Но не посоветовал Тане заткнуться.

– Что это за узор вы выложили на наших окнах? – удивилась мама, когда Александр спрыгнул с подоконника.

Женщины уставились на окно. Вместо белого косого креста на стекле красовалось дерево. Толстый, слегка согнутый ствол с длинными, утолщающимися к основанию листьями, торчавшими на вершине.

– Что это, молодой человек? – строго осведомилась бабушка.

– Это, Анна Львовна, пальма.

– Что? – вторила Даша, стоявшая близко к Александру. Слишком близко.

– Пальма.

Татьяна немигающе таращилась на него.

– Пальма! – насмешливо повторила Даша.

– Это тропическое дерево. Растет в Америке, Испании… вообще в жарких странах.

– Хм-м-м… странный выбор, не находите? – бросила мама.

– Лучше, чем противный крест, – пробормотала Татьяна.

Александр улыбнулся ей. Она робко улыбнулась в ответ.

– Ну, молодой человек, – проворчала бабушка, – когда будете клеить мои окна, никаких штучек. Обычный крест и ничего больше. Не нужны мне ваши пальмы.

Позже, когда он и Даша ушли, оставив Татьяну в кругу мрачного и усталого семейства, та поспешила сбежать из дома в библиотеку, где провела несколько часов, выговаривая незнакомые слова. Язык казался ей ужасно трудным. При следующей встрече нужно попросить Александра поговорить с ней по-английски. Научить произносить слова.

Она уже думала о следующей встрече как о чем-то определенном и клялась сказать ему, чтобы не приходил больше к Кировскому. Она дала обещание себе той ночью, когда лежала лицом к стене, дала обещание стене, касаясь кончиками пальцев старых обоев и повторяя:

– Я обещаю, обещаю… Обещаю…

Потом опустила руку в щель между постелью и стеной и коснулась «Медного всадника», подаренного Александром. Может, она скажет ему в другой день. После того как послушает английскую речь. После того как они поговорят о войне. После того…

Снова завыла сирена.

Даша вернулась гораздо позже окончания налета, разбудив Татьяну, чьи пальцы так и покоились на терпеливо слушавшей стене.

10

В понедельник Красенко вызвал Татьяну в кабинет и сказал, что, хотя из ее рук не вышло ни одного бракованного огнемета, ввиду производственной необходимости он немедленно переводит ее в танкостроительный цех, потому что из Москвы пришло распоряжение о производстве ста восьмидесяти танков в месяц.

– А кто будет делать снаряды?

– Не волнуйся, все уладится, – кивнул Красенко, закуривая. – Иди поешь. В столовой сегодня суп.

– Как думаете, может, мне стоит поехать на рытье окопов? – выпалила она.

– Ни за что!

– Я слышала, что пятнадцать тысяч рабочих с Кировского роют окопы под Лугой. Это правда?

– Правда в том, что ты никуда не едешь. А сейчас давай отсюда.

– Значит, Луга в опасности?

Паша был под Лугой.

– Нет. Немцы далеко. Но на всякий случай нужно подготовиться. Иди, иди, у меня дел полно.

В новом цехе оказалось куда больше народа, да и линия сборки была сложнее, но из-за этого у Татьяны, как ни странно, оставалось меньше работы. Она вкладывала поршни в цилиндры, которые крепились под камерой сгорания дизельного двигателя танка.

Размером цех был с самолетный ангар, такой же серый и темный изнутри. К концу дня двигатель был уже закреплен, гусеницы стояли на месте, корпус заклепан, но внутри танк был пуст: ни приборов, ни панелей, ни зарядных ящиков, ни сидений, ни башни, то есть ничего, что отличало бы танк от бронированного автомобиля. Но в отличие от упаковки снарядов или смазки авиабомб эта работа давала Татьяне чувство необычайного удовлетворения: она сама, своими руками помогла собрать танк KB! И какая же гордость ее охватила, тем более что Красенко упомянул о том, что немцы не имеют на вооружении ничего подобного этому хорошо вооруженному, маневренному, быстрому, армированному сорокапятимиллиметровой броней танку. А они еще хвастаются своими танками!

– Таня, – заметил он, – ты прекрасно справилась. Может, когда подрастешь, станешь механиком.

В восемь Татьяна, успевшая умыться, причесаться и поправить воротничок, выбежала за ворота, не веря, что еще может бежать в конце тяжелого дня. И все же бежала, боясь, что Александр не дождется.

Он дождался.

Татьяна пыталась отдышаться. Взять себя в руки. Она была наедине с ним впервые с самой пятницы.

Одна в море чужаков.

Ей хотелось сказать: как я счастлива, что ты пришел.

Она совсем забыла о вчерашней клятве.

Куда девались добрые намерения?

Кто-то окликнул ее. Это оказался Илья, подросток лет шестнадцати, работавший рядом с ней.

– Идешь на автобус? – спросил он, глядя на молчавшего Александра.

– Нет, Илюша, увидимся завтра.

– Это еще что такое? – вдруг спросил Александр.

Татьяна недоуменно подняла брови:

– Это? А, Илья! Я с ним работаю.

– Он пристает к тебе?

– Нет конечно.

По правде говоря, Илья действительно не давал ей прохода.

– Теперь я в новом цехе. Мы собираем танки для лужской линии обороны, – гордо объявила она.

Александр кивнул:

– Надеюсь, работа движется?

– Мы делаем танк за два дня. Неплохо, правда?

– Для Луги нам понадобятся десять танков в день, – возразил Александр.

Таня уловила в его голосе что-то неладное.

– Ты в порядке?

– Да.

– Нет, что-то не так. Что стряслось?

– Ничего.

Собравшиеся на трамвайной остановке не разговаривали. Многие яростно дымили.

– Хочешь пойти пешком? – спросила Татьяна.

Александр покачал головой:

– Я весь день занимался военной подготовкой.

– А я думала, ты уже подготовлен, – игриво усмехнулась Татьяна.

– Я – да. Но не солдаты. Им еще многому нужно учиться.

По какой-то причине он казался совершенно опустошенным. Почему она так тонко чувствует все его интонации?

– Что случилось? – снова спросила она.

– Ничего, – повторил он и, засучив ее рукав, показал на темные синяки на внутренней стороне запястья. – Таня, что это?

– А, пустяки, – отмахнулась она, не в силах взглянуть на него. – Пойдем. Все это глупости.

– Я тебе не верю. Говорил же, не встречайся с Дмитрием.

– Я с ним не встречаюсь.

Они переглянулись. И Татьяна уставилась на пуговицы его гимнастерки.

– Да правда же, все это пустяки. Он пытался заставить меня посидеть с ним в саду.

– Если это повторится, ты скажешь мне, договорились? – грозно произнес Александр, отпустив ее.

Как жаль… хоть бы эти нежные сильные пальцы никогда не разжимались…

– Дима – человек неплохой. Просто он привык к девушкам иного сорта, – пояснила она и закашлялась. – Послушай, я об этом позабочусь и думаю, такого больше не повторится.

– Да? Как ты позаботилась о том, чтобы все объяснить родным насчет Паши?

Татьяна долго молчала, прежде чем ответить:

– Александр, я с самого начала сказала, что мне это будет очень трудно. Вспомни, ты даже не уговорил мою двадцатичетырехлетнюю сестру потолковать с родителями. Почему бы тебе самому не попытаться? Приходи к нам на ужин, выпей с папой и заведи разговор по душам. Посмотришь, как они это воспримут. Покажи мне, как это делается. Потому что у меня ничего не выйдет.

– Ты не в силах убедить семью, но способна противостоять Дмитрию?

– Совершенно верно! – пропела Татьяна, чуть повышая голос.

Господи, неужели они ссорятся? Почему они ссорятся?

В трамвае им удалось сесть. Татьяна держалась за переднюю скамью. Руки Александра были сложены на коленях. Он был мрачен и неразговорчив. Что-то его тревожит. Дмитрий?

И все же они сидели близко, прижимаясь друг к другу. Его нога была твердой, словно высеченной из мрамора. Татьяна не отодвигалась. Не могла. Ее так и тянуло к нему.

Пытаясь ослабить растущее напряжение, она заговорила о войне:

– Где сейчас проходит линия фронта?

– Движется на север.

– Но это по-прежнему далеко. Ведь правда? Далеко…

– О, мы не знаем, с кем имеем дело. Но скоро все станет ясно, – скороговоркой пробормотал он.

Она прильнула еще теснее.

– Александр, почему Дмитрий словно боится идти в бой? Ведь нам необходимо как можно скорее прогнать фашистов с нашей земли.

– Плевать ему на немцев. Ему есть дело только…

Он внезапно осекся.

Татьяна выжидала.

– Скоро ты поймешь, что главное для него – инстинкт самосохранения. Дмитрий считает его своим неотъемлемым правом.

– Александр… что такое «неотъемлемое»?

– Право, которого никто не сможет отнять, – улыбнулся он.

– Неотъемлемое… я никогда не слышала этого слова раньше, – задумчиво протянула Татьяна.

– Ты для этого слишком молода, – вздохнул он. Его лицо мгновенно смягчилось и стало еще красивее. – Как прошел остаток воскресенья? Что ты делала? Мама здорова? При каждой встрече мне кажется, что она вот-вот в обморок упадет от усталости.

– Да, и к тому же на нее столько всего свалилось!

Татьяна отвернулась к окну. Ей не хотелось снова заводить разговор о Паше.

– Знаешь, я вчера выучила несколько английских слов. Хочешь послушать?

– Хочу, и очень, только сначала выйдем. Какие-нибудь хорошие слова?

Она не совсем поняла, что он имеет в виду, но все равно покраснела.

Они вышли у Варшавского вокзала. Татьяна заметила толпу людей, державшихся вместе: женщин с детьми, стариков с вещами, сосредоточенно ожидавших чего-то.

– Куда это они? – удивилась Татьяна.

– Куда глаза глядят. Это те, кто намного умнее и предусмотрительнее остальных. Они покидают обреченный город, – пояснил Александр.

– Покидают?

– Именно. Таня… тебе тоже следовало бы уехать.

– Куда это?

– Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.

Почему всего неделю назад мысль об эвакуации казалась такой волнующей, а сегодня равнялась смертному приговору? Казни. Ссылке.

– Я слышал, – продолжал Александр, – что немцы продолжают наступать, сметая наши войска. Мы не подготовлены к войне. Почти безоружны. У нас нет ни танков, ни самолетов.

– Не волнуйся, – с деланной беспечностью заверила Татьяна, – к завтрашнему дню у нас будет танк.

– У нас нет ничего, кроме людей, Таня, что бы там ни говорили по радио дикторы – слишком большие оптимисты.

– Они и в самом деле оптимисты, – усмехнулась Татьяна, безуспешно пытаясь развеселить Александра.

– Таня!

– Что?

– Ты меня слышишь? Немцы вот-вот подойдут к Ленинграду. Оставаться в городе небезопасно. Тебе действительно нужно уезжать.

– Но мои родные не собираются с места сдвинуться.

– И что из того? Уезжай одна.

– Александр, о чем ты! – смеясь, воскликнула она. – Я еще в жизни не оставалась одна! Даже в магазины почти не хожу. Да и куда мне деваться? Добираться одной до Урала или еще в какое место, куда людей эвакуируют? Или в твою Америку? Хоть там я буду в безопасности? – Все еще смеясь, она покачала головой. Что за вздор!

– Да, на моей родине тебе ничего бы не грозило, – согласился Александр.

Придя этим вечером домой, Татьяна все же осмелилась завести с отцом разговор о Паше и эвакуации. Терпения отца хватило всего на три затяжки, после чего он встал, затушил папиросу и холодно объявил:

– Танюша, откуда ты набралась всего этого? И кто тебе наплел такую чушь? Фашисты сюда не доберутся. И я не собираюсь никуда ехать. Кроме того, Паша в совершенной безопасности, но, чтобы успокоить тебя, я попрошу маму завтра же позвонить и убедиться, что с ним ничего не случилось. Договорились?

– Таня, – вмешался дед, – я попросился в эвакуацию в Молотовскую область[4]. Это за Уралом. У меня в Молотове двоюродный брат.

– Который умер десять лет назад, – вставила бабушка, покачивая своей большой головой. – В голод тридцать первого.

– Но жена осталась!

– Какая жена? Она погибла от холеры еще в двадцать восьмом!

– Это вторая жена, а первая, Наира Михайловна, по-прежнему там живет.

– Где это там? Не в Молотове же! У нее дом там, где мы раньше жили, в той деревне…

– Постой! – перебил дед. – Ты хочешь ехать со мной или нет?

– Я поеду с тобой, деда, – весело пообещала Татьяна. – Молотов – красивый город?

– Я тоже с тобой, Вася, – поддержала бабушка, – но не морочь девочке голову. Никого у нас в Молотове нет. С таким же успехом можно ехать на Чукотку.

– Чукотка… – протянула Татьяна, – это у самого Полярного круга?

Дед кивнул.

– Там, где Берингов пролив?

Дед снова кивнул.

– Что ж, может, нам и в самом деле неплохо побывать на Чукотке, если уж все равно трогаться с места.

– Чукотка! Кто меня туда пустит! – взорвался дед. – И кого я буду учить там математике?

– Татьяна просто дурочка! – согласилась мать.

Девушка замолчала. Она совсем не думала о какой-то математике. Просто хотела сострить. И сейчас наверняка хихикнула бы, но взрослые смотрели на нее с осуждением.

– И при чем тут Берингов пролив? – вздохнул дед.

– Ей вечно лезет в голову всякая чушь, – вставила Даша. – Ее внутренняя жизнь всегда меня поражала.

– Нет у меня никакой внутренней жизни, – отмахнулась Татьяна. – А что находится по другую сторону Берингова пролива?

– Аляска, конечно, – объяснил дед. – Но при чем тут все это?

– Да, Таня, помолчи, пожалуйста, – велела мама.

Назавтра отец вернулся домой с продовольственными карточками на каждого члена семьи.

– Представляете, с завтрашнего дня все продукты строго нормированы! Правда, нормы не так уж плохи. Рабочие получают восемьсот граммов хлеба в день, кило мяса в неделю, полкило крупы. Так жить можно.

– Мама, ты звонила Паше? – поинтересовалась Татьяна.

– Пробовала. Даже пошла на междугородную. Ту, что на улице Желябова, но так и не смогла дозвониться. Завтра снова попытаюсь.

Вести с фронта были неутешительными. Военные сводки, расклеенные по всему Ленинграду на деревянных досках, где раньше висели газеты, казались Татьяне совершенно невразумительными. Диктор твердил, что Красная армия побеждает, но немцы продолжают наступать. Каким образом все это получается?

Татьяна ничего не понимала.

Несколько дней спустя дед объявил, что их, похоже, в самом деле отправят в Молотов и что неплохо бы заранее сложить вещи.

– Я никуда не поеду без Паши! – отрезала мама и уже спокойнее добавила: – Кроме того, наша фабрика теперь шьет обмундирование, так что мы перешли на военное положение. Мы нужны фронту. Да и война скоро закончится. Ты же слышал по радио, мы бьем врага.

Дед устало покачал головой:

– Ах, Ирина, враг не так слаб, как ты думаешь. Недаром немцы захватили полмира. Англия вот уже восемнадцать месяцев как вступила в войну и до сих пор сражается. Ты же слышала о налетах на Лондон!

– Да, но, папочка, мы сумеем показать нацистам. Это не какие-то воздушные бои, а настоящая война! – встал отец на защиту жены. – И солдат у нас больше. Мы так просто не сдадимся. Мы немцам не по зубам.

– Я не собираюсь проверять, насколько придется трудно. И оставаться не желаю.

– Я никуда не поеду, – повторила мама.

– Я тоже, – вторила Даша.

«Еще бы», – подумала Татьяна.

Они сидели в длинной узкой комнате. Отец с матерью курили. Даша шила. Бабка с дедом молча переглядывались. Татьяна молчала, однако про себя решила, что тоже никуда не поедет. Она в осаде. В осаде по имени Александр. И не тронется с места. Она жила ради вечерних свиданий с ним, рождавших едва сформированные, болезненные чувства, которые было трудно выразить и еще труднее понять. Друзья, гуляющие в сумерках… Больше она ничего не могла от него принять. И ничего не хотела, кроме этого единственного часа в конце тяжелого рабочего дня. Только в этот единственный час за весь день сердце ее колотилось от счастливого предчувствия. Она окружала себя родней, чтобы защититься от неизбежного, и все же старалась держаться особняком, никому не выдавая владевших ею эмоций. И каждый вечер настороженно наблюдала за родителями. За их настроением. Наблюдала и не доверяла.

– Мама, ты позвонила Паше?

– В лагере никто не отвечает. Может, номер набрала неправильно? Я позвонила в деревню Доготино, это рядом с лагерем, но в сельсовете никого не было. Придется завтра пойти на почту. Все пытаются дозвониться. Должно быть, линия перегружена.

Мама ходила на почту, как на службу, но ничего не получалось. От Паши не было вестей. С фронта вести приходили, но одна хуже другой. Об эвакуации больше не говорили.

Зато каждый день после работы Татьяна причесывалась, мыла руки и бежала к воротам, втайне заклиная, чтобы он оказался на месте. И каждый день после работы Александр ждал ее на остановке. И хотя больше не просил ее пойти с ним в Летний сад и посидеть на скамье под деревьями, по-прежнему комкал фуражку в руке.

Уставшие и измученные, они пересаживались с трамвая на трамвай и неохотно расставались на Греческой, в трех кварталах от ее дома.

Во время таких прогулок они иногда говорили об Америке, о жизни Александра в Москве, об озере Ильмень и летних месяцах, проводимых Татьяной в Луге, и гораздо меньше – о войне, потому что Татьяна сразу вспоминала про брата и сильно расстраивалась. Александр понемногу учил ее английскому. Бывало и так, что оба молчали. Несколько раз Александр разрешал Татьяне прогуливаться по парапету Обводного канала со своей винтовкой в качестве балансира.

– Только не упади в воду, – предупреждал он, – потому что я не умею плавать.

– Неужели?! – ахнула она, едва не свалившись.

Вовремя успев схватить винтовку за приклад, Александр ухмыльнулся:

– Тебе так хочется проверить? Но не могу же я потерять оружие.

– Ни за что, – рассмеялась Татьяна, рискованно покачиваясь на самом краю парапета, – зато я прекрасно плаваю и спасу твое оружие. Желаете посмотреть?

– Нет уж, спасибо.

Бывали такие минуты, когда Татьяна, заслушавшись, непроизвольно открывала рот и таращилась. Она не знала, на что смотреть: в карамельные глаза, улыбающиеся, сияющие, мрачные… или на подвижные губы, красиво очерченные губы, с которых срывались слова и дыхание… Она постоянно переводила взгляд с глаз на губы, брови, лоб, подбородок, словно боялась упустить что-то.

Александр до сих пор избегал говорить о самых захватывающих минутах своей жизни. Ни о последней встрече с отцом, ни о том, как стал Александром Беловым и как получил медаль за военную доблесть. Впрочем, Татьяне было все равно. Она старалась не допытываться. Не выведывать его тайн. Она возьмет все, что он согласен дать, и будет нетерпеливо ждать остального.

11

– Рабочий день становится все длиннее, – пожаловалась Татьяна в пятницу, улыбаясь жалкой улыбкой человека, трудившегося двенадцать часов. – Сегодня я собрала целый танк! Под номером тридцать шесть! Умеешь водить танки?

– Лучше того, я знаю, как командовать танкистами.

– В чем разница?

– Выкрикиваю приказы и жду, пока меня убьют.

Татьяна не улыбнулась шутке.

– Надоело, – пробормотала она. – Хочу на хлебозавод. Есть же счастливые люди, которые вместо сборки танков пекут хлеб.

– Чем больше, тем лучше, – заметил Александр.

– Танков?

– Хлеба.

– Нам пообещали премию! Можешь поверить?! Премию, если перевыполним план. Но мы и так стараемся как можем. Просто с ног валимся. Одна из работниц, Зина, говорит, что уж лучше идти добровольцем на фронт.

Они остановились на перекрестке и, дождавшись, пока красный свет сменится зеленым, перешли улицу. При этом Татьяна очень старалась не коснуться ненароком Александра.

– Знаешь, Зина права. Все мы очень устали. Она мечтает поехать в Минск, к сестре.

Александр потер глаза и поправил фуражку.

– Передай, – сухо заметил он, – чтобы она забыла о Минске. Лучше пусть думает о танках. Какой у вас план?

– Сто восемьдесят танков в месяц. Мы едва справляемся.

– От вас требуют слишком многого.

– Погоди, погоди!

Татьяна внезапно остановилась, положила руку ему на рукав и, к собственному удивлению, отняла ее.

– Почему забыть о Минске?

– Немцы заняли Минск почти две недели назад, – мрачно пояснил Александр.

– Что?!

– Что слышишь.

– Почти две недели… о нет, этого быть не может. Минск всего в нескольких километрах к югу от…

Договорить она не смогла.

– В нескольких сотнях, – поправил он, словно стараясь утешить ее.

– Нет, Александр, это совсем не так далеко! – охнула Татьяна, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Почему ты мне не сказал?

– Татьяна, это секретная информация. Больше я ничего не могу сказать. Просто надеялся, что ты услышишь правду по радио, но этого не случилось. Минск пал на седьмой день войны. Даже товарищ Сталин был удивлен.

– Но почему он не упомянул об этом, когда говорил с нами на той неделе?

– Но он сказал «братья и сестры», верно? Хотел, чтобы мы прониклись гневом и яростью против фашистов. Чтобы все как один встали на борьбу. Что хорошего, если вы узнаете о том, как далеко вглубь продвинулись немцы?

– Как далеко? – Не дождавшись ответа, она тоскливо выдохнула: – А наш Паша?

– Таня! – громко воскликнул он. – Не понимаю, чего ты от меня хочешь? Разве не я твержу тебе каждый день, что нужно как можно скорее увозить его из Толмачева?

Татьяна отвернулась, сдерживая слезы.

– Они еще не в Луге, – тихо сообщил Александр. – И до Толмачева не дошли. Постарайся не волноваться. Но скажу только, что в первый день войны мы потеряли тысячу двести самолетов.

– Я и не знала, что у нас было столько самолетов.

– Примерно столько.

– И что же нам теперь делать?

– Нам? – переспросил Александр. – Я же сказал, Таня, уезжай из Ленинграда.

– А я сказала, что без Паши наша семья никуда не уедет.

Александр не ответил. Они продолжали идти.

– Устала? Хочешь домой? – тихо спросил он.

Татьяна молча помотала головой.

– Пойдем к Дворцовому мосту? Там наверняка продают мороженое.

Съев мороженое, молодые люди зашагали вдоль набережной, навстречу закату, мимо бело-зеленого великолепия Зимнего дворца. Татьяна, рассеянно озираясь, вдруг заметила на другой стороне улицы странного человека и замерла как вкопанная.

Худой, высокий, с клочковатой бородой, он с сокрушенным видом стоял перед Эрмитажем. Лицо было искажено глубочайшей тоской.

Что это с ним? И почему он так расстроен?

Незнакомец стоял около военного грузовика, наблюдая, как молодые люди грузят в кузов деревянные ящики. Именно на эти ящики смотрел мужчина с таким мучительным сожалением. Словно терял первую любовь.

– Кто этот человек? – спросила она, пораженная встречей.

– Хранитель Эрмитажа.

– А почему он так тоскливо смотрит на ящики?

– Это единственная страсть его жизни. Он боится, что больше никогда их не увидит.

Татьяне вдруг захотелось подбежать к хранителю. Попытаться его утешить.

– По-моему, у него должно быть больше веры, не находишь?

– Согласен, – улыбнулся Александр. – У него должно быть немного больше веры. Когда война окончится, он снова увидит свои ящики.

– Судя по тому, как он на них смотрит, после окончания войны собственноручно принесет каждый и положит на место! – объяснила Таня.

У музея припарковались еще четыре военных грузовика. Вместо ответа Александр показал на машины. Из широких зеленых дверей вышла очередная процессия, несущая ящики с просверленными в них дырами.

– Картины?

Он кивнул.

– Четыре грузовика картин?

– О, это всего лишь малая часть.

– Александр, почему они выносят картины из Эрмитажа?

– Потому что идет война.

– Хочешь сказать, они их эвакуируют? – вознегодовала Татьяна.

– Да.

– Но почему же при этом оставляют людей?

Александр улыбнулся так ослепительно, что она почти забыла свой вопрос.

– Таня, но кто же останется бороться с нацистами? Картины не могут сражаться.

– Но и мы люди гражданские.

– В Ленинграде есть гарнизон, забыла? В нем сотни солдат. Если понадобится, придется сражаться на баррикадах. Сначала пошлют пехотинцев. Если их не останется, в бой пойдут танкисты. Когда же и этого окажется недостаточно, пошлем тебя с камнями.

– А когда убьют и меня?

– Ты – последняя линия обороны. Когда она будет сломлена, Гитлер промарширует по городу, как в свое время по Парижу. Помнишь?

– Но это несправедливо! Французы не сражались! – пробормотала Татьяна, желая в эту минуту находиться где угодно, только не рядом с мужчинами, грузившими сокровища Эрмитажа.

– Они – нет. Но ты будешь сражаться. За каждую улицу. За каждый дом. А когда проиграешь…

– Искусство будет спасено.

– Да, искусство будет спасено! – горячо выпалил Александр. – И другой художник напишет великолепную картину, обессмертив тебя. Запечатлев с палкой в поднятой руке, готовую броситься на немецкий танк, и все это на фоне статуи Петра Великого. Медного всадника. Картину повесят в Эрмитаже, и в начале следующей войны другой хранитель будет стоять на улице, плача над исчезающими ящиками.

– В твоих устах это звучит так романтично, – вздохнула Татьяна. – И кажется, даже стоит умереть за Ленинград.

– А разве не стоит?

– Может быть… За Ленинград, за нашу родину. Все лучше, чем жить в растленном западном мире, где столько трущоб, где могут убить за пятьдесят… как их там… центов. Знаешь, может, и в самом деле лучше умереть перед Медным всадником, с камнем в руке и предоставить другим жить той жизнью, которую мне трудно даже вообразить.

– Да, – хрипло выдавил он, – наверное.

И жестом, одновременно нежным и отчаянным, положил ладонь на то место между ключицами, где тревожно билось девичье сердце. Эта мужская ладонь была так велика, что доходила до вершинок грудей.

Татьяна не поняла, как еще сердце не вылетело прямо ему в руку. Она беспомощно смотрела, как он медленно наклоняет голову… но в этот момент по той стороне прошел военный патруль.

– Эй вы, двое, шевелитесь! – грубо крикнул старший. – На что это вы глазеете? Нечего тут стоять! Довольно! Вы уже все видели!

Александр отнял руку, повернулся и злобно уставился на патрульного, который отступил, бормоча, что красные офицеры тоже обязаны подчиняться закону.

Несколько минут спустя они попрощались. И ни словом не упомянули о том, что произошло между ними. Только не смотрели друг на друга. Не могли.

Наскоро поужинав холодной картошкой с жареным луком, Татьяна поднялась на крышу – немного посидеть, посмотреть на вражеские самолеты. Но в эту ночь самолеты могли спокойно разрушить весь город, и Татьяна ничего бы не заметила. Потому что перед ней стояли горящие страстью глаза Александра, а на коже по-прежнему горел отпечаток его ладони.

Она сама не заметила, как за эти недели потеряла присущую ей честность. Отныне приходилось жить во лжи. В обмане. Каждую ночь, лежа в одной постели с сестрой, прикасаясь к ней, она сгорала от необходимости жить во лжи. Потому что она неравнодушна к Александру.

Но по крайней мере эти ее чувства были правдивы.

И невосприимчивы к ее терзаниям. К мукам совести.

О, гулять по Ленинграду в белые ночи, когда закат и рассвет сплавлены вместе в одно платиновое свечение!

А вместо этого она лежит, повернувшись к стене. Опять к стене! Как всегда. «Александр, мои ночи, мои дни, мои мысли и чаяния! Когда-нибудь ты уйдешь, покинешь меня, и я снова стану собой, буду продолжать жить, влюблюсь в кого-то другого, так бывает всегда».

Только невинность уже не вернется.

12

Два дня спустя, во второе воскресенье июля, к Метановым явились Александр и Дмитрий, одетые в штатское. На Александре были черные полотняные брюки и белая рубашка с короткими рукавами. Оказалось, что руки у него мускулистые и загорелые. Он был чисто выбрит. Татьяна никогда не видела его таким – к вечеру на его лице всегда красовалась темная тень. Но теперь… теперь он выглядел почти невозможно красивым, с замиранием сердца подумала Татьяна.

– Куда хотят пойти девушки? Давайте придумаем что-нибудь особенное, – предложил Дмитрий. – Поедем в Петергоф.

Они запаслись едой и решили сесть в пригородный поезд, идущий с Варшавского вокзала. До Петергофа был час езды. Все четверо направились по набережной Обводного канала, где каждый день бродили Татьяна и Александр. Татьяна всю дорогу молчала, глядя, как Александр идет рядом с Дашей и его рука касается ее голой руки.

Уже в поезде Даша сказала:

– Таня, расскажи Диме и Саше, как ты называла Петергоф!

Татьяна, выйдя из задумчивости, рассеянно пробормотала:

– О, я называла его советским Версалем.

– В детстве Таня любила играть в королеву и воображала, что живет в большом дворце, правда, Танечка?

– Угу.

– Как ребятишки в Луге прозвали тебя?

– Не помню.

– Как-то забавно… королева… королева чего-то…

Татьяна и Александр переглянулись.

– Таня, что бы ты сделала, став королевой? – осведомился Дмитрий.

– Восстановила мир в государстве и обезглавила бы изменников, – не задумываясь, объявила она.

Все рассмеялись.

– Знаешь, Танечка, я вправду скучал по тебе, – признался Дмитрий.

Александр, мгновенно став серьезным, уставился в окно. Татьяна последовала его примеру. Они украдкой поглядывали друг на друга с противоположных сидений.

– Татьяна, – не отставал Дмитрий, – почему ты никогда не распустишь волосы? Тебе пошло бы.

– Ах, Дима, не приставай, она такая упрямая, – оборвала Даша. – Сколько уж ей говорено. Зачем иметь длинные волосы, если никогда их не показываешь? Но она вечно стянет их, как старушка! И никогда не распускает, верно, Таня?

Татьяна что-то буркнула, желая одного: провалиться сквозь землю и никогда не встречаться со спокойно-внимательным взглядом Александра.

– Распусти их, Танечка, – просил Дмитрий. – Пожалуйста.

– Давай, Таня, – торопила Даша.

Татьяна медленно стянула с волос аптечную резинку, повернулась к окну и ни с кем не разговаривала до самого Петергофа.

Они не присоединились ни к одной группе, а медленно бродили вокруг дворца, по зеленым лужайкам и наконец нашли уединенное местечко под деревьями, около фонтанов Большого каскада и с удовольствием прикончили крутые яйца с хлебом и сыром. Даша догадалась захватить водку, и они пили прямо из бутылки. Татьяна, правда, отказалась. После обеда все, кроме Татьяны, покурили.

– Таня, – спросил Дмитрий, – ты не куришь и не пьешь. Что ты умеешь делать?

– Кувыркаться колесом! – воскликнула Даша. – Верно, Таня! В Луге она учила всех мальчишек делать колесо.

– Всех мальчишек? – удивился Александр.

– Как, в Луге много мальчиков? – воскликнул Дмитрий.

– И все, как мухи, вились вокруг Танечки.

– О чем это ты, Даша? – смутилась Татьяна, стараясь не встречаться глазами с Александром.

Даша ущипнула сестру:

– Ну же, не стесняйся, расскажи, как эти паршивцы вечно к тебе приставали! Летели, как пчелы на мед!

– Да, расскажи, – поддержал Дмитрий.

Александр молчал.

Татьяна была краснее свеклы.

– Даша, мне было тогда лет семь. Там было полно девочек, кроме меня.

– Да, но все смотрели тебе в рот, – хихикнула Даша, любовно глядя на сестру. – Умнее нашей Тани никого не было. И такая хорошенькая! Круглые, как пуговицы, глаза, веснушки и белые волосы! Словно солнечный лучик! Старушки то и дело ее тискали, целовали, совали конфетки.

– Только старушки? – бесстрастно осведомился Александр.

– Сделай колесо, Таня! – попросил Дмитрий, обняв ее за талию. – Покажи, что ты умеешь.

– Немцы в Минске, – пролепетала Татьяна, пытаясь не смотреть на Александра, растянувшегося на боку. Он опирался на локоть и выглядел таким… легкомысленным, давно знакомым.

Знакомым и в то же время недоступным и недостижимым.

– Забудьте вы о войне хоть на минуту! – досадливо бросил Дмитрий. – Это место создано для любви.

– Давай, Таня, я хочу видеть это знаменитое колесо, – тихо вставил Александр, садясь и закуривая.

– Ты же никогда мне не отказывала, – настаивала Даша.

Но сегодня ей хотелось отказать.

Она вздохнула и встала.

– Ладно. Хотя ни одна королева не стала бы делать колесо перед подданными.

Сегодня на ней был простой розовый сарафанчик. Отойдя на несколько метров, она спросила:

– Готовы?

И даже с этого расстояния увидела, как Александр пожирает ее взглядом.

– Смотрите! – велела она, выставив вперед правую ногу. Упала на правую руку, описала телом идеальную дугу, оперлась на левую, потом на левую ногу и, не останавливаясь, не переводя дыхания, с летящими светлым облаком волосами перевернулась еще раз, еще, еще, покатилась по прямой траектории, на зеленой траве, к Большому дворцу, к детству, прочь от Даши, Дмитрия и Александра.

И когда шла назад, раскрасневшаяся, растрепанная, сумела наконец позволить себе взглянуть на него. И увидела все, что хотела увидеть.

Даша, смеясь, повалилась на Александра.

– Ну, что я тебе говорила? У нее куча скрытых талантов!

Татьяна опустила глаза и уселась на одеяло. Дмитрий принялся растирать ей спину.

– Так, Таня, сколько еще сюрпризов у тебя в запасе?

– Это все, – сухо сообщила она.

Немного спустя он спросил:

– Девушки, что такое, по-вашему, любовь?

– Что?!

– Что такое любовь? Как бы вы ее определили?

– Дима, вряд ли это интересно, – возразила Даша, улыбаясь Александру.

– Это всего лишь вопрос, – не унимался Дмитрий, прильнув к бутылке. – Вполне уместный для воскресного дня и такого пейзажа.

– Я не знаю, Александр, стоит ли мне отвечать? – спросила Даша.

– Если хочешь, – пожал тот плечами.

Татьяна подумала, что одеяло слишком мало для четверых. Она сидела, скрестив ноги, Дима лежал на животе, а Даша прижималась к Александру.

– Ладно. Любовь – это… Таня, помоги мне.

– Даша, ты сама ответь.

Татьяна не добавила, что у Даши в отличие от нее достаточно опыта в этой области.

– Хм-м… любовь – это когда он обещает прийти и приходит. Когда опаздывает, но при этом извиняется. Когда не смотрит ни на одну девушку, кроме меня. – Она подтолкнула локтем Александра: – Ну как?

– Все верно, Даша, – кивнул он.

Татьяна кашлянула.

– Как! Тане не понравилось? – удивилась сестра.

– Нет-нет, все в порядке, – с шутливым сомнением ответила Таня.

– Ах ты, бессовестная! Я что-то пропустила?

– Нет, Даша. Но мне кажется, что ты описала, как должно быть, когда любят тебя. – Она помолчала. Никто не возразил. – Любовь – это то, что даешь ему ты. Не то, что он дает тебе. Разве это не так? Видишь разницу? Или я полностью не права?

– Совершенно, – улыбнулась Даша. – Что ты в этом понимаешь?

– Танечка, а что такое любовь в твоем понимании? – осведомился Дмитрий.

Татьяна растерянно озиралась, чувствуя, что попала в ловушку.

– Таня! Скажи, что такое любовь? – повторил Дмитрий.

– Да, Таня, скажи, – вторила Даша, – что такое для тебя любовь? – И, не дожидаясь ответа, весело продолжала: – Для Тани любовь – это когда ее оставляют в покое на целое лето и не мешают читать. Это возможность спать допоздна. Это любовь номер один. Любовь номер два – это крем-брюле, нет, ЭТО любовь номер один. Скажи же, Таня, если тебе дадут все лето читать, спать до полудня и есть каждый день мороженое, это и есть истинное блаженство. Любовь – это… о, я знаю, деда! Вот где великое чувство! И этот дворец. Глупые анекдоты и, конечно, Паша, он уж определенно главная ее любовь. Любовь – колесо в голом виде! – со смехом восклицала Даша.

– Колесо, – повторил Александр, не сводя с Татьяны глаз.

– А можно посмотреть? – оживился Дмитрий.

– О Таня! Это и в самом деле стоило бы показать. На озере Ильмень она переворачивалась пять раз, прежде чем нырнуть в воду! – восхищенно поведала Даша. – Погоди! Вспомнила! Они называли тебя королевой колеса озера Ильмень!

– Да, – спокойно кивнула Татьяна. – Но не голой королевой.

Александр едва сдержал смех. Даша и Дима катались от хохота. Татьяна, побагровев от унижения, швырнула в сестру куском хлеба.

– Дашка, тогда мне было семь!

– И сейчас тоже…

– Заткнись.

Даша набросилась на Татьяну, сбила ее, улеглась сверху и, визжа, принялась щекотать.

– Посмотри на свои веснушки, – шепнула она, чмокнув сестру в нос. – Сколько их высыпало! Должно быть, много гуляла на солнышке. Неужели ходишь пешком с работы?

– Нет, и слезь с меня. Ты весишь сто пудов, – проворчала Татьяна, тоже щекоча сестру.

– Таня, ты не ответила, – настаивал Дмитрий.

– Верно, – поддержал Александр. – Пусть ответит.

Но Татьяна старалась отдышаться.

– Любовь… – наконец пробормотала она и подумала о том, что могла бы сказать по этому поводу. Как найти такие слова, которые не были бы полной ложью? Но где кроется правда? Частичная или целая?.. – Любовь, – медленно повторила она, глядя только на Дашу, – это когда он голоден, а ты его кормишь. Любовь в том, чтобы знать, когда он голоден.

– Но, Таня, ты не умеешь готовить! Он, пожалуй, умрет с голоду!

– А если он хочет чего-то другого? – зашелся хохотом Дмитрий. – Ты тоже будешь это знать? И как утолишь этот голод?

– Закрой ко всем чертям рот! – взорвался Александр.

– Дима, это вульгарно! – фыркнула Даша. – Откуда в тебе столько пошлости? Саша, теперь твоя очередь.

Татьяна, по-прежнему сидя со скрещенными ногами, смотрела мимо Александра на дворец, представляя позолоченный тронный зал и все свои мечты, расцветавшие здесь, в Петергофе. В далеком детстве.

– Любовь – это когда любимая отвечает тебе тем же, – выговорил он наконец.

Татьяна, чувствуя, как дрожит нижняя губа, не сводила глаз с летнего дворца Петра Великого. Даша с улыбкой прислонилась к Александру.

– Красиво сказано, Саша.

Только когда они встали и сложили одеяло, перед тем как пуститься в обратный путь, до Татьяны дошло, что никто не спросил у Дмитрия, что такое любовь.

Этой ночью Татьяна, лежа лицом к стене, терзалась невыносимым сознанием вины. Отвернуться таким образом от Даши означало признать то, что нельзя признать, принять то, что невозможно принять, простить то, что немыслимо простить. Отвернуться – означало, что обман становится образом жизни до тех пор, пока у нее есть темная стена, к которой можно повернуться.

Как может Татьяна жить, дышать, существовать, спать рядом с сестрой, от которой отворачивается каждую ночь? От той сестры, вместе с которой ходили собирать грибы в Луге и не брали ничего, кроме корзины, даже ножа, «чтобы грибы не боялись». От той сестры, которая учила ее шнуровать ботинки в пять лет, кататься на велосипеде в шесть и высасывать мед из клевера. От той сестры, которая покрывала все ее проделки, готовила вкусную еду, заплетала косички, купала… От той сестры, которая однажды взяла ее на свидание с безумно влюбленными поклонниками, показывая, как должны вести себя молодые люди со своими девушками. Татьяна неловко переминалась, стоя у стены и поглощая мороженое, стараясь не замечать целующихся влюбленных. Больше Даша никогда не брала ее с собой и после той ночи стала относиться к ней еще более покровительственно.

Больше так продолжаться не может.

Она должна потребовать, чтобы Александр прекратил эти встречи.

То, что она испытывает к Александру, не подлежит обсуждению. Но теперь ей следует вести себя с ним по-другому. И это тоже не подлежит обсуждению.

Повернувшись лицом к сестре, она нежно погладила густые локоны.

– До чего же приятно, – сонно пробормотала Даша.

– Я люблю тебя, – шепнула Татьяна. Слезы бесшумно падали на подушку.

– И я тоже. Спи.

И все это время, пока Татьяна боролась с собой, устанавливая неоспоримые правила морали и порядочности, в мозгу звучало одно слово, бьющееся в такт ударам сердца: «Шу-ра, Шу-ра, Шу-ра…»

13

В понедельник, после поездки в Петергоф, Татьяна, сурово глядя в улыбающееся лицо Александра, объявила, даже не поздоровавшись:

– Александр, ты больше не можешь сюда приходить.

Улыбка сползла с его лица.

– Пойдем, – попросил он, взяв ее за руку. – Пойдем.

В молчании они добрались до улицы Говорова.

– Что случилось? – пробормотал он, уставясь в землю.

– Александр, так больше не может продолжаться. У меня нет сил.

Он ничего не ответил.

– Я вправду совсем потерялась, – продолжала Татьяна чуть бодрее. Хорошо, что они идут рядом и можно не смотреть ему в лицо. – Все это слишком тяжело для меня.

– Почему? – спросил он.

– Почему… – растерялась она. Как высказать вслух свои мысли? У нее не хватит смелости.

– Мы ведь просто друзья, верно? – спокойно осведомился Александр. – Добрые друзья. Я прихожу, потому что знаю, как ты устаешь. Много работаешь, до дома далеко, а впереди одинокий вечер. Я прихожу, потому что иногда ты улыбаешься мне, и тогда я думаю, что тебе хорошо. Я ошибаюсь? Но ведь только поэтому я и прихожу. Это такая малость. Все, что я могу для тебя сделать.

– Александр! – воскликнула она. – Да, мы постоянно притворяемся, что ничего такого не происходит. Но в таком случае почему мы все скрываем от Даши? Почему каждый раз расстаемся в нескольких кварталах от моего дома?

– Даша не поймет, – очень медленно пояснил он. – Это ранит ее чувства.

– Еще бы!

– Но, Таня, все это не имеет ничего общего с Дашей.

Татьяна с такой силой сжала кулаки, что побелели пальцы.

– Ты сам знаешь, что это не так. Не могу лежать рядом с ней ночь за ночью и бояться, что она все узнает. Пожалуйста!

Они добрались до трамвайной остановки. Александр встал перед ней:

– Таня, взгляни на меня.

– Нет.

Она отвернулась.

– Взгляни на меня, – повторил он, сжимая ее руки.

Она подняла глаза. До чего же у него ладони теплые!

– Взгляни на меня и скажи: Александр, я не хочу, чтобы ты приходил.

– Александр, – прошептала она, – я не хочу, чтобы ты приходил.

Он не отпускал ее руки. Она не отстранялась.

– Это после вчерашнего? – попытался спросить он срывающимся голосом.

– Особенно после вчерашнего, – выдавила она.

– Таня! – неожиданно воскликнул он. – Давай ей скажем!

– Что? – ахнула Татьяна, не веря ушам.

– Да. Давай ей скажем.

– Что именно? – едва ворочая языком от страха, пробормотала Татьяна. Ей вдруг стало ужасно холодно. – Нечего тут говорить.

– Тата, пожалуйста. Нужно наконец объясниться, и будь что будет. Так по крайней мере честнее. Даша этого достойна. Я немедленно покончу с нашими отношениями, и тогда…

– Нет! – отчаянно вскрикнула она, пытаясь вырвать руки. – Только не это. Она с ума сойдет. Должны же мы думать о других. Не только о себе!

– А мы? – прошептал он, стискивая ее пальцы. – Что будет с нами?

– Александр, я прошу…

– Нет, это я прошу! Мне до смерти все это надоело… и все потому, что ты не желаешь поступить порядочно!

– По-твоему, мучить людей порядочно?

– Даша переживет.

– А Дмитрий?

Александр не ответил.

– Как насчет Дмитрия? – повторила Татьяна.

– Предоставь мне позаботиться о Дмитрии, договорились?

– И ты ошибаешься. Даша не переживет. Она считает тебя своей единственной любовью.

– Ей так кажется. Она даже не знает меня.

Татьяне вдруг стало нехорошо. Она освободилась и отпрянула.

– Нет-нет. Хватит, я не хочу слушать.

Но Александр не двинулся с места.

– Я солдат Красной армии. Не американский доктор. Не британский ученый. Я солдат Советского Союза. И еще до воскресенья могу погибнуть сотнями различных способов. Может, это последние минуты, которые у нас с тобой остались. Не хочешь провести их со мной?..

Завороженная его словами, Татьяна пробормотала:

– Сейчас я хочу одного: заползти в постель и…

– Да, – почти обрадовался он, – в постель. Со мной!

Татьяна, мгновенно ослабев, качнула головой.

– Нам некуда идти… – прошептала она.

Александр подступил ближе и, сжав ладонями ее лицо, дрожащим голосом пообещал:

– Мы что-нибудь придумаем, Таточка, даю слово, потерпи…

– Нет! – вскричала она.

Его руки опустились.

– Ты… ты не так понял, – всхлипнула она. – Я хотела сказать, что мы ничего не сможем поделать.

Вслед за руками опустились его глаза. И ее тоже.

– Она моя сестра, – пояснила Татьяна. – Ну как ты не понимаешь? Я не могу разбить ее сердце.

– О да, ты уже говорила, – холодно бросил Александр. – Мужчин много, а сестра одна.

Он круто развернулся и зашагал прочь. Татьяна помчалась за ним:

– Александр, подожди!

Он не остановился. Татьяна никак не могла догнать его. Наконец, обессилев, она прислонилась к желтой стене и прошептала:

– Прошу тебя, вернись.

Он вернулся.

– Пойдем. Мне нужно идти в казармы.

Татьяна отчаянно помотала головой.

– Послушай, если все закончится сейчас, нам по крайней мере не в чем будет признаваться людям, которые нам дороги, которые любят нас и не ожидают предательства. Даша…

– Татьяна!

Александр надвинулся на нее так стремительно, что она отскочила, наткнулась на стену и едва не упала. Он едва успел подхватить ее.

– О чем это ты? Предательство… нельзя же так бросаться словами! Мы всего лишь не сказали им о наших встречах, а это еще не предательство.

– Прекрати.

Но он не обратил на нее внимания.

– Думаешь, когда ты боишься взглянуть на меня, чтобы никто не увидел того, что вижу я, – это не предательство? Когда твое лицо загорается в ста шагах от остановки, стоит тебе выйти из ворот после целого дня дурацкой работы? Когда ты распускаешь волосы, когда твои губы дрожат… разве это не предательство? – тяжело дыша, выпалил он.

– Прекрати, – повторила она, раскрасневшись, измученная, несчастная, безуспешно пытающаяся вырваться.

– Татьяна, все это время, проведенное со мной, ты лгала сестре, Дмитрию, родителям и себе. Когда тебе надоест?

– Александр, – прошептала она, – не нужно.

Он отпустил ее.

– Ты прав, – задыхаясь, выпалила Татьяна, – только вот себе я не лгала! Поэтому так больше не может продолжаться. Прости… я не хочу больше ссориться. И у меня не хватит сил ранить Дашу. Вернее, ни на что не хватит.

– Сил или желания?

Она с мольбой протянула к нему руки.

– Именно сил. Я никогда еще так не лгала. – Сообразив, в чем признается, Татьяна смущенно покраснела, но все же решительно продолжала: – Ты понятия не имеешь, чего мне стоит скрывать это от Даши… каждый день, каждую минуту, каждую ночь. Мой безразличный взгляд, сцепленные зубы, веселый смех… неужели не понимаешь, чего мне все это стоит?..

– Понимаю, – мрачно бросил он, – прекрасно понимаю. Только я один знаю правду. Поэтому и хочу покончить со всем этим обманом.

– Покончить, и что потом? – вспылила Татьяна. – Ты все обдумал? Покончить, и дальше что? Мне по-прежнему придется жить с Дашей! – Она горько рассмеялась. – Воображаешь, что после того, как объяснишься с ней, сможешь приходить ко мне? Ужинать? Болтать с родными? А как насчет меня? Куда идти мне? С тобой в казармы? Неужели не понимаешь, мы спим в одной постели! И мне некуда податься! Пойми, ты можешь делать все, что хочешь, разорвать отношения с Дашей, но в таком случае никогда больше меня не увидишь.

– Не угрожай мне! – закричал Александр. – Вот к чему ты клонила?! А я-то, осел!

Татьяна застонала, готовая разрыдаться. Александр сразу опомнился:

– Ладно, не расстраивайся.

Он потер ее ладони.

– Тогда прекрати меня расстраивать.

Он отнял руки.

– Ты мужчина и сумеешь все преодолеть. У тебя своя жизнь. Продолжай встречаться с Дашей. Она именно такая женщина, которая тебе нужна. А я…

– Слепа, – вставил Александр.

Татьяна поморщилась от резкой боли, ударившей в сердце.

– О Александр, чего ты хочешь от меня?..

– Всего! – свирепо прошептал он.

Татьяна покачала головой и прижала к груди кулачки. Александр, мгновенно смягчившись, погладил ее волосы.

– Тата, я в последний раз прошу…

– А я в последний раз отвечаю… – сдавленно пролепетала она.

Александр резко выпрямился. Она подступила к нему и осторожно положила руку на рукав.

– Шура… я… я не могу пожертвовать жизнью своей сестры только ради нашего с тобой удовольствия…

– Прекрасно! – перебил он. – Ты все очень ясно изложила. Вижу, что ошибался в тебе. Но предупреждаю, что я все сделаю по-своему, не так, как угодно тебе. Разорву все отношения с Дашей, но и ты меня больше не увидишь.

– Нет, пожалуйста…

– Уходи! Возвращайся домой. К своей Даше.

– Шура!.. – с мукой выдавила она.

– Никакой я не Шура. И не зови меня так, – процедил он. – Сказал же, уходи! Убирайся!

Татьяна прикусила губу. Каждую ночь, расставаясь, она чувствовала болезненную пустоту в сердце, пустоту, которую не мог заполнить никто, кроме Александра. Поэтому и старалась окружить себя другими людьми, чтобы хоть на минуту забыться. Меньше чувствовать. Меньше его хотеть. Но каждую ночь ей приходилось ложиться в постель с сестрой. И каждую ночь приходилось отворачиваться к стене, моля неизвестно кого о силе.

Но она может это сделать! Ведь семнадцать лет ее жизни прожито рядом с Дашей. И всего три недели с Александром. Она сможет подавить в себе эту любовь. Справиться. Скрутить себя.

Татьяна повернулась и ушла.

14

Верный своему слову, при следующем же свидании Александр повел Дашу на Невский и сказал, что ему нужно время все обдумать. Даша заплакала, чего он терпеть не мог, потому что ненавидел женские слезы, и стала что-то жалко лепетать, что тоже не слишком ему понравилось. Но он не отступал. Потому что не мог объяснить Даше, как зол на ее младшую сестру. Зол на крошечное, застенчивое создание, которое могло бы поместиться у него на ладони, но не собиралось сдаваться. Не собиралось уступить ни на шаг. Даже ради него.

Но несколько дней спустя Александр был уже почти рад, что больше не видится с Татьяной. Он узнал, что немцы были всего в восемнадцати километрах от слабо укрепленной Луги, которая, в свою очередь, была в восемнадцати километрах к югу от Толмачева. Из полученной информации стало ясно, что немцы прошли победным маршем через Новгород, расположенный к юго-востоку от Луги, там, где Татьяна ныряла в озеро Ильмень. В Луге по-прежнему рыли окопы.

Боясь угрозы со стороны финнов, командование двинуло все силы на оборону северного направления. Минировались поля, возводились противотанковые заграждения. Советско-финская граница была одной из самых укрепленных в Советском Союзе. И самых спокойных. «Дмитрий, должно быть, счастлив», – думал Александр. Но стремительное наступление гитлеровцев застало командование врасплох. Началась лихорадочная деятельность по строительству стодвадцатипятикилометровой линии обороны, от озера Ильмень до Нарвы, вдоль реки Луги. Вырытых окопов, оборудованных огневых позиций, танковых ловушек было явно недостаточно. Командование, пытаясь что-то предпринять, отдало приказ перевезти из Карелии все имеющиеся там противотанковые ежи.

И все это время Красная армия продолжала с боями отступать. В первые три недели наступление германских войск шло со скоростью около пятисот километров в день. Самолетов почти не было, имевшиеся танки вопреки всем заверениям горели, как свечки, а снаряды пронизывали броню, словно картон. В середине июля почти не осталось гранат, и солдаты шли на немецкие танки с винтовками и бутылками с зажигательной смесью. Против артиллерии, бомбежек с воздуха и хорошо обученных солдат оружия не было.

Защищать Лугу выпало народному ополчению, почти безоружному и необученному. Старики и женщины не имели шансов выстоять против фашистов. Все доставшееся им оружие они добывали у погибших солдат. У некоторых имелись топоры, лопаты и мотыги. У многих не было даже этого.

Александру не хотелось думать о том, что теперь будет. Что происходит, когда идешь на танк с палкой.

Он и без того это знал.

Огонь и гром

1

Мир Татьяны разительно изменился после того, как ушел Александр. Теперь она покидала завод одной из последних. И каждый раз, выходя из проходной, выжидательно искала глазами его фигуру. Искала и не находила.

Она устало брела вдоль стены, ожидая, пока автобус подберет пассажиров. Садилась на скамью и ждала его. А потом шла восемь километров до Пятой Советской, выглядывая Александра, видя его повсюду. Домой она являлась к одиннадцати, когда ужин, приготовленный бабушкой, давно остывал. Домашние собирались вокруг громкоговорителя, напряженно прислушиваясь к новостям и не заговаривая о том единственном, что было у всех на уме. О Паше.

Даша как-то прибежала в слезах и призналась сестре, что Александр решил пока не встречаться с ней. Она рыдала минут пять, пока Татьяна нежно гладила ее по спине.

– Не думай, я не сдамся, – заверила Даша. – Он слишком много для меня значит. Может, он боится связать себя, как все военные. Поэтому и сказал, что должен все обдумать. Это ведь не означает окончательного разрыва, верно?

– Не знаю, Дашенька.

И в самом деле, кто может сказать, что у Александра на уме?

Только не она, Татьяна.

Однажды пришел Дмитрий, и они просидели с час в кругу семьи. Она слегка удивилась, что он не приходит чаще, но Дмитрий придумал какой-то предлог, по мнению Татьяны, довольно неуклюжий. Он казался рассеянным. И ничего не мог сообщить о состоянии дел на фронте.

Мальчишки с энтузиазмом дежурили на крыше в ожидании налета. Им нравилось тушить зажигалки. Но ночь выдалась спокойной. Единственными звуками, нарушавшими тишину, были смех Антона и его приятелей и тревожный стук ее сердца.

Она не переставала думать о той минуте, когда выходила из проходной, поворачивала голову и искала взглядом его лицо. Минуте, когда она спешила вниз по улице, счастливо улыбаясь, словно несомая крыльями, сгорая от нетерпения поскорее взглянуть на него.

И по ночам она по-прежнему отворачивалась к стене, спиной к отсутствующей Даше, которой почти никогда не бывало дома.

Такое тоскливое существование продолжалось до того момента, когда Метановы услышали по радио, что немцы продолжают наступать, несмотря на все меры, предпринятые героическими советскими солдатами, и теперь находятся уже под Лугой. Известие потрясло семью. Каждый боялся сказать вслух о том, что его мучит. О том, что до Толмачева остается всего несколько километров. Того Толмачева, где находится лагерь Паши. Где, как они считали, он до сих пор остается в полной безопасности.

Но если немцы возьмут Лугу, что станется с Толмачевом? И где их внук, сын и брат?

Татьяна попыталась успокоить родных, но слова даже в ее собственных ушах звучали пусто и неубедительно.

– Вот увидите, все будет хорошо. Ничего с ним не случится.

Но когда и это не помогло, она пробормотала:

– Мы сумеем с ним связаться… то есть попытаемся. Ну же, мама, не плачь. Я же чувствую! Он мой брат-близнец, и говорю: с ним все в порядке.

Ничего не получалось.

От Паши по-прежнему не было никаких известий, и Татьяна, несмотря на свои бодрые заверения, начинала все больше бояться за брата.

У местных властей не было ответа. У областных тоже. Татьяна с матерью всюду ходили вместе.

– Что я могу вам сказать? – вздохнула строгая на вид женщина с небольшими седыми усиками. – Сами слышали, немцы под Лугой. Насчет Толмачева ничего не говорится.

– Но в лагере никто не отвечает! Почему телефоны не работают?

– Да откуда же мне знать? Что я, высокое начальство?

– Мы не можем поехать в Толмачево? – спросила Ирина.

– О чем вы говорите? Можно ли пробраться к линии фронта? Так прямо сесть в автобус и поехать? – Седые усики дрогнули от смеха. – Наташа, пойди сюда, послушай!

Татьяну так и подмывало огрызнуться, но не хватило храбрости. Она подхватила мать под руку и вывела из исполкома. Жаль, что она так и не смогла ее успокоить!

Этой ночью, когда Татьяна притворялась, что спит, повернувшись лицом к стене и опустив руку вниз, где лежал «Медный всадник», она нечаянно подслушала разговор родителей. Все началось с тихого плача матери. Отец попытался ее успокоить, но вскоре тоже заплакал, и Татьяне захотелось провалиться сквозь землю.

Шепоток, обрывки фраз, скорбные жалобы.

– Может, он жив, – выдохнула мать.

– Может, – эхом отозвался отец.

– О Георгий, мы не можем потерять нашего Пашу! Не можем, – стонала она. – Нашего мальчика.

– Нашего любимого мальчика, – добавил отец. – Единственного сына.

Мать всхлипнула.

Татьяна услышала шорох простыней.

– О, что это за Бог, который забирает наших детей?!

– Бога нет. Успокойся Ирина. И потише. Ты разбудишь девочек.

– Мне все равно! – вскрикнула мать, но тем не менее понизила голос до шепота: – Почему Господь не мог взять вместо него Таню?

– Прекрати, Ирина, ты сама не знаешь, что говоришь!

– Почему, Георгий, почему? Я знаю: ты чувствуешь то же самое. Неужели не отдал бы Таню за нашего сына? Или даже Дашу? Но Таня так слаба и застенчива и ни на что не способна. Совсем не то что Паша. Наш Паша.

Татьяна натянула одеяло на голову, не желая больше ничего слышать. Даша мирно посапывала. Мама и папа тоже вскоре заснули. Только Татьяна лежала без сна. В сердце безжалостно впивались колючками слова мамы.

Почему Господь не мог взять вместо него Таню?

2

На следующий день после работы, взвинченная и расстроенная, не отдавая себе отчета в том, что делает, Татьяна отправилась в Павловские казармы, попросила улыбающегося сержанта Петренко вызвать Александра и прислонилась к стене, боясь, что не удержится на ногах.

Наконец появился Александр. Лицо его было напряженным и осунувшимся… Под глазами темнели огромные круги.

– Здравствуй, – равнодушно приветствовал он, остановившись поодаль. – Все в порядке?

– Вроде бы. А у тебя? Ты выглядишь…

– Все хорошо, – перебил Александр. – Как дела?

– Не слишком хорошо, – призналась Татьяна и немедленно испугалась: а вдруг он подумает, что это из-за него?! – Видишь ли…

Голос ее сорвался. И не только из-за страха за Пашу. Было кое-что еще. Она не хотела, чтобы Александр знал. Нужно попытаться скрыть это от него.

– Александр, ты никак не можешь узнать о Паше?

Он с жалостью посмотрел на нее:

– Ах, Таня, зачем?

– Пожалуйста. Мои родители в отчаянии.

– Вам лучше не знать.

– Но мама и папа не в себе. Они не живут, а медленно умирают. Я должна знать. Я не живу, а медленно умираю.

– Думаешь, если они все узнают, будет легче?

– Конечно, правда всегда лучше. Тогда они сумеют справиться с горем. – Татьяна отвела глаза, не желая больше лгать. – Неопределенность их убивает.

Александр промолчал. Татьяна, кусая губы, пробормотала:

– Если все будет известно, мы с Дашей, а может и с мамой, уедем в Молотов. Бабушке и дедушке обещали.

Александр закурил.

– Ты попробуешь… Александр?

Как приятно произносить его имя вслух! Как хочется коснуться его руки! Какое счастье… и несчастье… снова видеть его лицо. Хоть бы хватило смелости подойти ближе! Нет… нельзя.

Александр молча курил, не отрывая от нее взгляда. Татьяна старалась спрятать от него глаза. Хоть бы не увидел, что в них! Она вымученно улыбнулась.

– Ты поедешь в Молотов?

– Да.

– Прекрасно, – не колеблясь констатировал Александр. – Таня, независимо от того, удастся мне что-то выяснить о Паше, ты должна, обязана ехать. Пойми, твоему деду повезло. Большинство людей не смогут эвакуироваться.

– Мои родители считают, что в городе безопаснее. Поэтому в Ленинград со всей округи стекаются люди. Боятся оставаться в деревнях, – со спокойной уверенностью объяснила Татьяна.

– Сейчас во всей стране нет безопасных мест, – пожал плечами Александр.

– Осторожнее, – тихо предупредила она.

Он подался к ней, и Татьяна вскинула на него молящие глаза.

– Что? – прошептала она, но прежде чем он успел ответить, откуда ни возьмись появился Дмитрий.

– Привет, – бросил он хмурясь. – Что ты здесь делаешь?

– Пришла повидаться, – поспешно заверила она.

– А я курю, – вставил Александр.

– Очень приятно видеть тебя. Я тронут, – улыбнулся Дмитрий, обнимая ее за плечи. – Давай я провожу тебя домой. Хочешь куда-нибудь пойти? Погода хорошая.

– До встречи, Таня, – окликнул Александр.

Татьяна боролась с истерикой.

Немного подумав, Александр отправился к полковнику Степанову. Он служил под его началом во время финской кампании, когда полковник был еще майором, а сам Александр – лейтенантом. С тех пор у Степанова была возможность получить более высокую должность, но он предпочел остаться главой Ленинградского гарнизона.

Полковник отличался высокими ростом, худобой и исключительной выправкой. Голубые глаза оставались печальными, даже когда он улыбнулся Александру.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – приветствовал Александр, отдав честь.

– Здравствуй, старший лейтенант, – кивнул тот, выходя из-за письменного стола.

Они обменялись рукопожатием, и полковник вновь уселся.

– Как дела?

– Прекрасно, товарищ полковник.

– Все в порядке? Майор Орлов не обижает?

– Нет, товарищ полковник, спасибо.

– Чем могу помочь?

Александр неловко откашлялся:

– Хотел бы узнать кое-что.

– Что именно?

– Ополченцы, товарищ полковник, что будет с ними?

– По-моему, вам это лучше известно, старший лейтенант Белов. Вы их обучали.

– Я имею в виду под Лугой.

– Что ж, им пришлось вступить в бой, – вздохнул полковник, покачивая головой. – Положение в Новгороде сам знаешь какое. Ни гранат, ни винтовок не хватает. Они кидаются камнями в танки. А зачем тебе все это?

– Пытаюсь найти семнадцатилетнего мальчишку, которого родители отправили в лагерь, недалеко от Толмачева. Там не работают телефоны, и его семья в панике. Его зовут Павел Метанов. Лагерь в деревне Доготино.

Полковник молча постоял, изучая Александра, и наконец сказал:

– Вернись к своим обязанностям. Посмотрю, что удастся узнать. Но ничего не обещаю.

– Спасибо, товарищ полковник.

Александр снова отдал честь, повернулся и вышел.

Вечером Дмитрий заглянул в помещение, где жил Александр с еще тремя офицерами. Они играли в карты. В воздухе висел сизоватый табачный дым. Тасовавший колоду Александр едва взглянул на него. Дмитрий присел на корточки рядом с его стулом.

– Почему не отдаете честь, Черненко? – прикрикнул лейтенант Анатолий Маразов, не поднимая головы.

Дмитрий встал и отдал честь:

– Здравия желаю товарищи офицеры!

– Вольно, рядовой.

– Что с тобой, Дима?

– Ничего особенного, – тихо ответил тот, снова присаживаясь на корточки. – Мы не можем поговорить?

– Говори прямо здесь. Все в порядке?

– Лучше некуда. Говорят, мы остаемся в тылу.

– Не в тылу, мы остаемся защищать Ленинград, – поправил Маразов.

– Финны считают себя в состоянии войны с нами, – презрительно бросил Дмитрий. – Если они сталкнутся с немцами, нам конец. Можно сразу поднимать руки.

– Ничего не скажешь, воинственный дух, – покачал головой Маразов. – Вот так солдат!

– Маразов прав, Дима, и я удивлен твоей позицией. Откровенно говоря, на тебя не похоже, – чуть раздраженно бросил Александр.

Дмитрий лукаво улыбнулся:

– Это немного не то, на что мы надеялись, идя в армию, верно, Саша?

Александр не ответил.

– Я имею в виду войну, – добавил Дмитрий.

– Да, война – это не то, на что мы надеялись. Да и все остальные тоже, не находишь? Например, ты…

– О, тут ты прав. Но у меня был куда более скудный выбор, чем у тебя.

– У тебя был выбор, Белов? – спросил Маразов.

Александр отложил карты, потушил папиросу и встал.

– Я сейчас вернусь – сказал он, выходя.

Дмитрий засеменил следом. Они спустились вниз и вышли на мощеный двор. Было уже начало второго, но небо оставалось темно-серым. В нескольких шагах курили солдаты. Но лучшего места все равно не найти. Их не оставят одних.

– Дима, перестань нести вздор, – строго предупредил Александр. – Не было у меня никакого выбора, и ты прекрасно это знаешь. Что за бред ты забрал себе в голову?

– У тебя была возможность находиться совсем в другом месте.

Александр раздраженно поморщился. Ему очень хотелось уйти и не слушать Дмитрия, взволнованно бормотавшего:

– Финляндия слишком опасна для нас в данный момент.

– Знаю, – нехотя обронил Александр, не желавший говорить о Финляндии.

– Слишком много солдат с обеих сторон. Повсюду пограничники. Вокруг Лисьего Носа полно войск, их и наших, а кроме того, проволочные заграждения и мины. Все это совсем небезопасно. Не знаю, что теперь делать. Уверен, что финны спустятся от Выборга до Лисьего Носа?

Александр молча курил.

– Да, – наконец выговорил он. – Они захотят вернуть прежние границы. И обязательно придут в Лисий Нос.

– Что ж, придется выжидать, все равно больше ничего не придумаешь, – вздохнул Дмитрий. – Придет ли когда-нибудь наше время?

– Не знаю, Дима. Посмотрим.

– Ну а пока, не мог бы ты перевести меня из первого стрелкового полка?

– Дима, я уже перевел тебя из второго пехотного батальона.

– Знаю, но при первой же атаке меня погонят в бой. Люди Маразова – на второй линии обороны. Я бы предпочел быть в разведке или подвозить снаряды. Не находишь, что так у нас больше шансов на благополучный побег?

– Хочешь подвозить снаряды на передовую? – удивился Александр.

– Скорее уж почту и табак для тыловых частей.

– Посмотрю, что можно будет сделать, – улыбнулся Александр.

– Пойдем, – буркнул Дмитрий, раздавив сапогом окурок. – И не грусти. Что это с тобой в последние дни? Пока что все идет как надо. Лето выдалось прекрасное, немцы еще не подошли к городу.

Александр пожал плечами.

– Саша, послушай, я хотел с тобой поговорить… Таня – чудесная девушка.

– Что?

– Я о Тане. Она чудесная девушка.

– Да.

– И я хочу, чтобы она оставалась такой. Ей не стоило являться сюда и тем более беседовать с тобой. Почему-то именно с тобой. Не странно ли?

– Согласен.

– Я знаю, что все мы хорошие друзья и она младшая сестра твоей любовницы, но, откровенно говоря, мне не хочется, чтобы ты каким-то образом на нее подействовал. В конце концов она совсем не одна из твоих гарнизонных шлюх…

– Довольно! – бросил Александр, шагнув к нему.

– Шучу-шучу, – засмеялся Дмитрий. – Даша приходит к тебе? Я что-то не в курсе. Таня работает с утра до ночи, совсем с ног валится. Но ведь Даша приходит, верно?

– Да.

Она действительно не пропускала ни единой ночи и из кожи вон лезла, чтобы вернуть его. Но Александр не собирался вдаваться в подробности.

– Тем более Тане не следовало здесь быть. Даша расстроится, если узнает.

– И опять ты прав.

Александр жестко посмотрел на друга, но тот не отвел глаз.

– У тебя есть закурить?

Дмитрий с готовностью полез в карман брюк:

– До чего мы докатились! Старший лейтенант просит папироску у простого солдата! Но мне нравится, когда ты о чем-то просишь.

Александр промолчал.

Дмитрий смущенно откашлялся:

– Не знай я тебя лучше, сказал бы, что ты что-то питаешь к нашей крошке Танечке.

– Но ты слишком хорошо меня знаешь, не так ли?

– Наверное. Но судя по тому, как ты смотришь на нее…

– Прекрати! – повысил голос Александр, затягиваясь. – Напридумывал себе!

Дмитрий вздохнул:

– Ладно-ладно. Что я могу сказать? Втрескался в нее по самые уши…

Папироса медленно тлела в пальцах Александра.

– Втрескался? – переспросил он.

– Да. Почему тебя это удивляет? – от души расхохотался Дмитрий. – Думаешь, подлец вроде меня недостоин такой девушки, как Таня?

– Нет, вовсе нет. Но, насколько я слышал, ты не вылезаешь из «Садко».

– При чем тут это? – Прежде чем Александр успел ответить, он подступил ближе и понизил голос: – Таня слишком молода и просила меня не торопиться. Я уважаю ее желания и стараюсь быть терпеливым. Однако рано или поздно она опомнится и…

Александр отшвырнул папиросу, затоптал окурок и глухо сказал:

– Пойдем, пора.

Он направился к зданию, но Дмитрий догнал его и схватил за руку. Александр развернулся, вырвал руку и прошипел:

– Не лапай меня! Я тебе не Таня!

– Все-все, – поспешно заверил Дмитрий, отступая. – Умерь свою вспыльчивость, Александр Баррингтон.

Он тщательно выговорил каждую букву настоящей фамилии Александра. В сгущавшихся сумерках он казался еще меньше ростом, мелкие зубы – еще более острыми и желтыми, волосы – еще жирнее, глаза – еще уже.

3

Наутро Татьяна бежала на работу, полная новых надежд. Она постаралась не обращать внимания на охрану из войск НКВД, стоявшую у проходной. Правда, и они почти ее не замечали, а она съеживалась, стараясь сделаться невидимкой.

Для того чтобы рабочие меньше уставали и не манкировали своими обязанностями, их переводили с места на место каждые два часа. Оставив лебедку, которая поднимала танк и ставила его на гусеницы, Татьяна стала рисовать красные звезды на готовых машинах.

Илья, тощий подросток из ее бригады, не давал Татьяне прохода, особенно после того, как Александр перестал приходить вечерами: задавал бесконечные вопросы, на которые из вежливости приходилось отвечать до тех пор, пока она не выдерживала и не объясняла, что у нее полно работы. Каким-то образом он всегда ухитрялся оказываться рядом, независимо от того, сколько раз ее переводили на очередную операцию. Даже в столовой он вечно садился за ее столик, и Зина, которая его не выносила, бесцеремонно гнала мальчишку.

Но сегодня Татьяна его пожалела.

– Он такой одинокий, – пробормотала она, жуя котлету. – Похоже, у него никого нет. Останься, Илья.

Илья остался.

Татьяна могла позволить себе быть великодушной. Скорее бы кончался день. После вчерашней встречи она была уверена, что Александр придет. Даже надела лучшую юбку с блузкой и утром искупалась в ванне.

Вечером она выбежала из проходной, умытая и причесанная, и, улыбаясь, повернула к остановке.

Александра не было.

Она так и просидела на скамье с половины девятого до половины десятого, сложив руки на коленях. Потом встала и пошла домой.

О Паше по-прежнему не было известий, и родители изнывали от горя. Даши не было дома. Дед и бабка потихоньку собирались. Татьяна поднялась на крышу и принялась рассматривать аэростаты, плавающие в небе подобно белым китам. Антон и Кирилл читали «Войну и мир», вспоминая о своем брате Володе, пропавшем в Толмачеве. Татьяна слушала вполуха, думая о своем брате Паше, пропавшем в Толмачеве.

Александр не пришел. Значит, ничего не смог узнать. Или новости настолько плохие, что он не посмел явиться. Но в глубине души Татьяна знала правду: он не пришел, потому что порвал с ней. Ему надоела она, ее ребяческие выходки. Эта страница его жизни перевернута.

Они были просто друзьями, но он мужчина, и все эти глупости ему приелись.

И он прав, что не пришел. Она не станет плакать.

Но перспектива терпеть тяжелый изнурительный труд день за днем без него и без Паши, встречать каждый вечер без него и без Паши, оставаться наедине с собой без него и без Паши наполняла Татьяну такой тоской, что она едва не застонала вслух прямо при смеющихся мальчишках.

О, как она нуждалась в том, чтобы увидеть подростка, дышавшего тем же воздухом, что и она, целых семнадцать лет, сидевшего в том же классе, в той же комнате, лежавшего когда-то в том же чреве. Хоть бы он вернулся, ее друг и брат!

Татьяне казалось, что она чувствует его присутствие. С Пашей ничего не случилось. Он ждет, когда сестра придет за ним. И она не подведет. Она не будет подобно родным волноваться, мучиться и ничего не предпринимать. Ничего не делать. Пять минут с Пашей снимут груз с души, и она забудет обо всех бедах. О злосчастном прошлом месяце.

Забудет Александра.

Ей так нужно забыть Александра.

Когда все ушли спать, Татьяна прокралась вниз, нашла ножницы и принялась беспощадно кромсать свои светлые волосы, наблюдая, как длинные пряди ложатся в раковину. Когда все было кончено, маленькое мутное зеркальце отражало нечто непонятное. Видны были только ее надутые губы и грустные пустые глаза, казавшиеся еще зеленее без волос, обрамлявших лицо. Веснушки на носу и под глазами выделялись ярче. Она похожа на мальчишку? Что ж, тем лучше. Она выглядит моложе? Более хрупкой? Что подумает Александр, увидев ее? Ах, не все ли равно? Она знает, что он подумает. Шу-ра, Шу-ра, Шу-ра….

На рассвете она натянула бежевые Пашины брюки, захватила зубной порошок и щетку, вытащила старый спальный мешок, который брат раньше брал в лагерь, оставила короткую записку родным и пешком отправилась на завод.

Этим утром ее поставили ввинчивать свечи предпускового подогрева в камеру сгорания. Свечи подогревали сжатый воздух в цилиндрах, прежде чем включалось зажигание. Обычно она прекрасно справлялась с этой работой, вот и сейчас совершала механические движения, пытаясь справиться с разгулявшимися нервами.

В обеденный перерыв она вместе с Зиной отправилась к Красенко и заявила, что хочет ехать на рытье окопов. Зина вот уже неделю ни о чем другом не говорила.

Красенко сказал, что она слишком молода. Но Татьяна продолжала настаивать.

– Зачем тебе это, Таня? – участливо спросил он. – Луга не для таких, как ты.

Она сказала, что знает: положение безнадежно, но хочет последовать призыву партии. Даже четырнадцати-пятнадцатилетние подростки роют окопы, и они с Зиной должны помочь красноармейцам чем могут. Зина молча кивала. Татьяна, понимая, что без Красенко ее никто не отпустит с завода, попросила:

– Пожалуйста, Сергей Андреевич!

– Нет, – упорствовал он.

Татьяна не отставала. Она заявила, что любой ценой должна оказаться в Луге и уедет из Ленинграда, с его помощью или без. Красенко она не боялась. Тот всегда ей симпатизировал.

– Сергей Андреевич, вы не можете держать меня силой. Подумайте, как это будет выглядеть, если станет известно, что вы не позволяете добровольцам помочь своей Родине и Красной армии?

Зина молча усердно кивала.

Красенко тяжело вздохнул, выписал обеим пропуска и разрешения покинуть завод и проштемпелевал их паспорта. На прощание он пожелал ей удачи. Татьяна хотела было признаться, что отправляется на поиски брата, но представила, что он ответит и как будет ее отговаривать, и промолчала. Только поблагодарила начальника.

Девушки отправились в громадное помещение, где после медицинского осмотра им выдали лопаты и мотыги, которые оказались слишком тяжелы для Татьяны. Их даже подвезли автобусом на Варшавский вокзал, где они должны были пересесть на военные грузовики, отправлявшиеся в Лугу. Татьяна вообразила было, что это такие же бронированные автомобили, которые перевозили картины из Эрмитажа. Но машины оказались обыкновенными полуторками, с кузовами, обтянутыми брезентом защитного цвета. Такие постоянно курсировали по Ленинграду.

Вместе с ней и Зиной в кузов набилось человек сорок. Но перед этим солдаты погрузили в грузовик какие-то ящики. Что ж, по крайней мере будет на чем сидеть.

– Что в них? – спросила Татьяна.

Солдат ухмыльнулся:

– Гранаты.

Татьяна поспешно вскочила.

Процессия из семи грузовиков направилась на юг, по шоссе, ведущему к Луге. В Гатчине им велели сойти и сесть на военный эшелон.

– Здорово! – обрадовалась Татьяна. – Значит, мы можем сойти раньше, в Толмачево, верно?

– Ты никак спятила! – удивилась Зина. – Нам же нужно в Лугу.

– Знаю. Мы выйдем раньше, а потом сядем на другой поезд и доберемся до Луги.

– Ни за что.

– Ну пожалуйста, Зина, мне позарез нужно в Толмачево. Я должна найти брата.

Зина широко открытыми глазами уставилась на Татьяну.

– Таня! Когда ты сказала, что немцы заняли Минск, разве я просила тебя поехать со мной искать сестру? – процедила она, поджав губы. Маленькие темные глазки негодующе посверкивали.

– Нет, но я не считаю, что немцы заняли Толмачево. Надежда еще есть.

– Никуда я не пойду, – наотрез отказалась Зина. – Поеду со всеми в Лугу, помогать нашим солдатам. Не хочу, чтобы меня расстреляли как дезертира.

– Зина! Как ты можешь быть дезертиром?! Ты ведь доброволец! Пожалуйста, поедем со мной!

– Ни за что на свете! – буркнула Зина, отворачиваясь.

– Как хочешь. Но я выйду.

4

Старшина просунул голову в дверь и крикнул Александру, что его хочет видеть полковник Степанов.

Полковник что-то писал в толстой тетради и выглядел еще более измученным, чем три дня назад.

Александр терпеливо ждал. Полковник поднял голову, и Белов увидел черные мешки под глазами и осунувшееся лицо с обтянутыми кожей скулами. Должно быть, нелегко ему пришлось!

– Старший лейтенант, прости, что так долго, но боюсь, что у меня не слишком хорошие новости.

– Ясно.

Полковник опустил глаза.

– Положение в Новгороде было отчаянным. Когда оказалось, что немцы окружают близлежащие деревни, наши собрали подростков из лагерей около Луги и Толмачева и поставили их рыть окопы. Один из таких лагерей был в Доготине. Мне ничего не известно лично о Павле Метанове, но… – Полковник откашлялся. – Сам знаешь, наступление немцев было молниеносным. Такого мы не ожидали.

Александру показалось, что он слышит голос диктора по радио. Те же интонации. Тот же фальшивый оптимизм.

– И что же?

– Немцы прошли мимо Новгорода.

– А что случилось с мальчишками?

– Это все, что мне удалось узнать. Остальное неясно. Кстати, кем вам приходится этот мальчик?

– Сын моих хороших знакомых.

– Что-то личное?

Александр смущенно моргнул:

– Да, товарищ полковник.

Полковник помолчал, играя ручкой и отводя глаза.

– Видишь ли, Белов, – выдавил он наконец, – мне вправду нечего тебе сказать. Немцы проутюжили Новгород танками. Помнишь полковника Янова? Он погиб. Немцы расстреливали без разбора как штатских, так и военных, грабили дома, а потом подожгли город.

Не отходя от стола, не сводя взгляда с полковника Степанова, Александр спокойно осведомился:

– Я верно понял: Красная армия послала подростков в бой?

Степанов медленно поднялся:

– Кажется, вы указываете нам, что делать и как вести войну, товарищ старший лейтенант?

– Не хотел никого обижать, – отчеканил Александр, щелкнув каблуками и отдавая честь, но по-прежнему не двигаясь с места. – Но использовать необученных мальчишек как пушечное мясо для нацистов – это безумие, тем более ставить их под команду опытных, знающих свое дело офицеров.

Полковник даже не поднялся. Оба офицера молчали: один, молодой, горячий, и другой, постаревший уже в сорок четыре года.

– Скажите семье, что их сын умер за Родину, – выговорил полковник срывающимся голосом. – За Родину и великого вождя товарища Сталина.

Этим же утром, почти сразу после разговора с полковником, Александра вызвали к проходной. Он с тяжелым сердцем спустился вниз, опасаясь, что это Татьяна. Видеть ее сейчас было невыносимо. Вечером он придет к заводу.

Но это оказалась Даша, бледная и измученная.

– Что случилось? – спросил он, отводя ее в сторону, надеясь, что она не станет спрашивать о Толмачеве и Паше.

Но она сунула ему в руку клочок бумаги и пробормотала:

– Взгляни, только взгляни, что наделала моя сумасшедшая сестричка!

Александр развернул записку. Странно… что он впервые видит почерк Татьяны: аккуратный, мелкий и округлый.

Дорогие мама и папа! Я решила вступить в ополчение, чтобы найти Пашу и привезти его к вам. Таня.

Александру понадобилось нечеловеческое усилие, чтобы не выдать себя. Стараясь не показать охватившего его отчаяния, он отдал записку Даше и спросил:

– Когда она уехала?

– Вчера утром. Когда мы встали, ее уже не было.

– Даша, почему ты не пришла сразу? Она пропала со вчерашнего дня?

– Мы думали, что она дурачится. Одумается и вернется.

– Вернее, надеялись, – осторожно осведомился Александр, – что она вернется с Пашей?

– Мы не знаем! У нее вечно в голове какие-то безумные идеи! Честно говоря, я понятия не имею, о чем она думает! Какой там фронт, она в магазин сходить толком не может! Мама и папа в полном отчаянии. Они и без того волновались за Пашу, а теперь еще и это!

– Так они волнуются или сердятся? – допрашивал Александр.

– Да они на стенку лезут! И смертельно боятся за нее. Она… – Даша осеклась. В глазах стояли слезы. – Дорогой, – пролепетала она, подвигаясь ближе и пытаясь его обнять. Но лицо Александра оставалось отчужденно-замкнутым. – Александр, я не знаю, к кому обратиться. Помоги нам, пожалуйста. Помоги найти мою сестру. Мы не можем потерять мою Таню…

– Знаю, – оборвал он.

– Пожалуйста, – молила Даша. – Сделаешь это ради… ради меня?

Александр похлопал ее по спине и отступил.

– Посмотрим, что можно сделать.

Александр, в обход своего непосредственного начальства, майора Орлова, направился прямо к полковнику Степанову и получил разрешение взять двадцать добровольцев и двух сержантов и повести грузовик с боеприпасами на юг, к линии обороны Луги. Александр знал, что линия нуждается в укреплении, но сказал Степанову, что вернется через несколько дней.

Перед тем как отпустить Александра, Степанов тихо сказал:

– Возвращайся, старший лейтенант, и приводи с собой людей. Всех. Живыми. – И, помедлив, добавил: – Как всегда.

– Сделаю все, что смогу, товарищ полковник, – вздохнул Александр. Немногие ополченцы возвращались обратно…

Перед отъездом он зашел к Дмитрию и предложил ему ехать с ним. Дмитрий отказался.

– Дима, тебе следует ехать, – настаивал он.

– Поеду туда, куда меня пошлют, – упрямился Дмитрий, – но добровольно в пасть акулы не поплыву. Ты что, не слышал, как все было в Новгороде?

Александр сам сел за руль. В кузове поместились люди, тридцать пять винтовок Нагана, тридцать пять новеньких винтовок Токарева, два ящика ручных гранат, три – полевых мин, семь – патронов, артиллерийские снаряды и бочонок пороха для минометов. Александр подумал: как хорошо, что грузовик бронирован. Жаль, что у него нет одного из танков, собранных Татьяной!

Им предстояло проехать три городка: Гатчину, Толмачево и Лугу. Но, уже приближаясь к Гатчине, Александр услышал отдаленный грохот пушек и взрывы бомб. Он повел грузовик по немощеной дороге, и в этот отчаянный момент перед ним всплыло лицо отца, словно вопрошающее, что делает сын на пороге смерти задолго до того, как настало его время.

– Па, я делаю это ради нее, – пробормотал он, и сержант Олег Кашников, молодой здоровяк, удивленно спросил:

– Вы что-то сказали, товарищ старший лейтенант?

– Ничего. Бывает. Иногда я говорю с отцом.

– Но, товарищ старший лейтенант, – не отставал Кашников, – это похоже на английский. Я в школе учил.

– Ты ослышался, – бросил Александр.

С каждым километром артиллерийская канонада становилась все отчетливее. На горизонте поднимался дым. Это не означало ничего, кроме гневного грома смерти.

Вечером четвертого июля устроили барбекю, а потом семья отправилась покататься на яхте в Нантакетском проливе и любовалась фейерверками. Семилетний Александр поднял голову к небу, завороженный радугой огней, громко взрывавшихся наверху. Он в жизни не видел ничего более живописного, чем эти переливы, оживлявшие темное небо.

Прямо впереди виднелся спуск к реке Луга. Слева раскинулись поля, а справа высился лес. Александр увидел ребятишек лет десяти, собиравших колоски. По периметру полей солдаты, мужчины постарше и женщины рыли окопы. Если удастся собрать урожай, поля заминируют. Если нет – все равно заминируют.

Схватив винтовку, Александр велел своим людям оставаться на местах, пока он не найдет полковника Прозорова, ответственного за создание линии обороны на двенадцатикилометровом участке вдоль реки. Прозоров, довольный прибытием боеприпасов, немедленно велел солдатам разгрузить грузовик и приготовился делить оружие.

– Только семьдесят винтовок, старший лейтенант? – разочарованно протянул он.

– Все что было. Еще обещали подвезти.

Потом Александр отвел своих подопечных ближе к берегу, где они получили лопаты и принялись рыть, а сам взял бинокль и обшарил взглядом лес на противоположном берегу. Похоже, немцы намереваются наступать, хотя еще не готовы к атаке.

Мужчины наскоро поели тушенки, запивая ее водой из реки. Александр оставил вместо себя сержантов Кашникова и Шаркова, а сам отправился на поиски добровольцев, прибывших два дня назад с Кировского завода.

В тот день он никого не нашел. Зато на следующий отыскал Зину, усердно копавшую картошку и бросавшую ее в корзину вместе с комьями грязи. Он посоветовал ей сначала стряхнуть грязь, тогда для клубней останется больше места. Зина злобно глянула на него, явно собираясь нагрубить, но увидела знаки различия и винтовку и мигом прикусила язык. Александр понял, что она не узнала его. Что же, не у всех такая хорошая память на лица.

– Я ищу твою подругу, – пояснил он. – Она здесь? Татьяна Метанова!

Зина съежилась от страха:

– Я ее не видела. Она где-то там.

Чего она боится?

Александр облегченно вздохнул. Значит, Татьяна здесь!

– Где именно?

– Не знаю. Мы расстались после того, как она сошла с поезда.

– Где расстались?

– Понятия не имею, – нервно пробормотала девушка, в расстройстве кидая клубни мимо корзины. Потом принялась рыть землю, не выбирая клубни.

Александр дважды ударил по земле прикладом винтовки.

– Прекрати немедленно! Смирно, товарищ Агапова!

Зина поспешно выпрямилась.

– Ты меня помнишь?

Она покачала головой.

– Не удивилась, откуда я знаю твою фамилию?

– Вы все знаете, – промямлила Зина. – Это ваша работа.

– Я Александр Белов. Приходил к заводу, чтобы встретить Татьяну. Она нас знакомила. Теперь вспоминаешь?

На замкнутом чумазом личике отразилось облегчение.

– Родные Татьяны волнуются за нее. Знаешь, где она?

– Вот что, – решительно начала Зина, – она хотела, чтобы я сошла вместе с ней. Но я отказалась. Только дезертиры убегают с фронта!

– Сойти с ней? Где? И какой из тебя дезертир! Ты же доброволец! – удивился Александр.

Но Зина, казалось, не поняла, что он имеет в виду.

– Во всяком случае, я давно ее не видела. Она не поехала с нами в Лугу. Спрыгнула с поезда у Толмачева.

Александр побледнел:

– То есть как спрыгнула?

– Вот так, когда поезд замедлил ход на полустанке. Я сама видела, как она катится по склону.

Александр нахмурился:

– Почему ты позволила ей спрыгнуть?

– Позволила? – взвизгнула Зина. – Кто ей позволял! Говорила ей – сиди смирно! А она еще и меня уговаривала! С чего это вдруг я попрусь за ней? Мне ее брат не нужен! Я хотела помочь нашим солдатам! Нашей Родине.

– Значит, ради Родины ты бы спрыгнула с поезда? – бросил Александр, отворачиваясь.

Зина, не отвечая, продолжала орудовать лопатой.

– Я ниоткуда не прыгала. И не дезертир, как некоторые, – словно заведенная твердила она.

Александр, захватив с собой Кашникова и пятерых добровольцев, сел за руль и погнал к Толмачеву. Городок почти опустел. Пришлось долго колесить по улицам, пока они не встретили женщину с ребенком на руках и рюкзаком за плечами. Она объяснила, что Доготино находится в трех километрах к западу.

– Но там никого нет, – добавила она. – Все ушли.

Они все равно поехали, но женщина оказалась права. Дома стояли пустыми. Многие были сожжены во время воздушного налета. Все же Александр заглянул в каждый, даже сгоревший. Остальные были рады хоть немного отвлечься от рытья окопов и поэтому охотно помогали в поисках.

– Таня! Таня!

Голоса эхом отдавались по улицам маленькой деревни. Ни души. На земле валялись рюкзаки, зубные щетки, одеяла…

Кто-то увидел табличку со стрелкой: «ДЕТСКИЙ ЛАГЕРЬ ДОГОТИНО». Мужчины прошагали два километра по лесной тропе и вышли на небольшой луг, где у пруда стояли десять брошенных палаток. Александр проверил каждую и обнаружил, что первоначально палаток было одиннадцать. Одну сложили и палки вытащили. В земле все еще сохранились ямки. Александр подумал, что это неплохая мысль, и велел своим людям сложить остальные. Они были сделаны из толстой парусины и достаточно велики. Он пощупал золу в кострище. Совсем холодная, очевидно, огня давно не зажигали. Ни объедков, ни мусора, оставленных мальчиками или Таней.

К вечеру они вернулись в Лугу, натянули палатки, и Александр, укрывшись шинелью, лег на землю. Но долго не мог заснуть.

Там, в Америке, бойскаутов тоже учили ставить палатки, ночевать в лесу, питаться ягодами и рыбой, выловленной в озере, и раскладывать костры по ночам. Они открывали банки с ветчиной и суфле, пели песни, засиживались допоздна, а днем учились вязать узлы и выживать в лесу. Идиллическое существование. Александру тогда было восемь… девять… десять… Летние месяцы, проведенные в скаутском лагере, были лучшим временем его жизни.

Если Татьяна не сломала себе шею, прыгая с поезда, значит, нашла пустой лагерь. И если у нее осталось хоть немного мозгов, забрала одиннадцатую палатку. Но что потом? Вернулась в Ленинград?

Сомнительно. Она поставила себе целью найти Пашу и, значит, не сдастся, не найдя ответа. Куда она могла направиться после Толмачева?

В Лугу. Больше некуда. Она пойдет в Лугу, поскольку именно сюда, по ее расчетам, должен был пробираться Паша – помочь укрепить линию обороны.

Воспрянув духом, Александр закрыл глаза и постарался заснуть.

На рассвете его разбудил отдаленный рев самолетных моторов. Хоть бы это были наши!

Он ошибся. Даже снизу были видны черные свастики на крыльях. Шестнадцать самолетов, разделившихся на два звена, спикировали, и на землю что-то посыпалось. Послышались панические вопли, но взрывов не последовало. Сотни листочков белой и коричневой бумаги планировали крохотными парашютиками. Одна приземлилась прямо перед палаткой. Александр поднял и стал читать:

Советские люди! Конец близок! Сдавайтесь! Обещаем пощадить каждого, у кого окажется эта листовка! Коммунизм будет разгромлен. Вы получите еду, работу и свободу!

Другой листочек оказался пропуском через линию фронта. Покачав головой, Александр швырнул их на землю и пошел умываться в притоке Луги, вьющемся среди леса.

К девяти утра появились еще самолеты с фашистскими опознавательными знаками. Они летели очень низко. Заработали пулеметы. Люди, трудившиеся на полях, падали как подкошенные. Уцелевшие бежали под деревья. Одна из палаток загорелась. Но ни одной бомбы не упало на землю. Значит, нацисты экономят свои драгоценные бомбы!

Александр натянул каску и прыгнул в окоп.

Вскоре оказалось, что нацисты не так уж и экономят. Во всяком случае, осколочные бомбы посыпались как из дырявого ведра. Снова раздались приглушенные крики. В окопе не было ни одного знакомого лица. Бомбежка продолжалась еще с полчаса, после чего самолеты улетели, сбросив новые листовки, где были только три слова: сдавайся или умрешь.

Сдавайся или умрешь.

Черный дым, пожарища, стоны умирающих… Все это казалось Александру ожившей сценой Апокалипсиса. В реке плавали трупы. На берегу вдоль окопов, рядом с бетонными дотами, корчились раненые. Александр нашел Кашникова, живого, но лишившегося мочки уха. На гимнастерку лилась кровь. На Шаркове не было ни царапины. Все утро Александр помогал переносить раненых в палатки. Остаток дня рыли не окопы, а могилы. Он и еще шестнадцать человек выкопали братскую могилу у самого леса, куда сложили тела двадцати трех погибших. Одиннадцать женщин, девять мужчин, старик и двое детей лет восьми. Ни одного солдата.

Александр с замирающим сердцем осмотрел женщин. Потом пошел к раненым. Татьяны не было. Он даже поискал Пашу, сверяясь с фотографией, на которой тринадцатилетний мальчик в одних трусах стоит рядом с сестрой, дергая ее за светлую косичку.

Пашу он высматривал на всякий случай, хотя знал, что его не должно быть в Луге.

Зина куда-то подевалась.

Пришлось отправиться к полковнику Прозорову. Александр отдал честь и, стоя навытяжку, спросил:

– Трудно работать в таких условиях, товарищ полковник?

Прозоров, лысеющий мрачный человек, хмуро отмахнулся:

– Условия как условия. Военные.

– Нет, в условиях плохой подготовки перед лицом безжалостного врага. Но ничего, завтра мы возобновим работы.

– Старший лейтенант, вы возобновите их сейчас, пока еще есть свет. По-вашему, завтра фрицы устроят себе праздник и не будут нас бомбить?

Александр был совершенно уверен в обратном.

– Лейтенант Белов, – продолжал полковник, – вы только что приехали, но достойно трудились…

– Я приехал три дня назад, – заметил Александр.

– Ах да, верно. Но немцы бомбят линию последние десять дней. Бомбежки были и вчера, и позавчера, не пойму, где вы в это время находились. Каждый день как по часам: с девяти до одиннадцати. Сначала листовки. Потом бомбы. Всю вторую половину дня мы роем могилы и окопы. Основные силы немцев проходят пятнадцать километров в день. Они смяли нас в Минске, Брест-Литовске и дожирают в Новгороде. Следующие – мы. Вы правы, шансов у нас нет. Но не стоит об этом говорить. Я могу ответить только: мы делаем все возможное, а потом умрем с честью. Вот и все.

Прозоров дрожащими руками зажег папиросу и оперся на маленькой столик. Александр уважительно кивнул:

– Да, товарищ полковник. Именно все возможное.

Пока еще было светло, Александр вместе со своими тремя людьми прошелся по передней линии. Проходя мимо солдат, в ожидании сражения куривших и игравших в карты, он был поражен тем, сколько среди них офицеров. Похоже, каждый десятый! Странно. Очень много младших лейтенантов и старших, но были и капитаны, и майоры. И все готовы защищать Родину от врага. Линия фронта. Кто же будет командовать, если даже майоры стоят плечом к плечу с рядовыми!

Александру не хотелось и думать об этом.

Он старательно прочесывал поля вдоль и поперек, заглядывая в лица работающих, но так и не нашел Татьяну. Пришлось снова идти к Прозорову.

– Только один вопрос, товарищ полковник. Здесь находятся добровольцы с Кировского завода. Есть ли еще какое-то место, помимо этого, куда их могли бы направить? Например, дальше на восток?

– Я командую этим участком в двенадцать километров, а об остальных не знаю. Тут последняя линия обороны между Лугой и Ленинградом. Больше ни одной не осталось. Можно только отступить или сдаться.

– Только не сдаться. Лучше смерть.

Настала очередь полковника удивленно моргнуть.

– Возвращайтесь в Ленинград, старший лейтенант Белов, возвращайтесь, пока еще можно. И заберите с собой добровольцев, которых привезли. Спасите хотя бы их.

Наутро, отправившись к Прозорову, Александр увидел, что палатка полковника снята, палки вынуты, а ямки засыпаны. За ночь прибыли подкрепления, и фронт был разбит на три участка, каждый со своим командиром, поскольку стало ясно, что крайне сложно организовать оборону всего с одним командным пунктом. Новая палатка была поставлена в пятидесяти метрах от старого места. Незнакомый командир не только не знал, где Прозоров, но и понятия не имел, кто такой Прозоров. Настало двадцать третье июля сорок первого года.

Александр не успел подивиться на быструю работу НКВД, потому что в девять снова началась бомбежка и на этот раз продолжалась до полудня. Немцы пытались выбить передовую линию обороны. Немного времени осталось до того, как начнется наступление. Либо ему удастся найти Татьяну, либо он останется и будет сражаться до последнего.

Он с тяжелым сердцем прошелся по берегу. Его людей поставили на рытье окопов. Тем, кто умел стрелять, выдали винтовки и предупредили, что за утерю оружия полагается расстрел. Но Александр сам видел, как трое из его людей сразу же после начала бомбежки побросали винтовки и бросились к лесу. Когда налет закончился, они вернулись, смущенно улыбаясь Александру, который только головой качал.

Прошел еще один день. Солдаты занимали позиции по берегу, устанавливали пушки, минировали картофельные поля, грузили выкопанные овощи и отвозили в Ленинград. Александр что-то делал, говорил, ходил, но все это время грудь сжимало словно клещами. Паша погиб, это очевидно. Но где Татьяна? Почему он не может ее найти?

5

Татьяна спрыгнула с поезда и покатилась по откосу, ничуть, однако, не пугаясь. Все это семечки по сравнению с тем, что они проделывали в Луге, когда с разбегу прыгали с крутого берега в воду. Откос по крайней мере порос травой, причем довольно мягкой. Правда, плечо немного ныло.

Она чуть не лишилась сознания, когда набрела на опустевший лагерь в Доготине. Целый день она провела в одной из палаток, не зная, что делать. Купалась в пруду, ела чернику. Привезенные с собой сухари она хранила на крайний случай.

В детстве они с братом наперегонки переплывали Лугу. Паша был немного больше и сильнее Татьяны, но не обладал ее выносливостью. Первые два раза он выигрывал. В третий – проиграл. Татьяна улыбнулась, вспомнив, как негодующе он вопил и как восторженно она визжала.

Она не собиралась сдаваться. Скорее всего Паша и его сверстники отправились в Лугу рыть окопы. Придется идти туда, поискать его, а заодно и Зину и убедить ее вернуться в Ленинград. Достаточно и того, что Паша на ее совести. Не хватало еще мучиться из-за Зины.

Но наутро немцы бомбили деревню. Она спряталась в одном из домов, однако маленькая зажигательная бомба пробила крышу, и деревянная стена загорелась. Она вовремя успела увидеть керосиновую лампу и выбежать на улицу. Через секунду раздался взрыв, воспламенивший три соседних дома и конюшню. Татьяна потеряла все: палатку, рюкзак, сухари и спальный мешок.

Бросившись на землю, она поползла к кустам и забралась под упавший дуб. Немцы бомбили деревню и Толмачево еще целый час. Она видела, как горят кусты, через которые она только что ползла. Пылающие ветви деревьев падали на землю рядом с ней.

Татьяна поняла, что пришел конец. Она умрет, одна под этим дубом, где ее никогда не найдут. Кто из родных захочет ее искать? Она сгниет здесь, а на Пятой Советской откроют очередную бутылку водки, выпьют за нее и закусят соленым огурчиком.

* * *

Когда бомбы перестали падать, она просидела под дубом еще около часа. На всякий случай. Лицо и руки распухли от ожогов крапивы. Ничего, все лучше, чем бомбы. И хорошо, что она догадалась держать паспорт со штампом Красенко в нагрудном кармане рубашки. Без него она далеко не уйдет: ее задержат в первом же сельсовете или на проверочном пункте.

Татьяна вернулась в Толмачево, постучалась в первый попавшийся дом и попросила что-нибудь поесть. Ей разрешили переночевать, а утром она увидела около горсовета военный грузовик, показала паспорт и попросила подвезти до Луги. Ее высадили на восточном конце линии обороны, ближайшем к Новгороду.

В первый день она выкапывала картофель. Не найдя мальчиков в лагерных формах, она спросила у сержанта, куда послали подростков из лагеря. Тот промямлил что-то насчет Новгорода.

– Их всех отправили туда, – добавил он уходя.

Новгород? Озеро Ильмень? Так Паша там? Значит, и она туда отправится. Она умылась в ручье и улеглась под деревом.

Наутро начался налет.

Осколочные бомбы взрывались перед ее глазами, и казалось, каждая была предназначена для Татьяны. Она поняла, что нужно любой ценой выбираться из Луги. Гадая, каким образом доехать до Новгорода, Татьяна шла сквозь дым. Неожиданно ее окружили трое солдат, спросили, не ранена ли она, и приказали следовать за ними в полевой госпиталь. Она неохотно подчинилась и едва не взбунтовалась, узнав, что от нее хотели: ухаживать за умирающими. А умирающих было так много! Солдаты, женщины, деревенские дети, старики. Все лежали в наспех установленной палатке. Все доживали последние минуты.

Татьяна никогда не видела смерть так близко и теперь, зажмурившись, молила кого-то, сама не зная кого, о возвращении домой. Но назад дороги не было. Госпиталь охраняли солдаты войск НКВД, готовые поддерживать порядок и сделать все, чтобы добровольцы вроде Татьяны выполняли приказ.

Стиснув зубы и скрепя сердце, Татьяна училась останавливать кровотечения. Но даже это не помогало. Раненые умирали. Она не могла делать переливания крови, потому что крови не было. Не могла предохранить раны от заражения: не было лекарств. Не могла унять боль – доктора отказывались давать морфий умирающим: приходилось экономить для легко раненных, тех, кто еще мог вернуться на фронт.

Татьяна понимала, что, будь у них сульфидин или кровь, многих можно было бы спасти; по крайней мере они имели право умереть без мук, под действием наркотика.

Ошеломляющая беспомощность, которую Татьяна чувствовала в эту первую ночь в полевом госпитале, почти затмила ту, которую она испытала, не найдя брата.

Наутро один из солдат со смертельной раной в груди спросил, девочка она или мальчик.

– Девочка, – грустно обронила Татьяна.

– Докажи, – попросил он, но, прежде чем она успела доказать, солдат умер.

Из громкоговорителя около офицерской палатки неслись голоса с сильным германским акцентом, призывающие русских переходить на сторону немцев и ехать в Германию. Снова разбрасывали пропуска через линию фронта и, не дождавшись перехода изменников, пытались убить оставшихся бомбами и пулеметным огнем. Потом все затихало до вечера, когда бомбежка возобновлялась. Между налетами Татьяна ухаживала за умирающими.

Днем она отправилась в поля накопать картошки и, даже не видя самолетов, услышала вой моторов. Она едва успела подумать: еще не вечер, прежде чем броситься в низкие кусты. Пришлось лежать там четверть часа. Когда самолеты улетели, Татьяна встала и вернулась в палатку, но вместо нее нашла лишь догорающий костер, в котором валялись обугленные стонущие тела.

Сотни выживших похватали всю посуду, которая только нашлась, и выстроились цепочкой к реке, пытаясь потушить пожар. На это ушло три часа, до очередного налета. Потом настала ночь. Палатки для раненых больше не существовало. Они лежали на траве или на одеялах, испуская последний вздох в одиночестве. Татьяна никому не могла помочь. Надев каску, которой носила воду из реки, она сидела около женщины, потерявшей ребенка при налете и тяжело раненной в живот. Но она думала не о себе, а о своей погибшей девочке. Татьяна честно старалась утешить ее, но женщина продолжала плакать. Дождавшись, пока та немного успокоится, Татьяна поднялась, пошла к деревьям и легла на траву.

«Я следующая, – думала она. – Я это чувствую. Я следующая».

Как же она будет добираться до Новгорода? Ведь это сто километров к востоку отсюда!

Она умылась на ночь и заснула. А утром, посмотрев на другой берег, увидела немецкие танки. Какой-то сержант, ночевавший рядом, собрал несколько человек добровольцев, включая Татьяну, и приказал немедленно уходить в Лугу.

Татьяна отвела его в сторону и тихо спросила, как можно доехать до Новгорода. Тот оттолкнул ее прикладом винтовки и завопил:

– Ты спятила? Новгород в руках немцев!

Выражение лица девушки немного его отрезвило.

– Товарищ… как вас зовут? – спросил он уже спокойнее.

– Татьяна Метанова.

– Товарищ Метанова, послушайтесь меня, вы слишком молоды, чтобы быть здесь. Сколько вам, пятнадцать?

– Семнадцать.

– Пожалуйста, немедленно поезжайте в Лугу. Думаю, военные эшелоны все еще ходят из Луги до Ленинграда. Вы ведь ленинградка?

– Да.

Она не заплачет, ни за что не заплачет перед чужим человеком!

– Весь Новгород в руках немцев? – пролепетала она. – А наши добровольцы?

– Да заткнешься ты! – снова заорал сержант. – Или оглохла? В Новгороде и живых-то почти не осталось! И вскоре Луга тоже опустеет! Немцы никого не щадят. Так что пожалей себя и убирайся отсюда. Покажи паспорт!

Она достала паспорт. Старшина пролистал его.

– Тебя отпустили с Кировского. Поезжай домой.

Но как она вернется домой без Паши?

Этого сержанту она сказать не могла.

В Татьяниной группе было девять человек. Она была самой маленькой и молодой. Остаток дня они брели по полям, все двенадцать километров до Луги. Татьяна сказала, что они как раз успевают к вечернему налету. Усталые спутники не обратили на нее внимания. Она на миг почувствовала себя так, словно вернулась в семью.

В половине седьмого они уже были на станции в Луге и ждали поезда. Поезд не пришел, но в семь часов Татьяна услышала знакомое жужжание моторов. Люди спряталась в маленьком здании, казавшемся изнутри таким безопасным: толстые стены были сложены из кирпича и выглядели так, словно могут выдержать любую бомбежку. Одна из женщин запаниковала и выскочила наружу, где ее немедленно убило осколком. Остальные в ужасе наблюдали за происходящим, и вскоре стало ясно, что немцы вознамерились уничтожить не только вокзал, но и железную дорогу. Самолеты не улетали, пока не сровняли все с землей. Татьяна сидела на полу, прижав колени к груди и натянув каску на глаза в надежде, что она приглушит звук смерти.

Здание сложилось, как карточный домик. Татьяна выползла из-под балок, но идти было некуда. Сквозь дым она едва могла разглядеть трупы. Прямо за дверью раздалась пулеметная очередь, но когда потолок окончательно обрушился, все звуки отдалились, растаяли, растаяло все вокруг, и страха больше не осталось. Осталось только сожаление. Сожаление об Александре.

6

Александр начал терять надежду. На другом берегу реки, естественной линии фронта, он видел скопление танков и живой силы. Эти жестокие, превосходно обученные солдаты не остановятся ни перед чем и уж тем более перед вооруженными лопатами женщинами и стариками.

Насколько мог видеть глаз, советских танков было только два. На другом берегу собралось не менее тридцати «тигров». У Александра оставалось всего двенадцать человек, и теперь между ними и Ленинградом лежали минные поля. Трое погибли, когда взорвалась мина, которую они устанавливали. Они никогда не имели дела с минами, они умели только стрелять, но все винтовки были отобраны для солдат. Оружие осталось лишь у Александра и двух его сержантов.

Поздно вечером новый командир позвал Александра на свой командный пункт. Александру он не нравился так же сильно, как нравился Прозоров.

– Старший лейтенант, сколько человек под вашим началом?

– Всего двенадцать, товарищ полковник.

– Много.

– Много для чего?

– Немцы только что разбомбили вокзал в Луге. Теперь эшелоны с боеприпасами и подкреплением сюда не пройдут. Нам нужно, чтобы вы и ваши люди расчистили пути, тогда саперы смогут проложить новые шпалы и возобновить движение к завтрашнему утру.

– Но уже стемнело.

– Знаю, но не могу же я осветить вам дорогу. Белые ночи позади, а работу нужно сделать немедленно.

И когда Александр был уже у выхода, полковник, словно спохватившись, добавил:

– Кстати, я слышал, что в здании вокзала скрывались добровольцы. Посмотрите, может, стоит похоронить трупы.

На вокзале пришлось использовать все имеющиеся в наличии керосиновые лампы, чтобы осветить пути. На земле валялись осколки кирпича, поломанные балки, куски штукатурки – все, что осталось от здания. Рельсы были уничтожены на пятидесятиметровом отрезке.

– Эй, есть кто живой? – окликнул Александр. – Отзовитесь!

Никто не ответил.

Подойдя ближе к развалинам, он повторил:

– Кто здесь?

Ему показалось, что он слышит стон.

– Все погибли, товарищ старший лейтенант, – сказал Кашников. – Взгляните только, камня целого нет.

– Да, но послушай… кто здесь?

Он стал отбрасывать обломки.

– Помоги же!

– Сначала нужно бы взяться за рельсы, – настаивал Кашников. – Разобрать завалы, чтобы саперы могли подвести электричество.

Александр пригвоздил его холодным взглядом:

– Прежде всего люди, сержант.

– Но у нас приказ полковника, – промямлил Кашников.

– Нет, сержант, здесь приказываю я. Шевелись!

Александр принялся разгребать груды булыжников, обломков рам и осколков стекла. Света почти не было, видимости – никакой. Руки и одежда были покрыты пылью. Он порезался о стекло, но даже не чувствовал боли и понял, что ранен, только когда увидел капавшую с рук кровь. До него по-прежнему доносились стоны.

– Неужели ничего не слышишь? – спросил он сержанта.

Тот с тревогой смотрел на командира.

– Ничего.

– Кашников, у тебя что, обе руки левые? Говорю же, действуй!

Наконец под кирпичом и сгоревшими балками они нашли труп. Потом два. Потом три. Потом груду тел, наваленных друг на друга. Александр подумал, что это странно. Их не могло так швырнуть друг на друга. Они не могли лечь друг на друга. Значит, кто-то уложил их в этой позе. Он напряг слух. Снова этот стон. Он сбросил на землю мертвого мужчину, потом мертвую женщину, лихорадочно освещая застывшие лица. Стон.

И в самом низу, под третьим телом он нашел Татьяну. Она лежала на животе. На голове была армейская каска. Он узнал ее не по одежде, не по волосам, но еще до того, как снял каску, понял, что это она, по маленькой трогательной фигурке, на которую не мог насмотреться весь прошлый месяц.

– Тата… – неверяще выдохнул он, приглаживая ее волосы.

Она балансировала между реальностью и небытием и в тусклом свете лампы казалась умирающей, но это ее стоны он слышал каждые несколько секунд.

Одежда, обувь и волосы были в грязи и крови.

– Танечка, очнись, – просил он, растирая ее щеки, становясь перед ней на колени. – Очнись, милая.

Ее щека была теплой. Хороший знак.

– Это та самая Таня? – удивился Кашников.

Александр не ответил. Он думал о том, как лучше поднять ее. Под всей этой кровью не видно, ранена ли она.

– По-моему, она умирает, – высказался Кашников.

– Ты что, гребаный доктор? – рявкнул Александр. – Она не умирает. А теперь заткнись, бери людей и принимайтесь за работу. Им нужна твоя помощь. Назначаю тебя главным. Потом быстро возвращайтесь в Ленинград. Слышишь? Сможешь все сделать сам? Мы отдали им наше оружие и восемь человек, и мы нашли ее. Больше нам в Луге делать нечего. Так что поторопись.

Он осторожно перевернул Татьяну и поднял. Она тяжело обвисла у него на руках и снова застонала.

– А как насчет раненых, лейтенант?

– Ты слышишь хоть что-нибудь? Да что я говорю, ты даже ее стонов не слышал! С чего это вдруг такое сочувствие? Остальные мертвы. Проверь сам, если хочешь. Я отнесу ее к врачу.

– Пойти с вами? Ей понадобятся носилки.

– Не понадобятся. Я сам ее понесу.

К тому времени как Александр вернулся в лагерь с Татьяной на руках, было уже одиннадцать часов. Доктора он не нашел, зато фельдшер Марк спал в палатке.

– Доктор мертв, – сообщил он. – Осколочная бомба.

– А другой есть?

– Кроме меня, никого.

– Сойдет.

Взглянув на обмякшее тело, Марк небрежно бросил, ложась на топчан:

– Она истечет кровью. Оставьте ее снаружи.

– Не истечет. По-моему, это вообще не ее кровь.

Фельдшеру, очевидно, не терпелось снова заснуть. Но Александр не собирался уступать.

– Трудно сказать, света-то нет, – заметил Марк. – Если доживет до утра, я ее осмотрю.

Александр не тронулся с места.

– Не утром, а сейчас! – резко бросил он.

Марк сел и вздохнул:

– Сейчас уже очень поздно.

– Поздно для чего? У тебя есть лишняя койка или хотя бы простыня?

– Койка? Здесь что, курорт? Сейчас принесу простыню.

Марк расстелил простыню на траве. Александр встал на колени и осторожно опустил Татьяну. Фельдшер осмотрел ее голову, ощупал череп, лицо, заглянул в рот, проверил шею, поднял руки. Когда он дотронулся до ноги, Татьяна вскрикнула.

– Ага! – воскликнул Марк. – Нож имеется?

Александр протянул ему нож.

На Татьяне были длинные брюки. Марк распорол штанины. Александр заметил, что правая щиколотка и голень распухли и почернели.

– Сломана большая берцовая кость, – объяснил фельдшер. – И она вся в крови. Перелом сложный, осколочный. Посмотрим, что дальше.

Расстегнув ее рубашку, он разрезал когда-то белый лифчик и ощупал грудь, ребра и живот. На хрупком теле чернели пятна крови.

Александр пытался отвести глаза.

Марк вздохнул:

– Не могу сказать, ее ли это кровь или чужая. Ран вроде не видно.

Он снова коснулся ее живота:

– Вы правы, живот мягкий, кожа теплая.

Александр отступил, испытывая смешанные чувства тревоги и облегчения.

– Видите? Три сломанных ребра справа. Где вы ее нашли?

– Под развалинами вокзала, вернее, под грудами кирпича и мертвых тел.

– Что же, это все объясняет. Ей крупно повезло. Словно заколдованная: отделаться так легко! – Марк встал. – У меня нет мест в госпитальной палатке. Оставьте ее здесь. Утром кто-нибудь за ней поухаживает.

– Я не оставлю ее на земле до утра.

– О чем вы волнуетесь? Состояние у нее куда легче, чем у многих раненых. – Марк покачал головой. – Видели бы вы их!

– Я офицер Красной армии, старшина, и видел немало раненых. Может, все-таки найдется топчан или хотя бы тюфяк?

Марк пожал плечами:

– Ее жизнь вне опасности. Ни серьезных ранений, ни контузии. Не могу же я выпихнуть кого-то с раной в животе, чтобы освободить для нее место!

– Конечно нет, – хмыкнул Александр.

– Не знаю, что с ней и делать. Ей нужна настоящая больница. Следует немедленно совместить обломки костей и наложить гипс. Здесь этого сделать нельзя.

Александр нахмурился. Что делать? Дорогу разбомбили, грузовик забран для нужд армии.

– Завтра что-нибудь придумаем. А сегодня добудьте полотенец и наложите повязки.

Александр наклонился, накрыл Татьяну краем простыни и поднял на руки.

– Да, и еще одну простыню.

Марк неохотно полез в медицинский саквояж.

– Как насчет морфия?

– Нет, старший лейтенант, – рассмеялся фельдшер. – Придется ей потерпеть. Морфий только для тяжело раненных.

Он пожертвовал бинты и три полотенца, и Александр понес Татьяну в палатку. Там уложил ее на простыню, запахнул рубашку, взял ведро и пошел к ручью за водой. Вернувшись, он разрезал полотенце на лоскуты, окунул в холодную воду и принялся смывать с ее лица и волос грязь и кровь.

– Тата, – прошептал он, – сумасшедшая, что ты наделала!

Глаза ее открылись.

Они молча смотрели друг на друга.

– Тата…

Ее рука потянулась к его щеке.

– Александр, – слабо, без удивления выдохнула она. – Я сплю?

– Нет.

– Наверное, все-таки сплю. Я… я видела во сне твое лицо. Что случилось?

– Ты в моей палатке. Что ты делала на станции в Луге? Немцы все разбомбили.

Татьяна ответила не сразу:

– Кажется, возвращалась в Ленинград. А что ты там делал?

Он мог бы солгать и хотел солгать. Недаром задыхался от гнева, недаром чувствовал себя обманутым и преданным. Преданным ею. Той, которая так равнодушно отвергла его. Но правда была так очевидна!

– Искал тебя.

Глаза ее наполнились слезами.

– Что это было? Почему мне так холодно?

– Ничего страшного, – поспешно заверил он. – Фельдшеру пришлось разрезать твои брюки и рубашку…

Татьяна поднесла руки к распахнутому вороту рубашки. Александр отвел глаза. Ему так хорошо удавалось притворяться там, у Кировского, но сейчас, когда нашел ее живой, залитой кровью, с переломами, но живой, больше не мог делать вид, что это ничего не значит, что спасение этой девочки ничего не значит, что сама она ничего не значит.

Она поднесла пальцы к лицу и уставилась на кровь.

– Это моя?

– Не думаю.

– Тогда что со мной? Почему я не могу шевельнуться?

– Ребра сломаны.

Она застонала.

– И нога тоже.

– Спина, – прошептала она. – С моей спиной что-то не так.

– Что именно? – встревожился Александр.

– Не знаю. Горит как в огне.

– Возможно, это ребра. Я как-то сломал ребро на финском фронте, в прошлом году, и спину тоже жгло.

– Вода течет…

Бросив мокрую тряпку в ведро, Александр спросил:

– Таня, ты меня хорошо слышишь?

– Угу.

– Можешь сесть?

Татьяна попыталась сесть, но не смогла. Она подняла на него растерянные глаза, сжимая края рубашки и майки.

Сердце Александра разрывалось. Он помог ей сесть.

– Давай я раздену тебя. Все равно это больше нельзя носить: все пропиталось кровью.

Татьяна покачала головой.

– Придется, – настаивал он. – Я взгляну на твою спину и оботру тебя водой. Если не обработать рану, можно получить заражение крови. Я смою кровь с твоих волос и туго забинтую ребра и ногу. Сразу почувствуешь себя лучше.

Она вновь покачала головой.

– Не бойся, – уговаривал Александр, привлекая ее к себе, и, когда она ничего не ответила, осторожно снял с нее блузку и майку.

Маленькое измученное тельце льнуло к нему, под руками горела покрытая кровью спина. Она так нуждается в его заботе! А он так отчаянно мечтает заботиться о ней! Всегда…

– Где болит?

– Там, где ты трогаешь, – всхлипнула она. – Прямо под твоими пальцами.

Он перегнулся через ее плечо, чтобы лучше рассмотреть. Кровь в одном месте запеклась толстым слоем.

– По-моему, это просто порез. Сейчас вымою и посмотрю, но, думаю, ничего страшного.

Александр прижал ее голову к груди, коснулся губами влажных волос.

Он положил ее на белую простыню. Прикрыв ладонями крошечную грудь, она опустила ресницы.

– Таточка, мне нужно умыть тебя.

Ее глаза оставались закрытыми.

– Позволь, я сама, – выдавила она.

– Ладно, но ты даже сидеть не можешь.

– Дай мне мокрое полотенце, и я сама все сделаю, – упиралась она.

– Тата, разреши мне поухаживать за тобой. Пожалуйста. – Он перевел дыхание. – Не бойся, я никогда не причиню тебе зла.

– Знаю, – пролепетала она, не желая или не в силах поднять веки.

– Не волнуйся. Лежи, как лежишь. Я все сделаю.

Он вымыл ей волосы, руки, живот, шею как мог тщательно под мерцающим светом керосиновой лампы. Татьяна громко застонала, когда он коснулся бока, представлявшего сплошной синяк.

Орудуя тряпкой, Александр монотонно приговаривал:

– Когда-нибудь, не сейчас, но скоро, ты, если захочешь, объяснишь мне, что делала на вокзале во время бомбежки. Договорились? Подумай хорошенько, что мне сказать. Смотри, как тебе повезло. Ну-ка подними руки. Сейчас вытру тебя и перебинтую ребра. Через несколько недель они сами заживут. Будешь как новенькая.

Татьяна, по-прежнему не открывая глаз, отвернула лицо и снова закрыла руками грудь. Александр стянул с нее разрезанные брюки, оставив в одних трусиках, и вымыл ноги. Она съежилась и потеряла сознание, когда он дотронулся до места перелома. Он подождал, пока она придет в себя.

– Мне оторвало ногу? – простонала она, сквозь зубы. – У тебя нет ничего, чтобы снять боль?

– Только водка.

– Я не слишком большая любительница водки.

Когда он вытирал ей живот, Татьяна умоляюще прошептала:

– Пожалуйста… не смотри на меня. – Ее голос оборвался.

Его голос тоже дрожал.

– Все в порядке, Таточка, – уверял он и, нагнувшись, поцеловал верхушку мягкой груди, прижатой ее ладонью. – Все в порядке.

Он никак не мог оторваться от нее. Пришлось долго уговаривать себя, прежде чем выпрямиться.

– Я должен перевернуть тебя. Вымыть спину.

– Я сама перевернусь.

– Не трать силы.

Он тщательно, бережно обтер ей спину.

– Как я и говорил, ничего страшного. Много порезов стеклом. Это ребра болят.

– Что же мне надеть? – взмолилась она, уткнувшись лицом в простыню. – Это все, что у меня есть.

– Не волнуйся, завтра что-нибудь отыщем.

Он перебинтовывал ее сзади, чтобы голова не находилась всего в сантиметре от ее грудей, которые она продолжала закрывать ладонями. Ему до смерти хотелось прижаться губами к ее плечу. Но он сдержался.

Потом он уложил Татьяну поудобнее, прикрыл одеялом и крепко перебинтовал ногу, обложив предварительно палочками.

– Ну как? – улыбнулся он. – Правда ведь легче? А теперь держись.

Она едва сумела поднять руки к его шее.

Александр перенес ее на свою походную койку, и Татьяна еще несколько секунд обнимала его, прежде чем отстраниться. Он бережно укутал ее шерстяным одеялом.

– П-почему мне т-так холодно? – спросила она, стуча зубами. – Эт-то значит, что я ум-мираю?

– Нет, – заверил он, – все обойдется. Но нужно поскорее доставить тебя в город.

– Я не могу идти. Что же нам делать?

Легонько похлопав ее по ноге, он шепнул:

– Тата, главное, что мы вместе. Я обо всем позабочусь. Не волнуйся.

– Я и не волнуюсь, – едва улыбнулась Татьяна, пристально глядя на него в полумраке.

– Может, к завтрашнему дню починят дорогу. Всего три километра отсюда. Жаль, что у меня реквизировали грузовик. Но им он нужен больше. Нужно уходить на рассвете.

Он придвинулся чуть ближе:

– Где ты была до того, как решила побывать под огнем немцев?

– Рыла окопы, вдоль по берегу. Под огнем немцев. Они на другом берегу.

– Знаю. Завтра или послезавтра они переправятся на наш. Поэтому и нужно уйти засветло. Но пока не трогайся с места. – Он улыбнулся. – У меня есть примус. Сейчас наберу воды, умоюсь. И заварю тебе чай.

Он вынул из рюкзака бутылку водки и поднес к ее губам.

– Я не…

– Выпей, прошу. Ты вряд ли вынесешь боль. Водка хоть немного ее заглушит. Ты когда-нибудь что-то ломала?

– Руку, много лет назад, – пробормотала Татьяна и, передернувшись, выпила.

– Почему ты отрезала волосы? – допытывался он, поддерживая ее голову и глядя на нее сверху вниз. Какая невыносимая мука – быть так близко к ней!

– Не хотела, чтобы они мешали. Я тебе противна?

Она смотрела на него своими огромными беззащитными глазами.

– Нет, – прохрипел Александр.

Потребовалась вся его сила воли, чтобы не наклониться и не поцеловать ее. Пришлось поскорее убраться из палатки. Собраться с мыслями. Овладеть собой. Ее беспомощность и уязвимость заставили его дать волю так долго скрываемым чувствам, и теперь он оказался в их власти. Полностью. Окончательно.

Он отправился к ручью, вскипятил чай и вошел в палатку. Она полудремала-полубодрствовала. Что бы он не отдал сейчас за ампулу морфия!

– У меня есть шоколад. Хочешь кусочек?

Татьяна легла на здоровый бок и стала посасывать шоколад. Александр сидел на траве, подняв колени к подбородку.

– Хочешь отдохнуть?

Он покачал головой.

– Почему ты решилась на такое безумие, Таня?

– Хотела найти брата.

Она быстро глянула на него и отвела глаза.

– Но не лучше ли было вернуться в казармы и спросить меня?

– Я уже это сделала. Подумала, что, если бы ты знал что-нибудь, пришел бы и сказал. А ты…

– Прости, – выдохнул Александр и увидел, как круглое личико побелело. Она так пыталась быть храброй! – Таня, мне очень жаль, но Пашу послали в Новгород.

– О нет! – задохнулась Татьяна. – Пожалуйста, больше ничего не говори. Пожалуйста.

Ее трясло, и дрожь никак не унималась.

– Мне ужасно холодно, – пожаловалась она, кладя руку на его сапог. – Можешь напоить меня чаем, пока я не заснула.

Он придержал ее голову, а другой рукой поднес ко рту чашку.

– Я так устала, – пробормотала она, не сводя с него глаз. – Совсем как на Кировском.

Александр попытался отодвинуться, но она спросила:

– Куда ты идешь?

– Никуда. Просто устраиваюсь поудобнее. Переночую здесь, а завтра мы отправимся домой.

– Но ты замерзнешь. Ложись рядом.

Александр помотал головой.

– Пожалуйста, Шура, – всхлипнула она, протягивая руку. – Пожалуйста, будь со мной.

Он не смог отказать, даже если бы и хотел. Задув лампу, он сбросил сапоги и грязную окровавленную гимнастерку, поискал в ранце чистую майку и лег рядом с Таней, накрыв их обоих одним одеялом.

В палатке царил непроглядный мрак. Он лежал на спине, а она – на левом боку, на сгибе его руки. Александр слышал треск кузнечиков. Слышал ее легкое дыхание. Чувствовал ее теплое дыхание плечом и грудью. Чувствовал ее обнаженное тело под своей ладонью. Голова кружилась.

– Таня!

– Да?

Ее голос дрожал.

– Ты устала? Слишком устала, чтобы поговорить?

– Не слишком.

– Начинай сначала и не останавливайся, пока не дойдешь до станции Луга. Что с тобой приключилось?

И она рассказала все.

Он был так потрясен, что неверяще переспросил:

– Ты заползла под мертвецов, прежде чем вокзал обрушился?

– Да.

– Блестящий военный маневр, – одобрил Александр.

– Спасибо.

В тишине раздался тихий плач. Он прижал ее к себе.

– Мне в самом деле жаль твоего брата.

– Шура, – выговорила она так тихо, что ему пришлось напрячь слух, – помнишь, я рассказывала, как мы с Пашей ездили на озеро Ильмень в Новгороде?

– Помню, – кивнул он, гладя ее по голове.

– Тетя Рита, и дядя Борис, и моя двоюродная сестра Марина…

– Марина?

– Ты о чем?

– Та самая Марина, которую ты собиралась тогда навестить?

Он улыбнулся в темноте и ощутил, как она легонько толкнула его в живот.

– Да. У них дача на озере и лодка, и мы с Пашей гребли по очереди до другого берега. Я полпути, и он полпути. Однажды мы поссорились. Он не хотел уступать мне весла. Сначала спорил, потом кричал, потом так разозлился, что сказал: «На, получай весло, если хочешь!» Он швырнул в меня веслом и сбил в воду.

Татьяна вздрогнула. Александр услышал ее тихий смех.

– Я плюхнулась вниз, но сразу же выплыла, только не хотела, чтобы он понял, что со мной все в порядке, так что задержала дыхание, нырнула под лодку и услышала, как он зовет меня и все больше паникует, просто с ума сходит. Неожиданно он бросился спасать меня, но я проплыла под лодкой, забралась на борт, подняла весло и свистнула. И едва он обернулся, треснула его по голове.

Татьяна вытерла слезы ладошкой, которая только что касалась Александра.

– Ну и, конечно, он потерял сознание. Едва не пошел ко дну. Я увидела, как он опускается вниз, и сначала подумала, что он дурачится. Хотела посмотреть, насколько он сможет задержать дыхание. Я была уверена, что ему до меня далеко. Прошла секунда… еще одна… Наконец я вытащила его из воды. Сама не знаю, откуда силы взялись перевалить его через борт. Он лежал и стонал, что я ударила его слишком сильно. Мне пришлось грести до берега самой. Ну и получила я от родителей, когда те увидели шишку у него на макушке. Меня побили, поставили в угол, а он как ни в чем не бывало заявил, что вовсе не терял сознания и просто притворялся.

Она снова заплакала.

– Знаешь, я все время жду, что появится Паша и скажет, что разыгрывал меня.

– Танечка, чертовы немцы слишком сильно стукнули его веслом на этот раз, – срывающимся голосом выговорил он.

– Знаю. Мне так грустно и одиноко без него…

Она замолчала. Александр лежал, дожидаясь, пока Татьяна успокоится. Она не знает, как ему одиноко без нее.

Она вдруг приподнялась, пытаясь что-то спросить. Он погладил ее по голове, чтобы придать сил.

– Что, Тата?

– Шура, ты заснул?

– Нет.

– Я тосковала по тебе… Каждый раз, выходя из проходной, искала тебя глазами. Ничего, что я так говорю?

– А я тосковал по тебе, – признался Александр, целуя светлый пушок на ее голове. – Ничего, что ты так говоришь.

Она молчала, медленно, нежно проводя рукой по его груди. Он притянул ее ближе. Она застонала от боли. Снова. Еще раз. Проходили минуты. Минуты. Часы.

– Шура, ты спишь?

– Нет.

– Я просто хотела сказать… спасибо, милый.

Глаза Александра смотрели в темноту, словно стараясь увидеть мгновения прошлой жизни: детство, отца с матерью, Баррингтон… Но он ничего не видел. Ничего не чувствовал, кроме прикосновений Татьяны, лежавшей на его затекшей руке и ласкавшей грудь.

Ее пальцы замерли. Легли на его быстро бьющееся сердце. Губы легонько коснулись его рубашки.

Потом она заснула. А вслед за ней заснул и он.

Александр проснулся, когда небо за стенкой палатки окрасилось серо-голубым.

– Таня…

– Я проснулась, – шепнула она, не отнимая руки от его груди.

Он встал и пошел умываться к ручью. К Луге идти было опасно. Немцы стояли в семидесяти пяти метрах, на другом берегу. Пушки и танки были нацелены на советских солдат, спавших с прижатыми к шинелям винтовками. Александру повезло больше: он прижимал к себе Татьяну.

Вернувшись с водой в палатку, он усадил Татьяну, помог умыться и дал хлеба с остывшим чаем.

– Как ты себя чувствуешь? Бодра и весела? – улыбнулся он.

– Да, – пробормотала она, – пожалуй, допрыгаю на одной ножке до Ленинграда.

Судя по исказившемуся лицу, она страшно мучилась.

Александр пообещал скоро вернуться и отправился будить фельдшера: взять какую-нибудь одежду и лекарств. Лекарств не оказалось, но Марк отыскал платье одной из медсестер, погибшей несколько дней назад.

– Слушай, старшина, я прошу всего-то один паршивый кубик морфия, – произнес с досадой Александр.

– У меня его нет! – отрезал Марк. – За кражу наркотиков полагается расстрел. Даже если у нее началось бы внутреннее кровотечение, я все равно не дал бы морфия гражданскому лицу. Что вы хотите: война. А если сейчас принесут раненого офицера?

Александр не ответил.

Он вернулся к Татьяне и натянул на нее платье, стараясь не задеть ни бок, ни ногу.

– Ты очень хороший, – сказала она, положив ладонь на его щеку.

– Ты тоже, – признался он, прижимаясь щекой к ее ладони. – Очень больно? Выпей еще немного водки. Хоть немного заглуши боль.

– Ладно, – согласилась она. – Все, что скажешь.

Он позволил ей сделать несколько глотков.

– Готова в путь?

– Оставь меня. Оставь и уходи. Рано или поздно мне найдут уголок в палатке с ранеными. Люди умирают, места освобождаются.

– Думаешь, я прошел через все это, чтобы бросить тебя здесь?

Он сложил палатку, перекинул через плечо скатанные одеяло и шинель.

– Сейчас подниму тебя. Сможешь постоять на одной ноге?

– Да, – со стоном вырвалось у нее.

Стоя, она едва доходила ему до ключиц. Он изнывал от желания чмокнуть ее в макушку.

«Пожалуйста, не смотри на меня», – умолял он про себя.

Она стояла, покачиваясь, с трудом сохраняя равновесие.

– Повесь на меня свой ранец, – попросила она. – Так будет удобнее.

Он послушался.

– Таня, сейчас я присяду, а ты хватайся за мою шею и держись. Потащу тебя на спине.

– А винтовка?

– Буду держать в руках. Давай, нельзя терять ни минуты.

Он присел и, когда она уцепилась за него, медленно встал.

– Готова?

– Да, – простонала она.

– Больно?

– Не очень.

Он пронес Татьяну три километра до станции, но оказалось, что пути еще не отремонтированы.

– Что теперь? – встревоженно спросила она, когда он остановился передохнуть.

Александр спустил ее на землю и дал попить.

– Придется идти до следующей станции.

– Сколько километров?

– Шесть.

– Нет, Александр. У тебя сил не хватит.

– Разве есть другой выход? – бросил он, присаживаясь перед ней. – Идем.

Они тащились по лесной тропе, когда над верхушками деревьев пролетели самолеты. Будь Александр один, наверняка продолжал бы идти, но с Татьяной на спине… если упадет бомба, ее первую ударит осколком.

Он сошел с тропы, углубился в чащу и устроил Татьяну у поваленного дерева.

– Ложись, – велел он и сам лег рядом. – Повернись на живот и прикрой голову руками.

Она не пошевелилась.

– Не бойся, Таня.

– Как я могу бояться сейчас? – запинаясь, пробормотала она, кладя руки ему на грудь.

– Что? Хочешь, чтобы я помог? Мне следовало бы захватить твою каску.

– Александр…

– Теперь, когда настало утро, я вдруг снова превратился в Александра?

– О Шура… – тоскливо прошептала она.

И Александр не вытерпел. Наклонился и поцеловал ее. Ее губы были так же мягки, упруги и сладки, как он себе представлял. Татьяна затрепетала, но ответила на поцелуй с такой нежностью и страстью, что Александр невольно застонал. Он не грезит? Это ее руки сжимают его голову и не отпускают?

– О господи! – выдохнул он в ее полуоткрытые губы.

Свист падающих бомб отрезвил их. Верхушка стоящей рядом сосны загорелась, и горящие ветки едва не полетели на них. Он быстро повернул Татьяну на живот и прикрыл собой.

– Как ты? Не испугалась?

– Бомбы еще не самое страшное, – шепнула она в ответ.

Как только налет прекратился, Александр встал.

– Идем. Нужно успеть на поезд.

– Я тяжелая, – всхлипнула она ему в спину.

– Не тяжелее моего ранца, – отдуваясь, заверил он. – Вперед. Мы скоро будем на месте.

Иногда винтовка задевала сломанную ногу, и Александр чувствовал, как она сжимается от боли. Но она ни разу не застонала и не вскрикнула, только в какой-то момент прислонилась головой к его спине. Хоть бы все обошлось!

Он пронес Татьяну шесть километров под черным дымным небом среди тлеющих деревьев до следующей станции. Хотя самолеты улетели, даже сюда доносилась артиллерийская канонада.

Добравшись до места, Александр положил девушку на землю и сам рухнул рядом. Она придвинулась к нему:

– Устал?

Он кивнул.

Они ждали. На станции было полно народа: женщины с детьми, престарелыми родителями и вещами. Мрачные, угрюмые и неразговорчивые. Александр вынул последний кусок хлеба и разделил с Татьяной.

– Нет, ешь сам, – отказалась она. – Тебе нужнее.

– Ты что-нибудь ела вчера? Ну конечно нет!

– Сырую картошку, чернику в лесу и шоколад, который ты мне дал.

Она положила голову ему на руку и закрыла глаза. Александр обнял ее за плечи.

– Все будет хорошо, – сказал он, целуя ее в лоб. – Вот увидишь. Подожди немного, и я отвезу тебя в больницу.

Как ни удивительно, но поезд пришел. В таких вагонах раньше перевозили скот, поэтому сесть было негде.

– Хочешь, подождем, может, придет пригородный поезд?

– Нет, – едва ворочая языком, ответила она. – Мне что-то нехорошо. Нужно как можно скорее добраться до Ленинграда. Пойдем. Я буду стоять на одной ноге.

Александр поднял ее на платформу и внес в вагон, до отказа заполненный людьми. Они оказались у открытой двери, так что могли рассматривать проносившиеся мимо сельские пейзажи. Несколько часов они стояли, прижатые друг к другу. Татьяна опиралась на него, прижимаясь головой к его груди, а Александр держал ее обеими руками, боясь сжимать слишком сильно. В какой-то момент он почувствовал, как она медленно сползает вниз.

– Нет, не смей, держись, – велел он, поднимая ее.

И она держалась.

Двери вагона оставались открытыми на случай, если кто-то захочет спрыгнуть. Поезд тащился мимо полей и грязных дорог, забитых крестьянами, тащившими за собой скот, и беженцами, толкавшими тележки со всем своим имуществом. Мотоциклы и автомобили пытались пробиться сквозь людские толпы. Выли сирены «скорых». Александр увидел, как помрачнело лицо девушки.

– О чем ты думаешь, Таточка?

– Почему эти идиоты тащат на себе остатки прежней жизни? Если бы я уходила, ничего не взяла бы с собой. Кроме себя.

– Неужели у тебя совсем нет вещей?

– Есть, но я ничего бы не взяла.

– Даже моего «Медного всадника»? Хотя бы это ты должна захватить.

Она попыталась растянуть губы в улыбке.

– Разве что это. Но либо я убегаю, чтобы спастись, либо нагружаюсь ненужным хламом, который только задерживает меня, и подвергаюсь смертельной опасности. Не думаешь, что мы должны спросить себя, какова наша цель? Мы покидаем свой дом? Начинаем новую жизнь? Или собираемся продолжать старую где-то в другом месте?

– Хорошие вопросы.

– Да.

Она задумчиво уставилась в пространство. Александр потерся щекой о ее короткие волосы. У него из прежней жизни осталась только одна вещь. Америка же словно не существовала… разве что в его памяти.

– И все же я хотела бы найти брата, – прошептала она.

– Знаю, – горячо подхватил Александр, – я тоже хотел бы найти его ради тебя.

Татьяна тяжело вздохнула, но ничего не ответила.

К вечеру поезд прибыл в Ленинград. Они тихо сидели на скамье, выходившей на Обводный канал, и ждали трамвая, который должен был отвезти Татьяну в госпиталь на Греческой, рядом с ее домом. Трамвай пришел.

– Хочешь ехать? – спросил Александр.

– Нет.

Они продолжали сидеть. Пришел второй трамвай.

– На этом?

– Нет.

Пришел третий.

– Нет, – покачала головой Татьяна еще до того, как он успел спросить, и прислонилась к его плечу.

Прошли еще четыре трамвая, и они все сидели, не разговаривая, глядя на канал.

– Через мгновение, – вдруг выпалила Татьяна, – на следующем трамвае, ты собираешься вернуть меня в старую жизнь.

Александр не ответил. Татьяна тихо вскрикнула:

– Что нам делать?

Александр молчал.

– В тот день, у Кировского, когда мы поссорились… у тебя был план?

Он хотел вывезти ее из Ленинграда. Здесь небезопасно.

– В общем, нет.

– А я в этом сомневаюсь.

Прошел очередной трамвай.

– Шура, что я скажу родным о Паше?

Стиснув зубы, он коснулся ее лица:

– Скажи, что тебе его жаль. Скажи, что сделала все возможное.

– А что, если он жив и сейчас, как и я, находится где-то там?

– Ты не где-то. Ты со мной.

Татьяна сглотнула слезы.

– Да, но до вчерашнего дня я тоже была где-то. – Она с надеждой уставилась на него. – Может такое быть?

– Ах, Таня, – покачал головой Александр.

Она отвела глаза.

– Ты долго искал меня?

– Не очень.

Он не хотел признаваться, что обшарил всю округу.

– Но откуда ты знал, что я могу оказаться в Луге?

– Я был и в Толмачеве.

– Но как ты догадался, где я вообще могу находиться? – допытывалась Татьяна.

Неужели она не понимает, как мучит его?

– Послушай… это Даша попросила меня найти тебя.

– Вот как? – Лицо Татьяны сразу погасло. – Вот как?

Она поспешно отодвинулась.

– Тата…

– Смотри. Наш трамвай, – перебила она, пытаясь подняться. – Поедем.

Александр взял ее за руку:

– Давай помогу.

– Не нужно, – отказалась она, но все же оперлась на него и попрыгала на одной ножке к трамваю, покряхтывая от боли.

Двери открылись.

– Погоди. Я помогу.

– Я же сказала, все хорошо.

– Стой, – уже тверже велел он. – Иначе я тебя отпущу.

– Отпускай.

Александр раздраженно вздохнул и загородил ей дорогу.

– Перестань прыгать! Помни о своих ребрах! Держись за меня, и я внесу тебя внутрь.

Когда они уже сидели в трамвае, Александр спросил:

– Почему ты расстроилась?

– Вовсе нет.

Он обнял ее, но Татьяна стоически отвернулась к окну.

Через пятнадцать минут полного молчания они оказались в госпитале на Греческой. Александр внес ее внутрь, где медсестры немедленно нашли свободную койку, переодели в чистую рубашку, сделали укол болеутоляющего.

– Ну как, с морфием получше? – улыбнулся Александр. – Через минуту придет доктор. Он совместит осколки, наложит гипс, и ты поспишь. А мне пора. Я сообщу твоим, где тебя искать, а потом отправлюсь за своими людьми. Они, конечно, застряли в Луге.

– Спасибо за то, что помог, – холодно откликнулась Татьяна, откинувшись на подушку.

Александр сел на край койки. Татьяна отвернулась, но он силой повернул ее лицо к себе. В зеленых глазах стояли слезы.

– Тата! Ну зачем ты так? Если бы Даша не пришла ко мне, я никогда бы не подумал тебя искать. Не знаю почему, но так должно было случиться. Зато ты дома и скоро выздоровеешь. – Он погладил ее по щеке. – Понимаю, тебе много пришлось выстрадать, ты больна…

Она шмыгнула носом, пытаясь снова отвернуться, но он не позволил. Всепоглощающая нежность захлестнула его как девятый вал.

– Ш-ш-ш… иди ко мне, – шепнул он, обнимая ее. – Таня, какие бы вопросы ты ни хотела задать, ответ будет «да». На все сразу.

Он поцеловал ее волосы, но она попыталась вырваться.

– У меня нет вопросов, – бесстрастно ответила она. – На все получены ответы. Ты сделал это для Даши. Она будет крайне тебе благодарна.

Александр, покачивая головой, недоверчиво рассмеялся и отпустил Татьяну.

– Я и целовал тебя ради Даши?

Татьяна побагровела.

– Таня, – спокойно заметил он, – этот разговор не должен был состояться. Особенно после того, через что мы прошли вместе.

– Ты прав. Нам вообще не о чем разговаривать, – бросила она, отказываясь взглянуть на него.

– Почему же, есть. Только не об этом.

– Уходи, Александр. Уходи и расскажи сестре, как ты спас меня ради нее.

– Не ради нее, – возразил он. – Ради себя. И ты несправедлива, Таня.

– Знаю, – печально кивнула она, глядя на одеяло.

Александр взял руку Татьяны, борясь с собой, чтобы снова не поцеловать ее, не причинить новой боли ей и себе. Сердце болело так, что говорить не было сил. Он прижался губами к ее дрожащей ладони и ушел.

Распятые в пространстве

1

После ухода Александра Татьяна едва не заплакала, да и бок ужасно ныл. Она закрыла руками лицо и застыла. Вошедшая медсестра Вера принялась ее утешать:

– Ну-ну, все прекрасно. Скоро придут родители. Не плачь, только хуже будет. Лучше поспала бы. Я дам тебе снотворного.

– Не могли бы вы сделать мне укол морфия?

– Уже. Сколько тебе еще надо? – хмыкнула Вера.

– Кило, а лучше, два.

Но ей все же удалось заснуть. Когда она открыла глаза, вокруг сидела вся семья, с растерянно-счастливыми лицами. Даша держала ее за руку. Мама вытирала лицо. Бабушка взволнованно дергала деда за руку. Папа укоризненно взирал на обретенную дочь.

– Тата, ты была без сознания два дня, – сообщила Даша, целуя ее.

Мама погладила ее пальцы.

– О чем ты только думала? – ноющим голосом повторяла она.

– Хотела найти Пашу, – призналась девушка, стискивая руку матери. – Простите, что не смогла.

– Таня, что за вздор ты несешь? – воскликнул папа, подходя к окну. – Чему тебя учили в школе? Ни грамма здравого смысла!

– Танечка, милая наша девочка, ангел наш, – вмешалась мама, – что бы мы делали, если бы потеряли и тебя?! Как после этого жить?

Она всхлипнула. Отец велел ей прекратить глупости.

– Мы не потеряли Пашу! В город постоянно возвращаются добровольцы. Надежда еще есть.

– Скажи это Нине Игленко, – огрызнулась Даша. – Воет по своему Володе на всю квартиру. В коридор выйти невозможно!

– У Нины четверо сыновей, – угрюмо бросил отец, – которые уйдут на фронт, если война продлится несколько лет. Ей следует привыкать терять детей. – Он опустил голову. – Но у нас был единственный сын, и я должен надеяться.

Будь у Татьяны силы, она отвернулась бы от всех. Как можно поведать им правду о том, чему она стала свидетелем на реке Луга? Если она расскажет, как ловила последние вздохи умирающих, как видела горящих заживо людей, изуродованных детей, горы трупов и развалины, ей никто не поверит. Да она сама с трудом себе верила.

– Ты и в самом деле полностью рехнулась, Таня, – заметила Даша. – Провести нас всех через ад и рискнуть жизнью моего бедного Саши! Это я умоляла его отправиться на поиски. Он не хотел. Ему пришлось действовать через голову своего непосредственного начальника.

– Татьяна, – вставил дед, – он спас тебе жизнь.

– Правда? – пролепетала она.

– Ах несчастная, – вздохнула мама, растирая Танины руки, – ты ничего не помнишь. Гоша, она ничего не помнит. Что же тебе пришлось вынести!

– Мама, ты не слышала? Разбомбили здание вокзала, где она скрывалась. Александр вытащил ее из-под развалин.

– Этот человек, Дашенька, он чистое золото! – воскликнул отец. – Где ты его нашла? Держись за него.

– Обеими руками, папа.

В этот момент появилось «чистое золото» в компании Дмитрия. Все семейство бросилось к нему. Отец и дед энергично трясли его руки, мама и бабушка обнимали. Даша притянула к себе его голову и поцеловала в губы. Раз. Другой. Третий. Последний поцелуй длился бесконечно.

– Довольно, Дарья, – строго велел папа. – Дай ему отдышаться.

Дмитрий подошел к Татьяне и обнял за плечи. Глаза светились сочувствием и весельем.

– Ну, Танечка, – шепнул он, целуя ее в лоб, – похоже, тебе очень повезло.

– Татьяна, думаю, ты должна кое-что сказать Александру, – торжественно объявил отец.

– Его собираются наградить еще одной медалью за доблесть, – фыркнул Дмитрий. – Устроив Татьяну, он вернулся за своими людьми, привез одиннадцать человек из двадцати обратно, притом большинство из них были штатскими, необученными и неопытными новичками. Результат даже лучше, чем в Финляндии, правда, Саша?

– Как ты себя чувствуешь, Таня? – не отвечая, спросил Александр и подошел ближе.

– Погодите, что случилось в Финляндии? – перебила Даша, прилипшая к руке Александра.

– Как ты себя чувствуешь? – повторил тот.

– Лучше не бывает, – буркнула Татьяна, не в силах поднять на него глаз, и улыбнулась матери. – Со мной все хорошо, мама. Я скоро буду дома.

– Что случилось в Финляндии? – повторила Даша, все еще не отходя от Александра.

– Я не желаю об этом говорить, – отрезал он.

– Тогда я сам расскажу, – жизнерадостно пообещал Дмитрий. – Он привел назад только четверых из тридцати своих людей, однако каким-то образом ухитрился даже поражение превратить в победу. Медаль и повышение в чине. Разве не так, Саша?

– Как твоя нога? – допытывался Александр, по-прежнему не обращая внимания на приятеля.

– Прекрасно. Скоро буду как новенькая.

– Не скоро! – воскликнула мать. – В сентябре. Гипс снимут только в сентябре! Что ты будешь делать?

– Вероятно, – пожала плечами Татьяна, – пробуду в гипсе до сентября.

Мама, покачивая головой и шмыгая носом, трагически воскликнула:

– Подумать только, что Александр нес ее на спине, Гоша, на спине! – Она схватила Александра за руку и принялась трясти. – Чем мы можем отблагодарить вас?

– Какие там благодарности! – отмахнулся Александр, улыбаясь расстроенной женщине. – Позаботьтесь лучше о Тане.

– Хорошо еще, что наша Таня больше трех кило не весит, – хихикнула Даша.

– Поблагодари его, Таня, – настаивал папа, изнемогая от волнения и признательности. – Ведь он спас тебе жизнь!

Растянув губы в фальшивой улыбке, она каким-то образом умудрилась взглянуть в глаза Александру:

– Спасибо, старший лейтенант.

Дмитрий так сильно сжал ее пальцы, что она поморщилась. Прежде чем Александр успел ответить, Даша снова повисла у него на шее.

– Видишь, что ты сделал для нашей семьи? Не могу выразить, как мы тебе благодарны.

Она едва не терлась об него всем телом. Татьяне стало плохо. Но своевременное появление медсестры спасло ее от обморока. Та велела всем покинуть палату.

Дмитрий наклонился и приник резиновыми губами к губам Татьяны.

– Доброй ночи, дорогая. Я приду завтра.

Ей хотелось кричать.

Перед уходом Даша поправила одеяло Татьяны и подложила подушку под ее ногу. Татьяна давно не видела ее такой возбужденной.

– Таня, если Бог есть, слава ему за тебя. После того как Саша принес тебя, мы долго говорили. Мне удалось убедить его вернуться. Я сказала: «Что нам терять, ведь война так близко. Посмотри, что ты сделал ради меня, вряд ли ты пошел бы на такое, если бы не питал ко мне никаких чувств». А он ответил: «Даша, я никогда не говорил, что не питаю к тебе никаких чувств».

Даша поцеловала сестру в лоб:

– Спасибо, милая детка, спасибо за то, что оставалась живой, пока он не нашел тебя.

– Рада за тебя, – глухо пробормотала Татьяна. Если он снова вошел в Дашину жизнь, значит, сама она хоть изредка будет его видеть.

Почему же на душе так пусто?

– Таня… как ты думаешь… Паша жив… и где-то скрывается?

Перед глазами Татьяны поплыли листовки, падающие с неба, как конфетти, снаряды, осыпающие землю дождем осколков, неумолимые дула пушек и тупые рыла танков, нацеленные на нее и Александра. И на Пашу.

– Вряд ли, – выдохнула она, закрывая глаза.

Что бы там ни было, она ощущала, что безвозвратно потеряла брата. Она лежала, зажмурившись, сама не зная сколько времени, пока не услышала скрип двери.

Татьяна встрепенулась. На кровати сидел Александр. Каким образом ему удалось так бесшумно пройти по палате?

– Что ты здесь делаешь?

– Пришел посмотреть, как ты тут.

– Только что расстался с Дашей?

Он кивнул.

– Иду в Исаакиевский собор. Дежурю на куполе, на случай воздушных налетов. До часу. Должен сменить Петренко. Он хороший друг и прикроет меня, если немного опоздаю.

– Что ты здесь делаешь? – повторила Татьяна.

– Хотел убедиться, что у тебя все хорошо. И еще хотел поговорить насчет Даши…

– У меня все хорошо. Честно. И тебе не стоило этого делать. Я имею в виду являться сюда. Даша права: я и без того наделала дел. Опоздаешь на пост, и на тебя наложат взыскание.

– Обо мне не волнуйся. Главное – как ты себя чувствуешь?

– Я уже сказала: прекрасно, – прошипела она, сверкая глазами. – А ты настоящий герой! Моя семья думает, что Даше крупно повезло.

– Тата…

– Она сказала, что вы снова решили быть вместе, – с вымученной веселостью пробормотала Татьяна. – Почему бы и нет? Когда война так близко, что вам терять, так ведь? Весь этот лужский кошмар, как выяснилось, имеет оборотную сторону.

– Тата…

– Я тебе не Тата! – отрезала она.

Александр вздохнул:

– Ну что ты прикажешь мне делать?

– Оставь меня в покое, Александр.

– Разве я могу…

– Не знаю. Советую найти способ. И видишь, как разволновался Дмитрий? Все его лучшие качества проявились в трудную минуту. Никогда не думала, что он может быть таким добрым.

– Ну да. До такой степени, что смеет целовать тебя, – закончил, потемнев от злости, Александр.

– Но он действительно очень добр.

– А ты ему позволяешь.

– По крайней мере я не вешаюсь ему на шею, как некоторые.

Александр с шумом втянул в себя воздух. Татьяна сжалась. Она не могла поверить, что способна на такое.

– Что? – уничтожающе бросил он. – Значит, вот как обстоят дела?

Вошедшая медсестра приоткрыла дверь, чтобы впустить немного свежего воздуха.

Когда они снова остались одни, Александр в отчаянии воскликнул:

– Чего ты хочешь от меня? Я с самого начала говорил: лучше в эту игру не играть. Но сейчас слишком поздно. Сейчас Дмитрий… – Он осекся и покачал головой. – Теперь все окончательно запуталось.

У нее в голове вертелась одна мысль: хоть бы он еще раз прижался губами к ее губам!

– И поэтому я в третий раз тебя спрашиваю, – рассерженно фыркнула она, – что ты здесь делаешь?

– Не расстраивайся.

– Я не расстраиваюсь.

Александр протянул руку. Она отвернулась.

– Вот как! – запальчиво воскликнул он, вставая. – От меня ты отворачиваешься.

Он ринулся к двери, но у самого порога остановился:

– К твоему сведению, ты вряд ли сможешь повиснуть у него на шее. Он не выдержит веса.

Энергичная Вера сообщила Татьяне, что той придется остаться в больнице до середины августа, пока ребра не заживут настолько, чтобы можно было встать на костыли. Большая берцовая кость была сломана в трех местах, так что гипс наложили от колена до пальцев ног. Родные приносили ей поесть, а отсутствием аппетита девушка никогда не страдала. Бабушка пекла пирожки с капустой, жарила куриные и говяжьи котлетки, пекла пироги с черникой, которые Татьяна ела не очень охотно: слишком живы были в памяти те дни, когда она сидела на одной чернике.

Сначала отец с матерью приходили каждый день. Потом через день. Иногда врывалась Даша, веселая, здоровая, счастливая, под руку со старшим лейтенантом Беловым. Время от времени являлся Дмитрий, обнимал Татьяну за плечи, о чем-то говорил и вскоре удалялся вместе с парочкой.

Как-то вечером, когда все четверо играли в карты, чтобы убить время, Даша сообщила, что дантист эвакуировался в Свердловск и просил ее поехать с ним, но она отказалась и нашла работу на той же фабрике по пошиву обмундирования, где трудилась мать.

– Теперь никто меня не эвакуирует. Я тоже тружусь на благо фронта! – гордо заявила она, улыбаясь Александру и показывая сестре пригоршню золотых зубов.

– Где ты это взяла? – удивилась Татьяна.

Даша объяснила, что получила их в качестве платы от пациентов, которые весь последний месяц шли к доктору, требуя снять золотые коронки.

– Ты брала у них зубы? – поразилась Татьяна.

– Говорю же, это плата за труд, – как ни в чем не бывало пояснила Даша. – Не все же такие святые, как ты!

Татьяна ничего не ответила. Кто она такая, чтобы читать сестре проповеди? Поэтому она перевела разговор на войну. Война – что-то вроде погоды: всегда найдется, о чем поговорить. Александр сказал, что Лужская линия обороны падет со дня на день, и она снова ощутила горечь поражения. Такой адский труд тысяч людей пропадет даром, не пройдет и недели.

Она перестала спрашивать. Затянувшееся пребывание в больнице отгораживало ее от реального мира. Куда больше, чем то время в заброшенной деревне Доготино. Здесь она заперта в четырех серых стенах и никого не видит, кроме людей, которые время от времени ее навещают. И если не спросит о чем-то, никто ничего ей не расскажет. Может, если не интересоваться войной, ко дню ее выписки все словно по волшебству закончится?

И что потом?

Да ничего. Ничего, кроме той жизни, которая была до всего этого кошмара. Тогда в следующем году она, как и собиралась, поступит в университет. Да, именно в университет. Будет изучать английский, встретит кого-нибудь… студента-отличника, который мечтает стать инженером. Они поженятся и поселятся в коммуналке вместе с его бабушкой и матерью. У них родится ребенок.

Татьяна не могла представить такое существование. И вообще не могла ничего представить, кроме больничной койки, больничного окна, выходящего на Греческую улицу, пшенки на завтрак, супа на обед и вареной курицы на ужин. Неужели Александр не догадается прийти один? Без Даши и Дмитрия? Она хотела сказать, как была не права. Сказать, что не должна была так с ним обращаться. Хотела, чтобы он обнял ее.

Все померкло. Все стало ненужным. Даже смешные рассказы Зощенко об иронических реалиях советской жизни больше не казались забавными.

Целыми днями Татьяна лежала в палате, а по ночам не могла спать. Слезы в глазах матери разрывали ей сердце, а молчание отца терзало хуже всякой пытки. Угнетало сознание собственной неудачи, может, все-таки нужно было более рьяно искать Павла?

Но больше всего ее изводило отсутствие Александра.

Сначала она каялась, потом рассердилась, теперь злилась на себя за то, что сердится. Потом оскорбилась. И в конце концов смирилась.

И когда она уже решила, что все пропало, пришел Александр, в тот момент, когда она меньше всего его ждала: сразу после обеда. И принес ей мороженое.

– Спасибо, – едва слышно выдавила она.

– Пожалуйста, – так же тихо ответил он и сел на постель. – Я патрулирую город. Хожу по улицам, смотрю, чтобы все окна были заклеены, а на улицах не происходило беспорядков.

– Один?

– Нет, – вздохнул он, закатывая глаза. – Во главе отряда из семи пожилых мужчин, в жизни не державших в руках винтовки.

– Тогда научи их. Ты, должно быть, хороший учитель.

– Мы только что целое утро строили противотанковые заграждения на южном конце Московского проспекта. Теперь трамваи там не ходят. Зато Кировский до сих пор работает и выпускает танки. Решается вопрос об эвакуации заводов. Мало-помалу все уезжают на грузовиках и последних поездах… Таня! Ты меня слушаешь?

– Что?

Она наконец освободилась от оглушительного шума в ушах.

– Как мороженое?

– Очень вкусно. Неожиданный сюрприз.

– Очень рад. Но мне пора.

Он встал.

– Нет! – крикнула Татьяна и уже спокойнее попросила: – Подожди.

Александр снова сел.

Татьяна не могла придумать, что сказать ему, кроме ни к чему не обязывающих слов.

– Почему ты так долго не приходил?

– О чем ты? Я бываю здесь почти каждый день.

Они помолчали, глядя друг на друга.

– Я бы пришел один, – признался он, – но думаю, в этом мало смысла. Ни тебе, ни мне от этого лучше не станет.

Перед глазами Татьяны все поплыло. Вот он наклоняется над ней, смывая кровь с ее обнаженного тела.

Она едва не теряла сознания. Еще одна картина: она спит рядом с ним, в его объятиях, ее губы прижаты к его груди, руки касаются его. И она чувствует себя ближе к нему, чем к кому бы то ни было на земле. Она стоит в поезде на одной ноге, обняв его за шею. Его язык раздвигает ее губы… и вспоминать это больнее всего.

– Ты прав, я знаю, – прошептала она.

Александр снова встал, и на этот раз Татьяна его не остановила.

– До встречи, – сказал он, наклоняясь и целуя ее в лоб.

Что ж, хотя бы это, пусть утешение довольно слабое.

– Ты еще придешь? Если сможешь, конечно. Хотя бы на несколько минут.

– Таня… – начал он, вертя фуражку в руке.

– Да-да, – перебила она, – ты прав. Не приходи.

– Таня… кто-нибудь из сестер может проговориться твоим родным о том, что я здесь был. Разразится скандал. Это может плохо кончиться.

Но все же кончится!

– Ты прав, – повторила она.

После его ухода Татьяна снова стала терзаться угрызениями совести. Она плохая сестра, и это выяснилось при первом же испытании. Предать Дашу – что может быть хуже?!

2

Как-то ночью неделю спустя Татьяна проснулась с таким ощущением, словно кто-то погладил ее по лицу. Она хотела открыть глаза, но боялась прервать чудесный сон. Какой-то мужчина с большими руками, пахнущий водкой, гладит ее лицо. Татьяна знала только одного мужчину с большими руками, и хотя она не открыла глаз, но дышала так прерывисто, что он отстранился.

– Тата?

Господи, только бы сон длился и длился! Только бы Александр по-прежнему ее касался!

Она открыла глаза.

Это в самом деле оказался Александр. Фуражки на нем не было. А в карамельных глазах опять то же выражение: даже в темноте она могла его различить.

– Я тебя разбудил? – улыбнулся он.

Татьяна села.

– Кажется, да. Что ни говори, а уже середина ночи.

– Именно, – подтвердил он. – Около трех.

Он рассматривал ее одеяло, а она – его темную макушку.

– Что случилось? Ты здоров?

– Да. Просто вдруг захотелось увидеть тебя. Все время думаю, как ты тут одна. Тебе тоскливо? Скучно?

– Еще бы. А ты пил?

– Угу.

Он никак не мог собрать глаза в одну точку.

– Впервые за последнее время. Сегодня у меня нет дежурства. Мы с Маразовым немного выпили. Тата…

Сердце Татьяны заколотилось. Его руки лежали на одеяле. Ее ноги были под одеялом.

– Шура, – сказала она и на минуту ощутила прилив счастья. Точно так же, как теми вечерами, когда, выходя с завода, видела его на остановке.

– Не могу найти нужных слов, – пожаловался Александр. – Думал, что если напьюсь…

– Любое твое слово кажется самым важным и нужным для меня, – заверила Татьяна.

Александр прижал ее руки к своей груди, но продолжал молчать.

Что ей делать? Она еще ребенок. Любая другая девушка на ее месте знала бы, как поступить. А она… она лежит на больничной койке с забинтованными ребрами и загипсованной ногой, в полной растерянности…

Зато наедине с ним.

Между ними на миг появилось лицо Даши, словно совесть Татьяны не позволяла сердцу насладиться хотя бы мгновением краденой радости. Но так и должно быть, твердила она себе, отчаянно борясь с желанием поднять голову и поцеловать его. И Дашино лицо неожиданно растворилось в темноте. Татьяна подалась к Александру и поцеловала его волосы, пахнувшие дымом и мылом. Александр поднял голову. Их лица были в каком-то сантиметре друг от друга, и она ощущала его восхитительное, пропитанное водкой, пропитанное Александром дыхание.

– Я так счастлива, что ты пришел, Шура, – прошептала она, борясь с болезненно-приятными ощущениями внизу живота.

Вместо ответа Александр впился в ее губы. Она судорожным жестом обвила его шею, прижавшись к мускулистой груди. Они целовались так, будто вот-вот настанет их последняя минута, так, будто их разлучают навсегда.

Боль внизу живота становилась невыносимой. Татьяна откинула голову и застонала. Александр сжал ладонями ее лицо.

– Милая, – пробормотал он, – милая, я не знаю, что делать, что делать, Тата.

Он стал осыпать поцелуями ее щеки, лоб, шею. Татьяна снова застонала, все еще цепляясь за него. Огненные языки пожирали ее изнутри. Его губы были такими жадными и настойчивыми, что Татьяна неожиданно для себя стала медленно опускаться на постель.

Александр приподнял ее, погладил спину, прикрытую сорочкой, и медленно развязал тесемки. Продолжая целовать ее, он стянул сорочку с плеч. Татьяна шумно выдохнула и вздрогнула.

Он выпрямился, все еще держа ее и что-то шепча. Глаза его горели. Наконец она смогла разобрать слова.

– Татьяна, это уж слишком. Я не могу принимать тебя ни в малых, ни в больших дозах, ни здесь, ни на улице, нигде… – бормотал он как в бреду.

– Шура, – прошептала она растерянно, – что происходит со мной? Что это?

Александр стал ласкать ее грудь, потирая ладонями набухающие соски. Татьяна охнула. Он нажал чуть сильнее.

– О боже… только взгляни…

Татьяна зачарованно наблюдала, как он наклоняет голову, прижимается губами к соску и начинает сосать, одновременно теребя другой сосок. Комната закружилась перед глазами Татьяны. Стиснув его голову, она застонала так громко, что он отстранился и легонько зажал ей рот рукой.

– Ш-ш-ш, – прошептал он. – Услышат.

Его пальцы продолжали перекатывать ее соски. Татьяна почти кричала. Его левая ладонь сильнее прижалась к ее губам.

– Да тише же, – пробормотал он, улыбаясь.

– Шура, я умираю.

– Нет, Тата.

– Дохни на меня.

Он дохнул на нее. Она жарко поцеловала его, зарываясь пальцами в его волосы, тая под его ласками, мечась, словно в горячке. Когда Александр отодвинулся, она села, освещенная голубым лунным светом: голая до пояса, с разметавшимися светлыми прядями и сверкающими зелеными глазами. Руки вцепились в больничную простыню.

– Таня, – выдохнул Александр, во взгляде которого благоговение мешалось с вожделением, – как ты можешь быть такой невинной? Такой чистой?

– Прости. Жаль, что я не знаю и не умею больше.

Он почти грубо схватил ее в объятия.

– Больше?

– Что я так неопытна. Я всего лишь…

– Да ты шутишь? – свирепо прошептал Александр. – Неужели настолько не понимаешь меня? Именно твоя невинность сводит меня с ума! Разве не видишь?

Он снова стал ласкать ее.

– Только не стони. Иначе меня арестуют.

Татьяна хотела, чтобы он… но у нее не хватало храбрости сказать это вслух. Она только смогла умоляюще выдавить:

– Пожалуйста…

Он поднялся, чтобы запереть дверь, но, не найдя засова, сунул в ручку стул и снова вернулся. Уложил Татьяну на подушки, нагнулся и стал сосать грудь, пока она едва не лишилась сознания, дрожа и издавая нечленораздельные звуки в его ладонь.

– Боже, неужели есть что-то большее? – прошептала она задыхаясь.

– А ты когда-нибудь испытывала большее? – допрашивал Александр.

Татьяна смотрела на него. Сказать правду? Он мужчина. Как она может спокойно открыться ему? Но и лгать не хочется.

Поэтому она молчала.

Он сел и поднял ее.

– Испытывала? Скажи! Пожалуйста! Я должен знать. У тебя что-то с кем-то было?

Нет, она будет честной до конца!

– Нет. Никогда.

Его глаза затуманились изумлением, сердечной болью и желанием.

– О Таня, что нам теперь делать? – вырвалось у него.

– Шура… – прошептала Татьяна, забыв обо всем на свете. Она взяла его руки и положила себе на грудь. – Пожалуйста, Шура, пожалуйста!

Александр покачал головой:

– Здесь нельзя.

– Тогда где?

Он даже не смотрел на нее!

И Татьяна поняла, что ответа у него нет.

– Как насчет тебя? – спросила она, едва не плача. – Тебе ничего больше не нужно? Даже моих…

Она не договорила.

– Как ты можешь? Да я только об этом и мечтаю, – хрипло признался он.

– Но о чем именно? Что я могу сделать?

– А что ты предлагаешь? – слегка улыбнувшись, прошептал он.

– Понятия не имею.

Она застенчиво коснулась его бедра, поцеловала в шею.

– Но я сделаю все. Все. Только научи меня.

Она передвинула руку чуть выше. Пальцы ее дрожали.

Теперь настала его очередь застонать.

– Тата, подожди, – уговаривал он, хватая ее за руку, – подумай, ты сама хочешь этого?

– Не знаю, – едва не заплакала она, обводя языком его губы. – Хочу, но не понимаю…

Неожиданно кто-то дернул дверную ручку. В образовавшуюся щель проник свет.

– Татьяна? Что у тебя происходит? – раздался голос сестры. – И почему дверь не открывается?

Татьяна поспешно натянула сорочку. Александр вытащил стул, зажег свет и открыл дверь.

– Все в порядке, – повелительно сообщил он. – Просто решил пожелать Татьяне спокойной ночи.

– Спокойной ночи?! – взвизгнула сестра. – Вы что, спятили? В четыре часа утра? Посетители в такое время не допускаются!

– Сестра, вы забываетесь! – повысил голос Александр. – Я офицер Красной армии!

– Я услышала крики, – уже спокойнее объяснила сестра, – и подумала, что кому-то плохо.

– Все в порядке, – пробормотала Татьяна, – мы просто смеялись.

– И я уже ухожу, – добавил Александр.

– Тише, не то разбудите других пациентов, – предупредила сестра.

– Спокойной ночи, Татьяна. Надеюсь, тебе уже лучше, – бросил Александр, впиваясь в нее взглядом.

– Спасибо, старший лейтенант. Приходите еще.

– Только не в четыре утра, – неуступчиво заметила сестра, подходя к кровати. Александр за ее спиной послал Татьяне воздушный поцелуй и исчез.

Этой ночью она больше не заснула. Умолила Веру дважды умыть ее и весь день чистила зубы, чтобы дыхание было свежим. Ничего не ела, пила одну воду да пожевала оставшийся от обеда хлеб.

Она думала, что совесть не даст ей покоя, будет преследовать каждую минуту, но вспоминала только руки Александра на своей груди и бедрах.

Ничто в прежней жизни не подготовило ее к этой встрече. Да и какая это жизнь? Так, существование. Школа, Пятая Советская, Луга, где у нее было много друзей, где она проводила бесконечные месяцы в бездумных детских проделках. И рядом всегда был Паша. Они все делали вместе. Играли, гуляли, дрались…

Нет, иногда она замечала, что кое-кто из Пашиных приятелей норовит встать слишком близко или смотрит на нее чересчур долго. Но главное, что сама она никогда ни на кого не смотрела дольше обычного.

Пока не появился Александр.

Он был новым. Необыкновенно новым. Вечно новым. Она все время считала, что их мгновенное чувство основано на сочувствии, симпатии, дружбе, сходстве взглядов. Встретились две родственные души, которым просто необходимо сидеть рядом в трамвае, видеться, смешить друг друга. Необходимо взаимное счастье. Беспечная юность.

Но теперь Татьяна поверить не могла своему поистине дикарскому желанию. Первобытному. Примитивному. Неистовой потребности в нем. Невероятно! Настойчивая пульсация внизу живота продолжалась весь день, пока она умывалась, чистила зубы и причесывалась.

Вечером, перед уходом Веры, Татьяна попросила губную помаду.

Когда пришли Даша и Александр с Дмитрием, она была во всеоружии. Взглянув на сестру, Даша ахнула:

– Никогда не видела, чтобы ты мазалась губной помадой! Взгляни на свои губы!

Она произнесла это так, как будто впервые заметила, что у Татьяны есть губы.

– Да, – подхватил Дмитрий, садясь на кровать, – только взгляните!

Один Александр молчал. Татьяна не понимала, нравится ли ему, потому что не смела поднять глаз. Теперь, после прошлой ночи, она вообще не сможет смотреть на него при людях!

Они оставались недолго. Александр сказал, что ему нужно на службу.

Татьяна застыла, словно оледенев, и не двигалась, пока не услышала стук. Вошел Александр и закрыл за собой дверь. Только тогда Татьяна села. Он в два прыжка оказался рядом, опустился на край кровати и нежным властным жестом стер помаду.

– Это еще зачем?

– Все девушки красят губы, – пояснила она, чуть задыхаясь. – Включая Дашу.

– Я не хочу, чтобы ты портила краской свое прелестное личико, – велел он, гладя ее щеки. – Видит Бог, тебе это ни к чему.

– Хорошо, – кивнула она, выжидающе уставясь на него и подставляя свои иссохшие без поцелуев губы.

Но Александр не шевельнулся.

– Таня, – со вздохом сказал он наконец, – насчет прошлой ночи…

Она недовольно замычала.

– Видишь ли, – продолжал он с уже меньшей решимостью, – это именно то, на что ты пойти не можешь.

– Не могу, – хрипло согласилась она, держась за его рукав и обводя пальцем его губы. – Шура…

Александр отвернулся и встал. Глаза, будто подернутые туманом, медленно прояснялись. Татьяна недоуменно таращилась на него.

– Прости меня, – сдержанно продолжал он. – Я слишком много выпил и воспользовался твоей беспомощностью.

– Нет, – выдохнула она, тряся головой.

Он кивнул:

– Это правда. Я сделал ужасную ошибку. Мне не следовало сюда приходить, ты знаешь это лучше меня.

Татьяна снова помотала головой.

– Я все понимаю, Таня, – твердил он с исказившимся лицом. – Но мы живем невозможной жизнью. Где нам можно…

– Прямо здесь, – прошептала она, густо покраснев и не глядя на него.

Вошла ночная медсестра, проверила, как Таня, и удалилась, недовольно поглядывая на Александра. Оба молчали, пока она не вышла.

– Прямо здесь! – взорвался Александр. – Со всеми этими бабами за дверью? Пятнадцать минут прямо здесь? Этого ты хочешь?

Татьяна не ответила. Ей казалось, что хватило бы и пяти минут, даже если бы комната была полна медсестер. Но глаза были по-прежнему опущены.

– Ладно, и что потом? – допрашивал Александр. – Какое у нас будущее? У тебя?

– Не знаю! – выпалила она, кусая губы, чтобы не заплакать. – Как у всех.

– Все обжимаются в пустых переулках, прислонив девушку к стене! – воскликнул Александр. – На скамейках в парке, в своих бараках и коммунальных квартирах, пока родители спят на диване! Все остальные не делят постель с Дашей. У всех остальных нет Дмитрия! – Он отвел глаза. – Все остальные – не ты, Танечка.

Она отвернулась от него.

– Ты достойна лучшего.

Она не хотела, чтобы он видел ее слезы.

– Я пришел, чтобы извиниться и сказать, что больше этого не допущу.

Она зажмурилась, пытаясь не дрожать.

– Хорошо.

Александр обошел кровать и встал перед ней. Татьяна поспешно вытерла лицо.

– Татьяна, пожалуйста, не плачь, – попросил он. – Прошлой ночью я пришел, чтобы пожертвовать всем, включая тебя, лишь бы заглушить горевший во мне огонь, который пожирает меня с самой первой нашей встречи. Но Господь заботится о тебе, и он остановил нас, а еще важнее, остановил меня, и разум мой прояснился… – Александр помедлил. – Хотя я все так же отчаянно желаю тебя… – Он вздохнул и замолчал.

Язык не повиновался Татьяне.

– Ты и я… – начал он, но тут же осекся. – Не в то время мы встретились.

Она повернулась на спину и прикрыла рукой лицо. Не то время, не то место, не та жизнь.

– Разве ты не мог хорошенько все обдумать, прежде чем прийти сюда вчера?

– Я не в силах не видеть тебя. Прошлой ночью я был пьян. Зато сегодня – трезв. И прошу прощения.

Слезы душили Татьяну. Выяснять что-то не было сил. Александр вышел, не коснувшись ее.

3

Луга горела. Толмачево пало. Солдаты немецкого генерал-фельдмаршала фон Лееба перекрыли железнодорожное полотно Кингисепп – Гатчина, и, несмотря на все усилия сотен тысяч добровольцев, рывших окопы под орудийным огнем, укрепления не могли сдержать гитлеровцев. Несмотря на все приказы отстоять железную дорогу, она была взята.

Татьяна по-прежнему лежала в больнице, не в силах ходить, не в силах держать костыли, не в силах стоять на сломанной ноге. Не в силах закрыть глаза и видеть что-то, кроме Александра.

И рана в сердце не заживала.

И пламя не угасало.

В середине августа, за несколько дней до ее выписки, дед и бабка пришли сказать, что они уезжают из Ленинграда.

– Танечка, – плакалась бабка, – мы слишком стары, чтобы оставаться в городе во время войны. Просто не переживем налеты, сражения и осаду. Твой отец требует, чтобы мы покинули город, и он прав. Нужно ехать. В Молотове нам будет лучше. Дед получил назначение в школу, а летом мы останемся в…

– А Даша? – с надеждой перебила Татьяна. – Она тоже с вами?

– Даша не хочет оставлять тебя.

«Это не меня она не хочет оставлять», – подумала Татьяна.

Дед сказал, что, когда Татьяне снимут гипс, она, Даша и, может, двоюродная сестра Марина тоже отправятся в Молотов.

– Сейчас тебе чересчур трудно двигаться, – добавил он.

Еще бы! Теперь Александр уже не понесет ее на руках!

– Значит, Марина пока еще здесь? – спросила она.

– Да, – кивнул дед. – Твоя тетя Рита очень больна, а дядя Боря – безвылазно на Ижорском заводе. Мы спросили, не хочет ли она поехать с нами, но она ответила, что не может оставить мать в больнице, тем более что отец вот-вот вступит в бой с немцами.

Отец Марины, Борис Разин, был инженером на Ижорском заводе, таком же большом предприятии, как Кировский, и теперь, с наступлением врага, рабочие, продолжая выпускать танки и снаряды, одновременно готовились к сражению.

– Уж Марине-то следовало бы поехать с вами, – заметила Татьяна. – Она не слишком хорошо переносит трудности.

– Да, мы знаем, – кивнул дед. – Но, как всегда, узы и связи любви и семьи препятствуют людям спасать себя. К счастью, между мной и бабушкой не просто узы, а цепи. Поэтому мы всегда вместе.

Он улыбнулся бабушке.

– Помни, Танечка, – сказала та, поправляя внучке одеяло, – мы с дедом очень тебя любим. Ты ведь знаешь это, верно?

– Конечно, бабушка.

– Когда приедешь в Молотов, я познакомлю тебя со своей лучшей подругой Дусей. Она стара, очень религиозна и обязательно съест тебя, как только увидит.

– Здорово, – пробормотала Татьяна, слабо улыбаясь.

Дед поцеловал ее в лоб.

– Нас всех ждут тяжелые дни. Особенно тебя, Таня. Тебя и Дашу. Теперь, когда Паши нет с нами, родители нуждаются в вас, как ни в ком другом. Вашей стойкости и отваге предстоит тяжелое испытание. Задача одна – выжить, выжить любой ценой, и именно вам определять цену выживания. Держите голову высоко и, если придется погибнуть, погибните с сознанием, что вы не продали душу.

– Довольно, – зашипела бабушка, дергая его за руку. – Таня, делай все, чтобы выжить, и черт с ней, с душой. В следующем месяце ждем вас в Молотове.

– Слушайся своего сердца, внучка, – посоветовал дед, вставая и обнимая ее. – Слышишь? Никогда ему не изменяй.

– Каждое слово, дедушка, – заверила Татьяна, тоже обнимая его.

Вечером, когда пришла Даша с молодыми людьми, Татьяна упомянула о том, что дед просил девушек приехать к нему в сентябре.

– Невозможно, – покачал головой Александр. – В сентябре поездов уже не будет.

В последнее время он избегал обращаться прямо к Татьяне, тщательно держась поодаль.

Татьяне хотелось бы ответить ему, но смятение чувств было слишком велико, и она боялась, что не сможет скрыть дрожь в голосе или нежность в глазах при взгляде на него. Поэтому она ничего не ответила и не подняла головы.

Дмитрий присел рядом.

– И что это значит? – нарушила молчание Даша.

– Это значит, что поездов не будет, – повторил Александр. – Поезда ходили в июне, когда вам можно было покинуть город, и в июле тоже. Но Татьяна сломала ногу. А в сентябре, когда она поправится, не будет ни одного поезда, если не случится чудо между этим моментом и тем, когда немцы доберутся до Мги.

– Какое чудо? – с надеждой спросила Даша.

– Полная капитуляция Германии, – сухо пояснил Александр. – Как только мы потеряли Лугу, наша судьба была решена. Мы обязательно попытаемся остановить врага под Мгой. Это важный железнодорожный узел, откуда поезда расходятся по всему Советскому Союзу. По правде говоря, нам сказали, что ни при каких обстоятельствах нельзя сдавать Мгу немцам. Но у меня необычайная способность предвидеть будущее. В сентябре поезда ходить не будут. Вот увидите.

В этом бесстрастном голосе Татьяна ясно услышала подтекст.

Таня, я сто раз твердил тебе: оставь обреченный город, но ты не слушала. А теперь куда ты поедешь со сломанной ногой?

4

Оказалось, что жизнь Татьяны в больнице была положительно радостной по сравнению с той, что ждала ее дома.

Когда она вернулась, с трудом ковыляя на костылях, то обнаружила, что Даша готовит ужин для Александра, а тот сидит за столом, уплетает за обе щеки, шутит с мамой, обсуждает политику с папой, курит и никуда не собирается уходить.

Никуда.

Никуда.

Татьяна оцепенело сидела на краешке стула и ковырялась вилкой в тарелке.

Когда он уберется? Уже слишком поздно! А его служба?

– Дмитрий, в котором часу у вас дежурство?

– В одиннадцать. Но Александр сегодня свободен.

Вот как…

– Таня, ты слышала? Мама и папа ночуют в комнате деда! – улыбаясь, воскликнула Даша. – У нас теперь своя комната, представляешь?

Что-то в голосе сестры не понравилось Татьяне.

– Представляю, – обронила она. Когда же Александр уберется?

Дмитрий ушел в казармы. Часам к одиннадцати отец с матерью отправились спать. Перед уходом мама наклонилась к Даше и прошептала:

– Он не может остаться на ночь, слышишь? Отец на стену полезет и убьет нас обеих!

– Слышу, – шепнула в ответ Даша. – Он скоро уйдет.

Уйдет? Да Татьяне вовек этого не дождаться!

Родители удалились. Даша отвела Татьяну в сторону и умоляюще пробормотала:

– Таня, ты не могла бы подняться на крышу и посидеть с Антоном? Пожалуйста. Я просто должна побыть наедине с Александром, хотя бы час! И в комнате, а не на улице.

Татьяна оставила Дашу наедине с Александром. В ее комнате.

Она поковыляла на кухню и склонилась над раковиной, где ее вывернуло наизнанку. Но тошнота перехватывала горло даже после того, как в желудке ничего не осталось.

Она поднялась на крышу и посидела с Антоном, который сегодня дежурил. Дежурный из него был никакой, потому что он громко храпел. К счастью, налетов сегодня не было. И вообще царила странная тишина. Татьяна поворошила песок в ведре и долго плакала, жалуясь на что-то безлунному небу.

«Я сама все это сотворила, – думала она. – Собственными руками».

Она вдруг громко рассмеялась. Антон дернулся.

Она сама все это сделала, и теперь некому жаловаться.

Разве не она решила отыскать Пашу? Не она пошла в ополчение, забрела бог знает куда и попала под бомбежку? Если бы не это, они с Дашей уехали бы в Молотов вместе с дедом и бабкой, и сегодня в их комнате не происходило бы немыслимого.

Она сидела на крыше, пока не пришла Даша и не позвала ее домой.

Назавтра вечером мама сказала Татьяне, что, поскольку та все равно сидит дома, ей поручается готовить на всю семью.

Раньше эта обязанность выпадала на долю бабушки Анны. Правда, по воскресеньям готовила мать Татьяны, а иногда Даша. По праздникам стряпали все, кроме Татьяны, которая мыла посуду.

– Да я бы с удовольствием, мама, только не умею, – отбояривалась Татьяна.

– Ничего тут нет сложного, – отрезала Даша.

– Да, Таня, – с улыбкой вставил Александр. – Ничего сложного. Сделай что-нибудь вкусненькое. Пирог с капустой или что-то в этом роде.

Почему нет? Пока нога заживает, нужно занять чем-то праздные руки. Нельзя же целый день сидеть в комнате и читать, даже если читает она русско-английский разговорник. Даже если перечитывает «Войну и мир». Невозможно постоянно думать об Александре.

Костыли больно впивались в ребра, так что Татьяна перестала ими пользоваться. И поковыляла в магазин прямо так, в гипсе. Первое, что она приготовит в своей жизни, будет пирог с капустой. Хорошо бы испечь и пирог с грибами, но в магазине грибов не продавали.

Для того чтобы освоить дрожжевое тесто, потребовались три попытки и пять часов труда. Кроме того, она сварила к пирогу куриный бульон.

К ужину пришли Александр вместе с Дмитрием. Татьяна, которая ужасно нервничала при одной мысли о том, что Александр попробует ее стряпню, намекнула, что неплохо бы им поесть в казармах.

– Как, и обойтись без твоего первого пирога? – поддразнил Александр.

Дмитрий ухмыльнулся.

Они ели, пили, обсуждали события дня, войну, эвакуацию, спорили, велика ли возможность найти Пашу.

– Таня, – вдруг спохватился отец, – не слишком ли он пересолен?

– Нет, – возразила мама, – она просто не дала тесту подняться. И лука слишком много. А яйца где?

– Таня, в следующий раз режь морковь в суп чуть крупнее, – вставила Даша. – И клади лавровый лист. Ты забыла лавровый лист.

– Ничего, – утешил Дмитрий, – для первого раза не так уж плохо.

Александр протянул ей тарелку:

– А по-моему, просто здорово! Не положишь мне еще пирога? Да и бульона тоже не мешало бы.

После ужина Даша снова отвела Татьяну в сторону.

– Посиди с Дмитрием на крыше, ладно? Совсем недолго. Он скоро вернется в казармы. Пожалуйста!

Соседские дети постоянно торчали на крыше, так что Дмитрий и Татьяна были не одни.

Зато Даша и Александр были одни.

Только бы не видеть его и ее! Его – весь остаток жизни! Ее – хотя бы две недели. Через две недели, когда кончится лето, Дашино увлечение развеется как дым. Холодной ленинградской зимы оно не выдержит.

Но как может Татьяна не видеть Александра?

Пусть она может лгать всем остальным, но только не себе. Она целый день боялась дышать, до самого вечера, в ожидании его шагов по коридору. Последние две ночи он останавливался у ее двери, улыбался и здоровался.

Татьяна отвечала, краснея и глядя в пол. Она не могла без дрожи встретиться с ним глазами.

Потом она кормила его.

Потом Даша отводила Татьяну в сторону и снова просила…

Татьяна была полна решимости забыть Александра. Она с самого начала знала, как правильно поступить, и была готова исполнить долг.

Но почему ее унижают и не дают спокойно жить? День за днем, ночь за ночью… Почему с таким хладнокровием растравляют раны?!

По мере того как шли дни, Татьяна все глубже осознавала, что она слишком молода, чтобы скрывать ту боль, которая накопилась в сердце, но достаточно взрослая, чтобы знать: по ее глазам можно читать, как по открытой книге.

Она боялась, что Дмитрий в любую минуту поймет все, стоит ей взглянуть на Александра, или задастся вопросом: погодите, а почему она смотрит на него? Или еще хуже: почему ее глаза так блестят? Почему она не может смотреть на него, как на всех остальных? Как сам Дмитрий смотрит на Дашу? Как Даша смотрит на него?

Смотреть на Александра означало позор и осуждение. Не смотреть – значит наверняка себя выдать.

А Дмитрий, похоже, обладал сверхъестественной способностью улавливать все. Опущенную голову… взгляд украдкой… Его спокойные, подмечающие каждое движение глаза не отрывались от Александра. От Татьяны.

Александр был старше. И лучше умел притворяться.

Обычно он обращался с ней так, словно впервые встретил вчера или сегодня, час назад, может, за час до полуночи, до выпивки, до очередной затяжки. Как бы то ни было, он умудрялся дать понять, что она для него ничто. И он для нее ничто.

Но как? Как он сумел утаить их вечерние прогулки, когда он ждал ее на остановке у Кировского, утаить свои жадные руки на ее груди, свои губы на ее губах и все, что он сказал ей? Как утаил от всех Лугу? Лугу, где он обмывал ее окровавленное тело? Когда она лежала нагая рядом с ним, а он целовал ее волосы и нежно обнимал под неустанный стук своего взволнованного сердца? А когда они оставались одни, Александр смотрел на Татьяну так, будто во всем мире не было никого, кроме нее.

Неужели все это было ложью?

Неужели все это ложь?

Может, так поступают все взрослые? Целуют твои груди, а потом делают вид, будто ничего не произошло? И чем лучше они способны притворяться, тем больше у них жизненного опыта?

А может, они целуют твои груди, и это в самом деле ничего не значит?

Как это возможно? Ласкать кого-то и считать, что это в самом деле ничего не значит?

Наверное, если вы можете проделывать такое, у вас много жизненного опыта…

Татьяна не знала, так ли это, но тоска и стыд не давали покоя. Представлять себя в объятиях Александра, когда он почти забывает ее имя от одной встречи до другой!

Как она мечтала, чтобы все они исчезли!

Но каждый раз, когда Александр сидел за столом, а Татьяна была в комнате и все разговаривали, пока она приносила обед или убирала со стола, она ловила на себе его нечастые взгляды и на какую-то долю мгновения замечала истинное выражение его глаз.

Но в основном их не связывало ничто, кроме бессмысленных жестов. Он открывал для нее дверь, иногда они едва не сталкивались, или, когда она передавала ему чашку, кончики их пальцев случайно соприкасались. И это помогало ей пережить очередной день. До его очередного появления. До следующего счастливого момента, когда им удавалось коснуться друг друга. До того раза, когда он снова ронял:

– Здравствуй, Таня.

Но однажды, когда Дмитрий уже вошел, а Даша не успела выбежать навстречу, Александр, широко улыбаясь, объявил:

– Здравствуй, Таня. Я дома.

И она невольно рассмеялась, а подняв глаза, увидела, что он тоже смеется. Беззвучно.

Как-то, попробовав ее блинчики с творогом, он торжественно провозгласил, что ничего вкуснее не едал. И она сразу воспрянула духом, пока Даша, целуя ее, не прошептала:

– Танечка, тебя нам Бог послал.

Татьяна даже не улыбнулась и заметила, что Дмитрий посмотрел на нее понимающе. Пришлось улыбнуться. Но она поняла, что этого недостаточно. Позже, когда Даша и Александр уселись на диван, Дмитрий громко воскликнул:

– Должен сказать, Даша, я никогда не видел Александра таким счастливым, как за последнее время. Похоже, он нашел свою истинную любовь.

Все улыбнулись, включая Александра, не посмотревшего в сторону хмурой Татьяны. Счастлив? И должен при этом благодарить ее?

Она еще больше насупилась, решив не обращать внимания на происки Дмитрия.

Каждый день она готовила что-то новое, особенно сладкие пироги с разными начинками, потому что их любил Александр. Мог один съесть целый пирог, запивая чаем.

– Знаешь, что я еще люблю? – спросил он однажды.

Сердце Татьяны на миг замерло.

– Картофельные оладьи.

– Я не знаю, как это делается.

Куда девались все остальные? Папа с мамой в другой комнате. Даша отлучилась в ванную. Дмитрия не было. Александр улыбался ей такой заразительной, предназначенной ей одной улыбкой…

– Картофель, мука, немного лука и соль.

– Это из…

Даша вернулась.

Назавтра Татьяна испекла картофельные оладьи со сметаной, и вся семья не могла нахвалиться ее искусством.

– Где это ты научилась? – любопытствовала Даша.

Единственным слабым утешением для Татьяны служило удовольствие, с которым Александр поедал ее стряпню. Самые же спокойные часы она проводила, оставаясь дома одна, готовя и считая минуты до того, как увидит его лицо. За ужином атмосфера постепенно сгущалась, и, когда все вставали из-за стола, она с ужасом ждала: то ли Александр уйдет на службу, что было достаточно плохо, то ли останется наедине с Дашей, что было куда хуже.

Где они уединялись до того, как появилась эта комната? Татьяна поверить не могла всему, что нарассказывал Александр о переулках и скамьях. Даша, неизменно оберегавшая младшую сестру, никогда не упоминала о подобных вещах. И вообще ни о чем не говорила с Татьяной.

Никто ни о чем не говорил с Татьяной.

Татьяна никогда не видела Александра одного.

Он сумел скрыть все.

Но как-то после ужина, когда все поднялись на крышу, Антон спросил у Татьяны, не хочет ли та поиграть в их головокружительную географическую игру. Татьяна ответила, что не сможет вертеться на одной ноге.

– Брось, давай попробуем, – уговаривал Антон, – я тебя подержу.

Татьяна согласилась, втайне мечтая о том, чтобы перед глазами все поплыло. Закрыв глаза, она неуклюже покружилась на здоровой ноге. Антон держал ее за плечи и истерически смеялся, когда она безнадежно путала страны. Открыв глаза, она увидела Александра, взиравшего на нее с таким угрюмым выражением, что ей стало больно дышать, словно ребра снова треснули. Татьяна выпрямилась, подковыляла к Дмитрию и уселась, размышляя о том, что, возможно, и взрослым не всегда удается что-то скрыть.

– Забавная игра, – хмыкнул Дмитрий, обнимая ее.

– Ах, Таня, – вздохнула Даша, – когда ты только вырастешь?

Александр промолчал.

Из всех скромных милостей судьбы больше всего Татьяна была благодарна за сломанную ногу, не позволявшую ей принимать приглашения Дмитрия на прогулки. И какое счастье, что постоянное присутствие посторонних в квартире не давало Дмитрию остаться наедине с ней! Но в эту злосчастную ночь Татьяна, к своему ужасу, обнаружила, что родители пошли прогуляться, предоставив молодых людей самим себе.

Татьяна увидела вкрадчивую улыбку Дмитрия, неприятно ощутила близость его разгоряченного тела.

Даша улыбнулась Александру:

– Ты устал?

Татьяна едва стояла.

Как ни странно, именно Александр спас ее.

– Нет, Даша. Мне пора. Пойдем, Дмитрий.

Дмитрий, не отрывая глаз от Татьяны, сказал, что он может не спешить.

– Ошибаешься, Дима, – возразил Александр. – Лейтенант Маразов хотел увидеть тебя до отбоя. Пойдем.

Татьяна втайне облегченно вздохнула. Впрочем, это все равно что быть благодарной немцам за то, что отрезали тебе ноги, но оставили при этом в живых.

Когда вернулись родители, Татьяна тихо попросила их никогда больше не уходить из квартиры по вечерам, даже ради кружки холодного пива в теплую августовскую ночь.

* * *

Днем Татьяна медленно бродила по кварталу, обходя ближайшие магазины в поисках продуктов. Наконец она начала замечать полное отсутствие мяса, даже полагавшегося им по карточкам. Очень редко удавалось найти курицу. Правда, неизменно были капуста, яблоки, картофель, лук, морковь, но почти исчезло масло. Приходилось класть меньше сдобы в тесто, отчего вкус неизменно ухудшался. Однако Александр по-прежнему ел и нахваливал. Она разыскивала муку, молоко, яйца, но не могла купить сразу много, потому что была не в состоянии носить тяжести. Брала столько, чтобы испечь на ужин один пирог. Потом дремала, учила английские слова и включала радио. Радио она слушала каждый день, потому что вторым вопросом отца, приходившего с работы, был:

– Какие новости с фронта?

Первым вопросом был:

– Какие-нибудь новости?

Остальное оставалось невысказанным: Какие-нибудь новости о Паше?

Поэтому Татьяна считала своей обязанностью послушать радио, узнать то немногое о положении на фронте и о наступлении армии фон Лееба, что считали нужным сообщить власти. Иногда даже невеселые сообщения с фронта немного поднимали ее упавший дух. И поражение казалось не таким страшным по сравнению с тем, что творилось в ее душе. Она и радио-то включала в надежде, что безнадежные новости немного ее развеселят.

Она уже знала, что, если диктор начинает перечислять открытые радиочастоты, значит, ничего экстраординарного не произошло. Перед выступлением диктора раздавались пронзительные короткие гудки, перебиваемые такими же короткими паузами: совсем как треск пишущей машинки. Сообщение длилось всего несколько секунд. Положению на русско-финском фронте посвящалось не более трех коротких предложений.

«Финская армия занимает территории, потерянные в кампании 1940-го».

«Финны подбираются к Ленинграду».

«Финны уже на Лисьем Носу, в двадцати километрах от границ города».

Затем следовали несколько фраз о немецком наступлении. Диктор читал медленно, стараясь придать незначительным сообщениям важный смысл, которого не было. После перечисления занятых немцами городов к югу от Ленинграда Татьяна развертывала карту.

Обнаружив, что Пушкин, бывшее Царское Село, уже в руках немцев, она была так потрясена, что даже на минуту забыла об Александре и долго не могла прийти в себя. Там, как и в Петергофе, находились летние дворцы царей. Там в Лицее учился Пушкин. Но весь ужас заключался в том, что Пушкин находился в десяти километрах к юго-востоку от Кировского завода, располагавшегося почти на краю города.

Неужели немцы уже в десяти километрах от Ленинграда?!

– Да, – подтвердил вечером Александр, – фашисты очень близко.

Город сильно изменился за тот месяц, который Татьяна провела в Луге, а потом – в больнице. Золоченые шпили Адмиралтейства и Петропавловского собора перекрасили в уныло-серый цвет. На улицах было полно солдат и милиционеров в темно-синих мундирах. Все окна были оклеены полосками бумаги. Немногочисленные прохожие торопились по своим делам. Иногда Татьяна усаживалась на скамью рядом с церковью и разглядывала огромные неповоротливые аэростаты. Продовольственные нормы все урезались, но Татьяна пока что ухитрялась доставать муку на картофельные оладьи, пироги с капустой и морковью. Александр, приходя на ужин, часто приносил свой паек. Если была курица, Татьяна варила бульоны с морковью, но без лаврового листа. Лавровый лист исчез.

Дмитрий уговорил Татьяну выйти на крышу. Даша и Александр остались в комнате. Обняв Татьяну, Дмитрий прошептал:

– Таня, пожалуйста! Мне так плохо! Сколько еще ждать? И сегодня ничего не получится?

– В чем дело? – холодно осведомилась Татьяна, отстраняясь.

– Я так нуждаюсь хотя бы в небольшом утешении, – твердил он, целуя ее щеки и пытаясь прильнуть к губам. Но Татьяна ощущала лишь брезгливость, ей казалось, что какой-то мерзкий слизняк пытается коснуться ее. Она сама не понимала, отчего он так ей отвратителен.

– Не надо, Дима, – попросила она, подзывая жестом Антона, который немедленно подскочил и болтал до тех пор, пока Дмитрию все это не надоело. – Спасибо, Антон, – кивнула Татьяна.

– Пожалуйста, сколько угодно, – хихикнул тот. – Почему бы тебе попросту не выгнать его?

– Ты не поверишь, но чем больше я его гоню, тем сильнее он ко мне липнет, – грустно пожаловалась Татьяна.

– Взрослые все такие, – согласился Антон так уверенно, словно что-то понимал в подобных вещах. – Знаешь что? Позволь ему поцеловать тебя. Тогда уж он не будет больше приставать.

Он рассмеялся, и Татьяна последовала его примеру.

– Наверное, ты прав. Взрослые все такие.

Она продолжала занимать Дмитрия картами, книгами, анекдотами или водкой. Водка была всего эффективнее. Дмитрий много пил, быстро пьянел и засыпал на маленьком диване в коридоре. Татьяна брала старую бабушкину кофту и поднималась на крышу, где сидела с Антоном и думала о Паше и Александре.

Итак, она проводила время с Антоном, шутила, читала Зощенко и «Войну и мир», смотрела в ленинградское небо, гадая, сколько времени потребуется немцам, чтобы добраться до города.

И сколько еще остается вообще…

После того как ребятишки пошли спать, Татьяна сидела на крыше с зажженной керосиновой лампой и повторяла английские слова из словаря и разговорника. Она научилась выговаривать pen, table, love, the United States of America, potato pancakes[5].

Жаль, что нельзя побыть наедине с Александром хотя бы минуты две, похвастаться, сколько фраз она выучила.

Однажды ночью в самом конце августа, пока Антон посапывал рядом, Татьяна пыталась придумать, как сделать так, чтобы в ее жизни все снова стало хорошо.

Когда-то так и было. Тихо, спокойно и правильно. Но внезапно, после двадцать второго июня, все рухнуло. Остался бесконечный, постоянный, безрадостный хаос. Нет, не совсем безрадостный.

Больше всего на счете Татьяне недоставало встреч с Александром у проходной Кировского, но в этом она боялась признаться даже себе.

Те вечера, когда они сидели рядом, бродили по пустым улицам, говорили и молчали и молчание впадало в их слова, как Ладожское озеро втекало в Неву, которая, в свою очередь, несла воды в Финский залив, переходивший в Балтийское море. Тот вечерний час, когда они улыбались и белизна его зубов слепила ее, когда он смеялся и она вдыхала этот смех, жадно втягивала его всеми порами, когда она не спускала с него глаз и этого никто не видел, кроме него, и все было правильно и хорошо.

Тот вечерний час у Кировского завода, когда они были одни.

Что делать? Как все это исправить? Она должна, обязана навести порядок в своей душе. Ради нее самой, ради сестры и ради Александра.

Было уже два часа ночи. Татьяна замерзла в стареньком сарафанчике. Накинутая поверх бабушкина кофта не грела. Но она упорно оставалась на крыше. Лучше уж провести здесь всю жизнь, чем видеть, как родители мучаются напрасной надеждой на возвращение сына, чем слышать тихие просьбы Даши уйти и дать им с Александром побыть вдвоем.

Татьяна думала о войне. Может, если немецкие самолеты с ревом ворвутся в тихое небо и сбросят бомбы на их дом, она сумеет спасти остальных, но погибнет сама. Будут ли скорбеть по ней? Будут ли плакать? Пожалеет ли Александр, что все сложилось именно так, а не иначе?

Но как «иначе»?

И когда?

Татьяна знала: Александр уже хочет, чтобы все было иначе. Иначе с самого начала.

Даже тогда, впервые, на автобусной остановке, было ли такое место, куда Таня и Шура могли пойти, если хотели побыть одни, пусть и на несколько минут, чтобы обменяться английскими фразами? Иное, чем улицы и парки города?

Татьяна такого места не знала.

А Александр?

Ах, все это бессмысленные терзания, которые все больше растравляют рану. Зачем заниматься самокопанием?!

Все, что ей необходимо, – это облегчение. Неужели она требует чересчур многого?

Однако ничто, ничто не приносило ей облегчения. Ни сдержанность и отчужденность Александра, ни его редкие, но бурные ссоры с Дашей, на которой он подчас явно срывал зло, ни его постоянная мрачность, ни неизменные карточные выигрыши, ничто не могло затмить чувства Татьяны к нему или его потребность в ней.

Обычно он возвращался в казармы к отбою, а некоторыми ночами дежурил в Исаакиевском соборе. В неделю у него было всего два свободных вечера, слишком много, по мнению Татьяны.

И сегодня был один из таких вечеров.

Пожалуйста, Таня, уйди, оставь нас вдвоем.

Издалека послышался гул. В небо взмыли аэростаты.

Эти ночные часы, утренние часы, вечерние часы… что-то надо делать. Но что?

Татьяна спустилась вниз, заварила чай и, грея руки о чашку, совершенно измученная, плюхнулась на кухонный подоконник и уставилась на темный двор. Совершенно случайно краем глаза она заметила, как мимо двери быстро прошел Александр. Звук шагов замедлился, замер и снова возобновился, но уже в обратном направлении. Он встал на пороге. Несколько секунд оба молчали.

– Что ты делаешь? – тихо спросил он.

– Жду твоего ухода, чтобы наконец лечь, – дерзко бросила она.

Он нерешительно ступил в кухню.

Она злобно уставилась на него. Он подошел ближе. При одной мысли о том, что она сейчас вдохнет его запах, Татьяна мигом ослабела. Он встал перед ней:

– Я почти никогда не остаюсь допоздна.

– Вот и молодец.

Теперь, когда никто за ней не следил, Татьяна немигающе смотрела на него. В его глазах плескались раскаяние и понимание.

– Татьяша, я знаю, как тебе тяжело. Прости меня. Во всем виноват я. Ты не представляешь, как я себя ругаю. Мне не следовало приходить в больницу той ночью. Что я сказал тебе?

– До того все еще было терпимо.

– Более того.

– Ты прав, более того.

Татьяна едва удерживалась, чтобы не спрыгнуть с подоконника. Не броситься к нему. Она хотела ехать в трамвае, сидеть на скамье, спать с ним в палатке. Снова почувствовать его рядом. На себе. Но вслух сказала только:

– Объясни, это ты устроил так, что Дима торчит в Ленинграде и каждую ночь приходит к нам? Он пытался распускать руки, но я не позволила.

Глаза Александра сверкнули.

– Да, он хвастался.

– В самом деле?

Именно поэтому Александр так холоден?

– И что же он сказал?

Татьяна слишком устала, чтобы сердиться на Дмитрия.

Александр сделал еще шаг. Чуть-чуть, совсем немного, и она ощутит его запах.

– Не важно, – выдавил он.

– И ты вообразил, что он говорит правду?

– А что скажешь ты?

– Александр, знаешь что?

Она спустила ноги с подоконника и поставила чашку.

Еще один шаг.

– Что, Тата? – едва слышно спросил он.

И она наконец ощутила этот знакомый, мужской, смешанный с ароматом мыла запах. И слабо улыбнулась. Улыбка тут же исчезла.

– Пожалуйста, сделай мне одолжение, держись подальше от меня. Договорились?

– Стараюсь изо всех сил, – кивнул он, отступая.

– Нет! – выкрикнула Татьяна, и тут что-то произошло. Она сломалась. Потеряла голову и волю. Больше не было сил держаться. – Зачем ты приходишь? – прошептала она. – Порви с Дашей. Иди сражайся. И возьми с собой Дмитрия. Он не понимает слова «нет», а меня тошнит от всего этого.

«От всех вас», – хотела сказать она, но промолчала.

– Скоро я устану твердить ему «нет», – добавила она для пущего эффекта.

– Прекрати, – велел Александр. – Я не могу сейчас уйти. Немцы совсем близко. Я буду нужен твоей семье. И… и тебе тоже.

– Нет, я вполне обойдусь. Пожалуйста, Александр, мне и без того нелегко. Неужели не видишь? Попрощайся с Дашей, со мной и не забудь взять с собой Дмитрия. Только поскорее, я уже не могу.

– Таня, – одними губами вымолвил он, – как я могу не приходить и не видеть тебя?

Она изумленно моргнула.

– А кто будет меня кормить?

Татьяна снова моргнула.

– Прекрасно! – язвительно прошипела она. – Я стану готовить тебе ужин и заведу роман с твоим лучшим другом, пока ты обхаживаешь мою сестру. Я все правильно разложила по полочкам? Все идет как нельзя лучше?

Александр повернулся и вышел.

Наутро Татьяна первым делом отправилась на Греческую, в госпиталь, повидаться с Верой. Пока та проверяла ее ребра, Татьяна спросила:

– Вера, я могу чем-то помочь? Не найдется ли какой работы в больнице?

– А что случилось? – встревожилась та. – Ты такая грустная. Это из-за ноги?

– Нет, я…

Ее доброта так тронула Татьяну, что она едва не выплеснула все свои горести на выкрашенную перекисью водорода голову медсестры. Едва. Но вовремя взяла себя в руки.

– Нет, все хорошо. Просто мне ужасно скучно. И выйти некуда. Целыми ночами дежурю на крыше, иногда тушу зажигалки. Может, и мне найдется что делать?

– Лишние руки не помешают, – задумчиво протянула Вера.

Татьяна немедленно воспрянула духом.

– Правда?

– Работы по горло. Подавальщицей в столовой, в справочном, температуру мерить, да мало ли что!

Татьяна широко улыбнулась.

– Вот здорово! Только что делать с Кировским? Я должна вернуться и продолжать собирать танки, как только снимут гипс. Кстати, когда его снимут?

– Таня! Фронт подступил к Кировскому! – воскликнула Вера. – Какой там завод! Не настолько ты смелая! Вряд ли тебе придется там работать. Скорее уж сражаться! А к нам ты пришла как раз вовремя. Здесь всегда не хватает сестер и нянечек. Те, кто записался в ополчение, не вернулись. Не всем повезло, как тебе, и не у каждой есть знакомые офицеры.

Татьяна едва не провалилась под землю.

За ужином она радостно объявила семье, что нашла работу поближе к дому.

– Вот и хорошо! – обрадовался папа. – Наконец-то! По крайней мере сможешь там обедать.

– Но Татьяна еще не может работать, – запротестовал Александр. – Кость никогда не срастется, если она начнет бегать по всему госпиталю.

– Долго ей еще бездельничать и получать карточку иждивенки? – взорвался отец. – Не можем же мы ее кормить! Я слышал, что нормы опять понизят. Лучше все равно не будет.

– Я пойду работать, папа, – жизнерадостно заверила Татьяна. – И стану меньше есть, договорились?

Александр укоризненно уставился на нее, ковыряя вилкой в пюре.

Отец отшвырнул корку хлеба:

– Это все твои выходки! Вместо того чтобы уехать с бабушкой и дедушкой, ты сидишь тут и мало того что объедаешь нас, так еще и подвергаешься опасности, оставаясь в Ленинграде!

– Папа, о чем ты? – спросила Татьяна уже не так жизнерадостно и чуть громче, чем обычно говорила с отцом. – Как я могла уехать со сломанной ногой?

– Ладно, Таня, успокойся, – уговаривала Даша, кладя руку ей на плечо. – Хватит.

Теперь уже мама швырнула вилку:

– Если бы ты не натворила глупостей, то и нога осталась бы целой.

Татьяна сбросила руку сестры и повернулась к матери:

– Мама, не скажи ты, что лучше бы погибла я вместо Паши, может, я и не попыталась бы его найти ради вас!

Родители безмолвно смотрели на Татьяну. Остальные тоже словно онемели.

– Я никогда такого не говорила! – воскликнула мать, вставая. – Никогда.

– Но я тебя слышала!

– Никогда!

– Я слышала тебя! «Почему Господь не мог взять вместо него Таню»? Помнишь, мама? А ты, папа?

– Таня, брось, – дрожащим голосом произнесла Даша. – Они не это имели в виду.

– Успокойся, Танечка, – попросил Дмитрий, сжимая ладонь Татьяны. – Не стоит.

– Татьяна! – заорал отец. – Как ты смеешь говорить с нами таким тоном, когда сама во всем виновата?

Татьяна пыталась вдохнуть, но не могла. И успокоиться тоже.

– Сама? – взвизгнула она. – А не ты послал Пашу на смерть, а потом сидел и ничего не делал, чтобы вернуть его…

Отец вскочил и ударил ее по лицу с такой силой, что она мешком свалилась на стул. Александр едва успел оттолкнуть отца.

– Нет, – жестко сказал он. – Нет.

– Проваливайте! – завопил отец. – Убирайтесь к чертям! Это наше дело!

Александр помог Татьяне подняться. Они стояли между диваном и обеденным столом, рядом с Дашей, у которой не было сил встать. Дмитрий тоже продолжал сидеть.

У Татьяны шла носом кровь. Но теперь между ней и отцом возвышался Александр. Прижавшись к нему и держась за его рукав, Татьяна крикнула:

– Можешь бить меня сколько угодно, даже убить, но этим Пашу не вернешь! И никто не уйдет, потому что нам некуда идти!

Отец с воплем ринулся к ней, но Александр снова встал на его пути.

– Нет, – повторил он, качая головой, отталкивая отца.

Рыдающая Даша наконец сумела встать и бросилась к отцу, хватая его за руки.

– Папочка, папочка, пожалуйста, не надо, – умоляла она и, повернувшись к Татьяне, всхлипнула: – Посмотри, что ты наделала!

Она пыталась обойти Александра, но тот ее остановил.

– Что ты делаешь? – тихо спросил он.

Даша непонимающе уставилась на него:

– И ты еще ее защищаешь? Смотри, что она натворила!

Мама плакала. Папа, красный как рак, что-то орал. Дмитрий продолжал смотреть в тарелку.

– Прекратите! – властно велел Александр. – Она ничего не сделала. Может, если бы вы ее послушали еще тогда, в июне, когда могли вызволить Пашу, не случилось бы сейчас этой склоки. И ваш сын и брат, вполне возможно, был бы жив. А теперь слишком поздно. Так что держите руки подальше от нее.

Он повернулся к Татьяне, взял со стола салфетку и спросил:

– Ты в порядке? Прижми салфетку к переносице, это остановит кровь. Делай, как сказано. А вы, Георгий Васильевич… я понимаю, что вы пытались спасти сына, но теперь уж ничего не поделать. И не срывайте зло на Тане. Она виновата меньше всех.

Отец опрокинул стакан водки, выругался и, спотыкаясь, направился в соседнюю комнату. Мама побежала за ним и захлопнула за собой дверь. До Татьяны донеслись всхлипы.

– Как всегда, – вздохнула она. – Мать плачет, пока кто-нибудь не войдет, чтобы извиниться. Обычно это бываю я.

Даша все еще сверлила Александра негодующим взглядом.

– Поверить не могу, что ты взял ее сторону против меня!

– Брось молоть чушь, – процедил Александр – Значит, я выступил против тебя, потому что не позволил тебе ударить твою младшую сестру, у которой к тому же сломана нога? Почему бы тебе не выбрать кого-нибудь ростом с себя? Или меня, например? Потому что ты сможешь размахнуться один раз, а больше тебе не позволят?

– Ты прав, – кивнула Даша, пытаясь дать ему пощечину.

Но он успел перехватить ее руку и оттолкнуть.

– Ты совсем голову потеряла. Я ухожу.

Дмитрий молча вздохнул, встал и вышел за Александром. Не успела за ними закрыться дверь, как Даша подскочила к Татьяне, которая, не в силах стоять, упала на стол, лицом в пюре.

– Рада? – проорала Даша. – Довела всех, а сама в кусты!

Дверь распахнулась. Александр ворвался в комнату, схватил Дашу и оттащил от Татьяны.

– Таня, не могла бы ты оставить нас на минуту?

Татьяна вышла, все еще прижимая салфетку к носу.

Из-за двери слышались крики.

Она и Дмитрий стояли в коридоре и тупо смотрели друг на друга. Дмитрий пожал плечами:

– Что поделать, он такой. Вспыльчивый до безобразия.

Татьяна хотела сказать, что до сегодняшнего вечера никогда не считала его вспыльчивым, но промолчала, стараясь разобрать слова.

– Не стоило ему вмешиваться, – продолжал Дмитрий, – это дело семейное. Верно ведь? Завтра все уладится.

– Похоже на старый анекдот, – буркнула Татьяна. – «Василий, почему ты меня все время бьешь? Я же ничего не сделала!» – «Скажи спасибо. Знай я, что ты сделала, сразу убил бы».

Дмитрий рассмеялся, словно за целый день не слышал ничего забавнее.

В этот момент до них долетел голос Александра:

– Неужели не видишь? Это не она гонит меня, а ты своим идиотским поведением! Как я могу принять твою сторону, когда ты пыталась ударить сестру?

Даша что-то ответила.

– Даша, не нужны мне твои дурацкие извинения. Понимаешь? – Пауза. – Нет, так больше продолжаться не может.

Даша принялась истерически всхлипывать.

– Пожалуйста, Саша, пожалуйста, не уходи! Прости меня, ты прав, любимый, ты прав! Только не уходи! Что мне делать? Хочешь, извинюсь перед ней?

– Даша, если ты хоть раз дотронешься до сестры, между нами все кончено. Поняла?

– Никогда больше, – пообещала Даша.

В комнате воцарилось молчание. Татьяна стояла как пораженная громом. Не зная, куда смотреть, она вытерла окровавленный нос и пожала плечами.

– Даже поругаться спокойно нельзя. Что ж, по крайней мере он своего добился.

Она вдруг начала медленно падать. Дмитрий едва успел подхватить ее и уложил на диван в коридоре.

– Ты в порядке? – твердил он.

Явились Сарковы, которым до смерти хотелось узнать, в чем дело. Любой скандал в коммунальной квартире мгновенно становился всеобщим достоянием. Все всё слышали.

– Ничего страшного, – заверила Татьяна. – Небольшой спор. Все прекрасно.

Наконец Даша вышла из комнаты и, кривя губы, извинилась перед Татьяной, а потом вернулась к Александру и закрыла дверь. Татьяна попросила Дмитрия уйти и похромала на крышу – мечтать о том, чтобы бомба разнесла в клочья и ее, и все окружающее.

Крышка люка откинулась. Показалась темная голова Александра. Сердце Татьяны, казалось, остановилось, но она сделала вид, что не заметила Александра. Они сидели с Антоном и держались за руки. Антон подтолкнул ее и замолчал. Татьяна, вздохнув, повернулась к Александру.

– Ну что тебе? – пробурчала она.

– Дай мне руку.

– Нет.

– Дай мне руку.

– Антон, – громко сказала она, – помнишь Дашиного Александра? Пожмите друг другу руки.

Антон отодвинулся от девушки и пожал руку Александру.

– Антон, – попросил тот, – можешь на минуту отойти?

Мальчишка неохотно отодвинулся на несколько шагов и присел на корточки, всем своим видом показывая, что не собирается оставлять их одних.

– Давай уйдем отсюда, – предложил Александр.

– Мне трудно ходить. Да и чем это место хуже остальных?

Александр, не вступая в спор, подхватил Татьяну и отнес на противоположный конец крыши, где не было ни Антона, ни Маришки, семилетней девчонки, которая практически не спускалась вниз, потому что родители беспробудно пили.

– Дай мне свои руки, Татьяна.

Татьяна подчинилась. Ее руки дрожали.

– Как ты? Такое часто случается?

– Ничего. Бывает иногда. А что?

– Я не позволю никому тебя обижать.

– Но что тут хорошего? Теперь все они злятся на меня. Ты уйдешь, а я останусь в этой комнате, в этой постели, в этом коридоре, все с той же Дашей. И я по-прежнему ничто и никто.

Его лицо исказилось жалостью.

– Говорю же, я не позволю им обижать тебя. И плевать мне, если Даша все узнает о нас или Дмитрий…

Он осекся. Татьяна навострила уши.

– Плевать, если о нас узнает весь мир. Я никому, никому не позволю пальцем тебя тронуть. И ты это знаешь. Поэтому, если не хочешь, чтобы я выложил всю правду, будь сдержаннее с людьми, которые способны ударить тебя.

– Откуда ты явился? – удивилась она. – Разве в твоей Америке такого не бывает? Здесь, в России, родители бьют детей, и дети терпят. Старшие сестры бьют младших, и младшие терпят. Так уж ведется.

– Понимаю, – кивнул Александр, – но ты слишком мала и хрупка, чтобы позволить бить тебя. А твой отец уж очень пьет и во хмелю становится злым. Поосторожнее с ним.

У него такие теплые, надежные ладони…

Татьяна прикрыла глаза, представляя… представляя…

Ее губы приоткрылись в безмолвном стоне.

– Малышка, не надо, – взмолился Александр, сжимая ее пальцы чуть крепче.

– Шура, я пропала. Не знаю, что делать. Я совсем пропала.

Она вдруг выдернула руки и показала глазами на кого-то за его спиной. Это оказалась Даша.

– Я пришла к сестре, – объявила она. – Не знала, Саша, что ты еще здесь. Ты же говорил, что давно пора идти.

– Пора, – подтвердил Александр, вставая и наскоро целуя Дашу в щеку. – Увидимся через несколько дней. Таня, завтра же иди к врачу: вдруг нос сломан?

Татьяна едва смогла кивнуть. После его ухода Даша присела рядом:

– Что ему было надо?

– Ничего. Хотел убедиться, что со мной все в порядке.

В этот момент на Татьяну что-то нашло, и чтобы не признаться Даше во всем, она поспешно выпалила:

– Знаешь что, Даша, ты моя старшая сестра, и я люблю тебя, и завтра все будет хорошо, но сейчас ты последний человек на земле, которого мне хочется видеть. Слишком уж часто я покоряюсь тебе, делаю так, как ты хочешь, молчу, или ухожу, или терплю… ну так вот: завтра я снова буду слушаться тебя, но пока что говорить с тобой не желаю. Дай мне посидеть и подумать. Так что, пожалуйста, Даша, уходи.

Она намеренно выделила последние слова.

Но Даша не шевельнулась:

– Послушай, Таня, мне очень жаль, но тебе не следовало так разговаривать с мамой и папой. Ты ведь знаешь, как они страдают. И без того во всем винят себя.

– Даша, я не желаю слушать твои фальшивые извинения.

– Да что это на тебя нашло? – возмутилась Даша. – Ты никогда так не говорила. Ни с кем!

– Пожалуйста, Даша, пожалуйста. Уходи.

Татьяна просидела на крыше до утра, закутавшись в старую кофту. Ноги и лицо заледенели.

Она была потрясена своей душевной близостью к Александру. Пусть они не говорили много, пусть в последнее время он был с ней холоден, пусть последние слова, которыми они обменялись, были полны горечи, но у нее не возникло сомнений, что, если ей потребуется защита, этот человек, который спас ее под Лугой, снова придет ей на выручку. Эта убежденность дала ей силы кричать на отца, высказывать оскорбительные, пусть и правдивые вещи. Не важно, что они давно вертелись на языке, она никогда не осмелилась бы на подобное, если бы не чувствовала за собой силу Александра.

И, стоя за его спиной, Татьяна преисполнилась еще большей отваги, невзирая на кровь, хлынувшую из носа, и мучительно ноющие ребра. Она знала, что не позволит Даше ударить ее, знала так же хорошо, как свое собственное сердце, и сознание этого во мраке ночи заставило ее примириться с собой, со своей жизнью и даже с Дашей.

Ведь Дмитрий, несмотря на свои якобы пылкие чувства к Татьяне, не сделал ничего. Впрочем, она этого ожидала. Ее мнение о нем ни на йоту не изменилось. Дмитрий – просто ничтожество, и трудно его винить за это. Он всего-навсего верен себе. Своей натуре.

А вот Татьяна делает все, чтобы изменить своей натуре. И тем не менее бесповоротно принадлежит Александру.

Она думала, что сумеет избавиться от него, что сможет продолжать жить, как прежде, как и он сможет продолжать жить, как прежде.

А вышло, что все это вздор и бред. И что она себя обманывала все это время.

И невозможно, немыслимо преодолеть любовь к ухажеру сестры.

Над ее головой появились Юпитер и Венера.

5

Когда Александр вошел в казарму, Дмитрий лежал лицом вниз на верхней койке.

– Что с тобой? – устало обронил Александр.

– Нет, это ты мне объясни! – прошипел Дмитрий.

– А что тут объяснять? Я пришел повидать тебя и иду спать. Завтра вставать в пять утра.

– Тогда давай прямо! – взорвался Дмитрий, вскакивая. – Я хочу, чтобы ты перестал заигрывать с моей девушкой!

– Ты это о чем?

– Неужели у меня не может быть ничего своего? У тебя и так неплохая жизнь. Получил все, что хотел. Ты офицер Красной армии. Солдаты подчиняются каждому твоему слову. Я не в твоем отряде…

– Нет, рядовой, в моем, – вмешался Анатолий Маразов, вскакивая с соседней койки. – Уже поздно, и у нас впереди трудный день. Не хватало еще, чтобы ты голос повышал. И так находишься здесь против всяких правил!

Дмитрий отдал честь. Александр спокойно стоял рядом.

– Смирно, рядовой, – продолжал Маразов. – Я думал, что ты ждешь своего приятеля, а ты…

– Да мы так, товарищ лейтенант, небольшой спор…

– Небольшой? Будь он небольшим, меня бы не разбудили. А я и без того с ног валюсь! А вот если меня разбудили, значит, дело дрянь. Вольно. – Маразов, как был в подштанниках, обошел вокруг Дмитрия и небрежно спросил: – Не может твой не большой спор подождать до утра?

– Лейтенант, – вступился Александр, – не дадите нам несколько минут?

Маразов, пытаясь не улыбаться, наклонил голову:

– Как хотите.

Они вышли в коридор. Александр прикрыл дверь.

– Дима, в чем дело? Не хватало еще, чтобы ты препирался со своим командиром!

– Брось мне мозги парить! Скажи, неужели тебе всего мало? Ты можешь заполучить любую девчонку. Почему хочешь мою?

Александр едва сдержался, чтобы не спросить у Дмитрия то же самое.

– Понятия не имею, о чем ты. Ее били. Не мог же я молчать.

– Осточертело! Я должен выполнять чужие приказы и жрать чужое дерьмо. Она одна относится ко мне как к человеку!

Ничего не поделаешь. Она к каждому относится как к человеку…

– Но, Дима, у тебя своя жизнь, – возразил Александр. – Подумай о том, чего ты, слава Богу, избежал. Тебя не послали на юг, под гитлеровские танки. Батальон Маразова останется здесь, пока фронт не подойдет к Ленинграду. Я позаботился об этом, потому что ты мой друг. Что происходит с нашей дружбой?

– Любовь вмешалась, – издевательски пояснил Дмитрий. – Она теперь для меня важнее всего. Я хочу выжить в этой гребаной войне… ради нее.

– Ах, Дмитрий, – вздохнул Александр. – Желаю тебе выжить… Ради нее. Кто тебе мешает?

– Все ее дурацкие увлечения… это не настоящее. Она ведь не знает, кто ты, – усмехнулся Дмитрий и, помедлив, добавил: – Или знает?

Сердце Александра тревожно застучало.

Ближайшая к ним лампочка была разбита. Та, что висела в дальнем конце коридора, тускло мигала. Из какой-то комнаты доносился смех. Где-то журчала вода.

Двое, стоявшие друг против друга, молчали. Александр лихорадочно гадал, что имеет в виду Дмитрий. Его прошлое? Америку?

– Конечно, нет, – вымолвил он наконец. – Она абсолютно ничего не знает.

– А если знает, не думаешь, что это крайне опасно? Для нас?

Александр шагнул к Дмитрию, но тот выставил ладони и прижался спиной к стене.

– Дмитрий, прекрати. Говорю же, она ничего не знает.

– Не собираюсь никого обижать, – выдавил Дмитрий, по-прежнему выставляя ладони, – но хочу получить свой шанс с Таней.

Александр, стиснув зубы, отвернулся и зашагал к себе. Маразов лежал на койке, подложив руки под голову.

– Александр, хочешь, чтобы я позаботился о Черненко? Он тебе надоедает?

Александр покачал головой:

– Не волнуйся. Я сам с ним управлюсь.

– Мы можем перевести его.

– Его уже переводили. Четыре раза.

– Вот как? Все стараются от него избавиться, так ты его мне подсунул?

– Не тебе, а Кашникову.

– Да, но Кашников тоже мой подчиненный, – буркнул Маразов и, вытащив фляжку, глотнул водки и передал фляжку Александру. – У нас недостаточно людей, чтобы удержать Ленинград. Неужели сдадим город?

– Ни за что, если это зависит от меня. Если придется, будем драться на улицах.

Маразов отсалютовал ему фляжкой и бросился на койку.

– Старший лейтенант Белов, я почти вас не вижу в последнее время. Поверить не можете, какие девочки приходят в клуб! – с ухмылкой объявил он.

Александр тоже улыбнулся:

– Теперь это уже не для меня.

Маразов удивленно вскинул голову:

– Что-то я вас не понял, старший лейтенант. И хотя вы говорите по-русски, ушам своим не верю. Какого хрена тут творится?

Не дождавшись ответа, он продолжал:

– Погоди, погоди… Ты, случайно, не… не может быть! Бред собачий! Что с тобой стряслось? Может, ты заболел?

– Как видишь, вполне здоров.

– Значит, это правда… Постой, кого бы разбудить! Не могу же я держать такое при себе?!

Он перегнулся через койку и ударил спящего офицера подушкой.

– Гриньков, вставай! Представляешь…

– Провались, – буркнул Гриньков, швыряя подушку на пол и отворачиваясь.

Александр засмеялся:

– Перестань, псих несчастный, пока я тебя не перевел в другой полк!

– Кто она?

– Понятия не имею, о ком ты, – заверил Александр, кладя подушку на лицо.

– Погоди, это та девушка, о которой ты постоянно бормочешь во сне?

Александр снял подушку с лица и удивленно сказал:

– Я вовсе не говорю во сне. Что это ты придумал?

– Еще как бормочешь! Гриньков, что там болтает Белов во сне?

– Пошел ты на… – выругался Гриньков, не открывая глаз.

– Нет, не это. Какое-то женское имя. Нет… не помню… Ну и хитрец же ты, Белов! В жизни не думал, что ты такой скрытный! Не стыдно тебе таиться от товарищей?

– Ничуть. Вам только доверься! – проворчал Александр, поворачиваясь на бок.

Маразов захлопал в ладоши.

– Я хочу с ней познакомиться, – проныл он. – Увидеть девушку, которая похитила сердце нашего Александра.

Позже, лежа без сна, Александр думал о том, как трудно будет взять себя в руки и начать все сначала. Но он обязательно попытается… после того как поговорит с ней. Ему будет легче вынести все, все на свете… после того как он поговорит с ней.

Александр понимал, что, прежде чем из темноты просияет свет, нужно этот свет заслужить. Но это время еще не пришло. Он еще должен заработать свои звезды.

6

Утром мама спросила Татьяну, довольна ли она собой.

– Нет, – ответила та. – Не особенно.

Когда все разошлись, она стала собираться в госпиталь, но в дверь постучали. Это оказался Александр.

– Я не могу тебя впустить! – отрезала Таня, показывая на Жанну Саркову, которая немедленно выскочила в коридор, подозрительно поглядывая на них.

В душе Татьяны боролись беспокойство и возбуждение. Она не могла впустить его, не могла закрыть дверь в присутствии Сарковой, следившей за ними…

– Не волнуйся, – отмахнулся Александр, входя. – Внизу меня ждет целый взвод. Приказано строить заграждения на улицах в юго-западном направлении. – Он немного помедлил. – Ужасные новости. Вчера немцы заняли Мгу.

– О нет, только не это. – Татьяна вспомнила слова Александра о поездах. – И что это значит для нас?

Александр покачал головой:

– Это конец. Я просто хотел убедиться, что ты немного отошла от вчерашнего. И что ты не собираешься работать.

– Собираюсь.

– Тата, не надо.

– Шура, ничего не поделаешь.

– Нет! – повысил голос Александр.

Татьяна, глядя мимо него, прошептала:

– Пойми, эта женщина непременно расскажет моим о твоем приходе.

– Поэтому ты должна отдать мне фуражку, которую я вчера здесь оставил. Сегодня во время утреннего смотра мне сделали взыскание за то, что одет не по форме.

Татьяна оставила дверь открытой, пока Александр искал в спальне фуражку.

– Пожалуйста, не ходи в госпиталь, – попросил он, выходя в коридор.

– Александр, я с ума схожу от скуки. В госпитале я хотя бы смогу облегчить чьи-то страдания.

– Твоя нога никогда не заживет, если будешь целыми днями на ней стоять. Гипс снимут только через пару недель. Тогда и пойдешь на работу.

– Я не стану торчать здесь еще две недели, иначе единственным медицинским учреждением, куда меня захотят принять, будет психлечебница.

– Жаль, что Кировский на линии фронта, – мягко заметил Александр. – Ты могла бы вернуться туда, и я каждый день встречал бы тебя после работы. Как раньше, помнишь?

Помнит ли она?

Сердце Татьяны колотилось. Но Саркова продолжала стоять в коридоре, не сводя с них взгляда.

– Черт возьми, с меня довольно, – пробормотал Александр, захлопнув дверь.

Татьяна открыла было рот, но тут же снова замолчала.

– Ты что? Теперь уж точно беды не миновать.

Он шагнул к ней.

Она отпрянула.

Он продолжал наступать.

– Как твой нос?

– Прекрасно. Он не сломан.

– Откуда ты знаешь?

Он придвигался все ближе.

Она вытянула руки.

– Шура, пожалуйста…

В дверь громко постучали.

– Танечка, у тебя все в порядке?

– Да, спасибо! – крикнула Татьяна.

Дверь открылась, и на пороге появилась Саркова.

– Я только хотела узнать, не приготовить ли тебе чего?

– Нет, спасибо, Жанна, – с каменным лицом ответила Татьяна.

Саркова бесцеремонно уставилась на Александра, который повернулся к Татьяне и закатил глаза. Та едва не расхохоталась.

– Мы уже уходим, – добавила она.

– И куда же?

– Я – на работу…

– Ни за что, – прошептал Александр.

– А старший лейтенант Белов – строить заграждения.

– Заграждения, товарищ Саркова, – объявил Александр, – это такие сооружения высотой почти три метра, толщиной – четыре и протяженностью двадцать километров.

Саркова отступила в коридор.

– И в каждом таком заграждении – восемь пулеметных дотов, десять противотанковых ежей, тринадцать пушечных позиций и сорок шесть пулеметных гнезд.

– Неужели?

– Так мы защищаем наш любимый город, – сообщил Александр, закрывая дверь.

Татьяна, восхищенно улыбаясь, покачала головой.

– Ну вот, ты своего добился. А теперь, – добавила она, хватая сумку, – пойдем-ка, строитель заграждений.

Они вышли, заперли дверь и оставили Саркову на кухне ворчать что-то в чашку с чаем.

Помогая Татьяне спуститься, Александр взял ее за руку. Она попыталась отстраниться:

– Нет.

Он привлек ее к себе прямо на лестничной площадке.

В ее душе с новой силой взметнулись языки огня, пожирающего все на своем пути.

– Послушай, – пролепетала она, – я попрошу Веру дать мне работу в столовой. Может, придешь? Я тебя покормлю.

– Не смогу. Хотя немногое в жизни доставляет мне такое удовольствие, как еда из твоих рук. Но мы будем слишком далеко отсюда. Я не смогу вовремя вернуться после обеда.

– Шура, отпусти меня. В любую минуту на лестницу могут выйти соседи…

Но он продолжал держать ее за руку. Почувствовав что-то, она спросила:

– Что? Что случилось?

Александр поколебался. Светло-карие глаза стали грустными.

– О Тата, я должен поговорить с тобой. Это насчет Дмитрия.

– А что с ним?

– Сейчас я не могу. Разговор будет долгим и с глазу на глаз. Приходи сегодня к Исаакиевскому, я буду дежурить.

Сердце Татьяны сжалось тревогой. Исаакиевский!

– Александр, я едва могу пройти три квартала до госпиталя. Как я доберусь до собора?

Но в глубине души она сознавала: даже если придется ползти, превозмогая боль в ноге, она доберется до места.

– Знаю. И не хочу, чтобы ты ходила одна. На улицах, правда, безопасно, но… – Он погладил ее лицо. – У тебя есть друг, который помог бы тебе дойти? Только не Антон. Подруга. Та, которой ты могла бы доверять и которая не станет задавать лишних вопросов? Пусть проводит тебя, а квартала два ты дойдешь сама.

Татьяна задумалась.

– А как я вернусь домой?

Александр улыбнулся и снова прижал ее к себе.

– Как всегда. Я сам отведу тебя.

Она уставилась на пуговицы его гимнастерки.

– Таня, нам отчаянно нужно остаться наедине. И ты это знаешь.

Она это знала.

– Но так нехорошо. Неправильно.

– Это единственное, что сейчас правильно.

– Хорошо. Иди.

– Ты придешь?

– Постараюсь. А пока до свидания.

– Подними свое…

Прежде чем он успел договорить, Татьяна подняла лицо. Они жадно поцеловались.

– Ты хоть представляешь, что я испытываю? – прошептал Александр, зарывшись руками в ее волосы.

– Нет, – ответила Татьяна, вцепившись в него, потому что ноги подгибались, – зато хорошо представляю, что испытываю я.

Вечером случилось чудо. Телефон ее двоюродной сестры Марины заработал. Татьяна уговорила Марину навестить ее, и часов в восемь дверь открылась. Татьяна принялась обнимать сестру.

– Маринка, ты живое доказательство того, что Бог есть. Ты ужасно мне нужна. Где тебя носило?

– Бога нет, и ты это знаешь. Где меня носило? – засмеялась Марина. – Да пусти же. Уместнее спросить, где носило тебя! Я слышала о твоих приключениях в Луге. И… Мне очень жаль Пашу. – Она тяжело вздохнула и без особого интереса спросила: – Почему ты похожа на мальчишку?

– Мне так много нужно тебе рассказать.

– Очевидно.

Марина уселась за стол:

– А поесть нечего? Умираю с голоду.

Марина, широкобедрая, узкогрудая, темноглазая девушка с короткими черными волосами и россыпью родинок на лице, была старше Татьяны на два года и училась уже на втором курсе Ленинградского университета. Ближе подруги у Татьяны не было. Они вместе с Пашей провели немало веселых деньков в Луге и под Новгородом. Разница в возрасте стала заметна лишь год назад, когда у Марины появилась своя компания, где Татьяне не было места.

Она поспешно поставила перед Мариной чай и тарелку с хлебом и сыром и предупредила:

– Ешь побыстрее, потому что мне нужно выйти погулять, хорошо? До чего у тебя платье красивое! Как провела лето?

– Никуда мы не пойдем. Ты едва на ногах держишься. Поговорим тут.

Мама и папа сидели вместе с Дашей в другой комнате и слушали радио. Со вчерашнего дня с Татьяной никто не разговаривал. Марина, жуя, оглядела Татьяну.

– Начни с волос. Что с ними случилось? И почему такая длинная юбка?

– Я отрезала волосы. А юбка скрывает гипс. Вставай. Нам нужно идти, – потребовала Татьяна, дергая сестру за руку.

Нужно спешить. Александр велел прийти после десяти, уже почти девять, а она так и застряла на Пятой Советской. Может ли она довериться Марине?

Она снова потянула пухлую руку сестры:

– Хватит есть, и так толстая.

– Но как ты можешь ходить? Ты едва ковыляешь. И зачем нам нужно куда-то идти? Когда снимут гипс?

– Тогда будем ковылять. Похоже, что гипс вообще никогда не снимут. Как я выгляжу?

Марина перестала есть и оглядела Татьяну.

– Что ты сейчас сказала?

– Я сказала: «Пойдем!»

– Ладно уж, – проворчала Марина, вытирая рот и вставая. – Что тут происходит?

– Ничего. А в чем дело?

– Татьяна! Я носом чую: что-то неладно.

– Ты это о чем?

– Таня! Я знаю тебя семнадцать лет, и ты никогда не спрашивала меня, как выглядишь.

– Может, если бы твой телефон работал чаще, я и спрашивала бы. Так ты мне ответишь в конце концов?

– Волосы слишком короткие, юбка слишком длинная, блузка белая и облегающая… Какого черта тут творится?

Наконец Татьяне удалось выпихнуть сестру за дверь. Они медленно побрели по Греческой, к площади Восстания, где сели на трамвай, который повез их по Невскому к Адмиралтейству. Татьяна опиралась о руку Марины, удивляясь, как это ей удается идти и болтать одновременно. Самым трудным было идти. Ходьба отнимала всю энергию.

– Таня, скажи, почему ты спрыгнула с поезда? Именно так ты сломала ногу?

– Нет, не так. Я спрыгнула с поезда, потому что иначе было нельзя.

– А тонна кирпича свалилась на тебя тоже потому, что иначе было нельзя? – фыркнула Марина. – Тогда ты и сломала ногу?

– Да, и замолчишь ли ты?

Марина рассмеялась.

– Мне вправду жаль Пашу, Танечка, – сказала она уже спокойнее. – Такой хороший парень!

– Да… жаль, что я его не нашла.

– Знаю. – Марина помедлила. – На редкость паршивое лето. Я не видела тебя с тех пор, как началась война.

Татьяна кивнула:

– Да, один раз я почти добралась до тебя. Как раз в тот день, когда началась война.

– Почему же не добралась?

Как ей хотелось поведать Марине все о своих чувствах, угрызениях совести, страхе и смятении. Но вместо этого она рассказала о Даше и Александре, о себе и Дмитрии, о Луге и о том, как Александр ее нашел. Только правды она не выложила.

Татьяна едва могла доверять себе: она столько лгала Даше, что та в любую минуту могла что-то заподозрить. Где уж тут доверять Марине, которой нечего было терять? И без того между Татьяной и людьми, которых она любила, разверзлась пропасть. Бездонная. Как такое может быть? Как получилось, что с другими людьми ее связали обман, предательство и тайны, а не открытость и доверие? Как получилось, что она не может довериться своей же родственнице? Эта жизнь, похоже, только рождает в ней презрение к тем, с кем приходится общаться.

Они добрались до садов Адмиралтейства и уселись на скамью. Сады раскинулись на берегах Невы, между Дворцовым мостом и Исаакиевским собором. Александр совсем близко. Если прислушаться, она услышит его дыхание.

Татьяна улыбнулась.

Высокие густые вязы стояли по обе стороны аллеи, и скамьи, совсем, как в Летнем саду. Только там она гуляла и сидела с ним.

– Таня, почему мы здесь? – напрямик спросила Марина.

– Просто сидим и болтаем, – уклончиво пробормотала Татьяна. Ах, если бы у нее были часы! Может, уже пора?

– Я часто приходила сюда. Однажды даже привела тебя. Помнишь?

Татьяна неожиданно залилась краской.

– Да… да.

– Бывали в моей жизни и хорошие моменты. И совсем не так давно. Как по-твоему, все еще повторится?

– Конечно! Я, во всяком случае, на это надеюсь. У меня в жизни хороших моментов пока что не было.

– Даже с Димой? – рассмеялась Марина.

– Разумеется нет! – отрезала она.

Марина обняла сестру:

– Не грусти, Татьянка. Вот увидишь, мы обязательно выберемся из этого города.

Татьяна покачала головой:

– Нет. Поезда больше не ходят. Мга захвачена.

Марина помолчала.

– Вот уже три дня, как мы ничего не знаем о папе. Он сражался на Ижорском заводе. Это ведь рядом с Мгой, верно?

– Верно, – выдохнула Татьяна.

Марина прижала ее к себе:

– Наверное, мы так здесь и останемся. Мама очень больна! А папа…

– Знаю, – кивнула Татьяна, гладя руку сестры. – Ничего, мы выдержим, Маринка. Нужно быть сильными.

– Да, особенно тебе. – Марина тряхнула головой, отгоняя невеселые мысли. – Расскажешь, почему привела меня сюда?

– Нет.

– Таня…

– Нет. Мне нечего сказать.

Марина пощекотала ее:

– Таня, расскажи о Дмитрии.

– Говорю же, нечего сказать.

Марина хихикнула.

– Поверить не могу, что именно ты встречаешься с солдатом! – воскликнула она и, тут же сообразив что-то, охнула. – Не может быть! Неужели у тебя с ним сегодня свидание?!

– Нет! – закричала Татьяна. – Мы с Димой просто друзья.

– Ну да, конечно. Солдаты понимают дружбу очень односторонне!

– О чем ты? – нахмурилась Татьяна.

– Помнишь, в прошлом году я встречалась с военным? – Марина презрительно прищелкнула языком. – Я увидела, чем он живет, поняла, что это не для меня. Не желаю иметь ничего общего с военными. Летом я познакомилась с хорошим парнем. Студентом. Но он ушел на фронт, и с тех пор я ничего о нем не знаю.

– Но почему ты не желаешь иметь ничего общего с военными? Из-за войны?

– Из-за женщин.

– Женщин? – едва слышно повторила Татьяна.

– Женщины… женщины для развлечений, случайные связи, гарнизонные шлюхи, те, кто шатается по пивным и ресторанам, предлагая себя за ужин, за деньги, ради того, чтобы развлечься. Для солдат переспать с такой – все равно что выкурить папиросу. Каждый раз, получая увольнительную, отпуск, просто улучив свободную минуту, они бегут по бабам. Не знаю, как тебе удается держать Дмитрия на расстоянии. Солдатам все равно, доступна женщина или недоступна, молода или не очень, девушка или нет. Для них главное – уложить ее в постель.

– Маринка, о чем ты? – испуганно пролепетала Татьяна. – У нас такого не бывает. Только там, за границей. В Америке…

Марина разразилась смехом:

– Татьянка, до чего я тебя люблю! Ты просто…

– Александр не такой, – перебила потрясенная Татьяна.

– Кто? А, Дашин парень? Не такой? Спроси у сестры. Как, по-твоему, они встретились?

Даша встретила Александра в «Садко».

– Хочешь сказать…

– Спроси у Даши.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь! – оскорбилась Татьяна. Зачем только она позвала Марину?

– Послушай, я просто тебя предупреждаю: будь поосторожнее с солдатами вроде Дмитрия. Они слишком многого ожидают, а ведь ты не из таких. Но когда они не получают того, что хотят, могут взять это силой. Понимаешь?

Татьяна молчала. Как вообще возник этот разговор?

– Ты все еще дружишь с Антоном Игленко? Он хороший мальчик и к тебе неравнодушен.

– Марина, Антон просто мой приятель. – Тяжело дыша, она уставилась на сложенные на коленях руки. – И я вовсе ему не нравлюсь.

Марина, хмыкнув, взъерошила волосы сестры:

– Танюша, ты прелесть. И как всегда, слепа. Помнишь Мишу? Помнишь, как он бегал за тобой?

– Кто? Миша? Миша из Луги?

Марина кивнула:

– Три лета подряд. Паша не мог отвадить его от тебя.

– Ты спятила!

Таня и Миша любили свисать с веток вниз головой. Она учила его делать «колесо». И Пашу тоже.

– Таня, ты когда-нибудь говорила с Дашей о таких вещах? – полюбопытствовала Марина.

– Господи, конечно нет! – воскликнула Татьяна, пытаясь встать и чувствуя себя так, словно ее беспощадно били в грудь тупым столовым ножом.

Марина помогла ей.

– Советую расспросить ее получше. Она твоя старшая сестра и может что-то подсказать. Поосторожнее с Дмитрием, Таня. Не стоит становиться очередной победой какого-то солдата. Еще одной зарубкой на его ремне.

Татьяна пыталась оправдать Александра. Она ничего не знала об этой стороне его жизни.

Вот он в палатке наклонился над ней, целуя верхушку груди…

Она покачала головой.

Что бы там ни говорила Марина, это не ее Александр!

Но тут она припомнила замечание Дмитрия о «бурной деятельности» Александра, и ей стало нехорошо.

– Пойдем домой, – обреченно предложила она.

Они медленно побрели на трамвайную остановку. Татьяна сказала, что Марине вовсе ни к чему провожать ее до Пятой Советской.

– Ничего со мной не будет. Я сама доберусь с площади Восстания. Честно. Послушай, сейчас подойдет твой автобус. Обо мне не волнуйся.

Марина заявила, что не может оставить Татьяну одну ночью, в центре города. А Татьяне не пришло в голову, что стоит чего-то бояться.

– Александр сказал, что количество тяжких преступлений значительно уменьшилось с тех пор, как началась война, и улицы совершенно безопасны.

– Ну, раз Александр сказал… – усмехнулась Марина. – Тебе не плохо?

– Ни в коем случае, – отмахнулась Татьяна и только сейчас увидела то, чего не замечала раньше: грустную нерешительность в глазах сестры. Почему она так беспечна? Почему думает только о себе?

– Кто у тебя дома, Маринка? – тихо спросила она.

– Никого, – так же тихо выдавила сестра. – Мама в больнице. Папы нет. Только соседи…

– Маринка, тебе нельзя оставаться одной. Перебирайся к нам. У нас освободилась комната. Дед и бабушка уехали. Будешь спать со мной и с Дашей.

– Правда? – обрадовалась Марина.

– Правда.

– Таня, а ты спросила у родителей?

– Зачем? Собирай вещи и приходи. Твоя мать – сестра моего отца. Он не откажет тебе. Согласна?

Марина порывисто обняла ее.

– Спасибо. Мне было так одиноко без мамы и папы.

– Знаю… Смотри! Твой автобус!

Марина, помахав сестре, побежала через Невский, чтобы догнать автобус, а Татьяна села на скамью, дожидаясь трамвая.

До чего же ей плохо. И тошнит…

Трамвай подошел. Кондуктор открыл двери. Татьяна покачала головой. Трамвай уехал.

Как она может не повидаться с ним?

Нет сил жить в разлуке.

Татьяна встала и похромала к собору. Навстречу шли два солдата. Остановив Татьяну, они спросили, куда та идет. Татьяна объяснила.

Один из солдат сообщил, что Исаакиевский в это время закрыт. Татьяна ответила, что ищет лейтенанта Белова. Оказалось, что они его знают, и их серьезные лица расслабились.

– Говорил тебе, Виктор, – воскликнул другой, – что следовало идти в военное училище, а ты мне не верил!

– Я думал, что там одна работа, а не одно… – Он взглянул на Татьяну и осекся. – А кто вы?

– Его двоюродная сестра из Краснодара.

– Сестра? – протянул Виктор. – Что ж, пойдемте с нами. Мы отведем вас к нему. Не знаю, как вы подниметесь на наблюдательную площадку с этим гипсом. Там винтовая лестница и двести ступенек.

– Ничего, справлюсь.

Никогда еще расстояние от Невского до собора не казалось таким огромным, хотя на деле пройти пришлось чуть меньше километра. Но к тому времени, когда она наконец добралась, легкие разрывались, а нога пульсировала болью. Перед собором возвышалась статуя Петра Великого, Медного всадника, едва различимый силуэт, прикрытый деревянным ящиком, обложенным мешками с песком. Когда-то статуя была воздвигнута Екатериной Второй в честь Петра, основателя Петербурга. Теперь же и коня, и всадника было невозможно разглядеть.

– Завтра введут комендантский час, – бросил Виктор. – Больше никаких ночных прогулок. Так что постарайтесь запомнить эту встречу с лейтенантом Беловым, двоюродная сестричка.

Они привели ее в пустой, гулкий гранитный вестибюль. Часовой у лестницы спросил, нет ли у Татьяны оружия.

– Вряд ли, – ответил Виктор. – Во всяком случае, бомб.

– Ты ее обыскивал?

– Сейчас, – вызвался Виктор и провел руками по ее ребрам, причиняя боль.

Татьяне стало не по себе. Одна, с тремя солдатами в темном, зловещем здании, и Александр даже не знает, что она тут.

По спине пополз озноб. Страх, которому не было названия, оледенил сердце. Она пыталась убедить себя, что все в порядке, когда руки Виктора поползли к ее бедрам. И Татьяна неожиданно потеряла голову.

– Может, кто-то из вас, – выпалила она, – передаст ему, что я здесь? Или мне лучше уйти? Скажете, что я заходила.

– Отпусти ее! – раздался голос сверху. Александр.

Татьяна облегченно вздохнула.

Виктор немедленно отступил.

– Товарищ старший лейтенант, мы ничего… просто проверяли, нет ли у нее оружия. Она говорит, что приходится вам двоюродной сестрой из…

– Рядовой! – Александр буквально навис над Виктором всей своей массой. – У вас что, нет никаких моральных устоев? Или в уставе сказано, что вы можете запугивать молодых девчонок? На гауптвахту захотели? В следующий раз так просто не отделаетесь!

Он положил руку на плечо Татьяны.

– Вы, двое, патрулировать улицы! Где вам сказано быть? А вы, старшина, дождитесь, пока вас сменят Петренко и Карпов.

– Есть, товарищ лейтенант! – хором выкрикнули солдаты.

Старшина занял пост у лестницы.

Александр пытался не улыбаться.

– Подъем достаточно тяжел, – заметил он, подталкивая ее к лестнице. Когда они оказались за колонной, он прикрыл глаза от счастья. – Таня! Я так рад, что ты пришла.

Она мгновенно растаяла:

– Я тоже.

– Они тебя испугали? Что ты! Они совершенно безобидны.

– Почему же ты поспешил спуститься?

– Услышал твой голос и понял, что ты боишься.

Он так смотрел на нее…

– Что? – застенчиво спросила она.

– Ничего.

Он присел перед ней на корточки:

– Ну же, цепляйся за шею. Помнишь, как это делается?

– Ты пронесешь меня все двести ступенек?

– Самое меньшее, что я могу сделать, после того как ты добралась сюда. Держи мою винтовку.

Держась за перила, он стал подниматься. Надеясь, что он не заметит, Татьяна потихоньку поцеловала его в плечо.

Александр принес ее в застекленную круглую аркаду с пятью колоннами, частично загораживавшими горизонт и небо. Потом поставил ее, взял винтовку и прислонил к стене.

– Придется выйти на балкон, чтобы лучше видеть. Сумеешь? Мы ведь очень высоко. Ты не боишься высоты?

– Не боюсь, – заверила Татьяна.

Они вышли на балкон, опоясывающий аркаду над круглым залом с куполом, и встали у железных перил. Отсюда открывался великолепный вид. Все огни были потушены, и во мраке ночи не видны были даже аэростаты, молчаливо плывущие в темном небе. Прохладный воздух пах свежей водой.

– О чем ты думаешь? Хорошо здесь, правда? – спросил Александр, подходя к ней.

Татьяна не могла пошевелиться. Даже если хотела бы.

– Угу, – кивнула она, глядя в ночь, боясь повернуться к нему и позволить увидеть, что у нее на сердце. – Что ты здесь делаешь один?

– Ничего. Сижу на полу. Курю. Думаю.

Он обнял ее за талию, прижал спиной к себе. Она услышала лихорадочный шепот:

– О Тата…

До чего же оно внезапно, это желание. Как ураган. Как взрыв бомбы, осколки которой разлетаются и задевают нервные окончания.

Не просто желание.

Бушующее желание к Александру.

Татьяна пыталась отодвинуться. Но он держал ее слишком крепко. О, только бы опуститься на пол. Почему, стоит ему коснуться ее, и сразу хочется лечь?

– Шура, подожди, – попросила она, не узнавая своего голоса, хриплого, искаженного желанием. Пришлось закрыть глаза. – Я не вижу самолетов, – пробормотала она.

– Я тоже.

– Они прилетят?

Она тихо застонала.

– Обязательно. Совсем как на плакатах: враг у ворот.

Он продолжал целовать ее волосы.

– Как по-твоему, у нас есть шанс выбраться из города?

– Ни малейшего. Ты в ловушке.

Его горячее дыхание и влажные губы на шее заставляли ее трепетать.

– И что будет?

Он не ответил.

– Ты сказал, что хочешь поговорить со мной, – напомнила Татьяна.

– Поговорить? – переспросил Александр, прижимая ее к себе.

– Да… поговорить… о…

Она не могла вспомнить о чем.

– О Дмитрии?

Он оттянул ее блузку и поцеловал плечо.

– Мне нравится твоя блузка, – прошептал он.

– Перестань, Шура, пожалуйста.

– Нет, – ответил он, гладя ее по спине. – Я не могу остановиться. Так же как не могу перестать дышать.

Руки Александра замерли под ее грудью. Ее едва зажившие ребра слегка и сладко ныли под его прикосновениями, и Татьяна, не сдержавшись, застонала. Сжав Татьяну сильнее, он повернул ее лицом к себе, прижался губами к ключице и прошептал:

– Ни звука. Внизу все слышно. Не выдавай себя.

– Тогда убери руки, – сердито пробормотала Татьяна. – Или заткни мне рот.

– Заткну, – пообещал он, жарко целуя ее.

Секунды через три Татьяна почти потеряла сознание.

– Шура, – выдохнула она, цепляясь за него, – не надо! Как нам остановиться?..

Пламя в животе все разгоралось.

– Никак.

– Нужно.

– Никак, – повторил он, целуя ее.

– Я… я хотела сказать, как можно получить облегчение от этого? Я не могу жить, день и ночь думая о тебе. Как избавиться от муки?

Александр отстранился.

– Единственное, чего я хочу в жизни, – показать тебе, каким образом мы можем получить облегчение.

Татьяна вдруг вспомнила слова Марины. Не стоит становиться очередной победой какого-то солдата…

И несмотря на свои чувства, на неколебимую уверенность в том, что она считала истинным, несмотря на минуты блаженства с Александром под куполом священного здания, наедине с ленинградским небом, Татьяна позволила сомнениям взять верх. Не доверяя собственным инстинктам, испуганная и сомневающаяся, она оттолкнула Александра.

– Что? Что с тобой? – встревожился он.

Татьяна пыталась найти в себе мужество, искала нужные слова, боясь спросить, боясь услышать ответ, и в конце концов так свято поверила в чистоту Александра, что почти возненавидела себя за то, что хотя бы на миг согласилась с циничными высказываниями Марины. Но они все равно вертелись у нее в голове и не давали покоя.

Она не хотела обременять Александра. Ему и без того тяжело. Но и не хотела, чтобы он продолжал ее ласкать.

Его руки нежно гладили ее бедра, спину, волосы.

– Что с тобой? – шепнул он. – Таня, скажи, что с тобой?

– Подожди, – повторила она. – Шура, ты не можешь… – Она похромала в сторону. – Погоди, остановись, хорошо?

Он не пошел за ней, и она, отойдя на пару метров, опустилась на пол и прижала коленки к подбородку.

– Поговори со мной о Дмитрии, – устало обронила она.

– Нет, – отказался Александр, продолжая стоять – Ни за что, пока не объяснишь, что тебя тревожит.

Татьяна покачала головой. Не стоит затрагивать эту тему.

– Все хорошо. Честное слово.

Она улыбнулась.

Получилась ли у нее улыбка?

Судя по его вытянувшемуся лицу, нет.

– Просто… нет, ничего.

– Тем более стоит облегчить душу.

Глядя на свою коричневую юбку, на пальцы, высовывавшиеся из гипсовой повязки, Татьяна глубоко вздохнула:

– Шура, мне очень-очень трудно.

– Понимаю, – кивнул он, присаживаясь на корточки.

– Не знаю, как тебе это сказать, – выдавила она, не поднимая головы.

– Говори как всегда.

Но Татьяна не нашла в себе смелости.

– Александр, нам так много нужно решить, обсудить…

Она украдкой взглянула на него. Он изучал ее с сочувствием и любопытством.

– Не могу поверить, что мы зря тратим время… Но…

Он молчал.

– Я не…

Нет, это слишком глупо. Что она знает о подобных вещах? Татьяна вздохнула.

– Представляешь, кто помог мне добраться сюда? Моя двоюродная сестра Марина.

– Прекрасно, – сухо ответил он. – Но какое отношение это имеет к нам? Ты собираешься нас познакомить?

– Может, ты и не захочешь, после того как я расскажу, что она мне говорила… о солдатах.

Она подняла глаза. Александр все внезапно понял, и расстроенное лицо залила краска раздражения, смущения… Вины.

Не такое она ожидала увидеть.

– Она открыла мне немало интересного.

– Да уж, представляю.

– Она не имела в виду тебя.

– Большое облегчение.

– Просто пыталась предостеречь меня насчет Дмитрия. Но добавила, что для солдата важнее всего уложить девушку в постель и хвастаться победой.

Татьяна замолчала, посчитав, что и без того проявила невероятную смелость.

Александр медленно подошел к ней. Не дотронулся, только сел рядом.

– Хочешь меня спросить о чем-то?

– А ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда не буду.

– Я не сказал, что не отвечу. Но вопросов не желаю.

Почему она не может разглядеть лицо Александра? Наверное, не хочет снова видеть виноватый взгляд. Что, если после их лета, после Кировского, после Луги, после всего того невыразимо прекрасного, трепетного, что у них было, окажется, что Марина все-таки права?

Нет, у Татьяны язык не повернется спросить. Но и без того так много в ее жизни построено на лжи… Как можно молчать?

– Спрашивай, – повторил Александр так мягко, так терпеливо, так нежно, что Татьяна, словно обретя новые силы, едва слышно выговорила:

– Шура, это правда, что я для тебя… всего лишь очередная победа? Только далась немного труднее? Еще одна зарубка на солдатском ремне?

Она подняла жалкие, неуверенные глаза.

Александр схватил ее в объятия, собрал в комочек и прижал к себе, словно крохотный, забинтованный сверток.

– Не знаю, что с тобой делать, – вздохнул он, целуя ее волосы. Потом немного отстранил и сжал ладонями лицо. – Татьяша, милая, о чем ты? Неужели забыла больницу? Очередная победа? Забыла, что в ту ночь, в следующую и любую другую я мог взять тебя, стоя, в переулке, в подъезде, на скамье? И ты бы отдалась мне. Стоя, в переулке, в подъезде, на скамье. Забыла, что это я положил конец той отчаянной глупости?

Татьяна зажмурилась.

– Открой глаза и взгляни на меня. Взгляни на меня, Таня.

Она послушно подняла ресницы и встретилась с нескрываемо нежным взглядом Александра.

– Таня, пожалуйста. Ты не моя победа и не зарубка на ремне. Я знаю, как тебе трудно и что ты переживаешь, но на твоем месте не стал бы беспокоиться о том, что в глубине души считаешь заведомой ложью. – Он страстно поцеловал ее. – Чувствуешь мои губы? Когда я целую тебя, что они говорят тебе? Что говорят тебе мои руки?

Татьяна молча покачала головой.

Ну почему она так беспомощна рядом с ним? Тем более что он прав, она не только отдалась бы ему тогда, но и сейчас, на холодном полу балкона.

Когда она пришла в себя, Александр смотрел на нее и слегка улыбался.

– Может, стоило спросить не о том, зарубка ли ты на моем ремне, а почему ты не зарубка на моем ремне?

Татьяна дрожащими пальцами вцепилась ему в рукава.

– Ладно. Почему?

Александр засмеялся.

Татьяна откашлялась.

– Знаешь, что еще сказала Марина?

– Ах уж эта Марина, – вздохнул он. – Что еще сказала Марина?

Татьяна опять подняла колени.

– Марина сказала, что все солдаты гуляют напропалую с гарнизонными шлюхами и не слушают отказов.

– Ну и ну. Эта Марина настоящая смутьянка. Хорошо, что в то июньское воскресенье ты не вышла из автобуса, чтобы отправиться к ней.

– Согласна, – кивнула Татьяна, мечтательно улыбаясь при воспоминании о встрече на автобусной остановке.

Ее улыбка мгновенно отразилась на его лице. О чем она думает? Что она делает? Татьяна покачала головой, злясь на себя.

– Послушай, я не хотел тебе говорить, но… – Александр прерывисто вздохнул. – Попав в армию, я понял, что искренние отношения с женщинами почти невозможны из-за образа жизни военных. Ни комнат, ни квартир, ни гостиничных номеров. Встречаться негде. Хочешь правды? Вот она: я не желаю, чтобы из-за этого ты боялась меня. В свободное время мы часто идем пить пиво и оказываемся в компании молодых женщин… всяческого рода, которые всегда готовы… ублажить солдата, не требуя ни клятв, ни признаний.

Александр замолчал.

– И ты… ты тоже… с ними…

– Несколько раз, – ответил он, не глядя на нее. – Не стоит расстраиваться по пустякам.

– Я не расстраиваюсь, – одними губами выговорила Татьяна.

Ошеломлена. Потрясена. Измучена сомнениями. И околдована им. Но не расстроена.

– Обычные забавы юности. Но поверь, я никому ничего не обещал и никем не увлекался. Ненавидел любые затруднения. И любые привязанности.

– А как насчет Даши?

– Что насчет Даши? – устало повторил он.

– Даша…

Она не смогла договорить.

– Тата, пожалуйста, не думай об этом. Спроси у Даши, как она проводила время до меня. Я не стану сплетничать.

– Но Даша и есть привязанность, – возразила она. – У нее тоже есть сердце.

– Нет. У нее есть ты.

Татьяна тяжело вздохнула. Слишком это тяжело – говорить об Александре и сестре. Слышать об Александре и безымянных, не играющих никакой роли в его жизни девушках куда легче, чем вспоминать Дашу.

Ей хотелось спросить, какие отношения у Александра с сестрой, но язык не повернулся. И вообще ей уже не хотелось ни о чем его расспрашивать. Хотелось снова стать такой, какой она была до той ночи в больнице, до того, как ей открылись злосчастные желания ее тела, ослепившие ее, не давшие увидеть правду.

Александр погладил ее бедра.

– Я чувствую, что ты боишься. Таня, умоляю, не дай этой глупости встать между нами.

– Хорошо, – с трудом выговорила она.

– Не позволяй этому абсурду, не имеющему ничего общего с нами, разлучить нас. И без того слишком много препятствий стоит между нами.

– Хорошо, – повторила она.

– Пусть все это останется где-то там, далеко. Чего ты боишься?

– Боюсь ошибиться в тебе.

– Таня, как можешь ты, именно ты из всех людей ошибаться во мне? – вырвалось у Александра. – Неужели не понимаешь, что я пришел к тебе потому, что я – это я, а не кто-то другой? Неужели не видишь, как я одинок?

– Едва-едва, и только сквозь свое одиночество, – призналась она, прислонившись спиной к перилам. – Шура, я тону в полуправде, странных намеках и прямой лжи. У нас с тобой нет ни минуты, чтобы спокойно поговорить, как раньше, побыть вместе…

– Ни минуты privacy[6], – заметил он по-английски.

– Что? – не поняла она. – А кроме Даши? У тебя все еще…

– Татьяна, – перебил Александр, – все то, о чем ты тревожишься, давно ушло из моей жизни. И знаешь почему? Потому что, встретив тебя, я отчего-то понял, что, если и дальше буду продолжать в том же духе и порядочная девушка вроде тебя спросит меня, я не сумею смотреть ей в глаза и говорить правду. Придется смотреть ей в глаза и лгать.

Он уставился на нее, и в его глазах светилась та самая безмолвная правда.

Она улыбнулась, выдохнула, и напряженное, тошнотное ощущение в желудке ушло с этим выдохом.

– Прости, Шура. Прости, что сомневалась. Я, наверное, слишком молода.

– В тебе все слишком. Господи! Что же это за безумие! Никогда не иметь времени объяснить, условиться, договориться, ни минуты…

У них были счастливые минуты. В автобусе. У Кировского. В Луге. В Летнем саду. Бесценные, мучительные, прекрасные минуты. И Татьяна подумала, что они просто жаждут иного.

Вечности.

Она едва удержалась, чтобы не заплакать.

– Прости, Шура, – шепнула она, сжимая его руки. – Прости, что расстроила тебя.

– Таня, будь у нас хоть момент privacy, – повторил он, – ты больше никогда бы не сомневалась во мне.

– Что это такое?

Александр грустно улыбнулся:

– Уединение. Иметь возможность укрыться от посторонних глаз. Невозможно лечь в постель с девушкой, когда в двух комнатах живет шесть человек. Поэтому нам так необходимо privacy.

Татьяна покраснела. Так вот оно, это слово, которое она искала с тех пор, как познакомилась с ним!

– В русском языке для этого нет слова.

– Нет, – согласился он.

– А в английском?

– Есть. Privacy.

Татьяна промолчала.

Александр скользнул ближе, обвил ее ногами.

– Таня, когда мы в следующий раз сумеем увидеться вот так, наедине?

– Мы и сейчас одни.

– Но когда мне снова удастся поцеловать тебя?

– Поцелуй меня, – прошептала она.

Но Александр не пошевелился.

– Знаешь, что следующего раза может не быть? – мрачно проворчал он. – Немцы вот-вот окажутся здесь. И наша привычная жизнь закончится навсегда.

– Она уже закончилась. С двадцать второго июня все разительно изменилось.

– Ты права, – согласился он. – Но до сегодняшнего дня мы всего лишь вооружались и готовились. Теперь же Ленинград вот-вот превратится в поле сражения. И в конце концов сколько из нас останется лежать на этом поле? Сколько останется в живых? Сколько попадет в плен и сколько сохранит свободу?

О боже!

– Именно поэтому ты приходишь при каждом удобном случае, даже если при этом приходится тащить за собой Дмитрия? – ахнула Татьяна.

Александр с тяжелым вздохом едва заметно кивнул.

– Я всегда боялся, что увижу твое лицо в последний раз и следующего уже не будет.

Татьяна почти всхлипнула и свернулась клубочком.

– Но почему… почему ты всегда приводишь его с собой? – удивилась она. – Неужели не можешь попросить его оставить меня в покое? Меня он не слушает. Что мне с ним делать? Я видеть его не могу!

Александр не ответил, и Татьяна с беспокойством старалась поймать его взгляд.

– Расскажи о Дмитрии, Шура. Чем ты ему обязан? И почему мне кажется, что ты у него в долгу?

Александр упорно рассматривал пачку папирос. Наконец Татьяна в отчаянии выдохнула:

– Ты… ты должен ему… Меня?

– Татьяна, Дмитрий знает, кто я.

– Прекрати, – пробормотала она почти неслышно.

– Если я и расскажу, ты не поверишь. Как только я открою рот, пути назад для нас уже не будет.

– Для нас уже теперь нет пути назад, – возразила Татьяна.

– Понятия не имею, как быть с Дмитрием, – признался Александр.

– Я помогу, – пообещала Татьяна, готовая в эту минуту отдать ему все, даже свое сердце. – Рассказывай.

Александр вышел на узкий балкон и, сев наискосок от нее, прижался к стене и вытянул ноги. Татьяна не пошевелилась, поняв, что сейчас ее близость ему не нужна. Сняв туфлю, она едва коснулась босыми ногами его сапог. Ее ступни были вдвое меньше, чем у него.

Вздрагивая, словно пытаясь сбросить с себя мерзкую крысу, Александр начал:

– Когда мать арестовали, энкавэдэшники пришли и за мной. Я даже не смог с ней попрощаться. – Он отвел взгляд. – Как ты понимаешь, мне не слишком хочется о ней говорить. Меня обвинили в распространении капиталистической пропаганды еще в то время, когда мне было четырнадцать, я жил в Москве и ходил с отцом на партийные собрания. Так что в семнадцать лет меня взяли и отправили в Кресты. На Шпалерной, в Большом доме, не оказалось мест. Я просидел в камере часа три. Они даже не позаботились допросить меня. Думаю, что все следователи были заняты более важными заключенными. Мне просто дали десять лет и отправили на Дальний Восток. Можешь себе представить?

– Нет, – покачала головой Татьяна.

– Знаешь, сколько нас было в том поезде, что шел на Владивосток? Тысяча человек. Один пожаловался мне, что едва успел выйти на волю, как его снова загребли. Он же сказал, что в лагере будет не меньше восьмидесяти тысяч заключенных. Восемьдесят, Таня! И это всего в одном лагере. Я ему не поверил, и немудрено. Мне было всего семнадцать. Как тебе сейчас. Но что я мог поделать? Мне не хотелось провести в тюрьме десять лучших лет жизни.

– Ты прав, – кивнула она.

– Я всегда думал, что предназначен для другой жизни. Мать и отец верили в меня. Да я и сам в себя верил… И не думал, что когда-нибудь окажусь в тюрьме. Я не воровал, не хулиганил, не бил стекол… не сделал ничего плохого. И не собирался. Поэтому, когда мы переезжали Волгу недалеко от Казани, я вдруг понял, что настал момент. Либо сейчас, либо гнить в лагере. Поэтому и прыгнул в реку. Поезд даже не остановился. Они посчитали, что я умер еще в прыжке.

– Они не знали, с кем имеют дело, – засмеялась Татьяна, изнывая от желания его обнять. – И тут ты вдруг обнаружил, что умеешь плавать!

Александр улыбнулся в ответ:

– Я действительно умел плавать. Немного.

– А у тебя что-то было с собой?

– Ничего.

– Ни документов, ни денег?

– Ничего. Я путешествовал. На рыбачьих лодках, пешком, на телегах. От Казани до Ульяновска, где родился Ленин, потом вниз по Волге, рыбачил, нанимался собирать урожай и наконец добрался до Краснодара. Хотел пробраться в Грузию, а оттуда – в Турцию. Надеялся пересечь границу у Кавказских гор.

– Но у тебя не было денег.

– Ни гроша. По пути удалось кое-что заработать, и я воображал, что в Турции мне помогут англичане. Но в Краснодаре вмешалась судьба. Как всегда. Семья Беловых, к которым я попросился на ночлег…

– Беловы! – воскликнула Татьяна.

– Да, простые крестьяне и добрые люди. Отец, мать, четверо сыновей и одна дочь. – Он откашлялся. – Была зима, и людей косил тиф. Мы заболели. Вся деревня Белый Яр, триста шестьдесят человек, слегла. Восемь десятых всего населения вымерло, включая Беловых. Сначала дочь. Местные Советы с помощью милиции сожгли деревню, опасаясь распространения эпидемии. Вся моя одежда тоже сгорела, а самого меня посадили в карантин, дожидаясь, пока я умру либо выздоровею. Потом, когда у меня спросили документы, я сказал, что все сгорело, и, не колеблясь, назвался Александром Беловым. Поскольку власти сожгли деревню, никто не стал проверять, действительно ли я тот, за кого себя выдаю.

Татьяна ахнула.

– Так что мне выдали новехонький паспорт, и я стал Александром Николаевичем Беловым, уроженцем Краснодара, осиротевшим в семнадцать лет.

– А как тебя звали в Америке?

– Энтони Александр Баррингтон.

– Энтони? – воскликнула она.

Александр покачал головой.

– Энтони – имя моего деда со стороны матери. Сам я всегда считал себя Александром. – Он вынул папиросу. – Не возражаешь?

– Конечно нет.

– Так или иначе, я вернулся в Ленинград и остановился у родственников Беловых. Я должен был туда вернуться… – Александр поколебался. – Через минуту объясню почему. Я остановился у моей «тетки», Марии Беловой. Ее семья жила на Выборгской стороне. Сами они лет десять не виделись со своими племянниками: как раз то, что мне требовалось. И к тому же позволили мне остаться. Я окончил школу. Именно там и встретил Дмитрия.

– Ох, Шура, поверить не могу, через что тебе пришлось пройти!

– Это еще не все. Дмитрий был моим одноклассником. Его не слишком любили, и мало кто хотел с ним водиться. Когда мы на переменах играли в войну, его всегда брали в плен. «Военнопленный Черненко» – так его и называли.

– И что было дальше?

– Дальше я узнал, что его отец служил надзирателем на Шпалерной.

Александр замолчал. Татьяна затаила дыхание.

– Твои родители были все еще живы?

– Я не знал. Поэтому и старался подружиться с Дмитрием в надежде, что он поможет мне повидаться с отцом и матерью. Понимал, что если они пока не расстреляны, то, должно быть, сходят с ума от тревоги обо мне. Нужно было как-то сообщить им, что я жив и здоров. Особенно матери. Мы были очень близки с ней.

Глаза Татьяны наполнились слезами.

– А твой отец?

Александр пожал плечами:

– А что отец? В последние годы мы часто ссорились. Что я могу сказать? Он считал, что во всем прав. Я считал, что во всем прав. Так оно и шло.

– Шура, они, должно быть, очень тебя любили.

– Да, – кивнул он, глубоко затягиваясь. – Когда-то очень.

Татьяна боялась, что у нее разорвется сердце от жалости к Александру.

– Понемногу, – продолжал он, – я втерся в доверие к Дмитрию, и мы стали лучшими друзьями. Ему льстило то, что из всех сверстников я выбрал именно его.

И тут Татьяну осенило:

– Шура… значит, тебе пришлось сказать ему правду?

Она подползла ближе и обняла его. Тот одной рукой обхватил ее плечи. В другой по-прежнему дымилась папироса.

– Пришлось. А что мне было делать? Оставить родителей погибать или во всем признаться ему.

– Ты все ему сказал… – неверяще повторяла Татьяна, прижимаясь к нему.

– Да. – Александр посмотрел на свои большие руки, словно пытаясь найти ответ. – Я не хотел этого делать. Мой отец, хоть и правоверный коммунист, научил меня никому не доверять, и хотя это было нелегко, я хорошо усвоил его уроки. Но так жить почти невозможно, и должен быть хоть один человек, которому можно излить душу! Всего один. Я действительно нуждался в его помощи. Кроме того, я был его другом. И сказал себе, что, если он сделает это для меня, я вечно буду ему признателен. Все это я изложил ему. «Дима, – сказал я, – я буду твоим другом на всю жизнь, и можешь всегда рассчитывать на меня».

Александр зажег очередную папиросу. Татьяна ждала, чувствуя, как невыносимо усиливается боль в груди.

– Отец Дмитрия узнал, что моей матери уже нет. – Голос Александра дрогнул. – Он же рассказал, что произошло с ней. Но отец все еще был жив, хотя, очевидно, ему оставалось недолго. Он уже просидел в тюрьме почти год. Черненко-старший провел меня и Дмитрия в Большой дом, где мы на пять минут в присутствии Дмитрия, его отца и еще одного надзирателя увиделись с иностранным шпионом Гарольдом Баррингтоном. Никакого privacy для меня и отца.

Татьяна взяла Александра за руку:

– Как это было?

Тот смотрел куда-то в пространство.

– А как ты себе это представляешь? – глухо спросил он. – Коротко и мучительно горько.

Тесная серая камера с обмазанными цементом стенами. Александр смотрел на отца, а Гарольд Баррингтон смотрел на сына. Он даже не встал с нар.

Дмитрий стоял в центре камеры. Александр – сбоку. Позади возвышались надзиратели. С потолка свисала тусклая лампочка.

– Мы только на минуту, гражданин, – сообщил Дмитрий Гарольду. – Понимаете? Только на минуту.

– Конечно, – тоже по-русски ответил Гарольд, смаргивая слезы. – Спасибо, что пришли. Я счастлив. Как тебя зовут, сынок?

– Дмитрий Черненко.

– А другого?

Дрожа всем телом, он жадно смотрел на Александра.

– Александр Белов.

Гарольд кивнул.

– Ладно, довольно, насмотрелись. Пошли! – грубо бросил надзиратель.

– Погодите! – воскликнул Дмитрий. – Мы хотели, чтобы этот гражданин знал: несмотря на все его преступления против пролетариата, его не забудут.

Александр молчал, не сводя глаз с отца.

– Еще бы его забыли! Столько натворить! – буркнул надзиратель.

Гарольд до крови кусал губы, не в силах насмотреться на сына.

– Можно мне пожать им руки? – спросил он наконец.

Надзиратель не возражал.

– Но побыстрее. Попробуй только что-нибудь им передать! Я все вижу!

– Я никогда не слышал, как говорят по-английски. Не могли бы вы что-нибудь сказать? – попросил Александр.

Баррингтон подошел к Дмитрию и пожал ему руку.

– Спасибо, – поблагодарил он по-английски.

Настала очередь Александра. Отец крепко стиснул руку сына. Александр слегка качнул головой, словно умоляя отца оставаться спокойным.

– Я с радостью умер бы за тебя, о Авессалом, сын мой, сын мой, – прошептал Гарольд.

– Прекрати, – одними губами шепнул Александр.

Гарольд отпустил его руку и отступил, безуспешно стараясь не заплакать.

– Я скажу тебе кое-что по-английски. Несколько строк из певца империализма Киплинга.

– Довольно! – рявкнул надзиратель. – У меня нет времени…

– И если будешь мерить расстоянье

Секундами, пускаясь в дальний бег,

Земля – твое, мой мальчик, достоянье.

И более того: ты человек![7]

По его щекам катились слезы. Гарольд отступил и перекрестил Александра.

– Я люблю тебя, па, – неслышно выговорил Александр по-английски.

И они ушли.

Татьяна, не скрываясь, плакала. Александр неуклюже вытирал ей лицо.

– Не надо, Таня. Тогда я так старался не выдать себя и с такой силой стискивал зубы, что один выкрошился. Теперь ты знаешь все. Больше я никогда не видел отца, и, если бы не помощь Дмитрия, тот так и погиб бы, ничего не зная обо мне.

Тяжело вздохнув, он отнял руку.

– Шура, но ты сделал невозможное для своего отца! – Ее губы дрожали. – Утешил его перед смертью.

Умирая от смущения, одолеваемая эмоциями, она взяла руку Александра и поцеловала. И тут же покраснела до корней волос.

– Таня, кто ты? – с чувством спросил он.

– Я Татьяна.

Она подала ему руку. Они долго молча сидели.

– И не только.

Она кивнула.

– Остальное я знаю.

Она взяла из пачки папиросу.

Стоило понять малую истину, чтобы увидеть все в истинном свете. Недаром Александр сказал, что дал Дмитрию что-то такое, чего он не имел раньше. Не дружба, не приятельство и не братство.

Татьяна трясущимися пальцами сунула в рот Александру папиросу, потянулась к спичкам, поднесла огонек к его лицу и, поцеловав в щеку, потушила спичку.

– Спасибо, – шепнул Александр и молчал, пока от папиросы не остался жалкий окурок. Потом поцеловал ее. – Ничего, что от меня несет табаком?

– Ах, Шура, лишь бы дышать тобой, больше мне ничего не нужно, – призналась Татьяна, снова заливаясь краской. – А сейчас я доскажу остальное. Вы с Дмитрием поступили в университет. Вы с Дмитрием пошли в армию. Вы с Дмитрием поступили в военное училище. А потом Дмитрия отчислили.

Она опустила голову.

– Сначала все было по-прежнему. И вы по-прежнему оставались лучшими друзьями. Он знал, что ты для него на все готов. А потом… потом он начал засыпать тебя просьбами.

– Именно. Значит, ты все знаешь.

– О чем он тебя просил, Шура?

– Сама догадайся.

Они не смотрели друг на друга.

– Он попросил тебя перевести его сюда, давать всяческие поблажки и привилегии и вовсю пользовался своим положением.

– Да.

– Что-то еще?

Александр молчал, словно не слыша ее вопроса. Она терпеливо ждала. И наконец он заговорил. В его речи звучал какой-то подтекст. Но какой именно? Она пока не понимала.

– Иногда, очень редко, девушки. Хотя вроде бы их много и на всех хватает, бывало так, что моя девушка приглянется Дмитрию. Он просил меня уступить, и я уступал. Ничего страшного, просто находил себе новую девушку, и все продолжалось, как раньше.

Татьяна подняла на него глаза цвета незамутненной морской волны.

– Шура, скажи, когда Дмитрий просил тебя отступиться от девушки, это всегда бывали те, которые тебе по-настоящему нравились, верно?

– Ты о чем?

– Ему нужны были не просто девушки, а те, которые нравились тебе. Только они. Верно?

Александр немного подумал.

– Вроде бы.

– И когда упомянул меня, ты тоже согласился, – продолжала Татьяна.

– Не так. Я разыгрывал равнодушие, надеясь, что, если он посчитает, будто ты мне безразлична, оставит тебя в покое. К несчастью, мой план с треском провалился.

Татьяна кивнула, потом покачала головой, потом снова заплакала.

– Да, ты не слишком хорошо владеешь собой. Он не уймется.

– Пожалуй…

Александр обнял ее и принялся укачивать.

– Я же говорил тебе, что все мы оказались в безвыходном положении. Он был бы рад, держись я как можно дальше от тебя. Потому что он влюбился. И будет всеми средствами тебя добиваться.

Несколько минут Татьяна пристально изучала лицо Александра, прежде чем прижаться к нему.

– Шура, – тихо вымолвила она, – я кое-что объясню тебе, ладно? Ты слушаешь?

– Да.

– Только не волнуйся.

Она выдавила улыбку.

– Как по-твоему, что я тебе скажу?..

– Не знаю. Я готов ко всему. Может, у тебя есть незаконное дитя, которое ты оставила у дальней родственницы?

– Нет, – засмеялась Татьяна. – Готов?

– Так точно.

– Дмитрий не влюблен в меня.

Александр отстранился.

– Нет, – повторила Татьяна. – Совсем нет. Даже близко ничего подобного. Поверь.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– В таком случае что ему нужно от тебя? Представить не могу…

– Не от меня. Все, что хочет Дмитрий… слушай внимательно… все, чего он жаждет, чего желает, чего добивается, – это власть. Единственное, что имеет для него значение. Единственная его любовь. Власть.

– Власть над тобой?

– Нет. Над тобой, Шура. Я только средство достижения цели. Всего лишь орудие, – твердо объявила Татьяна и, заметив его скептический взгляд, продолжала: – У Дмитрия ничего нет. У тебя есть все. За всю свою жизнь он сумел приобрести лишь одно: крупицу власти над тобой. Утешение, хоть и слабое. До чего же все это грустно! Для него, разумеется.

– Для него? – воскликнул Александр. – На чьей же ты стороне?

Татьяна ответила не сразу:

– Шура, взгляни на себя. А потом – на него. Ты необходим Дмитрию. Благодаря тебе он сыт, одет, имеет крышу над головой, и чем сильнее будешь ты, тем сильнее станет он. Дмитрий знает, что может слепо положиться на тебя во многих вещах, которые ты только рад ему обеспечить. И все же… чем больше имеешь ты, тем сильнее он ненавидит тебя. Возможно, его главная задача – самосохранение, но тем не менее каждый раз, когда ты получаешь повышение или новую медаль, каждый раз, когда знакомишься с очередной девушкой или смеешься от радости в дымном коридоре, это принижает его и он ощущает это как пощечину. Поэтому чем влиятельнее ты становишься, тем большего он требует от тебя.

– И рано или поздно, – добавил Александр, – он потребует того, чего я не смогу ему дать. И что тогда?

– Тогда сам ад разверзнется и поглотит его.

– И меня вместе с ним. – Александр покачал головой. – Под всеми его просьбами и мольбами кроется невысказанный намек на то, что одно слово о моем американском прошлом, одно невнятное обвинение, и я немедленно исчезну в кровавой мясорубке нашего правосудия.

Татьяна печально вздохнула:

– Знаю. Но может, имей он больше, не хотел бы так много.

– Тут ты ошибаешься. У меня дурное предчувствие насчет Дмитрия. Думаю, он будет требовать и требовать, пока не заберет все.

– Нет, это ты ошибаешься, Шура. Дмитрий никогда не отберет все. Столько власти у него никогда не будет. Но захочет отобрать все. Просто не представляет, с кем имеет дело. Кроме того, все мы знаем, что происходит с паразитами, когда что-то происходит с хозяином.

Александр невесело усмехнулся:

– Да. Он находит себе нового. Как по-твоему, что больше всего нужно от меня Дмитрию?

– То, чего больше всего желаешь ты.

– Но, Таня, – напряженно подчеркнул Александр, – ведь это ты. Ты мне необходима больше всего на свете.

Татьяна подняла на него умоляющие глаза:

– Да, Шура. И он это понимает. Я же говорила, Дмитрий не питает ко мне никаких чувств. Для него главное – ранить тебя.

Свидетелем их разговора было только темное августовское небо.

Потом оба молчали… молчали целую вечность, пока Татьяна не прошептала:

– Где же твое храброе, равнодушное лицо? Быстренько натяни его, и он отступится и попросит того, что ты хотел больше всего до меня.

Александр не двигался и не отвечал.

– До меня, – повторила она.

Почему он притих?

– Шура…

Ей показалось, что он вздрогнул.

– Таня, прекрати. Я больше не могу говорить с тобой об этом.

Ее руки по-прежнему тряслись.

– Все это… то, что между нами и тобой и Дашей, скреплено отныне и вовеки, и все же ты приходишь, как только улучишь минуту.

– Говорю же, я не могу не видеть тебя.

Изнемогая от тоски, Татьяна всхлипнула:

– Боже, нам нужно забыть друг друга. Поверить не могу, до чего жестока судьба. Нам не быть вместе. Мы с самого начала не были предназначены друг для друга.

– Не говори! – улыбнулся Александр. – Готов прозакладывать свой пистолет, что ты и не думала сидеть на той скамейке два месяца назад.

Он прав. А тот автобус, который она решила пропустить, потому что вдруг захотела мороженого?

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Потому что я вовсе не собирался проходить мимо той скамейки два месяца назад. Подумай сама, столько препятствий между нами, столько помех, и когда мы из кожи вон лезем, стискиваем зубы, пытаемся все забыть, судьба снова вмешивается и с неба валятся кирпичи, которые я раскапываю, чтобы извлечь твое изломанное тело. Может, и это не было предназначено нам свыше?

Татьяна снова всхлипнула.

– Правда. Мы не можем забыть, что я обязана тебе жизнью. Не можем забыть, что я принадлежу тебе.

– А вот это мне нравится, – хмыкнул Александр, сжимая руки.

– Отступи, Шура. Отступи и возьми свое оружие с собой. Спаси меня от него. Он просто должен верить, что я тебе безразлична, и тогда потеряет всякий интерес ко мне. Вот увидишь. Он уйдет, отправится на фронт. Всем нам нужно пройти через войну, прежде чем добраться до того, что находится на другой стороне. Ты это сделаешь?

– Постараюсь.

– И перестанешь приходить? – дрожащим голосом пролепетала она.

– Нет. Так далеко я отступить не в состоянии. Держись подальше от меня.

– Хорошо.

Ее сердце куда-то провалилось. Она вцепилась в него.

– И прости заранее мою каменную физиономию. Могу я на тебя положиться?

Татьяна потерлась щекой о его руку.

– Можешь. Доверься мне, Александр Баррингтон, я никогда тебя не предам.

– И никогда не откажешь? – нежно спросил он.

– Только в присутствии Даши. И твоего Дмитрия.

Приподняв ее лицо, он с иронической улыбкой осведомился:

– Разве сейчас ты не рада, что Господь вовремя вмешался… там, в больнице?

Татьяна слегка усмехнулась:

– Нет.

Они сидели, сжимая друг друга в объятиях. Она протянула ему руку. Он положил сверху свою.

– Смотри, кончики моих пальцев едва доходят до твоего второго сустава.

– Я смотрю, – выдохнул он, сжав ее ладонь так сильно, что Татьяна охнула и покраснела. Александр нагнул голову и поцеловал ее в щеку, около самого носа. – Я когда-нибудь говорил, что обожаю твои веснушки? Так и тянут к себе.

Татьяна что-то замурлыкала в ответ. Они поцеловались.

– Татьяша… у тебя изумительные губы. Ты… ты безразлична к своей внешности. Это самое умилительное, самое волнующее меня качество…

– Не понимаю, о чем ты… – растерялась она. – Шура, неужели во всем мире не найдется ни единого местечка, где бы мы могли скрыться? Что это за жизнь?

Вместо ответа он обнял ее.

– Сумасшедший, – нежно прошептала Татьяна. – Почему ты ссорился со мной у Кировского, зная, что все на свете против нас?

– Проклинал судьбу. Это единственное, что мне оставалось. Я просто отказываюсь признать поражение.

– Я люблю тебя, – хотела сказать Татьяна. Но не могла. – Я люблю тебя.

Она наклонила голову:

– Слишком юное у меня сердце.

– Тата, у тебя и в самом деле юное сердце, – согласился Александр, целуя ложбинку между грудями. – И как мучительно жаль, что мне придется пройти мимо.

Он неожиданно отодвинулся и вскочил. Теперь и Татьяна услышала шум шагов. Появился сержант Петренко и объявил, что пора менять караул.

Александр снес Татьяну вниз, и они вместе поковыляли по улицам города, на Пятую Советскую. Было уже начало третьего. Завтра придется вставать в шесть, и все же им не хотелось расставаться. Он понес ее на руках по Невскому проспекту, где в этот час не было ни единой души.

7

Вечером, после работы, Татьяна пришла домой, и первое, что услышала, – стоны матери. Даша сидела в коридоре, роняя слезы в чашку с чаем.

Метановы только что получили телеграмму с известием о том, что тринадцатого июля тысяча девятьсот сорок первого года поезд, в котором ехал Павел Метанов вместе с сотнями других молодых ополченцев, был взорван немцами. Никто не уцелел.

«За неделю до того, как я отправилась на его поиски», – подумала Татьяна, бродя по комнате. Что она делала в тот день, когда погиб брат? Работала? Ехала в трамвае? И подумала ли хотя бы раз о Паше? Дорогой Паша, они его потеряли и даже не знали этого! Это самое печальное: жить, как прежде, все эти недели, дни, минуты и думать, что все в порядке, а в это время основание, на котором построена вся твоя жизнь, давно уже рухнуло! Им следовало бы скорбеть о Паше, но вместо этого они строили планы, ходили на работу, мечтали, любили, не зная, что все это уже позади.

Как они могли не знать?

И были ли какие-нибудь знамения? Его нежелание ехать? Сложенный чемодан? Отсутствие вестей?

Что-то такое, чтобы в следующий раз можно было сказать: погоди, вот оно, знамение. В следующий раз они будут знать. И скорбеть сразу же, с самого начала.

Можно ли было удержать его чуть-чуть подольше? Не дать уйти, обнять, поиграть в парке, чтобы умилостивить непрощающую судьбу еще на несколько дней, часов, воскресений? Стоили ли все усилия того, чтобы побыть с ним еще месяц, прежде чем его забрали бы? Прежде чем они потеряли бы его навсегда? Зная его неизбежное будущее, стоило бы сделать все, чтобы видеть его лицо еще один день? Еще один час? Еще одну минуту, прежде чем опустится молот судьбы и Павел исчезнет навсегда?

Да.

Стоило бы. Ради Павла. И ради их всех.

Папа, пьяный, валялся на диване. Мама вытирала с дивана рвоту и плакала. Татьяна предложила убрать вместо нее, но та оттолкнула дочь. Даша, рыдая, готовила ужин.

Татьяну одолевало острое чувство обреченности. Тревога за грядущие дни. Все может случиться в будущем, отравленном непонятным настоящим, в котором ее брат-близнец больше не существовал.

Она отправилась помогать сестре на кухню и, подойдя поближе, пробормотала:

– Даша, месяц назад ты спросила, считаю ли я, что Паша еще жив, и я сказала…

– Можно подумать, меня интересует твое мнение! – огрызнулась сестра.

– Тогда почему ты спрашивала? – удивилась Татьяна.

– Я думала, ты меня утешишь. Слушай, мне не хочется говорить об этом. В отличие от тебя мы все потрясены его смертью.

Александр, пришедший к вечеру, вопросительно взглянул на Татьяну. Та сообщила о телеграмме.

Никто не ел капусту с тушенкой, приготовленную Дашей, кроме Александра и Татьяны, которая, несмотря на слабую надежду, еще в Луге смирилась с потерей Паши.

Папа так и не слез с дивана. Мама сидела рядом, слушая мерное тиканье радиометронома.

Даша пошла на кухню, оставив Александра и Татьяну наедине. Он ничего не сказал, только слегка наклонил голову и заглянул ей в лицо. На какое-то мгновение взгляды их скрестились.

– Держись, Шура, – шепнула она.

– Держись, Таня.

Она вышла и поднялась на крышу, выискивая глазами самолеты в ледяной ленинградской ночи. Лето кончилось. Зима наступала.

Часть 2

Свирепые объятия зимы

Окруженные и осажденные

1

Чего стоит душе лгать? На каждом шагу, каждым дыханием, каждой сводкой Совинформбюро, каждым списком погибших, каждой продовольственной карточкой?

С той минуты, когда Татьяна открывала глаза, до того момента, когда забывалась тяжелым сном, она лгала.

Она хотела, чтобы Александр перестал приходить. Ложь.

Она хотела, чтобы он разорвал все отношения с Дашей. Увы, очередная ложь.

Больше никаких походов к Исаакиевскому. Тоже неплохо. Ложь.

Никаких поездок в трамвае, никаких каналов, Летнего сада, Луги, его губ и глаз, взволнованного дыхания. Хорошо. Хорошо. Хорошо.

Ложь. Ложь. Ложь.

Он был холоден. И обладал невероятной способностью вести себя так, словно за его улыбающимся лицом, твердыми руками и выкуренной папиросой ничто не стояло. Ни единого проблеска эмоции, относящейся к Татьяне. Хорошо.

Ложь.

В начале сентября ввели комендантский час. Продовольственные нормы опять снизили. Александр перестал приходить каждый день. Вот и хорошо.

Ложь.

Даже приходя, он был чрезвычайно внимателен к Даше, особенно в присутствии Татьяны и Дмитрия. И это хорошо.

Ложь.

Татьяна старалась как можно лучше играть свою роль, улыбаться Дмитрию и зажать сердце в стальные клещи. И это ей удавалось.

Ложь.

Такое простое дело – разливать чай – и то было пропитано обманом. Наливать чай кому-то раньше, чем ему. Ее руки дрожали от усилия.

Ей так мечталось вырваться из заколдованного круга, который представлял собой Ленинград в начале сентября, вырваться из осады невзгод, страданий и любви, окруживших ее плотным кольцом.

Она любила Александра. А-а, наконец, вот оно. Хоть капля правды, за которую можно схватиться, как за соломинку.

После похоронной на Пашу папа стал пить еще больше и редко ходил на работу. Его постоянное пребывание дома мешало Татьяне готовить, убирать, читать.

Ложь.

Не мешало.

Но раздражало.

Невероятно.

Единственным местом, где она могла обрести покой, была крыша, и даже это состояние нельзя было назвать покоем в полном смысле слова. В душе царил хаос.

Выходя на крышу, она закрывала глаза и воображала, как гуляет без гипса, не хромая, под руку с Александром. Они шли по Невскому, к Дворцовой площади, вниз по набережной, обходили Марсово поле. Пересекали мост через Фонтанку, бродили по Летнему саду, снова возвращались на набережную, добирались до Смольного, потом мимо Таврического сада, до улицы Салтыкова-Щедрина, сидели на своей скамье и возвращались домой по Суворовскому. И, гуляя с ним, она чувствовала себя так, словно входит в последний отрезок жизни.

Так она мечтала, сидя на крыше и слушая эхо артиллерийской канонады и взрывов. И сознание того, что снаряды рвутся не так близко, как в Луге, служило слабым утешением: ведь Александр тоже не был так близок, как в Луге.

Приходы Александра становились все более редкими, по мере того как условия жизни становились все тяжелее. Татьяна тосковала по нему, умирая от желания побыть с ним наедине хотя бы минуту. Напомнить себе, что лето сорок первого не было иллюзией, что действительно было время, когда они гуляли по Ленинграду, а он смотрел на нее и смеялся.

Теперь всем было не до смеха.

– Но немцы еще не в городе, правда, Саша? – в который раз спрашивала Даша за чаем… проклятым чаем. – А когда они придут, мы отбросим назад фон Лееба?

– Да, – неизменно отвечал Александр.

Но Татьяна не верила утешениям.

Очередная ложь.

Бросив мрачный взгляд на Дашу, обнимавшую Александра, она старалась отвести глаза и спрашивала у Дмитрия, не хочет ли тот послушать анекдот.

– Что? – рассеянно отвечал он. – Прости, Таня, я немного задумался.

– Ничего страшного, – отмахивалась она, наблюдая, как Александр улыбается Даше.

Ложь, ложь и ложь.

Но, как бы ни старался Александр, Дмитрий не оставлял Татьяну в покое.

Марина так и не перебралась к ним, а медсестры в больнице целыми днями перебирали военные новости. Война больше не была чем-то абстрактным, что поглотило Пашу, что пожирало украинские села и города, губило людей, валилось бомбами на крыши англичан в их далеком чопорном Лондоне. Война подходила все ближе.

Что ж, может, это и к лучшему, потому что больше так продолжаться не могло.

Город, казалось, затаил дыхание. И Татьяна вместе с ним.

Четыре вечера подряд она жарила на ужин капусту, в которую лила все меньше масла.

– Что за мерзость ты стряпаешь? – возмущалась мама.

– И ты называешь это едой? – шипел папа.

– Она совсем сухая. Где масло?

– Я не смогла купить, – оправдывалась Татьяна.

Новости по радио становились все более угнетающими. Татьяне казалось, что дикторы специально ждут очередного поражения советских войск, чтобы начать передавать сводку. После того как в конце августа пала Мга, Татьяна слышала, что бои идут под Дубровкой. Мать Ирины Федоровны, бабушка Майя, жила в Дубровке, небольшом поселке за рекой, рядом с городом.

Шестого сентября взяли Дубровку.

И вдруг Татьяна получила неожиданно хорошие новости, которые в последнее время стали так же редки, как масло в магазинах. Бабушка Майя переезжала к ним, на Пятую Советскую! К несчастью, Михаил, отчим мамы, умер от туберкулеза несколькими днями раньше, а когда немцы сожгли Дубровку, бабушке удалось пробраться в город.

Она заняла одну комнату, а отец с матерью переехали обратно, к Даше и Татьяне. Никаких больше пожалуйста, Таня, оставь нас.

Бабушка Майя прожила в Ленинграде всю свою долгую жизнь и утверждала, что ей бы в голову не пришло эвакуироваться.

– Здесь жила, здесь и умру, – объявила она, разбирая те немногие вещи, которые удалось захватить.

Она вышла за отца Ирины в начале века. После того как ее муж пропал без вести на фронтах Первой мировой, она больше не вышла замуж и тридцать лет прожила невенчанной с беднягой Михаилом. Татьяна как-то спросила ее, почему она не вышла за Михаила, та искренне удивилась:

– А что, если мой Федор вернется? Что же тогда будет, Танечка? Вот тогда-то я и попаду в переплет!

Бабушка была художницей: до революции ее картины висели во многих галереях. Но после семнадцатого года она зарабатывала себе на жизнь, рисуя агитационные плакаты. В ее доме в Дубровке повсюду были разбросаны блокноты с набросками натюрмортов и цветов.

Бабушка пожаловалась Татьяне, что не успела спасти свои блокноты, но пообещала в скором времени что-нибудь нарисовать.

– Может, яблочный пирог? – с надеждой спросила Татьяна. – Хорошо бы сейчас съесть один.

Назавтра вечером, седьмого сентября, наконец явилась Марина, как раз к ужину. Отец ее погиб в бою, сгорел в танке, собранном им же самим. Дядю Бориса любила вся семья Метановых, и смерть его стала бы страшным ударом, не будь потеря Паши еще слишком свежа.

Мать Марины по-прежнему лежала в больнице, медленно умирая от почечной недостаточности. По крайней мере эта смерть не имела никакого отношения к войне.

Иногда Татьяна сама удивлялась своей наивности. Как может все происходящее в эти дни не иметь отношения к войне? Сначала дядя Миша, теперь тетя Рита… Было что-то крайне несправедливое в том, что люди умирали вне зависимости от боев, наступления немцев, града снарядов и мин, воздушных налетов и окопов, вырытых сотнями добровольцев.

Папа уставился на чемодан Марины. Мама уставилась на чемодан Марины. Даша уставилась на чемодан Марины. Только Татьяна воскликнула:

– Маринка! Давай помогу тебе развесить вещи.

Папа спросил, надолго ли к ним Марина, и Татьяна ответила, что, по всей видимости, да.

– По всей видимости?

– Папа, ее отец уже скончался, а твоя сестра умирает. Так она может побыть с нами?!

– Таня, – вмешалась Марина, – разве ты не сказала дяде Гоше, что пригласила меня? Не волнуйтесь, дядя Гоша, я захватила карточку.

Отец полоснул Татьяну злобным взглядом. Мать полоснула Татьяну злобным взглядом. Даша полоснула Татьяну злобным взглядом.

– Давай разберем чемодан, Марина, – предложила Татьяна.

Этим вечером случилась маленькая неприятность. Девушки оставили ужин на плите, а когда вернулись на кухню, обнаружили, что жареная картошка, лук и маленький помидор исчезли. Грязная пустая сковорода стояла на столе. Ко дну прилипли несколько ломтиков картофеля. Даша и Татьяна долго и безуспешно обыскивали кухню и даже вернулись в комнату, посчитав, что уже отнесли туда еду и просто забыли.

Но картофель исчез.

Разгневанная Даша потащила Татьяну по коридору, стуча в каждую дверь и спрашивая о картофеле. Жанна Саркова, растрепанная, с распухшим лицом и безумным видом, чем-то роднившим ее со Славиным, встала на пороге.

– У вас все в порядке? – участливо спросила Татьяна.

– Прекрасно! – рявкнула Жанна. – Картошка… К черту картошку, мой муж исчез! Вы не видели его на Греческой?

Татьяна покачала головой.

– Я думала, может, он ранен и его отвезли в больницу.

– Где его могли ранить? – мягко осведомилась Татьяна.

– Откуда мне знать?! И не видела я вашей дурацкой картошки! – выпалила она и хлопнула дверью.

Славин, как всегда, лежал на полу, что-то бормоча. В его каморке воняло чем угодно, только не жареной картошкой.

– Как он сможет прокормиться? – покачала головой Татьяна.

– Это не наша забота! – отрезала Даша.

Игленко вообще не оказалось дома. После смерти Володи, погибшего вместе с Пашей, сам глава семьи дневал и ночевал на заводе по переработке металлолома. Только вчера они получили вторую похоронную. Петька, их старший сын, был убит в Пулкове. Остались младшие: Антон и Кирилл.

– Бедная Нина! – воскликнула Татьяна, когда они возвращались к себе.

– Бедная Нина?! – фыркнула Даша. – Какого черта ты ее жалеешь! У нее еще осталось два сына. Счастливица! И вообще все они лгали! Кто-то наверняка стянул наш ужин.

– Они правду говорили, – возразила Татьяна. – Жареный картофель с луком так просто не спрячешь.

Метановым пришлось поужинать хлебом с маслом, причем взрослые остались крайне недовольны. Отец накричал на девушек за то, что упустили ужин. Мать слезливо жаловалась. Татьяна помалкивала, помня предупреждение Александра держаться поосторожнее с людьми, способными ее ударить.

Решено было впредь не рисковать. Мама и бабушка перенесли консервы, крупы, мыло, соль и водку в комнаты, рассовав припасы по углам в крохотной прихожей.

– Повезло еще, что у нас отдельная дверь в коридор, – ворчала мама. – До чего же было глупо держать продукты на общей кухне!

Александр, который пришел позже и услышал о картофеле, посоветовал Метановым запирать черный ход.

Даша познакомила его с Мариной. Они обменялись рукопожатием, глядя друг на друга куда пристальнее, чем позволяли приличия. Александр улыбнулся и обнял Дашу за плечи.

– Так это и есть та самая Марина?

Татьяна едва удержалась, чтобы не покачать головой. Потрясенная Марина безмолвствовала.

Позже, на кухне, она спросила Татьяну:

– Таня, почему это Александр пялился на меня так, словно где-то видел?

– Понятия не имею.

– Он просто прелесть!

– Ты так думаешь? – осведомилась неожиданно возникшая Даша, которая как раз шла в ванную, оставив Александра в коридоре. – Руки прочь! Он мой.

– Это правда? – шепнула Марина Татьяне.

– Наверное. Лучше вымой эту сковороду, ладно?

Отцу не слишком нравилось присутствие Марины. Нормы по студенческим карточкам были едва ли не самыми скудными, и он сетовал, что племянница их объедает.

– Неизвестно, на сколько хватит отцовской тушенки, – заявил он матери, пересчитывая банки.

– Она твоя родня, папа, – пробормотала Татьяна, боясь, что Марина услышит. – Дочь твоей единственной сестры.

2

Назавтра, восьмого сентября, в городе с самого утра было неспокойно. По радио объявляли о воздушных налетах.

Татьяне удалось добраться до госпиталя. Вера немедленно схватила ее за руку и воскликнула:

– Слышишь? Словно гроза надвигается!

Они вышли из парадной двери на Лиговский проспект. Раскаты не усиливались, только слышались все чаще. Татьяна спокойно объяснила Вере:

– Это минометы, Верочка. Те, что стреляют минами.

– Минами?

– Да, снарядами разного калибра: большими, маленькими, разрывными, замедленного действия и тому подобное. Хуже всего осколочные. Их выстреливают очередями, по сотне зараз. Они самые опасные.

Вера удивленно уставилась на Татьяну. Та пожала плечами.

– Луга. До сих пор жалею, что туда попала. Но… послушай, не могла бы ты отпилить мне ногу?

Они зашли внутрь, и Вера весело предложила:

– Может, не стоит прибегать к столь решительным мерам и проще снять гипс?

Татьяна впервые за шесть недель увидела свою бледную, неестественно худую, вялую ногу, но не успела рассмотреть получше: в коридоре у медицинского поста началась суматоха. Все сестры помчались наверх. Татьяна медленно поплелась следом. На ногу по-прежнему было невозможно опереться как следует: при малейшем давлении она начинала ныть.

Добравшись до крыши, она увидела два звена по восемь самолетов. На дальнем конце города рвались бомбы. Языки огня и черного дыма были видны даже отсюда.

Значит, это происходит в действительности! Немцы бомбят Ленинград! А она думала, что все оставила позади, в Луге! Думала, что уже пережила самое худшее в своей жизни. Но тогда ей удалось выбраться из Луги и вернуться домой. Куда бежать теперь?!

В ноздри ударил едкий запах. Что это?

– Я иду домой, – сказала она Вере. – К своим.

Странная вонь не давала покоя. Тревожила. Татьяна ни о чем другом не могла думать.

К полудню все стало известно. Бадаевские склады, где хранились городские запасы провизии, разбомбили немцы, и теперь они лежали в тлеющих руинах. Оказалось, так пахнет горелый сахар.

– Папа, – спросила Татьяна, когда вся семья собралась за столом, – что теперь будет с Ленинградом?

– То же, что случилось с Пашей, полагаю, – буркнул отец.

Мама немедленно заплакала:

– Не говори так! Ты пугаешь детей!

Девушки переглянулись.

Бомбежки продолжались до самого вечера. За Татьяной зашел Антон, и оба отправились на крышу. Но как ни странно было ходить без гипса, еще более поразительным казалось затянутое черной пеленой дыма небо.

Александр оказался прав. Прав во всем. И теперь его предсказания начинали сбываться с ужасающей точностью.

Ее сердце наполнилось уважением и признательностью. Про себя она поклялась отныне прислушиваться к каждому его слову.

Но тут новая волна страха едва не свалила ее с ног.

Разве не Александр говорил, что им не миновать уличных боев?

Разве не Александр велел ей покупать еду в таких количествах, словно больше в магазины никогда ничего не завезут? Может, он преувеличивал немного? Нет, вряд ли! Сколько раз он умолял, уговаривал ее уехать из Ленинграда!

И Татьяну снова охватило дурное предчувствие. Будущее семьи представлялось темным провалом.

Антон выжидающе смотрел на небо.

– Таня! Я сегодня потушил зажигалку! Подхватил ее вот этим и сунул в воду. – В руке он держал щипцы.

Подпрыгивая и грозя рукой небу, он пронзительно взвизгнул:

– Ну же, давайте, посмотрим, кто кого!

– Антон, – смеясь, заметила Татьяна, – ты такой же псих, как Славин.

– Куда хуже! – весело отмахнулся Антон. – Его на крышу калачом не заманишь!

Где-то в направлении Невского разгорался пожар.

Из люка неожиданно показалась голова матери. Не смея выйти на крышу, она раздраженно завопила:

– Татьяна, ты что, спятила? Немедленно вниз!

– Не могу, мама, я на дежурстве.

– Я сказала – вниз! И не пререкайся!

– Приду через час, мамочка, не волнуйся.

Мать, сердито бормоча что-то, ушла, но через десять минут вернулась, на этот раз с Александром и Дмитрием.

Татьяна, стоя почти на коньке, покачала головой.

– Что ты делаешь, мама, приводишь подкрепление?

– Татьяна, – строго сказал Александр, направляясь к ней, – пойдем со мной.

Дмитрий остался вместе с матерью. Татьяна не двинулась с места. Александр поднял брови.

– Я сказал, идем со мной, – повторил он.

Она вздохнула:

– Не могу же я оставить Антона одного!

– Ничего со мной не будет, Таня! – крикнул мальчик, размахивая щипцами. – Я им покажу.

Александр на ходу обернулся:

– Надень каску, солдат!

– Танечка, ты не должна выходить на крышу во время воздушного налета, – пожурил Дмитрий, спускаясь вниз.

– А в другое время вряд ли имеет смысл там торчать, – мягко возразила она. – Разве что позагорать немного.

– Для загара ты выбрала не тот город, – прикрикнул Александр. – О чем ты только думаешь? Дима прав! Твоя мать права! Далеко не все бомбы – зажигательные и не падают к твоим ногам, как подстреленный голубь! Уже забыла Лугу? Что, по-твоему, происходит, когда бомба взрывается в воздухе? Взрывная волна разносит все: и стекло, и дерево! Как по-твоему, зачем все окна в городе заклеены? И что, интересно, станется с тобой, если попадешь под эту волну?

– Может, – сухо предложила Татьяна, – стоит оклеить и меня? Узором в виде пальм?

– Язык у тебя хуже помела! – бросила Даша. – Заткнулась бы ты, сестричка! На месте мальчиков я оставила бы тебя под бомбами!

Она посмотрела на Александра.

– Что ж, это заслуга не моя, не так ли, Саша? – выдавил Дмитрий, сверкнув глазами.

– Знаешь что, Таня, – предложила мать, – пошла бы ты готовить ужин, дай взрослым поговорить. Марина, помоги Тане.

Татьяна сварила картошку, фасоль, залила растопленным маслом и поджарила немного моркови. Еды явно не хватало на всех, поэтому она разогрела банку тушенки, которую никто не любил.

– Таня, твои родители по-прежнему не хотят при тебе разговаривать? – спросила Марина.

– По-прежнему.

– Вижу, парни готовы броситься на твою защиту. Особенно Александр.

– Он готов защищать всех и каждого, – отмахнулась Татьяна. – Принеси масла. По-моему, этого не хватит.

За ужином все молчали. Александр и Дмитрий уходят на фронт, и все боялись произнести вслух то, что произнести было немыслимо: немцы почти в городе, и Александр с Дмитрием уходят сражаться. Татьяна знала, что в отличие от Дмитрия Александра не пошлют на передовую, но это было слабым утешением. Убить могут и в самом городе.

И все же именно ей удалось жизнерадостно поинтересоваться:

– И что теперь?

– При налетах лучше всего спускаться в бомбоубежище, что у вас под домом. Повезло, что у вас такой глубокий подвал. Во многих зданиях ничего такого нет. Не ленитесь им пользоваться. А ты, Даша, присмотри за сестрой. Не давай ей лезть на крышу. Пусть мальчишки тушат бомбы. Слышишь, Даша?

– Да, дорогой.

Татьяна едва заметно поморщилась.

– Александр, много еды было в сгоревших складах?

Александр пожал плечами:

– Сахар, мука, масло… почти все городские запасы. Беда в том, что немцы окружили город.

– Поверить не могу, что они здесь, – вырвалось у Даши. – Летом казалось, что они так далеко!

– Они почти замкнули Ленинград в кольцо.

– На кольцо это мало похоже, – пробормотала Татьяна.

– Какого черта ты споришь с офицером? – взвизгнул пьяный отец.

Александр поднял руку и спокойно ответил:

– Твой отец прав, Татьяна, не стоит со мной спорить. Даже если на самом деле права ты. – Татьяна спрятала улыбку. Александр, тоже не улыбаясь, продолжал: – К несчастью, география на стороне немцев. Вокруг города слишком много воды. Я выражусь вернее: с заливом, Ладожским озером, Невой кольцо вокруг Ленинграда почти замкнулось. Теперь верно, Таня?

Она что-то пробормотала и случайно встретилась глазами с Мариной.

Дмитрий подсел поближе к ней и обнял за плечи:

– Твои волосы отросли, Танечка. С длинными ты мне нравишься больше. Не стригись, хорошо?

Значит, того, что делает Александр, недостаточно. Того, что делают они оба, недостаточно. Сколько еще это может продолжаться? Нужно вообще прекратить говорить друг с другом в присутствии Димы, Даши и остальных. Иначе беды не миновать.

И словно прочтя ее мысли, Александр придвинул свой стул к Дашиному.

– Саша, но ведь фашисты не заняли всю Неву, верно? – спросила Даша.

– Тот отрезок, что обтекает город, до Ладожского озера и Шлиссельбурга.

– А Шлиссельбург уже заняли? – продолжала Даша.

– Нет, – вздохнул Александр, – но завтра возьмут.

– Теперь, когда склады сожжены, откуда будут поступать продукты? – вмешалась мать.

– И не только продукты, – добавил Дмитрий, – но и керосин, бензин и вооружение.

– Сначала нужно не пустить немцев в город, а потом заботиться обо всем остальном, – оборвал Александр.

Дмитрий неприятно рассмеялся:

– Пусть приходят. Все большие здания в Ленинграде заминированы. Каждый завод, каждый музей, каждый собор, каждый мост. Да гитлеровцы просто погибнут в руинах! А мы умрем вместе с ними.

– Нет, Дмитрий, мы остановим фашистов. До того как они войдут в город.

– Так Ленинград станет выжженной землей? – спросила Татьяна. – А что будет с нами?

Никто не ответил.

Александр, покачивая головой, сообщил:

– Мы с Дмитрием завтра отправляемся в Дубровку. Попробуем их остановить.

– Но почему именно нам приходится стоять между немцами и городом? – воскликнул Дмитрий. – Почему бы просто не сдать его? Минск, Киев и Таллин уже в руках немцев. Правда, их и сожгли до основания. Крым тоже пал. – Он говорил быстро, несвязно, как в лихорадке, очевидно, приводя себя во все большее возбуждение. – Какого черта мы губим наших людей? Пусть Гитлер приходит!

– Но, Димочка, – возразила мама, – здесь твоя Таня. И Сашина Даша.

– И не забудьте обо мне! – вставила Марина. – Пусть я не принадлежу никому, все равно пока еще здесь.

– Верно, – поддержал Александр. – Хочешь уступить дорогу Гитлеру, чтобы он скорее добрался до твоей девушки?

– Да, Дима, – поддакнула Даша. – Разве не слышал, что проделывают гитлеровцы с украинскими женщинами?

– А что? – вмешалась Татьяна. – Я не слышала.

– Ничего, Таня, – мягко ответил Александр. – Не нальешь мне чая?

Татьяна встала.

Дмитрий многозначительно глянул в свою пустую чашку.

– Я и тебе налью, Дима.

– Мой бедный отец не смог остановить их, – вздохнула Марина. – Похоже, это вообще невозможно.

Александр не ответил.

– Так оно и есть! – воскликнул Дмитрий. – В городе всего три жалких дивизиона! Этого недостаточно, даже если все до последнего солдата погибнут и в городе не останется ни единого танка.

Александр решительно встал:

– На этой ноте мы и закончим. Нужно идти. Чай выпьем в следующий раз. Вперед, рядовой. Пора. Мы стоим между Метановыми и Гитлером.

Он не взглянул на Татьяну.

– Именно этого я и боялся, – пробормотал Дмитрий.

– Ты обещаешь вернуться живым? – заплакала Даша, бросаясь на шею Александру.

– Постараюсь.

И только тут он взглянул на Татьяну. Она не плакала, не требовала обещаний от Дмитрия. Только после их ухода бережно положила на ладонь печенье, задумчиво покачивая, как ребенка.

– Мне понравился твой Дмитрий, Таня. По крайней мере он честнее, чем многие мои знакомые. Неплохое качество в солдате.

Татьяна недоуменно уставилась на сестру:

– Что это за солдат, который боится идти в бой? Возьми его себе, Марина, если хочешь.

3

Наутро по радио передали, что на крышу дома на Садовой упала зажигательная бомба и дежурные не смогли вовремя ее потушить. Бомба взорвалась, убив девять человек, старшему из которых не было и восемнадцати.

«Моему брату не было восемнадцати», – подумала Татьяна, надевая туфли. Нога ныла.

– Видишь? Что я тебе говорила? – не удержалась мама. – На крыше опасно.

– Мы в осажденном городе, мама, – напомнила Татьяна. – Здесь повсюду опасно.

Бомбежка началась ровно в восемь. Татьяна еще не успела выйти отоварить карточки. Семья спустилась в бомбоубежище. Татьяна, не находя себе покоя, обкусала ногти и безустанно выбивала какую-то мелодию на колене, но ничто не помогало. Они просидели внизу час.

Потом отец отдал Татьяне свои карточки и попросил их отоварить.

– Танечка, – вставила мама, – возьми и мои тоже. У меня полно работы. План снова увеличили.

Татьяна попросила Марину пойти с ней в магазин, но та отказалась под предлогом того, что должна помочь бабушке одеться.

Даша стирала в чугунной раковине.

Пришлось идти в одиночку. Татьяна добрела до большого магазина на Фонтанке, около Театра драмы и комедии, где сегодня шла «Двенадцатая ночь» Шекспира. Очередь в магазин выплеснулась на набережную.

Она забыла о «Двенадцатой ночи», как только подошла к прилавку и узнала, что после вчерашнего пожара нормы опять сократили.

Папа получал полкило хлеба по рабочей карточке, а все остальные – по триста пятьдесят граммов. Марине и бабушке полагалось двести пятьдесят. Все вместе это составляло почти два килограмма в день. Кроме того, Татьяне удалось купить моркови, соевых бобов и три яблока, сто граммов масла и три литра молока.

Дома она объявила о снижении норм, но родные не расстроились.

– Два кило? – спросила мама, откладывая шитье. – Этого более чем достаточно. И нечего обжираться в такое время. Придется затянуть пояса. Кроме того, у нас есть кое-какие запасы. Не пропадем.

Татьяна разложила хлеб на две кучки: к завтраку и обеду, а потом разделила каждую на шесть порций. Папе досталась самая большая. Себе она взяла самую маленькую.

Вера уже не делала вид, будто обучает ее. Татьяне поручили самую грязную работу: чистить туалеты и ванны, стирать грязные бинты. Она раздавала обед в столовой и сама смогла поесть.

Бомбежки продолжались весь день с перерывами. Вечером у Татьяны хватило времени прибраться и приготовить ужин, прежде чем завыли сирены. Пришлось снова спускаться в бомбоубежище. Татьяна сидела, сидела, сидела… Прошло только два дня. Сколько еще терпеть? Она спросит у Александра при следующей встрече.

Убежище было узким и длинным, выкрашенным в серый цвет. На шестьдесят человек было всего две керосиновые лампы. Многие сидели на скамьях. Те, кому не хватило места, стояли, прислонившись к стенам.

– Папа, – спросила Татьяна, – долго еще, как ты думаешь?

– Несколько часов, не меньше, – устало произнес отец. От него несло водкой.

– Папа, – терпеливо сказала она, – я имею в виду… бои. Сколько еще?

– Почем мне знать? – отмахнулся он, пытаясь подняться. – Пока мы все не сдохнем!

– Мама, что это с папой?

– О Танечка, неужели ты так слепа? Паша. Паша, вот что с папой.

– Я не слепа, – пробормотала Татьяна, отодвигаясь. – Но он нужен семье.

Делать было решительно нечего. Татьяна нагнулась к уху сестры:

– Даш, Марина клянется, что Миша из Луги был в меня влюблен. Я сказала, что она тронулась. Как ты считаешь?

– Она тронулась.

– Спасибо.

– Обе вы тронулись, – огрызнулась Марина. – А ты, Даша, еще покаешься в своих словах.

– Ну вот, Таня, – со вздохом обронила Даша, даже не глядя на сестру. – Может, тебе нужен Миша, а не Дима?

Назавтра все повторилось. Только теперь Татьяна догадалась захватить в убежище «Записки из Мертвого дома» Достоевского.

На следующий день она сказала себе: «Не могу больше. Не могу сидеть и выстукивать одну ту же мелодию. Так всю жизнь просидишь!»

Поэтому, пока семья спускалась вниз, Татьяна немного отстала, а потом вернулась и черным ходом поднялась на крышу, где дежурили Антон, Маришка, Кирилл и еще какие-то незнакомые люди. Татьяна подумала, что, если повезет, родные даже не заметят ее отсутствия.

Здесь взрывы и вой падающих бомб казались куда громче и страшнее. Татьяна просидела на крыше два часа. К всеобщему разочарованию, на их дом не упала ни одна бомба.

Татьяна оказалась права: никто даже не заметил, что ее не было в убежище.

– Где ты сидела, Танечка? – спросила мать. – У другой стены, рядом с лампой?

– Да, мама.

* * *

От Александра и Дмитрия не было известий. Девушки сходили с ума от тревоги, почти не разговаривали друг с другом и с окружающими. Только бабушка Майя с ее непоколебимым спокойствием держалась храбро и продолжала рисовать.

– Бабушка, откуда в тебе столько присутствия духа? – спросила Татьяна как-то вечером, расчесывая длинные, едва начавшие седеть волосы бабушки.

– Я слишком стара, чтобы волноваться. Не такая юная, как ты, – улыбнулась бабушка. – И не так страстно хочу жить.

Она обернулась и погладила щеку внучки.

– Бабушка, не говори так, – упрекнула Татьяна, обнимая ее. – Что, если Федор вернется?

Старушка погладила Татьяну по голове:

– Я же не сказала, что совсем не хочу жить. Просто не так сильно, как ты.

Татьяну немного волновала Марина. Та с раннего утра уходила из дома в университет, а потом непременно навещала мать в больнице.

По ночам мама шила. По ночам папа пил. Потом плакал и засыпал. По ночам Даша и Татьяна слушали новости по никогда не выключавшемуся громкоговорителю. По ночам немцы бомбили город, и Татьяна тайком забиралась на крышу.

А днем она прислушивалась к звукам войны. Теперь в Ленинграде никогда не было тихо. Обстрелы звучали по-разному – были дальние и близкие – и прекращались только на время обеда да часа на два ночью.

Татьяна работала, приносила полученный по карточкам хлеб, немного тренировала ногу и вела себя так, словно ее жизнь не остановилась намертво, как трамвай белой ночью у Обводного канала.

Бабушка Майя жила в комнате одна. Мама спала одна на диване, а папа – на Пашиной раскладушке. Татьяна, Марина и Даша спали в одной постели. Татьяна была почти благодарна за то, что теперь она не лежит рядом с Дашей, что появилась некая преграда, позволявшая ей думать о бомбежке, а не о муках сестры, имевшей полное право любить Александра.

Но преграда оказалась довольно призрачной. Как-то Даша перелезла через Марину и обняла сестру.

– Танюша, ты спишь?

– Нет, а что?

– Гадаешь, живы ли они?

– Девочки, у меня завтра занятия, – проворчала Марина. – Спите!

– Ладно-ладно, – пробормотала Татьяна, услышав тихий плач Даши.

– Как, по-твоему, они погибли? – спросила Даша, цепляясь за Татьяну.

Татьяна прерывисто вздохнула, ощущая, как надрывно ноет сердце.

– Нет. Не погибли.

Она не хотела говорить с Дашей об Александре. Не сейчас. И никогда.

– Даша, подумай о себе. Посмотри, как мы живем. Неужели не видишь? Меня спросили в больнице, не хочу ли я вместо кухни ухаживать за ранеными во время обстрелов. Я согласилась, но потом увидела, что от них осталось. – Татьяна помолчала. – Видела, как на Лиговском рухнуло целое здание?

– Нет.

– Девочку лет семнадцати…

– Как ты, – вставила Даша, стиснув сестру.

– Да… засыпало обломками. Отец пытался помочь пожарным вытащить ее. Они копали весь день, и в шесть, когда я уходила из больницы, им только-только удалось ее найти. Бедняга была уже мертва. Пробита голова.

Даша ничего не ответила.

– Таня, но в шесть началась бомбежка! Значит, ты не пошла в убежище? – неожиданно вмешалась Марина.

– Маринка, – предупредила Даша, – даже не говори с ней об этом. Учти, Танька, если не будешь спускаться в убежище, наябедничаю на тебя.

Этой ночью сирена разбудила их в три. Немцы, очевидно, решили поразвлечься. Татьяна повернулась к стене и заснула бы, не вытащи ее родные из кровати. Все столпились на площадке под лестницей, и Татьяна подумала, что хуже этого ничего быть не может.

4

Александр и Дмитрий вернулись в ночь на двенадцатое сентября. Первую ночь и день, когда бомбежек совсем не было. Они приехали из Дубровки всего на один вечер, за пополнением и артиллерийскими снарядами.

Даша, заливаясь радостными слезами, бросилась к Александру и не отпускала. Даже отказалась помочь готовить ужин. Дмитрий прилип к Татьяне так же неотвязно, как Даша – к Александру, но если Александр смог обнять Дашу, Татьяна стояла неподвижно, как соляной столп, и только беспомощно шарила глазами по комнате.

– Хватит уже, хватит, – раздраженно повторяла она, безуспешно стараясь не смотреть на темноволосую голову Александра. Вид его мощной фигуры уже должен служить ей достаточным утешением. Она вполне способна обойтись без его рук и губ.

Когда Даша ушла готовить чай, а Дмитрий отправился умываться, Марина колко заметила:

– Знаешь, Таня, ты могла бы проявить больше интереса к человеку, который сражается за тебя с немцами.

По мнению Татьяны, интереса она проявила вполне достаточно. Достаточно для того, чтобы едва оторвать глаза от Александра.

– Твоя сестренка права, – ухмыльнулся тот. – Могла бы проявить столько же интереса, как Жанна Саркова. Дверь ее была чуть приоткрыта, и, когда мы заглянули, она лежала на постели, приставив стакан к вашей стене.

– Правда?

– Честное слово. Уж не знаю, зачем это ей. Кстати, я голоден. Что у нас на ужин?

Татьяне пришлось идти на кухню под взглядом Марины.

Она разогрела две банки тушенки, бульон, сварила немного риса, принесенного Александром. Пока она готовила, Александр вышел на кухню умыться. Татьяна затаила дыхание. Он шагнул к плите и поднял крышки.

– М-м-м, тушенка? И рис. А это что, вода? Нет, мне не наливай.

– Это не вода, а бульон, – тихо поправила Татьяна.

Его склоненная голова была совсем близко от ее руки. Если она подвинется всего на три сантиметра, то сможет его коснуться. Все еще затаив дыхание, она подвинулась на три сантиметра.

– Я такой голодный, Таня, – признался он, глядя ей в глаза, но, прежде чем успел сказать еще что-то, появилась Марина.

– Саша, ты забыл полотенце. Даша передала.

– Спасибо, Марина, – кивнул Александр, схватил полотенце и исчез.

Татьяна уставилась в кастрюлю с бульоном. Марина подбежала к плите, заглянула в кастрюлю и язвительно осведомилась:

– Что там интересненького?

– Ничего особенного.

Татьяна выпрямилась:

– Ну да? Зато здесь интересно, прямо жуть!

За ужином Даша спросила:

– Очень страшно в бою?

– Знаешь, как ни странно, нет, – ответил, жадно жуя, Александр. – Самое главное – продержаться первые два дня, верно, Дима? Он знает. Сам пробыл в окопах эти два дня. Немцы, очевидно, желали проверить, не дрогнем ли мы. Поняв, что отступать никто не собирается, они прекратили атаки, и наши разведчики клялись, что, похоже, фрицы окапываются на зиму. Строят бетонные бункера и окопы.

– Бетонные? И что это значит? – оживилась Даша.

– Это значит, – медленно протянул Александр, – что они, возможно, не собираются брать Ленинград штурмом.

Присутствующие весело загомонили, все, кроме папы, который дремал на диване, и Татьяны, сумевшей разглядеть зловещую нерешительность на лице Александра, нежелание сказать правду.

Татьяна, кусая губы, осторожно спросила:

– А ты? Ты рад этому?

– Да! – немедленно выпалил Дмитрий, словно спросили его.

– Ничуть, – признался Александр. – Я думал, мы будем сражаться. Сражаться, как мужчины…

– И умрем, как мужчины, – перебил Дмитрий, стукнув по столу кулаком.

– И умрем, как мужчины, если придется.

– Говори за себя! Я предпочитаю, чтобы немцы сидели в своих бункерах два года и выморили Ленинград голодом. Все лучше, чем день и ночь торчать в окопах под обстрелом.

– Брось! – отмахнулся Александр, откладывая вилку. – Не находишь, что торчать в окопах, как ты говоришь, позорно и сродни трусости?

Он окинул Дмитрия холодным взглядом и потянулся к водке. Татьяна подтолкнула к нему бутылку с другой стороны стола.

– Вовсе нет, – возразил Дмитрий. – Наоборот, весьма умно. Сидишь и ждешь, пока враг ослабеет. Потом наносишь удар. Это называется стратегией.

– Димочка, ты не имел в виду голод в буквальном смысле? – спросила мать, нервно насаживая на вилку кусочек тушенки.

– Разумеется, нет. Это я так, для пущего эффекта.

Александр плотно сжал губы.

– А водка еще есть? – спросил Дмитрий, наклоняя над рюмкой почти пустую бутылку. – Хорошо бы напиться до бесчувствия.

Все дружно посмотрели на отца и отвели взгляды.

– Александр, – с вымученной жизнерадостностью осведомилась Татьяна, которой ужасно нравилось произносить его имя вслух, – сегодня пришла Нина Игленко спросить, не поделимся ли мы мукой и тушенкой? У нас много всего, и я дала ей несколько банок. Она жалела, что оказалась не такой предусмотрительной, как мы…

– Таня! – перебил Александр с таким видом, что она сжалась. Значит, все верно. Он знает больше, чем говорит. – Не отдавай ни грамма еды, ни под каким видом. Не сдавайся ни на какие просьбы, даже если Нина Игленко будет с голоду умирать.

– Но не настолько мы голодны, – возразила Татьяна.

– Да, Александр, – поддержала Даша. – У нас и раньше были карточки. Где ты был во время финской кампании?

– Воевал, – мрачно буркнул он. – Но как бы то ни было, запомните крепко-накрепко: дрожите над каждым кусочком, словно только он стоит между вами и смертью.

– С чего это вдруг? – капризно фыркнула Даша. – Где твое знаменитое чувство юмора? Голод? Мы не будем голодать! Ленсовет как-нибудь сумеет нас накормить. Ведь мы еще не окружены полностью?

Александр закурил:

– Даша, сделай мне одолжение, экономь еду.

– Хорошо, милый. Даю слово, – кивнула та, целуя его.

– И ты тоже, Таня.

– Ладно.

Милый.

Даю слово.

Вот поцеловать его не удастся.

– Александр, как долго бомбили Лондон летом сорокового? – спросила Даша.

– Сорок дней и ночей.

– Думаешь, и нас ждет то же?

– Не то же. Хуже. Нас не оставят в покое, пока Ленинград не падет. Или пока мы не отгоним немцев.

– А разве мы думаем сдаваться? Если понадобится, я буду драться на улицах.

Татьяна усмехнулась. Весьма храброе заявление со стороны девушки, которая все ночи просиживает в убежище!

– О нет, Даша, все не так просто. И тебе не захочется драться, потому что уличные схватки – это кошмар наяву не только для обороняющихся, но и для нападающих. Потери людской силы огромны. Гитлер считает своим долгом беречь жизни арийцев. Поэтому вряд ли он станет рисковать своими людьми. Так что желание Димы скорее всего исполнится, – с плохо скрытым презрением закончил Александр.

Татьяна взглянула на Дмитрия, распростертого на диване рядом с отцом и то ли дремавшего, то ли пребывавшего в состоянии ступора, и пошла доставать чашки.

– И мы будем жить, как в Лондоне? – азартно спросила Даша. – Выдержали же они бомбежки! Даже ходили танцевать в клубы! Похоже, веселья у них не поубавилось! Я сама видела в кинохронике.

Она погладила ногу Александра.

– Даша, мы не в Лондоне! – воскликнул он, отодвигаясь. – Здесь нет никаких танцклубов! Или считаешь, что их собираются строить специально на время блокады?

Лицо Даши мгновенно омрачилось.

– Блокады?

– Даша, Лондон никто не осаждал! Неужели не понимаешь разницы?

– А мы в блокаде? – ахнула Даша.

Александр не ответил.

Мама, Даша, Марина и бабушка сгрудились вокруг стола, пожирая глазами Александра. Все, кроме Татьяны, которая стояла у двери, нагруженная чашками и блюдцами.

– Мы в блокаде, – вырвалось у нее. – Именно поэтому немцы стали окапываться. Не хотят терять своих. И собираются уморить нас голодом. Верно, Александр?

– Слишком много вопросов для одного вечера, – уклонился он. – Только никому не отдавайте еду, договорились?

– Саша, – неверяще выдохнула мама, – я слышала, что немцы в Петергофе. Это правда?

– Помнишь, мы ездили в Петергоф, Саша, – пробормотала Даша, беря его за руку. – Какой это был счастливый день! Веселый и беззаботный. Последний. Больше ничего подобного уже не было.

– Помню, – кивнул Александр, не глядя на Татьяну.

– С тех пор все переменилось, – печально добавила Даша.

– Ирина Федоровна, Петергоф действительно заняли немцы. Вытащили из дворца ковры и утеплили окопы, – подтвердил Александр.

– Дорогой, – заметила Даша, прихлебывая чай, – может, Дима все-таки прав? В Ленинграде осталось три миллиона людей. Чересчур много, чтобы приносить их в жертву, не так ли? Кстати, разве ленинградское командование подумывает о сдаче?

Александр повернулся к ней. Татьяна пыталась понять, что выражает его взгляд.

– То есть, – продолжала Даша, – если мы сдадимся…

– И что потом? – воскликнул он. – Даша, немцам мы не нужны. И уж ты тем более. Неужели не читала, что они сделали с Украиной?

– Я стараюсь не читать газет! – отрезала Даша.

– А я теперь стараюсь читать, – спокойно возразила Татьяна.

– Нацисты расстреливают военнопленных, грабят и сжигают деревни, режут скот, убивают евреев, не говоря уже о женщинах и детях.

– Но не прежде, чем изнасилуют женщин, – добавила Татьяна.

Даша и Александр ошарашенно уставились на нее.

– Таня, – попросила Даша, – передай мне черничное варенье.

– Да, и перестань так много читать, – посоветовал Александр, глядя в чашку.

Сунув в рот ложку варенья, Даша поинтересовалась:

– Но если мы в блокаде, как же в город будут доставлять еду?

– Ничего, у нас пока своей достаточно, – утешила мама.

– Не знаю, мама, – с сомнением заметила Даша. – Думаю, я согласна с Дмитрием. Может, стоит сдаться…

Александр уныло взглянул на Татьяну.

– Нет. Правда, Таня? Мы не покоримся. Никогда не будем вести переговоры с Гитлером. Будем бить его на суше, в море и воздухе…

– Мы обратимся с призывом ко всем друзьям и союзникам во всех частях земного шара последовать по тому же пути и придерживаться его так же, как и мы, преданно и твердо до конца, – подхватила Татьяна, чувствуя, как дрожат руки. – Черчилль[8].

– Пойди лучше завари еще чая, Черчилль, – раздраженно бросила Даша.

Марина вышла на кухню, чтобы помочь Татьяне вымыть посуду.

– Слушай, в жизни не видела никого тупее и глупее твоей сестрицы, – шепнула она.

– Не понимаю, о чем ты, – выдавила бледная как смерть Татьяна.

Несколько дней спустя Татьяна и Даша осмотрели и пересчитали запасы провизии, большую часть которой Татьяна купила с помощью Александра в первый день войны.

Их почти нереальный первый день войны.

День, казавшийся таким далеким, словно принадлежавшим другой жизни, другому времени. Бывшим всего три месяца назад и уже безвозвратно канувшим в прошлое.

Пока что у Метановых было сорок три килограммовые банки тушенки, девять банок томатов и семь бутылок водки. Татьяна с ужасом вспомнила, что восемь дней назад, когда горели Бадаевские склады, бутылок было одиннадцать. Должно быть, отец пьет еще больше, чем они предполагали. Несколько десятков пачек чая, кофе, десятикилограммовый мешок сахара, пятнадцать баночек шпрот, четыре килограмма ячневой крупы, шесть – овсяной и десять килограммов муки.

– По-моему, запасы солидные, – заметила Даша. – Интересно, сколько продлится осада?

– Если верить Александру, то еще долго.

Спичек оказалось семь коробок, по двести пятьдесят штук в каждой.

Мама сказала также, что у них есть девятьсот рублей: достаточно, чтобы купить еды на толкучке.

– Тогда давай сейчас и поедем, мама, – предложила Татьяна.

Сестры вместе с матерью отправились в коммерческий магазин, открывшийся в августе в Октябрьском районе, около церкви Николая Чудотворца. Пришлось почти час добираться туда. Продуктов было немного, а цены оказались просто невероятными. Женщины потрясенно разглядывали ценники. Имелись яйца, сыр, масло, ветчина и даже икра. Но сахар стоил семнадцать рублей за килограмм. Мать презрительно засмеялась и повернулась к двери, но Татьяна успела поймать ее за руку.

– Мама, сейчас не время экономить. Придется покупать.

– Пусти меня, идиотка! – грубо рявкнула мать. – Ты никак меня за дуру принимаешь? Покупать сахар по семнадцать рублей за кило! А сыр? Десять рублей за сто граммов?! Они что, издеваются? – Она повернулась к продавщице: – Вы что, издеваетесь? Поэтому и очередей здесь нет! Не то что в обычных магазинах! Кто будет покупать продукты по таким ценам!

Молодая продавщица, ухмыльнувшись, покачала головой:

– Гражданка, не хулиганьте. Не хотите покупать, так уходите!

– И уйдем! – бушевала мать. – Девочки, за мной!

Но Татьяна не сдвинулась с места.

– Мама, помнишь, что сказал Александр?

Она вынула деньги, сбереженные из зарплаты на Кировском и в госпитале. Совсем немного. Она получала восемьдесят рублей в месяц, из которых половину отдавала родителям. Но все же умудрилась накопить сто рублей, на которые купила пятикилограммовый пакет муки за возмутительную цену в сорок рублей (к чему нам еще мука?), четыре пачки дрожжей за десять рублей, килограмм сахара за семнадцать и банку тушенки за тридцать. Оставалось три рубля. И она спросила, что можно на них приобрести. Продавщица предложила спички, пачку чая или черствый хлеб, из которого можно насушить сухари. После долгих размышлений Татьяна выбрала хлеб.

Остаток дня она резала хлеб на маленькие кусочки и сушила в духовке под дружные издевательства родителей и сестры.

– Купить хлеба на целых три рубля, чтобы потом сушить сухари! Можно подумать, кто-то будет их есть!

Татьяна не обращала внимания, помня слова Александра, сказанные в первый день войны: «Покупай так, словно в жизни ничего этого больше не увидишь».

Вечером, выслушав их рассказ, Александр покачал головой:

– Ирина Федоровна, вам следовало потратить на этот хлеб все до последней копейки. Как это сделала Таня.

Татьяна мысленно поблагодарила Александра. Они находились в разных концах комнаты, где было полно людей, и вот уже много дней не касались друг друга даже случайно. Татьяна, верная своему слову и его просьбе, старалась держаться как можно дальше от него.

Мама пренебрежительно отмахнулась:

– Я не так воспитана, чтобы тратить по семнадцать рублей за сахар. Правда, Гоша?

Но муж уже спал. Он снова напился.

– Правда, мама?

Бабушка отложила карандаш:

– Наверное, Ирина. Но что, если окажется прав именно Александр?

5

Немцы были неизменно пунктуальны. Каждый вечер, ровно в пять, раздавался вой сирен, и радиометроном отбивал двести ударов в минуту.

Пугающую монотонность налетов и сыпавшихся с неба бомб затмевала только пугающая монотонность бесконечных обманов, с которыми приходилось жить Татьяне. Той лжи, что угнездилась в ее душе. К этому примешивались сосущий страх за Александра и раздражение на отца, который так глубоко ушел в себя, что не видел и не замечал окружающих.

– Невозможно! – взорвался он как-то, когда в очередной раз завопили сирены. – Похоже, нас бомбят уже тысячу дней.

– Нет, папа, – спокойно поправила Татьяна, – всего одиннадцать.

Она злилась не только на отца. Мама погрузилась в работу. Бабушка продолжала рисовать с таким видом, словно никакой войны не было. Марина изводилась тревогой за мать, и, кроме того, Татьяне не слишком хотелось откровенничать с Мариной. А Даша… Даша была целиком поглощена Александром.

Дед и бабушка благополучно добрались до Молотова. Недавно от них пришло письмо. Паша погиб.

Дмитрий становился все мрачнее и много пил в свои нечастые появления. Однажды он бесцеремонно притиснул Татьяну к кухонной стене, и, не зайди в этот момент Даша, трудно сказать, чем бы все это кончилось.

Когда она вышла на крышу, маленькая Маришка, как обычно, носилась взад-вперед, надеясь, что вот-вот прилетят самолеты. Семилетняя полузаброшенная девочка весело махала ручонкой, словно призывая врага сразиться.

– Сюда, сюда! – визжала она. Тугие кудряшки весело подпрыгивали.

Антон стоял наготове, сжимая щипцы.

– Но, Антон, – увещевала Татьяна, садясь на битумное покрытие и вытаскивая сухарь, – что, если бомба свалится прямо тебе на голову? Носишься с дурацкими щипцами, но, если бомба ударит тебя прямо по затылку, что тогда будет? Надел бы лучше каску и посидел спокойно со мной.

Но он продолжал стоять, возбужденно треща что-то насчет осколочных бомб, которые способны разорвать человека еще до того, как он успеет посмотреть на небо и увидеть, что его ожидает. Татьяна могла бы поклясться, что ему не терпится стать свидетелем подобного зрелища.

Татьяна с усталой улыбкой наблюдала за невероятно худенькой фигуркой малышки. Та подбежала к ней.

– Ой, Танечка, что это ты жуешь?

– Сухарь, – ответила она, сунув руку в карман. – Хочешь?

Маришка радостно закивала, схватила сухарь и, не успела Татьяна предупредить, чтобы жевала хорошенько, проглотила его целиком.

– А еще есть?

Татьяна неожиданно заметила то, чего не видела раньше. Девочка явно недоедала.

– А где твои мама и папа? – осведомилась она, взяв Маришку за руку.

– Спят, наверное, – пожала плечами девочка.

– Таня, не надо, пусть себе бегает, – окликнул Антон.

Но Татьяна повела Маришку вниз.

– Мама, папочка, смотрите, кто к нам пришел! – объявила она.

Но мама и папочка даже не пошевелились. Оба храпели, уткнувшись в грязные подушки. В комнате воняло, как в общественном туалете.

– Пойдем со мной наверх, Маришка, – позвала она. – Сейчас найду тебе что-нибудь поесть.

Наутро, в половине седьмого, Татьяна, уже успевшая умыться и одеться, стояла над спящей сестрой.

– Дашенька, – ехидно пропела она, – конечно, в восемь сирены объявят об очередном налете, но не слишком ли большая роскошь – пользоваться ими как личным будильником? Немедленно вставай, и идем в магазин.

– Ну что тебе? – неохотно пробормотала Даша. – Ты и без меня хорошо справляешься!

– Ну же, – не отставала Татьяна, стягивая одеяло с Даши и Марины, – полюбуйтесь первым снегом!

Девушки не шевелились.

– Или, – добавила Татьяна, снова прикрывая их, – можете дождаться главного события, ровно в пять вечера.

Девушки даже глаз не приоткрыли.

– Если и это пропустите, – бросила Татьяна, выходя из комнаты, – попытайтесь не пропустить главного спектакля. В девять, и ни секундой позже.

Может, Александр в Ленинграде? Может, придет сегодня и поговорит с ней… Неужели никто не может с ней поговорить? Ее как будто не существует. Все замкнулись в себе. Когда же придет Александр?!

Татьяна застегнула пальто и быстро пошла по улице Некрасова к магазину, где выдавались продукты по карточкам.

Когда же придет Александр?!

Вечером, между воздушными налетами, и в самом деле появился Александр со своими пайками и угрюмым Дмитрием. В комнате, как всегда, было полно народа. Татьяна вышла на кухню готовить соевые бобы и рис. Александр последовал за ней, и сердце ее забилось быстрее, но в кухню немедленно вбежала Жанна Саркова, потом – Петров и Марина с Дашей. Александр поспешно ретировался.

За ужином собралась вся семья, кроме папы, который успел напиться и валялся в соседней комнате. Татьяна перебросилась несколькими словами с Александром, хотя смотреть на него под столькими взглядами по-прежнему не могла. Глазела либо в тарелку, либо на маму. И опасалась встретиться глазами с Дашей, Мариной или бабушкой, которые, казалось, все чувствовали.

Татьяне до смерти хотелось коснуться его руки, увести от прошлого в будущее. Но и это было немыслимо в присутствии родных и Дмитрия. Она всеми фибрами души ощущала, как нужно Александру ее прикосновение. Что ж, значит, она даст ему то, в чем он нуждается больше всего, и пусть все остальные, которые ничего от нее не требуют, идут ко всем чертям!

Она встала и принялась убирать со стола. Подойдя, чтобы взять его тарелку, она на миг прижалась бедром к его локтю и тут же отошла.

– Знаешь, Таня, если бы немцы в первые недели сентября сразу пошли в наступление, наверное, застали бы нас врасплох, – заметил он. – У нас не было ни танков, ни пушек. Немногочисленные войска стояли на другом берегу реки, напротив Шлиссельбурга. Остатки войск Карельского фронта и плохо вооруженные ополченцы. Помнишь, Таня, как было в Луге? Они даже винтовок в руках не держали? Не у каждого обнаружится такое присутствие духа под бомбами, как у Тани.

– Зачем ты толкуешь с ней о войне? – перебила Даша. – Много она в этом понимает! Лучше поговори с ней о Пушкине или о стряпне: вон как она выучилась готовить. По-моему, она даже не подозревает, что идет война.

– Хорошо, Таня, хочешь поговорить о Пушкине? – с серьезным видом повторил Александр.

Татьяна неожиданно разозлилась:

– Кстати, о стряпне. Как по-вашему, по какой стороне улицы безопаснее пробираться к магазину, где я отовариваю ваши карточки? Куда бы я ни пошла, неизменно попадаю под обстрел. Это… ужасно неудобно, – сморозила она глупость, и Александр засмеялся.

– Есть единственный выход. Никуда не ходить и засесть в убежище, пока идет бомбежка.

Никто не сказал ни слова.

– Интересно, – поспешно вставила Татьяна, чтобы не дать Даше вмешаться, – откуда в меня стреляют?

– С Пулковских высот, – пояснил Александр. – Немцам даже ни к чему поднимать в воздух самолеты. Заметила, что воздушных налетов стало меньше?

– Нет, прошлой ночью самолеты закрыли все небо.

– Да, потому что сбивать их по ночам гораздо труднее. Но днем они не собираются подвергать свою драгоценную авиацию ненужному риску. Устроились удобно и с комфортом на Пулковских высотах, откуда снаряды долетают до самого Смольного. Ты ведь бывала в Пулкове, Таня? Это как раз рядом с Кировским.

Татьяна вспыхнула и поскорее уставилась в грязные тарелки, предательски зазвеневшие в ее руках. Он должен прекратить это. «Нет, только не прекращай. Иначе я не смогу дышать». Когда она вернулась с кухни, мама заметила:

– Слава Богу, Танечка, что ты ушла с Кировского.

Александр посоветовал не ходить в магазины по Суворовскому. Татьяна заверила, что она и не ходит.

– Я едва успеваю добежать в магазин на углу Фонтанки и Некрасова, – подчеркнула она. – И оказываюсь там ровно в семь. Верно, Даша?

– Откуда мне знать? Я там никогда не бывала.

– И старайся не ходить по улицам, ведущим с севера на юг, – добавил Александр.

Даша рассмеялась:

– Но, дорогой, половина дорог в Ленинграде ведут с севера на юг!

– Откуда тебе знать? – съязвила Татьяна. – Ты носу из дома не высунешь, пока не кончится налет.

Даша обняла Александра и показала сестре язык:

– Потому что в отличие от других я кое-что соображаю.

– А ты, Таня? – тихо спросил Александр, высвобождаясь из Дашиных рук. – Ты выходишь, только когда бомбежка кончается?

– Шутишь! – бросила Даша. – У нее в голове одна пустота! Спроси, как часто она ходит в убежище!

В переполненной комнате воцарилось молчание.

Глаза Александра опасно блеснули.

– Ну почему же, – промямлила Татьяна, – хожу. Вчера сидела под лестницей.

– Да. Три минуты. И то все время вертелась.

– Она что, опять бегает на крышу?

Никто не ответил. Чтобы избежать пристального взгляда Александра, Татьяна сделала вид, будто вытирает пыль со швейной машинки.

– А я могу ходить на Невский проспект? – спросила она, по-прежнему не поднимая глаз.

– Никогда. Там самый сильный обстрел. Но они стараются не попасть в гостиницу «Астория». Ту, что рядом с Исаакиевским.

Татьяна смущенно зарделась.

– Не важно, – торопливо продолжал Александр. – Гитлер объявил, что после взятия Ленинграда и триумфального шествия войск по Невскому он устроит банкет в «Астории». Держись подальше от Невского. И никогда не ходи по северной стороне улиц, идущих с востока на запад. Понятно?

Татьяна притихла.

– А на какое число назначен банкет в «Астории»?

– Не на число. На месяц. Октябрь. Гитлер вообразил, что ленинградцы покинут город к октябрю. Но думаю, он просчитался.

– Что бы мы делали без тебя, Саша! – воскликнула Марина.

Даша снова прижалась к нему.

– Говорю же, отстань от него. Иди отбивай Таниного кавалера.

– Да, Марина, валяй, – буркнула Таня, косясь на полупьяного Дмитрия, лежавшего на кушетке.

– Значит, разрешаешь, Таня? – допытывалась Марина.

«Видимо, Шура, одного отступления недостаточно, – думала Татьяна. – Явно недостаточно».

Когда она стала убирать чашки, Дмитрий вдруг очнулся и с дурацким смехом притянул ее к себе.

– Танечка, – повторял он, – Танечка…

Татьяна пыталась освободиться, но он оказался сильнее.

– Таня, когда же? Когда? – От него несло перегаром, и ее затошнило. – Я не могу больше ждать.

– Дима, очнись. Отпусти меня, – умоляла Татьяна задыхаясь. – Иначе получишь мокрой тряпкой по физиономии.

– Дима, что это такое? – вмешалась мать. – Таня, по-моему, он слишком много выпил.

Татьяна скорее почувствовала, чем услышала присутствие Александра за спиной. Скорее почувствовала, чем услышала его голос.

– Да, – кивнул он, оттаскивая Татьяну и помогая ей встать, – он определенно чересчур много пьет.

– Что это с ним? – не успокаивалась мама. – Ведет себя как-то странно. Угрюмый, мрачный. И с тобой неласков.

Татьяна, пытаясь отдышаться, взглянула на Дмитрия:

– По-моему, он думает не столько обо мне, сколько о возможной гибели. У него одно на уме. Остальное его не интересует.

Она повернулась и, не глядя на Александра, но мельком встретившись глазами с бабушкой и Мариной, вышла на кухню. Даша в другой комнате ухаживала за отцом.

6

Татьяна думала, что переживет.

Татьяна думала, что вынесет все.

Но как-то вечером, недели через две после пожара на Бадаевских складах, когда все вернулись домой после работы и вместо того, чтобы готовить ужин, сидели в бомбоубежище, голодные и усталые, Даша плюхнулась рядом с Татьяной и взволнованно объявила:

– У меня сюрприз! Угадайте – какой? Мы с Сашей решили пожениться!

К несчастью, Татьяна сидела у самой лампы, и свет падал на ее лицо. Удар был таким неожиданно тяжелым, что, вероятно, она не сумела ничего скрыть. Но торжествующая Даша, занятая только собой и позабывшая о том, что за стенами убежища сейчас падают бомбы, не заметила реакции сестры.

– Как здорово! – поспешно вмешалась Марина. – Поздравляю!

– Дашенька, – охнула мама, – наконец-то у одной из моих дочерей будет своя семья! Когда?

Папа, сидевший рядом с мамой, что-то промямлил.

– Таня, ты меня слышишь? Я выхожу замуж! – повторила Даша.

– Я слышу, – выдавила Татьяна и, отвернувшись, встретилась с сочувственным, жалеющим взглядом Марины. Трудно сказать, что было хуже, поэтому она вновь повернулась к ликующей сестре: – Поздравляю. Ты, должно быть, так счастлива!

– Счастлива? Да я на седьмом небе! Представляешь? Я буду Дарьей Беловой! – Она хихикнула. – Как только у него выдастся свободный часок, мы идем в загс.

– Ты ничуть не волнуешься?

– С чего это? – отмахнулась Даша. – И о чем тут волноваться? Все будет хорошо.

– Я рада, что ты так уверена.

– В чем дело?

Даша обняла сестру за плечи. У той лишь хватило сил смутно удивиться, почему она еще не потеряла сознание.

– Я не выброшу тебя из нашей кровати. Бабушка уступит нам свою комнату на пару дней.

Она поцеловала Татьяну.

– Замужем! Поверить невозможно.

– Мне тоже.

– Знаю! Я сама еще не опомнилась! – возбужденно проговорила Даша.

– Но сейчас война. Он может погибнуть!

– Думаешь, мне это в голову не приходило? И нечего сходить с ума по этому поводу.

– Я не схожу.

По этому поводу.

Она закрыла глаза.

– Слава богу, его наконец перевели из этой ужасной Дубровки под Шлиссельбург. Там спокойнее. Знаешь, стоит мне зажмуриться, и я чувствую его где-то там и знаю, что он по-прежнему жив! Я никогда не ошибаюсь. Шестое чувство! – с гордостью добавила Даша.

Марина громко кашлянула. Татьяна открыла глаза и уставилась на двоюродную сестру с такой злостью, что той немедленно расхотелось кашлять.

– Чего ты хочешь, Даша? – прошептала она. – Быть вдовой, вместо того чтобы остаться просто девушкой погибшего офицера?

– Таня!

Татьяна ничего не ответила. Где, откуда получить хоть крупицу облегчения? Не от ночи, не от мамы с папой… даже не от деда и бабушки. Они так далеко, а бабушка Майя слишком стара, чтобы уделить внимание внучке. Не от Дмитрия, денно и нощно сгоравшего в собственном аду, и уж, разумеется, не от Александра, невозможного, жестокого, не заслуживающего прощения Александра.

И сознание того, что у нее во всем мире нет ни единой родной души, так больно ранило, что Татьяна не смогла усидеть на месте. Она встала и покинула убежище в самый разгар налета, слыша за спиной недоуменный голос Даши:

– Да что это с ней?

Как она сможет провести эту ночь у своей стены, рядом с Мариной, рядом с Дашей?

Она не знала.

Это была худшая ночь в ее жизни.

Наутро она встала поздно и, вместо того чтобы, как обычно, идти в магазин на углу Фонтанки и Некрасова, отправилась в другой, на Староневский, рядом со своей прежней школой. Она слышала, что там хлеб получше.

Завыла сирена. Татьяна продолжала идти, даже не пытаясь спрятаться, уставив глаза в землю. Свист бомб, пронзительный вой ветра, грохот падающих стен, людские крики в отдалении – все это было ничто по сравнению с пронзительными рыданиями, разрывавшими ее сердце.

Она вдруг осознала, что война больше не пугает ее. Отсутствие страха было новым, непонятным ощущением. Из них двоих именно Паша всегда казался бесстрашным и несгибаемым. Даша была уверенной, дед – бескомпромиссно честным, папа – строгим… особенно когда напивался, мама – властной, а бабушка Анна – надменной. Татьяна несла бремя скрытых комплексов неполноценности родственников на своих худых плечиках. Неполноценность – да. Неуверенность – да. Их страхи – да. Но не ее собственные. Она не боялась налетов. Это все равно что удар молнии, даже если эта молния ударяет тысячу раз в день. Нет, не война пугала Татьяну, а непоправимое смятение собственного сердца.

Она отправилась на работу и, даже когда пробило пять, не ушла. Шесть, семь…

В восемь она мыла пол у поста ночной медсестры, когда в коридор ворвалась Марина. Татьяна отвернулась. Она не хотела никого видеть.

– Что ты делаешь! – набросилась на нее Марина. – Все с ума сходят! Думают, что тебя убило!

– Меня не убило, – спокойно произнесла Татьяна. – Видишь, я мою пол.

– Но прошло уже три часа после конца смены! Почему не идешь домой?

– Я мою пол, неужели не видишь? Отойди с дороги, иначе промочишь ботинки.

– Таня, все тебя ждут. Дмитрий и Александр пришли. Не будь эгоисткой. Нельзя же праздновать помолвку, когда все волнуются за тебя?!

– Послушай, – процедила Татьяна, возя тряпкой по полу, – ты меня нашла. Я тут. Никуда не делась. Скажи, пусть не волнуются и празднуют. У меня вторая смена. Я приду позже.

– Таня, милая, пойдем, – уговаривала Марина. – Я знаю, как тебе трудно. Но ты должна выпить за сестру. О чем ты думаешь?!

– Ни о чем! – взорвалась Татьяна. – Работаю! И оставь меня в покое!

Она стиснула мыльную тряпку, с которой стекала вода, не обращая внимания на то, что слезы застилают глаза.

– Таня, пожалуйста.

– Оставь меня в покое, – повторила она. – Прошу.

Марина неохотно ушла.

Татьяна вымыла весь коридор, ванные и несколько палат. Потом доктор попросил ее помочь перевязать пятерых раненных при бомбежке, и Татьяна пошла с ним. Четверо умерли в течение часа. Татьяна сидела с последним, стариком лет восьмидесяти, пока он не испустил последний вздох. Все это время он держал ее за руку и, умирая, улыбнулся девушке.

Она вернулась домой на рассвете, когда Дмитрий и Александр давно ушли, и прилегла в коридорчике на диване. Продремав часа два, она встала, умылась и снова отправилась отоваривать карточки.

А когда после работы вернулась домой, отец рвал и метал. Сначала Татьяна не поняла, в чем дело, да и не хотела выяснять, но, когда отец влетел в комнату и стал орать, сообразила, что он за что-то злится на нее.

– Ну и что на этот раз? – равнодушно бросила она.

Отец едва ворочал языком, мама, которая хоть и сердилась, но по крайней мере была трезва, тоже набросилась на Татьяну. Оказалось, что вчера, когда Татьяна шаталась бог знает где, пока семья праздновала скорую свадьбу Даши, прибежала Маришка и попросила есть, пояснив, что всю эту неделю ее кормила Таня.

– Целую неделю! – вопила мама. – Раздавала нашу еду всякой швали!

– Вот оно что! – протянула Татьяна. – Но Маришкины родители пьют и не кормят ее. Хотите, чтобы она умерла с голоду? Разве ей много нужно? Я думала, у нас достаточно и для несчастного ребенка.

Она пошла на кухню за ножом. Родители последовали за ней, продолжая орать.

На следующий день, после ужина, пришли Александр и Дмитрий, чтобы повести девушек погулять, в короткий промежуток времени между налетом и комендантским часом. Татьяна старательно смотрела в землю.

– Что с тобой было вчера? – спросил Дмитрий. – Мы так тебя и не дождались.

– Работала, – коротко обронила Татьяна, хватая бабушкину кофту с крючка и проходя мимо Александра.

Этим вечером в Ленинграде было спокойно. Они пошли по Суворовскому, к Таврическому саду. Мирное настроение было испорчено при виде разбомбленного углового здания на Восьмой Советской. На асфальте, словно ледяные брызги, сверкали осколки стекла.

Дмитрий и Татьяна шли перед Александром и Дашей. Дмитрий поинтересовался, почему Татьяна так упорно не поднимает глаз. Татьяна пожала плечами и ничего не ответила. Отросшие светлые волосы закрывали половину лица.

– Правда, здорово, что Саша и Даша решили пожениться? – спросил он, обнимая Татьяну.

– Да, – холодно и громко бросила Татьяна. – Просто здорово!

Она ни разу не оглянулась. Не посмотрела на Дмитрия. Только чувствовала упорный взгляд Александра и не знала, хватит ли сил идти дальше.

Даша хихикнула:

– Я послала деду и бабушке письмо в Молотов. Они будут так счастливы! Ты им всегда нравился, Саша!

Татьяна споткнулась. Дмитрий едва успел подхватить ее под руку.

– Таня что-то грустит в последнее время, – заметила Даша. – Наверное, потому, что ты, Дима, не хочешь на ней жениться. Может, и тебе стоит призадуматься?

– Как по-твоему, Танечка? – хмыкнул Дмитрий, стискивая ее пальцы. – Стоит попросить тебя выйти за меня замуж?

Татьяна не ответила. Они остановились на перекрестке, пропуская трамвай.

– Хотите анекдот? – неожиданно заговорила Татьяна и, не дожидаясь ответа, продолжала: – «Милая, давай поженимся! Я разделю с тобой все беды и печали». – «Но у меня нет печалей, любимый», – удивляется невеста. «Я сказал, когда мы поженимся», – объясняет жених.

– Очень смешно, – пробормотала Даша.

Татьяна невесело рассмеялась, тряхнув волосами. Длинная прядь вздрогнула, открывая заплывший чернотой рубец над бровью. Дмитрий охнул. Татьяна поспешно прикрыла синяк.

– Что случилось, Дима? – встревожился Александр.

Дмитрий молчал, но Александр догнал их и встал перед Татьяной.

– Ничего особенного, – пробормотала та.

– Посмотри на меня, – велел Александр.

Татьяне хотелось кричать. Но по одну сторону от нее стояла Даша, по другую – Дмитрий, и она не могла смотреть в лицо того, кого любила. Просто не могла. И сделала единственное, на что ее хватило: тихо повторила, что ничего особенного не случилось.

– Ах, Таня, – пробормотал Александр, бледнея от усилий сдержаться. – Ах, Таня…

– Она сама во всем виновата! – прошипела Даша, взяв Александра за руку. – Прекрасно знала, что папа пьян, и все же огрызалась! Он немного накричал на нее за то, что кормила девчонку…

– Он накричал на меня за Маришку, а ударил за то, что не постирала белье, – оборвала Татьяна. – Хотя стирать поручено тебе.

– Да он ей лоб раскроил! – сочувственно заметил Дмитрий.

– Да не он, – поправила Татьяна. – Я не удержалась на ногах и упала. Ящик кухонного стола был открыт. Вот и ударилась. Пустяки. Скоро заживет.

– Ах, Таня, – снова повторил Александр.

– Что? – выпалила она, поднимая на него измученные, несчастные глаза.

Он опустил свои.

– Да я и не слушала, что там плел папа, – защищалась Даша. – Говорю же, он опять напился. И я не собиралась ругаться с ним из-за пустяков.

– То есть из-за меня? – уточнила Татьяна. – Хочешь сказать, что не собиралась выйти вперед и признаться: папа, я забыла постирать, прости меня, завтра же все сделаю?

– Это еще зачем? Спорить с пьяным – себе дороже.

– Он всегда пьян! – взорвалась Татьяна. – Всегда, а ведь идет война! Не считаешь, что у нас и без того много бед? Поверь, нам и так плохо! – Она осеклась и тяжело вздохнула. – Ладно, проехали. Переходим улицу.

Они перешли улицу, но Александр, похоже, так и не утихомирился.

– Пойдем, Даша, – неожиданно скомандовал он и потянул ее обратно. Потом побежал, и Даша волей-неволей последовала за ним.

Дмитрий и Татьяна остались стоять посреди Суворовского.

– Как ты, Дима? – спросила Татьяна, стараясь улыбнуться. – Я слышала, что немцы уже успели окопаться. Бои прекратились?

– Зачем тебе это, Таня? Неужели интересно.

– И очень. Скажи, это правда, что Гитлер приказал стереть Ленинград с лица земли?

Дмитрий пожал плечами:

– Тебе лучше спросить Александра.

– Я слышала… – начала она, но вдруг, что-то сообразив, остановилась. – Знаешь что, Дима? Думаю, нам лучше вернуться домой.

– Знаешь что? – в тон ей повторил он. – Думаю, мне лучше вернуться в казармы. Ты не возражаешь? У меня… дела. Хорошо?

– Разумеется, Дима, – кивнула Татьяна, глядя на этого беспомощного, бессильного, неспособного сострадать человека.

Можно ли до такой степени сосредоточиться на себе самом?

– Не знаю, когда смогу прийти еще, – добавил Дмитрий. – Говорят, мой взвод посылают за реку. Приду, когда сумею. Если сумею. Я напишу.

Татьяна поспешно распрощалась и, стоя на углу, долго смотрела ему вслед. Вряд ли они скоро увидятся.

Подходя к дому, она увидела выбегающего из дверей подъезда Александра. Он был метрах в десяти, когда заметил ее и замер как вкопанный. У Татьяны не хватило самообладания взглянуть ему в глаза. Повернувшись, она быстро пошла в противоположном направлении.

– Таня! – крикнул он, догоняя ее.

Она отпрянула и умоляюще подняла руку.

– Оставь меня, – едва слышно попросила она. – Только оставь меня в покое, больше ничего не надо.

– Где ты была? – тихо спросил он. – Я уже три утра подряд прихожу в магазин на углу Фонтанки и Некрасова, пытаясь застать тебя.

– Ну вот, ты меня и застал.

– Таня, как ты могла позволить ему сделать с собой такое?

– Я сама постоянно спрашиваю себя. И не только об этом.

Александр растерянно моргнул.

– Таня…

– Я не хочу говорить с тобой сейчас! – крикнула Татьяна, отступая еще на шаг. Глаза ее были полны слез, губы дрожали, но она все же сумела выговорить: – И вообще никогда!

– Таня, позволь объяснить…

– Нет.

– Хотя бы секунду…

– Нет.

– Таня…

– НЕТ!

Она подошла к нему, сжав зубы и не доверяя себе: слишком велико было желание ударить его. Кулаки непроизвольно сжались. Поверить невозможно, что она способна ударить Александра…

Он посмотрел на эти крошечные побелевшие кулачки и сказал грустно, неверяще:

– Ты обещала простить…

– Простить тебе, – прошипела Татьяна, не вытирая катившихся по лицу слез, – храброе и равнодушное лицо. – Она застонала от острой боли, казалось, поселившейся в ней навеки. – Но не храброе и равнодушное сердце!

И прежде чем он успел ответить или остановить ее, Татьяна вбежала в подъезд и одним махом взлетела по ступенькам.

Отец лежал на полу в коридорчике, все еще пьяный и без сознания. Мама и Даша плакали в комнате. Татьяна наспех смахнула слезы. Господи, неужели это никогда не кончится?

– Таня, что за ужас! – прошептала Марина. – Ты не представляешь, что наделал Александр. Взгляни на стену!

Она почти восторженно показала на валявшиеся на полу обломки штукатурки.

– Он сказал, что своим пьянством твой папа губит семью как раз тогда, когда нужен ей больше всего. Что он не выполняет своего долга по отношению к людям, которых обязан защищать, а не калечить. Надвигался на твоего отца, как танк! И кричал на весь дом: «Куда ей податься, если на улице в нее стреляют фашисты, а в доме собственный отец пытается ее убить!» Таня, его было невозможно унять! Он велел твоей матери положить отца в больницу! Сказал, что мать обязана заботиться о своих детях. Твой папа едва на ногах держался. Но все же попытался его ударить. Александр схватил его за плечи и швырнул в стену, а потом выругался, плюнул и выскочил за дверь. Как только не убил! Клянусь, я думала этим кончится! Не поверишь!

– Почему же, поверю, – протянула Татьяна.

Александр носил в сердце память о своем отце. О матери. О своей судьбе. Татьяна была единственной в мире, кому он доверял, поэтому она помогала ему нести этот крест. На какое-то мгновение она забыла о своих чувствах и думала только о нем и даже злиться стала меньше.

– Он лишился чувств от боли? – спросила Татьяна, садясь на диван.

– Скорее от страха. Таня, ты меня слышишь? У Александра было такое лицо, словно он сейчас прикончит твоего отца.

– Я слышу, – обронила Татьяна.

– О Таня, – шепнула Марина, очевидно, не желая, чтобы остальные догадались, – что вы теперь будете делать?

– Не пойму, о чем ты. Лично я собираюсь помочь папе.

Папа все еще не пришел в себя, и Метановы забеспокоились.

Мама предложила попробовать положить папу в больницу на несколько дней и дать как следует протрезветь. Татьяна посчитала, что это неплохая идея. Папа вот уже много дней не выходил из пьяного ступора.

Она попросила Петрова помочь отнести отца в Суворовскую больницу, при которой был вытрезвитель. На Греческой, где работала Татьяна, такового не имелось.

Все вместе они донесли отца до вытрезвителя, где его положили в одну палату с еще четырьмя пьяницами. Татьяна попросила губку и воды и обтерла лицо отца, а потом посидела несколько минут, держа его безвольную руку.

– Мне очень жаль, папа, – вымолвила она.

Он не ответил. Она посидела еще немного, настойчиво добиваясь ответа. Наконец он застонал. По-видимому, это означало, что он приходит в себя. Мутные глаза приоткрылись.

– Я здесь, папа, – повторяла она. – Я здесь.

Он слабо шевельнул головой.

– Ты в больнице, всего на несколько дней, – пояснила Татьяна. – Пока не протрезвеешь. Потом придешь домой, и все будет хорошо.

Он чуть сжал ее пальцы.

– Прости, что не смогла выручить Пашу. Зато все остальные живы и здоровы.

В его глазах стояли слезы. Губы чуть приоткрылись. С языка сорвался хриплый шепот:

– Это я во всем…

Татьяна поцеловала его в щеку:

– Нет, папочка. Во всем виновата война. Но тебе не стоит пить.

Он снова закрыл глаза, и Татьяна ушла.

Дома расстроенная Даша накричала на нее. Марина пыталась их помирить. Татьяна сидела на диване и молчала, воображая, что мирно беседует с дедом и бабушкой. Видя, что сестра не обращает на нее внимания, Даша вошла в такой раж, что попыталась ударить Татьяну. Марина едва успела перехватить ее руку:

– Прекрати! Она и без того изувечена! Неужели не видишь, что у нее с лицом?

Татьяна благодарно взглянула на Марину и хмуро – на Дашу, поднялась и направилась в другую комнату. Хоть бы лечь, заткнуть уши и ничего не слышать! И не видеть!

Даша схватила ее за подол. Татьяна увернулась, вскинула голову и холодно, твердо объявила:

– Даша, берегись, мое терпение не вечно! Замолчи и оставь меня в покое. Способна ты на такой подвиг?

Должно быть, Даша что-то поняла, потому что отпустила ее и больше не произнесла ни слова.

Ночью, лежа в постели, Марина погладила Татьяну по спине и прошептала:

– Все хорошо, Танечка. Все будет хорошо.

– Интересно, каким это образом? Нас бомбят каждый день, мы в блокаде, скоро начнется голод, папа никак не перестанет пить…

– Я не об этом, – возразила Марина.

– Тогда я не пойму, о чем именно, но прежде чем ты начнешь объясняться, советую хорошенько подумать.

Даши в постели не было.

Татьяна спала лицом к стене, положив руку на «Медного всадника», подарок Александра. Рубец на лбу пульсировал, набухая болью. Но утром стало немного лучше. Она смазала ранку йодом и пошла на работу, разукрашенная коричневыми пятнами.

В обеденный перерыв она вышла из больницы и медленно побрела к Марсову полю. Пейзаж, изуродованный окопами, было трудно узнать. По всему периметру были оборудованы огневые позиции. Само поле заминировали: теперь по нему не погуляешь. И ни одной скамейки. Единственное, что смогла сделать Татьяна, – постоять в нескольких метрах от арки, ведущей в Павловские казармы, и понаблюдать, как оттуда выходят смеющиеся курящие солдаты.

Она провела там с полчаса. Потом вернулась в больницу, думая о том, что ни бомбы, ни разбитое сердце не смогут стереть в ее памяти тот день, когда она, босая, шла с ним через жасминовый июнь по Марсову полю.

7

Этим же вечером, во время очередного налета, в больницу на Суворовском, где лежал отец, попали сразу три бомбы. Несмотря на все усилия пожарных, пламя не удалось сбить. Здание было выстроено не из огнеупорного кирпича, а из обмазанного штукатуркой лозняка, обычного материала начала восемнадцатого века, который использовался почти для всех строений того времени. Корпус больницы мгновенно рухнул и загорелся. Немногие успели выпрыгнуть из окон.

Отец, в свои сорок три года не обладавший большой подвижностью и хорошей реакцией и к тому же так и не протрезвевший до конца, даже не успел подняться.

Девушки вместе с матерью помчались на Суворовский, где с ужасом и бессилием наблюдали, как пылающий ад торжествует над пожарными, струями воды, ночью и несчастными жертвами.

Они даже помогали опрокидывать бесполезные ведра с водой на окна первого этажа, таскали песок с крыш окружающих домов, но все это было бессмысленными жестами отчаяния. Татьяна заворачивала обгорелые тела в мокрые простыни, привезенные из госпиталя на Греческой. Она оставалась там до утра. Даша, Марина и мама вернулись домой.

Спастись удалось жалкой горстке людей. Пожарные не сумели даже найти папино тело и не пытались оправдываться за свое бездействие.

– Взгляни, девочка, что тут творится, – бросил один из них. – По-твоему, можно кого-то отсюда вытащить? Сплошные уголья. Погоди, вот это остынет, и тогда все, чего бы ты ни коснулась, обратится в пепел. – Он рассеянно похлопал ее по плечу. – Иди-ка отсюда. Так, говоришь, отец? Гребаные фрицы! Товарищ Сталин прав. Не знаю как, но мы обязательно заставим их хлебнуть того, что они уготовили нам!

Медленно бредя домой, она вспоминала, как лежала под развалинами вокзала в Луге, чувствуя, что жизнь медленно вытекает из тех троих, под тела которых она заползла. Она надеялась, что отец так и не очнулся. Не страдал.

Дома она молча взяла карточки, все, кроме папиной, и пошла за хлебом.

Если жизнь в коммунальной квартире и раньше была для нее нелегка, то теперь стала почти невозможной.

Мама была безутешна и не разговаривала с ней.

Даша злилась и не разговаривала с ней.

Трудно сказать, сердилась ли она из-за папы или из-за Александра. Во всяком случае, она не замечала сестру.

Марина ежедневно навещала мать и продолжала посматривать на Татьяну участливыми, все понимающими глазами.

А бабушка рисовала. Ее яблочный пирог, по словам Татьяны, так и хотелось съесть.

Несколько дней спустя после смерти папы Даша неожиданно попросила Татьяну пойти с ней в казармы и рассказать о случившемся. Татьяна для поддержки потащила с собой Марину. Она хотела видеть его, и все же… слишком мало можно было сказать. Или, наоборот, слишком много?

Татьяна сама не понимала, не могла сообразить без помощи Александра и в то же время боялась встретиться с ним лицом к лицу.

Ни Александра, ни Дмитрия в казармах не оказалось. К ним вышел Анатолий Маразов, которого Татьяна знала по рассказам Александра.

– Разве Дмитрий не у вас в роте?

– В моей, но его взводом командует сержант Кашников. Начальство послало их в Тихвин.

– Тихвин? На другом берегу реки? – уточнила Татьяна.

– Да, на барже через Ладогу. В Тихвине не хватает людей.

– И Александр тоже там? – выпалила Татьяна.

– Нет, он в Карелии, – ответил Маразов, оценивающе оглядывая Татьяну. – Значит, вы и есть та девушка, ради которой он забыл всех других?

– Не ради нее, – грубо оборвала Даша, подходя к Татьяне. – Ради меня. Я Даша. Не помните? Мы встречались в «Садко» в начале июня.

– Даша, – пробормотал Маразов.

Татьяна побледнела и прижалась к стене. Марина с тревогой уставилась на нее.

– А вас как зовут? – поинтересовался он, обращаясь к Татьяне.

– Татьяна.

Глаза Маразова сверкнули и тут же погасли.

– Вы знакомы? – с подозрением спросила Даша.

– Нет, никогда не встречались.

– Вот как? А мне вдруг показалось, что вы узнали мою сестру.

Маразов вновь остановил взгляд на Татьяне.

– Никогда, – медленно протянул он, но по лицу было видно, что он мучительно припоминает что-то и не может вспомнить. – Я скажу Александру, что вы приходили. Через несколько дней мне тоже придется ехать в Карелию.

– Да, и передайте, что наш отец погиб, – добавила Даша.

Татьяна повернулась и вышла, потянув за собой Марину.

Семья необратимо раскололась, словно почва после катастрофического землетрясения. Мама не вставала с постели. Бабушка за ней ухаживала. Мама не желала иметь ничего общего с Татьяной, не слушала извинений и просьб о прощении. Наконец Татьяна перестала ее умолять.

Ее захлестывали пустота, чувство вины, угрызения совести не давали покоя, а бремя бесчисленных обязанностей гнуло к земле.

– Я не виновата, не виновата, – твердила она себе по утрам, разрезая свою порцию хлеба, кладя на тарелку и медленно жуя.

Но как бы она ни старалась растянуть процесс, все равно на еду уходило не больше тридцати секунд. Потом подбирала крошки указательным пальцем, переворачивала тарелку и трясла над столом. И на все это – полминуты. И все полминуты она твердила себе: «Я не виновата, не виновата…»

После гибели папы у них стало на полкило хлеба меньше. Мама, сунув Татьяне двести рублей, велела купить еды. Все деньги ушли на семь картофелин, три луковицы, полкилограмма муки и килограмм белого хлеба, достать который было почти так же невозможно, как мясо.

Татьяна продолжала отоваривать карточки и, стоя в очереди, со стыдом думала о том, что, если бы они не сообщили сразу же властям о смерти отца, у них до конца сентября остались бы его карточки.

Ей и вправду было совестно собственных мыслей, но она ничего не могла с собой поделать.

Потому что, когда сентябрь сменился октябрем и острота страданий немного притупилась, пустота осталась прежней. Татьяна сообразила, что эта пустота не имела ничего общего с печалью. Виной всему был голод.

Ночь сгущается

1

Даже в самые теплые летние дни воздух в Ленинграде пронизан едва ощутимым холодком, словно Арктика постоянно напоминает северному городу, что зима и тьма таятся всего в нескольких сотнях километров. Даже июньские белые ночи отмечены этой прохладой. Но теперь, с наступлением октября, когда на одинокий и забытый Богом несчастный город каждый день падали сотни бомб и снарядов, а по ночам на улицах, кроме патрулей, не было ни единой души, воздух казался не просто холодным и ветер каждым своим дыханием предвещал не просто арктические морозы, а нес с собой ощущение отчаяния, безмерную безнадежность. Татьяна куталась в серое пальто, натягивала на голову старую Пашину ушанку и завязывала поверх рваный коричневый шарф, так что только нос оставался открытым. Несчастный нос, до чего же ему не повезло…

Нормы снова уменьшили: по триста граммов для Татьяны, мамы и Даши, по двести – для бабушки и Марины. Меньше чем полтора кило на всех.

Кроме хлеба, в магазинах не было ничего, да и за хлебом приходилось стоять с ночи. Ни яиц, ни масла, ни белого хлеба, ни сыра, ни сахара, ни мяса, ни круп, ни овощей, не говоря уже о фруктах. Как-то в начале октября Татьяна купила три луковицы и сварила суп. Довольно съедобный. Конечно, недосоленный, но Татьяна строго экономила соль.

Семья держалась только на запасах, но каждый вечер им приходилось открывать банку тушенки и с благодарностью вспоминать предусмотрительного деда. От привычки готовить на кухне пришлось отказаться, потому что запах распространялся по всей квартире и жильцы немедленно подтягивались поближе и просили поделиться.

Славин злорадно кудахтал, когда Даша бесцеремонно прогоняла попрошаек.

– Верно, девочка-припевочка, ешь свою тушенку. Ешь, не стесняйся. Я получил сообщение прямо из ставки фюрера. Герр Гитлер собирается отозвать своих солдат, как только у вас кончится последняя банка. Не слышали такого?

Он с истерическим смехом убегал, и эти сцены так действовали сестрам на нервы, что они купили маленькую печку-буржуйку, трубу которой Татьяна протянула в форточку. Буржуйка была хороша тем, что служила не только для отопления, но и для стряпни. К тому же топлива она требовала совсем мало, хотя и тепла почти не давала.

Александр по-прежнему был в Карелии. Дмитрий – в Тихвине. Известий от них не было.

На второй неделе октября сбылось давнее желание Антона: поблизости разорвался осколочный снаряд, и кусок металла впился мальчишке в ногу. Татьяны в это время на крыше не было. Узнав о случившемся, она тайком принесла Антону банку тушенки, и он, задыхаясь и чавкая, в мгновение ока проглотил содержимое.

– Антон, – упрекнула Татьяна, – а мама?

– Она обедает на работе. Суп. Иногда овсянка.

– Ну а Кирилл?

– При чем тут Кирилл? – нетерпеливо отмахнулся Антон. – Ты принесла ее мне или Кириллу?

Татьяне не нравился вид Маришки. Ее курчавые волосы стали выпадать. Каждый день Татьяна потихоньку варила ей овсянку, хотя знала, что так продолжаться не может: и без того родные злились на нее. В овсянку она клала немного соли и сахара, и даже в таком виде варево выглядело крайне неаппетитным. Но Маришка за несколько минут расправлялась с ним и, по-видимому, была не прочь съесть еще столько же. Наконец Татьяна отвела ее в детское отделение своей больницы. Последний квартал девочку пришлось нести: идти у нее сил не было.

Всего несколько лет назад Татьяна иногда, заигрываясь, забывала поесть. Опомнившись, она восклицала:

– О, я сейчас УМРУ с голоду!

Сметала со стола все, что перед ней ставили: суп, пирог или картофельное пюре, сыто отваливалась и объявляла, что наелась.

В сентябре подобное чувство было довольно слабым, зато значительно усилилось в начале октября. В желудке постоянно урчало, рот то и дело наполнялся голодной слюной. Она съедала бульон, черный, сырой, как земля, хлеб, овсянку и, отходя от стола, понимала, что по-прежнему УМИРАЕТ с голоду. Приходилось грызть насушенные ею же сухарики. Но мешок с сухарями катастрофически худел: слишком длинны были ночи после работы. Даша и мама тоже брали по горсти сухарей, уходя с утра. Бабушка, рисуя или читая, насыпала перед собой сухари. Марина тоже не отставала да еще ухитрялась таскать сухари для умирающей матери.

Когда они обзавелись буржуйкой, мать отдала Татьяне оставшиеся деньги, пятьсот рублей, и велела идти в коммерческий магазин и купить все, что сумеет. Магазин, тот, что около церкви Николая Чудотворца, был очень далеко, и, добравшись туда, Татьяна, обнаружила, как горько подшутила над ней судьба. Здание не только разбомбили, но рядом валялась табличка, датированная восемнадцатым сентября: ПРОДУКТОВ НЕТ.

Она медленно побрела домой. Восемнадцатого сентября, четыре недели назад, папа все еще был жив, а Даша собиралась замуж.

За Александра.

Дома мать, не поверив, что магазина больше нет, разозлилась и уже хотела было ударить ее, но почему-то опустила руку, что девушка посчитала чудом. Она подбежала к матери, обняла и прошептала:

– Мамочка, не волнуйся, я позабочусь о тебе.

Потом отдала деньги, положила полученный по карточкам хлеб на стол, взяла себе маленький кусочек и жадно съела по пути в больницу. Сейчас она была способна думать лишь о том, что скоро обед и она получит суп и, может быть, немного каши. В последнее время все мысли были исключительно о еде. Острый голод, не дававший покоя с утра до вечера, убивал остальные чувства. Идя на Фонтанку, она думала о хлебе, за работой – о завтраке, днем – об ужине, а после ужина – о сухаре, который съест перед тем, как лечь спать.

И только в постели она думала об Александре.

Как-то Марина предложила отоварить карточки вместо Татьяны. Та пришла в недоумение, однако протянула сестре карточки.

– Хочешь, пойду с тобой?

– Нет, – отказалась Марина. – Нужно же хоть чем-то вам помочь.

Пришлось долго ее дожидаться, прежде чем она пришла и положила на стол все, что осталось от их дневной нормы, – не больше пятисот граммов.

– Марина, – ужаснулась Татьяна, – а где остальное?

– Простите, я не выдержала и все съела.

– Килограмм хлеба? – ахнула Татьяна.

– Очень есть хотелось, – выдохнула Марина.

Татьяна с потрясенным удивлением уставилась на сестру. За те шесть недель, что она сама отоваривала карточки, ей в голову не пришло позариться на хлеб пятерых голодных людей, ожидавших своей порции.

И все это время Татьяна УМИРАЛА с голоду.

И все это время тосковала по Александру.

2

Холодным утром, в середине октября, Татьяна подходила к набережной Фонтанки, нащупывая в кармане пальто продовольственные карточки. Впереди шел какой-то офицер, и, лениво разглядывая его сквозь ледяную дымку, она воображала, что он чем-то похож на Александра.

Она подошла ближе. Нет, разумеется, никакого сходства. Он выглядит куда старше. Грязный, в засаленной помятой шинели.

Она почему-то рванулась вперед.

Это оказался Александр.

Она догнала его, взглянула в лицо и увидела печаль, смешанную с чем-то вроде смутной нежности. Татьяна встала перед ним. Рука в варежке коснулась его груди.

– Шура, что с тобой?

– Ах, Таня, не все ли равно? Я еще держусь. А вот ты… От тебя одна тень осталась. А твое лицо…

– Я всегда была худой. Ты здоров?

– Но твое прелестное круглое личико…

Его голос дрогнул.

– Это было в другой жизни, Шура. Как это было?

– Зверство, – бросил он, пожав плечами. – Кровавая и жестокая бойня. Но смотри! Смотри, что я тебе принес!

Он открыл ранец, из которого вытащил краюху белого хлеба и сыр, завернутый в белую бумагу. Сыр и кусок холодной свинины!

Татьяна, задыхаясь, уставилась на еду.

– Господи! – прошептала она. – Представляю, как они обрадуются, когда увидят!

– Разумеется, – кивнул Александр, протягивая ей хлеб и сыр. – Но прежде чем они увидят, я хочу, чтобы ты съела это.

– Не могу.

– Можешь и съешь. Что? Не плачь.

– Я не плачу, – заверила Татьяна, изо всех сил стараясь не заплакать.

Отрывая зубами большие куски сыра и мяса, она завороженно смотрела в его теплые, цвета карамели, глаза. Глаза Александра.

– Шура, – призналась она, – сказать не могу, до чего я голодна! Даже объяснить не умею.

– Знаю, Таня.

– А в армии лучше кормят?

– Да, особенно на передовой. А офицерам полагается особый паек. Можно кое-что купить. Кроме того, мы получаем еду до того, как она доходит в город.

– Так и должно быть, – счастливо пропыхтела Татьяна с набитым ртом.

– Ш-ш-ш… – улыбнулся он. – И сбавь обороты, иначе живот разболится.

Она сбавила обороты… немного. И тоже улыбнулась – едва.

– Для остальных я принес немного масла и пакет пшеничной муки. И еще двадцать яиц. Когда ты в последний раз ела яйца?

– Кажется, пятнадцатого сентября, – припомнила Татьяна. – Дай мне немного масла. Ты можешь подождать или должен возвращаться?

– Я специально пришел, чтобы повидать тебя.

Они стояли, глядя друг на друга, но не касаясь.

Они стояли, глядя друг на друга, но не разговаривая.

– Времени нет сказать все, – пробормотала Татьяна, глядя на длинную очередь у магазина. Есть сразу расхотелось. – Я думала о тебе, – призналась она, стараясь говорить спокойно.

– Не думай больше обо мне, – с обреченной решительностью попросил Александр.

Она отступила.

– Не волнуйся, ты достаточно ясно дал понять, чего хочешь на самом деле.

– О чем ты? – ошеломленно спросил он. – Ты понятия не имеешь, каково там.

– Зато знаю, каково здесь.

– Мы гибнем один за другим.

Александр помолчал.

– Гриньков погиб.

– О нет!

– О да.

Он вздохнул.

– Пойдем становиться в очередь.

Александр оказался в толпе единственным мужчиной. Они простояли сорок пять минут. В забитом народом помещении было тихо. Говорили только Татьяна с Александром. Говорили и не могли наговориться. Обо всем и ни о чем: о холодной погоде, немцах, выжидавших, когда Ленинград встанет на колени, еде. И не могли наговориться.

– Александр, мы должны получать больше еды. Я имею в виду не себя, а Ленинград. Неужели нельзя переправлять хлеб самолетами?

– И без того переправляют. Пятьдесят тонн в день. Еда, топливо, оружие.

– Пятьдесят тонн… – Татьяна подумала. – Кажется, это очень много. – Не дождавшись ответа, она спросила: – Разве не так?

Похоже, Александр не хочет отвечать.

– Не так, – выдавил он наконец.

– Недостаточно? Насколько же мало?

– Не знаю, – коротко обронил он.

– Скажи.

– Не знаю, Таня.

– Что ж, – с деланной беспечностью заявила она, – думаю, это совсем неплохо. Пятьдесят тонн! Огромная цифра. Хорошо, что ты сказал мне, потому что у Нины совсем нет запасов…

– Стоп! Что ты задумала?

– Ничего! – кокетливо улыбнулась Татьяна. – Просто у Нины…

– Значит, пятьдесят тонн, по-твоему, много? – почти крикнул он. – Павлов, наш главный снабженец, кормит людей тысячью тонн муки в день. Как тебе эта цифра?

– На то, что нам сейчас дают, уходит тысяча тонн? – ахнула она.

– Да, – тоскливо подтвердил он морщась.

– А самолетами привозят всего пятьдесят?

– Пятьдесят, и не одной только муки.

– Но откуда же берутся недостающие девятьсот пятьдесят?

– Ладога. Тридцать километров к северу от линии блокады. Баржи.

– Шура, но эта тысяча тонн… если у нас нет никаких запасов… Мы просто не выживем! Нельзя выжить на то, что дают по карточкам.

Александр молчал.

Татьяна долго смотрела на него, прежде чем отвернуться. Ей хотелось немедленно побежать домой и пересчитать оставшиеся банки с тушенкой.

– Но почему они не могут посылать больше самолетов? – спросила она.

– Потому что все силы брошены в битву под Москвой.

– А как насчет битвы под Ленинградом? – едва слышно пробормотала она, хотя не ждала ответа. – Как, по-твоему, блокаду прорвут до зимы? По радио говорят, что мы пытаемся прорвать кольцо, навести понтонные мосты. Что ты думаешь?

Александр по-прежнему не произнес ни слова, и Татьяна не смотрела на него до тех пор, пока они не покинули магазин.

– Ты идешь со мной?

– Да, Таня. С тобой.

Она кивнула:

– Тогда поспешим. Раз у нас есть масло, сделаю-ка я на завтрак сытную горячую кашу. А тебе поджарю яичницу.

– У вас все еще есть овсянка?

– Хм-м… знаешь, в последнее время все труднее и труднее бороться с их привычкой непрерывно жевать. Марина и бабушка просто ненасытны. По-моему, они едят сырую овсянку прямо из мешка.

– А ты, Тата? Тоже ешь сырую овсянку из мешка?

– Пока еще нет.

Она не призналась, с каким трудом удается держать себя в руках. Как она опускает лицо в мешок и вдыхает специфический, напоминающий запах плесени аромат, тоскуя по сахару, молоку и яйцам.

– А следовало бы, – заметил Александр.

Они медленно шли вдоль затянутой туманом Фонтанки. Почти совсем как их прогулка по набережной Обводного канала от Кировского к дому летом.

Сердце Татьяны ныло.

За три квартала от дома оба, не сговариваясь, замедлили шаг, остановились и прислонились к стене.

– Жаль, что здесь нет скамьи, – тихо вымолвила Татьяна.

– Маразов рассказал о твоем отце, – так же тихо ответил Александр.

Татьяна не ответила.

– Мне в самом деле очень жаль.

Пауза.

– Ты простишь меня?

– Тут нечего прощать.

– Всему виной моя беспомощность, – продолжал Александр, с мукой взирая на нее. – Страшно подумать, но я ничего не могу сделать, чтобы защитить тебя. Но я пытался. Пытался с самого начала. Помнишь Кировский?

Татьяна помнила.

– Тогда я хотел для тебя одного: чтобы ты покинула Ленинград. Но ничего не получилось. Даже от собственного отца я не смог тебя уберечь. – Он покачал головой. – Как твой лоб?

Теплые пальцы бережно обвели рубец.

– Заживает, – заверила Татьяна, отодвигаясь.

Александр отнял руку и укоризненно уставился на нее.

– Как Дмитрий? Ты что-нибудь знаешь о нем?

– Что я могу сказать? Когда в середине сентября я впервые отправился под Шлиссельбург, то предложил ему присоединиться ко мне, под моим командованием. Он отказался. Твердил, что там нас всех непременно убьют. Потом я вызвался вести батальон в Карелию, немного отодвинуть финнов. Дать возможность грузовикам беспрепятственно провозить продукты из Ладоги в Ленинград. Финны стояли слишком близко. Постоянные стычки между ними и пограничными войсками непременно приводили к гибели очередного несчастного водителя, пытавшегося провезти еду в город. Я второй раз предложил Дмитрию ехать со мной. Да, это опасно. Да, приходится вторгаться на вражескую территорию, но если все получится…

– Вы будете героями, – договорила Татьяна. – И что же? Получилось?

– Да, – тихо признался Александр.

Татьяна восхищенно воззрилась на него, надеясь, что он не прочтет по глазам, какие чувства ее обуревают.

– И ты добровольно пошел на такое?

– Да.

– Тебя по крайней мере повысили в чине?

Он лихо отдал честь.

– Теперь я капитан Белов. Видишь мою новую медаль?

– Нет, перестань! – воскликнула она, расплываясь в улыбке.

– Что? – выдавил Александр, жадно вглядываясь в ее лицо. – Ты… гордишься?

– Угу, – буркнула Татьяна, безуспешно стараясь поджать губы.

– Видишь, я и пытался доказать Диме выгоду всего предприятия. Если бы все удалось, он бы стал сержантом. Чем выше ты поднимаешься, тем дальше оказываешься от линии фронта.

– Верно, но он так узколоб!

– Хуже того, его послали с Кашниковым в Тихвин. А вот Маразов сменил меня в Карелии и теперь уже старший лейтенант. А Диму переправили на барже через Ладогу вместе с десятками тысяч других солдат под пушки Шмидта.

Татьяна слышала о Тихвине. Советские войска еще в сентябре отбили его у немцев и сейчас отчаянно боролись за каждую пядь земли, чтобы не дать врагу перекрыть водный путь по Ладоге – единственный, откуда еще поступали продукты в осажденный город.

Она уже не улыбалась.

– Жаль, что Дмитрий не согласился. Повышение бы ему не помешало.

– Еще бы!

– И может, если бы он стал героем, – так же спокойно продолжала Татьяна, – тебе не пришлось бы жениться на моей сестре.

Лицо Александра мгновенно погасло.

– Ох, Тата…

– Но как бы то ни было, – перебила она, – ты капитан, а он в Тихвине. Теперь тебе придется жениться на Даше, верно?

Она смотрела на него прямо и немигающе. Александр устало потер глаза черными от грязи руками. Татьяна никогда не видела его таким грязным. Она была так занята мыслями о себе, что совсем забыла о нем.

– Шура, что я делаю? – с отчаянием выкрикнула она. – Прости, прости! Пойдем домой. Умоешься, отдохнешь. Можешь даже искупаться. Я нагрею тебе воды. Сварю кашу. Пойдем.

Она хотела добавить «родной», но не осмелилась.

– Женись на Даше, – едва не вырвалось у нее. – Женись, если это поможет тебе жить.

Александр не шевельнулся.

– Пожалуйста. Шура.

– Погоди.

Он нерешительно прикусил губу.

– Ты сердишься на меня из-за отца?

Он не спорил, не ссорился, не утверждал, что ни в чем не виноват. Просто молча взваливал очередную ношу на плечи и продолжал путь. Что ж, его плечи достаточно широки, чтобы вынести и не такую тяжесть, включая все беды Татьяны, и, как ни странно, видя, что он гнется под бременем, она чувствовала некоторое облегчение. Пусть даже за счет Александра. Но все равно теперь она не одна. Она хотела утешения? Вот оно.

– Нет, Шура. Никто не сердится. Они будут счастливы, что ты жив.

Александр поднял на нее глаза:

– Я не спрашивал о них. Ты сердишься на меня?

У Татьяны сжалось сердце. Этот человек, посылающий солдат в атаку, отвечающий за их жизни, нуждается в ней. Если его ранят, она сможет наложить повязку. Если он голоден, она его накормит. Если хочет поговорить с ней, вот она, рядом. Но сейчас ее Александру грустно. Она хотела объяснить, что сердится вовсе не из-за отца. Но не могла, потому что стремилась утешить. Только не видеть печали на его лице!

Она молча взяла его руку, исцарапанную, с грязными ногтями, но теплую и сильную.

– Нет, Шура. Конечно, я не сержусь на тебя.

– Я просто хотел, чтобы тебе ничто не грозило. Ничто. Вот и все.

Татьяна бросилась ему на шею.

– Знаю. Но все будет хорошо, – пробормотала она, уткнувшись головой в его шинель и задыхаясь от счастья, такого огромного, что казалось, ноги сейчас подогнутся и она упадет.

Александр откинул волосы с ее лба, прижался губами к подживающей ране и прошептал:

– Не вырывайся, как всякий раз, когда я тебя касаюсь.

– Ни за что, – пообещала Татьяна, закрыв глаза.

3

– Смотрите, кого я нашла! – воскликнула Татьяна, втаскивая в комнату Александра.

Даша, взвизгнув, метнулась к нему.

Татьяна пошла кипятить воду. Она отыскала мыло, чистые полотенца и бритву, и Александр смог наконец искупаться.

– Тепло? – окликнула она из кухни, где на всякий случай кипятила еще воду.

– Совсем нет, – донесся до нее смеющийся голос. – Принеси еще кувшин, Танечка!

Улыбаясь и краснея, Татьяна попросила Дашу принести Александру воды.

Он вошел в комнату, отмытый, чистый, раскрасневшийся и чисто выбритый, такой теплый, с такими блестящими, мокрыми волосами и влажными губами, что Татьяна не поняла, как удержалась, чтобы не броситься ему на шею. Он остался в кальсонах и нижней рубашке с начесом, а Даша взяла гимнастерку и галифе, чтобы простирнуть. Марина, Татьяна и бабушка суетились вокруг него, только мама смотрела мрачно.

Татьяна не сказала маме, что Александр принес яйца. Собиралась, правда, но, увидев, что мама не простила его за скандал с папой, решила промолчать. Пусть сначала смягчится.

Александр привез килограмм масла. Татьяна спрятала его под мешком с мукой на подоконнике. Мама выпила чашку слабого чая с хлебом и маслом, неохотно поблагодарила Александра и ушла на работу.

Бабушка собрала столовое серебро, серебряные подсвечники, одеяла с кровати, немного денег и тоже принялась одеваться.

Татьяне нужно было готовить завтрак, но она продолжала сидеть, не сводя глаз с Александра.

– Куда это она? – поинтересовался тот.

– На Малую Охту, – сообщила Даша, входя в комнату. Татьяна поспешно опустила голову. – У нее там друзья. Вот она и меняет вещи на картошку или морковку. Она много сделала для них, когда дела шли хорошо, вот теперь они и платят добром. А тебе придется ждать, пока вещи не высохнут.

– Ничего страшного, – отмахнулся он. – Я должен явиться на базу только через четыре дня. К этому времени, надеюсь, они высохнут.

Сердце Татьяны подпрыгнуло от радости. Четыре дня с Александром!

– Таня, ты сегодня собираешься готовить завтрак? – осведомилась Даша, выходя.

Марина была в другой комнате, собиралась идти в университет.

– Танюша, – попросил Александр, – я бы выпил чая.

Татьяна немедленно вскочила. О чем она только думает? Он, должно быть, голоден и с ног валится.

– Сейчас.

Александр курил, вытянув длинные ноги так, что они доставали до дивана. Татьяна не могла пройти, но Александр не шевелился. Она укоризненно уставилась на него. Он улыбался.

– Посторонись, пожалуйста, – прошелестела она, стараясь не улыбнуться в ответ.

– Переступай, – потребовал он, понижая голос, – только не споткнись. Иначе мне придется поймать тебя.

Татьяна, побагровев, оглянулась и увидела Марину, стоявшую в двери.

– Убери ноги, – строго потребовала она.

Александр неохотно подчинился.

– Иди сюда, Марина, – позвал он. – Дай на тебя посмотреть. Как дела?

Тем временем Татьяна принесла Александру чашку крепкого чая, куда положила три ложки сахара. В точности как он любил.

– Спасибо, – кивнул он.

– Пожалуйста.

– Опять ноги мешают?

– Нет, ты слишком большой для этой комнаты, – прошептала она.

Прежде чем он успел ответить, вошла Даша с чистыми простынями.

– Девушки, а как бабушка перебирается через Неву? – поинтересовался Александр, отворачиваясь от Татьяны.

Даша принялась складывать и убирать простыни.

– Вчера она принесла пять репок и десять картофелин, – сообщила она. – Но теперь у нас нет свадебного маминого сервиза. Не знаю, что ей еще придется продать после этих подсвечников.

– А как насчет тех золотых зубов, которые ты принесла от дантиста? – неожиданно спросила Татьяна. – Может, и они пригодятся колхозникам?

– Но что они будет делать с золотом?

– То же, что и с подсвечниками.

– Главное – иметь свет и тепло. Это ваше оружие против немцев, – объявил Александр. – Кстати, Таня, где обещанная каша? Где яйца?

В дверь постучали. Это пришла Нина Игленко попросить какой-нибудь еды. Нечем кормить Антона. Татьяна знала, как трудно приходится Нине вытягивать детей на иждивенческие нормы, особенно после того как Антон был ранен на крыше. Она замялась, но тут рядом с ней вырос Александр, большой, широкоплечий, грозный, и, стиснув руку Татьяны, строго сказал:

– Товарищ Игленко, нормы придумали не мы. И все получают хлеб по таким же карточкам. Простите, но у нас ничего нет.

Он захлопнул дверь и повернулся к Татьяне:

– Ты не говорила, что Антона ранили на крыше.

До чего же близко он стоит! Она не только могла обонять его, дышать им, вдыхать его, но, казалось, его торс вот-вот коснется ее груди.

– Ничего с ним не случилось, – небрежно бросила Татьяна, стараясь говорить ровно. – Всего лишь царапина.

Не хватало еще, чтобы Александр из-за этого волновался!

– Таня, ты ведь знаешь, что нормы установлены для всех? – строго спросил он, надвигаясь на нее и вдавливая в вешалку.

– Д-да.

– У тебя продуктов не больше, чем у Нины.

– Верно. Прости. Сейчас приготовлю завтрак.

Больше она не выдержит ни секунды! Стоять рядом в узком коридоре, да еще когда он в таком виде, чистая пытка!

Она вышла и, столкнувшись с Ниной в коридоре, дала ей кусочек масла.

– Благослови тебя Господь, Танечка, – прошептала та. – Он сохранит и спасет тебя, вот увидишь. Спасет за твое доброе сердце.

Татьяна вернулась на кухню и начала варить кашу. Александр присоединился к ней и, прислонившись к плите, стал наблюдать за каждым ее движением.

– Осторожнее, сожжешь спину, – бросила она, не глядя на него.

Сначала он промолчал. Потом до нее донесся свирепый шепот:

– Таня, я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. И знаю, что ты делаешь.

– Что? – деланно удивилась Таня. – Завтрак готовлю, что же еще?

Александр сжал ее подбородок и повернул лицом к себе.

– Пойми, нельзя раздавать еду! Тебе и твоим родным и так не хватает!

Татьяна притворилась, что кусает его палец. Лицо Александра мгновенно смягчилось.

Она положила в овсянку масло и сахар. И налила побольше воды. Потом разделила на четыре неравные порции. Самую большую – для Александра. Самую маленькую – для себя.

Он принес двадцать яиц. Она поджарила пять. Настоящее пиршество.

Александр бросил взгляд на свою кашу и отказался есть. Даша проглотила овсянку за несколько секунд. Марина тоже не отстала.

Только Татьяна и Александр смотрели в свои миски.

– Да что это с вами? – возмутилась наконец Даша. – Сашенька, тебе нужно больше еды, чем ей! Ты мужчина. Она – самая маленькая из нас, значит, обойдется и меньшим. Пожалуйста, поешь, милый.

– Да, – буркнула Татьяна, не поднимая глаз. – Ты мужчина. Я самая маленькая, значит, обойдусь и меньшим. Пожалуйста, поешь.

Но Александр поменялся мисками с Татьяной.

– Ничего подобного. Я всегда могу пообедать в казармах. Чтобы все съела.

Татьяна с благодарностью проглотила кашу и прикончила свою порцию яиц.

– Ах, Александр, – пожаловалась Даша, – как все изменилось с тех пор, как ты в последний раз здесь был! Жизнь стала труднее, а люди – такими жестокими! Похоже, теперь каждый сам за себя.

Она тяжело вздохнула. Александр и Татьяна молча смотрели на нее.

– Мы получаем только триста граммов хлеба в день, – продолжала она. – Неужели будет еще хуже?

– Гораздо! – отрезала Татьяна. – Потому что наши продукты скоро кончатся.

– Сколько банок тушенки у вас осталось? – поинтересовался он.

– Двенадцать.

– Да, а четыре дня назад было восемнадцать, – вмешалась Татьяна. – За четыре дня съедено шесть банок. Все ужасно голодны, особенно по ночам.

Она хотела добавить, что только во сне голод немного забывается, но промолчала.

Девушкам было пора собираться на работу. Татьяна исподтишка наблюдала, как Даша подошла к Александру, а тот обнял ее за талию.

– Ох, Сашенька, я так похудела. Скоро ты меня разлюбишь. Еще немного, и я буду такой же тощей, как Таня, – капризно проговорила она, целуя его. – Как ты тут будешь один, без меня? Не соскучишься?

– Да только за вами дверь закроется, как я упаду на кровать и не проснусь до самого вашего прихода, – пообещал Александр.

Татьяна не могла дождаться конца работы. Домой она летела, не обращая внимания на бомбежку.

Дома было непривычно жарко. Александр вышел из комнаты, счастливо улыбаясь ей. Татьяна ответила такой же улыбкой.

– Привет, Шура, я дома.

Он засмеялся.

Она так хотела поцеловать его!

Оказалось, что он натаскал из подвала дров и затопил голландку.

Из кухни прибежала Даша и обняла Александра.

– Правда, он молодец, Танечка? – хихикнула она.

– Девушки, нужно топить. Становится слишком холодно, – заметил он.

– Центральное отопление еще работает, – отмахнулась Даша.

– Даша, Ленсовет постановил нагревать жилые дома максимум до десяти градусов. Думаешь, этого достаточно?

– Пока что все было не так плохо, – вставила Татьяна, снимая пальто.

Александр погладил Дашу по руке.

– Я принесу еще дров и оставлю здесь. Топите большую печку, не буржуйку, от нее тепла никакого. Договорились, Таня?

Татьяна почему-то вздрогнула.

– Но голландка жрет слишком много дров, – возразила она и пошла готовить ужин.

Бабушка принесла с Малой Охты семь картофелин. Они съели все, вместе с тушенкой. После ужина Александр посоветовал обходиться половиной банки в день. Даша расстроилась и заявила, что им едва хватает целой. Александр только головой покачал.

Едва прозвучала сирена воздушной тревоги, он велел всем, включая Татьяну, спуститься в убежище. Когда Даша спросила, пойдет ли он с ними, Александр задумчиво посмотрел на нее и сказал:

– За меня не стоит волноваться. Я справлюсь. – Даша начала настаивать, но он уже тверже отрезал: – Что же я за солдат, если стану бегать в убежище при каждой несчастной бомбежке? Идите сами. И ты, Таня. Ты, надеюсь, не поднималась на крышу?

Ответом ему было молчание. Этой ночью Даша попросила:

– Маринка, не могла бы ты переночевать с бабушкой? В ее комнате тепло, не то что в нашей. Я хочу лечь с Александром. Мама, ты не возражаешь? Ведь мы все равно поженимся.

– А Таня? Тоже ляжет с вами?

Марина многозначительно взглянула на Татьяну. Та отвернулась.

– Да, – кивнула Даша, вынимая из шкафа чистое белье. – Саша, ты не против того, чтобы спать втроем?

Он что-то пробурчал.

– Танечка, скажи, – шутливо начала Даша, стеля постель, – Может, положить его в середку, между нами? Наберешься опыта: ведь ты впервые спишь с мужчиной. – Довольная собственной шуткой, она игриво ущипнула Александра за руку. – Хотя, дорогой, может, ей не стоит начинать с тебя!

Александр, не глядя на Татьяну, пробормотал, что в середине ему будет неудобно.

Татьяна, не глядя на Александра, пробормотала, что тот прав.

– Успокойся, – утешила Даша, – неужели ты подумал, что я положу тебя рядом с сестрой?

Когда настало время ложиться, Татьяна привалилась к стене, Даша устроилась рядом, а Александр – на краю. Сразу стало ужасно тесно, но зато тепло, и его присутствие так близко, хотя на расстоянии целого сердца, наполнило Татьяну тихой радостью. Она лежала не шевелясь, слушая, как плачет мама на диване. Но тут до нее донесся шепот сестры:

– Любимый, ну когда же мы поженимся?

– Давай подождем, Даша, – прошептал он в ответ.

– Нет! Чего нам ждать? Ты сам сказал, что, как только получишь отпуск, мы пойдем в загс! Давай завтра, хорошо? Нас распишут за десять минут. Таня и Марина могут быть свидетельницами. Ну же, Александр, сколько нам еще тянуть?

Татьяна вжалась в стену.

– Даша, послушай, бои становятся все тяжелее. К тому же товарищ Сталин издал приказ «Ни шагу назад». Это значит, что всякий сдавшийся в плен становится военным преступником, а у семьи отбираются карточки. Если я, не дай Бог, попаду в плен, что будет с тобой? С родными? Мне придется застрелиться, что бы вы не умерли с голоду.

– Нет, Саша. Нет!

– Значит, нужно подождать.

– Чего именно?

– Лучших времен.

– Настанут они, эти лучшие времена?

– Обязательно.

Оба замолчали. Татьяна повернулась на другой бок и уставилась на темный затылок Александра, вспоминая Лугу. Тогда она лежала голая и изломанная в его объятиях, ощущая, как его дыхание колышет волосы.

Посреди ночи Даша вышла в туалет. Татьяна думала, что Александр спит, но он повернулся к ней лицом. В темноте влажно блестели его глаза. Нога осторожно дотронулась до ее ноги сквозь носки и две фланелевые пижамы. Услышав шаги Даши, она закрыла глаза. Александр отодвинулся.

Назавтра Татьяна сготовила только полбанки тушенки. Вышло по столовой ложке на брата, и Даша долго ворчала.

– Антон умирает, – упрекнула Татьяна, – потому что матери нечего ему дать.

После ужина мама пошла к машинке. С начала сентября она приносила работу домой. Армия нуждалась в зимнем обмундировании, и на фабрике предложили премию тем, кто сошьет двадцать комплектов в день вместо десяти: немного денег и дополнительное питание. Мама работала до часу ночи за триста граммов хлеба и несколько рублей.

Захватив охапку раскроенной ткани, она уселась и удивленно спросила:

– А где моя машинка?

Никто не ответил.

– Где моя машинка, спрашиваю? Таня, где моя машинка?

– Не знаю, мама.

– Я продала ее, Ира, – объявила приковылявшая бабушка.

– Что?!

– Выменяла на соевые бобы и растительное масло, которые мы съели сегодня. Очень вкусно, не находишь?

– Мама! – взвизгнула Ирина. С ней началась истерика. Несколько минут она билась и рыдала, закрывая лицо ладонями.

Александр с исказившимся лицом выбежал в коридорчик.

– Мама, как ты могла? – не унималась Ирина. – Ты ведь знала, что мне предложили сверхурочную работу и что я каждую ночь убиваю себя, пытаясь принести хоть что-то в семью! Да ведь мне предложили овсянку, если я сошью двадцать пять комплектов! О мама, что ты наделала!

Татьяна, не в силах видеть это, тоже вышла. Александр сидел на диванчике и жадно затягивался. Взяв карандаш, она зашла за диван и подняла мешок с овсянкой, чтобы отметить уровень. Но, несмотря на принятые меры, и крупы, и сахар, и мука продолжали куда-то исчезать.

– Подожди, – вмешался Александр, – давай я помогу. Тебе тяжело.

Она отодвинулась. Он поставил мешок на диван, она заглянула в него и провела снаружи черную линию.

– Кто бы мог подумать, Тата, что твоя бабушка отважится на такое? – тихо выдавил он.

– Да уж, – вздохнула Татьяна, показывая на мешок с мукой.

– Погоди. Сейчас.

Он поднял мешок.

– Держи пониже…

Рука с карандашом коснулась руки, державшей мешок.

– Что теперь будет с твоей мамой?

– Не знаю. А вот что теперь будет с бабушкой? Ей больше нечего продать.

Татьяна убрала руку и пошла на кухню мыть посуду.

Когда она шла обратно, в дверях показался Александр. Они были одни. Она попыталась пройти, но он встал перед ней. Она попыталась обойти его, но он встал перед ней.

Подняв голову, она увидела, что в его глазах пляшут веселые искорки.

Девушка лукаво усмехнулась, метнулась вправо, потом влево, и не успел он опомниться, как она уже выскочила за порог.

– Эх ты, растяпа, – хихикнула она.

Через четыре дня Александр вернулся на базу. Проводив его, домашние очень расстроились. Однако вскоре он появился вновь и принес хорошие новости. Оказалось, что его оставили в Ленинграде недели на две и поручили патрулировать город, строить заграждения и обучать новобранцев. Больше он у Метановых не ночевал, но часто бывал по вечерам, а на рассвете приходил, чтобы проводить Татьяну в магазин на Фонтанке.

Однажды он сообщил, что Дмитрий, по слухам, ранен.

– Не может быть! – воскликнула Татьяна.

– Почему же…

Он нерешительно замолчал.

– Что случилось? Неужели он погиб как герой, в лучах славы?

– Да нет. Ему прострелили ногу.

– О, я совсем забыла, – хмыкнула Татьяна, – храбростью он никогда не страдал.

Александр рассказал, что Дмитрий лежит в Волховском госпитале и неизвестно когда встанет.

– У него, помимо всего прочего, еще и дистрофия.

– А что это такое? – выпалила Татьяна и немедленно почувствовала, что Александр пожалел о своей откровенности.

– Дистрофия, – медленно протянул он, – это болезнь мускульной массы, разрушающая ткани. Вызывается острым голоданием.

Легонько погладив его по руке, Татьяна едва слышно заверила:

– Не волнуйся, Шура, у меня не будет дистрофии. Потому что сроду не было мускулов.

Они терпеливо стояли в очереди. Александр то и дело выжидающе на нее посматривал, пытаясь встретиться глазами. Татьяна каждой клеточкой ощущала, что он чего-то хочет от нее. Но чего? Она не знала и не могла предположить.

Не могла? Или просто не хотела?

Паек Александра помог немного растянуть их запасы. Он получал поистине королевские нормы – восемьсот граммов хлеба в день! Больше половины того, что им выдавали на всех. А еще ему полагались сто пятьдесят граммов мяса, сто сорок – круп и полкилограмма овощей.

Татьяна была на седьмом небе, когда он приходил к ужину и приносил с собой дневную норму. Потому что была рада видеть его? Или потому что получала возможность немного поесть?

Александр вручал паек ей и велел делить на шесть порций.

– И, Таня, – каждый раз добавлял он, – не забудь, на шесть равных порций.

Вместо мяса обычно давали свиное сало или что-то вроде ножки престарелой курицы с толстой кожей. Татьяна каждый раз делала над собой усилие, чтобы не отрезать ему самый большой кусок. Зато он всегда получал лучший.

Бабушка продала всю посуду, оставив только шесть тарелок для домочадцев и Александра. Она хотела также сменять все старые одеяла и пальто, но мама не дала.

– Зима на дворе. Хочешь, чтобы мы все перемерзли? – кричала она.

На третьей неделе октября ударили морозы. У них почти не осталось ни белья, ни полотенец. Бабушка хотела поменять на картофель одно из полотенец. Но тут восстала Татьяна, заявив, что Александру тоже нужно полотенце.

Бабушка перестала ходить на Малую Охту.

4

Войдя в коридорчик, Татьяна услышала громкие голоса домашних. О чем они так горячо спорят?

Она уже хотела открыть дверь и внести поднос с чаем, как густой баритон Александра перекрыл все звуки:

– Нет, не стоит ей говорить. Сейчас не время.

– Но, Саша, рано или поздно ей все равно придется узнать! – почти взвизгнула Даша.

– Только не сейчас.

– А какая разница? – возразила мать. – И какое это имеет значение? Лучше уж сразу.

– Я согласна с Сашей, – вмешалась бабушка. – Ей так нужны силы. Этот удар просто с ног ее собьет.

Татьяна распахнула дверь:

– Что узнать? О чем вы?

Все как по команде смолкли.

Дашино лицо было залито слезами.

– Ох, Таня…

– Что «Таня»? Да говорите же.

Никто не ответил. Никто не смотрел на нее.

Татьяна переводила взгляд с бабки на мать, Марину, Дашу и наконец остановилась на Александре, пристально изучавшем кончик папиросы.

«Ну же, хоть кто-нибудь, посмотрите на меня! Александр, что ты стараешься утаить?»

Он поднял голову:

– Твой дед умер, Таня. В сентябре. Воспаление легких.

Поднос грохнулся на пол. Чашки разбились, и горячий чай выплеснулся на ноги. Татьяна встала на колени и принялась молча собирать осколки, что было, вероятно, к лучшему, потому что ни у кого не было духа сказать ей что-то ободряющее.

Она собрала все, подняла поднос и вернулась на кухню. И, уже закрывая дверь, снова услышала Александра:

– Ну что? Счастливы?

Татьяна, шатаясь, побрела к окну и, бездумно глядя во двор, схватилась за подоконник, чтобы не упасть. Здесь ее и нашли Даша с Александром.

– Солнышко, – шепнула Даша, подходя ближе и обнимая Татьяну, – думаешь, мне легче? Он ведь и мой дед. Мы все его любили. Невозможно смириться с тем, что его больше нет.

Татьяна тоже обняла сестру:

– Даша, это дурной знак.

– Нет, Танюша, что ты!

– Это дурной знак, – повторила Татьяна. – Похоже, дедушка умер, не в силах вынести того, что случится с его семьей.

Девушки повернулись к Александру, но тот молчал.

И почти не разговаривал до самого утра, когда они стояли в очереди за хлебом. Когда они уже шли обратно по набережной Фонтанки, Александр сунул руку в карман шинели и объявил:

– Завтра мне нужно возвращаться, Танечка. Но смотри, что я тебе принес.

Он протянул ей маленькую плитку шоколада. Татьяна взяла и даже сумела вымучить слабую улыбку. Но глаза ее были полны слез.

Александр взял Татьяну за руку и похлопал себя по груди:

– Иди сюда.

Она не помнила, сколько простояла, уткнувшись лицом в его шинель и горько плача…

* * *

Нога Антона не заживала. Легче Антону не становилось. Татьяна принесла ему квадратик шоколада. Антон съел, но без всякого удовольствия.

Она сидела у его постели. Обоим не хотелось говорить.

– Таня, – неожиданно спросил он, – помнишь позапрошлое лето?

Она поразилась слабости его голоса.

– Нет, – покачала головой Татьяна. Вот прошлое лето она помнила до мельчайших деталей.

– В августе, когда ты вернулась из Луги, мы с тобой, Пашей, Володей и Петькой играли в Таврическим саду в футбол. И ты пнула меня в коленку, чтобы отнять мяч. По-моему, в ту же самую ногу.

Его губы искривились в подобии улыбки.

– Кажется, да, – кивнула Татьяна. – Ш-ш-ш… лежи тихо. Ты поправишься, и, может, будущим летом мы опять пойдем играть в футбол.

– Да, – выдохнул он, стиснув ее руку и закрыв глаза. – Но не с твоим братом. И не с моими.

– Только ты и я, – пообещала она.

– И не со мной, Танечка, – прошептал он.

«Они ждут тебя, – хотела сказать она. – Ждут, чтобы снова поиграть с тобой в футбол. И со мной».

5

Обычно Татьяна уходила за хлебом ровно в шесть тридцать, чтобы, даже простояв в очереди около часа, вернуться к восьми, когда раздавался вой сирены, возвещавшей о налете. Но в последнее время она замечала, что либо бомбежки начинались раньше, либо она выходила позже, потому что три утра подряд, возвращаясь домой, она попадала под обстрел на улице Некрасова.

И только потому, что она обещала, клялась Александру, приходилось спускаться в подвал в ближайшем здании, прижимая к груди драгоценный хлеб и натягивая каску, которую он оставил ей и потребовал пообещать, поклясться носить ее при малейшем признаке опасности.

Хлеб, который держала Татьяна, вовсе не был вкусным, белым или мягким. Скорее сырым и тяжелым, но что за аромат исходил от него!

Полчаса она сидела под обстрелом тридцати пар глаз, пока откуда-то из темноты не раздался старушечий голос:

– Девочка, не поделишься хлебцем? Дай откусить.

– Это для моей семьи, – отбивалась Татьяна. – Нас пятеро, и все ждут меня дома. Что они будут есть, если я все раздам?

– Не все, девочка, – настаивала старуха. – По кусочку.

Но тут, на счастье, обстрел прекратился, и Татьяна, первой выскочив на улицу, помчалась стрелой.

Однако, несмотря на все усилия, ей не удавалось вернуться домой до того, как снова и снова слышался знакомый зловещий свист.

Выходить в десять было немыслимо. Татьяне нужно было успеть на работу: там ее тоже ждали. Может, Марине или Даше удалось бы действовать расторопнее? Мама с утра до ночи шила обмундирование – вручную, потому что машинки больше не было. Нельзя же посылать ее? Она не поднимает глаз от шитья, чтобы получать дополнительное питание.

Даша сказала, что не может ходить, поскольку и так стирать некому. Марина также отказалась, что было к лучшему. Она почти перестала ходить в университет, а свою порцию хлеба съедала немедленно. По вечерам она буквально требовала у Татьяны еды.

– Маринка, это несправедливо, – убеждала ее Татьяна. – Все мы голодны. Я знаю, это трудно, но нужно же держать себя в руках…

– Не все такие, как ты! И тебе удается держать себя в руках?

– Да, – кивнула Татьяна, поняв, что Марина имеет в виду не только хлеб.

– И тебе это удается. Действуй и дальше в том же духе.

Но Татьяна чувствовала, что силы тают с каждым днем. Она с трудом двигалась, и все же родные не уставали превозносить ее трудолюбие. Видимо, что-то было неладно в этом мире, где четыре женщины дружно считали успехом жалкие попытки держаться на плаву. Татьяну беспокоила не столько собственная медлительность, сколько то, что силы постепенно утекали, как вода в песок. Все усилия встряхнуться, быть бодрее, ускорить шаг встречали неожиданное сопротивление. Сопротивление ее собственного тела. Оно отказывалось встряхнуться, быть бодрее, двигаться энергичнее, и неопровержимым доказательством этого были немецкие бомбардировщики, которые ровно в восемь закрывали небо над городом, и два часа продолжались победный гул и грохот взрывов и падающих стен, нарушавшие покой мирного утра.

Солнце тоже поднималось в восемь. Татьяна шла в магазин и обратно в полутьме.

Как-то она брела по улице Некрасова и миновала человека, идущего в том же направлении. Высокий, немолодой, в шляпе…

И только сейчас до Татьяны дошло, что она давно уже никого не обгоняла. Люди шли не спеша, экономя силы. Либо она проворнее, либо он еще медлительнее.

Она остановилась и, повернувшись, успела заметить, как он сползает по стене и валится на бок. Татьяна вернулась к нему, чтобы помочь сесть. Он не двигался. Но она все же попыталась его посадить. Подняла шляпу. Немигающие глаза уставились на нее. Они оставались открытыми, как несколько минут назад, когда он еще шел по улице. Но сейчас незнакомец был мертв.

Татьяна в ужасе выпустила шляпу из рук и поплелась дальше. На обратном пути, чтобы не проходить мимо трупа, она решила пойти по улице Жуковского. Начался налет, но она уже ни на что не обращала внимания, тем более что в убежище легко могли отобрать хлеб. Что она сможет поделать одна против толпы?

Она ниже надвинула на лоб каску Александра и упрямо продолжала шагать.

Когда же рассказала родным о том, что видела на улице мертвеца, те остались равнодушны.

– А вот я видела посреди улицы дохлую лошадь, – объявила Марина, – и люди отрезали от нее куски. Каждый старался урвать побольше. Я тоже подошла, но мне не досталось.

Лицо мужчины, походка, дурацкая шляпа никак не могли выветриться из памяти Татьяны. Стоило закрыть глаза, как утреннее происшествие с новой силой всплывало в мозгу. Татьяна сталкивалась со смертью и раньше: Луга, гибель отца и Паши… Почему же все время думает об этом бессильно шаркающем по тротуару человеке?

Наверное, потому, что он умер на ходу, и хотя шел медленнее, чем Татьяна, но ненамного.

6

– Сколько банок тушенки осталось? – спросила мама.

– Одна, – вздохнула Татьяна.

– Не может быть.

– Мама, мы едим тушенку каждый вечер.

– Но этого не может быть, – повторила мама. – Всего несколько дней назад у нас было десять.

– Да, дней девять назад.

На следующий день мама снова подступила к Татьяне:

– А мука? Мука у нас есть?

– Да, с килограмм. Я пеку блинчики на ужин.

– Теперь это называется «блинчики»? – фыркнула Даша. – Мука с водой!

– Так оно и есть. Александр называет их «галетами».

– Неужели не можешь испечь хлеб вместо идиотских блинчиков? – потребовала мать.

– Хлеб? Но из чего? Ни молока, ни дрожжей, ни масла. И уж, конечно, ни одного яйца.

– Смешай муку с водой. Сухого молока не осталось?

– Три столовые ложки.

– Положи в тесто и добавь сахара.

– Как скажешь, мама.

Татьяна испекла на ужин лепешки с последним молоком и сахаром. К ним полагалась оставшаяся банка тушенки. Было тридцать первое октября.

– Что они кладут в этот хлеб? – возмутилась Татьяна, отламывая кусочек черной корки и заглядывая внутрь. – Что это?

Они дотянули до начала ноября. Бабушка лежала на диване. Марина и мама уже ушли. Татьяна рассуждала, пытаясь растянуть свою порцию. Идти в больницу не хотелось.

Даша безразлично пожала плечами:

– Кто знает? И какая разница? Он вкусный?

– Омерзительный.

– Все равно ешь. Или ждешь, что дадут белого хлеба?

Татьяна вынула что-то из мякиша, повертела и положила в рот.

– Даша, Господи, знаешь, что это?

– Плевать!

– Опилки.

Даша на мгновение прекратила жевать.

– Опилки?

– Да, а вот это… – Она показала на коричневое волоконце, тоже оказавшееся на виду. – Это картон. Мы едим бумагу. Триста граммов в день, и нам дают бумагу!

Прикончив последние крошки и жадно глядя на кусок, оставшийся у сестры, Даша назидательно заметила:

– Повезло, что хотя бы есть это. Может, открыть банку помидоров?

– Нет. И без того только две осталось. Кроме того, мамы и Марины нет дома. Когда соберутся все, тогда и откроем. Ты же знаешь, стоит начать, и мы съедим все.

– Это мысль.

– Нельзя. Это на ужин.

– И что это за ужин такой – томаты?

– Если бы ты не съела свой картон за завтраком, осталось бы и на ужин.

– Ничего не могу с собой поделать.

– Знаю, – вздохнула Татьяна, жуя остаток хлеба с закрытыми глазами. – Слушай, не хочешь сухарика? У меня есть немного. По три каждой.

– Еще бы!

Девушки дружно взглянули на спящую бабушку. Они съели по семь. В мешочке осталась пригоршня обломков и крошки.

– Таня, у тебя месячные есть?

– Что?

– Месячные приходят? – с беспокойством повторила Даша.

И Татьяна с таким же беспокойством ответила:

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– У меня тоже нет.

Даша тихо охнула. Сестры тяжело дышали.

– Ты тревожишься, Даша? – неохотно спросила наконец Татьяна.

Даша покачала головой:

– Нет, я не потому. Мы с Александром… – Она быстро взглянула на Татьяну. – Ладно, не важно. Мне не нравится, что они так внезапно прекратились.

– Не волнуйся, – утешила Татьяна, немного успокаиваясь и в то же время жалея сестру, – все наладится, когда мы снова начнем есть как следует.

Татьяна отвернулась.

– Таня, – вдруг прошептала Даша, – ты чувствуешь? Словно твое тело медленно отмирает по частям? – Она глухо зарыдала. – Отмирает, Таня…

Татьяна прижала сестру к себе.

– Родная, мое сердце все еще бьется. И не хочет отмирать. И твое тоже.

Девушки молчали. В комнате было так холодно, что пар шел изо рта.

– Я хочу, чтобы тот сосущий голод вернулся! – неожиданно выпалила Даша. – Помнишь, в прошлом месяце нам все время хотелось есть?

– Помню.

– Но больше ты его не ощущаешь, верно?

– Нет, – пробормотала Татьяна.

– Я хочу, чтобы он вернулся.

– Обязательно вернется. Когда мы начнем есть.

Вечером Татьяна вернулась домой с кастрюлькой прозрачного бульона, который давали на обед в больнице. В нем плавала одна картофелина.

– Это куриный бульон, – сообщила она, – с окороком.

– Где тут курица и где окорок? – удивилась мама, заглядывая в кастрюльку.

– Хорошо, что удалось хоть это достать.

– Да, Танечка, конечно. Налей нам, – попросила мама.

На вкус это ничем не отличалось от горячей воды с картофелем. Ни соли, ни капли масла. Татьяна разделила его на пять порций, потому что Александра опять не было.

– Надеюсь, Саша скоро вернется и принесет еды. Хорошо еще, что офицеров пока кормят! – вырвалось у Даши.

Татьяна тоже надеялась, что Александр скоро вернется. Хотя бы раз увидеть его!

– Взгляните на нас, – упрекнула мама. – Мы с самого обеда ждали ужина. Но кто-то должен тушить пожары, убирать стекло, ухаживать за ранеными. А мы только о еде и думаем.

– Именно этого и хотят немцы, – подхватила Татьяна. – Стараются, чтобы мы ушли из города, и мы готовы это сделать за жалкую картофелину!

– Я никуда не пойду. Мне нужно сшить еще пять комплектов. Вручную!

Она злобно уставилась на бабушку, которая молча жевала хлеб.

– И мы никуда не пойдем, – сказала Татьяна. – Будем работать и выживать. Но не покинем наш Ленинград. И никто не покинет.

Остальные никак не отреагировали.

Когда начался налет, все спустились в убежище, даже Татьяна, которая споткнулась о мертвую женщину, сидевшую у стены. Никто не позаботился ее унести. Татьяна опустилась рядом, пережидая дурноту.

7

Даша писала Александру каждый день. Короткие нежные записки. Татьяна завидовала ей. Вот счастливица! Может писать ему, высказывать свои мысли, признаваться в любви… Счастливица!

Они писали овдовевшей бабушке в Молотов.

Ответы приходили очень редко. Почта фактически не работала.

Потом писем не стало совсем.

Тогда Татьяна стала ходить в почтовое отделение на Староневском, где сидел беззубый старик, который отдавал почту, только когда она приносила ему что-нибудь из еды. Наконец она получила письмо от Александра на имя Даши.

«Дорогая Даша и все остальные.

Единственное положительное качество войны заключается в том, что большинству женщин не приходится сталкиваться с ней лицом к лицу. Рядом только санинструкторы, которые вытаскивают раненых из боя. Милосердные сестры. Мы по-прежнему под Шлиссельбургом, пытаемся доставить вооружение в островную крепость Орешек. Небольшое военное подразделение удерживает этот остров с сентября, несмотря на постоянный артобстрел с берегов Ладоги, всего в двухстах метрах от крепости.

Теперь, когда началась война, матросы и солдаты, охраняющие вход в устье Невы, считаются героями.

Бои не прекращаются даже по ночам. И дожди тоже. Вот уже неделю как мы, промокшие до костей, не можем даже обсохнуть. Но под Москвой обстановка еще сложнее. Гитлер бросил туда большую часть группы «Север», танки и самолеты. Наши люди не думают сдаваться.

Сам я здоров, только досаждает постоянная сырость. Нас неплохо кормят. Но каждый день за обедом я вспоминаю о тебе.

Не болей. Скажи Татьяне, чтобы держалась стен зданий, а при обстреле останавливалась и пережидала в дверных проемах. И пусть носит мою каску.

Девушки, ни при каких обстоятельствах не делитесь ни с кем хлебом. И не ходите на крышу. Старайтесь мыться с мылом. Всегда легче жить, когда ты чистый. Так говорил мне отец. Правда, здесь мыться негде. Зато так холодно, что никакие микробы не устоят.

Поверь, я думаю о тебе каждую минуту.

И хотя я вдалеке, все равно остаюсь твоим Сашей».

Татьяна носила каску. Пользовалась мылом. Пережидала в дверных проемах. Но одна-единственная мысль не давала ей покоя: сама она в теплых валенках, ушанке и телогрейке, сшитой мамой, когда швейная машинка еще не была продана. Каково приходится Александру, промокшему, грязному, в тонкой шинельке, на берегах ледяной Ладоги?

Город Петра, погруженный во мрак

1

Больше никто не отрицал очевидного: происходящее в Ленинграде настолько невероятно, что даже самое богатое воображение было бессильно представить весь ужас грозившей городу катастрофы.

Мать Марины умерла.

Маришка умерла.

Антон умер.

Обстрелы продолжались.

Бомбежки продолжались.

Зажигательных бомб стало меньше, и Татьяна знала это потому, что было меньше пожаров, и еще потому, что, пока она шла к Фонтанке, оставалось все меньше мест, где она могла бы погреть руки.

Как-то, в одно ноябрьское утро, пробираясь к магазину, Татьяна заметила двух мертвецов, лежавших прямо на тротуаре, а когда два часа спустя возвращалась обратно, их стало уже семь. Они не были покалечены. Не были ранены. Просто умерли.

Она невольно перекрестила их, но тут же подумала: «Что это я делаю? Крещу мертвецов? Советские девушки не крестятся!»

Для Бога в Советском Союзе не было места. Сама идея Бога шла вразрез с принципами, по которым они жили: вера в честный труд, в мудрость товарища Сталина, защита государства от внутренних и внешних врагов. В школе, по радио, в газетах утверждалось, что Бог – это неумолимый угнетатель, жестокий тиран, который веками держал в рабстве невежества русских рабочих и крестьян, не давая им распрямить спины. После революции Бог стал еще одним препятствием на пути к строительству социализма. Истинные коммунисты не могли поклоняться Богу. Они верили в светлое будущее, которое создадут своими руками. Об остальном позаботится государство. Оно накормит, даст работу, защитит от врага. Татьяна слышала это в детском саду, школе, от пионервожатых. Она стала пионеркой, потому что никто не считался с ее желаниями, но когда в десятом классе пришло время вступать в комсомол, отказалась. Не из-за Бога. Просто отказалась. Татьяна всегда считала, что коммунист из нее выйдет неважный: слишком уж любила она рассказы Зощенко.

Еще ребенком, в Луге, она знала верующих женщин, вечно пытавшихся приобщить ее к церкви, окрестить, научить основам религии, заставить поверить в Бога. Она неизменно убегала от них, скрываясь за разросшейся сиренью в соседском саду и наблюдая, как они плетутся по деревенской дороге. Но прежде они с добрыми улыбками на морщинистых лицах неизменно норовили перекрестить убегающую девочку и кричали вслед:

– Таня! Таня, вернись!

Татьяна снова подняла руку ко лбу, но на этот раз перекрестилась сама.

Почему ей вдруг стало легче?

Словно теперь я не одна.

Она решила зайти в церковь напротив своего дома. Интересно, а бомбы попадают в церкви? Наверное, Бог не допустит. Вряд ли немцы сумеют отыскать ту маленькую церковку, где она скрывается.

Для того чтобы войти в почтовое отделение, ей пришлось переступить через труп. Мужчина умер прямо на пороге.

– Сколько он здесь пролежал? – спросила она заведующего.

Тот беззубо ухмыльнулся:

– Скажу, если дашь сухарь.

– Я не так уж стремлюсь это узнать, – отмахнулась она, но сухарь все равно протянула.

В темноте никто не видел, что происходит с их внешностью. И никто не мог вынести того, что происходит с их внешностью. Даша убрала все зеркала из комнат и кухни. Никто не желал даже случайно встретиться глазами с собственным отражением.

Чтобы скрыть собственное тело от себя и окружающих, Татьяна носила фланелевую нижнюю сорочку, свой шерстяной свитер, Пашин шерстяной свитер, толстые носки, длинные ватные штаны, поверх которых надевала юбку и телогрейку. Телогрейка снималась только на ночь.

Даша сказала, что у нее груди ссохлись, а Марина тут же вспылила. Какие там груди! Она мать потеряла! И отдала бы все, чтобы ее вернуть, не только какие-то груди!

Даша извинилась, но, прибежав в кухню к Татьяне, расплакалась:

– Танечка! Что мне делать? От моей груди одни мешочки остались!

Татьяна принялась растирать спину сестры.

– Ну, родная. Это еще не самое страшное. Держись, Даша. Пока еще все не так плохо. У нас осталась овсянка. Я сейчас сварю кашу.

После смерти тети Риты Марина по-прежнему каждый день ходила в университет, хотя профессора не читали больше лекций. Да и учебников не было. Хорошо, что немного топили, и Марина сидела в библиотеке, пока не приходило время спуститься в столовую, где давали нечто, гордо именуемое бульоном.

– Ненавижу бульон, – признавалась Марина. – Одна вода.

– Зато горячая, – утешала Татьяна, согнувшись около почти пустого мешка с сахаром. Зато у них еще была ячневая крупа. – Только не касайся ячки. Нам на ней тянуть весь следующий месяц.

– Но здесь не больше чашки! – ахнула Марина.

– Хорошо, что ячневую крупу нельзя есть сырой, – заметила Татьяна.

Но она ошибалась. На следующий день крупы стало меньше.

2

Город, как в свое время Луга, был засыпан листовками. Сначала листовки. Потом бомбы. Только в Луге была кое-какая еда и было тепло. Только тогда Татьяна во многое верила. Верила, что найдет Пашу. Верила, что война скоро кончится. Что все будет хорошо.

Теперь же у нее была одна слабая, но непоколебимая надежда.

Надежда на одного сильного, непоколебимого человека.

Листовки, летевшие с самолетов люфтваффе, кричали:

Женщины! Наденьте белые платья, чтобы, когда пойдете по Суворовскому за жалким кусочком хлеба, мы видели вас с двухсот метров. Тогда ни одна пуля и бомба не попадут в вас.

Надень белое платье и живи, Татьяна!

Вот что кричали ей листовки.

Татьяна подобрала одну за несколько дней до седьмого ноября, двадцать четвертой годовщины революции, принесла домой и небрежно уронила на стол. Там она пролежала до завтра, когда вернулся Александр, исхудавший, с осунувшимся лицом. Куда подевались веселые искорки в глазах, неизменная улыбка, жизнерадостность, обаяние, перед которым было невозможно устоять?

Все ушло.

Остался мужчина, который обнял Дашу и даже маму. Та тоже обняла его и всхлипнула.

– Как я рада тебя видеть, дорогой! Невыносимо было думать о том, как ты там, замерзший и промокший.

– Здесь посуше, но ненамного теплее, – ответил мужчина, который обнял стоявшую у стены бабушку. Она теперь постоянно держалась за стену, потому что не могла ходить без поддержки. – Зато можно отдохнуть, – продолжал мужчина, который чмокнул в щеку Марину и повернулся было к Татьяне, скованно державшейся у двери, но не смог заставить себя подойти и коснуться ее. Не мог, несмотря на то что его глаза не отрывались от нее.

Он всего лишь помахал ей.

Это уже что-то…

Помахал, повернулся и вошел в комнату.

Снял тяжелую от воды шинель, сел и попросил мыло.

Девушки принялись хлопотать возле него. Даша принесла кусочек хлеба, который он проглотил целиком. Марина жадно смотрела на хлеб.

– Завтра седьмое ноября, Саша. Есть чем праздновать? – спросила Даша.

– Принесу что-нибудь из казарм. Только завтра, хорошо?

– Как насчет сейчас? У тебя ничего нет?

– Я прямо с фронта, Даша. Ни крошки.

Татьяна поспешно выступила вперед.

– Александр, хочешь чая? Я заварю.

– Да, Танюша, пожалуйста.

– Я сама! – воскликнула Даша, исчезая.

Александр вынул папиросу, прикурил и протянул Татьяне.

– Давай, – тихо предложил он, – покури.

Татьяна, недоуменно хлопнув глазами, покачала головой:

– Ты ведь знаешь, я не курю.

– Знаю. Но курение заглушает аппетит.

Он вдруг осекся.

– Что? Почему ты смотришь на меня так? – И, слабо улыбнувшись, попросил: – Смотри… только смотри еще.

Татьяна не могла отвести от него ясных, светившихся нежностью глаз. Словно загипнотизированная, она подошла ближе и погладила его по спине.

– Шура, – прошептала она, – ты ничего не знаешь, верно? У меня уже давно нет аппетита.

Она отняла руку. Он сунул папиросу в рот.

Бабушка и Марина, переминаясь позади Александра, во все глаза смотрели на них, но Татьяне было все равно. Главное, что он сейчас стоит лицом к ней и загораживает ее от них.

– Саша, – попросила Марина, подплывая к нему, – почему ты мне не предложишь папиросу? Приглушить мой аппетит.

Александр молча вынул папиросу и вручил Марине. Та затянулась и ехидно бросила Татьяне:

– Уверена, что не хочешь закурить? Да еще такую папиросу, которая только что побывала у него в губах!

Александр устало повернулся к ней.

– Маринка, кури и оставь Таню в покое, – предупредил он, поднимая со стола нацистскую листовку. – Чтобы отпраздновать годовщину нашей революции, первый секретарь Ленинградского обкома Жданов пытается достать для детей хоть немного сметаны. Может быть…

Он снова осекся и пробежал глазами листовку.

– Что это такое?

– О, ничего, – отмахнулась Татьяна, подходя к столу.

Марина села. Бабушка прислонилась к стене. Татьяна распахнула пальто и показала Александру белое платье с красными розами. Тот побледнел.

– Это твое платье? – спросил он срывающимся голосом.

Только Татьяна стояла перед Александром.

Только Татьяна видела, что у него в глазах. Отступив от него, она едва заметно покачала головой, будто говоря: нет, прекрати, эта комната слишком мала для нас, прекрати…

– Да, это мое платье, – подтвердила она, оглядывая платье, висевшее на ней, как на вешалке, и запахивая пальто.

Вошедшая Даша ногой захлопнула за собой дверь.

– Саша, вот чай. Слабый, правда, но это все, что у нас осталось. Больше почти ничего, почти ничего… А что тут у вас происходит?

– Все в порядке, – заверил Александр. – Где вы взяли это?

Даша непонимающе уставилась на Марину. Та пожала плечами, словно говоря: «Будь я проклята, если знаю».

– Поэтому я и надела белое платье, – пояснила Татьяна. – Не хочу, чтобы в меня попали.

Александр вскочил так стремительно, что пролил на себя чай.

– Ты спятила? – заорал он на Татьяну, ударив кулаком по столу. – Совсем рехнулась?

Даша едва успела схватить его за рукав.

– По-моему, это ты рехнулся! Что ты на нее орешь?

– Таня! – снова загремел он, шагнув к ней.

Татьяна не отступила. Только недоуменно моргала.

Даша встала между ними и оттолкнула Александра.

– Да садись же ты! Что это с тобой? И почему ты вопишь?

Александр опустился на стул, не сводя глаз с Татьяны, которая пошарила за диваном, нашла старую тряпку и принялась вытирать лужу.

– Таня, – предупредила Даша, – не подходи к нему. Или через минуту он…

– Интересно, что я сделаю через минуту? – осведомился Александр.

– Не волнуйся, Даша, – тихо сказала Татьяна и, подняв пустую чашку, направилась к двери.

Но Александр схватил ее за руку.

– Таня, поставь чашку и пойди переоденься. – Он не разжал пальцев, только добавил: – Пожалуйста.

Татьяна поставила чашку.

– Таня, – прошипел Александр, впиваясь в нее глазами, – Таня, ты знаешь, что немцы делали в Луге? Ты же была там, помнишь? Они точно так же сбрасывали листовки на женщин и молодых девушек, рывших окопы и картошку. «Наденьте белые платья и платки, и мы будем знать, что вы гражданские лица, а в гражданских лиц не стреляют». Женщины поверили, многие надели белые платья, так что фашисты без труда могли их увидеть и хладнокровно расстрелять. Так гораздо легче определить цель!

Татьяна отняла руку.

– А теперь иди и переоденься. Надень что-нибудь потемнее. И потеплее.

Он поднялся.

– Я сам заварю чай. И, Даша, – холодно добавил он, – сделай одолжение, никогда не путай меня с теми, кто привык избивать твою сестру.

– Ты можешь остаться? – спросила Даша.

– Нет, нужно явиться в гарнизон к девяти.

Они поужинали супом с капустными листьями, заедая его тяжелым, как кирпич, черным хлебом и несколькими ложками гречки. Даже чай был без сахара. Зато для Александра нашлась рюмка драгоценной водки. Он спустился в подвал, принес дров и развел огонь. В комнате потеплело.

Татьяна блаженно улыбнулась. До чего же хорошо…

По одну сторону от Александра сидела Даша, по другую – мама. Марина стояла у него за спиной. Бабушка оставалась на диване. Татьяна забилась в самый дальний угол, глядя в свой желтоватый чай. Все собрались вокруг Александра, все, кроме нее. Она даже не могла подобраться ближе.

– Саша, – сказала мама, – до чего же, должно быть, трудно на фронте! Все время, с утра до вечера, думать о еде!

– Ирина Федоровна, хотите, открою маленький секрет? – Он заговорщически наклонил к ней голову. – На фронте я совсем не думаю о еде.

Мама погладила его по руке:

– Неужели никак нельзя вывезти из Ленинграда моих девочек? У нас совсем нет продуктов.

Качая головой и пытаясь высвободиться, Александр решительно ответил:

– Невозможно. Кроме того, я ведь даже не на Ладоге, а на Неве, веду огонь по германским позициям на другом берегу реки. В Шлиссельбурге. – Он передернулся. – Они не отступят. И не забудьте: озеро еще не замерзло, а баржи… В Ленинграде свыше двух миллионов жителей, и лишь нескольким сотням удалось эвакуироваться по реке. Берут только матерей с детьми.

– Все мы дети для своих матерей, – возразила Даша.

– Маленькие дети и их матери, – поправился Александр. – А вы все работаете, кто вас отпустит? Ирина Федоровна, вы и Даша шьете обмундирование для армии. Таня ухаживает за ранеными. Кстати, как ты там, Таня?

Он повернулся к ней. Она подошла к окну, подальше от стола, и равнодушно пожала плечами.

– Сегодня я зашила сорок два савана. И на всех не хватило: умерло семьдесят два человека. Жаль, мама, что я не могу принести тебе швейную машинку.

Мама обернулась к лежавшей на диване бабушке, и та даже поежилась под ее уничтожающим взглядом.

– Дочка, но ты же вместе со всеми ела картошку, которую я приносила. Теперь мне нечего тебе дать.

– Завтра, – пообещал Александр, – я принесу из военторга картошки и немного муки. Словом, все, что смогу достать. Но вывезти вас мне не удастся. Слышали о канонерской лодке «Конструктор»? Она пересекала Ладогу с детьми и женщинами на борту. И когда обходила Ладожский мыс, чтобы выйти в Новую Ладогу, начался обстрел. Капитан сумел увернуться от одного снаряда, но второй попал прямо в цель. Двести пятьдесят человек пошли ко дну.

– Да я скорее рискну остаться в Ленинграде, чем принять смерть в ледяной воде! – провозгласила Даша.

– Как вы тут держитесь? – спросил Александр. – Нелегко приходится, Марина?

– Пока что цепляемся за жизнь. Взгляни, на кого мы похожи!

– Да, раньше вы выглядели получше, – согласился Александр, глядя на Татьяну.

– Антон умер. На прошлой неделе, – глухо откликнулась она.

– Жаль, но что вы могли сделать? Надеюсь, Таня, ты не делилась с ним едой?

Татьяна не ответила.

– Ты что-нибудь слышал о Дмитрии? – осведомилась она, меняя тему. – От него так ничего и не было.

– Дмитрий в Волховском госпитале, борется за жизнь. Вряд ли у него есть силы писать, – пояснил Александр, затягиваясь.

Радио взорвалось истерическим воем сирен. Александр обвел глазами собравшихся. Никто не пошевелился.

– Хоть кто-то еще спускается в убежище или дурной пример Татьяны всех заразил? – крикнул он, перекрывая пронзительный вопль.

– Мы с Мариной иногда спускаемся, – пробормотала Даша, закутываясь в кофту.

– Татьяна, а ты? Когда ты в последний раз была в убежище?

– На прошлой неделе, – обронила она. – Я сидела с женщиной, которая не хотела иметь со мной ничего общего. Я заговаривала с ней раза три, пока не поняла, что она мертва. Причем уже давно.

– Таня, лучше скажи правду, – вмешалась Даша. – Ты пробыла там пять секунд, а бомбежка в ту ночь продолжалась три часа. А до этого ноги твоей в убежище не было.

– Почему же, было. В сентябре, – небрежно сообщила мама, принимаясь за шитье.

– Кто бы говорил! – упрекнула Даша. – Сама не была там с сентября.

– У меня работа. Деньги нам не помешают. И тебе следовало бы делать то же самое.

– Я и делаю. Только беру работу в бомбоубежище.

– Да, и я видела, что ты сотворила с той гимнастеркой: пришила рукав вверх тормашками. Нельзя шить в полутьме, Даша.

Пока они препирались, Татьяна и Александр не сводили друг с друга глаз.

– Таня, ты весь вечер не снимаешь варежек. Почему? – удивился он. – В комнате так тепло. И отойди от окна, там дует. Посиди с нами.

– Ох, Саша! – воскликнула Марина, обнимая его. – Не поверишь, что выкинула твоя Танечка на прошлой неделе!

– И что же она выкинула? – осведомился он, оборачиваясь к Марине.

– Твоя Танечка? – вмешалась Даша. – Нет, Саша, ты в самом деле не поверишь! Не думала, что она на такое способна!

– Я сама расскажу, – настаивала Марина.

– Не важно кто, только говорите же! – рассердился Александр.

Татьяна застонала и принялась собирать чашки.

– Я обязана все это выслушивать? Может, Александр пока подбросит дров в огонь?

Он немедленно встал и пошел к печке.

– Я вполне способен одновременно подбрасывать дрова и слушать!

– В прошлое воскресенье, – продолжала Даша, – мы с Маринкой возвращались домой. Уходя, мы оставили Таню мирно спящей, но нам навстречу выбежал Костя со второго этажа с криком: «Скорее, ваша сестра горит! Ваша сестра горит!»

Александр вернулся к столу и сел, по-прежнему не сводя взгляда с Татьяны. Та заметила, что его глаза стали куда холоднее.

– Таня, дорогая, почему ты не доскажешь Александру остальное? – пропела Даша. – Так получится куда забавнее. Ну же, поведай ему, что случилось.

– Да, Татьяна, поведай мне, что случилось, – поддержал Александр.

Татьяна укоризненно уставилась на Марину.

– Костя слишком мал, чтобы лазать по крышам. Рядом с ним взорвалась маленькая зажигалка, а сам он не сумел потушить. Я помогла ему, вот и все.

– Ты выходила на крышу? – процедил Александр.

– Всего на час, – пробормотала она, пытаясь выдавить улыбку. – Ничего особенного. Да и пожаром-то это не назовешь. Я засыпала его песком, и через пять минут все погасло. Костя очень испугался. У него началась истерика. И не только у него.

Она снова набросилась на Марину.

– Таня, Марина-то тут при чем? – воскликнула Даша. – А насчет истерики… Почему ты не снимешь варежки? Показала бы Саше свои руки.

Александр онемел.

Татьяна направилась к двери со своей ношей.

– Можно подумать, ему не терпится увидеть мои руки.

– Знаете что, – произнес Александр, вставая, – не желаю я ничего видеть. Мне пора. Я и так опаздываю.

Он сгреб шинель, ранец и выскочил из комнаты, даже не попрощавшись.

Даша только глазами хлопала.

– Да что это с ним? – устало пробормотала она.

Никто не ответил.

– Страх. Он очень боится, – пояснила наконец бабушка.

– Маринка, зачем ты? – спросила Татьяна. – Он и без того постоянно о нас тревожится. Зачем беспокоить его таким вздором? Ничего со мной не случилось, и руки тоже скоро заживут.

– Таня права. И что это за «твоя» Танечка? – возмутилась Даша.

– Да, Марина, о чем это ты? – поддакнула Татьяна, испепеляя взглядом двоюродную сестру, которая ответила, что не имела в виду ничего такого и просто неудачно выразилась.

– Именно неудачно, – прошипела Даша.

3

Этой ночью Татьяне приснилось, что она не спит, что ночь продолжается целый год и в темноте его пальцы нашли ее.

Она едва встала, когда в дверь постучали. Это оказался Александр. Он принес две буханки черного хлеба, немного гречки, картофеля, пару морковок и соевое молоко. Все, кроме Татьяны, были еще в постели. Он молча, с холодным лицом дожидался, пока она почистит зубы над кухонной раковиной. Упомянул только, что в туалете воняет хуже обычного. В последнее время Татьяне было не до таких тонкостей.

Оделась Татьяна быстро – она так и спала одетой.

– Шура, – попросила она, – не выходи. Слишком холодно. Уж килограмм хлеба я смогу донести. На это у меня еще сил хватит.

– Нет, – коротко бросил он. – Сейчас принесу тебе телогрейку. Как твои руки?

– Ничего, – кивнула она, показывая ему руки.

Так хотелось, чтобы он взял их в свои. Но он не пошевелился. Только взгляд был по-прежнему ледяной.

Они вместе вышли в обжигающую мглу. Температура упала до минус десяти. В семь часов было еще темно, и резкий ветер забирался под одежду, выл в ушах, подталкивал в спину всю дорогу до магазина. Очередь, на удивление, оказалась не слишком большой, и Татьяна прикинула, что на этот раз придется простоять не больше сорока минут.

– Поразительно, не так ли? – неожиданно выпалил Александр, едва сдерживая гнев. – Уже ноябрь, а ты по-прежнему одна ходишь за хлебом.

Татьяна промолчала. Ей слишком хотелось спать, да и спорить просто не было сил. Так что она молча пожала плечами и потуже перевязала шарф.

– Но почему ты? – продолжал Александр. – Даша вполне способна отоваривать карточки, хотя бы несколько раз в неделю. Или по крайней мере ходить с тобой. Да и Марина тоже. Почему они все свалили на тебя?

Татьяна не знала, что сказать. Сначала ей было слишком холодно, так что даже зубы стучали. Потом она немного согрелась, но зубы все равно стучали. Внезапно она подумала: а в самом деле, почему именно она каждый день бредет сюда под бомбами, обстрелом, в холоде и темноте? Почему никто не поможет? Потому что Марина съест половину по пути домой. Потому что мама шьет. Потому что Даша стирает. Кого еще послать? Бабушку?

Александр никак не мог успокоиться, и, хотя молчал, лицо по-прежнему оставалось сердитым. Татьяна осторожно коснулась его плеча. Он отодвинулся.

– Почему ты злишься на меня? – удивилась она. – Из-за того, что я поднималась на крышу?

– Из-за того, что ты… – Он осекся. – Из-за того, что ты не слушаешь меня, – вздохнул он. – Я не на тебя злюсь, Тата. На них.

– Не нужно, – попросила она. – Так уж вышло. Лучше буду ходить сюда, чем стирать.

– Неужели Даша так часто стирает? Это тебе следовало бы спать допоздна шесть дней в неделю, а не ей.

– Слушай, ей и без того тяжело. Я начала ходить…

– Ты начала ходить, потому что они так решили, а ты согласилась. После чего они решили, что ты со сломанной ногой можешь и готовить на всех, и ты опять согласилась.

– Александр, но почему ты расстраиваешься? Я делаю, что мне велят, только и всего.

Александр скрипнул зубами.

– А ты делаешь, что я велю? Держишься подальше от гребаной крыши? Спускаешься в убежище? Перестала делиться продуктами с Ниной?

– Думаешь, их я слушаюсь больше? – поразилась Татьяна.

Очередь до них еще не дошла. Впереди стояли человек двенадцать. Это означало, что их слышат человек двенадцать впереди и столько же сзади.

– По-моему, ты сказал, что не сердишься на меня.

– Я не потому… хочешь знать, что меня так бесит?

– Да, – равнодушно согласилась она, потому что на самом деле такие вещи ее давно перестали интересовать.

– Ты все время пляшешь под их дудку.

– И что?

– Все время, – повторил он. – Они говорят: иди – ты идешь. Они говорят: дай – ты спрашиваешь: сколько? Они говорят: убирайся – ты киваешь головой и исчезаешь. Они говорят: нам нужен твой хлеб, твоя каша, твой чай, твой…

Неожиданно сообразив, куда он клонит, Татьяна попыталась его остановить.

– Нет-нет, – умоляла она, качая головой. – Не надо…

Силясь не сорваться, сцепив зубы, Александр упрямо продолжал:

– Они говорят: он мой, и ты покорно отвечаешь: ладно-ладно, он твой, возьми его. Мне все равно. Ничто не имеет значения: ни еда, ни хлеб, ни жизнь, ни даже он, мне на все плевать. Я, Татьяна, способна уступить все, потому что не умею сказать «нет».

– Ох, Шура, – укоризненно вздохнула она. – И что ты такое…

Они замолчали, пока она протягивала карточки продавцу. На улице он отобрал у нее хлеб и понес сам. Она, сгорбившись, плелась рядом. Но он шел слишком быстро, и Татьяна за ним не поспевала. Ей пришлось замедлить шаги, но, увидев, что он и не думает сбавлять шаг, она остановилась.

– Что? – рявкнул он, оборачиваясь.

– Иди вперед, – отмахнулась она. – Не жди меня. Сил нет так бежать. Не волнуйся, я потихоньку добреду.

Он вернулся и протянул руку:

– Пойдем. Немцы тоже собираются отпраздновать седьмое ноября внеочередным налетом. И помяни мое слово, бомбежка до вечера не кончится.

Татьяна взяла его под руку. Ей хотелось плакать. Хотелось идти рядом. Хотелось немного согреться. Ботинки, подошвы которых были подвязаны бечевкой, протекали. Боль терзала измученное, разбитое сердце, которое бечевкой не свяжешь…

Они пробирались сквозь снег, упорно уставясь в землю.

– Я не отдала тебя другой, Шура, – вымолвила наконец Татьяна.

– Нет? – горько усмехнулся он.

– Как ты можешь? Я сделала это ради сестры, а ты изображаешь все так, словно я сделала подлость! Как только не стыдно?

– Стыдно. Ужасно стыдно.

Она крепче сжала его руку.

– Это ты должен быть сильным, но я до сих пор не видела, чтобы ты особо за меня боролся.

– Я каждый день борюсь за тебя, – возразил Александр, снова ускоряя шаг.

Татьяна немедленно дернула его за рукав и беззвучно рассмеялась: даже задор куда-то пропал, смытый вновь нахлынувшей слабостью.

– Ну да, если можно назвать борьбой женитьбу на Даше.

Но тут небо раскололось оглушительным грохотом, сопровождаемым пронзительным свистом. Только все заглушали тревожные сирены ее сердца.

– Сейчас, когда Дмитрий умирает и, можно сказать, сошел со сцены, ты вдруг осмелел! – воскликнула она. – Можно о нем не беспокоиться и позволять себе всякие вольности даже в присутствии моей семьи, а теперь ты вдруг приходишь в ярость из-за того, что давным-давно было и прошло. Ну так вот, я не желаю ничего слушать! Плохо тебе? Иди женись на Даше. Сразу станет легче!

Александр остановился и потянул ее за собой в дверной проем подъезда. И тут началось по-настоящему. Словно небеса разверзлись, и оттуда посыпались бомбы, бомбы, бомбы…

– Я не просил ее выходить за меня! – заорал он. – Я согласился жениться на Даше, чтобы отвадить от тебя Дмитрия. Или уже забыла?!

– Ах вот в чем состоял твой великий план! – завопила в ответ Татьяна, которую наконец затрясло от злости. – Так ты собирался жениться на ней ради меня?! До чего же ты заботлив, до чего человечен!

С каждым словом изо рта вырывались белые клубы. Татьяна схватила его за лацканы шинели и уткнулась лицом в грудь.

– Как ты мог? Как ты… – Она перешла на шепот. – Ты просил ее выйти за тебя…

Она крикнула это или прошептала?

Теперь уже непонятно.

Татьяна пыталась трясти его, но сил не было. Пыталась барабанить по его груди кулачками… но не выходило. Получалось только слабое похлопывание. Александр схватил ее и прижал к себе так крепко, что она задохнулась.

– О боже, что мы делаем? – заплакала она.

Он не отпускал ее. Она закрыла глаза. Кулачки так и остались лежать на его груди.

– Что случилось, Шура? Боишься за меня? Чувствуешь, что я скоро умру?

– Нет, – буркнул он, не глядя на нее.

– Представляешь, как я умираю? – не отставала она, отстраняясь и отходя в другой угол.

Александр долго боролся с собой, прежде чем выдавить:

– Когда ты умрешь, на тебя наденут белое платье с красными розами. А волосы рассыплются по плечам. Когда тебя подстрелят на твоей чертовой крыше или прямо на улице, твоя кровь будет похожа на еще одну красную розу, и никто не заметит, даже ты, когда будешь лежать на мостовой, слушая последние удары своего сердца.

– Но я ведь сняла платье, – выдохнула она, пытаясь проглотить застрявший в горле ком.

Александр повернул голову:

– Не важно. Подумай о том, как мало у нас осталось. Почти ничего. И вообще, почему мы стоим здесь? Пойдем домой. Нужно донести твои триста граммов хлеба. Пойдем.

Татьяна не двигалась.

Александр не двигался.

– Таня, к чему притворяться? Зачем? Ради кого? У нас остались минуты. И не слишком светлые притом. Все наносное ушло, растаяло, и, казалось, между нами не должно быть места фальши. И все же мы продолжаем лгать. Почему?

– Я скажу почему! Скажу, ради кого! Ради нее! Потому что она тебя любит. Потому что и ты захочешь дать ей утешение в те немногие моменты, которые у нее остались. Вот и все.

– А как насчет тебя, Таня?

Голос его снова сорвался. Он больше ничего не сказал, только смотрел на нее так умоляюще, словно хотел услышать что-то. Но она тоже молчала.

– А ты? Разве ты не хочешь утешения в последние оставшиеся моменты? – выговорил он наконец.

– Нет, – прошептала она. – Дело не во мне и не в тебе. Просто я могу вынести все. Она не может.

– Я тоже не могу.

Татьяна мгновенно вскинула глаза.

– Можешь! – настойчиво сказала она. – Можешь, Александр Баррингтон! Вынести все и даже больше. А теперь хватит об этом.

– Прекрасно. Я положу всему конец.

– Пообещай мне кое-что…

Он подозрительно взглянул на нее.

– Обещай, что не…

– Что именно? Не жениться на ней или не разбить ее сердце?

Крошечная слезинка скользнула по щеке Татьяны. Всхлипнув и кутаясь в телогрейку, она прошептала:

– Не разбить ее сердце…

Он ошеломленно вытаращился на нее. Она и сама не могла поверить, что сказала такое.

– Таня, не мучай меня.

– Шура, обещай.

– Одно из твоих обещаний или одно из моих?

– И что это должно значить?

– Ничего.

– Я не слышу обещания.

– Ладно, обещаю, если дашь слово…

– Какое?

– Никогда не надевать белого платья. Никогда не делиться хлебом. Никогда не лазать на крышу, иначе я обо всем расскажу ей. Немедленно. Ясно тебе?

– Ясно, – пробормотала Татьяна, думая, что он не слишком справедлив.

– Дай слово, – повторил Александр, хватая ее за руку и притягивая к себе, – что сделаешь все возможное, из кожи вон вылезешь, лишь бы выжить.

– Даю, – кивнула она, поднимая глаза, из которых струилось почти неземное сияние любви.

– Одно из твоих слов или моих?

– И что это должно значить?

Он сжал ладонями ее лицо.

– Если останешься жива, тогда клянусь, что не разобью сердце твоей сестре.

4

Наутро Татьяне пришлось одной идти в магазин. Она получила хлеб, килограммовую буханку, которая казалась легкой даже для нее, и уже хотела выйти, когда кто-то ударил ее по голове и по уху. Татьяна пошатнулась, беспомощно наблюдая, как подросток лет пятнадцати схватил хлеб и, прежде чем она успела сказать хоть слово, принялся жадно рвать его зубами. Глаза мальчишки были совершенно дикими, обезумевшими от голода. Остальные покупатели били его, отнимали хлеб, но он только уворачивался, продолжая жевать. Одна из продавщиц ударила его палкой.

– Нет! – крикнула Татьяна, когда мальчишка упал, как подстреленное животное, жалкий и злобный.

Не вытирая крови, капавшей из уха, Татьяна наклонилась, чтобы помочь ему, но он оттолкнул ее. Вскочил и ринулся к двери.

Продавщица, разумеется, отказалась дать Татьяне другой хлеб.

Сегодняшние карточки были уже отоварены.

– Пожалуйста! – молила она. – У меня семья.

– А что я скажу, если хлеба не хватит? За такое полагается расстрел! – покачала головой продавщица, хотя в глазах светилось сочувствие.

– Пожалуйста… Как я приду домой с пустыми руками?

– Не могу. Вчера расстреляли трех женщин за подделку карточек. Прямо на улице и оставили их лежать. По закону военного времени. Иди, милая, завтра придешь.

– Завтра приду, – пробормотала Татьяна, выходя.

Домой она идти не могла. И не пошла. Просидела в бомбоубежище, пока не пришло время идти на работу. Веры не было. Татьяна немного поспала в одной из холодных комнат. В столовой ей дали чуть-чуть бульона и несколько ложек каши. Она безуспешно искала Веру, потом сидела у постели умирающего солдата. Он спросил, уж не монашка ли она. Она покачала головой, но ответила, что он может сказать ей все.

– Мне нечего тебе сказать. Почему ты вся в крови?

Она попыталась было объяснить, но что тут было объяснять?

Татьяна думала об Александре. О том, как он постоянно стремился ее защитить. От бомбежек, от Дмитрия, от работы в больнице, тяжелой, грубой и неблагодарной. От развалин в Луге. От голода. Он не хотел, чтобы она дежурила на крыше. Не хотел, чтобы она ходила в магазин одна или без дурацкой каски, подаренной им. Просил, чтобы она постоянно умывалась и чистила зубы, хотя на них не было остатков еды.

Хотел одного.

Чтобы она выжила.

Это давало некоторое, пусть и слабое, облегчение.

Некоторое, пусть и слабое, утешение.

Разве ей недостаточно?

Вернувшись домой около семи, она застала всю семью в страшном волнении, а когда рассказала, что случилось, ее стали ругать за то, что не пришла сразу.

– Какой там хлеб?! Главное, ты жива! – повторяла мама.

Даша объяснила, что послала Александра искать ее.

– Прекрати это, Даша, – устало отмахнулась Татьяна. – Что, если его убьют? Я сама прекрасно доберусь.

Странно, что ее ни разу не упрекнули за потерянный хлеб.

Татьяна молча удивлялась до тех пор, пока не обнаружила причину. Все оказалось очень просто: Александр принес немного масла, соевых бобов и половину луковицы. Даша приготовила чудесное рагу, добавив ложку муки и чуточку соли.

– И где это рагу? – осведомилась Татьяна.

– Там было не так уж много, Танечка, – пояснила Даша.

– Мы думали, ты поешь на работе, – вторила мама.

– Ты ведь поела, правда? – спросила бабушка.

– Мы были так голодны, – добавила Марина.

– Да, – кивнула обескураженная Татьяна. – Обо мне не волнуйтесь.

Александр пришел около восьми. Его не было часа три. И сразу же спросил:

– Что с тобой стряслось?

Татьяна повторила свой невеселый рассказ.

– А где ты была весь день? – допытывался он, обращаясь к ней так, словно в комнате больше никого не было.

– На работе. Думала, что там покормят.

– А там покормили?

– Почти. Немного каши. И прозрачная водичка.

– Ничего, – кивнул Александр, снимая шинель. – Даша приготовила бобы.

Кашель. Отведенные глаза. Но Александр ничего не понял:

– Даша, где бобы? Я же принес сегодня. Ты сказала, что сготовишь рагу.

– Я сготовила, – пролепетала Даша. – Но его было так мало. На всех не хватило.

– Вы съели все и не оставили ей?

Он побагровел.

– Александр, ничего страшного, – поспешно заверила Татьяна. – Они и тебе не оставили.

Даша нервно рассмеялась:

– Ты всегда можешь поесть в казарме, милый, а она сказала, что обедала.

– Она лжет! – прогремел он.

– Я поела, – вставила Татьяна.

– Лжешь! – рявкнул Александр. – Я запрещаю тебе ходить в магазин! Отдай им карточки и пусть сами выкупают свой чертов хлеб! И чтобы больше не смела ублажать их, если они даже не позаботились оставить тебе еду, которую принес я!

Татьяна молча смотрела на него, такая счастливая, что, кажется, в эту минуту отказалась бы от любого обеда. И ничего ей не нужно, кроме него…

Повернувшись к Даше, он, задыхаясь, продолжал:

– Кто будет приносить хлеб, если она умрет? Кто таскает из госпиталя суп в ведерке? Кто делится своей кашей?

– Я тоже приношу кашу с фабрики, – недовольно напомнила мать.

– Да, но перед этим съедаете половину! Думаете, я ничего не понимаю? Не вижу, как Марина выбирает месячную норму за первые две недели, а потом требует хлеба у Татьяны, которая надрывается, пока все вы спите!

– Я не сплю, а шью. Каждое утро, – окончательно обиделась мать.

– Таня, – заключил Александр, все еще вне себя от гнева, – больше ты не отовариваешь ничьи карточки. Понятно?

Он снова обращался к ней так, словно, кроме них двоих, в комнате никого не было.

Татьяна пробормотала, что идет умываться. Когда она вернулась, Александр, уже немного успокоившись, курил.

– Иди сюда, – тихо велел он.

Марина с мамой были в другой комнате. Бабушка куда-то вышла.

– А где Даша? – тихо спросила Татьяна, подходя.

– Пошла к Нине за открывалкой для консервов. Ближе.

– Шура, пожалуйста! Где твое безразличное лицо? Ты мне обещал.

Он смотрел в ее свитер.

– Не волнуйся. Ничего со мной не будет.

– Ты совсем меня извела, – отозвался он. – Не делай этого больше.

Он с тихим тоскливым стоном положил руку на ее бедро. Татьяна на миг прислонилась к его лбу своим. Всего на один миг. Она отстранилась. Он убрал руку.

– Смотри, что у меня есть, Таня.

Из кармана шинели появилась небольшая консервная банка. В комнату вошла Даша.

– Возьми, я принесла открывалку. На что тебе она?

Александр вспорол банку, ножом разрезал содержимое на маленькие кусочки и протянул Татьяне.

– Не стесняйся. Попробуй.

Она взяла в рот кусочек.

– Что это?

По ее лицу расплылась улыбка. Ничего вкуснее она в жизни не ела! Не ветчина, не колбаса, не свинина, а что-то среднее, покрытое жиром и желе.

– Что это? – повторила она, восторженно сияя глазами и тая от наслаждения, которого не могла выразить словами.

– «Спэм».

– А что такое «Спэм»?

– Консервированный колбасный фарш. Что-то вроде нашей тушенки.

– О, это куда вкуснее.

– А мне можно попробовать? – вмешалась Даша.

– Нет! – отрезал Александр, не оборачиваясь. – Я хочу, чтобы твоя сестра съела все. Даша, ты уже поужинала. Куда еще?

– Мне только кусочек. Интересно, какова она на вкус?

– Нет.

– Таня, – продолжала приставать Даша, – пожалуйста! Прости, что съела твою порцию. Ты сердишься?

– Не сержусь.

– Зато я сержусь, и очень! Ты взрослая женщина. Не ожидал такого эгоизма!

– Я же извинилась! – буркнула Даша.

Татьяна сделала глоток, другой… Оставалась половина банки.

– Александр?

– Нет, Таня.

Еще один глоток.

Осталось два маленьких кусочка. Татьяна съела желе и жир и протянула один кусочек Александру. Тот покачал головой.

– Всего кусочек! И один для Даши.

Даша выхватила фарш из руки Александра. Татьяна дала ему последний и проследила, чтобы он съел. Она кивнула и облизала губы.

– Изумительно. Где ты взял?

– Прислали американцы, по ленд-лизу. Ящик «Спэма» и два армейских грузовика.

– Я предпочла бы ящик этого.

– Не знаю, – с сомнением отозвался Александр. – Уж очень хороши грузовики.

Он улыбнулся, и Татьяна хотела улыбнуться в ответ, но отвела глаза и спросила:

– Даша, милая, как там Нина?

– Ужасно.

Вскоре Александр ушел. Наутро, когда Татьяна поднялась, чтобы идти в магазин, Даша отправилась с ней. Правда, назавтра она осталась в постели, но на улице Татьяну ждал военный.

– Сержант Петренко? – ахнула она. – Что вы здесь делаете?

– Приказ капитана, – браво ответил он, отдавая честь. – Он велел проводить вас в магазин.

На следующий день Петренко не было, зато на Фонтанке ждал Александр. Довел ее до дома и отправился на базу. На следующее утро он поднялся в квартиру.

На обратном пути он отошел, чтобы помочь женщине, сражавшейся с двумя санками. На одних лежал труп, завернутый в простыню, на других – буржуйка. Александр пытался объяснить женщине, что придется оставить одни, а потом вернуться. По его мнению, стоило бы оставить мертвеца: его вряд ли кто украдет.

Татьяна терпеливо ждала, прислонившись к стене, когда увидела кравшихся к ней троих подростков. Она оглянулась на Александра, который всего в метрах ста от нее тащил санки.

– Шура! – крикнула она, но вой ветра заглушил слабый голос. Он не услышал.

Татьяна повернулась к мальчикам. В одном из них она узнала парнишку, отобравшего у нее хлеб тремя днями ранее. На улице не было ни души, а по обочинам громоздились сугробы, в которых лежали мертвецы. Ни машин, ни автобусов. Только она, Татьяна.

Девушка вздохнула. Можно бы перебежать через улицу, но каких усилий это стоит! Слишком тяжело двигаться.

Поэтому она осталась на месте.

Когда они подошли, она молча протянула им хлеб. Двое схватили ее и потащили в подъезд. Она пыталась сопротивляться, но не было сил. Третий, та гиена, что ударила ее накануне, отобрал хлеб и крикнул:

– Давайте быстрее!

У ее горла блеснуло лезвие ножа.

Татьяна, не задумываясь, посмотрела подростку в глаза и прошептала:

– Уходите, пока еще можете. Он вас убьет.

– Что? – пробормотал парень.

– Уходите!

Не успел он опомниться, как на его голову обрушилась рукоять пистолета. Мальчишка рухнул в снег. Остальные двое даже не подумали отпустить ее. Александр оглушил сначала одного, потом другого. Скоро все трое неподвижно валялись на тротуаре.

Александр вытащил Татьяну из подъезда, загородил собой и велел отойти, а сам взвел курок и прицелился. Но она из-за его спины протянула руку и положила на пистолет.

– Не надо.

Он сбросил ее руку.

– Татьяна, о чем ты? Они очнутся и пойдут грабить еще кого-то. Отойди, говорю!

– Шура, прошу тебя! Я видела их глаза. Они до утра не протянут. Не нужно, чтобы их смерть была на твоей совести.

Александр неохотно сунул пистолет в кобуру, поднял с земли хлеб и, обняв Татьяну, повел прочь.

– Знаешь, что бы с тобой было, не окажись я рядом? – бушевал он.

– Да, – кивнула она, умирая от желания взглянуть на него, но энергии хватало лишь на то, чтобы переставлять ноги. – То же, что происходит со мной, когда ты рядом.

Наутро он принес ей пистолет. Не свой табельный «Токарев», а самозарядный немецкий, тридцать восьмого калибра, который снял с трупа немецкого лейтенанта у Пулковских высот два месяца назад.

– Помни, они трусы и нападают на тебя только потому, что видят легкую добычу. Тебе вовсе не обязательно стрелять. Просто выхвати пистолет. Больше они к тебе близко не подойдут.

– Шура, я никогда не…

– Очнись, Таня! – перебил он. – Война идет! Вспомни, как ты играла в войну с Пашей! Всегда старалась победить? Вот и сейчас постарайся. Только учти, что ставки на этот раз выше.

С этими словами он протянул ей пачку денег.

– Что это?

– Тысяча рублей. Половина моего месячного денежного довольствия. Еды нет, но можно что-то купить на толкучке. Иди и даже не думай о ценах. Просто покупай что приглянется. На Сенном рынке до сих пор продают муку, а может, и что-то еще. Я боюсь оставлять тебя, но полковник Степанов приказал мне сопровождать грузовики с солдатами на Ладогу.

– Спасибо, – прошептала она.

Лицо Александра вновь омрачилось.

– Тата, не ходи одна в магазин. Бери с собой девушек. Я вернусь не раньше чем через неделю, в крайнем случае дней через десять.

Невысказанные слова рвались наружу. Но так и оставались невысказанными. Напряжение росло.

– Не тревожься за меня, – добавил он. – Плохо то, что мы потеряли Тихвин. Дмитрий вовремя попал в больницу. Там было… ладно, не важно.

– Могу себе представить.

Александр кивнул.

– Единственный способ доставить продовольствие в Ленинград – по льду Ладоги, но пока что подвезти продукты к Ладоге невозможно. Железная дорога, ведущая в Тихвин, в руках немцев. Тот хлеб, что ты получила сегодня, испечен из резервной муки. Поэтому мы просто обязаны отбить и Тихвин, и железную дорогу. Без них мы не в состоянии переправлять в город муку.

– Не может быть!

– Может! А пока горсовет издал приказ вести пути через малонаселенные деревни к северу, у Заборья, на другом берегу озера. Там никогда не было дороги, но ничего не поделаешь. Либо строить дорогу, либо умереть.

– Но как можно возить продукты по такому тонкому льду? Ведь озеро только-только замерзло.

Карие глаза Александра погрустнели.

– Если мы не отобьем Тихвин, город останется без хлеба, какой бы толщины ни был лед. У нас не будет ни единого шанса. Ни единого. И учти, – нехотя выговорил он, – нормы опять снизят. Экономьте те припасы, что у вас остались.

– У нас почти ничего нет, Шура, – прошептала она.

Когда они добрались до угла Невского и Литейного, где должны были распрощаться, Александр предупредил:

– Вчера ты при всех назвала меня Шурой. Нужно быть поосторожнее. Твоя сестра может заметить.

– Да, – сокрушенно кивнула Татьяна. – Постараюсь.

На Сенном рынке она купила меньше полукилограмма муки за пятьсот рублей. Двести пятьдесят рублей за чашку. Полкилограмма масла обошлось в триста рублей. Остальное ушло на соевое молоко и небольшую пачку дрожжей.

Дома еще оставался сахар. Она испекла хлеб. И все. На ужин для семьи ушла половина месячного денежного довольствия Александра. Хорошо еще, что тот запас дров и достал немного керосина.

Хлеб, испеченный Татьяной, разломили на пять кусков, разложили по тарелкам и ели ножом и вилкой.

Татьяна не знала насчет остальных, но сама она благодарила Бога за Александра.

5

По утрам солнце вставало поздно. Они завешивали окна одеялами, чтобы не пропускать холод, но одновременно отсекали и свет.

О каком свете может идти речь?

Татьяна медленно плелась на кухню с зубной щеткой. Раньше она чистила зубы содой с перекисью водорода, но как-то оставила соду на кухне и кто-то ее съел.

Татьяна повернула кран. Еще раз. Еще.

Вода не шла.

Вздохнув, она пошаркала обратно. Даша и Марина что-то недовольно пробормотали.

– Воды нет, – сообщила Татьяна.

В девять утра они поковыляли в райсовет. Истощенная женщина с чирьями по всему лицу объяснила, что электричество отключили, потому что в Ленинграде нет топлива.

– А при чем тут вода? – удивилась Даша.

– А что приводит в движение насосы? – в свою очередь спросила женщина.

Даша недоуменно моргнула.

– Не понимаю… – пролепетала она. – Это что, допрос?

– Пойдем, Даша, – шепнула Татьяна, дернув сестру за руку. – Свет когда-нибудь дадут. Но трубы уже успели замерзнуть. Теперь до весны воды не будет.

– Не волнуйся, – бросила ей вслед женщина, – до весны нас всех тоже не будет.

Татьяна все же выяснила, что на первых этажах вода еще была, просто не доходила до третьего: не хватало давления. Поэтому наутро Татьяна спустилась на улицу и нагребла ведро снега. Растопила снег на буржуйке, смыла туалет, а потом вернулась на первый этаж, набрала чистой воды, и они все смогли умыться.

– Даша, не можешь встать и пойти со мной? – спросила она как-то.

Сестра только глубже зарылась под одеяло.

– Ой, Таня, так не хочется, – промямлила она. – Ужасно холодно. Никак глаза не открываются.

Татьяна не могла добраться до больницы раньше десяти-одиннадцати, как раз к тому времени, когда заканчивала возиться с водой и карточками.

Крупы больше не осталось, только немного муки, чая и водки.

И по триста граммов хлеба для Татьяны, Даши и мамы. По двести – для бабушки и Марины.

– Я толстею, – объявила Даша.

– Я тоже, – сокрушалась Марина. – У меня ноги стали в три раза больше нормального.

– И у меня тоже. Не могу втиснуться в ботинки. Таня, я с тобой сегодня не пойду.

– Ничего страшного, Даша. У меня ноги не распухли.

– Но почему я пухну? – отчаивалась Даша. – Что со мной творится?

– С тобой? – взъелась Марина. – Почему ты вечно о себе? Все должно вертеться вокруг тебя!

– И что это значит?

– А как насчет меня? А Таня? В этом вся твоя беда, Даша. Ты никого не замечаешь, кроме себя.

– Помолчала бы, обжора! Только и смотришь что стянуть! Хочешь, чтобы я рассказала Тане, сколько овсянки ты у нас украла? Пусть я голодна, но не слепа.

– Это ты к чему, интересно знать?

– Девочки, девочки, – растерянно бормотала Татьяна, – какой смысл ругаться? Спорить, кто больше распух? Кто больше страдает? Считайте, что победили обе. А теперь ложитесь и ждите меня. И тихо у меня, особенно ты, Марина!

6

– Что будем делать? – спросила мама как-то вечером, когда бабушка лежала в другой комнате, а остальные готовились ко сну.

– С чем? – спросила Даша.

– С бабушкой. Теперь, когда ей больше нечего менять, она целыми днями сидит дома.

– Да, – кивнула Марина, – и теперь, когда она целыми днями сидит дома, все время ест ту муку, что приносил Александр.

– Заткнись, Марина! – прошипела Татьяна. – Бабушка ест сметки со дна пакета.

– Вот как? – Марина поспешно сменила тему: – Таня, как думаешь, это правда, что все крысы ушли из города?

– Не знаю, Марина.

– А ты видела кошек или собак?

– Ни одной не осталось. Это я знаю.

Она в самом деле знала. Всех собак и кошек давно съели. Мама подошла к кровати девушек и, присев, покачала головой:

– Послушайте лучше меня.

Ее голос больше не был звонким и повелительным. Не был настойчивым. Не был громким. Его вообще трудно было назвать голосом, во всяком случае, теперь Татьяна вряд ли распознала бы в нем обычные напористые нотки. Туго повязанная концами назад косынка скрывала волосы.

– Мы можем постоянно поддерживать тепло в буржуйке? Бабушка мерзнет.

– Нет! – отрезала Даша, приподнимаясь на локте. – Откуда взять дров? У нас едва хватает, чтобы натопить комнату по вечерам. Вспомните, сколько мы уже не топили голландку!

«С тех пор как в последний раз приходил Александр, – подумала Татьяна. – Он всегда достает где-то дрова, и в комнате становится тепло».

– Нужно попросить ее топить буржуйку целый день, – потребовала мать, ломая руки.

– Да, но тогда скоро у нас совсем не останется дров, – возразила Татьяна.

– Но так она умрет от холода. Неужели не видишь, она едва ходит.

Даша кивнула:

– Даже не поднимается, чтобы поужинать. Таня, может, определить ее в твою больницу?

– Можно попробовать. Но вряд ли найдутся свободные койки. Все занято детьми и ранеными.

– Спроси завтра, хорошо? – сказала мама. – В больнице по крайней мере теплее. Там все еще топят?

– Три отделения закрыты, – вздохнула Татьяна. – Осталось только одно и то переполнено.

Она встала и пошла к бабушке. Одеяла свалились с нее, и она была прикрыта только пальто. Таня подняла одеяла, закутала бабушку и встала на колени у ее кровати.

– Бабушка, поговори со мной, – шепнула она.

Бабушка едва слышно застонала. Татьяна положила ладонь на ее лоб.

– Совсем сил не осталось?

– Почти…

Татьяна растянула губы в невеселой улыбке:

– Бабушка, в детстве я так любила сидеть рядом, когда ты рисовала. Запах краски забивал все, твой халат был весь покрыт цветными пятнами, а я старалась подобраться поближе, чтобы тоже измазаться. Помнишь?

– Помню, солнышко. Ты была такой чудной малышкой!

– Когда мне было четыре, ты научила меня рисовать банан. Я в жизни не видела бананов и не знала, как их рисовать.

– Но ты все прекрасно поняла. И банан получился как настоящий, хотя ты в жизни их не видела. О Танечка…

Она замолчала.

– Что, бабушка…

– Ах, снова стать молодой…

– Не знаю, заметила ли ты, но и молодые не так уж стойко держатся.

– Не они, – покачала головой бабушка, приоткрыв глаза. – Ты.

Наутро Татьяна принесла два ведра воды и отправилась в магазин, а когда вернулась, бабушка уже была мертва. Лежала на диване, накрытая одеялами и пальто, холодная и неподвижная.

– Я пошла будить ее, но уже было поздно, – плакала Марина.

Женщины собрались вокруг умершей.

Наконец Марина, шмыгая носом, отошла и направилась к столу.

– Нужно поесть.

Мама кивнула:

– Да, пора завтракать. Я сварила немного цикория. Саркова топила плиту своими дровами, и я сумела вскипятить воду.

Они уселись за стол, и Татьяна разрезала паек на две порции: чуть больше полукилограмма на сейчас, чуть больше полукилограмма на потом. Поделила утренний кусок, и каждый съел свой ломтик: сто двадцать пять граммов.

– Марина, – твердо велела Татьяна, – приноси свой хлеб домой, поняла?

– А как насчет бабушкиной доли? – жадно спросила Марина. – Давайте и ее съедим.

Они так и сделали. Потом Марина, Даша и мама съели цикориевую гущу. Татьяна отказалась.

Она сказала матери, что пойдет в райсовет известить о смерти бабушки, чтобы те послали похоронную команду. Но мама повелительно сжала руку дочери:

– Погоди, Таня! Если ты туда пойдешь, все узнают, что бабушка умерла.

– И что же?

– А ее карточки? Нам перестанут выдавать на нее карточки!

Татьяна поднялась из-за стола.

– До конца месяца мы сможем получать на нее хлеб. Это еще десять дней.

– Да, но что потом?

– Знаешь, мама, так далеко я не загадываю, – бросила она, принимаясь убирать со стола.

– Не стоит, Таня, – остановила Даша. – Все равно воды нет, да и что там лежало на тарелках? Пустой хлеб? А ты, мама, подумай, кто вынесет бабушку? У нас все равно сил нет, а оставлять ее тут нельзя. Жить в одной комнате с мертвецом? Ни за что!

– Лучше уж здесь, чем валяться на улице, – слабо возразила мать.

Татьяна тем временем доставала из комода чистую простыню.

– Нет, мама, так не годится, нужно ее похоронить. Даша, помоги мне. Нужно завернуть ее в простыню.

Даша сняла с мертвой одеяла и пальто.

– Это нам самим пригодится.

Татьяна оглядела комнату, впервые замечая, какой в ней беспорядок: книги попадали с полок, одежда валяется на полу, тарелки так и стоят на столе. Где же то, что она искала? А, вот он!

Она подошла к окну и взяла с подоконника небольшой рисунок углем: яблочный пирог с верхней коркой-«решеточкой», который бабушка нарисовала в сентябре. Татьяна осторожно положила листок на бабушкину грудь.

– Ладно, идем, – позвала она.

Девушки завернули тело в простыню, а мама зашила верх и низ, превратив ее в саван. Татьяна перекрестилась, наскоро вытерла слезы и отправилась в райсовет.

Во второй половине дня пришли двое из похоронной команды. Мама дала каждому по рюмке водки.

– Поверить не могу, что у вас еще есть водка, товарищ, – удивился один. – Вы первая в этом месяце, кто нам налил.

– А вы знаете, почем идет водка на толкучке? Если у вас есть еще, можно выменять даже белый хлеб, – подсказал другой.

Женщины переглянулись. Татьяна знала, что у них спрятано еще две бутылки. После смерти папы и исчезновения Дмитрия пить водку стало некому, если не считать Александра, а он почти не пил.

– Куда вы ее отвезете? – спросила мама. – Мы поедем с вами.

Сегодня все отпросились с работы, решив проводить бабушку в последний путь.

– На улице стоит забитый почти доверху грузовик, – пояснил мужчина. – Там уже нет мест. Поэтому мы оттащим ее на ближайшее кладбище. Какое к вам ближе? Старорусское? Ну, вот туда. Там и будете ее навещать.

– А могила? А гроб? – удивилась мать.

– Гроб? – беззвучно рассмеялся мужчина. – Даже за всю вашу водку я не смогу достать вам гроб. Кому их делать? И из чего?

Татьяна кивнула. Сама она, вместо того чтобы класть в гроб бабушку, скорее пустила бы его на дрова.

Вздрогнув, она застегнула пальто.

– А как насчет могилы? – срывающимся голосом спросила мама. Лицо ее на глазах серело, как пепел.

– Товарищ! – воскликнул мужчина. – Вы видели, сколько снега? Да и земля замерзла. Спускайтесь вниз, посмотрите и заодно взглянете на этот грузовик.

Татьяна выступила вперед и умоляюще положила руку на рукав мужчины.

– Товарищ, – спокойно попросила она, – только снесите ее вниз. Это самое трудное. Там мы сами все сделаем.

Она пошла на чердак, где раньше развешивали белье. Белья больше не было, зато она сумела найти то, что искала: свои детские санки, выкрашенные когда-то в синий цвет. Она стащила их вниз, стараясь не поскользнуться. Тело бабушки уже лежало на заснеженном тротуаре.

– Ну-ка, девушки, на раз-два-три, – велела она Марине и Даше.

Но Марина оказалась слишком слаба, чтобы помочь. Татьяна и Даша взвалили мертвую на санки и повезли за три квартала, на Старорусское. Мама и Марина шли сзади. Татьяна все-таки заставила себя заглянуть в кузов грузовика. Трупы были навалены до самого верха, как дрова.

– Это те, кто умер сегодня? – спросила она водителя.

– Нет, за одно только утро. Вчера мы подняли с улиц полторы тысячи тел. Лучше продай свою водку, девочка, и купи себе хлеба.

В воротах кладбища тоже громоздились мертвецы, в простынях и без. Татьяна увидела замерзший труп матери с маленьким ребенком. Несчастная так и держалась за веревочку санок, на которых лежало тело ее мужа. Татьяна закрыла глаза, стараясь выбросить из головы ужасную картину. Скорее бы домой!

– Мы не сможем пройти внутрь. И расчистить путь тоже невозможно. Давайте оставим бабушку здесь. Что еще мы сможем сделать?

Она и Даша подняли бабушку и осторожно положили в снег рядом с входом. И немного постояли над ней. А потом вернулись домой.

В этот же день они отправились на толкучку и сменяли водку на две буханки белого хлеба. Теперь, когда немцы взяли Тихвин, даже на толкучке хлеба почти не было.

7

Прошла неделя. У Татьяны не осталось сил смыть унитаз. Почистить зубы. Умыться. Александр рассердился бы на нее. Но от Александра не было вестей. Жив ли он?

– Как по-твоему, когда починят водопровод? – спросила Даша как-то утром.

– По-моему, именно тебе не стоит на это надеяться! – отрезала Татьяна. – Сама подумай, если дадут воду, тебе снова придется стирать.

Даша, засмеявшись, обняла ее.

– До чего же я тебя люблю! Даже сейчас у тебя хватает духа шутить.

– Только шутки не слишком остроумные, – вздохнула Татьяна, тоже обнимая сестру.

Носить воду было тяжело. Но хуже всего было таскать ее по лестнице. Морозы стояли до двадцати градусов. Вода выплескивалась из ведер и замерзала, так что ступеньки превращались в настоящий каток. Каждое утро Татьяна, держа ведро в одной руке и держась другой за перила, съезжала вниз на пятой точке.

А вот тащить ведро наверх… Она неизменно падала, и приходилось снова спускаться вниз за водой. Чем больше воды выплескивалось, тем толще становился слой льда. Черный ход был еще опаснее. Женщина с четвертого этажа упала, скатилась вниз на целый пролет, сломала ногу и не смогла подняться. Так и вмерзла в лед. Никто не смог ее поднять.

Женщины сидели на кушетке и слушали, как радиометроном отбивал свой бесконечный ритм, перекрывая шум радиочастот и непрерывный поток фраз: «Москва борется с врагом до последнего», или: «Нормы снова снижены до ста двадцати пяти граммов в день по иждивенческой карточке и двухсот граммов по рабочей». Слышались также слова: «потери», «разрушения», «Черчилль».

Сталин требовал открыть второй фронт, чтобы совместно бороться с фашистами. Черчилль отвечал, что для этого у него нет ни людей, ни средств, но он готов возместить Сталину потери, на что тот ехидно ответил, что представит счет самому Гитлеру.

Положение под Москвой становилось все более угрожающим. Город, как и Ленинград, бомбили каждый день.

– От бабушки Анны давно нет вестей, – заметила Даша вечером. – Таня, а ты получала что-нибудь от Дмитрия?

– Конечно, нет. Вряд ли он вообще объявится, – хмыкнула Татьяна и, помедлив, добавила: – И от Александра ни слова.

– Почему же? Я получила письмо. Три дня назад. Просто забыла вам сказать. Хочешь прочесть?

«Дорогая Даша и девушки!

Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии. Вы ждете моего возвращения? Я очень хочу снова вас увидеть.

Командир послал меня в Кокорево, рыбачий поселок, где теперь не осталось людей. На его месте – лишь воронки от бомб. В нашем распоряжении только две лошади, потому что бензина для грузовиков нет. Нас, двадцать человек, отправили сюда, чтобы проверить крепость льда: сможет ли он выдержать грузовик с продуктами и вооружением или хотя бы лошадь с гружеными санями?

Мы вышли на лед. Холод стоит такой, что можно подумать, озеро промерзло до дна, однако нет. Местами лед удивительно тонок. Мы сразу же потеряли грузовик и двух лошадей. Долго думали, что делать дальше, потом я взял кобылу и проскакал почти четыре часа по льду, до самой Кобоны, при двенадцати градусах мороза. Я решил, что лед выдержит. Как только я вернулся с полными санями продуктов, меня немедленно поставили во главе транспортного полка, куда входят исключительно ополченцы. Настоящих солдат на такое дело не поставишь.

А пока, прежде чем лед окончательно затвердеет, нам приходится гнать лошадей с подводами до Кобоны, грузить мукой и другими припасами и возвращаться. Большинство никогда не имели дел с лошадьми и редко бывали на морозе, поэтому кто-нибудь то и дело обмораживается или проваливается в полыньи и тонет. Сейчас мы пытаемся привезти в Ленинград топливо. Недостаток топлива почти так же губителен, как недостаток еды. Не на чем выпекать хлеб. Из-за отсутствия топлива простаивают печи. Мы потеряли грузовик с керосином и поэтому пока что решили использовать только лошадей. Мало-помалу обозы из Кобоны тянутся в Кокорево. В день мы привозим около двадцати тонн. Этого, конечно, мало, но все же кое-что! Сейчас я в Кобоне, гружу мешки на сани и стараюсь не смотреть на муку, зная, как вы голодаете. Попробуем доставить продукты, чтобы по карточкам больше давали.

Дописываю спустя две недели. Не было времени докончить.

Нет нужды говорить о том, как мы разозлили немцев своей ледяной дорогой. Они бомбят нас безжалостно, день и ночь. Правда, по ночам меньше. То и дело какие-нибудь сани уходят под лед. Наконец начальство решило найти мне лучшее применение, и теперь я снова в Кокореве, командую зенитным подразделением, сбиваю самолеты противника. Не представляете, как я счастлив, когда удается сбить очередной самолет, готовящийся пустить под лед грузовик с едой для Ленинграда.

Теперь лед достаточно толст, если не считать нескольких опасных мест, и у нас хорошие грузовики. Они могут делать по льду не меньше сорока километров в час. Мы назвали нашу дорогу Дорогой жизни. Очень точное название, не находите?

Все же без Тихвина мы не в состоянии привезти в Ленинград полную норму продуктов. Необходимо отбить Тихвин у фашистов. Как по-твоему, Даша, не стоит ли мне попроситься на это задание? Тем более что мне выдали новехонький автомат Шпагина. Прекрасное оружие!

Не знаю, когда смогу снова вернуться в Ленинград, но вернусь с продуктами, так что ждите и надейтесь.

И держитесь.

Ваш Александр».

«Иди, иди, не поднимай глаз, – твердила себе Татьяна. – Закрой шарфом лицо, а если понадобится, даже глаза, чтобы не видеть город, твой двор, где валяются трупы, улицы, где мертвецы лежат на снегу. Подними ногу и перешагни через очередного. Или обойди. Не смотри… тебе нельзя смотреть».

Утром Татьяна видела только что умершего человека, без нижней части тела, явно откромсанной топором… Сжимая в кармане пистолет Александра, она плелась сквозь метель, упорно глядя в землю.

Ей пришлось дважды доставать его на улице в кромешной тьме. Теперь приходилось вставать все раньше, чтобы получить хлеб.

Благодарение Богу за Александра.

В конце ноября взрывной волной выдавило стекло в комнате. Пришлось завесить дыру бабушкиными одеялами. Больше у них ничего не было. Температура в комнате мало чем отличалась от уличной.

Татьяна и Даша перенесли буржуйку в свою комнату, поставили перед маминой кушеткой, чтобы, пока та шьет обмундирование, пальцы не замерзали. Фабрика продолжала платить по двадцать рублей за каждый сшитый сверх нормы комплект. За весь ноябрь мать сшила пять комплектов. Потом дала Татьяне сто рублей и велела пойти поискать еды.

Татьяна вернулась со стаканом черной грязи, набранной кем-то у сгоревших Бадаевских складов. Она объяснила, что это спекшийся с землей сахар.

– Как только грязь осядет на дне, чай будет сладким, – добавила она, пытаясь улыбнуться.

«Переступай через мертвецов, Татьяна, не поднимай глаз, стой в очереди и старайся не потерять место, потому что тогда хлеба не останется и придется тащиться в другой магазин в напрасной надежде… Стой, не двигайся, кто-нибудь придет и оттащит тела». Бомба упала на улицу, прямо на Фонтанку, на очередь, в которой стояла Татьяна, и разорвала в клочья с десяток женщин. Что делать? Позаботиться о раненых? Или о семье? Или помочь перетаскивать мертвых? «Не поднимай глаз, Татьяна».

«Не поднимай глаз Татьяна, смотри на снег, чтобы видеть только разваливающиеся стеганые сапоги. Раньше мать состегала бы тебе другую пару. Но теперь мама не может сшить лишний комплект обмундирования даже с помощью Даши, хотя в октябре строчила на машинке по десять комплектов в день».

«Александр! Я хочу сдержать данное тебе слово! Хочу остаться жива… только не знаю как. Даже с моими малыми потребностями и не слишком хорошим аппетитом я не могу существовать на двести граммов в день. Двести граммов хлеба, на двадцать пять процентов состоящего из съедобной целлюлозы: опилок и сосновой коры. Хлеб со жмыхом из хлопковых семян раньше считался бы ядовитым… но то было раньше. Да и хлеб – это не хлеб, а почти сухарь: вода да нечто вроде муки. Кажется, ты называл такой галетами? Но он темный и тяжелый, как булыжник. Я не могу выжить на двухстах граммах такого хлеба.

Не могу выжить на бульоне.

Не могу выжить на водянистой овсянке.

Как не смогла Люба Петрова. Как не смогла Вера. Как не смог Кирилл. Нина Игленко. Смогут ли мама и Даша? А Марина?

Все, что бы я ни делала для выживания, попросту недостаточно.

Для того чтобы выжить, от меня требуется что-то большее. Что-то принадлежащее к миру иному. Какая-то другая сила, которая могла бы перевесить, пересилить, заглушить холод и голод».

Желание есть куда-то ушло, перетекло в постоянное недомогание, потерю интереса ко всему окружающему. Татьяна даже бомбежки теперь полностью игнорировала: не было сил убегать, падать на землю, поднять раненого или подвинуть тела. Тупое онемение распространилось по всему телу, апатия заковала ее стальной броней, броней, через которую очень редко могло проникнуть подобие прежних чувств.

И эти чувства по-прежнему принадлежали родным. Маме, будоражившей ее сердце, Даше, неизменно вызывавшей сочувствие и сострадание… Даже Марина, несмотря на свою мерзкую алчность, еще была способна ее тронуть. Даже Нина Игленко была достойна жалости. Нина, дождавшаяся смерти последнего сына, прежде чем навеки закрыть глаза.

Нужно перестать чувствовать.

Она уже сцепила зубы, чтобы протянуть очередной день. Придется сцепить их крепче. Потому что еды больше нет.

«Я не стану дрожать.

Не стану шарахаться от своей короткой жизни.

Не опущу голову.

Найду способ поднять глаза.

И отсеку все.

Кроме тебя, Александр.

Ты всегда со мной».

Развалины крепости

1

Оборотная сторона белых ночей – ленинградский декабрь. Белые ночи – свет, лето, солнце, голубое небо. Декабрь – тьма, метели, тучи, нависшее над городом серое небо. Угнетающее небо.

Только часам к девяти по городу разливался серый свет. Держался часов до трех, потом незаметно исчезал, оставляя лишь мрак.

Полный мрак. В начале декабря электричество отключили окончательно. И по-видимому, навсегда. Город окутала ледяная ночь. Весь городской транспорт встал. Для автобусов не было бензина. Для трамваев – тока.

Рабочая неделя уменьшилась до трех дней, потом до двух, потом до одного. Электроэнергию подавали только на предприятия, имевшие хоть какое-то отношение к фронту: Кировский, мамину фабрику, больницу, где работала Таня, водоканал. Но в домах не было ни электричества, ни отопления. Вода оставалась только на первом этаже. Вниз, по ледяному спуску.

Над городом стояла дымка, скорее похожая на серую пелену, окончательно лишавшая Татьяну присутствия духа. И невозможно было думать ни о чем, кроме собственной смертности. Совсем невозможно.

В начале декабря Америка наконец вступила в войну: что-то связанное с японцами и Гавайями.

– Может, хоть сейчас, все вместе… – мечтала мама.

Через несколько дней наши отбили у немцев Тихвин. Именно этого так ждала Татьяна. Тихвин! Это означало железную дорогу, ледяную дорогу, еду! Повышение норм!

Но ничего не случилось.

И нормы не повысили.

Сто двадцать пять граммов хлеба.

Когда свет погас, радио тоже замолчало. Ни метронома, ни новостей. Ни света, ни воды, ни дров, ни еды. Тик-так. Тик-так.

Они сидели, смотрели друг на друга, и Татьяна знала, о чем думают все.

Что дальше?

– Расскажи нам анекдот, Татьяна.

Вздох.

– Покупатель просит продавца: «Можно отрезать пять граммов колбасы?» – «Пять граммов? Издеваетесь?» – «Вовсе нет. Если бы я издевался, попросил бы нарезать».

Короткое молчание.

– Молодец, дочка.

Татьяна возвращалась к себе, волоча за собой по коридору ведро воды. Дверь психа Славина была закрыта. До Татьяны неожиданно дошло, что она закрыта уже давно. Зато дверь Петровых была распахнута. Петров сидел за маленьким столиком, безуспешно пытаясь свернуть самокрутку.

– Вам помочь? – спросила она, оставив ведро на полу и подходя к нему.

– Спасибо, Танечка, – глухо пробормотал он. Его руки тряслись.

– Почему вы дома? На работе по крайней мере хоть есть дают. На Кировском ведь еще кормят, правда?

Кировский, постоянно находившийся под огнем немецких пушек, бивших с Пулкова, был давно разрушен, но строители ухитрились возвести цехи поменьше внутри разрушенного фасада, и еще несколько дней назад Петр Павлович ездил туда на трамвае.

Татьяна смутно припомнила маршрут номер один.

– Что случилось? Не хотите идти?

Петров покачал головой:

– Не волнуйся за меня, Танюша. У тебя и своих бед полно.

– Скажите, дело в бомбах?

– Да нет.

– Значит, ни еда, ни бомбы тут ни при чем?

Она посмотрела на его лысую ссохшуюся голову и прикрыла дверь.

– Тогда что? – уже спокойнее повторила она.

Петров рассказал, что почти перебрался на Кировский, где чинит разбитые танковые моторы. Запасных частей и новых моторов почти не поступало.

– Я придумал, как вставлять в танки авиационные моторы. Чиню и вставляю в танки.

– Значит, получаете рабочие нормы? Триста пятьдесят граммов хлеба?

– Да. Видите, пришел домой, а сил идти обратно нет. Вот отдохну немного, может, тогда… Тоскливо мне, да Любу все равно не вернешь.

Татьяна невольно отступила.

– Ужасно жаль Любу, – пробормотала она и потихоньку ушла.

Когда она возвращалась с работы, дверь Петровых по-прежнему была распахнута. Татьяна заглянула в комнату. Петров по-прежнему сидел за столом с погасшей самокруткой в руке. Он был мертв. Татьяна дрожащими руками перекрестила его и закрыла дверь.

Они смотрели друг на друга, с кушетки, с кровати, с другого конца комнаты. Все четверо. Теперь они ели и спали в одной комнате. Ставили тарелки на колени и съедали вечернюю порцию. А потом садились перед буржуйкой и смотрели в огонь через маленькое оконце. Этот огонек был единственным светом в комнате. У них были и фитиль, и спички, но ни капли керосина для лампы. Если бы только хоть немного…

О господи!

Татьяна вспомнила.

Моторное масло. То самое масло, которое велел купить Александр в то июньское воскресенье, когда еще продавалось мороженое, светило солнце и была надежда. Он говорил ей… а она не слушала.

И что теперь?

Даже тиканья не слышно.

– Марина, что ты делаешь?

Марина срывала обои со стены. Оторвав кусок, она подходила к ведру, окунала туда бумагу, брала ложку и соскребала клейстер.

– Сегодня в очереди одна женщина говорила, что клейстер делали из картофельной муки.

Татьяна осторожно отобрала у Марины обрывок.

– Картофельной муки и клея.

Марина едва не ударила ее.

– Не трогай! Оторви себе сама, если хочешь.

– Клей, Марина, – повторила она.

– И что же?

– А что, если отравишься?

Марина беззвучно рассмеялась, соскребая влажный клейстер и отправляя в рот.

– Даша, что ты делаешь?

– Растапливаю буржуйку.

Даша стояла перед печуркой, бросая в огонь книги.

– Ты жжешь книги!

– Нужно же как-то согреться!

Татьяна схватила сестру за руку:

– Нет, Даша! Прекрати! Только не книги! До такого мы еще не дошли!

– Таня! Будь у меня больше сил, я бы убила тебя, разрубила на куски и съела, – бросила Даша, швыряя в печку очередную книгу. – И не учи меня…

– Нет, Даша, – повторила Татьяна, не выпуская ее руки. – Не книги.

– Но у нас нет дров, – спокойно парировала Даша.

Татьяна бросилась к кровати. Зощенко, Джон Стюарт Милль, английский словарь…

Она вспомнила, что в воскресенье днем читала Пушкина и неосторожно оставила драгоценный томик у кушетки.

Девушка повернулась к Даше, продолжавшей неустанно бросать в огонь одну книгу за другой, и с ужасом увидела у нее «Медного всадника».

– Даша, нет! – взвизгнула она, бросаясь на сестру.

Откуда у нее взялись силы кричать? Набрасываться? Откуда взялись силы на эмоции?

Татьяна вцепилась в книгу, ВЫДРАЛА из цепких Дашиных пальцев.

– Не смей, – дрожа, повторяла она. – Это моя книга.

– Все они наши, – вяло протестовала сестра. – Какая разница? Главное – не замерзнуть.

Татьяна была так потрясена, что не могла ничего сказать и только молча лизала губы.

– Но почему книги? – выговорила она наконец. – А мебель? Стол и шесть стульев. Если экономить, нам хватит на всю зиму.

Она вытерла губы и уставилась на руку. Тыльная сторона ладони была в крови.

– Хочешь сама распилить мебель? – хмыкнула Даша, расправляясь с «Коммунистическим манифестом» Маркса. – Милости просим, берите пилу и действуйте.

С Татьяной, должно быть, происходило что-то страшное. Откуда кровь?

Она не хотела пугать мать и сестру. Марина уже ничего не боялась. Но придется ждать Александра. Он объяснит, что с ней творится.

Но прежде чем он вернулся и она успела расспросить его, оказалось, что и у Марины то же самое.

– Пойдем, Марина, – коротко сказала она. – Пойдем в больницу.

Пришлось долго ждать, пока доктор наконец нашел время осмотреть их.

– Цинга, – коротко бросил он. – Цинга, девушки. Внутреннее кровоизлияние. Стенки сосудов становятся тоньше, и капилляры лопаются. Вам необходим витамин С. Посмотрим, можно ли сделать укол.

Обеим сделали укол витамина С.

Татьяне стало лучше.

Марина не поправлялась.

Ночью она прошептала Татьяне:

– Слышишь, Таня?

– Что тебе, Маринка?

– Я не хочу умирать… – выдавила она и, если бы могла плакать, заплакала бы. Но сумела только издать глухое рыдание. – Я не хочу умирать, Таня. Не останься я с мамой, жила бы теперь в Молотове, с бабушкой…

– Ты и так не умрешь, – утешила Татьяна, гладя сестру по щеке.

– Не хочу умереть, хотя бы раз в жизни не испытав того, что чувствуешь ты… – тяжело дыша, призналась Марина. – Хотя бы раз в жизни, Таня.

– А что испытала Таня? – словно издалека донесся голос Даши.

Марина не ответила.

– Танечка… Как это бывает?

– Что бывает? – допытывалась Даша – Холод? Голод? Безразличие? Постепенное умирание?

Татьяна продолжала нежно гладить Марину по щеке.

– Как будто ты не одна, – объясняла она. – Ну, где же твоя сила? Помнишь, как я гребла, а вы с Пашей плыли рядом, пытаясь догнать лодку? Где твоя сила, Маринка?

Наутро Марину нашли мертвой.

Даша едва взглянула на тело сестры.

– Хорошо хоть карточки ее остались, – бросила она.

Татьяна покачала головой:

– Она уже выбрала норму. Сейчас середина месяца. У нее ничего не осталось до конца декабря.

Татьяна завернула труп в простыню, мама зашила ее сверху и снизу. Они спустили Марину вниз по ступеням. Просто подтолкнули, и тело скатилось по льду. Потом вытащили ее на улицу и попробовали поднять на санки, но не смогли. После того как Татьяна перекрестила Марину, труп оставили прямо у подъезда.

2

Еще день. Еще укол витамина. Еще двести граммов черного, как уголь, хлеба. Татьяна делала вид, что ходит на работу, лишь бы получать рабочие нормы, но дела там не было. Только сидеть у постели умирающих.

Через неделю после смерти Марины Даша, мама и Татьяна сидели у едва тлеющей буржуйки. Все книги кончились. Кроме тех, которые Татьяна спрятала под кроватью. Уголья почти не освещали комнату. Мама шила в темноте.

– Что ты шьешь, мама? – спросила Татьяна.

– Ничего. Ничего особенного. Где мои девочки?

– Здесь, мама.

– Даша, помнишь Лугу?

Даша помнила.

– Дашенька, помнишь, как у Тани рыбья кость застряла в горле и мы не могли ее вытащить?

Даша помнила.

– Тогда ей было пять.

– Паша. У него были такие маленькие ручки. Сунул руку ей в горло и вытащил.

– А помнишь, мама, как наша Таня выпала из лодки на озере Ильмень и мы все попрыгали за ней? Думали, что она плавать не умеет, а она как принялась грести по-собачьи от лодки!

Мама помнила.

– Тогда ей было два.

– Мама, – спросила Татьяна, – а помнишь, как я вырыла яму во дворе, чтобы поймать Пашу в ловушку, а потом забыла зарыть? И ты в нее упала.

– И не напоминай. Я до сих пор злюсь.

Они попытались засмеяться.

– Танюша, – выдохнула мама, орудуя иголкой, – когда родились вы с Пашей, мы были в Луге, и пока вся семья ахала над Пашей, повторяя, какой он чудесный мальчик и какой красавец, семилетняя Даша подняла тебя и заявила: «Вы все можете взять себе черненького, а я беру беленькую. Эта девочка моя». Мы еще шутили, мол, если хочешь, Даша, бери ее себе, корми и ухаживай. Можешь даже назвать ее. – И мама дрожащим от слез голосом добавила: – Наша Даша сказала: «Я хочу назвать моего ребенка Таней».

Еще день. Еще укол витамина С для Татьяны. Ее пальцы кровоточили на куски хлеба, которые она отрезала для матери и сестры.

Еще день. Зажигалка упала на крышу. Тушить ее было некому. Ни Маришки. Ни Антона, ни Кирилла, ни Кости, ни Татьяны. Она прожгла крышу, провалилась до четвертого этажа, выходившего на церковь на Греческой. Никто ее не потушил. Она тлела целый день. И наконец выгорела.

В самом деле в городе стало тише или так только казалось Татьяне?

Либо она глохла, либо бомбили не так часто. Налеты и обстрелы продолжались, но стали короче и не такими жестокими, словно гитлеровцам все это до смерти надоело. И почему нет? Кого тут бомбить?

Татьяну?

Дашу?

Маму?

Только не маму.

Она все еще держала белый камуфляжный халат, который так и не успела дошить. Так и не сняла повязанного под шерстяной шапкой платка. Так и не встала со стула перед потухшей буржуйкой.

– Не могу, – пробормотала она. – Не могу больше.

Руки замерли. Голова не двигалась. Глаза остались открытыми. Татьяна видела, как изо рта вырвалось последнее облачко пара. Маленькое. Почти незаметное. И исчезло.

Девушки встали на колени перед матерью.

– Жаль, что мы не знаем ни одной молитвы, Даша.

– По-моему, я знаю строчку из «Отче наш».

Спина Татьяны, прижатая к буржуйке, еще была теплой.

– Какую строчку?

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Татьяна положила руку на колени матери.

– Похороним маму с шитьем.

– Похороним маму в шитье, – поправила Даша. – Смотри, она сшила себе саван.

– Отче наш, – попросила Татьяна, держа ледяную руку матери. – Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

Она осеклась.

– А что дальше, Даша?

– Что дальше… как насчет «Аминь»?

– Аминь, – повторила Татьяна.

Вечером они разрезали хлеб на три части. Даша съела свою, Татьяна – свою. Материну оставили на тарелке. Ночью они лежали обнявшись.

– Не бросай меня, Таня. Я не смогу выбраться без тебя.

– Никогда не брошу, Дашенька. Мы всегда будем вместе. Ты же знаешь, в разлуке мы не сможем. Нужно, чтобы кто-то был рядом – напоминать о том, что мы все еще люди, а не животные.

– Нас осталось только двое.

Татьяна прижала к себе сестру. «Ты. Я. И Александр».

Александр вернулся несколько дней спустя. Темные круги под глазами и густая черная борода придавали ему вид пирата, но во всем остальном он мало изменился.

Татьяне сразу стало легче при виде его… Но что она могла сделать?

Даша стояла в коридорчике, и он обнял ее. Татьяне оставалось жаться к стене и наблюдать. А он наблюдал за ней.

– Как ты? – едва слышно выдохнула она.

– Лучше не бывает. Как мои девочки?

– Не слишком хорошо, – пожаловалась Даша. – Вернее, совсем плохо. Даже не смогли вынести маму во двор. Похоронных команд приходится дожидаться по месяцу. А у нас самих нет сил.

Она пошла вперед. Проходя мимо Татьяны, Александр провел ладонью по ее щеке.

Он завернул мать в саван и отнес тело вниз, стараясь не поскользнуться на лестнице. Потом положил на детские санки Татьяны и повез на Старорусское кладбище. Девушки брели следом. Он сумел отодвинуть лежавшие у ворот тела, чтобы осторожно провезти маму внутрь кладбища и положить на снег. И даже сломал две веточки и протянул их Татьяне. Та куском бечевки связала крестик, который они положили на грудь мамы.

– Ты знаешь молитву, Александр? – спросила Татьяна. – Молитву по нашей матери?

Александр молча покачал головой. Но она увидела, как он перекрестился и прошептал себе под нос несколько слов.

– Так ты все-таки знаешь молитву? – повторила Татьяна.

– Только не на русском, – шепотом пояснил он.

Они вернулись домой. Александр неожиданно пришел в хорошее настроение.

– Девочки, – объявил он, – не поверите, что я принес! Исключительно для вас!

Оказалось, что он притащил мешок картошки, семь апельсинов, добытых бог знает где, полкилограмма сахара, двести пятьдесят граммов ячменя, льняное масло. Под конец, улыбаясь Татьяне во весь рот, он предъявил три литра моторного масла.

Татьяна обязательно улыбнулась бы в ответ… если бы посмела.

Александр показал ей, как делать светильники. Налив немного масла в блюдце, он прикрыл его сверху другим и сунул внутрь увлажненный фитиль, оставил конец снаружи и зажег. Света было достаточно, чтобы читать или шить. Потом Александр вышел и вскоре вернулся с дровами. Сказал, что нашел внизу сломанные балки. Он даже принес воды.

Татьяне так хотелось коснуться его! Но Даша не отходила от жениха. Ни на шаг. Татьяна даже не могла встретиться с ним глазами. Она заварила чай, положила туда сахар – какое счастье. Сварила три картофелины с ячменем. Разломила хлеб. Они поели.

После она попросила у Александра мыла, нагрела воды на буржуйке и вымыла лицо и руки.

– Спасибо, Александр, – облегченно вздохнула она. – А о Дмитрии ничего не слышно?

– Пожалуйста. О Дмитрии ничего не слышно. А тебе он не пишет?

Татьяна покачала головой.

– Саша, у меня начали выпадать волосы, – пожаловалась Даша. – Смотри.

Она дернула себя за волосы. Длинная черная прядь так и осталась у нее в руке.

– Не надо, Даша, – попросил он, оборачиваясь к Татьяне. – Таня, а у тебя волосы тоже выпадают?

Его взгляд грел не хуже буржуйки.

– Нет, – пробормотала она. – Если вдруг начнут, за одну ночь я стану лысой. Но у меня цинга. – Она вытерла рот, боясь, что на губах останутся следы крови. – Хоть бы апельсины помогли.

– Съешь все, прямо с кожурой, только не сразу. Кстати, девочки, не выходите по вечерам из дома. Это опасно.

– Не будем.

– И всегда запирайте двери.

– Мы всегда запираем.

– Тогда как получилось, что я потянул за ручку и вошел?

– Это все Таня. Она оставила дверь открытой.

– Нечего все валить на сестру. Говорю же, проверяйте чертову дверь.

После ужина Александр принес из кухни пилу и распилил обеденный стол и стулья на маленькие брусочки, так, чтобы поместились в буржуйке. Пока он работал, Татьяна стояла рядом. Даша, завернувшись в одеяла, сидела на кушетке. В комнате стоял холод. Они никогда сюда не входили: спали и ели в другой комнате, где окна были целы.

– Александр, сколько тонн муки сейчас идет на наш хлеб? – спросила Татьяна, складывая дрова в угол.

– Не знаю.

– Александр!

Тяжелый вздох.

– Пятьсот.

– Пятьсот тонн?

– Да.

– Пятьсот, – мечтательно протянула Даша. – Как много!

– Александр!

– Я молчу.

– А в июле? Сколько уходило в июле? – не унималась Татьяна.

– Что я, заведую продовольствием? Что ты меня пытаешь?

– Отвечай! Сколько?

Очередной вздох.

– Семь тысяч двести.

Татьяна ничего не ответила. Только искоса посмотрела на сестру. Но Даша уже ушла в свои мысли. Немигающие глаза смотрели на Александра.

– Что же, во всем есть хорошие стороны: пятьсот тонн лучше, чем ничего! – жизнерадостно прочирикала Татьяна.

Все трое, устроившись на кушетке, прижались друг к другу, озаренные только слабым светом буржуйки, почти не разгонявшим полумрак. Александр сидел между сестрами. На Татьяне были сшитые мамой телогрейка и стеганые штаны. Отвороты ушанки, подвязанные под подбородком, прикрывали лоб и уши. На виду оставались только нос и рот. Ноги всех троих прикрывало одно одеяло. В какой-то момент Татьяне захотелось спать. Она положила голову на плечо Александра. Его рука легла ей на колено.

– Есть такое выражение, – обронил он. – «Хотел бы я быть немецким солдатом с русским генералом, британским вооружением и американским пайком».

– С меня хватило бы и американского пайка, – хмыкнула Татьяна. – Александр, теперь, когда американцы вступили в войну, нам станет легче?

– Думаю, да.

– Думаешь или точно знаешь?

– Абсолютно точно. Во всяком случае, у нас появилась надежда.

– Если мы сумеем выбраться из этой передряги живыми, – послышался голос Даши, – клянусь, немедленно уедем из Ленинграда к Черному морю, где никогда не бывает холодно.

– Вряд ли в России найдется такое место, – покачал головой Александр. Очевидно, армию снабдили зимним обмундированием, потому что он был в полушубке и ушанке. – Мы слишком далеко к северу. Зимы в России всегда холодны. Разве что уехать в Среднюю Азию.

– А есть такое место на земле, где температура не опускается ниже нуля?

– Аризона.

– Аризона? Это в Африке?

– В Америке, – поправила Татьяна, наслаждаясь теплом, исходившим от печурки и от Александра. Она поудобнее устроилась головой на его плече.

– Да, это американский штат, – подтвердил Александр. – Рядом с Калифорнией. Пустынная земля. Сорок градусов летом. Двадцать – зимой. Никогда не бывает ни снега, ни морозов.

– Брось! – не поверила Даша. – Сказки рассказываешь. Может, Таня и поверит, а я слишком стара для такого.

– Это правда. Никогда.

Закрыв глаза, Татьяна прислушивалась к звучному завораживающему голосу. Хоть бы он не замолкал. До чего же красивый голос. Она могла бы дремать и дремать под него, как под тихую музыку, спокойную, размеренную, вселяющую уверенность, зовущую к вечному отдыху… Иди, Таня, иди…

– Это невозможно, – возражала Даша. – Ты все сочиняешь.

Татьяна сняла ушанку и уставилась на мерцающий оранжевый огонек.

– Тата, – тихо выговорил Александр, – ты знаешь, что я говорю правду. Хотела бы ты жить в Аризоне, американской Италии[9], штате маленькой весны?

– Конечно.

– Как ты назвал ее? – вяло спросила Даша.

– Татьяна.

Даша покачала головой:

– Нет, не так. Ударение было не на том слоге. Тата. Я никогда не слышала, чтобы ты так к ней обращался.

– И в самом деле, Александр, – заметила Татьяна, – что это на тебя нашло?

Даша выпрямилась:

– Мне все равно. Называй ее, как в голову взбредет.

Она встала и вышла в туалет.

Татьяна осталась рядом с Александром, но голова ее уже не лежала на его плече.

– Тата, Танечка, Танюша, – шептал он, – ты меня слышишь?

– Слышу, Шура.

– Прижмись головкой к моей груди. Пожалуйста.

Она беспрекословно подчинилась.

– Как ты держишься?

– Как видишь.

– Вижу.

Он взял ее руку в варежке и поцеловал.

– Мужество, Танечка. Мужество.

Я люблю тебя, Шура…

Но вслух она ничего не ответила.

Александр вернулся только на следующий вечер.

– Девочки! – торжествующе объявил он. – Знаете, какой сегодня день?

Они тупо уставились на него. Татьяна недавно пришла из больницы. Что она делала там?

Сейчас уже не вспомнить.

Даша казалась еще более отчужденной. Ушедшей в себя.

Сестры безуспешно попытались улыбнуться.

– Какой? – безучастно промямлила Даша.

– Тридцать первое! Новый год!

Девушки молчали.

– Смотрите, я принес три банки тушенки! По одной на брата. И немного водки. Только совсем немного. Да и вряд ли она вам пойдет впрок.

Татьяна и Даша продолжали молча таращиться на него.

– Александр, – наконец выдавила Татьяна, – откуда нам знать про Новый год? Радио не работает, и даже будильник давно остановился.

Александр показал на свои часы.

– Я, как человек военный, живу по точному времени. Да развеселитесь же! Носы кверху! Разве так встречают праздник?

Теперь, когда стол пошел на дрова, накрывать было нечего. Поэтому они разложили еду по тарелкам, расселись перед буржуйкой и съели свою праздничную тушенку с хлебом, чуть помазанным маслом. Александр дал Даше папиросу, а Татьяне – маленькую карамельку, которую та проворно сунула в рот. Все трое тихо беседовали до тех пор, пока Александр, взглянув на часы, не налил каждому по глоточку водки. В темной комнате послышался звон сдвинутых стаканов. Люди, которым пока еще удалось уцелеть вопреки голоду, холоду и тьме, выпили за Новый, сорок второй год. Александр обнял и поцеловал Дашу, а Даша, поцеловав сестру, велела:

– Давай, Таня, не бойся, поцелуй Сашу, сегодня можно.

Она отошла к кушетке. Татьяна подняла голову, и Александр очень осторожно, очень нежно поцеловал ее в губы, впервые с той встречи в Исаакиевском соборе.

– С Новым годом, Таня.

– С Новым годом, Александр.

Даша полулежала на кушетке с папиросой в одной руке и стаканом в другой.

– За сорок второй, – повторила она.

– За сорок второй, – откликнулись Александр и Татьяна, позволив себе переглянуться, прежде чем он сел рядом с Дашей.

После все легли в одну постель: Татьяна у стены, лицом к Даше и Александру. Не все ли равно? Жизни почти не осталось, так зачем теперь прятаться…

Назавтра Александр и Татьяна медленно брели к почтовому отделению. Каждую неделю Татьяна ходила туда проверить, нет ли писем от бабушки, и посылала ей короткую записку. После смерти деда они получили всего одно письмо, извещавшее, что она переехала из Молотова в рыбацкий поселок на Каме.

Письма Татьяны были небольшими: на длинные не оставалось сил. Она писала о больнице, о Вере, Нине Игленко и даже о ненормальном Славине, который после двух недель необъяснимого отсутствия вновь появился как ни в чем не бывало и опять валялся на полу в коридоре, сделав единственную уступку зиме: накинул одеяло на свое тощее тело. Об этом она могла писать. Только не о себе и о своей семье. Это она предоставляла Даше, которая умела вставить какую-нибудь жизнерадостную фразу в мрачное повествование Татьяны. Татьяна понятия не имела, как утаить ужасные реалии ленинградской зимы сорок первого. Даша, однако, была занята исключительно Александром и своими планами замужества. Что ж, она взрослая. Взрослые хорошо умеют скрывать свои горести.

Но вчера Даша слишком устала, чтобы писать. Поэтому Татьяна сочинила послание, как умела.

Они медленно пробирались сквозь сугробы, низко опустив головы навстречу пронизывающему ветру. Снег забивался в изодранные валенки Татьяны и не таял. Держась за руку Александра, она думала о следующем письме. Может, она сумеет выложить правду о маме. И Марине. И тете Рите. И о бабушке Майе.

Почта была на Невском, на втором этаже старого здания. Раньше она была на первом, но взрывной волной вынесло стекла. Беда в том, что лестница, ведущая на второй этаж, была покрыта льдом и трупами.

Александр остановился у подножия лестницы.

– Я опаздываю. Нужно доложиться к двенадцати.

– Но до двенадцати еще есть время, – возразила Татьяна.

– Почти нет. Мы добирались сюда полтора часа. Уже одиннадцать.

Татьяне стало еще холоднее.

– Иди, Шура, а то простудишься, – пробормотала она.

Александр потуже завязал ей шарф.

– Не ходи в магазин. Иди прямо домой. Я уже отдал вам паек и потратил все деньги с аттестата.

– Знаю. Пойду.

– Пожалуйста.

– Ладно, – кивнула она. – Ты придешь сегодня?

Александр покачал головой:

– Я вечером уезжаю на фронт. Мой временный заместитель…

– Не договаривай.

– Вернусь, как только смогу.

– Обещаешь?

– Тата, я постараюсь вывезти тебя и Дашу из Ленинграда на одном из грузовиков. Держись, пока я не сумею добиться для вас мест, договорились?

Они долго смотрели друг на друга. Она попыталась было признаться, что благодарна уже за то, что может видеть его. Но энергии не хватило даже на слова.

Татьяна кивнула и повернулась к лестнице. Александр остался на месте. Она поскользнулась на второй ступеньке, и Александр успел вытянуть руки и поймать ее. Татьяна схватилась за перила и обернулась. По ее лицу скользнуло что-то вроде улыбки.

– Я справлюсь, вот увидишь. Даже без тебя.

– Как насчет голодных мальчишек, которые тебя грабят?

На этот раз улыбка была неподдельной.

– Правду говоря, мне плохо без тебя. И я ни с чем не могу справиться.

– Знаю, – кивнул он. – Держись за перила.

Татьяна стала медленно подниматься по скользким ступенькам. Добравшись до площадки, она обернулась посмотреть, тут ли Александр. Он по-прежнему смотрел на нее. Она прижала руку к губам.

Наутро Даша не смогла встать.

– Даша, прошу тебя.

– Не могу. Иди сама.

– Конечно, я пойду, но боюсь идти одна. Александра нет.

– Александра нет.

Татьяна навалила на сестру одеяла и пальто. Даже умоляя ее подняться, она уже знала, что ничего не выйдет. Глаза Даши были закрыты, и лежала она в той же позе, в которой заснула с вечера. Она почти не шевелилась. И не издавала звуков, если не считать хриплого лающего кашля.

– Ты должна встать. Обязана.

– Позже, – пробормотала Даша. – Сейчас не могу.

Глаза ее были по-прежнему закрыты.

Татьяна пошла за водой. Эта нехитрая процедура отняла у нее час. Потом растопила буржуйку ножкой стула и заварила Даше чая.

Пришлось вливать в нее по ложечке коричневатую сладковатую жидкость. А потом идти отоваривать карточки. На улице еще было темно. Примерно часа через полтора развиднеется. Когда Татьяна будет возвращаться с хлебом, уже посветлеет.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь, – прошептала она про себя. Жаль, что она не знала раньше этой молитвы, могла бы с самого сентября твердить каждый день.

Темно было почти все время. День сейчас или вечер? Утро или ночь?

Татьяна взглянула на будильник.

В темноте не видно стрелок.

«Я не вижу света. Темно утром, темно, когда я тащу ведро с водой по ступенькам, темно, когда умываю Дашу, когда иду за хлебом, когда летят бомбы…

Потом взрывается и ярко горит очередное здание, и я могу подойти и немного согреться у огня. Пламя румянит лицо, и я не могу двинуться с места… но сколько еще? Сегодня я простояла до полудня. Приплелась в больницу к часу. Может, завтра наткнусь еще на один пожар. Но как же темно дома! Хорошо, что есть светильник Александра! Я могу сидеть и смотреть на книгу, а иногда в лицо Даши.

Даша… почему она так уставилась на меня? Вот уже пять дней как она не в себе, а последние три не встает с постели. Глаза стали темнее… что в них? Она смотрит на меня так, словно видит впервые».

– Что с тобой, Даша?

Даша молча сверлила ее взглядом. И не двигалась.

– Даша!

– Почему ты так кричишь? – тихо спросила Даша.

– А почему ты так на меня смотришь?

– Подойди.

Татьяна шагнула вперед и опустилась на колени у кровати.

– Что, милая? Может, чего принести?

– Где Александр?

– Не знаю. Где-то на Ладоге.

– Когда он вернется?

– Тоже не знаю. Может, завтра?

Даша продолжала испепелять ее глазами.

– В чем дело? – не выдержала наконец Татьяна.

– Хочешь, чтобы я умерла?

– Что?!

Даже сейчас, когда в ее жизни почти не было места каким-либо чувствам или эмоциям, Татьяна пришла в ужас.

– О чем ты? Ты моя сестра. Каждому нужен рядом кто-то еще для того, чтобы остаться человеком, Даша, и ты это знаешь.

– Знаю.

– Так почему же…

– Ты мой второй человечек, Таня.

– Разумеется.

– А кто твой?

Вот оно.

Татьяна моргнула.

– Ты, – беззвучно выговорила она.

Чрез волны страшные

1

– Я видела тебя, Таня, – сказала Даша в темноту. – Видела его и тебя вместе.

– О чем ты?

Сердце ее куда-то покатилось.

– Я видела вас. Вы меня не заметили. Пять дней назад, у почты.

– Какой почты?

– Вы ходили на почту.

Татьяна лихорадочно припоминала. Почта, почта… Что было на почте? Нет, все вылетело из головы…

– Ты знала, что мы туда пойдем. Мы тебе сказали.

– Я не об этом. Он повсюду ходит с тобой.

– Потому что хочет защитить нас.

– Не нас.

– Именно нас. Он очень тревожится. Ты знаешь, почему он провожает меня. Забыла о еде, которую он нам приносит, отрывая от себя?

– Я не об этом.

– Благодаря ему никто не отнимает наш хлеб. Никто не крадет наши карточки. Как, по-твоему, я бы накормила тебя, если бы не он? Он уберег меня от людоедов!

– Я не желаю говорить об этом.

Но Татьяна упорно продолжала:

– Даша, он приносит пайки погибших солдат, а когда не может ничего найти, отдает половину своего пайка.

– Да, тебе. Чтобы ты его любила.

– Что? – ахнула Татьяна, но тут же, опомнившись, возразила: – Неправда. Он дает хлеб тебе. Чтобы ты выжила.

– Ох, Таня!

– Не морочь голову! Почему ты следила за нами?

– Стало стыдно, что не написала бабушке. Она так ждет моих приписок к твоим письмам! Ты слишком мрачна для нее. Не можешь скрывать правду так хорошо, как я! По крайней мере я так думала. Вот и написала ей веселую записку. Я не следила за вами. Догнала вас уже у почты.

– Мы сначала зашли в магазин.

Татьяна встала и подложила в огонь вторую ножку. На сегодня это все. Нужно экономить. Когда Александр распилил стол, Татьяна поняла, что значит для них тепло. Весь стол уже сгорел, остались четыре стула.

Когда Александр принес еду, Татьяна поняла, что значит сытость.

Апельсины кончились. Картофель кончился. Осталось немного ячневой крупы.

Вернувшись к кровати, она подоткнула Даше одеяла и легла сама, умирая от желания отвернуться к стене. Но не отвернулась.

Обе молчали.

Наконец Даша медленно повернулась лицом к Татьяне.

– Хоть бы он погиб, – прошептала она.

– Не говори так, – попросила Татьяна, пытаясь перекреститься, но не в силах вынуть холодную руку из-под одеяла. Даже для этого она была слишком слаба.

Скоро огонь погаснет, и они снова окажутся во мраке. Обе измотаны и измучены до предела. Татьяна подумала, что в таком состоянии трудно убиваться из-за разбитого сердца. Но Даша вдруг выпалила:

– Я видела вас! Видела, как он на тебя смотрел!

Значит, даже в таком состоянии можно убиваться из-за разбитого сердца?

– Дашенька, о чем ты? Никто ни на кого не смотрел. Моя ушанка закрывает пол-лица. Я даже не понимаю, о чем ты.

– Он стоял у подножия лестницы. Ты – на две ступеньки выше. Он поймал тебя, когда ты поскользнулась. А потом вы смотрели друг на друга. Ты пошла наверх. Он смотрел тебе вслед. Я все видела.

– Даша, милая, ты волнуешься по пустякам.

– Разве? Скажи, Таня, как долго я была безнадежно слепа?

– Неправда, – шепнула Татьяна, качая в темноте головой.

– С самого начала? С того дня, как вошла в комнату и увидела его стоящим перед тобой? И все остальное время тоже? Да говори же!

– Ты спятила.

– Таня, пусть я слепа. Но не глупа. Думаешь, я ничего не понимаю? Он никогда, никогда не смотрел на меня так! И провожал тебя взглядом, полным такой нежности, такого желания, такой любви, что я отвернулась. Поверь, меня вывернуло бы прямо на снег, если бы было чем выворачивать.

– Ошибаешься, – едва слышно повторила Татьяна.

– Да ну? А что было в твоих глазах, сестричка, когда ты смотрела на него?

– Понятия не имею. Он просто проводил меня до почты. Мы попрощались. Я поднялась наверх. И при этом в моих глазах не было ничего, кроме «до свидания».

– Неправда!

– Даша, перестань. Я твоя сестра.

– Да, но мне он ничем не обязан.

– Он просто заботится обо мне.

– Не только. Он поглощен тобой.

– Нет.

– Ты была с ним?

– О чем ты?

– Отвечай! Ты все прекрасно понимаешь. Вы были вместе? Как мужчина и женщина?

– Ну конечно нет! Слушай, это все…

– Ты так долго лгала мне! И сейчас лжешь?

– Не лгу.

– Когда? Тогда? Сейчас?

– Ни тогда, ни сейчас, – едва ворочая языком, пролепетала Татьяна.

– Я тебе не верю. – Даша закрыла глаза. – Господи, я этого не вынесу. Просто не вынесу. Все эти дни, ночи, часы, которые мы провели вместе, спали в одной постели, ели из одной миски, как могло это обернуться ложью?

– Это не ложь! Даша, он любит тебя. Вспомни, как он тебя целует! Как касается! Разве не он ласкал тебя?

Произнести эти слова было труднее всего.

– Целовал. Касался. Мы не были вместе с августа. Интересно почему?

– Даша, пожалуйста…

– Теперь меня вряд ли кто захочет коснуться. И тебя тоже.

– Эти дни кончатся.

– Да, и я вместе с ними.

Даша закашлялась.

– Не говори так!

– Таня, что ты собираешься делать, когда меня не станет? Будет легче жить?

– Боже, о чем ты! Ты моя сестра… – Татьяна заплакала бы, если бы остались слезы. – Я не ушла, не покинула тебя. Осталась рядом. Я не где-нибудь, а здесь. И ни за что тебя не брошу. И мы не умираем. Он тебя любит. – Она поспешно прижала руки к груди, чтобы заглушить протяжный стон.

– Может быть. Но хотела бы я, чтобы он питал ко мне хотя бы толику тех чувств, что испытывает к тебе!

Татьяна ничего не ответила. Она прислушивалась к потрескиванию огня, прикидывая, сколько еще осталось гореть ножке стула.

– Он не любит меня, – глухо повторила она, – иначе не собирался бы жениться на тебе.

– Лучше объясни, сколько еще времени ты хотела скрывать все это от меня?

«До конца».

– Мне нечего скрывать, Даша.

– О Таня… – Даша на миг смолкла. – Как это возможно, что в такое время, в полной тьме, почти на грани другого мира у тебя еще хватает энергии лгать, а у меня – сердиться? Я даже встать больше не могу. Но ложь и гнев… все еще живы.

– Вот и хорошо. Страсти продлевают жизнь. Ненавидь меня, если душе угодно! Ненавидь со всем пылом души.

– А мне стоит тебя ненавидеть? – Губы Даши едва двигались. – Для ненависти есть причина?

– Нет! – бросила Татьяна, поворачиваясь к стене.

Лги до конца.

2

Даша не встала и на следующий день. Пробовала, но не могла. Татьяна сняла с нее одеяла и пальто. Было девять утра, и девушки даже не услышали сирены восьмичасового налета.

Татьяне пришлось опять идти в магазин одной. Она доплелась туда к полудню и обнаружила, что хлеба нет. Сегодня его получили совсем мало, и уже к восьми очереди не было.

Напрасно было спрашивать, есть ли в продаже еще что-то. Полки были пусты. Татьяна ушла и направилась в единственное место, откуда ждала помощи. В казармы.

Подойдя к часовому, она спросила капитана Белова. Незнакомый солдат, которого она раньше не видела, просмотрел список нарядов.

– Да, капитан здесь. Но за ним некому пойти.

– Пожалуйста… Хлеба сегодня не было, а моя сестра…

– Здесь, по-вашему, что, магазин? Откуда капитан возьмет вам хлеб? Проваливайте отсюда.

– Моя сестра – его невеста, – пояснила Татьяна, не двигаясь.

– И что из того? Я вам не поп, так что нечего исповедоваться. Я здесь не для того поставлен.

– Как вас зовут?

– Старшина Карпов. Старшина, – подчеркнул он.

– Послушайте, старшина, я понимаю, что свой пост вы покинуть не можете. Тогда пропустите меня на базу. Я сама найду капитана.

– На базу? Вы спятили?!

– Наверное, – согласилась Татьяна, держась за ворота. Похоже, она сейчас просто упадет. Не следовало тащиться так далеко. Но и без еды для сестры возвращаться нельзя. – Да, я спятила. Но при этом не вырываю хлеб у вас изо рта. Даже не прошу отойти, если не желаете. Все, что мне нужно, – увидеть капитана Белова. Пожалуйста, сделайте мне это маленькое одолжение. Совсем маленькое. Я ведь немногого прошу?

– Слушай, девочка, ты мне надоела! – прикрикнул старшина, снимая с плеча винтовку. – Убирайся отсюда. Поняла?

Татьяна, продолжая цепляться за ворота, попыталась покачать головой, но не смогла. Двигались только губы.

– Старшина, я буду ждать здесь. Меня здесь многие знают: полковник Степанов, лейтенант Маразов, сержант Петренко… Посмеете вы сказать им, что прогнали умирающую невесту капитана Белова?

– Ты мне угрожаешь?! – заорал Карпов, не веря своим ушам. – Да я тебя…

Он поднял винтовку.

– Старшина! – окликнул его офицер, проходивший мимо. – Что тут происходит? В чем дело?

– Просто приказал девчонке катиться отсюда ко всем чертям, товарищ лейтенант.

– Что вам нужно? – спросил офицер у Татьяны.

– Я ищу капитана Белова.

– Капитан Белов наверху. Карпов, вы его позвали?

– Никак нет, товарищ лейтенант.

– Открыть ворота.

Лейтенант втащил Татьяну внутрь.

– Пойдемте. Как вас зовут?

– Татьяна.

– Татьяна… Карпов изгалялся над вами?

– Что-то в этом роде, товарищ лейтенант.

– Не обращайте на него внимания. Он у нас чересчур ретивый служака.

Он оставил Татьяну внизу и поднялся в комнату Александра. Тот спал. Он всю ночь дежурил по казарме.

– Капитан! – громко окликнул офицер.

Александр мгновенно открыл глаза.

– Внизу вас ждет девушка. Конечно, это против правил, но все же… Можно ей войти? Какая-то Татьяна.

Не успел он договорить, как Александр вскочил и принялся одеваться.

– Где она?

– Говорю же, внизу. Я подумал, что вы не будете возражать.

– Я не возражаю.

– Этот подонок Карпов едва не выстрелил в нее. Я еле…

– Спасибо, лейтенант! – крикнул Александр, выбегая.

Татьяна сидела на нижней ступеньке, прижавшись лбом к стене.

– Тата? Что случилось?

– Даша не может встать. В магазине не было хлеба.

Она даже не подняла глаз.

– Пойдем.

Он протянул руку. Она уцепилась за нее, но подняться не было мочи. Ему пришлось обхватить ее за талию и поставить на ноги.

– Ты слишком много ходила, – мягко заметил он.

Татьяна кивнула.

– Пойдем в столовую.

Александр принес ей кусок черного хлеба, чайную ложку масла, половину вареной картофелины с льняным маслом и даже настоящий кофе с кусочком сахара. Татьяна с благодарностью съела все, но перед этим тревожно спросила:

– А Даша?

– Ешь. Для Даши у меня тоже что-нибудь найдется.

Он дал ей еще один ломоть черного хлеба, половину картофелины и горсть бобов. Она молча сунула все это в карман.

– Жаль, что не получится тебя проводить, – сказал Александр, – но сегодня я не могу уйти.

– Ничего, доберусь, – заверила Татьяна, хотя сильно в этом сомневалась. Не сможет она никуда добраться.

Обед уже окончился, и здесь почти никого не было, кроме сидевших за столами нескольких солдат.

Татьяне хотелось расспросить Александра о том, как прошла неделя, о сержанте Петренко, которого давно не видела, о Дмитрии. Хотелось рассказать о Карпове. Хотелось сообщить, что Жанна Саркова умерла. Что пора бы снова пойти на почту, но сама она туда добрести не сумеет. Что Даша…

Но такой разговор требовал чересчур много усилий. Татьяне даже помыслить об этом было тяжело. Заставить слова срываться с языка, посылать им вслед новые и при этом соображать, что говорить… нет, это немыслимо. У нее не хватает силы съесть хлеб, необходимый для того, чтобы выжить. Нет, она скажет ему в другой раз.

Они не сказали друг другу ни единого слова.

Александр довел ее до ворот. Она все время спотыкалась на ровной земле и едва не падала.

– О господи, Тата, – пробормотал он.

Она не ответила, но знакомое «Тата» заставило сердце забиться сильнее. Откуда только взялась теплая волна, прихлынувшая к сердцу?

Она неожиданно выпрямилась.

– Не волнуйся, все будет хорошо. Я дотяну.

– Подожди здесь.

Он усадил ее на скамейку у ворот, ушел и через несколько минут появился с санками.

– Пойдем. Я отвезу тебя домой. Полковник Степанов дал мне два часа. Тебе ничего не нужно будет делать. Просто сиди и все.

Александр вычеркнул себя из нарядного списка.

– Вы уж простите меня, – пробормотал старшина, бросая испуганный взгляд на капитана.

Александр открыл было рот, но Татьяна дернула его за рукав и потянула за собой. Александр сжал губы, но все же, проходя мимо, ткнул Карпова кулаком в лицо. Тот упал.

– Я вернусь через два часа, – пообещал Александр, – и тогда берегись!

Он велел Татьяне сесть. Но та легла. Она не хотела лежать. Только трупы лежат! Ей еще рано ложиться…

Но ничего не могла с собой поделать.

И сидеть не могла.

Татьяна лежала на боку, а Александр тащил санки сквозь сугробы, по тихим заснеженным улицам Ленинграда.

«Я слишком тяжела для него, – думала она. – А он всегда рядом. Когда мы впервые встретились, он по этим же улицам нес для меня продукты. А теперь везет меня».

Она хотела протянуть руку и коснуться полушубка Александра. Но вместо этого заснула.

А когда открыла глаза, над ней наклонился Александр. На ее ледяной щеке лежала его теплая рука.

– Тата, – прошептал он, – все хорошо, мы дома.

Теперь она умрет с рукой Александра на лице. Не самый плохой способ умереть. Потому что шевельнуться она не может. И подняться тоже. Просто не может.

Она снова закрыла глаза и почувствовала, что куда-то уплывает.

И сквозь сонную пелену услышала голос Александра:

– Таня, я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя так, как никого за всю свою жизнь не любил. А теперь встань. Ради меня. Пожалуйста, встань. И я позабочусь о твоей сестре. И о тебе тоже.

Его губы коснулись ее щеки.

Она открыла глаза. Он был совсем близко, и в глазах не светилось ничего, кроме правды. Неужели она не ослышалась? Или все ей приснилось? Она так часто видела во сне, что он признается ей в любви, так мечтала об этих словах, так жаждала их услышать… еще с Кировского. Или она опять заснула и во сне видела солнце белых ночей?

Она встала. Он не смог нести ее на спине по скользким ступенькам, но обнял за плечи. И Татьяна, держась за него и за перила, все-таки добрела. Они прошли по коридору, но у двери в квартиру она остановилась.

– Зайди первым. Я подожду здесь. Посмотри, она…

Татьяна не смогла договорить. Александр внес ее в коридорчик и вошел в спальню.

– Все в порядке. Даша нас ждет. Иди сюда.

Татьяна вошла и встала на колени у кровати.

– Даша, посмотри, он принес нам еду.

Даша, с глазами, похожими на два огромных коричневых блюдца, два огромных коричневых пустых блюдца, беззвучно шевелила губами, переводя взгляд с Татьяны на Александра и обратно.

– Мне нужно идти, – сказал он. – Завтра иди за хлебом пораньше. До утра протянете. Кстати, ячку всю съели?

Он поцеловал Дашу в лоб.

– Завтра еще принесу.

– Не уходи, – едва слышно попросила она, поднимая руку.

– Придется. Все будет хорошо. Завтра постараюсь прийти как можно скорее. Таня, тебе помощь не нужна? Сможешь подняться с пола?

– Смогу, – заверила она.

– Давай, – буркнул он, подхватывая ее под мышки. – Раз-два…

Она встала и опустила голову, не смея посмотреть на него, зная, что Даша следит за ними. Поэтому она взглянула на Дашу. Так было легче, тем более что голова все равно опущена.

– Спасибо, Шу… Александр.

3

Они в полуобморочном состоянии лежали в постели. Ночью Татьяна проснулась от стука в дверь и долго-долго выбиралась из-под наваленных горой пальто и одеял. Потерла глаза и, шатаясь, прошаркала через темный коридорчик.

На пороге стоял Александр в белом камуфляже. В руке он держал одеяло.

– Что-то случилось? – спросила она, прижав ладонь к груди. Сердце забилось сильнее, а кровь, казалось, быстрее побежала по жилам. Она вдруг окончательно проснулась. – Что, Шура? Что?

– Ничего. Где Даша? Собирайтесь, быстро.

– Куда? Даша не может встать, ты же знаешь! Она сильно кашляет.

– Встанет, – отозвался он. – Скорее. Сегодня от казарм идет грузовик с оружием. Я доставлю вас на Ладогу. Оттуда доберетесь до Кобоны.

Он пробежал через коридорчик и ворвался в спальню. Даша продолжала лежать. Глаза ее не открывались.

– Даша, Дашенька, милая, вставай. Мы уезжаем. Прямо сейчас. Скорее!

– Я не могу, – пробормотала Даша.

– Можешь и встанешь. В казармах ждет грузовик с оружием. Я отправлю вас на Ладогу. Переправим вас через озеро, в Кобону, где еды больше. Оттуда сможете уехать в Молотов. Но нужно идти сейчас. Давай, Даша.

Он стащил с нее одеяла.

– Я не доберусь до казарм, – покачала головой Даша.

– У Тани есть санки. И смотри! Вот это живо поставит тебя на ноги!

Он распахнул полушубок, вынул ломоть белого хлеба с корочкой, отломил кусочек и положил в рот Даше. Та вяло жевала, не открывая глаз. Татьяна стояла рядом, завернутая в телогрейку, с одеялом на плечах, и смотрела на хлеб так, как когда-то на Александра. Может, Даша не доест все. Может, и ей немножко останется.

Но ломтик был слишком маленьким. Даша прикончила все.

– А еще есть?

– Только корочка.

– Дай!

– Ты не сможешь прожевать.

– Ничего, проглочу целиком.

– Даша… может, оставишь сестре? – осторожно спросил он.

– Но она еще стоит на ногах, не так ли?

Александр взглянул на стоявшую рядом Татьяну. Та покачала головой, с жадностью пожирая глазами корку.

– Отдай ей. Я пока еще стою на ногах.

Александр, тяжело вздохнув, отдал корку Даше и велел Татьяне:

– Собирайся. Что ты с собой возьмешь?

Татьяна тупо смотрела перед собой.

– У меня ничего нет. Я готова. Валенки на мне. Телогрейка на мне. Мы продали все и сожгли остальное.

– Сожгли? Остальное? – сдавленно прохрипел он.

– Только… книги…

Она осеклась.

– Принеси, – бросил Александр и, нагнувшись к ее уху, прошептал: – Если совсем худо придется, проверь заднюю обложку Пушкина. Где книги?

Он сам полез под кровать, пока Татьяна искала старый Пашин рюкзак. Потом поднял Дашу и заставил стоять. В полной темноте три силуэта побрели к двери. Только стоны и непрерывный кашель Даши раскалывали молчание мрака. Наконец Александр поднял ее. Вынес из квартиры, и все трое съехали вниз. На улице он взвалил Дашу на санки, закрыл принесенным одеялом, вместе с Татьяной подхватил веревочку, и они медленно двинулись вперед.

– Что будет с Дашей? – тревожилась Татьяна.

– В Кобоне есть еда и госпиталь. Как только ей станет лучше, уедете в Молотов.

– Мне кажется, она очень плоха.

Александр ничего не сказал.

– Почему она так кашляет? – спросила Татьяна, закашлявшись сама.

Александр ничего не сказал.

– Я так давно не получала писем от бабушки.

– С ней все хорошо. В отличие от вас. Тебе трудно тащить? Просто иди рядом. Отпусти веревку.

– Нет!

Не просто трудно. Требует сверхчеловеческих усилий.

– Позволь мне помочь тебе.

– Береги силы.

Он отобрал у нее веревку. Татьяна пошла рядом.

– Держись за мою руку.

Татьяна взяла его под руку.

Ночь была ужасно холодной. Скоро Татьяна уже не чувствовала ног. Стояла невероятная, оглушительная тишина. Небо низко нависло над ними. Татьяна обернулась, чтобы взглянуть на неподвижно лежавшую Дашу.

– Она кажется такой слабой.

– Она и в самом деле слаба.

– Как тебе удается? – тихо спросила она. – Как удается носить оружие, патрулировать город, сражаться, быть сильным ради всех нас?

– Я должен сделать все, чтобы вы выжили…

Они молча шли сквозь снег. Александр все замедлял шаги. Под конец Татьяна впряглась рядом. Он не протестовал.

– Мне станет легче, если вас в городе не будет. От одного сознания, что вы в безопасности. Ты так не считаешь?

Татьяна не ответила.

Может, и лучше. Они найдут еду. И Даша выздоровеет.

Но что будет с ней и Александром? Что будет, когда они не смогут видеться?

И тут она услышала его тихое «Я знаю». И сразу захотелось плакать. Но она понимала, что это невозможно. Ее глаза, открытые черному морозу, красные от ветра и холода, оставались сухими.

Когда они часа два спустя все же добрались до казарм, оказалось, что грузовик уезжает через несколько минут. Александр поднял Дашу в закрытый кузов, где на полу уже сидели шестеро солдат, молодая женщина с маленьким ребенком и мужчина, едва живой на вид. По мнению Татьяны, он выглядел куда хуже Даши, но, взглянув на сестру, она поняла, что та даже не может сидеть. Каждый раз, когда Александр сажал ее, Даша клонилась набок. Татьяна не смогла сама влезть в кузов: ни подпрыгнуть, ни подтянуться. Сидевшие в грузовике не обращали на нее внимания, даже Александр хлопотал над Дашей, пытаясь заставить ее открыть глаза. Кто-то крикнул:

– Пошел!

И грузовик стал медленно уплывать.

– Шура! – истерически вскрикнула Татьяна.

Александр перегнулся через борт и втащил ее за руки.

– Ты забыл про меня? – спросила она и тут же заметила, как Даша приоткрыла глаза, наблюдая за ними.

Брезентовый клапан закрылся, и стало очень темно. В этой темноте Татьяна на четвереньках подползла к Даше.

Никто не произнес ни слова. Они в молчании направлялись к Ладожскому озеру.

Александр сидел. Даша лежала на засыпанном опилками полу, пригнув голову к коленям. Татьяна подняла ноги сестры и скользнула под них, поближе к Александру. Теперь Даша почти лежала на них – головой на Александре, ногами на Татьяне. Александр прислонился к кабине, а Татьяна – к борту. Она подняла горсточку опилок и положила в рот. На вкус почти как хлеб. Она прожевала и взяла еще одну.

– Не ешь, Таня, – попросил Александр. Как он увидел в темноте? – Они грязные.

Время шло. Татьяна чувствовала на себе взгляд Александра. Они встретились глазами и застыли, пока отблеск света от проходящего грузовика не померк. Не обменявшись ни словом, не коснувшись друг друга, они сидели на полу и жадно ловили последние тускнеющие лучи.

Минуты тянулись бесконечно.

– Не знаешь, который час? – тихо спросила Татьяна.

Александр чиркнул спичкой:

– Два ночи. Скоро будем на месте.

Татьяна ужасно хотела есть и ужасно мерзла. Хоть бы Даше стало лучше… хоть бы она встала…

И в то же время отъезд в Молотов казался таким бесповоротным.

Она ждала и ждала, пока по грузовику снова скользнет быстрый луч, чтобы еще раз поймать взгляд Александра. Когда глаза немного привыкли к темноте, она смогла различить его силуэт. Широкие плечи, ушанка, руки, обнимавшие Дашу…

Сама она сжала ноги сестры, сначала слабо, потом чуть сильнее. Даша пошевелилась и закашлялась. Татьяна облегченно закрыла глаза, но тут же открыла вновь. Нельзя расслабляться. Скоро их переправят через Ладогу. Разлучат с ним. Если протянуть руку, можно почти коснуться его.

– Таня…

– Что, Александр?

– Как называется та деревня, куда перебралась твоя бабушка?

– Лазарево.

Она потянулась к нему. Он потянулся к ней.

– Лазарево.

Скользнувший по грузовику свет.

Александр и Татьяна коснулись друг друга.

Снова тьма.

Александр заснул.

Даша заснула.

Похоже, дремали все, кроме Татьяны, которая не сводила глаз со спящего Александра.

«Может, я мертва?

Мертвецы не способны закрыть глаза.

Может, поэтому я не в состоянии уснуть?

Я мертва».

Но она не могла закрыть глаза.

Наблюдала за ним.

Он подложил ладони под голову Даши.

– Шура, почему ты не купил и себе мороженого?

– Не хотел.

– В таком случае почему ты так жадно смотришь на мое?

– И не думал.

– Нет? Хочешь попробовать?

– Так и быть.

Он нагнулся и лизнул сливочное крем-брюле.

– Вкусно?

– Очень, Танечка.

Грузовик наконец остановился. Александр вздрогнул и встрепенулся. Остальные тоже зашевелились. Женщина с ребенком встала первой и прошептала мужу:

– Леня, милый, вставай, нужно выходить, сейчас поедем дальше.

Александр высвободился, вскочил и подал руку Татьяне:

– Подъем, Тата. Пора.

Он поставил ее на ноги. Она пошатнулась от слабости.

– Шура, а что я буду делать с Дашей в Кобоне? Она не может ходить, а нести ее у меня сил нет.

– Не волнуйся. Там вас встретят доктора и солдаты. Возьми хоть эту женщину. Она несет ребенка, но ее муж на ногах не держится, совсем как Даша. Она справится. Вот увидишь. Давай-ка я помогу тебе спуститься.

Он спрыгнул на землю, протянул руки Татьяне, которая, даже если бы очень хотела, все равно не сумела бы спуститься сама. Александр подхватил ее, поставил перед собой. Он так и не разжал рук.

– Помоги Даше, Шурочка, – прошептала Татьяна.

– Давайте быстрее! Шевелитесь! – окликнул сзади сержант.

Александр отпустил Татьяну и с мрачным видом повернулся.

Сержант поспешно извинился перед старшим по званию.

Только сейчас Татьяна увидела еще четыре грузовика с зажженными фарами, освещавшими огромное заснеженное поле, и вдруг поняла, что это вовсе не поле, а замерзшая Ладога. Дорога жизни.

– Ну же, скорее, товарищи! Идите к озеру. Там стоит грузовик. Двигайтесь! Чем скорее вы рассядетесь, тем скорее отправимся! Всего тридцать километров, часа два пути, зато там тепло и есть еда.

Женщина с ребенком уже спускалась вниз. Муж неуклюже ковылял следом.

Александр нес Дашу.

– Поставь ее, Шура, – велела Татьяна. – Пусть идет сама.

Он послушался, но Дашины ноги подгибались, как вареные макаронины.

– Идем, Даша, – теребила Татьяна сестру. – Идем. Там, на другой стороне, нас покормят и обогреют.

– Где я? – простонала Даша.

– На Ладоге. Дорога жизни, слышала про такую? Пойдем. Скоро будем в Кобоне, там ты поправишься. Доктор тебя осмотрит.

– А ты? Тоже с нами? – спросила Даша у Александра.

Он обнял ее за талию.

– Нет, я остаюсь. Моя зенитная батарея совсем рядом. В нескольких шагах. Напишите, как только доберетесь до Молотова. Может, удастся приехать, повидать вас, – говорил он, не глядя на Татьяну.

Но, как оказалось, Татьяна ничего не слышала, если не смотрела на Александра.

Даша прошла несколько шагов и рухнула на снег.

– Не могу.

– Можешь, – твердо сказала Татьяна. – Давай. Покажи ему, что твоя жизнь кое-что значит. Покажи, что способна дойти до грузовика, чтобы себя спасти. Ну же, Даша!

Они вместе подняли ее. Но она снова села, тупо качая головой:

– Нет…

Поддерживая ее с двух сторон, Александр и Татьяна спустились на лед, где стоял грузовик.

Александр подхватил Дашу и положил в кузов. Потом спрыгнул, чтобы помочь Татьяне, которая сама едва стояла. Она прислонилась к борту и услышала крики. Взревел мотор.

– Скорее, Таня, я подсажу тебя. Ты должна быть сильной за себя и сестру, – прошептал он.

– Постараюсь, – выговорила она одними губами. Или ей только это показалось?

– Насчет бомбежек не тревожься, – заверил Александр. – По ночам здесь спокойнее.

– Я не тревожусь, – кивнула Татьяна, прижимаясь к нему.

Он обнял ее.

– Будь сильной ради меня, Танюша, – хрипло выговорил он. – Выживи ради меня.

– Даю слово, Шура. Ради тебя.

Александр нагнулся к ней, но она даже не подняла головы. Он поцеловал макушку ее ушанки. Так они стояли несколько секунд.

– Пора! – крикнул кто-то.

Александр подсадил Татьяну в кузов, забрался сам, устроил девушек поудобнее и положил голову Даши на колени сестры.

– Все в порядке?

– Да, – хором ответили девушки.

Александр встал на колени перед Дашей:

– Помните, если вас будут кормить, ешьте понемногу и медленно. Не глотайте большие куски, иначе будет плохо. Когда привыкнете, сможете есть побольше. А сейчас лучше всего суп. По несколько ложек. Понятно?

Даша взяла его за руку. Он поцеловал ее в лоб:

– До свидания, Дашенька. Надеюсь, скоро увидимся.

– До свидания. Как зовет тебя моя сестра? Шура?

Александр быстро взглянул на Татьяну:

– Да, Шура.

– До свидания, Шура. Я тебя люблю.

Татьяна закрыла глаза, чтобы не видеть всего этого. И закрыла бы уши. Если бы могла.

– Я тоже тебя люблю. Не забывай писать.

Он встал.

– Попрощайся с Таней, – велела Даша. – Или вы уже попрощались?

– До свидания, Таня.

– До свидания, – кивнула она, глядя на него широко раскрытыми глазами.

– Помните, как только доберетесь до Молотова, сразу напишите, – бросил Александр, спускаясь вниз.

– Александр! – с неожиданной силой окликнула Даша. Тот обернулся. – Скажи, давно ты любишь мою сестру?

Александр перевел взгляд с лица Татьяны на Дашу и снова на Татьяну. Открыл было рот, стиснул зубы и судорожно мотнул головой.

– Давно? Признайся? Разве между нами еще могут быть какие-то секреты? Скажи, любимый. Скажи.

– Даша, я никогда не любил твою сестру, – со стоном выдавил Александр. – Никогда. Я люблю тебя. Вспомни, что было между нами.

– Ты сказал, что следующим летом мы, возможно, поженимся, – едва слышно напомнила Даша. – Ты в самом деле этого хочешь?

Александр кивнул:

– Конечно. Я приеду, и мы поженимся. Езжай спокойно.

Он послал Даше воздушный поцелуй и исчез, даже не посмотрев в сторону Татьяны. А она так отчаянно мечтала об одном, последнем взгляде, пусть и в темноте. Но она смогла бы рассмотреть в нем все, что он хотел скрыть. Или все-таки сказал сейчас правду?

Но он даже не обернулся. Она так ничего и не поняла. Только услышала, как он отрекается от нее.

Тент закрыли, грузовик тронулся, и они снова оказались во мраке. Только теперь между тьмой и светом не было Александра. Не было луны. Лишь пулеметная дробь и грохот взрывов вдалеке, на которые Татьяна почти не обращала внимания: так громок был стук ее разрывавшегося сердца. Она зажмурилась, чтобы Даша, лежавшая с открытыми глазами, не смогла поднять голову и увидеть все, что так ясно было написано на лице сестры.

– Таня!

Она не ответила. Нос болел: слизистая пересохла от морозного воздуха. Она принялась дышать ртом.

– Танечка!

– Что, Даша? Тебе плохо?

– Открой глаза, сестричка.

«Не могу и не буду».

– Открой.

Татьяна нехотя приподняла ресницы:

– Даша, я очень устала. Ты всю дорогу дремала. Теперь моя очередь. Я тащила тебя на санках, держала твои ноги, помогла спуститься на лед. Теперь ты опять лежишь на мне, а я всего только хочу прикрыть глаза и чуточку отдохнуть. Договорились?

Даша, не отвечая, с пронзительной ясностью смотрела на сестру. Татьяна ответила спокойным взглядом и закрыла глаза, прислушиваясь к клокотанию в груди Даши.

– И каково это, слышать, что он никогда тебя не любил?

Татьяна едва удержалась, чтобы не застонать от боли.

– А что тут такого? – хрипло выговорила она. – Так и должно быть.

– Почему же ты сжалась, словно он тебя ударил?

– Не пойму, о чем ты, – выдохнула Татьяна.

– Открой глаза.

– Нет.

– Ты безумно любишь его, верно? Как же умудрилась утаить от меня такое? Ты не могла бы любить мужчину сильнее.

«Я не могла бы любить мужчину сильнее».

– Даша, – решительно бросила Татьяна, – тебя я люблю больше.

Она так и не открыла глаз.

– Да ты и не скрывала. Марина была права, я просто слепая курица!

Даша говорила так громко, что голос разносился по всему грузовику. И все это слышали.

– Твоя любовь была заметна любому. Ты даже не спрятала ее в буфет. Просто положила на полку, где каждый мог ее видеть. Точно так же, как я вижу теперь. – Она заплакала и тут же закашлялась. – Но ты была ребенком! Как может ребенок так любить?

«Я выросла, Даша. Стала взрослой где-то между озером Ильмень и началом войны. Ребенок превратился в женщину».

Где-то начался обстрел, свист снарядов сменялся разрывами мин. Но пассажиры грузовика уже ни на что не реагировали. Татьяне показалось странным, что даже ребенок молчит. Молодая женщина, изможденная, с пожелтевшей кожей и чирьями на щеках, прижимала к груди сверток в одеяльце. Ее муж опирался на плечо жены, вернее, не опирался, а валился при каждом толчке. Как бы она ни старалась поднять его, он не мог сидеть сам. Женщина заплакала. Малыш не издал ни звука.

– Вам помочь? – спросила ее Татьяна.

– У вас и своих бед полно! – резко ответила та. – А мой муж очень слаб.

– Ничего страшного, – вмешалась Даша. – Таня, прислони меня к борту. Очень грудь ноет, если все время лежать. Помоги ей…

Татьяна подползла к женщине. Та по-прежнему баюкала ребенка. Татьяна подергала мужчину за плечо, и он неожиданно сполз вниз, как большая тряпичная кукла. Он был закутан в тяжелое пальто, застегнутое на все пуговицы, и обмотан толстым шарфом. Татьяна долго не могла справиться с петлями. Все это время женщина без умолку трещала:

– Он очень плох. А дочка ненамного лучше. Знаете, она родилась в октябре. Не повезло несчастной. А ведь когда я забеременела, мы были на седьмом небе. Наш первенец, представляете? Леонид работал в транспортном отделе горсовета, и того, что получал по карточкам, нам вполне хватало, совсем неплохие нормы, знаете ли, до тех пор, пока ходили трамваи. Потом у него просто не стало работы, и… зачем вы расстегиваете его пальто?

Не дожидаясь ответа, она возбужденно продолжала:

– Меня зовут Надежда. Представляете, когда родилась дочка, молоко так и не пришло. Что я должна была ей давать? От соевого молока у нее начинался ужасный понос, так что пришлось отказаться. А у мужа дистрофия. Слава Богу, нас хотя бы вывезли. Мы так долго ждали этого! Теперь все наладится. В Кобоне, как мне сказали, есть хлеб. Чего бы я не отдала за курицу или горячий суп! Да я бы и конину ела, лишь бы Леня был сыт!

Татьяна отняла два пальца от шеи мужчины, тщательно застегнула каждую пуговицу и поправила шарф. Потом немного отодвинула тело от ног жены и вернулась к Даше. В грузовике вновь воцарилась мертвая тишина, прерываемая только приступами Дашиного кашля. А в ушах Татьяны звучал голос Александра, повторявшего, что он никогда ее не любил.

Сестры закрыли глаза, чтобы не смотреть на женщину, ее мертвого мужа и мертвого младенца. Черты лица Даши словно расплылись. Почему Татьяна вдруг заметила, с каким трудом дышит сестра?

– Можешь подняться, Даша? Мы приехали.

– Не могу.

Надежда кричала, звала, требуя помочь ей и мужу. Но никто не подходил. Никто, кроме солдата, который приподнял брезент и проворчал:

– Слезайте. Сейчас погрузим продовольствие и в обратный путь.

Татьяна дернула Дашу за руку:

– Да вставай же ты!

– Иди за помощью, – велела Даша. – У меня нет сил двигаться.

– Ползи к краю, а я помогу тебе спуститься.

– А моему мужу? – потребовала Надежда. – Пожалуйста! Вы такая сильная, а он болен.

Татьяна покачала головой:

– Для меня он слишком тяжел.

– Но вы же двигаетесь! Да помогите же нам, нельзя думать только о себе!

– Погодите. Я помогу сестре спуститься, а потом попробую…

– Оставьте ее в покое, – грубо перебила Даша. – Ваш муж мертв. Не хватало еще, чтобы моя бедная сестра тратила последние силы на мертвецов!

Надежда взвизгнула.

Даша с трудом подползла к сестре. Татьяна перевалила ее через борт, ногами вниз. Даша мешком свалилась на снег.

– Даша, вставай. Я не могу тащить тебя, – умоляла Татьяна.

Откуда-то появился водитель и рывком поднял Дашу на ноги:

– Поднимайся, товарищ. Иди к палатке, там дают еду и горячий чай.

– Не забудьте меня! – крикнула Надежда.

Татьяна не хотела быть рядом, когда та обнаружит, что ее муж и ребенок умерли.

– Обопрись на меня, – торопливо прошептала она сестре, – и вперед. Смотри, вот река Кобона.

– Не могу. Я не могла, даже когда вы вдвоем меня тащили. Куда уж тебе меня удержать. Да еще в гору!

– Это не гора. Просто небольшой откос. Вот увидишь, злость на меня тебе поможет. Давай, Даша, вперед!

– По-твоему, все так легко? – вызверилась сестра.

– Ты это о чем?

– Так легко. Ты просто хочешь жить, вот и все.

«Я не хочу жить. И это не все».

Они поковыляли сквозь снег. Даша держалась за Татьяну.

– А ты? Разве не хочешь жить?

Даша не ответила.

– Вот видишь, – успокаивала Татьяна, – все получается. Если сами не позаботимся о себе, кто о нас позаботится? – Она изо всех сил стиснула сестру и горячо прошептала: – Мы с тобой одни. Только ты и я, больше никого. Солдаты заняты, остальные возятся со своими родственниками. А ты так хочешь жить! Помни, летом Александр приедет в Молотов, и вы поженитесь.

У Даши хватило сил едва слышно рассмеяться:

– Таня, ты никогда не сдаешься, верно?

– Никогда, – подтвердила Татьяна.

Даша сползла в снег и больше не вставала. Татьяна в отчаянии оглянулась и заметила бредущую наверх Надежду. Одну.

– Надя, – позвала она, подойдя ближе, – помогите, пожалуйста! Даша не встает.

– Убирайся! – пронзительно крикнула та, вырывая руку. – Неужели не видишь, со мной никого нет!

– Давайте попробуем вместе ее довести, – просила Татьяна.

– А ты? Ты помогла мне? Теперь у меня никого нет! Отстань, слышишь?

Она поковыляла прочь. Откуда-то донесся знакомый голос:

– Татьяна! Татьяна Метанова!

К ней неуклюже ковылял Дмитрий, опираясь на винтовку, как на костыль.

– Дмитрий! – ахнула Татьяна.

Он обнял ее.

– Дима, как хорошо, что я тебя встретила. Помнишь Дашу? Помоги довести ее до палатки! Она упала и не встает.

Дмитрий воровато зыркнул на Дашу:

– Не могу. Рана еще не зажила. Мне ее не дотащить. Я кого-нибудь попрошу. – Он повернулся к Татьяне и снова обнял ее. – Уму непостижимо, как это мы встретились! – улыбнулся он. – Как говорится, судьба!

Он сдержал слово. Какой-то солдат отнес Дашу в госпитальную палатку. Татьяна, шатаясь, шла за ними в розоватом свете занимавшегося дня.

Дашу уложили на койку, и доктор осмотрел ее. Выслушал сердце, легкие, посчитал пульс, велел открыть рот, покачал головой и встал.

– Скоротечная чахотка, как говорят в народе. Безнадежна.

Потрясенная Татьяна шагнула к нему.

– Безнадежна? О чем вы? Дайте ей сульфа…

– Эх, девочка, никакой сульфазин тут не поможет. Все кончено. Она и часа не протянет. Не видишь, сколько мокроты она отхаркивает? Слышала, как она дышит? Да, палочки Коха наверняка угнездились в ее печени! Лучше пойди поешь. В соседней палатке дают суп и кашу. Будешь питаться регулярно, может, и вытянешь.

Татьяна, нахмурившись, взглянула на доктора:

– Не могли бы вы осмотреть и меня? Я что-то неважно себя чувствую.

Доктор прижал стетоскоп к груди Татьяны. Повернул ее спиной и послушал легкие.

– А вот тебе сульфазин еще поможет. Воспаление легких. Сейчас скажу сестре. Ольга! – Он дал указания сестре и, перед тем как уйти, посоветовал: – Не подходи больше к ней. Туберкулез заразен.

Татьяна лежала на земле. Даша – в чистой постели. Скоро Татьяна замерзла и перебралась к Даше.

– Дашенька, всю свою жизнь, когда я видела страшные сны, прижималась к тебе в нашей кровати.

– Помню, Танечка. Ты была такой милой девочкой.

На улице сгущались синие сумерки. Синие блики окрасили осунувшееся лицо Даши.

– Я не могу дышать, – хрипло прошептала она.

Татьяна встала на колени, раздвинула губы Даши и стала вдувать в них воздух, жалкие, холодные, крошечные клубочки, дыхание без почвы, без корней, без питания. Словно делила с сестрой собственные легкие. И пыталась дышать глубоко, но не могла. Несколько бесконечных минут она старалась наполнить Дашину грудь слабым шепотком жизни.

Подбежавшая медсестра оттащила Татьяну:

– Прекрати! Разве доктор не велел тебе держаться подальше от нее? Это ты больная?

– Да, – прошептала Татьяна, держа холодную руку Даши.

Медсестра дала ей три белые таблетки, воды и ломоть черного хлеба.

– Я вымочила его в чае с сахаром, – пояснила она.

– Спасибо, – прохрипела девушка, морщась от боли в груди.

Женщина положила руку ей на плечо.

– Хочешь, пойдем со мной. Попробуем найти тебе место. Приляжешь до завтрака.

Татьяна покачала головой.

– Не давай ей хлеба. Съешь сама.

– Он ей нужнее, чем мне.

– Нет, милая. Ей уже ничего не нужно.

Как только Ольга вышла, Татьяна раздавила таблетки о прутья койки, высыпала в воду и, приподняв Дашину голову с подушки, заставила выпить все. Потом разломила хлеб на маленькие кусочки и скормила Даше, которая глотала с трудом, все время задыхаясь. Потом закашлялась и выплюнула на простыню сгусток крови. Татьяна вытерла ей рот и снова стала вдувать воздух в горло сестры.

– Таня…

– Что, родная?..

– Это и есть смерть? Она такая?

– Нет, Даша, – выдавила Татьяна, глядя в тускнеющие глаза.

– Таня, ты очень хорошая сестра, – прошептала Даша.

Татьяна продолжала дышать ей в губы.

Теплая рука легла ей на спину.

– Пойдем. Не поверишь, что у меня есть для тебя. Пора завтракать. Я принесла гречневую кашу с хлебом и маслом. Потом чай с сахаром, и я даже найду немного молока. Пойдем. Как тебя зовут?

– Я не могу оставить сестру, – отказалась Татьяна.

– Пойдем, дорогая, – сочувственно прошептала женщина. – Кстати, зови меня Ольгой. Поспеши, не то завтрак закончится.

Татьяна почувствовала, как ее поднимают. Она встала, но при взгляде на Дашу снова рухнула на пол.

Рот Даши оставался открытым. Глаза невидяще смотрели вверх, мимо Татьяны, на полоску фиолетового неба над пологом палатки. Татьяна кое-как поднялась, нагнулась, закрыла поцелуем глаза сестры, перекрестила и, взяв Ольгу за руку, вышла.

В соседней палатке стояли столы и стулья. Она тупо уставилась на пустую тарелку. Ольга принесла ей каши. Девушка съела половину маленькой миски, а когда Ольга велела съесть еще, сказала, что должна оставить половину сестре, и лишилась чувств.

Очнулась она в постели. Подошедшая Ольга принесла ей хлеб с чаем. Татьяна покачала головой.

– Если не будешь есть, умрешь. – пригрозила Ольга.

– Не умру, – пробормотала Татьяна. – Отдайте Даше, моей сестре.

– Твоя сестра умерла.

– Нет!

– Пойдем, я отведу тебя к ней.

Даша лежала в заднем отделении палатки, на полу, вместе с еще тремя трупами. Татьяна спросила, кто похоронит их.

– Ах, девочка, – горько улыбнулась Ольга, – какие там похороны? Ты выпила лекарства, которые дал доктор?

Татьяна покачала головой.

– Ольга, не найдете мне простыню?

Ольга принесла ей простыню, лекарства, чашку чая с сахаром и хлеб с маслом. На этот раз Татьяна выпила таблетки и поела прямо здесь, рядом с мертвецами. Потом расстелила простыню на земле, завернула Дашу и долго держала голову сестры. Оставалось разорвать концы простыни и связать наподобие мешка. Оставалось найти Дмитрия. В Кобоне, маленьком приморском городке, наверняка не такой уж большой гарнизон. Ей необходимо отыскать его. Она нуждается в помощи.

Оказалось, что никто не знает Дмитрия. Пришлось снова спускаться к реке. Остановив офицера, она спросила, где может быть Дмитрий Черненко. Тот пожал плечами. Она расспрашивала солдат, но все только отмахивались. Наконец один из тех, к кому она обратилась, удивленно воскликнул:

– Таня! Что с тобой? Это я и есть!

Она не узнавала его.

– Ты? Ты мне нужен, – безразлично выговорила она.

– Разве ты не узнаешь меня?

– Почему же, узнаю. Пойдем со мной.

Он, хромая, зашагал рядом. Его рука легла на ее плечи.

– Не хочешь узнать, что с моей ногой?

– Немного погодя, – кивнула Татьяна, буквально втащив его в то отделение, где лежало тело Даши. – Ты поможешь похоронить ее?

Она боялась, что снова упадет в обморок, прежде чем закончит то, что должна сделать.

Дмитрий тихо ахнул.

– Ох, Таня, – начал он, покачивая головой.

– Я не могу взять ее с собой. Но и оставить тут тоже нельзя. Прошу тебя, сделай что-нибудь.

– Таня! – простонал он, открывая объятия. Но она отступила. – Это невозможно. Земля твердая как камень. Даже экскаватор ее не возьмет.

Татьяна молча ждала. Солнца. Решения.

– Немцы бомбят Дорогу жизни?

– Разумеется.

– Лед на озере ломается?

– Д-да, – уже начиная понимать, кивнул он.

– Тогда пойдем.

– Таня, я не могу.

– Можешь. Если могу я, можешь и ты.

– Ты не понимаешь…

– Дима, это ты не понимаешь! Я не могу оставить ее здесь, верно? А если не смогу оставить, значит, не смогу выжить сама. Скажи, Дмитрий, когда я умру, сумеешь сшить мне саван? Или положишь здесь, с другими телами? Что ты сделаешь со мной?

Дмитрий раздраженно стукнул прикладом о землю:

– Таня, ты…

– Помоги же мне.

– Не могу, – с тяжелым вздохом отказался он. – Взгляни на меня. Я пробыл в госпитале почти три месяца, а теперь приходится целыми днями патрулировать Кобону. Мало того, что ноги отнимаются, а тут еще и бомбежки. Как хочешь, но на озеро я не пойду. Если начнется обстрел, мне не убежать.

– Достань мне санки. Хоть это можешь сделать для меня? – холодно спросила она, садясь рядом с Дашей.

– Таня…

– Дмитрий, это всего лишь санки. Неужели и на это не способен?

Он ушел и вернулся с санками. Татьяна поднялась:

– Спасибо. Можешь идти.

– Зачем тебе это? – воскликнул он. – Она мертва. Какая теперь разница? Кому какое дело? Не волнуйся о ней. Эта чертова война убила ее, и больше уже ничего не может случиться.

– Какое дело? – прошипела Татьяна. – Мне есть дело. Моя сестра не умерла одинокой. Я была рядом. И я не покину ее, пока не похороню.

– А что потом? Ты сама едва на ногах держишься. Собираешься к деду с бабкой? Где они, говоришь? В Казани? Молотове? Знаешь, тебе, наверное, не стоит ехать. Я постоянно слышу ужасные истории об эвакуированных.

– Пока еще не знаю, что буду делать. Во всяком случае, не пропаду. За меня не волнуйся.

Он побрел к выходу.

– Дмитрий! – окликнула она.

Он повернулся.

– Когда увидишь Александра, расскажи о моей сестре.

– Конечно, – кивнул он. – Обязательно, Танечка. Мы с ним встретимся на будущей неделе. Прости, что не сумел помочь.

Татьяна резко отвернулась.

После его ухода она попросила Ольгу помочь взвалить тело Даши на санки, а потом столкнула их с откоса и спустилась следом. Подняла веревочку и под молчаливым, плачущим снегом серым небом пошла к озеру. Несмотря на то что до вечера было еще далеко, тьма уже сгущалась. И ни одного немецкого самолета.

Примерно в четверти километра от берега Татьяна отыскала полынью и потянула за саван, пока труп не сполз на лед. Татьяна встала на колени и положила руку на белую простыню.

Помнишь, Дашенька, как мне было пять, а тебе двенадцать и ты учила нас нырять в Ильмень? Показала, как плыть под водой, и говорила, что ужасно любишь, когда вода смыкается вокруг тебя и на душе становится так мирно. Как велела задерживать дыхание, чтобы оставаться внизу дольше, чем Паша, потому что девочки всегда и во всем должны побеждать мальчиков. Что же, Даша Метанова, это твое последнее плавание…

Мокрое лицо Татьяны было повернуто к ледяному ветру.

– Как жаль, что я не знаю молитв. Мне так нужно помолиться, но я не умею. Боженька, миленький, пусть моей сестре Даше больше никогда не будет холодно… и пожалуйста, не можешь ли ты дать ей хлеба насущного, столько, сколько она сможет съесть… там, на небесах?

Все еще стоя на коленях, она столкнула Дашу в черный провал. В тусклом угасающем свете белый саван казался голубым. Даша тонула неохотно, словно не желая расставаться с жизнью, но потом исчезла. Татьяна продолжала стоять на коленях. Наконец она поднялась и, кашляя, медленно потащила санки назад.

Книга вторая

Золотая дверь

Часть 3

Лазарево

Благоухающая весна

1

Александр отправился в Лазарево со слепой верой в чудо… Больше ему ничего не оставалось. Больше у него не было никаких зацепок. Никаких следов. Ни единого слова ни от Татьяны, ни от Даши. Ни даже короткого письма, извещавшего о приезде в Молотов. Его обуревали тяжкие сомнения насчет Даши, но, если Славин пережил зиму, тогда возможно все. Именно отсутствие всяких известий беспокоило его. Пока Даша была в Ленинграде, писала ему чуть не каждый день. А тут уже февраль прошел, и ничего.

Через неделю после отъезда девушек Александр приехал в Кобону и искал их среди больных и раненых. Но не нашел.

В марте, вне себя от тревоги, он написал Даше в Молотов, а также телеграфировал в горсовет, запрашивая сведения о Дарье и Татьяне Метановых, но только в мае получил короткое извещение о том, что таковые в городе не проживают. Он снова послал телеграмму, пытаясь узнать, есть ли телеграфист в Лазареве. Ответ был донельзя коротким: «Нет. Тчк».

Каждый свободный час он проводил на Пятой Советской. Даша оставила ему ключи. Он убирал, подметал, мыл полы и даже вставил стекло в спальне. Нашел старый альбом с фотографиями и часто проглядывал его, пока вдруг не спрятал подальше. О чем он только думает? Все равно что общаться с призраками.

Он именно так и подумал. С призраками. Теперь он видел их повсюду.

Возвращаясь в Ленинград, он неизменно приходил в почтовое отделение на Староневском, узнать, нет ли писем Метановым. Старика, работавшего там, уже тошнило от его вида. В гарнизоне он то и дело спрашивал ведавшего корреспонденцией сержанта, нет ли писем от Метановых. Сержанта уже тошнило от его вида.

Но Александр так ничего и не получил: ни писем, ни телеграмм, ни новостей. В апреле старый почтмейстер умер. Никого не известили о его смерти. Он так и сидел за столом среди разбросанных писем и неоткрытых почтовых мешков.

Александр выкурил пачку папирос, пока просматривал письма. Ничего.

Он вернулся на Ладогу, продолжал защищать Дорогу жизни, теперь уже водную, и ждал отпуска, повсюду видя призрак Татьяны.

Ленинград медленно освобождался от когтей смерти, и Ленсовет не без основания опасался, что валяющиеся повсюду трупы, неработающая канализация и груды мусора на улицах приведут к массовой эпидемии, как только немного потеплеет. Был издан приказ о немедленной очистке города. Каждый, кто мог двигаться, был мобилизован на уборку улиц и мертвых тел. Лопнувшие трубы починили, дали электричество. Пошли трамваи и троллейбусы. Перед Исаакиевским собором посадили капусту, придававшую городу обновленный вид. Иждивенческие нормы увеличили до трехсот граммов. Не потому что стало больше муки. Потому что стало меньше людей.

В начале войны, в июне сорок первого, когда Александр и Татьяна встретились, в Ленинграде было три миллиона жителей. С началом блокады осталось два с половиной.

Весной сорок второго остался миллион.

По льду вывезли пятьсот тысяч человек. Из Кобоны их эвакуировали дальше.

А блокада еще не была прорвана.

После того как растаял снег, Александру приказали взять под свое начало похоронную команду, рывшую братские могилы на Пискаревском кладбище. Там предстояло обрести последний покой еще пятистам тысячам. Пискарево было одним из семи ленинградских кладбищ, куда людей свозили как дрова.

А блокада по-прежнему не была прорвана.

Американские консервы, полученные по ленд-лизу, медленно, окольными путями, находили дорогу в осажденный город. Несколько раз за весну ленинградцы получали сухое молоко, сухие супы, яичный порошок. Александр и сам кое-чем запасся. И даже добыл новый англо-русский разговорник, который купил у водителя грузовика в Кобоне. Тане он пригодился бы. Она такая способная и быстро учит новые слова…

Вдоль Невского выстроились ложные фасады, закрывшие зиявшие в рядах домов дыры. Ленинград неуклонно и плавно входил в лето сорок второго.

Бомбежки и обстрелы продолжались каждый день.

Январь, февраль, март, апрель, май.

Сколько еще у него не будет известий? Сколько месяцев без слова, без звука, без дыхания? Сколько можно носить в сердце надежду и признаваться, что неизбежное и немыслимое все же могло случиться? Уже случилось? И в конце концов должно было случиться? Он видел смерть повсюду, особенно на фронте. Но и на улицах Ленинграда тоже. Видел изувеченные тела, искалеченные тела, разорванные тела, замерзшие тела и истощенные тела. Видел все. И все же верил.

2

В июне приехал Дмитрий. Александр надеялся, что по его лицу не было заметно, как он потрясен. Дмитрий выглядел стариком и прихрамывал на правую ногу. Он ужасно исхудал, а руки мелко тряслись.

Но если он выжил, почему не Татьяна и Даша? Если он смог, почему не они? Если я смог, почему не они?

– Правая нога почти не действует, – сообщил Дмитрий, радостно улыбаясь Александру, который нехотя пригласил его сесть. Он надеялся больше не встретиться с так называемым другом. Что ж, не повезло. Они были одни, и в глазах Дмитрия горел хищный огонек, который совсем не нравился Александру. – Но по крайней мере хоть в бой не пошлют, – жизнерадостно продолжал Дмитрий. – Во всем есть свои хорошие стороны.

– Прекрасно. Ты ведь этого и хотел? Отсидеться в резерве.

– Ничего себе резерв! – фыркнул Дмитрий. – Знаешь, что в Кобоне меня первым делом заставили отправлять эвакуированных?

– В Кобоне?

– Именно. А что? Какое особое значение имеет Кобона, кроме того, что через нее проходят грузовики с ленд-лизовским грузом из Америки?

– А я не знал, что тебя послали в Кобону, – медленно выговорил Александр.

– Да, наши пути как-то разошлись.

– Ты был там в январе?

– Уж и не помню. Это было так давно…

Александр встал и шагнул к нему:

– Дима! Я переправил Дашу и Татьяну через Ладогу…

– Они, должно быть, так тебе благодарны.

– Понятия не имею, благодарны или нет. Ты, случайно, их не встретил?

– Хочешь знать, встречал ли я в Кобоне двух девушек? В Кобоне, через которую ежедневно проходят сотни эвакуированных? – засмеялся Дмитрий.

– Не просто девушки, – холодно напомнил Александр. – Таня и Даша. Ты ведь узнал бы их, не так ли?

– Саша, я…

– Ты видел их? – повысил голос Александр.

– Не видел. И прекрати кричать. Но должен сказать… – Он покачал головой. – Сунуть беспомощных девчонок в грузовик и бросить на произвол судьбы… Куда они отправились?

– Куда-то на восток.

Он не собирался объяснять Дмитрию, куда должны были уехать девушки.

– В глубь страны? Не пойму, Саша, о чем ты только думал, – хмыкнул Дмитрий. – Не думал, что ты желаешь их смерти?

– Ты это о чем? – рявкнул Александр. – И что, по-твоему, я должен был делать? Неужели не слышал, что творилось в Ленинграде зимой? И что творится сейчас?

Дмитрий улыбнулся:

– Почему же? Но разве не было другого выхода? Полковник Степанов на все готов ради тебя.

– Ошибаешься. Слушай, мне нужно…

– Я просто хотел сказать, что почти все эвакуированные были на грани гибели. Даша, конечно, покрепче, но Таня? Удивительно, что она протянула до того, как ты сумел их вывезти, – пожал плечами Дмитрий. – Думаю, у нее одной из первых… То есть даже у меня началась дистрофия. Большинство тех, кому удалось выбраться, были донельзя истощены и больны. Потом их сажали в грузовики и везли шестьдесят километров до ближайшей станции, где их уже ждали теплушки. Не знаю, правда ли это, но ходят слухи, что больше половины умерло от холода и болезней. И ты позволил Даше и Тане пройти через это? Ничего себе любящий жених!

Александр скрипнул зубами.

– До чего же я рад выбраться оттуда! – продолжал Дмитрий. – Кобона мне не слишком нравилась.

– Что, слишком опасно?

– Да нет. Грузовики обычно скапливались на льду, потому что эвакуированные еле двигались. Мы должны были помогать им разгружаться. Но они не могли ходить: были слишком слабы. – Глядя прямо на Александра, он добавил: – Только в прошлом месяце немцы пустили под лед три из шести грузовиков. Вот тебе и резерв. Наконец я не выдержал и попросил, чтобы меня перевели на доставку продуктов.

Александр повернулся к нему спиной и принялся складывать одежду.

– Это тоже не слишком безопасно. С другой стороны, – заметил он, сообразив, что не в его интересах отговаривать Дмитрия, – может, тебе понравится. Устроишься в военторг, станешь продавать папиросы. Все будут перед тобой заискивать, просить, чтобы оставил лишнюю пачку махорки.

Зияющая пропасть, которая была между ними и раньше, сейчас невообразимо расширилась. И навести мосты было уже невозможно. Никакая лодка, никакое судно не могли переправиться с одного берега на другой. Александр ждал, что Дмитрий либо уйдет, либо спросит о семье Татьяны. Но не дождался.

Когда молчание стало невыносимым, Александр спросил:

– Дмитрий, тебя хоть как-то интересует, что случилось с Метановыми?

– Думаю, то же, что случилось с половиной ленинградцев, – равнодушно бросил он. – Все умерли, верно?

Точно таким же тоном он мог бы сказать: все ушли в магазин, верно?

Александр опустил голову.

– Война, Саша, что поделать? Только сильные выживают. Поэтому я постарался забыть о Тане. Да, она девочка ничего и нравилась мне. Да и сейчас нравится. Я всегда тепло вспоминаю о ней, но у меня самого едва хватает сил на то, чтобы ноги передвигать. Ни теплой одежды, ни еды… куда еще о ней беспокоиться.

Ничего не скажешь, Татьяна видела Дмитрия насквозь. И как же точно она его разгадала! Тот никогда ее не любил. Просто хотел побольнее ранить Александра.

Он продолжал убирать одежду в шкафчик, избегая взгляда Дмитрия.

– Кстати, о выживании. Саша, мне нужно кое о чем с тобой поговорить, – начал Дмитрий.

Ну вот и дождался. Александр не поднял глаз.

– Поскольку Америка вступила в войну, нам теперь будет легче, так ведь?

– Разумеется, – кивнул Александр. – Ленд-лиз – большая помощь для нас.

– Я не об этом. – Дмитрий вскочил с койки и возбужденно забормотал: – Я имею в виду нас. Наши планы.

– Пока что я не встречал здесь особенно много американцев, – медленно выговорил Александр, притворяясь, что не понимает.

– Да, но в Кобоне их полным-полно! Подвозят продукты, переправляют грузы, танки, джипы через Мурманск и по всему восточному побережью Ладоги, в Петрозаводск и Лодейное Поле. Их в Кобоне десятки.

– Так уж десятки?

– Пусть не десятки. Но достаточно много, – заверил Дмитрий и, помолчав, добавил: – А что, если они согласятся нам помочь?

Александр шагнул ближе к Дмитрию.

– Каким образом? – резко спросил он.

– Каким образом? – переспросил Дмитрий, улыбаясь и понизив голос. – Американцы многое могут. Что, если тебе поехать в Кобону…

– И что дальше? С кем я должен поговорить? С водителями грузовиков? Думаешь, если советский солдат заговорит с ними по-английски, они расплывутся в улыбке и скажут: о да, разумеется, милости просим на наше судно, мы расшибемся в лепешку и немедленно доставим вас домой?

Александр раздраженно затянулся.

– И даже если случится невозможное, как, по-твоему, мы должны вытаскивать тебя? Предположим, что первый встречный готов рискнуть своей шеей ради любого, кто объявит себя его соотечественником, во имя мифических уз землячества, но неужели воображаешь, будто он поможет тебе?

Дмитрий, явно захваченный врасплох, поспешно отступил:

– Я не говорю, что это очень уж хороший план. Но все же для начала…

– Дима, взгляни на себя. Ты искалечен. Даже сражаться не можешь, не то что бежать, если такая необходимость возникнет. Нам пока стоит забыть о наших замыслах.

– Как? – всполошился Дмитрий. – О чем это ты? Я точно знаю, ты все еще хочешь…

– Дмитрий!

– Что «Дмитрий»? Нужно же что-то делать! Вспомни, мы решили…

– Да послушай же! Мы хотели прорваться через советско-финскую границу и спрятаться в заминированных болотах. Но теперь, когда ты едва ходишь, разве это возможно?

Слава богу, что у Дмитрия не нашлось готового ответа. Он явно пасовал перед натиском Александра.

– Согласен, дорога через Лисий Нос тяжелее. Но думаю, у нас неплохие шансы подкупить ленд-лизовских парней. Если уж у них духу не хватает сражаться, пусть развозят продовольствие. Должно быть, эти типы падки на деньги.

– Ошибаешься! – взорвался Александр, но тут же взял себя в руки. Не стоит метать бисер перед свиньями. – Эти люди – закаленные солдаты, которые постоянно подвергаются риску торпедной атаки, пока одолевают две тысячи километров через океанские волны, лед и стужу, чтобы привезти тебе тушенку.

– Да, и они – именно те, кто способен помочь нам. И, Александр… – Дмитрий подступил ближе. – Я тоже нуждаюсь в помощи. И как можно скорее. Не собираюсь погибать в этой долбанной войне, – прошипел он, прищурившись. – А ты?

– Я умру, если придется, – твердо ответил Александр.

Дмитрий не сводил с него глаз. Александр ненавидел, когда его вот так изучали. Он закурил и ответил ледяным взглядом. Дмитрий мгновенно скис.

– Твои деньги все еще при тебе?

– Нет.

– Можешь их достать?

– Не знаю, – бросил Александр, вынимая очередную папиросу.

Разговор был закончен.

– У тебя во рту еще одна, невыкуренная, – сухо заметил Дмитрий.

В середине июня Александр получил поистине царский подарок – отпуск на тридцать дней. Но он попросил у Степанова еще несколько. И получил. С пятнадцатого по двадцать четвертое.

– Ну как, достаточно времени? – улыбаясь, спросил Степанов.

– Либо слишком много, товарищ полковник, либо ни на что не хватит.

– Капитан, – вздохнул Степанов, закуривая сам и протягивая пачку папирос Александру, – больше мы не можем сидеть на месте. Сам видишь, что делается в нашем городе. Еще одной такой зимы мы не вынесем. Этого не должно произойти. Нам дано задание: прорвать блокаду. Этой осенью.

– Так точно, товарищ полковник.

– Так ты согласен, Александр? Неужели не помнишь, что было с нашими людьми в Тихвине и Мге прошлой зимой и этой весной?

– Помню, товарищ полковник.

– Слышал, как умирали солдаты на Невском пятачке?

Александр кивнул. Невский пятачок был крохотным островком нашей земли во вражеском окружении. То место, по которому гитлеровцы ежедневно били прямой наводкой. Там гибло по двести человек в сутки.

– Придется переправляться через Неву на понтонах, – продолжал Степанов, покачивая головой. – Артиллерии у нас немного. Только та, что у тебя. Да и винтовки… в основном однозарядные.

– Только не у меня, товарищ полковник. У меня автомат Шпагина, – поправил Александр.

– Что ж, неплохо. Пойми, я с тобой откровенен. Нам тяжело придется.

– Да, товарищ полковник.

– Капитан, настоящий офицер не пугается жестокого боя, пусть и неравного.

– А когда я пугался, товарищ полковник? – удивился Александр, распрямляя плечи.

– Будь у нас больше таких людей, как ты, – кивнул Степанов, пожимая ему руку, – мы давно бы уже победили. Иди. Счастливого тебе пути. Вот увидишь, когда ты вернешься, все будет по-другому.

3

Всю дорогу до Молотова он неотступно думал об одном: написали бы Таня с Дашей, останься они в живых?

Сомнения одолевали его, атаковали нещадно, как германские самолеты – ленинградское небо.

Проехать полстраны, через Ладогу, Онегу, Двину, по реке Сухоне и Унже, к Каме и Уральскому хребту, а до этого шесть месяцев не получать известий, целых полгода, и ни звука от нее, ни слова… Ну не безумие ли решиться на такое?

Именно безумие.

Во время своего многодневного путешествия в Молотов Александр припомнил каждый вдох, который делал с ней в унисон. Тысяча шестьсот километров Обводного канала, вдоль стены Кировского, в его палатке в Луге, ее, сцепившей руки у него на шее, в больничной палате, в Исаакиевском соборе, с мороженым в руках, свернувшейся на санках, почти без сознания, пока он тащил ее домой, метавшейся по крыше под немецкими бомбами. И воспоминания о зиме, терзавшие Александра, хотя он все равно воссоздавал в памяти каждое мгновение. Как она шла рядом с ним с кладбища, где оставила мать. Как неподвижно стояла перед тремя подростками с ножами.

Но две картины постоянно вставали перед глазами, словно неустанный, лихорадочный рефрен.

Татьяна в каске, в мужском костюме, покрытая кровью, заваленная камнями, балками, стеклом и мертвецами, но еще теплая, все еще дышущая.

Татьяна на больничной койке, обнаженная до пояса, стонущая под его губами и руками.

Кто же способен выжить в таком аду, кроме девушки, которая четыре месяца подряд каждое утро поднималась чуть свет и шла по улицам умирающего Ленинграда, чтобы добыть хлеб для своей семьи?

Но если она уцелела, как же могла не написать ему?

Девушка, которая целовала его руку, подавала чай, смотрела не дыша, смотрела, пока он говорил, смотрела взглядом, каким до нее никогда и никто не смотрел… Где она?

Ушла?

И унесла свое сердце?

Господи, прошу тебя, пусть она разлюбит меня, лишь бы жила… Лишь бы жила…

Как ни тяжело было ему произносить эти слова, все же он не мог представить себе существования в этом мире без Татьяны.

Грязный, голодный, успевший провести бог знает сколько времени в пяти поездах и четыре раза пересаживавшийся с одного армейского «виллиса» на другой, Александр наконец оказался в Молотове. Вышел с вокзала, опустился на скамью и долго сидел, боясь подняться. Не в состоянии заставить себя отправиться в Лазарево. Невыносима была мысль о ней, умершей в Кобоне. Выбравшейся из осажденного города, чтобы умереть, когда спасение было так близко… Немыслимо. Страшно.

Хуже того: он не знал, как сумеет жить, если обнаружится, что ее больше нет. Как сумеет вернуться… вернуться к чему?

А если просто сесть в обратный поезд и немедленно уехать? Поход в Лазарево требовал куда больше мужества, чем стоять у зенитки, пытаясь сбить фашистские самолеты, зная, что очередная бомба может разорвать тебя на куски.

Нет, своей смерти он не боялся.

Боялся, что мертва она.

И это лишало его храбрости.

Если Татьяна мертва, значит, сам Бог мертв. И Александр знал, что и он ни минуты не выживет в этой Вселенной, управляемой не разумом, а хаосом. Проживет не дольше, чем бедняга Гриньков, сраженный шальной пулей уже на обратном пути в тыл.

Война – это и есть полный, бесконечный хаос, бесчеловечное, пожирающее души чудовище. Там, где оно проходит, остаются разорванные трупы людей, валяющиеся непогребенными на холодной земле. Нет ничего более хаотичного в космических масштабах, чем война.

Но Татьяна – это порядок. Конечная материя в бесконечном пространстве. Знаменосец, держащий в руке флаг милосердия и отваги, который она несла с неизменным достоинством и спокойствием. Тот флаг, за которым Александр проследовал тысячу шестьсот километров, на Каму, к Уральским горам. В Лазарево.

Следующие два часа Александр просидел на скамейке в немощеном, провинциальном, заросшем дубами Молотове.

Возвращаться невозможно.

Идти вперед немыслимо.

Но куда же ему идти?

Он незаметно перекрестился, встал и собрал пожитки.

И когда наконец зашагал по дороге в Лазарево, не зная, жива Татьяна или мертва, понял, что испытывает идущий на казнь человек.

4

Дорога шла через лес. Чаще всего встречались сосны, но попадались и вязы, дубы, березы и ели. Земля была усыпана кустиками черники и земляники. Крапива местами дотягивалась до пояса. Александр нес ранец, большую палатку, одеяло и мешок с продуктами из Кобоны. До него доносилось журчание воды: совсем рядом протекала Кама. Он уже подумывал, не стоит ли пойти к реке и умыться. Но все же решил двигаться дальше. По пути он то и дело нагибался и срывал ягоды черники: очень хотелось есть. Было тепло, солнечно, и в нем снова пробудилась надежда. Александр ускорил шаг.

Лес кончился. Перед ним вилась пыльная проселочная дорога, по обеим сторонам которой горбились деревянные домики с покосившимися заборами и заросшими травой огородами.

Слева за соснами и елями поблескивала река. А за рекой над верхушками деревьев поднимались круглые вершины покрытых зеленью Уральских гор.

Александр с наслаждением втянул воздух. Пахнет ли Лазарево Татьяной?

Пахло древесным дымом, свежей водой и сосновыми иглами. И рыбой. Должно быть, где-то неподалеку есть коптильня.

Наконец он увидел сидевшую на завалинке женщину. Та во все глаза смотрела на него, и немудрено: вряд ли здесь часто видели военных. Женщина внезапно вскочила:

– Вы… вы ведь Александр, верно?

Он от неожиданности растерялся:

– Д-да. Я Александр. Ищу Дашу и Таню Метановых. Знаете, где они живут?

Женщина расплакалась. Александр окончательно запутался.

– Спрошу еще кого-нибудь, – пробормотал он и пошел дальше.

Женщина засеменила за ним:

– Погодите. Погодите! Они все на площади: шьют подарки для солдат. Вон туда, прямо, никуда не сворачивайте.

Качая головой, она зашагала назад.

– Значит, они живы? – слабым от облегчения голосом спросил Александр.

Но женщина, не отвечая, почти бежала к дому.

Она сказала «они»! Это значит… он справился о сестрах, и она сказала «они». Александр помедлил, закурил, глотнул воды из фляжки. Рванулся было вперед, но остановился, не дойдя тридцати метров до площади.

Просто не мог идти. Ноги не двигались.

Если они живы, у него немедленно возникнут совсем иные проблемы, более сложные, чем те, которые требовали решения до этой минуты. Ничего, он справится, как справлялся до этого, но прежде…

Александр пробрался через чей-то палисадник, извинился, открыл заднюю калитку и оказался на неприметной стежке. Лучше прийти на площадь окольным путем. Он хотел увидеть Татьяну раньше, чем та увидит его. До того как встретится с Дашей. Главное – рассмотреть Татьяну без помех, ни от кого не скрываясь.

Хотел получить доказательство существования Бога, прежде чем Бог глянет на него собственными глазами.

Высокие вязы зеленой оградой окружили маленькую площадь. Под деревьями, за деревянным столом, сидели несколько пожилых женщин и юноша. Все дружно шили. Александр подобрался ближе и встал за развесистым кустом сирени. Отцветающие лепестки падали ему на лицо и нос. Вдыхая густой аромат, он осторожно выглянул из-за куста. Даши нигде не было видно. Около стола стояла Татьяна.

Сначала Александр не поверил, что это его Таня. Пришлось протереть глаза. Она ходила вокруг стола, показывала, жестикулировала, наклонялась. Потом выпрямилась и вытерла лоб. На ней было желтое платье выше колен, с короткими рукавами. Босые ступни утопали в пыли. Она немного загорела и выглядела совсем здоровой. Белокурые волосы, заплетенные в короткие, заправленные за уши косички, еще больше выгорели на солнце. Она была мучительно прекрасна.

И жива.

Александр закрыл глаза, но тут же раскрыл снова. Она была по-прежнему тут, почти рядом, склонившись над работой паренька. Потом сказала что-то, и все громко рассмеялись. Александр увидел, как парень коснулся ее спины. Татьяна улыбнулась. Белые зубы ярко сверкали. И вся она словно искрилась.

Александр не знал, что делать.

Главное, она жива.

Почему же не писала?

И где Даша?

Долго он еще будет стоять под сиренью?

Он вернулся на главную улицу, глубоко вздохнул, потушил папиросу и направился к площади, не отрывая взгляда от ее косичек. Сердце грохотало в груди, словно перед боем.

Татьяна подняла голову, увидела его и закрыла лицо руками. Остальные с необычным для немолодых женщин проворством немедленно бросились к ней. Она оттолкнула их, отбросила скамью и ринулась к нему. Александр стоял неподвижно, словно прикованный к месту. Он пытался улыбнуться, хотя больше всего хотелось упасть на колени и зарыдать. Он уронил все вещи. Господи, через секунду он ощутит ее.

И только тогда он улыбнулся.

Татьяна бросилась в его раскинутые руки, и Александр, подхватив ее, крепко обнял. Не мог надышаться ею. Она обхватила его шею, зарылась лицом в бороду. Сухие рыдания сотрясали ее тело. Она, казалось, весила больше, чем в зимней одежде, когда он последний раз видел ее. Значит, немного поправилась…

И благоухала. Как же невероятно она благоухала! Мылом, солнцем и жженым сахаром.

И какое же это счастье – обнимать ее.

Прижимая ее к себе, Александр терся лицом о косички и что-то несвязно бормотал:

– Ш-ш-ш… будет, будет, ш-ш-ш, Тата, пожалуйста…

Его голос сорвался.

– Ах, Шура! – выдохнула она ему в шею. – Ты жив! Слава богу!

– Танечка!

Он стиснул ее еще сильнее, если это только было возможно, обвивая руками ее упругое тело.

– Ты жива. Слава богу!

Он судорожно гладил ее по плечам и спине, почти чувствуя кожу через тонкий ситец. Какая она мягкая…

Наконец он поставил ее на землю. Татьяна подняла голову. Его руки все еще лежали на ее талии. Теперь он ее не отпустит. Неужели она всегда была такой маленькой?

– Мне нравится твоя борода, – с застенчивой улыбкой призналась Татьяна, дотрагиваясь до его щеки.

– А я обожаю твои волосы, – отозвался Александр, дернув ее за косичку.

– Ты такой чумазый…

– А ты неотразима.

Александр не мог оторвать взгляда от ее великолепных, пухлых, влажных губ цвета июльского помидора…

Он нагнулся к ней…

И вспомнил о Даше.

Перестал улыбаться.

Отпустил Татьяну.

Отступил на шаг.

– Таня, где Даша?

Он вдруг увидел в ее глазах… что он увидел? Боль и печаль, скорбь и вину, гнев… на него? Он увидел все это… на один лишь миг, и все тут же исчезло, и эти зеленые глаза словно завесила ледяная вуаль. Татьяна мгновенно замкнулась, стала чужой, чересчур спокойной, только руки все еще дрожали, хотя голос звучал тихо и ровно:

– Даша умерла, Александр. Прости. Не уберегла.

– Таня… какое несчастье…

Александр потянулся к ней, но она отпрянула. И не просто отпрянула. Отскочила.

– Что? – недоуменно спросил он. – Что?

– Александр, мне ужасно жаль, что ты проделал весь этот путь, не зная о Даше, – продолжала Татьяна, стараясь не встретиться с ним глазами.

– Что ты такое…

Но прежде чем он успел договорить, а Татьяна ответить, их окружили женщины.

– Танечка, – вмешалась кругленькая полуседая женщина с маленькими глазками, – кто это? Дашин Александр?

– Да – кивнула она, – Дашин Александр. Шура, познакомься с Наирой Михайловной.

Наира всхлипнула.

– Ах ты бедняжка! – воскликнула она, обнимая Александра.

Бедняжка?

Он уставился на Татьяну.

– Тетя Наира, пожалуйста, – пробормотала Татьяна, отступив еще дальше.

– Он знал? – прошептала Наира, громко шмыгнув носом.

– Не знал. Но теперь знает.

Наира заплакала в голос.

– Александр, это Вова, внук тети Наиры, и Зоя, его сестра.

Вова принадлежал к тому племени рано созревших подростков, которых Александр терпеть не мог. Темноволосый, круглоголовый, с круглыми глазами и ртом, он был точной копией бабки, разве что повыше и пошире в плечах. Он пожал руку Александра.

Зоя, нескладная, здоровенная черноволосая деваха, обняла его, прижавшись большими грудями к гимнастерке, тряхнула руку и объявила:

– Мы так рады познакомиться! Много о вас слышали.

– Все, – поправила жизнерадостная курчавая старушка, оказавшаяся старшей сестрой Наиры Аксиньей. – Мы о тебе все слышали.

Она тоже обняла Александра. Подошли еще две женщины, седоволосые и худые. Одна, Раиса, очевидно, была очень нездорова – у нее тряслось все: руки, губы, голова. Вторая, Дуся, оказалась ее матерью. Она была выше и поплотнее. Поверх темного платья висел большой серебряный крест. Дуся перекрестила Александра и глухо сказала:

– Господь призрит тебя. Не волнуйся, Он не оставит своих детей.

Александр хотел объяснить, что, после того как нашел Татьяну, его уже ничто не может волновать, но Аксинья участливо спросила, как он себя чувствует, и затем последовал второй раунд слез и объятий.

– Все в порядке, – уверял он, – и плакать не стоит.

Но он с таким же успехом мог обращаться к стенке. Вой стоял на всю деревню.

Александр ошарашенно воззрился на Татьяну. Но она уже успела отбежать в сторону. Хуже того, рядом стоял Вова.

– Ты только… ох, не могу, не могу! – кричала Наира.

– И не нужно, Наира Михайловна, – мягко посоветовала Татьяна. – Смотрите, он спокоен. Ничего с ним не будет.

– Таня права, – кивнул Александр. – Со мной в самом деле ничего не будет.

– Ах, милый, ты так долго ехал, – вспомнила наконец Наира. – Должно быть, устал.

Еще пять минут назад он этого не чувствовал.

– Я ужасно хочу есть, – признался он, улыбаясь. Но ответной улыбки не заметил.

– Конечно. Пойдем, я тебя покормлю, – обронила Наира.

Александр, измученный, голодный и ничего не понимающий, начал терять терпение.

– Простите, пожалуйста, – буркнул он, обходя стоявшую перед ним как столб Аксинью и направляясь к Татьяне. – Могу я с тобой поговорить?

Но Татьяна отвернулась.

– Сейчас приготовлю тебе ужин.

– Не могли бы мы… – Александру вдруг стало трудно подбирать слова, – …потолковать? Всего минуту…

– Ну конечно, – вставила Наира. – Пойдем, милый, пойдем к нам. Там и потолкуем. – Она взяла его за руку. – Тяжело тебе, должно быть, пришлось, да что поделать?

Александр не знал, что и думать.

– Сейчас мы о тебе позаботимся, – продолжала Наира. – Наша Таня – очень хорошая кухарка.

Их Таня?

– Знаю, – кивнул Александр.

– Поешь, выпей. Поговорим. Нам есть о чем поговорить. Мы все тебе расскажем. Ты надолго?

– Пока неизвестно, – вздохнул Александр, больше не пытаясь поймать взгляд Татьяны.

Старухи окружили его, среди всей этой суеты забыв про шитье.

– Ах да, – рассеянно прошептала Татьяна, возвращаясь к столу.

Александр пошел за ней. Зоя побежала следом.

– Зоя, я хочу остаться с Татьяной наедине, – бросил он на ходу, догоняя Татьяну. – Что это с тобой? – спросил он.

– Ничего.

– Таня?!

– Что?

– Поговори со мной.

– Как ты доехал?

– Я не про то. Все в порядке. Почему ты не писала?

– А ты? Почему не писал ты?

– Я? – поразился он. – Я не знал, жива ли ты.

– Вот и я не знала, – парировала она почти спокойно. Почти. И он мог бы обмануться, если бы не видел ее насквозь.

– Ты должна была написать мне и сообщить, что благополучно добралась. Помнишь?

– Нет! – выпалила Татьяна. – Это Даша должна была написать и сообщить. Помнишь? Но она умерла.

Татьяна собрала в мешок материю, нитки, иголки и пуговицы.

– Мне жаль. Мне ужасно жаль. Пожалуйста…

Александр положил руку ей на плечо. Она сжалась и смахнула слезы:

– Мне тоже.

– Что с ней случилось? Вы успели выехать из Кобоны?

– Только я. Она – нет. Умерла в то утро, когда мы туда добрались.

– О господи!..

Они не смотрели друг на друга. Оба помолчали.

Татьяна тащила Дашу по откосу, умоляла держаться, идти. Она сама едва волочила ноги и все же толкала сестру вперед, вливая в нее жажду жизни…

– Мне так жаль, – снова прошептал он.

– Когда я увидела тебя, все вернулось, – призналась Татьяна. – А раны все еще свежи.

Только сейчас она подняла голову. И Александр ощутил эти раны как свои.

Они медленно побрели к остальным. Вова хлопнул Александра по плечу:

– Ну, как там на фронте?

– Спасибо, ничего.

– Мы слышали, что дела не слишком. Немцы под Сталинградом.

– Верно. Пока что перевес на их стороне.

Вова снова хлопнул Александра по плечу:

– А вы сильный! Наверное, в армии все такие. Я тоже иду на фронт. В следующем месяце мне будет семнадцать.

– Уверен, что из тебя выйдет хороший солдат, – проговорил Александр, стараясь улыбнуться. – Таня, тебе не тяжело? Помочь?

– Нет, не стоит. У тебя и своих вещей полно.

– Я привез тебе кое-что.

– Мне? – хмыкнула Татьяна, не глядя на него.

Что происходит?

– Таня…

– Александр! – воскликнула Наира. – Завтра наша очередь идти в баню. Подождешь?

– Нет. Пойду искупаюсь в реке.

– Ну уж денек-то…

Александр упрямо покачал головой.

– Я столько дней провел в поездах! И даже ни разу не умылся!

– Подумать только! – ахнула Раиса. – Столько вынести!

– Да, – заплакала Наира, вытирая лицо, – и все ради чего? Ах, что за подлая тварь эта война! Сколько бед!

Остальные женщины согласно зашмыгали носами.

Татьяна едва слышно застонала.

Почему она не смотрит на него?

Он хочет видеть ее лицо.

Хочет, чтобы она объяснила, в чем дело.

Хочет коснуться ее голой руки.

Хочет так сильно… но куда девать проклятые вещи?

– Тата, – прошептал он, наклоняясь, почти целуя ее волосы.

Она на миг затаила дыхание, но тут же отошла.

Слегка раздраженный, Александр выпрямился, заметив, что Вова не отходит от Татьяны. Да и она держится рядом.

Они побрели по дороге. Из домов высыпали обитатели деревни. Кто качал головой, кто показывал на гостя пальцем, кто вытирал глаза. Мальчишки отдавали честь. Одна женщина средних лет выбежала вперед и обняла Александра. Какой-то старик воскликнул:

– Мы тобой гордимся!

Почему-то Александру показалось, что дело не в его военных доблестях.

– Только такой человек, как ты, мог приехать за Дашей в это лихое время, – добавил старик, энергично пожимая ему руку. – Если что понадобится, обязательно спроси Егора!

– Таня, мне кажется или меня действительно здесь все знают? – тихо поинтересовался Александр у Татьяны.

– Знают, – бесстрастно подтвердила она, глядя прямо перед собой. – Ты тот капитан, который приехал, чтобы жениться на моей сестре. К несчастью, она мертва. И все действительно обо всем знают. И жалеют тебя.

Ее голос почти не дрожал.

Дуся и Наира дружно заревели.

– Саша, – пообещала Наира, – дома мы выпьем водочки и обо всем тебе расскажем.

– Мы?

А он надеялся остаться наедине с Татьяной! Похоже, его мечта не сбудется.

– Таня, а ты как? Что…

– Лучше некуда, – перебил Вова, обнимая ее. – Теперь все будет хорошо.

Александр стиснул кулаки. В мозгу словно стучали сотни молоточков.

Но в тот момент, когда он поджал губы и отвернулся, Татьяна отодвинулась от Вовы и положила руку на рукав Александра.

– Ты, видно, в самом деле устал. Такой долгий путь. Обедал сегодня?

– Завтракал, – коротко ответил он, не глядя на нее.

Татьяна кивнула.

– Ничего, вот помоешься и поешь, сразу станет легче, – улыбнулась она. – Да и побреешься.

Он невольно улыбнулся в ответ. Нужно раз и навсегда выяснить насчет Вовы.

В глазах Татьяны светилась нерешительность. Когда в последний раз у нее хватило энергии на то, чтобы принимать решения? Ах да, в Исаакиевском…

Всего минута наедине с ней, и все прояснится. Но прежде всего нужно поговорить о Вове.

– Саша, – начала Аксинья, – а ведь наша Танечка едва не померла. Еле спасли.

Снова громкий вой женщин.

Александр почувствовал, как что-то теплое льется прямо в сердце.

– Давай я понесу, – снова предложил он.

Она уже хотела отдать мешок, но его перехватил Вова.

– Я сам.

– Таня, ты, случайно, не встретила в Кобоне Дмитрия?

Наира мгновенно обернулась, сверкая глазами:

– Ш-ш-ш… Не нужно о нем.

– Сволочь проклятая! – взвилась Аксинья.

– Ксюша, ты что? – ахнула Наира. – Впрочем, она права. Он и есть сволочь.

Александр встрепенулся:

– Таня, так это правда? Вы виделись в Кобоне?

– Угу, – промычала она, не вдаваясь в подробности.

Александр покачал головой. Действительно сволочь!

Зоя поднялась на цыпочки и заговорщически прошептала:

– Мы не говорим о Дмитрии еще и потому, что наш Вовка сохнет по Тане.

– Неужели? – пробормотал Александр, отодвигаясь от нее к Татьяне.

Чисто выбеленный маленький домик Наиры стоял в верхнем конце деревни, у реки.

– Вы все живете здесь? – спросил удивленный Александр.

– Нет-нет, только мы и Таня. Вова и Зоя живут с матерью, на другом конце. Их отец прошлым летом погиб на Украине.

– Бабушка, – заметила Зоя, – наверное, у тебя не найдется места для Александра.

Александр оглядел дом. Зоя скорее всего права. В палисаднике паслись две козы и разгуливали куры. Вот для них места хватает!

Они поднялись на крыльцо и оказались на просторной застекленной веранде, где стояли два топчана и прямоугольный деревянный стол. За верандой находилась довольно большая комната с русской печью, занимавшей почти всю стену. Лежанка была завалена подушками и одеялами.

Перед печкой стоял большой стол. В глубине виднелись старомодная швейная машинка и черный сундук. Еще одна дверь, очевидно, вела в другую комнату.

– Ты спишь здесь, наверху? – спросил Александр.

– Да, – кивнула Татьяна, не глядя ему в глаза. – Тут хорошо. Зайди на минуту.

– Погодите, погодите! – воскликнула Наира. – Зоечка права. У нас не слишком много места.

– Ничего страшного. Поставлю палатку, – отмахнулся Александр.

– Какая там палатка? Лучше поживи у Вовы с Зоей. У них комнат больше. Хоть поспишь на кровати.

– Не стоит, – отказался Александр. – Но все равно спасибо.

– Танечка, правда, ему там будет удобнее? Он мог бы…

– Наира Михайловна, – сказала Татьяна, – он уже сказал «нет».

– Да, но все же… – начала было Аксинья.

– Нет, – повторил Александр, – я буду спать в палатке.

Татьяна сделала ему знак подойти. Он в мгновение ока очутился рядом.

– Ложись здесь на лежанке, – предложила она. – Она очень теплая.

– А где будешь спать ты? – поинтересовался он как ни в чем не бывало.

Она зарделась, и он, не выдержав, разразился смехом и поцеловал ее в щеку. Она покраснела еще больше.

– Ох, Таня, ну до чего ты смешная!

Она выскочила на крыльцо.

– Слушай, – улыбнулся он, – я решил…

– Идти с Зоечкой и Вовой? – перебила Наира. – Вот и хорошо. Я знала, что наша Танечка тебя убедит. Она самому дьяволу зубы заговорит. Зоя!

– Нет! – воскликнула Татьяна.

Александру до смерти хотелось поцеловать ее.

– Наира Михайловна, он никуда не пойдет. Не для того столько вынес, чтобы смотреть на Вову с Зоей. Он останется здесь и будет спать на лежанке.

– А как же ты? – ахнула Наира.

Господи, хоть бы не краснеть так!

Но она ничего не могла с собой поделать.

– Переночую на веранде.

– Тогда хотя бы простыни чистые постели! На этих ты спала.

– Обязательно.

– Не смей даже прикоснуться к ним, – прошипел Александр.

Объявив, что принесет полотенце, Наира вышла в комнату. Они тут же повернулись друг к другу. Она так и не подняла глаз, но все же стоит совсем близко и… и кажется, принюхивается?

– Пойду умоюсь и тут же вернусь, – пообещал Александр, не зная, что делать со своими руками, и едва удерживаясь, чтобы не схватить ее в объятия. – Никуда не уходи.

– Я буду здесь. Тебе нужно мыло?

Он покачал головой:

– Чего-чего, а мыла полно.

– Я тоже покупала мыло. На те деньги, что нашла в книге. Они очень пригодились. Спасибо тебе. Спасибо за все.

– Я очень рад. Для тебя – все, что угодно. Танюша, у тебя волосы совсем белые.

Она небрежно пожала плечами:

– Это все солнце.

– А веснушек-то!

– Это все солнце.

– Ты такая…

– Давай покажу, как идти к реке.

– Подожди. Смотри, что я тебе принес.

Он выложил из мешка с десяток банок тушенки, большой кусок рафинада, соль, папиросы и несколько бутылок водки.

– И еще новый русско-английский разговорник. Ты повторяла английский?

– Да нет… как-то времени не хватало. Поверить не могу, что ты все это тащил на себе. Такая тяжесть! – воскликнула она и, помедлив, добавила: – Но все равно спасибо. Пойдем во двор.

Взяв у Наиры полотенце, они пошли в огород. Александр старался оказаться как можно ближе к Татьяне, но не касался ее, зная, что за ними наблюдают шесть пар глаз.

Татьяна вытянула руку, но Александр даже не посмотрел в ту сторону. Он смотрел на ее светлые бровки. Хорошо бы пригладить их пальцем.

Хорошо бы погладить ее по голове.

Задохнувшись, он дотронулся до шрамика над ее бровью. Того самого, который когда-то оставил отец.

– Почти прошло. Я едва его заметил.

– Если не заметил, почему сразу нашел? – резонно возразила Татьяна. – Смотри, видишь, вон там? Перейдешь дорогу и прямо через сосны. Набредешь на поляну у самой реки. Я там стираю. Не заблудишься.

– Обязательно заблужусь, – пообещал Александр, наклоняясь и понижая голос. – Лучше покажи дорогу.

– Тане нужно готовить ужин, – объявила подошедшая Зоя. – Давайте я провожу.

– Да, – кивнула Татьяна. – Пусть Зоя проводит. Мне пора начинать готовить, иначе мы сегодня не поедим.

– Нет, Зоя, извини, – покачал головой Александр, увлекая за собой Татьяну. – Таня, пойдем со мной на реку. Объяснишь, что тебя тревожит, и я…

– Не сейчас, Александр, – прошептала она. – Не сейчас.

Он вздохнул, отпустил ее и пошел один, а когда вернулся, чистый, побритый, обнаружил, что Зоя бесстыдно заигрывает с ним. Александр не удивился. В деревне, где всех молодых людей забрали на фронт, любая девушка готова была выйти замуж даже за одноглазого беззубого инвалида. И Зоя тут не исключение. А вот Татьяна – дело другое. Она по-прежнему подчеркнуто сторонилась его. Только безразлично обронила, нагибаясь над печкой и сковородами:

– Ты побрился.

– Откуда ты знаешь? – хмыкнул он, беззастенчиво пожирая глазами ее бедра и спину. Короткое платье высоко обнажало ноги. Он сгорал от желания. – Деревенская жизнь идет тебе на пользу, – заметил он немного погодя.

Она выпрямилась, направилась к веранде, но он успел поймать ее за руку и приложить узкую ладошку к щеке.

– Тебе так больше нравится?

Он потер ее пальцы о гладкую челюсть и поцеловал. Она осторожно отняла руку.

– Я почти не помню тебя без бороды. Тебе все к лицу. Саша, я вся измазалась луком. Еще запачкаешься! Ты такой… аккуратный.

Она откашлялась и отвела глаза.

– Тата, – пробормотал он, не отпуская ее, – это я. Что случилось?

Она подняла глаза, и Александр увидел в них обиду. Обиду, и тепло, и грусть, но обида была сильнее всего, и он повторил:

– Что?..

– Саша, иди к нам, а то Таня и впрямь до утра будет готовить. Выпьем, потолкуем.

Он вышел на веранду. Наира вручила ему рюмку водки. Александр покачал головой:

– Без Тани не пью. Таня! Иди сюда.

– Она еще успеет выпить следующую.

– Нет. Она выпьет с нами первую. Таня, иди же!

Она вышла, распространяя чудесный запах картошки с луком, и встала рядом с ним.

– Да наша Танечка даже не пьет, – уговаривала Наира.

– Я выпью за Александра, – возразила Татьяна. Александр отдал ей свою рюмку. Их пальцы соприкоснулись. – За Александра! – воскликнула она надломленно. Ее глаза были полны слез.

– И за Дашу, – тихо добавил он.

Они выпили, и Татьяна ушла.

К ним то и дело наведывались сельчане, желавшие узнать последние новости и приносившие маленькие подарки. Яйцо. Рыболовные крючки. Удочку. Несколько карамелек. Каждый пожимал ему руку, справлялся о здоровье. Старушки крестили его. Александр был тронут, но скоро устал и вынул папиросу.

– Может, покурим во дворе? – спросил Вова. – Нашей Тане плохо от табачного дыма.

Александр убрал папиросу и выругался себе под нос. Слышать, как Вова беспокоится о Танином здоровье… это уж слишком!

Но прежде чем он успел взорваться, на плечо легла рука Татьяны. Она спокойно поставила на стол пепельницу.

– Кури, Александр, кури.

– Но ты не выносишь дыма, – мрачно запротестовал Вова. – Поэтому мы все выходим на улицу.

– Да, Вова, ты прав. Но Александр пришел с фронта. Пусть немного отдохнет. Я потерплю.

– Я не хочу курить, – бросил Александр. Почему она так быстро убрала руку? И снова отошла. – Таня, тебе помочь?

– Да. Вставай и поешь. Пора ужинать.

Женщины расселись на длинных скамьях по обе стороны стола.

– Татьяна обычно сидит в торце. Так удобнее вставать, – улыбаясь, пояснила Зоя.

– Знаю. Я сяду с ней, – решил Александр.

– Это мое место, – вскинулся Вова.

Александр пожал плечами, не снисходя до споров, взглянул на Татьяну и вопросительно вскинул брови.

– Ничего страшного, сяду между Вовой и Александром, – успокоила та, вытирая руки полотенцем.

– Тогда я – рядом с Александром, – обрадовалась Зоя.

Александр кивнул.

Татьяна нарезала огурцов, помидоров, поджарила картошку с луком и тушенкой. Принесла соленых грибов, хлеба, масла, молока, творога и крутых яиц.

– Что тебе положить, Шура? Салата?

– Да, пожалуйста.

Она встала.

– А грибов?

– И грибов.

По-прежнему стоя над ним, она зачерпнула ложкой грибы. Александр позволил ей продолжать допрос только потому, что ее голая нога касалась его галифе, а бедро вжималось в локоть. Он будет просить у нее каждый кусочек, лишь бы ощущать это тепло. Эту пьянящую близость.

Он едва не обнял ее за талию, но сдержался и, взяв вилку, ответил:

– Пожалуйста, и картошки тоже. Хлеба. Да-да, кусочек. Только с маслом.

Александр думал, что теперь Татьяна сядет, но она обошла стол и принялась наполнять тарелки старушек, а потом и Вовы. Сердце Александра сжалось при виде того, как привычно она это делает. Вова поблагодарил ее, и она беспечно улыбнулась, глядя прямо на мальчишку.

Она смотрела на Вову.

Она улыбалась Вове.

Господи боже мой!

Единственное, что немного утешало, – полное отсутствие каких бы то ни было чувств к Вове в глазах Татьяны.

Наконец она села и принялась ковырять вилкой в тарелке.

– Таня, – заметил Александр, – я так рад видеть тебя за едой.

– Я тоже, – кивнула она.

В комнате тогда было так темно, что он плохо видел ее. Только следил, как кровавая струйка медленно ползет из уголка рта, пока она резала черный хлеб. Для него. Для Даши. И последнюю, самую маленькую, порцию оставляла себе.

Теперь она могла есть белый хлеб, масло и яйца.

– Слава богу, Тата, – прошептал он. – Так куда лучше.

– Да, – почти неслышно согласилась она. – Спасибо.

Зоя с раздражающим постоянством терлась локтем о локоть Александра, ведя свою нехитрую игру. Интересно, замечает ли Татьяна?

Пришлось резко отодвинуться от Зои и потеснить Татьяну.

– Уж очень тебе неудобно, Зоечка, – пояснил он с равнодушной улыбкой.

– Да, но теперь бедной Танечке дышать нечем, – возразила Наира.

– Ничего страшного, – заверила Татьяна.

Их бедра соприкасались, и Александр слегка подтолкнул ее ногой.

– Ну, – сказал он, жадно жуя, – я достаточно выпил, чтобы узнать, как все было?

Женщины как по команде залились слезами.

– Ох, Сашенька, горя водкой не зальешь.

– И все же я хотел бы послушать.

– Таня не любит говорить об этом, – пояснила Наира, – но можно мы расскажем ему сами?

Татьяна со вздохом кивнула.

– Нет, я хочу все услышать от самой Тани. Хочешь еще водки? – спросил Александр.

– Нет, лучше я налью тебе. Знаешь, Шура, особенно и говорить нечего. До Кобоны мы добрались. Там Даша умерла. Я приехала сюда и долго болела…

– Вернее, едва не умерла, – перебила Наира.

– Наира Михайловна, не стоит. Подумаешь, похворала немного.

– Немного? – вскричала Аксинья. – Бедная детка добралась до нас в январе и до самого марта была между жизнью и смертью. Спросишь, что у нее было? Во-первых, цинга…

– У нее изо рта кровь шла. Совсем как у царевича Алексея. Кровь никак не унималась, – добавила Дуся.

– Как обычно при цинге, – мягко вставил Александр.

– У царевича была не цинга, а гемофилия, – поправила Татьяна.

– А воспаление легких? – не сдавалась Аксинья. – Оба легких были затронуты.

– Не оба, а одно.

– Воспаление едва ее не сгубило, – вступила в общий хор Наира, гладя руку Татьяны – Она не могла дышать.

– О господи, Таня, – прошептал Александр.

– Да нет, уже все в порядке. У меня оказался туберкулез в начальной стадии. Его вылечили еще до того, как я выписалась из больницы. Доктор сказал, что скоро я буду как новенькая и в следующем году от туберкулеза и следа не останется.

– И ты позволила мне курить в комнате!

– И что тут такого? Ты всегда куришь в комнате. Я привыкла.

– Что тут такого? – ахнула Аксинья. – Да ты пролежала в изоляторе почти месяц. Она кашляла кровью…

– А почему не расскажешь, как заполучила туберкулез? – громко спросила Наира.

Александр почувствовал, как вздрогнула Татьяна.

– Я позже расскажу.

– Когда позже? – настойчиво шепнул он.

Она ничего не ответила.

– Таня! – воскликнула Аксинья. – Неужели так и промолчишь? Не скажешь, что вынесла, прежде чем добраться сюда?

– Говори же, – почти приказал он.

Если бы картошка, приготовленная ею, не была такой вкусной, он наверняка потерял бы аппетит.

Татьяна медленно, словно делая над собой усилие, начала:

– Меня и сотни других людей посадили в грузовики и привезли к железной дороге, почти рядом с Волховом…

– О поезде, о поезде не забудь…

– Подогнали теплушки… но нас было слишком много…

– Скажи сколько.

– Не знаю… мы были…

– А что было с людьми, которые умирали в дороге? – подсказала Дуся, крестясь.

– О, их просто выбрасывали на полном ходу. Чтобы освободить место.

– Да, – шмыгнула носом Наира, – и когда вы добрались до Волги, в теплушках стало совсем свободно.

– А железнодорожный мост был взорван, – подхватила Аксинья, – и поезд не смог проехать. Всем эвакуированным и нашей Танечке было велено перейти по льду пешком. Как насчет этого?

Александр потрясенно уставился в слегка усталое, задумчивое лицо Татьяны.

– Сколько людей сумели перебраться на другой берег? Сколько остались на льду? Скажи ему, Таня.

– Не знаю, баба Аксинья. Не считала…

– Никто, – уверенно заключила Дуся. – Кому такое под силу?

– Но Таня выжила, – запротестовал Александр, вжимаясь локтем в руку Татьяны.

– И не только я. Правда, таких было немного, – понизив голос, подтвердила Татьяна.

– Лучше скажи ему, сколько километров тебе пришлось брести в снегу, в метель, до следующей станции, потому что на всех больных и голодающих не хватило грузовиков? Не меньше пятнадцати! – широко раскрыв глаза, объявила Аксинья.

– Нет, баба Аксинья, не больше трех. Да и метели не было. Правда, мороз стоял сильный.

– А тебе дали поесть? – фыркнула Аксинья. – Нет!

– Почему же, у меня было немного еды.

– А в поезде? Ведь там не оказалось даже места, чтобы лечь, и тебе пришлось простоять три дня, от Волхова до Волги!

– Это верно. Я стояла три дня, от Волхова до Волги.

Наира вытерла глаза.

– А уж на другом берегу людей осталось так мало, что Татьяна смогла лечь на полку, правда, Таня? Она легла…

– И больше не поднялась, – докончила Аксинья.

– Ну… потом поднялась, – осторожно заметила Татьяна, качая головой.

– И вовсе нет. Проводник спросил, куда ты едешь, но не мог тебя добудиться.

– И все же добудился.

– Да, но сначала подумал, что ты умерла.

– Она сошла с поезда в Молотове и спросила, где Лазарево, а когда услышала, что до него десять километров… – выпалила Раиса.

Женщины снова скорбно завыли.

– Прости, что тебе пришлось выслушать все это, – пробормотала Татьяна.

Александр отложил вилку и погладил девушку по спине. Заметив, что она не отодвинулась, не сжалась, не покраснела, он оставил руку на ее плече. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он вновь принялся за еду.

– А знаешь, Саша, что она сделала, когда узнала, сколько придется добираться до Лазарева?

– Сейчас угадаю… Сознание потеряла.

– Ну да! Откуда ты знаешь? – удивилась Аксинья, изучая его.

– Да я все время хлопаюсь в обмороки, – отмахнулась Татьяна.

– После того как ее перевели в общую палату, мы сидели у ее койки и держали кислородную подушку, чтобы ей легче было дышать.

Наира вытерла глаза.

– Когда ее бабушка умерла…

Вилка снова выпала из руки Александра. Невольно. Он молча опустил глаза в тарелку, боясь повернуть голову к Татьяне. Это она повернула к нему голову. В глазах светилась тихая печаль.

– Налей еще водки, – попросил он. – Похоже, я мало выпил.

Она налила ему полную рюмку, а себе – совсем немного. Они чокнулись и посмотрели друг на друга. На лица упала одинаковая тень. Тень Ленинграда, Пятой Советской, ее семьи и его семьи, Ладожского озера и ночи.

– Держись, Шура, – прошептала Татьяна.

Он не смог ответить. Только залпом выпил водку. Остальные молчали, пока Александр не спросил:

– Как она умерла?

Наира высморкалась:

– Говорят, дизентерия. В прошлом сентябре. А по-моему, так просто не захотела жить после смерти мужа. Да и Таня так думает.

– Да нет, хотела, – горько усмехнулась Татьяна. – Только не смогла.

Наира снова налила Александру водки.

– Умирая, Анна сказала мне: «Наира, жаль, что ты не видела моих внучек. А уж Таню вряд ли когда увидишь. Она такая маленькая, в чем душа держится. Уж она ни за что не вытянет».

– Похоже, – буркнул Александр, осушив рюмку, – она неверно судила о своих внучках.

– И еще сказала: если внучки приедут, позаботьтесь о них. Присмотрите за домом…

– Домом? – переспросил Александр, настораживаясь. – Каким домом?

– Да они жили в избе…

– И где эта изба?

– В лесу. У реки. Таня может тебе показать. Когда ей стало лучше и она перебралась в Лазарево, хотела там жить, – сокрушенно вздохнула Наира. – Совсем одна, представляешь?

– О чем только она думала! – поддакнул Александр.

Женщины просияли и дружно загомонили, кивая головами.

– Разве пристало молодой девушке жить одной? Что это еще за выдумки? Мы сказали: ты наша родня. Твой дед был свояком моего первого мужа. Приходи к нам и живи. Вместе куда лучше, верно, Танечка?

– Да, Наира Михайловна, – послушно пробормотала Татьяна, накладывая Александру еще картофеля. – Не наелся?

– Честно говоря, я совсем потерял аппетит. Но поем еще немного.

– Наша Танечка почти здорова, – сказала Наира, – но нужно быть осторожнее. Приходится каждый месяц ездить в Молотов, к доктору. С чахоткой не шутят. Поэтому и курить лучше на улице…

– Да мне не трудно, – вставил Вова, кладя руку на плечо Татьяны.

Александр немедленно решил, что как можно скорее потолкует с Татьяной насчет Вовы.

– Не представляешь, Саша, какая она была худая, когда добралась сюда, – пожаловалась Аксинья. – Ну чисто тростиночка!

– Представляю. Правда, Таня?

– Правда, – кивнула она.

– Кожа до кости, – добавила Дуся. – Сам Иисус не смог бы ее спасти.

– Хорошо еще, у нас здесь полевых работ нет, верно, Наира? – прокудахтала Аксинья. – Мы спокон веку рыбаки, так что всегда есть что на стол поставить. Да и рыбу меняем на масло, яйца и творог, а иногда и на пшеничную муку. Козы у нас тоже есть, так что молока хоть залейся. Танечка у нас быстро поправилась. Еще бы, на деревенской-то еде! Ну как, Саша, хороша девушка?

– Угу, – промычал Александр.

– Совсем как теплая булочка! – хихикнула Аксинья.

– Булочка? – переспросил Александр, ухмыляясь.

Татьяна залилась краской. Короткое платье задралось, и его рука под столом легла на ее бедро. Он ласкал ее прямо здесь, во время ужина, на глазах у шестерых незнакомых людей. Но долго так продолжаться не могло. Александру пришлось отнять руку. Пришлось. Потому что он задыхался, теряя самообладание. Волю. Контроль над собой.

– Александр, хочешь еще? – спросила Татьяна, вставая и беря сковороду. Ее руки чуть подрагивали. – Еще много осталось.

Она улыбнулась, пряча разрумянившееся лицо.

– Саша, знаешь, – снова завела разговор Аксинья, – мы сердились на Танечку. И хотим, чтобы ты знал: мы были на твоей стороне.

– Чем ты прогневила таких хороших людей? – удивился Александр.

Почему Татьяна перестала улыбаться и укоризненно смотрит на Аксинью?

Наира, набив рот жареным картофелем, невнятно промямлила:

– Мы говорили ей, чтобы написала тебе и рассказала, что случилось с Дашей. Тогда бы не пришлось зря пускаться в дорогу, да и горе за делом подзабылось бы. А вот теперь что делать? Сколько раз твердили: зачем гонять парня в такую даль? Напиши всю правду.

– А она отказалась! – негодующе воскликнула Аксинья.

Александр, в груди и душе которого горел прежний огонь, повернулся к Татьяне.

– А почему же она отказалась, Аксинья?

– Молчит. Но мысль о твоем приезде не давала нам покоя. Мы только о том и говорили. Что будет с тобой, когда узнаешь о смерти Даши.

– Только о том и говорили, – повторила Татьяна. – Еще выпьешь?

– Может, напиши ты мне, и разговоров было бы поменьше, – холодно процедил он. – Да, налей мне.

Она наклонила бутылку над рюмкой так поспешно, что едва не расплескала прозрачную жидкость.

У него закружилась голова.

– Мы читали Дашины письма к Анне, – сообщила Наира. – Как же она тебя любила! Ты для нее был светом в окошке!

Александр залпом проглотил водку.

– Таня, ну почему ты такая упрямая? – посетовала Дуся. – Если чего не захочет, ни за что не уговоришь!

– Да, с ней такое бывает, – подтвердил Александр, взяв рюмку у Татьяны и допивая ее порцию.

Дуся перекрестилась.

– Сколько раз было сказано: напиши ты ему наконец! Да где там: даже не подходи! – неодобрительно буркнула она. – А мы-то надеялись, что Господь пощадит тебя и возьмет к себе.

Александр поднял брови:

– То есть что я погибну?

– Мы с Таней каждый день молились за твою душу. Просили у Господа не посылать тебе мук и страданий.

– Большое спасибо. Таня, ты в самом деле просила для меня смерти?

– Ну конечно нет, – тихо ответила она, не в силах оставаться холодной, неискренней, лгать, не в состоянии взглянуть на него, прикоснуться… Не в состоянии. То темное, что точило ее изнутри, не давало покоя. Не позволяло открыться. Быть с ним честной.

– Ах, Саша, мы и твое письмо прочли, – призналась Аксинья. – До чего жалостное, ну прямо слеза прошибает! Когда мы прочли, что ничто не помешает тебе приехать и жениться на ней этим летом, вся деревня ревмя ревела.

– Да, Александр, – поддержала Татьяна. – Помнишь свое поэтическое послание?

Он вдруг увидел в ее лице…

И присмотрелся внимательнее. Кажется, он теряет способность соображать…

– Помню… – рассеянно бросил Александр. Он написал то письмо, чтобы успокоить Дашу. Не хотел, чтобы она изводила Татьяну. – Ты должна была ответить, – укоризненно сказал он. – И сообщить о Даше.

Татьяна вскочила и принялась убирать со стола.

Ладно, что было, то прошло. Может, Таня была занята? У кого сейчас есть время писать? Особенно когда живешь в деревне. То шитье, то готовка…

Она схватила его тарелку:

– Больше не хочешь? Ну как ужин? Вкусно было?

Слишком много нужно высказать.

И негде высказать все это. Совсем как прежде.

– Да, очень. Выпьешь со мной?

– Нет, – отрезала она, – нет, спасибо!

– А что теперь будете делать? – поинтересовался Вова. – Вернетесь обратно?

Татьяна затаила дыхание. Александр на миг задохнулся:

– Не знаю.

– Живи сколько хочешь, – объявила Наира. – Мы тебя любим как родного. Все равно что Дашиного мужа.

– Но он ей не муж! – возмущенно вскинулась Зоя и, положив ладонь на руку Александра, кокетливо улыбнулась. – Не волнуйся, Саша, мы тебя развеселим. Отпуск у тебя большой?

– Теперь уже не очень.

– Зоя, а как там твой Степан? – внезапно осведомилась Татьяна. – Ты сегодня с ним встречаешься?

Зоя, словно обжегшись, отдернула руку. Александр ухмыльнулся. Значит, она не так уж безразлична к Зое, как хочет показать?

Татьяна собирала тарелки. Александр оглядел сидящих. Никто не шевельнулся. Даже Зоя и Вова. Он привстал.

– Куда ты? – спросила Татьяна. – Кури здесь.

– Помочь тебе прибраться.

Хор возмущенных голосов почти заглушил его слова.

– Ни за что! – кричали женщины. – Татьяна сама справится.

– Знаю, что справится. Но я не хочу, чтобы она делала все сама!

– Почему? – искренне удивилась Наира.

– Брось, Александр, – отмахнулась Татьяна. – Ты не для того мучился по поездам, чтобы со стола убирать!

Александр сел, повернулся к Зое и кивнул.

– По правде сказать, я немного устал. Может, ты за меня поработаешь? – холодно бросил он.

Но Зое все было нипочем. Она расплылась в улыбке, выставила вперед мощные груди и нехотя поднялась.

Татьяна заварила чай, налила сначала Александру, потом всем остальным и напоследок себе. Потом принесла варенье и уже хотела сесть, но тут Вова попросил:

– Танечка, пока ты не села, налей мне еще чашку.

Татьяна взяла протянутую чашку, но Александр сжал ее запястье. Чашка задребезжала о блюдце.

– Знаешь, Вова, – процедил он, опуская руку Татьяны на стол, – кипяток на плите, а заварной чайник прямо перед тобой. Садись, Таня. Ты и без того набегалась. Вова сам в состоянии налить себе чая.

Татьяна села.

Все молча таращились на Александра.

Вова встал и пошел за кипятком.

И вот он и Зоя стали прощаться. Александр не мог дождаться, пока они наконец уйдут.

– Таня, проводишь меня? – неожиданно спросил Вова.

Татьяна, словно не замечая Александра, вышла вместе с Вовой. Александр делал вид, что слушает Зою и Наиру, при этом сгорая от нетерпения. Когда же она вернется?

Зря он так много пил. Ему до зарезу было необходимо поговорить с Таней.

Когда она вернулась, Александр попытался поймать ее взгляд. Напрасные старания.

– Саша, хочешь покурить? Заодно прогуляемся, – предложила Зоя.

– Нет.

– Завтра мы все собрались поплавать. Пойдешь с нами?

– Посмотрим, – уклончиво пробормотал он, не глядя на нее. Зоя была вынуждена уйти. – Таня, садись рядом со мной.

– Сейчас. Еще чего-нибудь хочешь?

– Да. Чтобы ты села рядом.

– А выпить?

– Нет, спасибо.

– Как насчет…

– Сядь, Таня.

Она осторожно опустилась на скамью рядом с ним. Он подвинулся к ней.

– Ты, должно быть, ужасно устала. Хочешь немного пройтись? Мне нужно покурить.

Прежде чем Татьяна успела ответить, вмешалась Наира:

– Не поверишь, Саша, до чего трудно приходилось Тане на первых порах.

Татьяна немедленно встала и исчезла в другой комнате.

– Вишь, не хочет, чтобы мы и словом обмолвились о том, что с ней было, – шепнула Аксинья.

– Разумеется, – ответил Александр. Он тоже не желал говорить на эту тему.

Но они уже развязали языки.

– Да она едва ходила. Чистое привидение!

Женщины снова хлюпали носами. Ничего не скажешь, все это было бы довольно забавным, не встань они в очередной раз между ним и Татьяной.

– Нет, можешь только представить, потерять весь свой… – трещала Наира.

– Могу, – перебил Александр. Да когда же они уймутся?!

Он встал. Нужно извиниться и под каким-нибудь предлогом разыскать Татьяну.

– Так это еще не все, – прошептала Наира. – Страшно подумать, что было в Кобоне. Мы не хотели говорить тебе раньше, но…

– Этот Дмитрий просто поганец! – снова разозлилась Аксинья.

Александр сел:

– Говорите скорее, что он наделал.

Но в этот момент стукнула дверь. Это вернулась Татьяна.

– Не сердись, Танюша, – попросила Аксинья. – Но я бы этого гада в порошок стерла.

– Только не надо о Кобоне! Сколько раз повторять?! – рассердилась Татьяна.

– Будь он проклят, этот Дмитрий! – прошипела Дуся. – Когда-нибудь он тоже споткнется, упадет, и рядом не окажется никого, кто захотел бы его поднять.

Татьяна, закатив глаза, снова вышла, хлопнув дверью с такой силой, что та едва не слетела с петель.

– А по-моему, она все убивается по этому подонку, – предположила Аксинья. – Вроде бы любила его.

Александр чуть не упал. Дуся яростно затрясла головой.

– Вот уж не поверю! Она таких, как он, насквозь видит! Нашу Танечку не обманешь, не улестишь!

– Верно, Дуся, – горячо поддержал Александр.

– А все же мы думаем, что любовь-то у нее была, – понизила голос Аксинья.

– Не может быть! – ахнул Александр.

Наира покачала головой:

– Напридумывала бог знает что! А по мне, девочка просто отчаялась. Потеряла всех, вот и не находит себе места. Какая там любовь!

– Говорю тебе, сердечко у нее болит о ком-то, – стояла на своем Аксинья.

– Совсем ты помешалась на старости лет.

– Да? Тогда почему же она все бегает в правление, спрашивает, не пришло ли письмо? – торжествующе закричала Аксинья. – Если у нее никого не осталось, откуда она ждет писем?

– Хороший вопрос, – одобрил Александр.

Что он собирался делать по этому поводу?

Он не помнил. Слишком тяжелый день. Слишком много событий. Все мысли смешались.

– А когда мы шьем на площади? Заметили, как она всегда выбирает место, откуда видна дорога? – не унималась Аксинья.

– Верно, верно, – согласились женщины. – Глаз не сводит с дороги, словно кого-то ждет.

Александр вскинул голову. Татьяна стояла за стулом Наиры. Выразительные бездонные глаза были устремлены на него.

– Правда, Танюша? – вырвалось у него. – Ты ждешь кого-то?

– Уже нет, – ответила она так же горячо.

– Вот видите, – удовлетворенно заключила Наира. – Говорила же вам, что никакая это не любовь.

Татьяна села рядом с Александром.

– Ничего, что мы о тебе сплетничаем, Танечка? – спросила Наира. – Сама знаешь, у нас в Лазареве новостей мало, вот и рады каждому гостю. Особенно Вова. Недаром только о тебе и думает. Поверишь, Саша, мой внучок совсем голову потерял.

Александр молча повернулся к Татьяне. Он, может, и сказал бы что-то, если бы в голову пришло хоть одно слово.

Ему нужна всего одна секунда наедине с Татьяной. Неужели он чересчур многого просит? Неужели не может быть и речи о том, чтобы сжать ее теплое, округлившееся, упругое тело?

Он вышел, чтобы умыться и покурить. А когда вернулся, хотел было раздеться, снять сапоги, но вместо этого пришлось слушать бесконечный поток: «Танечка, милая, дай мне лекарство», «Танечка, дорогая, не можешь поправить мне одеяло?», «Танечка, родная, не дашь стакан воды?»

Наконец терпение его лопнуло. Он стянул сапоги.

– Таня, солнышко, – пробормотал он, положил голову на стул и немедленно заснул. А проснулся оттого, что кто-то легонько тряхнул его за плечо и погладил по голове. Было совсем темно.

– Пойдем, Шура, – прошептал ее голос. Она пыталась заставить его подняться. – Сможешь идти? Просыпайся, пора спать. Давай же.

Он кое-как вскарабкался на лежанку, плюхнулся на теплые одеяла и заснул, так и не раздеваясь. И сквозь сон слышал, как она снимает с него носки, расстегивает гимнастерку, ремень и вытаскивает из петель. Чувствовал ее мягкие губы на закрытых веках, щеке, лбу. Лицо что-то пощекотало. Должно быть, ее волосы. Он хотел проснуться, но не смог.

5

Наутро Александр открыл глаза и взглянул на часы. Ого, как поздно! Уже восемь!

Он поискал глазами Татьяну. Ее нигде не было, зато он был укрыт ее стеганым лоскутным одеялом и лежал на ее подушке. Улыбнувшись, он перевернулся на живот и вжался лицом в подушку. Наволочка пахла мылом, свежим воздухом и Татой.

Он вышел во двор, в солнечное, наполненное щебетом птиц сельское утро. Воздух был спокоен и неподвижен, как в мирное время; земля была усыпана вишневыми лепестками, а сирень распространяла сладкое благоухание, вселявшее в Александра надежду на будущее. Это был его любимый запах, запах цветущей майской сирени на Марсовом поле, доносившийся даже до казарм. Вернее, один из любимых. Но не самый любимый: аромат дыхания Татьяны, когда она целовала его, сонного, прошлой ночью, – разве может сравниться с ним сирень?

В доме было тихо. Наскоро умывшись, Александр пошел ее искать и нашел на дороге. Она возвращалась домой с двумя ведрами парного коровьего молока. Белокурая головка Татьяны была опущена. Белая блузка заправлена в синюю широкую юбку. Высокие груди приподнимали тонкий ситец. Лицо разрумянилось.

Сердце Александра замерло. Он взял у нее ведра, и несколько минут они шли молча. Александр вдруг обнаружил, что задыхается.

– Хочешь, угадаю, что собираешься делать потом? Наносишь воды из колодца, – объявил он наконец.

– Собираюсь? – хмыкнула Татьяна. – А как ты сегодня брился?

– Кто это брился?

– А зубы чистил?

– Да, твоей водой из колодца, – засмеялся он и, понизив голос, добавил: – Таня, я хочу, чтобы после завтрака ты показала мне дом своих деда с бабкой.

– Это не слишком далеко, – сообщила она с непроницаемым лицом.

Александр не привык видеть ее непроницаемое лицо. Значит, нужно что-то предпринять, чтобы оно стало прежним. Открытым.

– Вот и хорошо, – улыбнулся он.

– Для чего тебе? Там окна заколочены, а на дверях – замок.

– Ничего, войдем как-нибудь. Ключ у тебя есть? Где ты спала?

– На веранде. А ты? Хорошо выспался? Наверное, тебе было неудобно спать в одежде. Но я никак не могла тебя разбудить…

– Но пыталась? – спокойно осведомился Александр.

– Только что в воздух не стреляла, чтобы поднять тебя из-за стола и уложить.

– Не нужно стрелять в воздух. Пуля обязательно упадет на землю. – Вспомнив прикосновение ее губ, он с ухмылкой прошептал: – Зато ты сняла с меня носки и ремень. Могла бы и дальше пойти.

– Могла бы, да поднять не сумела, – покраснев, промямлила Татьяна. – Как ты себя чувствуешь сегодня утром, после всей этой водки?

– Лучше не бывает. А ты?

– Тоже неплохо. А у тебя ничего нет на смену? – спросила она, оглядывая его.

– Ничего.

– Снимешь все, я постираю. А если собираешься погостить, у меня найдется штатская одежда.

– А ты хочешь, чтобы я остался?

– Конечно, – сдержанно ответила Татьяна. – Должен же ты отдохнуть после такого пути!

– Таня, – неожиданно выпалил Александр, шагнув к ней, – теперь, когда я в полном сознании, расскажи о Дмитрии!

– Нет. Не могу. Немного погодя, но не…

– Таня, ты знаешь, что я столкнулся с ним две недели назад и он сказал, что не встречался с тобой в Кобоне?

– А ты спрашивал?

– Разумеется.

Татьяна покачала головой и уставилась куда-то в пространство.

– Да видел он нас, видел… только…

Ведро качнулось. Молоко выплеснулось.

Пока они шли, Александр рассказывал о Ленинграде, боях и потерях Гитлера, об овощах, росших по всему городу.

– Представляешь, Таня, площадь перед Исаакиевским собором засажена капустой и картофелем. И желтыми тюльпанами. Что ты об этом думаешь?

– Должно быть, здорово, – выговорила она тоном, не содержавшим никакого намека на то, что было у них в Исаакиевском. Бесстрастным.

Все, что угодно, лишь бы она не грустила в такое утро! Но может, ему придется преодолеть слишком многое, прежде чем он дождется от нее утренней улыбки?

– А нормы повысили? – поинтересовалась Татьяна.

– Триста граммов по иждивенческой карточке. Шестьсот – по рабочей. Говорят, что скоро появится белый хлеб. Ленсовет обещал.

– Что ж, кормить миллион жителей куда легче, чем три.

– Теперь уже меньше миллиона. Многих эвакуировали баржами через озеро, – сообщил Александр и, сменив тему, заметил: – Вижу, в Лазареве хлеба вдосталь. И не только…

– Всех похоронили?

Александр едва слышно вздохнул.

– Я руководил рытьем могил на Пискаревском кладбище.

– Рытьем?

От нее ничто не укроется.

– Пришлось закладывать мины, чтобы взрывать…

– Братские могилы? – перебила она.

– Таня… не надо.

– Ты прав, давай не будем об этом. О, смотри, мы уже дома.

Она поспешила к крыльцу. Раздосадованный Александр догнал ее.

– Не покажешь мне эту одежду? Хотелось бы переодеться во что-то другое.

Татьяна подошла к стоявшему у печи сундуку и уже хотела открыть его, как из другой комнаты окликнула Дуся:

– Танюша! Это ты?

– Доброе утро, деточка, – вторила Наира. – Самовар поставила?

– Сейчас поставлю, Наира Михайловна.

Из другой комнаты выползла Раиса.

– Не найдешь минутку отвести меня в нужник, Танечка?

– Конечно.

Татьяна отошла от сундука.

– Покажу позже, – пообещала она.

– Нет, Таня, – нетерпеливо оборвал Александр. – Сейчас, и ни минутой позже.

– Александр, я так не могу. Раиса плохо ходит. Видишь, как она трясется! Неужели пяти минут не подождешь?

Ну что тут поделаешь?

– Могу и дольше. Вчера едва ли не всю ночь просидел с тобой и с твоими новыми друзьями.

Она прикусила губу.

– Ладно-ладно, – вздохнул он. – Где твой самовар? – Он ничего не мог с собой поделать: счастье захлестнуло душу, и он до того сходил по ней с ума, что не мог долго обижаться. – Хочешь, поставлю сам?

Татьяна серьезно кивнула, очевидно, и не думая кокетничать.

– Ты здорово мне поможешь. Хорошо бы еще и печку растопить. Пора готовить завтрак.

– Сейчас, Танечка.

Татьяна сводила Раису в туалет и дала лекарство.

Одела Дусю.

Застелила постели, поджарила картошку с яйцами. Александр молча наблюдал. И только когда сидел на завалинке и курил, Татьяна подошла к нему с чашкой чая в руках и спросила:

– Как ты хочешь?

Александр поднял на нее глаза, в которых плясали лукавые искорки:

– Хочу? Что именно?

– Чай. А ты что думал?

– Крепкий. Сладкий. И можно чуточку парного молока. Прямо из ведра.

Чашка в ее руке задрожала.

Как прежде…

Александр едва удержался, чтобы не рассмеяться во весь голос. Не схватить ее. Не притянуть к себе.

После завтрака он помог ей убрать со стола и помыть посуду, Татьяна как раз погрузила руки в тазик с мыльной водой, он тоже сунул туда руки, чтобы сжать тонкие пальчики.

– Что ты делаешь? – хрипло выдавила она.

– Как что? – удивился он. – Помогаю тебе мыть посуду.

– Боюсь, хорошего помощника из тебя не выйдет! – отрезала Татьяна, но не отняла руки.

В этот момент что-то изменилось, словно стена боли, окружавшая ее, начала плавиться. Он потирал ее пальцы, воспламененный легким белым пушком на ее коже и светлыми бровями.

– Думаю, тарелки уже сверкают, – объявил он, поглядывая на женщин, болтавших на солнышке.

Он гладил каждый пальчик, от костяшки до самого кончика, обводя большими пальцами скользкие ладошки. Татьяна тяжело дышала сквозь полуоткрытые губы. Глаза заволокло дымкой.

В животе Александра взметнулось пламя.

– Тата, – пробормотал он, – у тебя такие заметные веснушки. И ужасно соблаз…

В этот момент подобравшаяся ближе Аксинья шутливо шлепнула девушку:

– Нашу Танечку солнышко поцеловало.

Да будь оно все проклято!

Даже прошептать ничего нельзя без того, чтобы тебя не подслушали!

Но едва Аксинья повернулась спиной, Александр подался вперед и скользнул губами по веснушкам. Татьяна поспешно отдернула руки и отошла. Александр, даже не вытершись, последовал за ней.

– Ну что, хоть сейчас можно мне увидеть одежду?

Татьяна откинула крышку, вынула ситцевую белую рубашку с короткими рукавами, вязаный джемпер, еще одну кремовую полотняную рубашку и три пары шаровар из отбеленного полотна. Кроме того, у нее нашлась пара безрукавок и даже трусы.

– Чтобы было в чем плавать, – пояснила она. – Ну как?

– Просто слов нет. Где ты все это раздобыла?

– Сшила.

– Сама?

Татьяна пожала плечами.

– Мама научила. Это вовсе не трудно. Самым трудным было не ошибиться и вспомнить точно, насколько ты велик.

– По-моему, тебе это удалось, – протянул Александр. – Таня… Ты сшила это для меня?

– Я не знала, приедешь ли ты, но на всякий случай приготовилась. Чтобы у тебя было что-то удобное.

– Но где ты взяла полотно? – довольно улыбнулся он.

– Купила на толкучке. На те деньги, что лежали в твоей книге. И еще хватило на небольшие подарки для всех.

– Вот как? – поморщился он. – Включая Вову?

Татьяна виновато отвела глаза.

– Понятно, – процедил Александр, швырнув вещи в сундук. – Ты покупала Вове подарки на мои деньги?

– Только водку и папи…

– Татьяна… – Александр сцепил зубы. – Не здесь. Дай мне переодеться.

Она вышла, пока он переодевался в шаровары и белую рубашку, которая оказалась чуть тесна в груди, но в остальном сидела совсем неплохо.

Александр вышел на крыльцо, и старушки немедленно раскудахтались, восхищаясь, каким он стал красавчиком. Татьяна собрала его форму в корзину.

– Нужно было сделать чуть пошире. Но все равно тебе идет. Я не часто видела тебя в штатском.

Александр огляделся. Пошел уже второй день, а они по-прежнему окружены навязчивыми бабками, и он никак не выяснит, что тревожит ее. Не выскажет всего, что тревожит его. Не наглядится на ее белокурую красоту.

– Ты видела меня в штатском однажды, – напомнил он. – В Петергофе. Неужели забыла? Пойдем погуляем немного.

Он протянул руку.

Татьяна подошла к нему, но руки не взяла. Ему пришлось дотянуться до ее пальцев. Ее близость немного кружила голову.

– Покажи мне, где река.

– Можно подумать, ты не знаешь! Сам же вчера ходил!

Она отняла руку:

– Шура, я и вправду не могу. Нужно развесить вчерашнее белье и постирать сегодняшнее.

Он потянул ее за собой:

– Нет. Пошли!

– Говорю же, нет времени!

– Пошли!

– Шура, пожалуйста!

Александр остановился. Что такого странного в ее голосе? Откуда эти непонятные нотки? Не гнев. Не раздражение. Неужели страх?

Он вгляделся в ее лицо:

– Да что это с тобой?

Она раскраснелась. Руки дрожали. Глаза смотрят в сторону.

Он сжал ее лицо, повернул к себе.

– Что?..

– Шура, прошу тебя, – прошептала Татьяна, пытаясь вырваться.

Но Александр уже успел увидеть все, что хотел.

Отпустив ее, он отступил и улыбнулся:

– Таня, покажи мне дом бабушки. Реку. Поле. Любой холмик. Мне плевать. Лишь бы оказаться вместе с тобой там, где больше не будет ни единой души, и поговорить с глазу на глаз. Ясно? Больше мне ничего не надо. Нам нужно поговорить, и я не собираюсь делать это в присутствии твоих новых друзей. – Он вопросительно, без улыбки, смотрел на нее. – Договорились?

Татьяна, багровая, как свекла, уставилась в землю.

– Вот и хорошо.

Он потянул ее за собой.

– Танечка, ты куда? – немедленно вскинулась Наира.

– Соберем чернику на пирог, – крикнула Татьяна.

– Но, Танечка, как насчет стирки?

– К полудню вернешься? – завопила Раиса. – Мне нужно пить лекарство.

– Когда мы вернемся, Шура?

– Когда ты станешь собой, Танечка. Так и скажи: «Когда Александр исцелит меня».

– Сомневаюсь, что даже ты на это способен, – холодно парировала Татьяна.

Он широким шагом устремился к лесу.

– Погоди, мне нужно…

– Нет.

– Всего на минуту…

Она снова попыталась вырваться. Но он оказался сильнее. Она не уступала. Он не уступал.

– Таня, тебе все равно со мной не совладать. Ты можешь преодолеть многое, но только не меня. И слава богу. Потому что тогда я по-настоящему влипну.

– Таня! – заорала Наира. – Забыла, что Вова скоро придет? Что ему сказать? Когда вернешься?

Татьяна вопросительно взглянула на Александра. Тот ответил холодным взглядом и равнодушно пожал плечами:

– Выбирай: либо я, либо стирка. Придется решать, хотя знаю, как это трудно. Или либо я, либо Вова. – Он отпустил ее руку. – Наверное, и это нелегко?

С него достаточно!

Они остановились и теперь стояли лицом к лицу в нескольких шагах друг от друга.

– Итак, Таня? Выбор за тобой, – настаивал Александр.

– Не знаю, когда приду, – откликнулась Татьяна. – Скажите Вове, что увидимся позже.

Вздохнув, она поманила Александра за собой. Он шел так быстро, что она за ним не поспевала.

– Куда ты? У меня уже ноги не идут!..

Но Александра трясло от злости, словно из невидимой гранаты выдернули чеку. Сейчас он взорвется! Он глубоко дышал, чтобы немного успокоиться. Вставить чеку обратно.

– Кое-что я должен сказать прямо сейчас. Если не хочешь неприятностей, посоветуй Вове оставить тебя в покое. – Не дождавшись ответа, он замедлил шаг и притянул ее к себе. – Слышала?! Или скорее попросишь меня оставить тебя в покое? Тогда можешь сделать это прямо сейчас!

Она не подняла глаз. Не попыталась отстраниться.

– Не расстраивайся. Вова тут ни при чем. Ты прекрасно понимаешь, что я просто не хочу его обижать.

– Ну да. А со мной можно не церемониться, – съязвил Александр.

– Нет, Шура, – возразила Татьяна, на этот раз посмотрев на него с молчаливым укором. – Больше всего я опасаюсь ранить тебя.

Он так и не отпустил ее.

– Какого черта ты мне все это говоришь? Ладно, как бы то ни было, пусть не подходит к тебе, иначе… Пойми, следует выяснить, что же произошло между нами. Почему ты вдруг стала чужой?

– Не знаю, почему ты так волнуешься из-за него… – едва слышно пробормотала она, отнимая руку.

– Таня, если мне не о чем волноваться, покажи, что это так. Но больше я в эти игры не играю. Не здесь. Не в Лазареве. Не собираюсь притворяться и заискивать перед незнакомыми людьми и оберегать Вовины чувства, как оберегал Дашины! Либо сама скажешь ему, что будет лучше всего, либо скажу я, но тогда… – Не дождавшись ответа от кусавшей губы Татьяны, Александр продолжал: – Я не собираюсь ссориться с ним. И даже для того, чтобы сохранить мир в этом доме, не желаю притворяться, будто мне нравится, что Зоя постоянно трется об меня своими сиськами.

Татьяна мгновенно вскинула голову:

– Что делает Зоя?! Н-не подумай… Вова об меня не трется…

Александр, стоя очень близко от нее, чуть прищурился:

– Нет? – И замолчал, тяжело дыша. Татьяна молчала, тяжело дыша. Александр чуть коснулся ее тела своим. – Ты прикажешь ему оставить тебя в покое. Слышала?

– Слышала, – прошептала она.

Он отпустил ее, и они пошли дальше.

– Но, откровенно говоря, думаю, что Вова – наименьшая из наших проблем, – заметила она едва слышно.

– Куда мы идем? – спросил Александр вместо ответа.

– Сам сказал, что хочешь посмотреть дом.

Александр невесело рассмеялся.

– Что тут смешного? – осведомилась Татьяна, тоже не слишком весело.

– Не думал, что такое возможно, – пояснил он, покачивая головой, – особенно после Пятой Советской. Но тебе каким-то образом это удалось.

– Что именно? – вспылила Татьяна.

– Интересно, как это ты ухитрилась найти и окружить себя людьми, еще более эгоистичными, чем твоя семейка?

– Не смей говорить так о моей семье!

– Тогда почему они сидят у тебя на шее? Можешь объяснить?

– Я не обязана ничего тебе объяснять! – огрызнулась она.

– Почему ты живешь их жизнью?

– Я не желаю ничего с тобой обсуждать. Смотри не лопни от злости!

– У тебя бывает хотя бы минута отдыха в этом долбанном доме? – завопил Александр. – Хотя бы минута?

– Нет, и слава богу, – парировала Татьяна.

Остаток пути они прошагали во враждебном молчании, миновав баню, сельсовет, крошечную избенку с вывеской «Библиотека» и небольшое здание с золотым крестом на белом куполе. Вошли в лес, направились по тропе, ведущей к Каме, и наконец оказались на широкой поляне, окруженной высокими соснами и стайками стройных березок. По берегу сверкающей на солнце реки росли плакучие ивы и осокори.

На левой стороне поляны, под соснами, стояла заколоченная изба с небольшим навесом для дров. Дров, правда, не было.

– Вот эта? – удивился Александр, за минуту обойдя строение тридцатью длинными шагами. – Не слишком велика!

– Их было только двое, – оправдывалась Татьяна, последовав его примеру.

– Но они ждали трех внучек! Где бы вы все поместились?

– Ничего, как-нибудь. Помещаемся же мы в доме Наиры!

– В тесноте, да не в обиде? – усмехнулся он, вынимая из рюкзака саперную лопатку и принимаясь сбивать доски с окон.

– Что ты делаешь?

– Хочу взглянуть, что внутри.

Татьяна подошла к реке, села на песок и сняла тапочки. Александр закурил и продолжал орудовать лопаткой.

– Ключ у тебя есть? – спросил он. Она что-то ответила. Раздражаясь еще больше, он подошел к ней и резко произнес: – Татьяна, я с тобой говорю! Ключ от висячего замка у тебя?

– А я ответила «нет», – фыркнула она, не поднимая глаз.

– Прекрасно, – процедил он, вынимая свой полуавтоматический пистолет и передергивая затвор. – Если не принесла, значит, просто отстрелю гребаный замок!

– Погоди, погоди, – испугалась она, вытаскивая из-за пазухи веревочку, на которой висел ключ. – Только не торопись! Ты ведь не на войне! И нечего таскать за собой пистолет!

– Мне лучше судить, – бросил он, отходя, но почему-то обернулся и посмотрел на нее: светлые волосы, худенькая спина, узкие плечи…

Сунув ключ в карман и держа пистолет в одной руке, а лопатку в другой, не снимая сапог, он вошел в воду и встал лицом к Татьяне.

– Ладно, давай выкладывай.

– Что именно? – немного испугалась она.

– Да все! Чем ты расстроена? Что я такого сделал или не сделал? Где перестарался, где промахнулся? Выкладывай. Немедленно!

– Почему ты говоришь со мной таким тоном? – ахнула Татьяна, вскочив. – Какое у тебя право так набрасываться на меня?

– А какое у тебя право вести себя так со мной? – возразил он. – Таня, мы тратим драгоценное время. И ты ошибаешься, у меня есть все права на тебя. Но в отличие от тебя я слишком благодарен Богу, что ты жива, и слишком счастлив видеть тебя, чтобы по-настоящему злиться.

– У меня больше причин сердиться на тебя, – усмехнулась Татьяна. – И я тоже благодарна, что ты жив. И тоже счастлива видеть тебя.

– Мне трудно судить: слишком толстые барьеры ты возвела вокруг себя.

Татьяна молчала.

– Неужели не понимаешь, что я ехал в Лазарево, не представляя, найду ли тебя? Что целых полгода ничего о тебе не знал? По-твоему, мне следовало подумать, что вы обе мертвы, и успокоиться?

– Не знаю, о чем ты думал, – обронила Татьяна, глядя мимо него на реку.

– Если сама еще не сообразила, могу подсказать. Все шесть месяцев я сходил с ума от тревоги, потому что ты не потрудилась взять гребаную ручку и обмакнуть в чернила!

– Я не знала, что ты ждал от меня писем, – ответила Татьяна, хватая горсть камешков и швыряя в воду.

– Не знала? – повторил он. Она что, издевается? – О чем это ты? Привет, Татьяна. Я Александр. Мы раньше не встречались? И ты понятия не имела, как я ждал известий о вас? Могла хотя бы сообщить о смерти Даши!

Она сжалась и подняла руку, словно пытаясь защититься.

– Я не хочу говорить с тобой о Даше! – крикнула она, отходя.

Он пошел следом.

– Если не со мной, тогда с кем? Может, с Вовой?

– Лучше с ним, чем с тобой.

– Как мило!

Александр пытался держать себя в руках, но надолго ли? Еще парочка таких фраз, и он за себя не ручается!

– Послушай, я не писала тебе в уверенности, что Дмитрий все расскажет. Он пообещал. Поэтому я и считала, что ты все знаешь.

Она чего-то недоговаривала, но Александр был сейчас не в том состоянии, чтобы выяснить все до конца.

– Ты воображала, будто Дмитрий все расскажет? – недоверчиво переспросил он.

– Да! – вызывающе бросила она.

– Но почему же не написала сама! – загремел он, подходя ближе и угрожающе нависая над ней. – Четыре тысячи рублей! Неужели за это я не заслуживал хотя бы гребаного письма? Сколько ручек можно было купить на эти четыре тысячи? Уделила бы несколько копеек, вместо того чтобы спустить все на папиросы и водку для своего деревенского любовника!

– Убери оружие! – не сдавалась она. – И не смей говорить со мной, держа в руках эти штуки!

Отбросив пистолет и лопатку, он надвинулся на нее, заставляя отступать.

– В чем дело, Таня? Я смущаю тебя? Тесню? Стою слишком близко? Пугаю тебя? – уничтожающе осведомился он.

– Да, да и еще раз да!

Александр, в свою очередь, схватил горсть камешков и с силой швырнул в воду.

Несколько минут оба молчали. Он ждал, пока она выскажется, и, не дождавшись, еще раз попробовал вернуть ее к тому, что оба чувствовали тогда, у Кировского, в Луге, в Исаакиевском…

– Таня, когда ты впервые увидела меня здесь… казалась такой счастливой.

– И что же выдало мое состояние? Плач?

– Да. Мне показалось, что ты рыдаешь от счастья.

– И что ты еще увидел? – поинтересовалась она, и на секунду… на мгновение он подумал, что в ее словах есть другой, скрытый смысл. Но сейчас он был слишком взбудоражен, чтобы мыслить связно.

– Что я сказал? – спросил он.

– Не знаю. А что ты сказал?

– Давай оставим эти шарады! – раздраженно воскликнул он. – Не можешь просто напомнить мне?

Татьяна не ответила. Александр вздохнул:

– Ладно, я спросил, где Даша.

Татьяна съежилась.

– Таня, если тебе не нравится, что я заставляю тебя вспоминать вещи, которые хочется забыть, тогда мы вместе с этим справимся…

– Ах, если бы только…

– Погоди! – перебил он, поднимая руку. – Я сказал «если». Но может, тут что-то еще…

Александр, увидев ее измученное, расстроенное лицо, осекся и вынудил себя говорить спокойно, надеясь, что она увидит в его глазах все, что он испытывает к ней.

– Послушай, давай договоримся: я прощу тебя за то, что не писала мне, если ты в свою очередь простишь меня за то, что тебя тревожит. Ну если не все, то хотя бы часть. Хорошо? Или слишком много всего накопилось?

– Александр, меня столько всего тревожит, что я даже не знаю, с чего начать.

Судя по ее виду, она не лжет. И в глазах по-прежнему светится обида.

Именно такие глаза у нее были там, на Пятой Советской, когда она кричала, что может простить ему равнодушное лицо, но не равнодушное сердце. Но разве все это не в прошлом? Он носил свое сердце, полное любви к ней, на груди. Как медаль. Неужели они еще не перешли ту грань, когда ложь уже не властна?

И ту грань, перед которой стояли на Пятой Советской?

Но тут Александр вдруг осознал, что только смерть может стереть эту грань. Тогда они так и не помирились. Ничего не уладили. Как и все то, что накапливалось до той ссоры. И все то, что было после.

И на их отношения наложила отпечаток Даша. Даша, которую Татьяна пыталась спасти и не смогла. Которую Александр пытался спасти и не смог.

– Таня, это все потому, что мы с Дашей хотели пожениться?

Она не ответила.

Ага!

– И все из-за письма, которое я написал Даше?

Она не ответила.

Ага!

– И что еще?

– Александр, – строго сказала Татьяна, – в твоих устах это кажется таким мелким. Незначительным… Банальным. Все мои чувства свелись к твоему пренебрежительному «все это».

– О каком пренебрежении ты говоришь? – поразился он. – И это не банально. Не мелко, но все это в прошлом…

– Нет! – вскричала она. – Это здесь, прямо здесь, вокруг меня и во мне! А они… они ждали, пока ты приедешь, чтобы жениться на моей сестре! И не только старушки! Вся деревня! С тех пор как я оказалась здесь, слышу это каждый день, за завтраком, обедом, ужином, с утра до вечера. Даша и Александр, Даша и Александр. Бедная Даша, бедный Александр. – Татьяна вздрогнула. – Это кажется тебе прошлым?

– Но при чем тут я? – пытался урезонить ее Александр.

– А разве это они просили Дашу выйти за тебя замуж?

– Говорю же, я никого не просил…

– Хватит врать! Александр, не мучай меня! Ты сказал, что вы поженитесь летом.

– А почему я так сказал? – резко бросил он.

– О, не нужно! Тогда, в Исаакиевском, мы решили держаться подальше друг от друга. Но ты так и не смог этого сделать, поэтому собирался жениться на моей сестре.

– Но ведь тогда он оставил бы тебя в покое, не так ли? – мрачно пробурчал Александр.

– Оставил, если бы ты не приходил больше к нам! – заорала она.

– А что бы ты предпочла?

Она остановилась.

– Это ты спрашиваешь меня? Что я предпочла бы? Хочешь сказать, что я скорее смирилась бы с тем, что ты женился на моей сестре, чем никогда больше тебя не видеть?

– Да! В Исаакиевском ты была готова на все, только чтобы видеть меня! Поэтому не морочь мне голову! Теперь, по прошествии времени, тебе легко говорить!

– Легко? Значит, легко?!

Татьяна беспорядочно кружила по поляне, сама не зная, куда идет. Александр старался не отставать от нее, но от всей этой беготни у него голова шла кругом.

– Да прекрати ты метаться! – взревел он. Она неожиданно послушалась. – Значит, ты устанавливаешь правила, а потом злишься, когда я играю по ним? Что ж, живи с этим.

– Я и живу, – кивнула Татьяна. – Каждый проклятый день с того самого, когда встретила тебя!

– Я не желаю этого слышать!

– Еще бы! Ты сказал Даше, что вы поженитесь, она написала бабушке, та разнесла новость по всей деревне! – тяжело дыша, выпалила Татьяна. – Ты написал ей письмо, где сообщил, что приедешь и вы поженитесь. Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь! Даже если ты не придаешь словам значения.

Почему ему казалось, что сейчас она имеет в виду не Дашу?

– Если ты так переживаешь, почему не написала мне: «Александр, Даши больше нет, но я здесь и жива»? Я приехал бы раньше. И не терзался бы неведением целых шесть месяцев!

– И ты воображаешь, – ахнула Татьяна, – что после твоего письма я написала бы тебе и попросила приехать?! И вообще о чем-то попросила? Нужно быть последней идиоткой, чтобы решиться на такое. Идиоткой или…

Она прикусила губу.

– Или?

– Или ребенком, – фыркнула она, не глядя на него.

Александр тяжело вздохнул:

– Ох, Таня…

– Игры, в которые играют взрослые… ложь, обманы, притворство… в которых тебя мало кто может превзойти… все это выше моего понимания.

Александр хотел одного – коснуться ее. Губ, лица… растопить гнев…

– Таня, – прошептал он, протягивая руки. – О чем ты? Какие игры, какая ложь?

– Почему ты приехал, почему? – холодно спросила она.

Он едва не поперхнулся:

– Как ты можешь спрашивать?

– Как? Да потому что ты написал, что приезжаешь, чтобы жениться на Даше! Как ты любишь ее. Что она предназначена тебе судьбой. Что она единственная! Я читала это письмо. Это то, что ты написал. А последнее, что я слышала от тебя на Ладоге, было: я никогда не…

– Татьяна! – вскрикнул Александр, окончательно выйдя из себя. – Какого дьявола ты мелешь? Забыла, как взяла с меня слово лгать до последнего? Заставила меня обещать. Еще в ноябре я просил: давай скажем правду. Но ты! Лги, лги, Шура, женись на ней, только не разбивай сердца моей сестры! Помнишь?

– Да, и ты на удивление хорошо исполнил свою роль, – ехидно усмехнулась Татьяна. – Неужели так уж стремился быть настолько убедительным?

Александр нервно пригладил волосы:

– Но ты знаешь, что я вовсе не хотел…

– Чего именно? – громко спросила она, подступая ближе и глядя на него смело и гневно. – Жениться на Даше? Любить ее? В чем ты не хотел лгать? Чего не хотел делать?

– Ради Бога, неужели не понимаешь? Что я должен был ответить твоей умирающей сестре?

– Именно то, что ответил, раз уж решил жить ложью!

– Мы оба жили ложью, Таня, и все из-за тебя! – взорвался он, разъярившись до того, что руки тряслись. – Но ты-то знаешь, что я вовсе не собирался жениться!

– Я так думала. И надеялась. Но неужели не понимаешь, что твои слова – единственное, что звучало у меня в ушах в поезде, на волжском льду и два месяца на больничной койке, когда каждый вздох мог оказаться последним. Неужели не понимаешь?

Она гневно сжала кулаки, стараясь отдышаться, и Александр сжался под гнетом невыносимого раскаяния.

– Мне было бы все равно. Я бы все снесла, – продолжала Татьяна. – Говорю же, мне много не нужно. И не нуждаюсь я в утешениях.

Она снова сжала кулаки. В глазах стыла мучительная боль.

– Но все же что-то и мне необходимо. Совсем немного… А ты мог сказать Даше только то, что она хотела слышать. И ни словечка больше! Я мечтала, чтобы ты хотя бы мимолетно взглянул на меня, дал понять, что я тоже хоть что-то значу для тебя, чтобы у меня осталось чуточку веры. Чуточку надежды. Но нет. Ты вел себя так, словно меня совсем не было.

– Но это неправда, – возразил Александр, бледнея от смущения. – О чем ты? Я скрывал наши отношения от всех. Это не одно и то же.

– Да, огромная разница для такой девчонки, как я, – усмехнулась Татьяна. – Но если ты способен так хорошо скрыть все, что у тебя на сердце, даже от меня, значит, можешь и питать что-то к Даше. А может, к Марине и Зое и к каждой девушке, с которой когда-то был. Может, именно так поступают взрослые мужчины: жадно смотрят на нас наедине и отворачиваются на людях, будто мы абсолютные ничтожества!

– Да ты спятила! – возмутился Александр. – Забыла, что единственной, кто не видел правды, была твоя ослепленная сестра! На людях, наедине… Марина сразу все заметила. Но если хорошенько подумать, становится ясно, что только два человека не видели правды: твоя сестра и ты!

– Какой правды?! – яростно прошипела она. – Может, я и не смогла лгать. Но ты мужчина. Поэтому ложь далась тебе так легко. Вспомни, как ты отверг меня своими последними словами. Отверг последним взглядом. И в конце концов я даже смирилась. Подумала: как ты можешь питать ко мне какие-то чувства? И не только ты. Никто, особенно после Ленинграда…

Татьяна в отчаянии сжала голову ладонями.

– Но я так хотела тебе верить! Поэтому, когда мы получили твое письмо, я вскрыла его, надеясь, что ошибалась, молясь, чтобы ты приписал мне хоть слово… Одно слово, одну букву, которые я могла бы считать своими. О, как отчаянно я мечтала об этом. Найти подтверждение тому, что не вся моя жизнь была фальшью! – Ее голос сорвался. – Одно слово! – кричала она, колотя Александра кулаками в грудь. – Всего одно слово!

Он пытался вспомнить, что написал. Но не мог. Только страстно жаждал исцелить боль в ее глазах. Поэтому сгреб отбивающуюся Татьяну в охапку, стиснул и пробормотал:

– Таня, прошу тебя. Ты знала, что со мной творилось…

Но она с необычайной силой вырвалась из его рук и взвизгнула:

– Знала? Откуда?!

– Ты должна была просто знать, – настаивал Александр, подходя к ней. – Именно ты, и никто больше.

– А ты? Ты не мог хоть словом, хоть знаком дать мне понять?..

– А я, – заорал он в ответ, – стоял, обняв тебя, и ты ничего не видела! А в том чертовом грузовике, что вез нас через Ладогу? Ты не видела, что было у меня в глазах, когда я молил выжить ради меня?

– Откуда мне знать, что ты не просил об этом каждую девушку, которую переправлял по Дороге жизни?

– О господи, Татьяна!

– Я не знала других мужчин, кроме тебя, – надломленным голосом прошептала она. – Не умела притворяться, врать, прикидываться… – Она опустила голову. – Когда мы были только вдвоем, ты говорил одно, а потом вдруг захотел жениться на моей сестре. На Ладоге ты громко объявил, что никогда ничего ко мне не питал, что любишь только ее. Потом повернулся и ушел, оставив меня наедине со смертью. И все. Ни единого слова. Откуда, по-твоему, неопытная девчонка вроде меня способна без всякой помощи с твоей стороны понять, где правда, а где – нет? В этой жизни я ничего не знала, кроме твоего проклятого вранья!

– Татьяна! Неужели ты забыла Исаакиевский?

– Сколько еще девушек приходили туда к тебе?

– А Луга?

– Тогда я была всего лишь одной из тех, которым не повезло, – с горечью бросила она. – Дмитрий говорил, как ты любишь помогать попавшим в беду девушкам.

Александр больше всего боялся, что сейчас сорвется.

– Интересно, зачем, по-твоему, я при первом удобном случае бежал на Пятую Советскую и приносил вам всю добытую еду?! Для чего я это делал, как полагаешь?

– Я никогда не говорила, что ты не жалел меня, Александр.

– Жалел. Мать твою, жалел!

– Что же, это так, – кивнула Татьяна, сложив на груди руки.

– Знаешь, даже жалость чересчур хороша для тебя. Это цена, которую ты платишь, живя ложью. Что, не слишком нравится?

– Нет. Я это ненавидела, – призналась Татьяна, чуть отступая. – Но если ты знал, как я это ненавижу, какого черта сюда явился? Чтобы и дальше меня изводить?

– Я приехал, потому что не знал о Дашиной смерти! Потому что ты не соизволила даже известить меня!

– А, так, значит, все же приехал, чтобы жениться на Даше? – спокойно заметила Татьяна. – Почему бы с самого начала так и не сказать?

Александр, беспомощно зарычав, отошел подальше, чтобы не влепить ей оплеуху.

– Что, совсем заврался?!

– Татьяна, ты сама не знаешь, что мелешь. Я с первой встречи твердил тебе: давай все поставим на свои места. Давай признаемся, так будет легче. Будем жить по-другому. Разве не так? Один раз вынесем бурю и пойдем своей дорогой, не подлаживаясь к другим. Именно ты не соглашалась. Мне это не нравилось. Но я смирился. Сказал: ладно.

– Нет! Будь это так, ты не приходил бы каждый вечер к Кировскому против моего желания!

– Против твоего желания? – возмутился он, отшатываясь.

Татьяна покачала головой.

– Просто невероятно! Ты непередаваем! Да и чью голову ты не вскружил бы, Александр Баррингтон, своим лицом, ростом и обходительностью? Думаешь, только потому, что я, семнадцатилетняя девчонка, разинула рот, вытаращила глаза и пялилась на тебя так, словно ни разу в жизни не видела ничего подобного, ты имеешь право вытворять со мной что хочешь, плевать на мои чувства и преспокойно делать предложение моей сестре? Считаешь, я так молода и легкомысленна, что все вынесу? Что мне от тебя ничего не нужно, в то время как ты преспокойно берешь, берешь и берешь у меня…

– Мне ничего подобного в голову не приходило, и я, разумеется, ничего не брал у тебя, – процедил Александр.

– Ты взял все, кроме этого! – почти закричала она. – А этого ты не заслуживаешь.

Он подошел ближе к ней и прошипел:

– Я мог бы взять и это тоже!

– Верно! – вскинулась она, с бешенством отталкивая его. – Но не успел окончательно меня сломать!

– Перестань толкаться!

– А ты перестань меня запугивать! И вообще держись подальше!

Он отошел.

– Ничего этого не случилось бы, послушайся ты меня с самого начала! Ничего! Сколько я уговаривал сказать им!

– А я отвечала, – со злостью парировала Татьяна, – что моя сестра для меня важнее, чем твои непонятные для меня потребности! И важнее, чем мои собственные, тоже не слишком для меня ясные. Я всего лишь хотела, чтобы ты уважал мои желания. Но ты! Ты приходил ко мне снова и снова, и мало-помалу я сама уже не знала, чего хочу, и окончательно запуталась, но тебе и этого было недостаточно. Ты явился в палату и окончательно сбил меня с толку, но тебе и этого показалось недостаточно. Затащил меня под купол Исаакиевского, чтобы окончательно добить…

– Я тебя не добивал, – вспылил он.

– Окончательно разбить мне сердце, – поправилась Татьяна, бесповоротно теряя голову. – И ты это знал. А когда получил все и меня заодно и понял это, решил показать, сколько я в действительности значу для тебя, задумав жениться на моей сестре.

– Ах вот как ты считаешь? – заорал в ответ Александр. – Как, по-твоему, что бывает, когда пальцем о палец не ударишь, чтобы с самого начала драться за то, чего больше всего желаешь?! Что, по-твоему, бывает, когда во всем уступаешь людям, которые этим пользуются? Они продолжают жить как ни в чем не бывало, женятся, выходят замуж, рожают детей. А ты желала жить ложью!

– Не смей! Я жила по принципам, которые считала единственно верными. У меня была семья, которой я не собиралась жертвовать ради тебя. За это и боролась!

Александр не верил собственным ушам.

– Ты считала это единственно верными принципами?

Она моргнула и опустила глаза.

– Нет. Ты приходил ради меня, а у меня не было сил оттолкнуть тебя по-настоящему. Но как я могла? Я… – Она осеклась. – Я пошла на это с открытыми глазами, но при этом замечала одного тебя. Надеялась, что ты окажешься умнее, но оказалось, что ненамного. И все продолжалось по-прежнему, и я знала, что всегда буду рядом. Всегда буду верить в тебя. Я дала бы тебе все, чего бы ты ни попросил, а сама хотела совсем чуточку.

Храбрость неожиданно покинула Татьяну. На ее место пришла усталость.

– Всего лишь взгляда после объяснения в любви другой, и этого было бы достаточно. Всего одно слово в любовном письме другой, и этого было бы достаточно. Но тебя не хватило даже на это. Ты и думать не думал, что мне понадобится такая малость.

– Татьяна! Я готов стоять и слушать любые обвинения, но не смей говорить мне, что мои чувства к тебе ничтожны! И не делай вид, что искренне в это веришь! Все, что я, твою мать, делал со своей жизнью со дня встречи с тобой, было только ради тебя. Ради того, что я чувствую к тебе! И если будешь и дальше молоть чушь, клянусь Богом, я…

– Не буду, – едва слышно выдавила она.

Но было поздно. Александр схватил ее и принялся трясти. Татьяна ощущала себя совершенно беспомощной и беззащитной в его руках. Раздираемый гневом, раскаянием и желанием, он сильно оттолкнул ее, выругался, поднял вещи и взбежал на холм, с которого шла тропинка вниз.

6

Татьяна побежала за ним с криком:

– Шура, остановись! Пожалуйста!

Она не смогла догнать его. Он исчез в лесу. Татьяна помчалась домой. Пожитки Александра оставались на месте. Его самого не было.

– Что с тобой, Танюша? – удивилась Наира, тащившая корзину с помидорами.

– Ничего, – пробормотала Татьяна, беря корзину.

– Где Александр?

– В старом доме. Сбивает доски с окон.

– Надеюсь, он прибьет их обратно, – строго заметила Дуся, поднимая глаза от Библии. – И зачем ему это?

– Не знаю, – ответила Татьяна, отворачиваясь, чтобы никто не видел ее лица. – Баба Раиса, дать вам лекарство?

– Давно пора.

Татьяна дала Раисе лекарство от трясучки, которое совсем не помогало, сложила выстиранные накануне простыни, потом, боясь, что он явится, сложит вещи и уйдет, спрятала палатку в сарае. Сложив его одежду в таз, она взяла стиральную доску, спустилась к реке и все выстирала.

Александр не возвращался.

Татьяна взяла его каску, отправилась в лес и набрала черники. Ягод хватило на пирог и компот.

Александр не возвращался.

Татьяна попросила у рыбаков рыбы и сварила уху. Как-то он сказал, что это его любимый суп.

Александр не возвращался.

Татьяна почистила и натерла картофель и сделала картофельные оладьи.

Пришедший Вова спросил, не хочет ли она пойти купаться. Татьяна отказалась и, вынув отрез полотна, сшила Александру еще одну безрукавку, побольше размером.

Александр не возвращался.

Почему он не остался и не попробовал выяснить отношения до конца? Она никуда не торопилась, стояла на своем до конца. Почему он сдался?

В животе появилось неприятно сосущее чувство. Ничего, она не отпустит его, пока они не доспорят. Пусть хоть на стенку лезет!

Шесть часов. Пора в баню.

Она оставила ему записку:

Дорогой Шура, если ты проголодался, ешь уху и оладьи. Мы в бане. Если хочешь, подожди нас, поедим вместе. На лежанке найдешь новую безрукавку. Надеюсь, она подойдет лучше. Таня.

В бане она терла себя мочалкой, пока кожа не порозовела.

Зоя спросила, пойдет ли Александр сегодня к костру.

– Не знаю, – покачала головой Татьяна. – Спроси у него.

– Такой симпатичный, – вздохнула Зоя, поводя пышными грудями. – Как, по-твоему, он сильно убивается из-за Даши?

– Очень.

– Не мешало бы его утешить, – улыбнулась Зоя.

Татьяна смотрела ей прямо в глаза. Можно подумать, она знает, какое утешение ему требуется!

– Не понимаю, о чем ты, – холодно заметила Татьяна.

– Где уж тебе, – рассмеялась Зоя и пошла переодеваться.

Татьяна вытерлась, оделась, расчесала мокрые волосы и оставила их распущенными. Для этого случая она сшила голубое платье из узорного ситца, без рукавов. Когда они вышли, оказалось, что Александр их ждет. Татьяна облегченно зажмурилась и, не в силах скрыть свою радость, отвернулась.

– А вот и он! – воскликнула Наира. – Где ты был целый день?

– Как там окна? – волновалась Дуся.

– Какие окна? – проворчал он.

– В доме Василия Метанова. Таня сказала, что ты сбил доски с окон.

– Ну да, – отмахнулся он, не сводя с Татьяны потемневших глаз.

– Ты голоден? Или поел? – виновато проговорила Татьяна.

Он молча качнул головой.

Все пошли домой. Аксинья взяла Александра под руку, Зоя семенила с другой стороны, спрашивая, не хочет ли Александр пойти к костру.

– Нет, – коротко бросил он, отстраняясь от Зои и подходя к Татьяне. – Что ты сделала с моими вещами?

– Спрятала, – прошептала она с заколотившимся сердцем. Ей хотелось обнять его, но вдруг он сорвется и все выйдет наружу?

– Татьяна сварила вкусную уху, – заметила Наира. – Любишь уху?

– И испекла пирог с черникой, – вставила Дуся. – Пальчики оближешь! Ох, до чего есть хочется!

– Почему? – выдохнул Александр.

– Что «почему»? – удивилась Дуся.

– Ничего, – ответил Александр, отходя.

Придя домой, Татьяна немедленно принялась накрывать на стол и мимоходом посмотрела, взял ли он записку и безрукавку. Записка исчезла. Безрукавка лежала на месте.

Бабки сидели на веранде. Александр вошел в комнату.

– Где мои вещи?

– Шура…

– Замолчи и дай мне вещи, чтобы я смог наконец уйти.

– Александр, где ты? – крикнула Наира, просунув голову в дверь. – Помоги открыть бутылку водки! Что-то не получается!

Он вышел на веранду. Руки Татьяны тряслись так же сильно, как у Раисы. Она уронила алюминиевую тарелку. Та со звоном покатилась по полу.

Снова явился Вова, и на веранде поднялся гам.

Вошедший Александр открыл было рот, но Татьяна кивнула на дверь. Там стоял Вова.

– Танюша, тебе помочь? Что-нибудь поставить на стол.

– Нет, спасибо. Дай мне минуту, пожалуйста.

– Пойдем, – обратился Вова к Александру, который не тронулся с места. – Слышал, ей нужна минута.

– Да, – кивнул Александр, не оборачиваясь. – Минута наедине со мной.

Вова неохотно вышел.

– Где мои вещи?

– Шура, почему ты уходишь?

– Почему? Мне здесь не место. Ты достаточно ясно дала это понять. Странно, что ты сама не уложила мои вещи. Судя по тому, что ты ко мне испытываешь, этого следовало ожидать. Мне не нужно повторять дважды, Таня.

Ее губы дрожали.

– Останься, поужинай с нами.

– Нет.

– Пожалуйста, Шура, – срывающимся голосом просила она. – Я сделала тебе картофельные оладьи.

Она шагнула к нему.

– Нет.

– Ты не можешь уйти. Мы не договорили.

– Все достаточно ясно.

– Что мне сказать, чтобы ты не сердился?

– По-моему, все уже сказано. Остается попрощаться.

Между ними был стол. Татьяна обошла его и встала рядом.

– Шура, позволь мне коснуться тебя.

– Ни за что!

Он поспешно отошел. В двери снова появилась голова Наиры.

– Ужин готов?

– Почти, Наира Михайловна, – крикнула Татьяна. – Шура, ты сам говорил, что хочешь исцелить меня. Пожалуйста…

– А ты ответила, что я недостаточно силен, чтобы исцелить тебя. Что ж, считай, я поверил. Так где мои вещи?

– Шура…

– Что тебе нужно? Хочешь устроить сцену?

– Н-нет, – пробормотала она, стараясь не заплакать. Его лицо было очень близко.

– Шумный, омерзительный скандал, к которым ты привыкла в своей семье?

– Нет, – прошептала она, не глядя на него.

– Отдай вещи, я спокойно уйду, и тебе не придется ничего объяснять своим друзьям и любовнику.

Она не шевельнулась.

– Немедленно! – повысил голос Александр.

Татьяна, сгорая от стыда, повела его в сарай за домом, подальше от посторонних глаз.

– Куда ты, Танечка? Мы будем сегодня есть?

– Сейчас вернусь, – откликнулась Татьяна.

Плечи ее тряслись от сдерживаемых рыданий. Зайдя за дом, она попыталась взять Александра за руку, но тот грубо вырвался. Татьяна пошатнулась, но не упала и, встав перед ним, обняла за талию. Он попытался оттолкнуть ее.

– Пожалуйста, не уходи! – умоляюще выкрикнула она. – Пожалуйста. Заклинаю. Я не хочу расставаться с тобой. Я ждала тебя каждую минуту каждого дня, как только вышла из больницы. Пожалуйста.

Она прижалась лбом к его груди.

Александр ничего не ответил. Татьяна не поднимала головы. Его пальцы непроизвольно сжимали ее голые руки.

– Господи, Шура, как ты можешь быть таким непонятливым? Неужели не понимаешь, почему я тебе не писала?

– Ни в малейшей степени. Так почему?

Она, по-прежнему уткнувшись лицом в его грудь, жадно вдыхала знакомый запах.

– Ужасно боялась, что, если расскажу о Даше, ты совсем не приедешь.

Она никак не могла набраться храбрости поднять голову. Посмотреть, по-прежнему ли он на нее сердит. Она взяла его руку, положила себе на щеку и, дождавшись, пока тепло придаст ей сил, все же взглянула на него.

– Блокада почти прикончила нас. Я думала, что, если ты не узнаешь о ней и я опять буду здорова, как прошлым летом, может, твои чувства ко мне вернутся…

– Вернутся? – прохрипел Александр. – По-твоему…

Его рука по-прежнему лежала на ее щеке, другая шарила по спине и все сильнее вжимала Татьяну в широкую мужскую грудь.

– Неужели ты не видишь… – начал он и снова осекся.

Слова были ни к чему. Она все чувствовала и без них. Ощущала каждой клеточкой.

– Тата, – наконец выговорил Александр, – я заслужу твое прощение. Я все исправлю. Если только позволишь. Ты больше не можешь отталкивать меня… просто не можешь.

– Прости. Прости и пойми. – Она крепче обняла его. – Слишком много лжи. Слишком много сомнений.

– Посмотри на меня.

Она запрокинула голову.

– Таня, какие сомнения? Я здесь только ради тебя.

– Тогда останься. Останься ради меня.

Александр, тяжело дыша, нагнул голову и поцеловал ее влажные волосы.

– Шура, – предупредила она, – в доме полно народу.

Но кончики пальцев так впивались в ее голое плечо, что у Татьяны подкашивались ноги.

– Немедленно дай мне губы.

Татьяна немедленно дала ему губы.

– Таня, ужин сегодня будет или нет? – раздраженно взвизгнула Наира. – Все горит!

Но Александр уже целовал ее, исступленно, бешено. Татьяна едва не теряла сознание.

– Да что она там делает? Ждет, пока мы с голоду подохнем? Татьяна?!

Они отскочили друг от друга. Татьяна почти не помнила, как им удалось собрать вещи и побрести к дому.

Она налила ухи сначала Александру, потом остальным. Александр не начинал есть, пока она не села.

– Интересно, – спросил Вова, – а что делают капитаны в Красной армии?

– Не знаю, что делают капитаны в Красной армии. Я выполняю свои обязанности и не отвечаю за остальных.

– Александр, положить тебе рыбы? – спросила Татьяна.

– Да, пожалуйста.

– А что делаешь ты? – допытывался Вова.

– Да, расскажи, Саша, – поддакнула Аксинья. – Наши деревенские прямо-таки извелись от любопытства.

– Я артиллерист. Знаете, что это такое?

Все, кроме Татьяны, покачали головами.

– Мы обеспечиваем огневую поддержку пехоте.

Александр проглотил ложку супа.

– Что значит «поддержку»? – спросил Вова. – Танки?

– Не совсем. Так называемая полевая артиллерия: пушки, минометы, тяжелые пулеметы, гаубицы. Когда под Ленинградом не хватало людей, меня поставили командовать зенитной батареей. Таня, оладьи еще остались?

– Здорово! – восхитился Вова. – Небось не так опасно, как в пехоте?

– Не меньше, если не больше. Как, по-твоему, кого немцы стараются выбить с позиций в первую очередь: пехотинца с винтовкой или минометчика, выпускающего по противнику пятнадцать мин в минуту?

– Александр, хочешь еще? – вмешалась Татьяна.

– Нет, Татьяша…

Он замер.

Она замерла.

– Я сыт, Таня, спасибо.

– Саша, – спросила Зоя, – мы слышали, что немцы вот-вот возьмут Сталинград.

– Этому не бывать, – покачал головой Александр. – Водка еще есть?

Татьяна налила ему рюмку.

– Саша, а сколько же человек мы можем потерять в боях за Сталинград? – неожиданно поинтересовалась Дуся.

– Сколько потребуется, чтобы защитить город, – коротко бросил он.

Дуся привычно перекрестилась.

Раскрасневшийся Вова возбужденно воскликнул:

– Вот под Москвой была мясорубка, так это да!

Татьяна услышала, как Александр со свистом втянул в себя воздух. О нет, только не это! Сейчас он взорвется!

– Вова, – процедил Александр, перегнувшись через Татьяну, которая изо всех сил сверлила локтем его бок, – знаешь ли ты, что такое настоящая мясорубка? Москву защищали восемьсот тысяч человек. Знаешь, сколько осталось, когда они остановили фрицев? Девяносто тысяч! Знаешь, сколько людей погибло в первые шесть месяцев войны? Сколько молодежи было убито еще до того, как Таня вырвалась из Ленинграда? Четыре миллиона. Одним из этих молодых людей мог быть ты, Вова. Так что не стоит так небрежно называть происходящее мясорубкой, словно это какая-то игра.

Сидевшие за столом замолчали. Татьяна поспешно спросила:

– Хочешь еще выпить?

– Нет. С меня довольно.

– Тогда я уберу.

Александр сунул руку под стол и сжал колено Татьяны, едва заметным покачиванием головы удерживая ее на месте.

Татьяна осталась на месте.

Александр не отнял руки. Сначала между ее коленом и его ладонью был тонкий ситец ее платья, но Александру, очевидно, это не понравилось, потому что он поднял подол и крепче стиснул бедро. Желудок Татьяны заныл еще томительнее.

– Танечка, не пора убирать со стола? – прокудахтала Наира. – Хорошо бы попробовать твоего пирога. С чаем.

Пальцы Александра впились в нежную кожу.

Татьяна стиснула зубы. Сейчас она застонет прямо здесь за столом, перед старухами!

– Татьяна за целый день ни разу не присела. Приготовила чудесный ужин. И должно быть, устала. Почему бы не помочь ей? Зоя, Вова, может, вы потрудитесь?

– Но, Саша, ты не понимаешь… – начала Наира.

– Я все прекрасно понимаю, – перебил Александр. Но руки не отнял.

Татьяна схватилась за край стола.

– Шура, прошу тебя, – прохрипела она.

Но хватка не ослабевала. Она судорожно вцепилась в стол.

– Нет, Таня. Это самое меньшее, что они могут сделать. Как, по-вашему, Наира Михайловна?

– А мне казалось, что Танечке нравится хлопотать по дому.

– Да, – согласилась Дуся. – Мы думали, это доставляет ей удовольствие.

Александр кивнул:

– Да, это доставляет ей удовольствие. Скоро она начнет ползать на коленях и мыть вам ноги. Но не думаете, что даже ученики Иисуса не прислуживали своему учителю день и ночь?

– А при чем тут Иисус? – пролепетала Дуся.

Пальцы Александра побелели от напряжения.

Татьяна открыла рот и…

– Да ладно уж, – фыркнула Зоя, – уберу.

Александр отпустил ногу Татьяны, слегка погладив ее напоследок.

Татьяна облегченно выдохнула и через несколько секунд даже сумела разжать пальцы. Правда, смотреть пока ни на кого не осмеливалась.

– Спасибо, Зоя. И тебе, Вова, тоже, – поблагодарил Александр, широко улыбаясь Татьяне, которая не двигалась с места. – А я пойду покурю.

После его ухода старушки дружно подались к Татьяне.

– Таня, какой же он задиристый! – сокрушенно ахнула Наира.

– И все потому, что в Красной армии все безбожники, – проворчала Дуся. – Это все война, война его озлобила.

– Зато как он защищает нашу Танечку, – возразила Аксинья. – Приятно посмотреть.

Татьяна непонимающе уставилась на них. О чем это они? Что говорят? Что сейчас произошло?

– Таня, ты нас слышала?

Татьяна встала. Ее единственный защитник в мире, телохранитель, получит ее беззаветную поддержку.

– Александр не озлоблен, Дуся. Он совершенно прав. Мне не следовало хвататься за все сразу.

Они выпили чая с черничным пирогом, таким вкусным, что скоро от него не осталось ни крошки. Когда старушки вышли во двор, Зоя, прижавшись плечом к Александру и зазывно улыбаясь, снова спросила, не хочет ли он пойти к костру. Александр отстранился и в очередной раз отказался.

Татьяне ужасно захотелось, чтобы Зоя поскорее ушла.

– Брось! Даже Таня идет. С Вовой, – подчеркнула Зоя.

– Ни в коем случае, – шепнул Александр, глядя на Татьяну, которая накладывала сахар в его чашку.

– Таня, расскажи Саше анекдот, который услышала на прошлой неделе. Нет, в самом деле, до того гнусный, что мы едва не померли со смеху, – заметил Вова.

– А мне казалось, что я уже слышал все гнусные шутки Татьяны, – удивился Александр.

До чего же приятно сидеть, прижавшись к его большой руке. Словно вернулось что-то знакомое, исцеляющее душу… Татьяне так хотелось положить голову ему на плечо… Нельзя.

– Расскажи, Танюша.

– Не хочется.

Вова пощекотал Татьяну:

– Давай! Пусть и он позабавится!

– Ни за что, – неожиданно смутилась Татьяна, понимая, что подобного рода анекдот вряд ли понравится Шуре. Она вовсе не хотела раздражать его.

– Нет-нет, – улыбнулся Александр, ставя чашку на стол. – Я люблю твои шутки. Пожалуйста, я тоже хочу послушать.

Татьяна вздохнула. Ничего не поделаешь, придется рассказать.

Анекдот оказался настолько омерзительно похабным, что Александр задохнулся от возмущения. Зато Вова и Зоя закатились дружным хохотом.

– Именно такие анекдоты ты теперь рассказываешь у костра в субботние вечера? – холодно процедил он.

Татьяна не ответила. Так она и знала!

Вова слегка подтолкнул ее:

– Так мы идем, Таня?

– Нет, Вова, не сегодня.

– То есть как это? Мы же всегда ходили!

Прежде чем Татьяна успела открыть рот, Александр приподнялся:

– Она же сказала: не сегодня. Сколько раз тебе повторять? Да и Зое тоже. Вы, что, плохо слышите?

Брат с сестрой ошеломленно переглянулись.

– Что тут творится? – недоуменно пролепетал Вова.

– Идите, – повелительно бросил Александр. – Идите оба. К своему костру. Только побыстрее.

Вова попытался что-то сказать, но Александр, пригвоздив его взглядом, медленно повторил не допускающим возражений голосом:

– Я сказал, идите.

Вова и Зоя поспешно удалились.

Татьяна удивленно покачала головой. Александр наклонился к ней, хрипло воскликнул:

– Вот так!

И пошел покурить.

Постелив себе постель на диване, Татьяна уложила старушек. Александр все еще сидел на крыльце. Оглушительно трещали кузнечики. Где-то лаяли собаки. Ухал филин. Татьяна собрала чашки.

– Таня, перестань носиться и иди сюда.

Татьяна, не вытирая рук, нервно подступила ближе. Неустанная пульсация внизу живота не унималась. Что бы она ни делала. Чем бы ни занималась.

– Ближе, – приказал Александр, бросил окурок на землю и, положив ладони ей на бедра, поставил между своих расставленных ног.

Татьяна едва стояла.

Александр вгляделся в нее и вдруг прижался головой к ложбинке между ее грудями. Татьяна, не зная, куда девать руки, осторожно дотронулась до его спины, погладила по волосам, коротким, густым и прямым. До чего приятно! Словно водишь ладонью по мягкому плюшу!

Она закрыла глаза, пытаясь дышать нормально.

– Все в порядке? – прошептала она.

– Абсолютном. Тата, не могла бы ты вместо того, чтобы думать о себе, хоть раз подумать обо мне? Представить меня и все, через что мне пришлось пройти?

– Мне и в голову не пришло… Прости.

– Если бы ты немного поразмыслила и написала, поверь, получила бы столько писем, что навсегда забыла бы о своих страхах. И мне было бы намного легче жить.

– Знаю. Прости, – повторила она.

– Клянусь, я думал, что твоему молчанию есть только два объяснения. Либо ты мертва, либо… нашла кого-то другого. Мне в голову не пришло, что тебя так ранила моя ложь. Был уверен, что ты видишь меня насквозь.

– Я?! – ахнула Татьяна, продолжая гладить его волосы. – А ты? Где твоя проницательность?

Нашла кого-то другого? Ну и ну!

Он потерся об нее лбом.

– Как назвала тебя Аксинья? Теплой булочкой?

Татьяна не могла дышать.

– Кажется, – пролепетала она.

– Маленькая теплая булочка, – повторил Александр, стиснув ее бедра.

Нежно, очень нежно Татьяна продолжала гладить его дрожащими пальцами. Воздух, казалось, перестал поступать в легкие.

– Это слишком близко, даже по меркам Пятой Советской, – сказал наконец Александр.

– Что именно? – прошептала она, стараясь не потревожить ночь. – Мы? Или этот дом?

– Мы?! – удивился он. – Конечно, дом!

Татьяна передернулась.

– Замерзла?

Она кивнула, надеясь, что он не коснется ее горящей кожи.

– Хочешь вернуться?

Татьяна снова кивнула. Нехотя, потому что умирала от желания вновь и вновь чувствовать его руки, обнимающие бедра, талию, спину, ноги, везде, повсюду. Лишь бы навсегда.

Александр поднял голову. Она раскрыла губы и уже хотела нагнуться…

Послышалось чье-то шарканье. Александр опустил руки. Татьяна, превозмогая себя, отступила как раз вовремя, чтобы увидеть, как спускается по ступенькам Наира.

– Совсем забыла сходить кое-куда, – бормотала она.

– Еще бы, – бросил Александр, не потрудившись улыбнуться.

Наира уставилась на Татьяну.

– Танечка, что ты здесь делаешь? Иди спать, дорогая. Уже поздно, а ведь мы все встаем засветло.

– Сейчас, Наира Михайловна.

Едва старуха завернула за угол, Татьяна позволила себе посмотреть на Александра, который, в свою очередь, с несчастным видом уставился на нее.

Она обреченно пожала плечами.

Они вошли в дом. Татьяна, вынув из сундука большую белую рубашку, стала раздумывать, где бы переодеться. Александр был не так стыдлив. Он прямо при ней снял свою рубашку и, оставив полотняные шаровары, прыгнул на печь. Татьяна никогда раньше не видела Александра полуобнаженным. Под загорелой кожей перекатывались мускулы. Господи, да сможет она когда-нибудь отдышаться? Сомнительно.

Нельзя же прямо здесь сбросить платье и надеть рубашку?!

Татьяна решила оставить платье.

– Доброй ночи, – пробормотала она, прикрутив керосиновую лампу.

Александр промолчал.

– Спокойной ночи, – прошамкала Наира, возвращаясь к себе.

Татьяна ответила. Александр не издал ни звука.

Татьяна, по-прежнему в платье, улеглась на веранде и неожиданно услышала звучный голос Александра:

– Тата!

Она вскочила и, смущаясь, встала на пороге.

– Иди сюда, – тихо скомандовал Александр.

Она хотела одного: подойти. Но ужасно боялась. Поэтому медленно обошла вокруг стола.

– Встань на приступку.

Татьяна встала и, прежде чем он успел открыть рот, обхватила его за шею и поцеловала.

– Давай ко мне, – выдохнул он.

Она почувствовала, как он пытается подтянуть ее.

– О Шура, я не могу… представляешь, что будет…

Но и не целовать его она тоже не могла.

– Таня, плевать мне, даже если все газеты об этом напишут! Немедленно ко мне.

Он поднял ее наверх, обвил руками и ногами, окутал всем своим огромным телом. Они жадно поцеловались.

– Господи, Тата, как же я тосковал по тебе.

– Я тоже. Безумно.

На какой-то миг он перестал целовать ее, тереться об нее и крепче прижался к ней. Оказывается, Татьяна и не подозревала, как это чудесно – касаться голой спины, твердых плеч и массивных рук Александра!

Он сдавил ее так сильно, что казалось, треснут ребра. Губы стали более требовательными. Настойчивые руки не давали ни минуты покоя. Неужели их только две? Почему же они повсюду и одновременно?

Она была в нем и под ним и не могла открыть глаза, хотя до смерти хотела увидеть его. Не пропустить ни секунды из происходящего.

Подняв ее платье до талии, Александр коснулся голой ноги. Она непроизвольно развела бедра и застонала.

Александр улыбнулся:

– Ох, Танечка. Стони, но не слишком громко. Говорю же, не слишком громко!

Ее ноги раздвинулись чуть шире. Его рука погладила внутреннюю сторону бедра.

– Нет, – прохрипела она. – Пожалуйста, не надо.

Он лизал ее губы.

– Таня… твои бедра…

Его рука легла на нее. Татьяна попыталась увернуться, но на лежанке было слишком тесно.

– Шура. Пожалуйста, перестань.

– Не могу. Они крепко спят?

– Ничуть. Стоит завестись сверчку, и они всю ночь ворочаются. По пять раз выходят в нужник. Я не смогу лежать спокойно. Тебе придется меня удушить.

Но как ни умоляла Татьяна, остановиться они уже не могли. Александр не слишком поспешно отнял руку от ее бедра и переместил на обнаженный живот.

– Мне нравится это платье.

– Ты не платье трогаешь.

– Нет? А на ощупь так приятно. Мягко. Сними его.

– Ни за что, – отказалась она, слегка отталкивая его.

Они лежали довольно спокойно, пока не отдышались. Александр снова принялся потирать ее бедро. Она пульсировала от пупка до кончиков пальцев на ногах.

– Перестань касаться меня.

– Не могу. Слишком долго ждал.

Приподнявшись, он прижал губы к ее шее.

– Ты не хочешь меня, Таня? Скажи, что не хочешь меня. – Его руки стягивали платье с плеч. – Говорю же, сними.

– Нельзя, – прошептала она. – Шура, я не могу лежать неподвижно. Ты должен остановиться.

Но он не останавливался. Платье сползло с одного плеча… с другого…

Александр взял ее руку и положил на свою грудь.

– Чувствуешь, как бьется сердце? Неужели не хочешь лежать на моей груди? – соблазнял он. – Твои нагие груди на моей груди, твое сердце прижато к моему сердцу. Ну же, всего на секунду. Потом снова оденешься.

Татьяна молча смотрела на него в темноте. Смотрела в его карие глаза, на его влажный рот. Как она могла отказать Александру?

Она подняла руки. Александр стянул платье через голову. Она попыталась поспешно прикрыть руками груди, но он не дал.

– Опусти руки.

Она молча повиновалась. Он растянулся на спине.

– Ложись на меня.

– А ты не хочешь лечь на меня? – пробормотала Татьяна.

– Нет, если хочешь, чтобы я остановился.

Татьяна, охнув, осторожно опустилась на него.

– Танечка моя… Чувствуешь это? – прошептал он, обнимая ее.

– Еще бы, – выдавила она, отчетливо понимая, что сердце сейчас разорвется.

Он провел руками по ее спине, бедрам, лаская сквозь трусики, спустив их немного и гладя ее ягодицы. Потом, отстранив, сжал груди.

– Я весь год мечтал об этих чудесных грудках, – улыбнулся он.

Татьяна хотела признаться, что весь год мечтала о его чудесных, неутомимых руках, но не могла говорить. Жаль, она чересчур застенчива, чтобы нагнуться над ним и вложить сосок ему в рот. Оставалось только неотрывно смотреть на него и задыхаться.

Александр закрыл глаза.

– Тата, пожалуйста, не шуми. Я не могу больше ждать.

Он потянул за соски. Она застонала так громко, что он замер, но ненадолго. Александр оттолкнул ее и уложил на спину.

– Взгляни на себя, – прошептал он, принимаясь сосать ее груди. Татьяна вцепилась руками в простыню. Одна рука Александра легла на ее рот, другая – на бедро. – Таня, как по-твоему, я голоден?

Она что-то промямлила в его ладонь.

– Я не просто голоден, а иссох от голода и жажды. Смотри, что я буду делать. Но не смей издать ни единого звука, – велел он, ложась на нее. – Таня… Господи… я закрою тебе рот, а ты держись за мою руку, и я буду… вот так…

Татьяна вскрикнула так громко, что Александр замер, откатился, закрыл руками лицо и тоскливо замычал.

Они лежали рядом, слегка касаясь друг друга ногами. Он так и не отнял рук от лица.

Татьяна неохотно надела платье.

– Я сейчас умру, – поклялся он. – Честное слово, умру.

Это он-то умрет?

Она поползла к краю лежанки. Александр схватил ее за плечи.

– Куда это ты? Спи со мной.

– Ни за что.

– Как! Ты мне не доверяешь?

– Ни на секунду, – хихикнула она.

– Обещаю, что буду настоящим ангелом.

– Нет, они выйдут и увидят.

– Что увидят? И что сделают?

Он, не отпуская ее, похлопал себя по груди.

– Прямо здесь, Таня. Как в Луге. Помнишь? Ты позвала меня. Попросила лечь рядом. А теперь моя очередь.

Татьяна подползла к нему, устроилась на сгибе его руки, Александр натянул одеяло и обнял ее. Она положила голову на его грудь, считая про себя удары сердца.

– Шура, родной…

– Ничего со мной не будет, – заверил он, хотя, судя по тону, испытывал адские муки.

– Совсем как в Луге.

Она нежно потерла его грудь.

– Может, чуть ниже? Шучу, шучу, – поспешно сказал он, когда Татьяна замерла. – Как приятно ощущать прикосновение твоих волос! И как приятно ощущать тебя всю!

– Не нужно, Шура, не нужно, – умоляла Татьяна, целуя его грудь и закрывая глаза. Давно уже ей не было так уютно и спокойно. Его пальцы, ласкавшие ее голову, убаюкивали Татьяну. – Хорошо, – пробормотала она.

Шли минуты. Минуты или…

Может, секунды.

Моменты.

Миг.

– Таня, ты спишь?

– Нет.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Она потянулась к нему, но он покачал головой:

– Ни за что. Держи свои губы подальше, если хочешь, чтобы я держался подальше.

Татьяна поцеловала его в плечо.

– Шура, я так счастлива, что ты пришел за мной.

– Знаю. Я тоже.

Она потерлась губами о его кожу.

– Таня, хочешь поговорить?

– Да.

– Расскажи. Начинай сначала. И не останавливайся, пока не закончишь.

Татьяна покорно начала, но смогла дойти только до санок около полыньи во льду. Александр не настаивал. Слушать все это было слишком страшно.

Потом она уснула и проснулась с петухами.

7

– О господи, – вздохнула она, пытаясь освободиться. – Пусти же! Мне нужно идти, да поскорее.

Но Александр видел десятый сон. Она уже заметила, как крепко он спит.

Татьяна кое-как ухитрилась выбраться из-под его руки и спрыгнуть с печи.

Она надела чистое платье, наносила воды из колодца, подоила козу и помчалась менять козье молоко на коровье, а когда вернулась, Александр уже встал и начал бриться.

– Доброе утро, – с улыбкой пожелал он.

– Доброе утро, – смущенно промямлила она, боясь поднять на него глаза. – Давай помогу.

Она села на стул и прижала к груди маленькое треснувшее зеркальце. Он успел порезаться несколько раз, словно бритва была не наточена.

– Ты просто убьешь себя этой штукой, – предупредила Татьяна. – Уж лучше бы бороду оставил!

– Да это не бритва, – досадливо буркнул он.

– А что тогда?

– Ничего, ничего.

Она заметила, как жадно смотрит он на ее груди.

– Александр, – упрекнула она, откладывая зеркало.

– Значит, днем я снова Александр? – покачал он головой.

Татьяна, хотя упорно не смотрела на него, не смогла сдержать улыбки. Сегодня она была так счастлива, так полна энергии, что просто летела домой с двумя ведрами молока.

Александр вскипятил чай, налил ей чашку, и они молча уселись, наслаждаясь минутой покоя и горячей жидкостью.

– Какое прекрасное утро, – тихо сказала она.

– Ослепительное, – просиял Александр.

Наира позвала ее, и Татьяна послушно побежала помогать старушкам, пока Александр собирал вещи.

– Что ты делаешь? – тревожно спросила она, возвращаясь.

– Мы уходим отсюда. Прямо сейчас.

– Мы?

Улыбка озарила ее лицо.

– Да.

– Не могу. У меня стирка. И завтрак нужно готовить.

– Таня, именно это я пытаюсь тебе втолковать. Я должен быть важнее стирки. И даже завтрака, – убеждал Александр.

Она отступила.

– Лучше помоги мне. Я все сделаю гораздо быстрее, если ты мне поможешь.

– А потом ты пойдешь со мной?

– Да, – одними губами выговорила она. Но Александр улыбнулся. Значит, услышал.

Она снова поджарила картошку с яичницей. Александр проглотил завтрак.

– Пойдем стирать.

Он быстро понес корзину с бельем на реку. Татьяна тащила стиральную доску и мыло и едва поспевала за ним.

– Итак, с каких пор ты рассказываешь грязные анекдоты в компании молодых людей? – осведомился он.

Татьяна покачала головой.

– Все это глупость, и больше ничего. Я не знала, что ты расстроишься.

– Знала. Поэтому и не хотела рассказывать при мне.

Она почти бежала следом.

– Шура, я не хотела, чтобы ты сердился.

– А с чего это вдруг я так рассердился? Не знаешь? Ведь на твои другие шутки я не думал сердиться.

Татьяна долго молчала, прежде чем ответить: очевидно, хотела понять, что именно не дает ему покоя. Неуместный, грубый анекдот? Или то, что она рассказывала его Вове? Людям, которых Александр не знал? То, что на нее это не похоже? Не соответствует тому, что он о ней знал? Расходится с его представлениями о ней? Да, скорее всего последнее. И сейчас он заговорил об этом, поскольку его что-то беспокоит.

Она не отвечала, пока они не добрались до реки.

– Я едва понимаю смысл анекдота, – призналась она.

– Но примерно знаешь, что он означает?

Вот оно что! Значит, он волнуется за нее.

Она молча ступила в воду и намочила доску и мыло.

Александр закурил.

– Смотри, намочишь платье.

– Подол все равно намокнет! – выпалила Татьяна, краснея. – На что ты смотришь?

– Но не все платье? – ухмыльнулся он.

– Нет, конечно. Не захожу же я в воду по шейку!

Александр растоптал окурок, снял рубаху и сапоги.

– Погоди-ка, я зайду в воду, а ты подавай белье.

Было в этом зрелище нечто донельзя трогательное и непостижимое: капитан Красной армии, полуголый, по колено в воде, старательно намыливает белье, пока Татьяна, вместо того чтобы перекладывать на плечи мужчины женскую работу, преспокойно стоит на берегу, передавая ему грязную одежду. Все это показалось ей таким забавным, что, когда он уронил в реку наволочку и нагнулся, она подкралась к нему и что было сил толкнула в спину. Александр плюхнулся в воду. А когда, отфыркиваясь, вынырнул, она так хохотала, что не сразу сообразила удрать подальше. Александр в три шага догнал ее.

– Плохо на ногах держишься, великан! – смеясь, отбивалась Татьяна. – А если бы на моем месте оказался фашист?

Александр молча понес ее к реке.

– Немедленно отпусти! – взвизгнула она. – У меня платье новое.

– Да ну? – хмыкнул он, разжимая руки.

Татьяна, отряхиваясь, побрела к берегу.

– Ну вот, смотри, что ты наделал, – пожаловалась она, брызнув ему в лицо. – В чем я теперь пойду?

Александр подхватил ее, подбросил и поцеловал. Но, к несчастью, поскользнулся. Татьяна почувствовала, как летит… летит… Оба шлепнулись и ушли на глубину, а когда вновь показались на поверхности и немного отдышались, Татьяна, отбросив все опасения, прыгнула на него, чтобы утопить, но, к сожалению, оказалась слишком легкой, чтобы толкнуть его голову под воду. Вместо этого пришлось пожинать плоды собственного коварства. Он держал ее, не давая вынырнуть, пока она не ухитрилась схватить его за ногу.

– Сдаешься? – спросил он, вытаскивая ее.

– Никогда! – пропыхтела она, после чего опять оказалась под водой.

– Сдаешься?

– Никогда!

Александр снова потянул ее под воду.

После четвертого раза она отчаянно завопила:

– Погоди, белье, белье!

Корзина благополучно опрокинулась, и все белье плыло по реке. Александр ринулся следом. Промокшая до нитки, смеющаяся Татьяна вернулась на берег.

Он вышел из воды, уронил белье на траву и шагнул к ней.

– Что? – прошептала она, потрясенная его видом. – Что?

– Взгляни на себя! – страстно выдохнул он, поднимая ее. – На свои соски! На свое тело… как облепило его платье!

Он обнял ее за талию и приподнял.

– Обхвати меня ногами.

– Ты о чем? – спросила она, обнимая его и целуя.

– Раздвинь ноги и обхвати мою талию, – пояснил он и, подхватив ее под попку одной рукой, положил ее ногу себе на пояс.

– Шура, я… отпусти меня.

– Нет.

Их влажные губы не знали устали.

Но когда они наконец открыли глаза, Александру пришлось поставить Татьяну, потому что на поляне стояли неизвестно откуда взявшиеся деревенские женщины, пялясь на влюбленных с откровенно неодобрительным видом.

– Мы как раз уходили, – пролепетала Татьяна.

Александр поспешно накинул ей на плечи мокрую простыню, чтобы прикрыть ставшее прозрачным платье. У нее никогда не было лифчиков, и теперь впервые в жизни она осознала, что соски неприлично натягивают платье и отчетливо видны сквозь ткань. Она вдруг увидела себя глазами Александра.

– Ну вот, завтра все Лазарево будет судачить, – вздохнула она. – Позорище! Хоть из дому не выходи!

– И не говори, – поддакнул Александр, наклоняясь к ней. – Могли бы прийти на три минуты позже.

Татьяна, побагровев от стыда, не отвечала. Александр, смеясь, обнял ее.

Увидев Татьяну в мокром платье, а Александра в мокрых штанах и без рубашки, старухи окаменели.

– Белье уплыло, – неубедительно промямлила Татьяна. – Пришлось ловить.

– Сколько живу, ничего подобного не видела! – ахнула Дуся, крестясь.

Александр исчез в доме и пять минут спустя вышел, одетый в армейские галифе, сапоги и белую безрукавку, сшитую Татьяной. Татьяна развешивала как попало белье, украдкой наблюдая за ним. Он, нагнувшись, рылся в ранце. Она смотрела на профиль Александра, голые мускулистые руки, могучее тело, торчащие во все стороны вихры черных волос, папиросу в уголке рта… смотрела и не могла наглядеться. До чего же он красив!

Александр повернул к ней голову и улыбнулся.

– У меня для тебя сухое платье, – объявил он, вытаскивая белое платье с красными розами.

Он рассказал, что взял его на Пятой Советской.

– Вряд ли оно на меня налезет, – прошептала глубоко тронутая Татьяна – Может, позже померяю.

– Ладно, – кивнул Александр, сунув платье обратно. – Наденешь для меня в другой раз… Больше тебе ничего не нужно. Все дела переделаны. Пойдем.

– Куда?

– Подальше отсюда, – объяснил он, понизив голос. – Где нам никто не помешает. Где мы можем быть одни.

Они уставились друг на друга.

– Захвати деньги, – велел он.

– А ты вроде сказал, что нам ничего не понадобится?

– И паспорт тоже. Вдруг придется идти в Молотов?

Безумное возбуждение, охватившее Татьяну, мгновенно смыло угрызения совести, когда она наспех сообщала старушкам, что уезжает.

– А к ужину вернетесь? – спросила Наира.

– Скорее всего, нет, – ответил за нее Александр.

– Но, Таня, а подарки фронту? Сегодня мы собираемся в три.

– Вот как? – бросил Александр, беря Татьяну за руку. – Таня сегодня не сможет прийти. Счастливо оставаться.

Они побежали к реке. Татьяна даже не оглянулась.

– Куда мы идем?

– В твой дом.

– Почему туда? Там такая грязь!..

– Посмотрим, что можно сделать.

– И вчера мы там едва не подрались.

– Не то. Знаешь, что вчера было между нами?

Татьяна знала. И поэтому не ответила, только сильнее сжала его пальцы.

Когда они добрались до поляны, Татьяна вошла в избу, пустую, но на удивление чистую. Там была всего одна комната с четырьмя окошками и огромной русской печью, занявшей половину помещения. Никакой мебели не оказалось, но пол и окна были вымыты, и даже марлевые занавески выстираны и высушены. Плесенью больше не пахло.

Татьяна выглянула в окно. Во дворе Александр ставил палатку. Она положила руку на сердце и велела себе успокоиться.

Спустившись с крыльца, она принялась собирать хворост, на случай если он захочет разжечь огонь. Страх и любовь одолевали ее. Она медленно побрела к песчаному берегу, сбросила тапочки и сунула ноги в прохладную воду. Сейчас ей лучше держаться подальше от Александра, но, может, позже они искупаются.

– Берегись! – услышала она.

Александр в одних трусах промчался мимо и нырнул с берега.

– Хочешь ко мне? – крикнул он.

Не зная, как унять колотившееся сердце, она покачала головой:

– Вижу, ты здорово умеешь плавать!

Он перевернулся на спину и поднял голову:

– Еще бы! Давай наперегонки! Под водой! До другого берега!

Она наверняка улыбнулась бы и приняла вызов, если бы не дрожали руки от нервного напряжения.

Александр вышел, откидывая со лба прилипшие волосы. Кожа его влажно поблескивала. Он смеялся, и Татьяне показалось, что от него исходит некое сияние. Она не могла оторвать глаз от его великолепного, упругого тела. Мокрые трусы липли к нему…

Нет, она этого не вынесет.

– До чего же хорошо! – хмыкнул Александр, подходя к ней. – Пойдем искупаемся.

Татьяна покачала головой, пятясь к краю поляны на подгибавшихся ногах. Чтобы занять себя, она принялась срывать ягоды черники.

«Пожалуйста, успокойся, – повторяла она себе. – Пожалуйста».

– Тата, – тихо окликнул он из-за спины.

Она порывисто обернулась. Он вытирался. Она поднесла ему на ладони ягоды. Он снял их губами и, потянув ее за руку, заставил опуститься на траву.

– Радость моя, посиди немного, – попросил он, встав перед ней на колени и нежно целуя в губы.

Татьяна, едва дыша, гладила его руки.

– Тата… Танюша… – хрипло бормотал он, целуя ее пальцы и запястья.

– Что? – выдавила она так же хрипло.

– Мы вместе… и одни.

Татьяна едва подавила стон.

– Наедине, Таня!

– Угу.

– Наедине! Впервые в жизни мы вместе и по-настоящему одни. И вчера, и сегодня.

Она не могла вынести напора чувств, хлынувших из его глаз, и опустила голову.

– Взгляни на меня.

– Не могу.

Александр сжал ладонями ее щеки:

– Боишься?

– Смертельно.

– Нет, прошу, не бойся меня!

Он жадно поцеловал ее в губы, так крепко, с такой любовью, что Татьяна ощутила, как в животе разверзлась пылающая пропасть и выпустила на волю бушующее пламя. Она пошатнулась, физически не в состоянии сидеть прямо.

– Татьяша, почему ты так прекрасна? Почему?

– Да я просто уродина. И не пара тебе.

Он обнял ее.

– Боже, какое счастье! Таня, ты мое чудо, неужели не понимаешь? Господь послал тебя, чтобы возродить во мне веру. Наставить меня на путь истинный, утешить, исцелить. Но я так хочу любить тебя… быть с тобой, что едва сдерживаюсь. – Он немного помолчал и уже куда более робко спросил: – Ты пойдешь со мной в палатку? Я знаю, тебе страшно, но клянусь, я никогда бы не смог обидеть тебя или причинить боль.

– Да, – ответила она тихо, но отчетливо.

Александр отнес ее в палатку, уложил на одеяло и закрыл входной клапан. Внутри было тихо и сумрачно, скудный свет пробивался только через отверстия для завязок.

– Я бы принес тебя в чисто убранный дом, но у нас нет ни одеял, ни подушек, только жесткий пол.

– Ничего. В палатке хорошо.

Она удовлетворилась бы и мраморным полом Петергофского дворца!

Александр прижимал ее к себе, но она хотела просто лежать рядом с ним.

– Шура…

– Что? – шепнул он, целуя ее шею.

Но не делал… не делал больше ничего, словно ждал, или думал, или не хотел…

Александр отстранился, и она по глазам увидела, что он чем-то обеспокоен.

– Что с тобой?

Он упорно отводил взгляд.

– Вчера ты так много наговорила… не то чтобы я не заслужил всех твоих обвинений…

– Всех? Не заслужил, – улыбнулась она. – И что же?

Он тяжело вздохнул.

– Спроси меня, – кивнула она, уже зная, чего он хочет от нее.

Но он упорно смотрел в землю.

Татьяна попросила:

– Подними голову. Взгляни на меня.

Он послушался. Татьяна встала на колени, погладила его по щеке и поцеловала.

– Да… конечно, да, Шурочка… я берегла себя для тебя. Только для тебя. Я принадлежу тебе. Неужели ты хоть на минуту можешь сомневаться?

Его счастливые глаза сияли нестерпимым блеском.

– Ох, Танечка! – выпалил он. – Ты понятия не имеешь, что это значит для меня…

– Ш-ш-ш, – прошептала Татьяна.

– Ты была права, – горячо продолжал он. – Я не заслужил того, что ты готова мне дать.

– Если не ты, то кто? Когда же ты до меня дотронешься? Я больше не хочу медлить.

Вместо ответа он осыпал ее поцелуями.

– Подними руки.

Он снял ее сарафан и снова уложил на одеяло, покрывая поцелуями лицо и шею, шаря по ее телу жадными пальцами.

– Я хочу видеть тебя совсем голой. Хорошо?

Татьяна кивнула.

Он стащил с нее белые полотняные трусики, и Татьяна, мгновенно ослабев, смотрела, как он, в свою очередь ослабев, изучает ее.

– Нет… я этого не вынесу… – пробормотал он, прижавшись щекой к ее груди. – Твое сердце колотится как сумасшедшее. Только не бойся.

Он стал лизать ее соски.

– Не буду, – прошептала Татьяна, запустив руки в его влажные волосы.

Александр нагнулся над ней.

– Скажи, чего хочешь от меня, и я все сделаю. Медленно-медленно, чтобы ты не пугалась. Итак, чего ты хочешь?

Татьяна не могла ответить. Попросить его дать ей мгновенное облегчение? Потушить пожар, пылающий в ней? Невозможно. Придется довериться Александру.

Прижав ладонь к ее животу, Александр пробормотал:

– Посмотри, твои влажные тугие соски поднялись, умоляя меня пососать их.

– Пососи их, – простонала Татьяна.

Он наклонил голову.

– Вот так. Стони, стони как можно громче. Никто не услышит, кроме меня, а я проехал тысячу шестьсот километров, чтобы слышать тебя, так что стони, Тата.

Его рот, язык, губы впивались, сосали, обводили, ласкали ее груди. Татьяна инстинктивно выгнулась.

Александр лег на бок и положил руку между ее бедер.

– Погоди! – всполошилась она, пытаясь сомкнуть ноги.

– Нет, откройся, – настаивал Александр, разводя ее бедра. – Не дрожи так, Танечка.

Его пальцы коснулись ее. Она оцепенела. Александр не дышал. Татьяна не дышала.

– Чувствуешь, как осторожно я это делаю? – прошептал он, потирая пальцем крошечный бугорок. – Ты… ты такая беленькая… даже здесь…

Ее руки были стиснуты в кулаки. Глаза закрыты.

– Чувствуешь, Тата?

Она застонала.

Александр продолжал ласкать ее.

– Ты невероятна… – прошептал он.

Кулачки сжались сильнее.

Он немного надавил.

– Хочешь, чтобы я остановился?

– Нет!

– Таня, чувствуешь, как я прижимаюсь к твоему бедру?

– Я думала, это твой пистолет.

Его горячее дыхание обжигало шею.

– Называй как хочешь, я на все согласен.

Он нагнулся над ней и снова принялся сосать груди, одновременно гладя и теребя набухшую горошину, обводя кругами все быстрее.

И она стонала и стонала.

И…

Он отнял руку и губы и отстранился сам.

– Нет, нет, нет! Не останавливайся! – в панике прошептала Татьяна, открывая глаза.

В пульсирующее напряжение ее плоти ворвалось нечто неведомое, и, когда он остановился, Татьяну сотрясла такая дрожь, что Александр лег на нее и прижался лбом к ее лбу.

– Тише. Все хорошо, – приговаривал он, откатываясь. – Скажи, чего ты хочешь?

– Не знаю, – как в бреду пробормотала Татьяна. – Все, что ты умеешь.

– Ладно, раз так, – кивнул он и, стащив трусы, встал перед ней на колени.

Впервые увидев его, Татьяна вскочила.

– О господи, Шура!.. – ахнула она, отпрянув.

– Ничего особенного, – ухмыльнулся он, хватая ее за щиколотки. – Куда это ты?

– Нет, – твердила она, потрясенно уставясь на него. – Нет-нет… пожалуйста.

– Спаситель в своей безграничной мудрости создал мужчину именно таким.

– Шура, но это невозможно. Я никогда…

– Доверься мне, – перебил Александр, сгорая от вожделения. – Все будет хорошо. И я больше не могу ждать ни секунды. Ни мгновения. Я должен быть в тебе. Прямо сейчас.

– Нет, Шура, нет.

– Да, Таня, да. Скажи мне. Скажи: «Да, Шура».

– Боже… да. Да, Шура.

Александр лег на нее, опираясь на локти.

– Таня, – страстно прошептал он, словно не веря себе, – ты голая и подо мной.

– Шура, – дрожа, пробормотала она, – ты голый и надо мной.

Он потерся об нее всем телом. Они поцеловались.

– Я все еще не приду в себя, – признался он, задыхаясь. – Не думал, что этот день когда-нибудь настанет. И все же не мог представить свою жизнь без этого. Ты жива, со мной, подо мной, касаешься меня. Потрогай… Потрогай меня там… возьми в руки.

Она, не задумываясь, исполнила его просьбу.

– Чувствуешь, какой я твердый… для тебя.

– Невозможно, – ошеломленно повторила она, еще не придя в себя от потрясения. Она никак не ожидала, что он такой… такой громадный! – Невозможно! Ты меня убьешь.

– Да. Позволь мне. Раздвинь ноги, – попросил Александр.

Она повиновалась.

– Нет, шире, – потребовал Александр, целуя ее. – Откройся мне, Таня. Ну же, не упрямься. Откройся мне.

Татьяна, продолжая его ласкать, развела ноги.

– Ты готова?

– Нет.

– Готова, я вижу. Отпусти меня. Держись за шею. Только крепко.

Он стал медленно входить в нее. Понемногу. Медленно. Очень медленно. Татьяна хваталась за его руки, шею, одеяло, траву над своей головой.

– Подожди… подожди… пожалуйста…

Он ждал, сколько мог. Татьяне казалось, что ее разрывают. Но она ощущала и еще что-то… Неутолимый голод к Александру.

– Ну вот, – вздохнул он, – я в тебе. В тебе, Татьяша.

Она крепче обняла его за шею.

– Ты действительно во мне?

– Да.

Он чуть приподнялся.

– Чувствуешь?

Она чувствовала.

– Неужели ты поместился… весь? Не может быть!

– Едва-едва, но так оно и есть, – улыбнулся Александр.

Он поцеловал ее в губы.

Набрал в грудь воздуха.

Продолжал прижиматься к ее губам.

– Словно сам Господь соединил нашу плоть. Меня и тебя. «Да будут они едины», – сказал Он.

Татьяна старалась не шевелиться.

Александр старался не шевелиться.

Неужели больше ничего не будет?

Все тело Татьяны ныло.

И облегчения не было.

Ее руки сжались чуть сильнее.

Она взглянула в его раскрасневшееся лицо.

– Это все? Совсем все?

Александр немного помедлил.

– Не все. Я только… Таня, мы так отчаянно жаждали этого… момент пройдет и никогда не вернется. Я не хочу, чтобы это случилось.

– Ты прав, – прошептала она. Внутри все пульсировало и горело. Она снова подставила ему губы.

Этот момент прошел.

И следующий тоже.

– Готова? – Он немного вышел из нее и снова вошел.

Татьяна стиснула зубы, и сквозь стиснутые зубы пробился стон.

– Подожди, подожди…

Он медленно вышел наполовину и снова вошел.

– Подожди…

Александр вышел из нее и врезался во всю длину. Ошеломленная Татьяна едва сдержала крик: она слишком боялась, что он остановится, если посчитает, что ей больно. Он что-то прохрипел, отстранился уже не так медленно и погрузился в нее. Она со стоном схватила его за руки.

– Ох, Шура…

– Я знаю. Держись за меня.

Не так медленно. Не так осторожно.

Татьяна обезумела. От боли. От непонятной лихорадки.

– Я делаю тебе больно?

Татьяна помедлила, не зная, что сказать. Перед глазами все плыло.

– Нет.

– Я стараюсь быть поосторожнее.

– О Шура…

Воздух, воздух, где воздух? Короткая задыхающаяся пауза…

– Таня, я больше не могу. Я пропал. Навсегда! – жарко прошептал Александр.

Все быстрее. Все яростнее.

Татьяна безмолвно льнула к нему. Рот открылся в немом крике.

– Хочешь, чтобы я остановился?

– Нет.

Александр остановился.

– Сейчас, – пробормотал он, тряхнув головой. – Держись крепче.

Он застыл неподвижно, выдохнул сквозь приоткрытые губы:

– Танечка…

Она не ожидала, что он вонзится в нее с такой силой. Татьяна едва не потеряла сознания. Вскрикнув от ужасной боли, она сжала его голову, лежавшую на ее плече.

Еще один ослепительный миг.

Еще один.

Еще один.

Сердце рвалось из груди, в горле пересохло, но губы почему-то были влажными. Дыхание медленно возвращалось, а вместе с ним звук, ощущения и запахи.

Ее глаза были открыты.

Миг…

Александр постепенно затих, облегченно вздохнул и на несколько минут остался лежать на ней.

Она продолжала сжимать его.

Сладостно-горькое покалывание осталось в том месте, где он был только сейчас. И Татьяна жалела о том, что он отстранился. Она хотела, чтобы он остался в ней навсегда. Только тогда она ощутит себя по-настоящему живой и целостной.

Александр, приподнявшись, подул на ее влажный лоб и грудь.

– Как ты? Я сделал тебе больно? – покаянно пробормотал он, целуя ее веснушки. – Тата, родная, скажи, тебе не плохо?

Она не могла ответить ему: слишком теплы были его губы на ее лице.

– Все хорошо, – утешила она наконец, застенчиво улыбаясь. – А ты как?

Александр лег рядом.

– Потрясающе, – заверил он, пробегая пальцами по ее телу, от лица до коленок и обратно. – Никогда еще мне не было так хорошо.

Его улыбка сияла таким счастьем, что Татьяне захотелось плакать. Она прижалась к нему. Оба молчали. Его рука замерла на бедре Татьяны.

– К моему величайшему удивлению, ты вела себя куда тише, чем мне представлялось, – заметил он.

– Пыталась не упасть в обморок, – пошутила Татьяна.

Он засмеялся:

– Я так и думал.

Она повернулась к нему:

– Шура… это было…

Александр поцеловал ее глаза.

– Таня, быть в тебе… погружаться в тебя… это волшебство. Неужели не понимаешь?

– А как, по-твоему, это должно было быть? – допытывалась она.

– Лучше, чем могло подсказать мне жалкое воображение.

– А ты это представлял?

– Можно сказать и так. – Он прижал ее к себе. – Забудь пока что обо мне. Скажи, чего ты ожидала? – Он усмехнулся, поцеловал ее и восторженно рассмеялся. – Нет, я сейчас лопну! Скажи мне: ты представляла это?

– Нет, – честно ответила она. Разумеется, не это.

Она провела пальцами по животу Александра.

– Почему ты так смотришь на меня? Что хочешь узнать?

– А что ты ожидала?

– Честно говоря, понятия не имею, – призналась Татьяна, немного подумав.

– Не может быть! Ожидала же ты чего-то!

– М-м-м… но не такого.

– Чего же тогда?

Татьяна сгорала со стыда. Хоть бы Александр не смотрел на нее с таким нескрываемым восхищением.

– У меня был брат, Шура. Я знаю, как выглядят голые мужчины. Все так спокойно… висит, я сказала бы… и не внушает… – она поискала подходящее слово, – опасений.

Александр разразился смехом.

– Но я никогда не видела ничего более внушающего…

– Опасения?

– Угу.

Почему он так хохочет?

– Что еще?

Татьяна помедлила.

– Я… наверное, я думала, что эта не внушающая опасения штука… ну, ты знаешь… – Она смущенно кашлянула. – Скажем, так: все движения тоже оказались для меня большим сюрпризом.

Александр схватил ее и принялся целовать.

– Ну и смешная же ты! Что мне с тобой делать?

Татьяна лежала, глядя на него. Тянущая боль в животе не унималась. Ее завораживало его тело.

– И что сейчас? Это… все?

– А ты хочешь, чтобы это было все?

– Нет, – немедленно ответила она.

– Танечка, – выдохнул Александр, – я люблю тебя.

Татьяна закрыла глаза:

– Спасибо…

– Не нужно. Знаешь, я никогда не слышал от тебя этих слов.

Это не может быть правдой. Она испытывала это каждую минуту, с той самой, как они встретились. И теперь чувство перехлестнуло через край.

– Я люблю тебя, Шура.

– Скажи еще раз.

– Я люблю тебя. Люблю до умопомрачения. Только знаешь, я тоже до сих пор не слышала от тебя этих слов.

– Слышала, Таня. Слышала.

Момент прошел.

Она не говорила.

Не дышала.

Не моргала.

– Знаешь, откуда знаю я? – прошептал он.

– Откуда? – одними губами спросила она.

– Потому что ты слезла с санок…

Прошел еще один безмолвный момент.

Когда он взял ее во второй раз, больно было меньше.

На третий раз Татьяна пережила такое парящее, несказанно сладостное мгновение утонченной боли-наслаждения, застигнувшее ее врасплох, что невольно вскрикнула.

– Только не останавливайся! Умоляю…

– Нет? – спросил Александр и замер.

– Что ты делаешь? – спросила она, открывая глаза. – Я же сказала, не останавливайся.

– Хочу слышать, как ты снова застонешь и будешь заклинать меня не останавливаться.

– Пожалуйста, – прошептала она, вжимаясь в него бедрами.

– Нет, Шура, нет? Или да, Шура, да?

– Да, Шура, да, заклинаю тебя… не останавливайся.

Александр начал медленно двигаться, проникая в нее все глубже.

Она охнула.

– Вот так?

Она не могла говорить.

– Или…

Быстрее и быстрее. Она закричала.

– Таня… так хорошо?

– Так хорошо.

– А как ты еще хочешь?

– Как угодно.

Ее руки судорожно сомкнулись на его спине.

– Стони для меня, Таня, – бормотал Александр, меняя ритм и скорость. – Ну же… стони для меня.

Дважды просить не пришлось.

– Не останавливайся, Шура, – беспомощно повторила она.

– Не буду.

Он не останавливался, пока Татьяна не ощутила, как ее тело застыло и тут же взорвалось бурей конвульсий. Потекла раскаленная лава. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем она перестала стонать и вздрагивать.

– Что это было? – пролепетала она, еще не отдышавшись.

– Моя Таня наконец поняла, какое это счастье любить друг друга. Это была… разрядка, – объяснил он, прижавшись к ней щекой.

Татьяна прильнула к нему и прошептала сквозь слезы радости:

– О господи, Шура…

– Сколько мы здесь пробыли?

– Не знаю. Несколько минут?

– Где твои «точные» часы?

– Не захватил с собой. Хотел, чтобы время остановилось, – объяснил Александр, закрывая глаза. – Таня, ты не спишь?

– Нет. Мне так хорошо.

– Скажешь правду, если я спрошу?

– Конечно, – улыбнулась она.

– Ты когда-нибудь раньше касалась мужчины?

Татьяна тихо рассмеялась:

– Шура, о чем ты? Я вообще не видела голого мужчины, кроме брата, да и то когда мы были маленькими.

Она уютно устроилась в его объятиях, гладя его подбородок, шею, адамово яблоко. Прижала палец к яростно пульсирующей артерии у горла. Потом поцеловала это местечко, чувствуя губами биение. Ну почему он такой трогательный? И так хорошо пахнет?

– А как насчет тех орд молодых негодяев, которые осаждали тебя в Луге? Ни один из них?

– Ни один из них – что?

– Ты ни до кого не дотрагивалась?

– Шура, до чего же ты смешной! – покачала головой Татьяна. – Конечно, нет.

– Может, через одежду?

– Что?

Она почти не отнимала губ от его шеи.

– Разумеется, нет. И вообще, что ты пытаешься из меня вытянуть?

– Что ты успела узнать до меня?

– Была ли вообще жизнь до Александра? – шутливо пропела она.

– Скажи сама.

– Хорошо, что ты еще хочешь знать?

– Кто видел твое нагое тело? Кроме родных, конечно, когда ты в голом виде делала кувырок через голову.

Именно этого он хочет? Полную правду? Она так боялась сказать ему. Захочет ли он слушать?

– Шура, первым мужчиной, кто видел меня полуобнаженной, был ты. В Луге.

– Это и есть правда?

Он немного отодвинулся, чтобы видеть ее глаза.

Она кивнула, проводя губами по его шее.

– Истинная.

– А кто-то касался тебя?

– Касался меня?

– Трогал груди, трогал…

Его пальцы нашли ее.

– Шура, о чем ты? Разумеется, нет.

Она ощутила губами, как участился его пульс, и улыбнулась. Она скажет ему прямо сейчас, если именно этого он добивается.

– Помнишь лес в Луге?

– Как я могу забыть? – гортанно выдохнул он. – Самый сладкий поцелуй в моей жизни.

– Шура… это был мой первый поцелуй, – очертя голову призналась она.

Он тряхнул головой, повернулся на бок, уставясь в ее лицо с таким откровенным неверием, словно не мог осознать сказанного ею.

– Ну что? Ты меня смущаешь, – фыркнула Татьяна. – Не доволен? Что-то не так?

– Не говори, что…

– Ладно, не скажу.

– Может, все-таки скажешь?

– Я уже сказала.

Александр, потрясенно таращившийся на нее, глухо переспросил:

– Когда я поцеловал тебя в Луге…

– И что?

– Повтори.

– Шура, чего ты добиваешься? Хочешь правды или чего-то еще?

– Я тебе не верю. Просто не верю.

– Как хочешь, – объявила Татьяна, ложась на спину и закладывая руки за голову.

Александр наклонился над ней.

– Думаю, ты просто говоришь мне то, что я хочу слышать, – выговорил он, неустанно лаская руками ее груди и живот.

– А ты именно это хочешь слышать?

– Не знаю. Нет. Да, помоги мне Бог, – не сразу ответил Александр. – Но больше всего мне нужна правда.

Татьяна весело потрепала его по спине:

– Это чистая правда. За всю мою жизнь меня никто не касался, кроме тебя.

Но Александр не улыбался. Только глаза стали мягче.

– Но… как это может быть? – запинаясь, спросил он.

– Не знаю. Просто есть, и все.

– Значит, ты из материнского чрева шагнула прямо в мои объятия?

– Почти, – засмеялась она. – Шура, пойми, я люблю тебя. Неужели не понимаешь? Мне в голову не приходило целовать кого-то до тебя. Тогда в Луге я так хотела, чтобы ты меня поцеловал, просто с ума сходила. Не знала, как сказать тебе. Полночи строила планы, как бы сделать так, чтобы ты меня поцеловал. Я не собиралась сдаваться. Если не могу добиться того, чтобы мой Шура поцеловал меня, значит, вообще обойдусь без поцелуев.

Его лицо было совсем близко. Ее руки ласкали его.

– Что ты делаешь со мной? – вырвалось у него. – Немедленно перестань. Что ты делаешь со мной?

– Лучше скажи, что ты делаешь со мной?

Кончики ее пальцев вжались в его спину.

Когда Александр овладел ею, их губы не размыкались даже во время его исступленного оргазма, который она едва ощутила сквозь свой, ослепляющий. Татьяна была почти уверена, что он едва не закричал. Но он только прошептал:

– Не знаю, удастся ли мне выжить в буре, именуемой Татьяной.

– Солнышко, – пробормотал он, нависая над ней, – открой глаза. С тобой все в порядке?

Татьяна молчала, прислушиваясь к нежной каденции его голоса.

– Таня… – продолжал он, едва касаясь ее лица, шеи, груди, – знаешь, у тебя кожа, как у новорожденной…

– Не знаю, – заявила она.

– Кожа мягкая, как лепестки, сладчайшее дыхание, а волосы – чистый шелк. – Его губы сомкнулись на ее соске. – Настоящая богиня.

Она довольно улыбнулась, едва не мурлыча от счастья. Он замолчал и приподнял ее подбородок. В его глазах стояли слезы.

– Пожалуйста, прости меня за то, что ранил твое сердце своим притворным безразличием. Мое собственное сердце всегда было переполнено любовью к тебе. Ты не заслужила того, что с тобой случилось. Того, что пришлось вынести. Ни от сестры, ни от родителей, ни от блокады и уж прежде всего ни от меня. Ты не представляешь, чего мне стоило не взглянуть на тебя в последний раз, прежде чем закрыть тент на грузовике. Я знал, что, если не удержусь, все будет кончено. Я не сумел бы скрыть лица ни от тебя, ни от Даши. Не смог бы сдержать своего обещания щадить твою сестру. Дело не в том, что я не посмотрел на тебя. Просто не мог. Я давал тебе так много, когда мы оставались одни, и надеялся, этого будет достаточно, чтобы ты продержалась.

– Этого оказалось достаточно, Шура, – заверила Татьяна, не вытирая своих слез. – Я здесь. И на будущее этого тоже будет достаточно. Прости, что посмела сомневаться в тебе. Но сейчас у меня легко на сердце.

Александр прижался губами к ложбинке между ее грудями.

– Ты исцелил меня, – с улыбкой договорила Татьяна.

Что-то бормоча и вздыхая, Татьяна лежала под Александром. Ее снова любили и давали наслаждение… безграничное наслаждение…

– Подумать только, что я считала раньше, будто люблю тебя…

Он поцеловал ее в висок.

– Это открывает совершенно новые горизонты, не так ли?

Его руки не отрывались от нее. Он не отрывался от нее. Снова и снова подминал ее под себя. Снова и снова двигался.

– Шура, а ведь ты моя первая любовь! – неожиданно выпалила Татьяна.

Он стиснул ее попку, вжался в нее, слизал соль с ее лица и кивнул:

– Это мне известно.

– Вот как?

– Тата, я знал это еще до того, как ты сама поняла. До того, как ты нашла слова, чтобы описать самой себе, что ты чувствуешь. Знал с самого начала. Иначе почему ты все время держалась так застенчиво и бесхитростно?

– Бесхитростно?

– Именно!

– Неужели меня было видно насквозь?

– Совершенно верно. Вспомни, на людях ты боялась на меня смотреть, а когда мы оставались наедине, не сводила с меня глаз… как сейчас, – объяснил он, целуя ее. – Смущалась по малейшему поводу… я даже не мог коснуться тебя в трамвае, чтобы ты не покраснела… твоя улыбка, твоя улыбка, Таня, когда ты бежала ко мне от проходной. Какую же тюрьму ты воздвигла вокруг меня своей первой любовью!

– Ах вот как? – шутливо возмутилась она, ущипнув его. – Значит, в первую любовь ты веришь, а в первый поцелуй – нет? За кого ты меня принимаешь?

– За лучшую девушку на свете, – прошептал он.

– Готов к новым подвигам?

– Таня! – выдавил Александр сквозь смех. – Что на тебя нашло?

Вместо ответа она погладила его:

– Шура… я слишком многого хочу?

– Нет. Но ты задумала меня убить.

Татьяна жаждала чего-то, но не могла преодолеть свою застенчивость, чтобы сказать ему. Только продолжала ласкать.

– Шурочка, – откашлявшись, спросила она наконец, – можно я лягу на тебя?

– Конечно, – улыбнулся Александр, распахивая объятия. – Ложись на меня.

Она легла на него и поцеловала в губы.

– Шура… тебе это нравится?

– Угу.

Она продолжала целовать его лицо, шею, грудь.

– А знаешь, какая кожа у тебя? Как мороженое, которое я люблю. Кремовая, гладкая. У тебя все тело цвета карамели, как мое крем-брюле, только ты не холодный, как мороженое, а теплый.

Она потерлась губами о его грудь.

– Ну что? Лучше, чем мороженое?

– Лучше. – Она улыбнулась, припадая к его губам. – Я люблю тебя больше, чем мороженое.

Продолжая целовать его, она нежно-нежно посасывала его язык.

– А так? Тебе нравится? – прошептала она.

Он утвердительно промычал что-то.

– Шура, дорогой… а может… я могла бы сделать то же самое где-то еще?

Отстранившись, он в полном оцепенении уставился на нее. Молчаливая, соблазнительная, она смотрела в его недоверчивое лицо.

– Думаю, – медленно протянул он, – такое место есть.

Она улыбнулась, пытаясь скрыть возбуждение.

– Ты… ты только объясни, что делать, ладно?

– Ладно.

Татьяна стала целовать грудь Александра, вслушиваясь в стук его сердца, сползла ниже, положила голову на его вздрагивающий живот. Сползла еще ниже, щекоча его белокурыми волосами, потерлась грудями, чувствуя, как он твердеет под ней. Целовала тонкую дорожку темных волос, идущую от пупка, пощекотала кожу губами. Встала на колени между его раздвинутыми ногами, обеими руками взяла его. Какой он большой…

– А сейчас…

– Сейчас возьми меня в рот, – велел он, глядя на нее во все глаза.

– Весь? – задохнулась она и втянула в рот, сколько смогла.

– А теперь двигай головой вверх-вниз.

– Вот так?

Последовала напряженная пауза.

– Да.

– Или…

– Вот так хорошо…

Под ее горящими губами и нежными пальцами он затвердел еще больше. А когда вцепился в ее волосы, Татьяна, на секунду приостановившись, подняла голову и посмотрела ему в лицо.

– О да, – прошептала она, жадно заглатывая его.

– Ужасно хорошо, Тата. Только не останавливайся, – просил он.

Она остановилась.

Он открыл глаза.

Татьяна улыбнулась.

– Хочу слышать, как ты стонешь, умоляя меня не останавливаться.

Александр приподнялся и поцеловал ее влажные губы.

– Пожалуйста, не останавливайся.

Он осторожно подтолкнул ее вниз и упал на одеяло.

Позже он оттянул ее голову и тихо крикнул:

– Таня, я сейчас кончу.

– Кончай, – кивнула она. – Кончай мне в рот.

Когда потом она лежала на его груди, Александр, глядя на нее с нескрываемым удивлением, признался:

– Знаешь, я решил, что мне это нравится.

– Мне тоже, – тихо согласилась она, нежась под ласками его теплых пальцев.

– Почему мы зря потратили столько времени? Ругались целых два дня, вместо того чтобы сразу заняться этим?

Александр взъерошил ее волосы:

– Это была не ссора, Танечка. Что-то вроде любовной игры.

Они поцеловались.

– Еще раз прости, – всхлипнула Татьяна.

– И ты меня.

Татьяна надолго замолчала.

– Что? – встревожился он. – О чем ты думаешь на этот раз?

Откуда он так хорошо знает ее? Стоит только моргнуть, и он чувствует, о чем она думает. Расстроена ли… Тревожится…

– Шура, – решилась она, – скольких девушек ты любил до меня? Многих?

– Нет, солнышко мое, – страстно прошептал Александр, – совсем нет.

Горло перехватил комок.

– А Дашу? Дашу ты любил?

– Таня, не нужно.

Она промолчала.

– Не знаю, какого ответа ты от меня ждешь. Готов сказать все, что ты хочешь.

– Только правду.

– Нет, я не любил Дашу. Но она была мне небезразлична. И мы неплохо проводили время.

– Насколько неплохо?

– Вполне нормально.

– Правду.

– Нормально, и все, – повторил он, ущипнув ее за сосок. – Неужели еще не сообразила, что Даша – не мой тип?

– А что ты скажешь обо мне своей следующей девушке?

– Скажу, что у тебя идеальные груди, – ухмыльнулся Александр.

– Прекрати!

– Что у тебя юные, задорные, упругие грудки с огромными, ужасно чувствительными сосками-вишенками, – усмехнулся он, ложась на нее и поднимая ее ноги себе на плечи.

Она вопросительно подняла брови.

– Глаза, созданные для королей, и губы – для богов. И что ни с одной девушкой на свете я не испытывал ничего подобного, – простонал он, входя в нее.

– Как, по-твоему, который час?

– Не знаю, – сонно ответил он, – скоро вечер.

– Я не хочу возвращаться к ним.

– Кто это собирается возвращаться? Мы отсюда никуда. И никогда.

– Правда?

– Попробуй только сбежать.

Еще до наступления ночи они выбрались из палатки. Татьяна, накинув на плечи гимнастерку Александра, устроилась на одеяле, пока он разводил костер из хвороста, собранного ею днем. Через пять минут к небу взметнулись огненные языки.

– Ты просто волшебник, Шура, – похвалила Татьяна.

– Спасибо, – кивнул он, вынимая две банки тушенки, хлеб и флягу с водой. – Смотри, что у меня есть!

В серебряную фольгу было старательно завернуто несколько квадратиков шоколада.

– Вот это да! – ахнула Татьяна, потрясенно глядя не на шоколад, а на него.

Они поужинали.

– Переночуем в палатке? – спросила она.

– Если хочешь, могу затопить печку. Видела, как я прибрался в доме?

– Да. И когда только успел?

– Вчера, после нашей ссоры. Что, по-твоему, я делал весь день?

– После нашей ссоры? – потрясенно протянула Татьяна. – До того как ты вернулся и велел отдать свои вещи, потому что ты уходишь?

– Угу.

Татьяна довольно сильно ткнула его локтем в ребро.

– Ты просто хотел услышать, как я…

– Не продолжай, – перебил Александр, – иначе я снова возьму тебя, прямо сейчас, и на этот раз тебе не уцелеть.

Но она уцелела. Едва-едва.

А потом, сидя перед огнем, долго плакала в объятиях Александра.

– Таня, что с тобой?

– Ох, Шурочка…

– Пожалуйста, не плачь.

– Ладно. Я тоскую по сестре.

– Знаю.

– Мы очень перед ней виноваты? Мы с ней честно обошлись?

– Так честно, как только могли. Ты делала все. Разве мы виноваты в том, что случилось? И что нам пришлось вынести! Делать друг другу больно, ранить сердца… Я боролся с собой все это время. Пытался полюбить Дашу, но разве против себя пойдешь? Я так и не совладал со своей душой.

Отвернувшись от него к огню, Каме и круглой луне над горизонтом, Татьяна призналась:

– Я старалась забыть тебя. Ради нее.

– Но и это было невозможно.

– Да… Шура… ты влюблен в меня?

– Повернись, – велел Александр.

Она повернулась.

– Тата, я боготворю тебя. Я без ума от тебя. И хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Что?!

– Татьяша, ты выйдешь за меня? Станешь моей женой?

Пауза.

– Не плачь.

– Да, Шура. Я выйду за тебя… Стану твоей женой.

– Тогда почему ты плачешь?

8

На рассвете Татьяна выбралась из палатки и поковыляла к воде, едва держась на ногах. Между бедер как огнем жгло. Саднило так, хоть кричи.

Александр последовал за ней. Оба были обнажены. Вода оказалась ужасно холодной.

– Я захватил мыло, – объявил он.

– Вот это да!

Александр поставил ее перед собой и стал намыливать.

– Мылом этим мою тебя, – сонно бормотал он, – смываю ужасы, одолевающие тебя, кошмары… мою руки и ноги, и твое источающее любовь сердце, и твое дарящее жизнь чрево…

– Отдай мыло, – попросила Татьяна. – Я тоже хочу тебя помыть.

– Погоди, как это… что Господь сказал Моисею…

– Понятия не имею.

– «…Да не убоишься ты ни ужаса ночного, ни стрелы, летящей днем…» – Александр осекся. – Остального не помню, и уж, во всяком случае, не на русском. Что-то насчет десяти тысяч, павших от твоей правой руки. Вот освежу в памяти Библию и доскажу до конца. Но ты меня поняла.

– Поняла, – кивнула Татьяна. – И больше не буду бояться. Да и чего мне бояться теперь? Посмотри, что у меня есть! Отдай же мыло.

– Не могу стоять, – пробормотал Александр, – со мной все кончено.

Ее намыленные руки скользнули ниже. Он плюхнулся спиной в воду.

– Почти, – поправила Татьяна, падая на него. – Но не совсем.

Несколько минут спустя она прильнула к Александру, повисла у него на шее, не касаясь ногами дна.

– Посмотри, какой восход над горами! Дух захватывает! – пробормотала она.

Но он, безразличный к восходу, удерживал ее одной рукой, а другой гладил лицо.

– Я нашел настоящую любовь на берегах Камы, – улыбнулся он, глядя на нее.

– Я нашла настоящую любовь на улице Салтыкова-Щедрина, когда сидела на остановке и ела мороженое.

– Это не ты нашла меня, а я – тебя. Ты даже не искала меня.

Долгая пауза.

– Шура, а ты… ты искал меня?

– Всю жизнь.

– Шура, откуда возникла такая близость? Такая неразрывная связь? С самого начала.

– Это не близость.

– Нет?

– Нет. И не связь.

– Нет?

– Нет. Это называется родство душ.

Утро выдалось прохладным и туманным. Александр разжег костер на берегу величавой реки. Они поели хлеба с водой. Он закурил.

– Мы самого нужного не захватили, – пожаловалась она. – Хоть бы кружки были. И ложки с тарелками.

– Не знаю, как насчет тебя, но у меня есть все, что нужно.

Она покраснела.

– Нет-нет, не смей, – велел он, обнимая ее, – иначе мы никогда не соберемся.

– А куда мы собрались?

– Одевайся. Мы идем в Молотов.

– Правда?

Неужели прошлая ночь была сном? Как и то, что он сказал ей под луной и звездами?

– Зачем?

Она затаила дыхание.

– Кое-что купим.

– Что именно?

– Одеяла, подушки, тарелки, сковородки, кастрюли. Еды. Кольца.

– Кольца?

– Именно. Обручальные.

9

Они медленно, рука об руку, зашагали в Молотов. Солнце проглядывало сквозь верхушки деревьев.

– Шура, я занималась английским.

– Правда? А говорила, что времени нет, и, видя, как ты живешь, нетрудно этому поверить.

Татьяна откашлялась и старательно выговорила по-английски:

– Александр Баррингтон, я хочу вечно любить тебя.

Прижав ее к себе, он со смехом ответил:

– Я тоже.

И остановился, вглядываясь в нее.

– Что? – поспешно спросила она.

– Ты еле двигаешься. Что-то неладно?

– Все в порядке, – покраснев, соврала Татьяна.

– Да ну? Хочешь, немного понесу тебя? – внезапно охрипшим голосом спросил он.

Ее лицо просияло.

– Да. Только на этот раз на руках.

– Когда-нибудь, – воскликнул Александр, – тебе придется объяснить, почему ты села на сто тридцать шестой автобус и проехала весь город до конечной.

Татьяна ущипнула его.

– Когда-нибудь, – вторила она, – тебе придется объяснить, почему ты поехал за мной.

– Что?! – ахнула она, соскальзывая на землю и шагая рядом.

– Церковь. Мы должны найти церковь.

– Для чего?

Александр поднял брови:

– Интересно, где ты собираешься выходить замуж?

Татьяна пожала плечами:

– В загсе, как все советские люди.

– А какой смысл? Почему бы нам не вернуться назад и не продолжить начатое?

– Это идея, – пробормотала Татьяна. Упоминание о церкви лишило ее душевного равновесия.

Александр взял ее за руку и ничего не ответил.

– Почему церковь, Шура?

– Таня, кому ты даешь брачные обеты? Советскому Союзу? Или Богу?

Татьяна смущенно молчала.

– Во что ты веришь, Таня?

– В тебя.

– А я верю в Бога и в тебя. Поэтому мы обвенчаемся в церкви.

Они нашли маленькую церквушку почти в центре города, и Александр объяснил священнику, чего хочет. Тот близоруко вгляделся в молодых людей и кивнул:

– Еще одна военная свадьба. Хм-м. А сколько тебе лет, раба Божья?

– Завтра будет восемнадцать, – тоненьким голоском пропищала она.

– У вас есть свидетели? Кольца? В загсе регистрировались?

– Нет, ничего такого нет, – покачала головой Татьяна и дернула Александра за руку, но тот высвободился и спросил священника, где можно купить кольца.

– Купить? – удивился отец Михаил. Высокий, лысый, с пронизывающими голубыми глазами и длинной седой бородой, он, очевидно, был человеком незлым. – Да нигде, конечно. В городе есть ювелир, но вряд ли у него найдется золото.

– А где он живет?

– Сын мой, позволь спросить тебя, почему ты хочешь венчаться в церкви? Идите в загс, как все люди. Они вас окрутят за полминуты. Свидетелями могут быть и прохожие.

– Там, откуда я родом, – возразил Александр, – венчание – публичная и священная церемония. Для нас этот брак – единственный в жизни, и мы хотим, чтобы все было по правилам.

Мы?

Странно, почему он говорит и за нее тоже?

Отец Михаил улыбнулся:

– Хорошо, сын мой, я буду рад обвенчать молодую пару, только начинающую жизнь. Возвращайтесь завтра с кольцами и свидетелями. В три. Я обвенчаю вас.

Они вышли на паперть.

– Все равно колец у нас нет, – с легким вздохом облегчения объявила Татьяна.

– Нет, так будут, – пообещал Александр, вынимая из ранца четыре золотые коронки. – Этого должно хватить на наши кольца.

Татьяна потеряла дар речи.

– Не смотри с таким ужасом. Мне дала их Даша.

– Мы сделаем кольца из коронок, которые Даша украла у пациентов? – потрясенно выпалила она.

– У тебя есть другая идея?

– Может, нам стоит подождать?

– Чего именно?

Ответа у нее не было. И в самом деле, чего ждать?

С тяжелым сердцем она поплелась за Александром.

Ювелир жил в маленьком домике, но, как оказалось, во дворе у него была своя мастерская. Он взглянул на коронки и заявил, что еще за две сделает им кольца. Александр сказал, что коронок больше нет, зато есть бутылка водки. Ювелир, проскрипев, что водка ему ни к чему, вернул коронки Александру. Тот со вздохом вытащил еще две коронки и спросил, где можно купить одеяла и посуду.

– Они, наверное, потребуют золотые зубы за одеяло, Шурочка, – прошептала Татьяна.

Ювелир позвал свою жену Софью. Расплывшаяся перезрелая особа продала им два одеяла, подушки и простыни за двести рублей.

– Двести рублей! – ахала Татьяна. – Я не получала столько за десять танков и пять тысяч огнеметов!

– Да, а я взорвал десять танков и получил за это две тысячи рублей. Не думай о деньгах. Покупай что захочется.

Она приобрели кастрюлю, сковороду, чайник, тарелки, кружки, ложки и вилки и футбольный мяч. Александр умудрился выпросить у Софьи два вставлявшихся друг в друга ведра.

– А это тебе зачем? – удивилась Татьяна.

– Увидишь, – загадочно улыбнулся он. – Сюрприз к твоему дню рождения.

– И как мы понесем это все обратно?

Александр чмокнул ее в кончик носа.

– Когда ты со мной, ни о чем не волнуйся. Я обо всем позабочусь.

У Софьи имелся табак, но продуктов не оказалось. Она отослала их на рынок, где продавались яблоки, помидоры и огурцы. Они расстелили одеяло в уединенном местечке за городом, неподалеку от реки, открыли банку тушенки и устроили пир.

– Чего я до сих пор не пойму, – заметила Татьяна, разламывая хлеб, – так это историю с Пушкиным. Ты ведь подарил мне книгу на прошлый день рождения, так?

– И что?

– Когда ты успел вложить в нее деньги?

Она налила Александру кружку кваса.

– Они уже лежали там.

Татьяна задумчиво уставилась на Александра:

– Правда?

– Разумеется.

– Но ты почти не знал меня. Как же мог отдать такие деньги?

Она хотела, чтобы он рассказал обо всех деньгах, найденных в книге, но Александр молчал. Татьяна уже привыкла к тому, что, если он чего-то не хочет объяснить, будет молчать до конца. И пусть молчит. Сейчас ей не до этого. Сейчас она хочет его.

– Что?

– Ничего-ничего, – пробормотала она, отводя глаза.

Александр подполз к ней, взял хлеб и кружку и улыбнулся.

– Впредь помни: если чего-то хочешь от меня и стесняешься сказать, моргни три раза.

10

Они провели ночь в палатке у реки. Искупавшись, они заснули как убитые и проспали пятнадцать часов, а утром, перед свадьбой, спрятали покупки в лесу и отправились в город. Татьяна надела белое платье с красными розами.

– Говорила же, что я в нем не помещаюсь, – упрекнула она улыбавшегося Александра и, встав на колени, повернулась к нему спиной. – Завяжи лямки, хорошо? Только не слишком туго. Не так, как в автобусе.

Но он не двигался. Она обернулась.

– Что?

– Боже! Это платье на тебе! – выдохнул Александр, гладя ее спину.

Он завязал лямки, поцеловал ее лопатки, сказал, что она так красива, что священник наверняка захочет жениться на ней сам. Потом надел военную форму и фуражку.

– Ну, что ты думаешь? – спросил он, лихо отдавая честь.

Она застенчиво приложила руку к виску.

– Думаю, что ты самый красивый мужчина на свете.

Он поцеловал ее и голосом, исполненным любви, прошептал:

– А через два часа я стану самым красивым мужем на свете. С днем рождения, моя милая девочка.

Татьяна прильнула к нему.

– Поверить не могу, что мы поженимся в мой день рождения!

– Зато ты никогда меня не забудешь.

– Еще бы! Кто способен забыть тебя, Шура мой?

Регистраторша, сидевшая за маленьким столиком в одном из помещений загса, равнодушно спросила, вступают ли они в брак добровольно и по собственному желанию, и, пожав плечами, поставила штампы.

– И ты хотела, чтобы вот такая обвенчала тебя? – прошептал Александр, когда они вышли.

Татьяна молчала.

– Александр, – выдохнула она наконец, – а как насчет Дми…

– Ш-ш-ш, – прошипел он, прижав пальцы к ее губам. – Что, по-твоему, мы будем делать? Позволим этому ублюдку остановить нас?

– Нет, – запротестовала она.

– Да плевать мне на него! Не смей даже его имени упоминать, ясно?

Татьяна кивнула.

– Но у нас нет свидетелей, – вспомнила она.

– Найдем.

– Мы могли бы вернуться и попросить Наиру Михайловну и остальных быть свидетелями.

– Чего ты хочешь: окончательно испортить этот день или обвенчаться со мной?

Татьяна промолчала.

Александр поспешно обнял ее за плечи.

– Не волнуйся. Я раздобуду идеальных свидетелей.

Он предложил ювелиру и его жене бутылку водки за то, чтобы на полчаса пойти в церковь. Парочка с готовностью согласилась.

– Неужели вам так уж хочется венчаться в церкви? – удивлялась Софья всю дорогу до церкви и, подозрительно оглядев Татьяну, спросила: – Ты, случайно, не беременна?

– Еще как! – бесстыдно выпалил Александр, обнимая Татьяну. – Разве не видно? – Он погладил ее живот. – Это, если хочешь знать, наш третий ребенок. И будет первым, кто родится в законном браке.

Они быстро пошли по улице, и Татьяна, красная как рак, яростно прошипела:

– Что ты мелешь?

– А что? Стыдно стало? – ухмыльнулся он.

– Еще бы, – буркнула она, стараясь не улыбнуться.

– Тата, я просто не хочу, чтобы они что-то знали о нас. Не желаю выдавать ничего ни о тебе, ни обо мне. Ни этим чужакам, ни старухам, с которыми ты живешь. Никому. Все это не имеет с ними ничего общего. Только ты и я. И Бог…

Татьяна стояла рядом с Александром. Священника еще не было.

– Он не придет, – твердила она, оглядываясь.

Ювелир и Софья стояли почти у самой двери.

– Придет.

– А разве мы оба не должны быть крещеными? – допытывалась Татьяна.

– Я крещен. Правда, по католическому обряду благодаря моей предусмотрительной матери-итальянке. А разве я не окрестил тебя вчера в Каме?

Она вспыхнула.

– Молодец. Вот и держись. Осталось немного.

Он стоял лицом к алтарю: взгляд решительный, губы плотно сжаты. Стоял и ждал.

Татьяне казалось, что все это сон.

Кошмар, от которого она никак не может пробудиться. Но не ее кошмар. Дашин.

Как могла Татьяна венчаться с Дашиным Александром? Только на прошлой неделе она представить не могла, что такое возможно! И, как ни старалась, чувствовала себя так, словно жила не принадлежавшей ей жизнью.

– Шура, наверное, у меня совсем не осталось совести, – тихо сказала она. – Страдала по любовнику своей сестры и все же дождалась, пока она умрет, чтобы завладеть им.

– Таня, о чем ты? – поразился он, слегка поворачиваясь к ней. – Я никогда не принадлежал Даше. И всегда был твоим.

Он взял ее руку.

– Даже в блокаду?

– Особенно в блокаду. То малое, что у меня было, предназначалось тебе. Это тебя беззастенчиво использовали все остальные. Но я был только твоим.

Такая любовь, как у них, встречается раз в столетие. И вот сегодня – свадьба. Значит, они объявят о своих чувствах всему миру. Они встретились, полюбили друг друга и теперь венчаются. Как и должно быть. Словно никогда не бывало предательства, обмана, войны, голода, смерти, и не просто смерти, а гибели всех, кого она любила.

И без того хрупкая решимость Татьяны таяла с каждой секундой.

Там, в прошлом, были другие жизни и другие сердца. Любящие и преданные. Паша, погибший еще до того, как начал жить. Мама, так мучительно старавшаяся тянуть дальше после смерти любимого сына. Папа, терзаемый затуманенной алкоголем виной, которую никто и ничто не могло облегчить. Марина, тоскующая по дому и матери, не умеющая найти крохотного уголка для себя в их тесных комнатах. Бабушка Майя, потратившая жизнь на ненужные картинки в слабой надежде, что ее первая любовь вернется. Дед, умиравший вдали от семьи. Бабушка, угасавшая потому, что не было смысла существовать без него.

И Даша.

Если бы все шло так, как полагалось, почему смерть Даши казалась такой неестественной? Почему, казалось, грубо нарушила порядок вещей во Вселенной?

Неужели Александр прав, а Татьяна ошибается? Неужели она виновата во всем? Вернее, не она, а ложно понятое чувство долга? Благородства? Необъяснимая привязанность к сестре? Не следовало ли Татьяне разрешить Александру признаться Даше во всем? Честно сказать: я люблю Таню!

Не следовало ли Татьяне сказать Даше: он мой, и я его хочу!

Выложить правду, вместо того чтобы скрываться за страхами?

Нет. Нет. Тогда он был для нее слишком взрослым. А она… она влюбилась безоглядно, до потери сознания, лишилась разума, как двенадцатилетняя девчонка. Казалось вполне справедливым, чтобы его получила Даша. На первый взгляд именно она подходила ему. Не Татьяна.

А она… она вполне подходила для детского сада. Для воспитательницы Перловской, которая любила целовать ее и сажать на колени. Вполне подходила для деда, потому что когда он говорил: «Таня, нужно быть именно такой, а не другой», она старалась стать именно такой, а не другой.

– Эгоистка! – воскликнула она.

Александр уставился на нее.

– Эгоистка! – повторила она, кивая. – Даша мертва, и я заняла ее место. Осторожно, так, чтобы не потревожить Вовино увлечение мной, иллюзии Наиры относительно меня, Дусины мечты о моем обращении к церкви. Занимаю ее место и в то же время твержу: самое важное, чтобы моя любовь к тебе никак не помешала шить подарки для фронта.

– Таня, я гарантирую, – заверил Александр, блеснув глазами, – что твоя любовь ко мне помешает всему на свете.

Она повернулась к нему и поняла, что ее чувство по-прежнему остается таким же головокружительно юным. Александр слишком взрослый. Он не для нее. И сейчас это еще яснее, чем когда-либо.

– Шура, – прошептала она.

– Что, Тата?

– Ты уверен, что хочешь этого? Уверен? Ты не обязан делать это ради меня.

– Еще как обязан. – Улыбнувшись, он наклонился к ней. – Как муж… я, несомненно, приобрету безраздельные права, которые никто у меня не отнимет.

– Я серьезно.

Он поцеловал ее руку.

– Я никогда и ни в чем не был так уверен.

Татьяна знала: скажи Александр правду с самого начала, ему пришлось бы идти своей дорогой. И он никогда не смог бы стать частью жизни Татьяны в убогой квартирке, где страсти, обиды и боль сжигали бы сестер, а заодно и всех домашних.

Татьяна потеряла бы его и Дашу тоже. Она не сумела бы жить с сестрой, зная, что Даша, с ее грудями, волосами, губами и щедростью сердца, не подходит человеку, которого она любит. Извержение вулкана, которое эта дешевая правда вызвала бы в семье Татьяны, не затушило бы все океаны мира. Даже сестринская любовь.

Нет, Татьяна не могла предъявлять на него права. И понимала это с самого начала.

Но она и не предъявляла на него права. Ни тогда, ни сейчас. Не могла зайти на склад любви и заявить: он мой, я беру его. Неплохой выбор, верно? Не повышала ставки в надежде стать победительницей в борьбе за его сердце.

Именно Александр пришел к ней, целиком поглощенной своей маленькой одинокой жизнью, и показал, что возможна другая: огромная и просторная. Именно Александр перешел улицу и сказал: я твой.

Именно Александр.

Александр, который сейчас терпеливо ждал у алтаря, в уверенности, что все будет хорошо. Солнце струилось в пыльные окна. Татьяна вдыхала слабый запах ладана. Дуся водила ее в лазаревскую церковь, и Татьяна каждый вечер ходила на службу, произнося молитвы, которым научила ее старуха, стараясь расстаться с терзающей душу скорбью и мучительными сомнениями.

Как-то давно, в Луге, когда Татьяна была совсем ребенком, ее любимый дед, видя, как она угнетена и не может совладать с собой, сказал: «Задай себе три вопроса, Татьяна Метанова, и поймешь, кто ты есть. Спроси тебя: во что я верю? На что надеюсь? И самое главное: что я люблю?»

Она взглянула на Александра.

– Как ты назвал это, Шура? В нашу первую ночь ты сказал, что у нас с тобой… как ты назвал это?..

– Жизненная сила. Родство душ.

«Я знаю, кто я есть, – думала она, беря его руку и поворачиваясь к алтарю. – Я Татьяна. И я верю, и надеюсь, и люблю Александра на всю жизнь».

– Вы готовы, дети? – К ним шагал отец Михаил. – Я заставил вас ждать?

Он занял свое место у алтаря. Ювелир и Софья подошли ближе. Татьяне показалось, что они уже успели прикончить водку.

– Сегодня твой день рождения, – улыбнулся отец Михаил. – Прекрасный подарок для тебя, не так ли?

Она прижалась к Александру.

– Иногда я чувствую, что силы мои подорваны отсутствием Бога в жизнях людей в это смутное тяжкое время, – начал отец Михаил. – Но Господь по-прежнему присутствует в моей церкви, и я вижу Его присутствие в вас. Я очень рад, дети, что вы пришли ко мне. Ваш союз благословлен Богом для вашей взаимной радости, для помощи и утешения, которые вы дадите друг другу в процветании и оскудении и, если на то будет воля Божья, ради будущего потомства. Я хочу наставить вас на путь истинный. Вы готовы посвятить свои жизни друг другу?

– Готовы.

– Обряды брака были установлены Господом Богом. Сам Христос благословил этот устав своим первым чудом на бракосочетании в Кане Галилейской. Брак – символ таинства союза между Христом и Его церковью. Понимаете ли вы, то, что соединил Бог, не может разлучить человек?

– Понимаем, – дружно ответили жених и невеста.

– У вас есть кольца?

– Есть.

– Господи милостивый, благослови этого мужчину и эту женщину, живущих в мире, ради которого Сын Твой не пожалел своей жизни. Пусть их совместная жизнь станет знаком Христовой любви к этому многогрешному и исковерканному миру. Защити этого мужчину и эту женщину от всех врагов. Даруй им мир и покой. Пусть их любовь друг к другу станет печатью на сердцах их, плащом на плечах их, короной на головах их. Благослови их в работе и дружбе, во сне и бодрствовании, в радости и печали, в жизни и смерти.

Слезы текли по щекам Татьяны. Хоть бы Александр не заметил! Отец Михаил, конечно, все видит.

Повернувшись к Татьяне и взяв ее руки, Александр счастливо улыбался.

Когда они вышли на паперть, он подхватил ее на руки и закружил. Они страстно поцеловались. Ювелир и Софья равнодушно похлопали в ладоши, спускаясь на тротуар.

– Не дави ее так! Ребеночка задушишь! – пожурила Софья.

– Ты по-прежнему считаешь, что нужно было ограничиться загсом и этой дурой-регистраторшей, которой дела до нас не было? – ухмыльнулся Александр.

Татьяна покачала головой:

– Ты был так прав! Именно об этом я и мечтала. Откуда ты все знал?

– Потому что сам Господь свел тебя и меня в тот день. И мы должны были поблагодарить Его.

Татьяна лукаво хихикнула:

– Знаешь, на венчание у нас ушло куда меньше времени, чем на… на первую ночь.

– Куда меньше, – поддержал Александр, снова подхватывая ее. – Кроме того, жениться легче всего. Как и заниматься любовью. А вот уговорить тебя… отдаться мне и выйти замуж… да, ты твердый орешек.

– Прости. Я так нервничала.

– Знаю, – кивнул он, так и не опуская ее. – Мне казалось, что шансов у меня – двадцать к восьмидесяти.

– Двадцать – против того, что я соглашусь?

– Двадцать – за.

– Тебе следовало бы иметь немного больше веры, муж мой, – посоветовала Татьяна, целуя его в губы.

11

Они возвращались домой по лесной тропе, неся на спине покупки. Вернее, нес Александр. Татьяне достались только две подушки.

– Нужно зайти к Наире Михайловне, – твердила она. – Они, должно быть, с ума сходят от волнения.

– Опять ты думаешь только о других! – с легким раздражением бросил он. – О них, а не обо мне. Хочешь вернуться в тот дом в день нашей свадьбы? В нашу брачную ночь?

Нет, конечно, нет! Ну почему она всегда так поступает? О чем только думает? Просто не желает, чтобы люди из-за нее переживали, вот и все.

Она так ему и сказала.

– Знаю. Но, пойми, всем не угодишь. Вот что: начни с меня. Корми меня. Ухаживай. Возись со мной. Люби меня. Потом займешься Наирой Михайловной. Татьяша, так и быть, если хочешь, мы пойдем к ним завтра. Хорошо? – закончил Александр со вздохом.

К шести они успели добрести до своей избы. На двери белела записка: «Таня, где ты? Мы очень беспокоимся. Наира Михайловна».

– Мы не зайдем? – спросила она.

– Да, но… – Он улыбнулся. – Минутку. Всего минутку. Я должен сделать кое-что, а потом мы войдем.

– Что именно?

– Погоди минуту и увидишь.

Александр взял их покупки и исчез внутри. Татьяна тем временем сделала бутерброды из хлеба, масла и тушенки. Александр все еще не выходил. Татьяна принялась кругами обходить поляну, напевая мелодию модной песенки «Встретимся во Львове». Юбка раздувалась, порхая вокруг ног, и Татьяна, восторженно смеясь, кружилась быстрее и быстрее, наблюдая, как розы вспархивают в воздух под ее руками. А когда подняла глаза, увидела стоявшего в дверях, зачарованно смотревшего на нее Александра.

– Иди сюда! – окликнула она. – Я сделала тебе бутерброд. Ты голоден?

Александр покачал головой и шагнул к ней. Она бросилась к нему, обняла и прошептала:

– Не могу поверить, что мы муж и жена!

Он поднял ее и понес к крыльцу.

– Таня, в Америке есть такой обычай: новобрачный переносит невесту через порог нового дома.

Она поцеловала его в щеку. Для нее он был прекраснее утреннего солнца.

Александр понес ее в дом и ногой захлопнул за собой дверь. Внутри царил полумрак. Они забыли купить керосиновую лампу! Завтра придется поискать в Лазареве.

– А что теперь? – спросила она, потираясь щекой о его щеку. – Вижу, ты даже постель постелил. Очень удобно.

Его щетина уже отросла и царапалась.

– Делаю что могу, – скромно потупился он, понес ее к постели, устроенной на лежанке, и усадил, встав на приступку между ее расставленными ногами и уткнувшись головой в ее грудь. Потом поднял белое платье.

Татьяне больше всего хотелось смотреть на него, но желание уже запечатало ее глаза.

– Не собираешься подняться? – спросила она.

– Рано. Ложись на спину. Вот так. – Он стащил с нее трусики и поднял бедра к своим губам.

Татьяна тревожно прислушивалась к его быстрому дыханию. Протянув руку, она коснулась его волос:

– Шура?

Его пальцы продолжали гладить ее, и она слабела с каждой минутой.

– И все это под твоим белым платьем с красными розами, – прошептал Александр. – Какая ты… – Он нежно поцеловал ее. – Танечка, ты так прелестна.

Она ощущала его теплые жесткие губы. Щетина терлась о внутреннюю сторону ее бедер. Нет, это уж слишком, слишком… Она горела как в огне. Горела и плавилась.

Ее все еще трясло от пережитого наслаждения, когда Александр вскарабкался на лежанку и положил руку на ее вздрагивающий живот.

– Господи боже, Шура! – задохнулась она. – Что ты со мной делаешь?

– Ты неповторима.

– Правда? – пробормотала Татьяна. – Пожалуйста… еще?

Она взглянула на него и закрыла глаза, увидев широкую улыбку.

– И что? В отличие от тебя мне отдыхать не обязательно.

Ее руки сжали его голову.

– Тата… я говорил, что с ума схожу от твоих белых волос?

Она застонала: его язык, губы непередаваемо возбуждали.

– О Шура…

– Что?

Татьяна, охваченная головокружительным возбуждением, несколько мгновений не могла говорить.

– Что ты подумал, когда впервые увидел меня в этом платье?

– Что я подумал?

Она снова застонала.

– Я подумал… ты меня слышишь?

– О да.

– Я подумал…

– Шура!

– Я подумал, если Бог есть… если Ты есть, Боже, дай мне любить эту девушку, когда на ней будет белое платье с красными розами.

– О…

– Татьяша, разве не чудесно сознавать, что Бог есть?

– Да, Шура, да…

– Шура, – пропыхтела она, лежа на боку с полузакрытыми глазами, пересохшим ртом и не в силах втянуть в себя воздух. – Ты немедленно должен подтвердить, что показал мне все. Все, что есть. Потому что я сейчас умру.

– А могу я удивить тебя? – улыбнулся он.

– Нет! Скажи, что больше ничего нет.

Она слишком поздно заметила его многозначительный взгляд. И не успела оглянуться, как он опрокинул ее на спину и лег сверху.

– Больше ничего?

Жадно целуя Татьяну, он развел ее ноги.

– Да я еще даже не начал, понятно? И кажется, напрасно тебя щадил.

– Это ты называешь «щадил»? – ахнула она, вскрикнув, когда он вонзился в нее, цепляясь за него, выгибаясь под его весом. Расплавленные внутренности снова загорелись.

– Этого слишком много? Ты вцепилась в меня, словно…

– Конечна, слишком.

– Тата… – Губы Александра блуждали по ее плечам, шее, губам. – Сегодня наша брачная ночь. Берегись, к утру от тебя ничего не останется. Кроме платья.

– Обещаешь? – прошептала она.

– Знаешь, – сказал он позже, коснувшись ее кольца, – в Америке новобрачные обмениваются обетами. Хочешь их послушать?

Татьяна почти не слушала. Она думала об Америке. Интересно, есть ли там деревни с избами на речных берегах? В Америке уж точно не было войны, голода и Дмитрия.

– Татьяна, очнись! Священник спрашивает: берешь ли ты, Александр, эту женщину в свои законные жены? Потом то же самое спрашивает у тебя. А потом мы произносим обеты. Сказать какие?

– Какие?

Татьяна поднесла его пальцы к губам.

– Повторяй за мной: я, Татьяна Метанова, беру этого мужчину в мужья…

– Я, Татьяна Метанова, беру этого мужчину в мужья.

Она поцеловала его большой палец, указательный, средний… У него такие чудесные пальцы.

– Чтобы жить с ним в таинстве брака…

– Чтобы жить с ним в таинстве брака…

Она поцеловала безымянный.

– Буду любить его, утешать, почитать и хранить…

– Буду любить его, утешать, почитать и хранить…

Она поцеловала кольцо на его пальце. И мизинец.

– И повиноваться…

Татьяна улыбнулась, закатив глаза.

– И повиноваться.

– И, презрев всех других мужчин, быть верной ему до того дня, когда смерть разлучит нас…

Она поцеловала его ладонь. Вытерла слезы со щек его ладонью.

– И, презрев всех других мужчин, быть верной ему до того дня, когда смерть разлучит нас…

– Я, Александр Баррингтон, беру эту женщину в жены…

– Не надо, Шура.

Она уселась на него верхом и стала тереться грудями о его грудь.

Чтобы жить с ней в таинстве брака…

Она поцеловала его в грудь.

– Я буду любить ее…

Его голос прервался.

– …утешать, почитать и хранить…

Она прижалась щекой к его груди, слушая ямбический ритм его сердца.

– И, презрев других женщин, останусь верным ей до того дня…

– Не надо, Шура.

Его грудь была совсем мокрой от ее слез.

– Пожалуйста.

Он подложил руки под голову.

– Есть вещи похуже смерти.

Ее сердце переполнилось жалостью и любовью. Воспоминаниями о матери, склонившейся над шитьем. О последних словах Марины: я не хочу умирать… хотя бы раз в жизни не испытав того, что чувствуешь ты. О смеющейся, заплетающей косы Даше где-то в другой жизни.

– Да? И что же именно?

Он не ответил.

Но она все равно поняла.

– Уж лучше плохая жизнь в Советском Союзе, чем смерть. Разве не так?

– Если жизнь с тобой, тогда да.

Татьяна кивнула.

– Кроме того, я еще не видела хорошей смерти.

– Видела. Что сказала Даша, перед тем как умерла?

Она вжалась в него, стараясь проникнуть внутрь, в самую глубь, в самую суть, коснуться его благородного сердца.

– Сказала, что я хорошая сестра.

Александр нежно погладил ее по щеке.

– Ты была очень хорошей сестрой. Она покинула тебя с достоинством.

Пауза.

– И умерла хорошей смертью.

Она поцеловала его там, где билось сердце.

– А что скажешь мне ты, Александр, когда оставишь одну в этом мире? Что скажешь? Чтобы я знала? Чтобы могла услышать?

Александр перевернулся и наклонился над ней.

– Таня, здесь, в Лазареве, смерти нет. Ни смерти, ни войны, ни коммунизма. Только ты, только я и только жизнь. – Он улыбнулся. – Семейная жизнь. Так что давай забудем обо всем и будем жить этой жизнью.

Он спрыгнул вниз.

– Пойдем со мной!

– Сейчас.

– Надень платье, – велел он, натягивая галифе. – Только платье.

Она улыбнулась и спорхнула с печки.

– Куда мы идем?

– Танцевать.

– Танцевать?

– Ну да, ведь на свадьбах всегда танцуют!

Он вывел ее из тепла в холод, на окутанную лунным светом поляну, куда доносились плеск воды, потрескивание сосен, крики совы. В воздухе разливался аромат хвои.

– Взгляни на луну, Таня, – шепнул Александр, показывая на дальнюю лощину между горами.

– Смотрю, – эхом отозвалась она, жадно глядя на него. – Но у нас нет музыки.

Она стояла перед ним, улыбаясь, держа его за руки.

Александр рывком притянул ее к себе.

– Танец с моей женой в свадебном платье, под свадебной луной…

Они закружились на поляне, под медленно встающей алой круглой луной, окруженной красноватым гало. Александр негромко запел по-английски:

О, how we danced

On the night we were wed…

We found our true love

Though a word wasn't said…[10]

К своему удивлению, Татьяна почти все поняла.

– Шура, какой у тебя хороший голос. И я знаю этот вальс. В России он называется «Голубой Дунай».

– Мне больше нравится на английском.

– Мне тоже, – согласилась она, прижимаясь к его обнаженной груди. – Ты должен научить меня словам, чтобы я тоже могла спеть его тебе.

– Пойдем, Татьяша, – попросил он, потянув ее к дому.

В эту ночь они не спали. Нетронутые бутерброды так и остались лежать на земле под деревьями, где сидела вечером Татьяна.

Александр.

Александр.

Александр.

Годы, проведенные на даче, лодка, озеро Ильмень, королевой которого ее называли, навсегда ушли, пропали в тумане исчезнувшего детства, когда Татьяна в трепетном благоговении отдавалась Александру, а он, сгорая от нежности и вожделения, осыпал ее изголодавшуюся плоть ласками, словно насыщая ее своим эликсиром бессмертия… Земное все: восторги, страсти, муки – в небесное преобразилось в них…

12

Ранним утром Татьяна сидела на одеяле на берегу голубой хрустальной реки, держа голову Александра на коленях.

– Милый, хочешь искупаться?

– Может, и хочу, – лениво отозвался Александр, – если бы только сумел пошевелиться.

Они спали до полудня. Потом искупались и отправились к Наире. Женщины сидели на веранде, пили чай и оживленно стрекотали.

– Небось нам косточки моют! – сокрушенно выпалила Татьяна, отступая.

– Погоди, это что! Вот сейчас им будет о чем поговорить! – заверил Александр и, ущипнув за попку, подтолкнул ее вперед.

Старухи и в самом деле волновались за Татьяну. Дуся плакала и молилась. Раиса тряслась сильнее обычного. Наира укоризненно уставилась на Александра. Аксинья едва не подпрыгивала от возбуждения: ей явно не терпелось поскорее разнести новости по всей деревне.

– Где вы были? Мы уж и не знали, что делать! Думали, что вас убили! – выкрикнула Наира.

– Татьяна, ну-ка объясни! Тебя действительно убили? – спросил Александр, стараясь не улыбаться.

Все, кроме Татьяны, негодующе загомонили. Александр браво отдал честь и вышел, чтобы побриться. Ну до чего же он похож на пирата с этой своей черной щетиной! Что теперь делать? Притворяться? Снова лгать? Откровенно признаться? Объяснить… Сможет ли она вынести это? Объяснить желающим ей добра женщинам, как все было на самом деле? Они считали ее совсем другой, и теперь их мир перевернется. Всего несколько дней назад все они были взбудоражены известием о том, что Александр, проехавший полстраны, чтобы жениться на невесте, теперь изнемогает от горя, и вдруг это! Что они скажут? Наверняка осудят и его, и ее.

– Татьяна, может, все-таки скажешь, где ты была?

– Нигде, Наира Михайловна. Мы ходили в Молотов. Купили кое-какие вещи, еду… мы…

Что она им скажет?

– Где ты спала? Тебя не было три дня. Мы тут извелись, гадая, что с тобой стряслось?

В этот момент на веранду вышел Александр и без обиняков выпалил:

– Ты уже сказала, что мы поженились?

Старухи дружно ахнули. Казалось, на веранде в этот миг вообще не осталось кислорода, втянутого четырьмя парами легких. Четыре рта открылись в немом изумлении. Татьяна потерла глаза. Ну вот, только доверься ему! И что, спрашивается, будет?

Она уселась на табуретку и тяжело вздохнула.

– Я голоден! – объявил он, заходя в комнату. – Тата, найдется что-нибудь поесть?

Он схватил ломоть хлеба, сел на топчан рядом с Дусей и обнял ее за плечи.

– Ну что, устроим свадьбу? Порадуйтесь за новобрачных!

Поняв, что не дождется раскаяния, Наира вышла из себя.

– Не знаю, Александр, – строго сказала она, – заметил ли ты, что мы расстроены. Расстроены и опечалены.

– Поженились? – взвизгнула Аксинья.

– То есть как это «поженились»? – допрашивала Дуся, крестясь. – Только не моя Танечка. Моя Танечка чиста…

Александр, громко откашлявшись, поднялся.

– Таня! Пойдем поедим!

– Шура, подожди.

Он снова сел.

– Татьяна, – продолжала Дуся, – скажи, что это неправда. Что он шутит. Издевается над старухами.

– А по-моему, он не шутит, – возразила Наира Михайловна.

– Баба Дуся, пожалуйста, не обижайтесь… – начала Татьяна.

– Погоди, – перебил Александр, поворачиваясь к Дусе. – А что тут такого ужасного? Мы поженились. Вот и все. По-моему, это хорошо.

– Хорошо?! – вскричала Дуся. – Таня, а Бог?

– А твоя сестра? – вторила Наира.

– А совесть? Приличия? – поддакнула Аксинья так восторженно, словно совесть и приличия были последними добродетелями, которые она ожидала найти здесь, в Лазареве.

– Александр, мы думали, ты приехал, чтобы жениться на Даше, упокой Господи ее душу! – резко бросила Наира.

Татьяна, искоса взглянув на Александра, поняла, что тот теряет терпение. Сейчас будет взрыв…

– Послушайте, позвольте мне объяснить… – поспешно начала она.

Поздно. Александр снова встал.

– Нет, позволь лучше мне. Я приехал в Лазарево ради Тани. Приехал, чтобы жениться на ней. Больше нам тут нечего делать. Таня, пойдем. Я захвачу твой сундук.

– Сундук? Никуда она не уйдет! – крикнула Наира.

Александр пожал плечами.

– Ей ни к чему уходить!

– Бабушки, вы никак забыли, что мы молодожены? – усмехнулся Александр, обнимая Татьяну. – Неужели действительно хотите, чтобы мы остались?

Наира снова ахнула. Дуся перекрестилась. Раису затрясло. Одна Аксинья радостно хлопнула в ладоши. Татьяна стиснула руку Александра:

– Шура, пожалуйста, выйди. Дай мне поговорить с ними. Хорошо?

– Я хочу уйти.

– Мы и уйдем. Через минуту.

– Зачем вам уходить? – вмешалась Наира. – Можете спать у меня. Я пойду на лежанку, а остальные…

Не успела Татьяна опомниться, как Александр выпалил:

– Наира Михайловна, поверьте, вам ни к чему такое беспокойство… ой! Не щиплись, Таня!

– Александр, я же сказала, подожди меня во дворе, – велела Татьяна, растирая его пострадавшую руку. Дождавшись ухода мужа, она спокойно объяснила: – Наира Михайловна, нам будет лучше в избе.

Она могла бы добавить: «Там мы будем одни», но знала, что ее просто не поймут.

– Если что-то понадобится, дайте нам знать. Александр хотел починить забор. Если решите поужинать с нами, только позовите.

– Танечка, мы так волнуемся за тебя. Ты, такая маленькая, и этот грубый солдат!

– Иисусе, – пробормотала Дуся.

– Я совсем его не знаю, – продолжала Наира. – Мы всегда мечтали, что ты подберешь пару по себе.

– По-моему, именно это она и сделала, – ухмыльнулась Аксинья.

– Не беспокойтесь за меня, – заверила Татьяна. – С ним я как у Христа за пазухой.

– Конечно, приходите к ужину. Мы тебя любим.

– Господь защитит тебя от ужасов брачной постели, – прохрипела Дуся.

Татьяна, закусив губу, чтобы не рассмеяться, кивнула:

– Спасибо, баба Дуся.

Александр, захлебываясь хохотом, поспешно зажал себе рот.

Он тащил ее тяжелый сундук и, следовательно, был совершенно беспомощен, что оказалось на руку Татьяне, потому что она беспрепятственно могла кричать, размахивая руками.

– Ну почему ты не дал мне все уладить по-своему? Почему?!

– Потому что кончилось бы тем, что ты принялась бы доить корову, стирать их белье, шить новое и бог знает что еще!

– Не понимаю, – призналась она. – Я думала, что после свадьбы ты немного успокоишься. Не будешь таким властным… ревнивым… ну, ты понимаешь. Или это твои американские обычаи делают тебя белой вороной?

– Вижу, ты ничего не поняла, – отдуваясь, ответил Александр. – Почему я вдруг должен измениться?

– Потому что мы женаты.

– Спешу развеять твои иллюзии и предупреждаю: все, чему ты доселе была свидетельницей, усилилось в сто раз с той минуты, как ты стала моей женой.

– Все?

– Да. Стремление защитить. Стремление обладать. Ревность. В сто раз. Такова природа зверя. Не хотел раньше тебе говорить. Боялся отпугнуть.

– Отпугнуть?

– А теперь все кончено. Ты не можешь расторгнуть брак, – прошептал Александр, глядя на нее горящими глазами, – особенно после того, как он столько раз был… осуществлен.

Оба не смогли дотянуть до дома. Он занес сундук в сосны и сел на него. Татьяна устроилась у него на коленях.

– Только не кричи слишком громко, – предупредил он, насаживая ее на себя и целуя.

Много позже он добавил:

– Это все равно что просить тебя скинуть веснушки на день-другой.

Днем к ним пожаловали все четыре старушки. Новобрачные играли в футбол. Татьяна только что отобрала у мужа мяч и с визгом старалась удержать его, пока Александр изощрялся, чтобы увести мяч из-под ног жены. Он подхватил и прижал к себе вопящую Татьяну. На нем были только трусы. На ней – его полосатая безрукавка и трусики.

Разгоряченная Татьяна поспешно загородила Александра от любопытных глаз.

– Скажи им… нет, я сам, – пробормотал он, сжимая ее плечи, и прежде, чем она успела издать хотя бы звук, вышел вперед, шагнул к ним, огромный, полуголый и неумолимый. – На будущее, дамы, постарайтесь подождать, пока мы сами к вам придем.

– Шура, – умоляла Татьяна, – пойди оденься.

– Иначе футбол может оказаться самым невинным из того, что вы увидите, – заявил Александр ошеломленным женщинам, прежде чем зайти в дом.

Вернувшись, он сообщил Татьяне, что идет в деревню раздобыть льда и топор.

– Что за странное сочетание? – удивилась она. – И где ты летом возьмешь лед?

– На рыбозаводе. Они же морозят рыбу, верно?

– А топор?

– У славного старика Егора, – ответил на ходу Александр, посылая ей воздушный поцелуй.

– Возвращайся скорее! – крикнула она.

Наира поспешно извинилась. Дуся бормотала молитву. Раиса тряслась. Аксинья послала Татьяне сияющую улыбку. Татьяна пригласила их выпить кваса.

– Заходите. Увидите, как чисто Шура вымел полы. И починил дверь. Помните, верхняя петля была сломана?

Женщины огляделись.

– Танечка, – нервно заметила Наира, – но здесь сидеть не на чем!

Аксинья хихикнула. Дуся перекрестилась.

– Ну почему же? Есть сундук. Шура пообещал сколотить скамью. Я принесу бабушкину швейную машинку со столиком, так что обойдемся.

– Но как?..

– Да оставь ты девочку в покое, – оборвала Аксинья.

Дуся злобно уставилась на смятые простыни на лежанке. Татьяна невольно улыбнулась. Опять Александр прав: удобнее приходить к ним, чем терпеть эти набеги.

Она спросила, в какое время лучше прийти к ужину.

– Сегодня, разумеется, – ответила Наира. – Отпразднуем вашу свадьбу. И приходите каждый вечер. Здесь и обедать-то невозможно: ни присесть, ни сготовить. С голоду умрете. Так что будете ужинать у нас. Мы ведь не слишком многого просим…

– Слишком! – отрезал Александр, вернувшийся хоть и без льда (обещали завтра), зато с топором, молотком, гвоздями, пилой, доской и примусом. – Я женился на тебе не для того, чтобы бегать к ним каждый вечер. Так ты пригласила их в дом? – Он рассмеялся. – Да ты у меня храбрая! Застелила хотя бы перед этим постель?

Он рассмеялся еще громче. Татьяна, присев на приступку, покачала головой:

– Ты просто невозможен.

– Да ну? И ни на какой ужин я не пойду. Уж лучше бы ты пригласила их потом, на вечерний водевиль…

– Водевиль?

– Не важно, я не то хотел сказать.

Он уронил инструменты на пол и выпрямился.

– Пригласи их развлечься. Давай! Я буду любить тебя, а они могут ходить вокруг печи, неодобрительно прищелкивая языками. Наира скажет: ай-ай-ай, говорила же я, гуляй с Вовой. Мой Вова делает это лучше. Раису будет так трясти, что она прикусит язык. Дуся будет повторять: о Иисусе, спаси ее от ужасов брачной постели. Аксинья скажет…

– Погоди, вот расскажу всей деревне об ужасах, – пригрозила Татьяна.

Но Александр отмахнулся и пошел купаться.

Татьяна привела в порядок избу, застелила постель и разожгла примус, чтобы вскипятить чай. Вбежавший Александр снял мокрые трусы и подступил к ней. Сердце Татьяны мгновенно растаяло. Он подтолкнул ее ногой.

– Ну что?

– Ничего, – поспешно буркнула она, поворачиваясь к чайнику.

Но Александр снова подтолкнул ее… а она так хотела взглянуть на него.

Насладиться его вкусом…

Преодолев свою застенчивость, Татьяна встала на колени перед Александром и нежно сжала его ладонями.

– Неужели все мужчины так красивы? Или ты один?

– Разумеется, я один. Все остальные – отвратительны, – широко улыбнулся Александр, поднимая ее. – Пол слишком твердый.

– А в Америке бывают ковры?

– Еще какие! От стены до стены.

– Дай-ка мне подушку, Шура, – шепнула она.

Они все-таки пошли ужинать к Наире. Татьяна готовила, пока Александр чинил сломанный забор. Появились Вова и Зоя, очевидно, сбитые с толку жестоким ударом судьбы, разрушившим их надежды и позволившим маленькой, непритязательной, невинной Тане стать женой офицера.

Татьяна заметила, что все наблюдают за каждым их движением и каждым словом. Поэтому, накладывая еду Александру, она старалась не смотреть на него: все тело пульсировало сладостными воспоминаниями, и она боялась, что присутствующие это поймут.

После ужина Александр не просил никого помочь ей. Сам принялся убирать со стола, а когда они мыли посуду, повернул ее лицом к себе и сказал:

– Таня, никогда больше не отворачивайся от меня. Теперь ты моя, и каждый раз, глядя на тебя, я должен видеть это в твоих глазах.

Татьяна обожающе уставилась на него.

– Именно так, – шепнул он, целуя ее. Их руки переплелись в теплой мыльной воде.

13

На следующий, безмятежный, день Александр, обнаженный до пояса и босой, возился с ведрами, а Татьяна нетерпеливо подпрыгивала рядом, требуя объяснить, что все это значит. Только сейчас до него дошло, что она не слишком любит сюрпризы. Ей хотелось знать все сразу и с самого начала. Наконец ему пришлось встать, взять ее за плечи и увести, попросив при этом пойти и чем-нибудь заняться: английским, чтением, стряпней – словом, чем угодно, лишь бы не приставать к нему в течение двадцати минут.

Бесполезно. Татьяна переминалась с ноги на ногу, то и дело перегибаясь через его плечо, чтобы лучше видеть.

Александр положил в маленькое ведерко молоко, сливки, сахар и яйца и быстро смешал.

Татьяна подняла блузку и потерлась грудями о его голую спину.

– Хм-м-м, – рассеянно пробормотал он, – хорошо бы еще сюда немного черники.

Татьяна, радуясь, что может помочь, помчалась собирать ягоды. Наполнив большее ведро льдом и каменной солью, Александр вставил туда маленькое и стал размешивать его содержимое длинной мутовкой.

– Что ты делаешь? Ну же, я больше не могу.

– Скоро узнаешь.

– Когда? Только скажи когда!

– Ты невозможна. Через полчаса. Можешь подождать полчаса?

– Полчаса? Целых полчаса? – сгорала от любопытства Татьяна.

– Спасу от тебя нет, – улыбнулся он. – Слушай, не мешай мне. Приходи через полчаса.

Татьяна принялась кружить по поляне. Она была безумно счастлива.

Безгранично, бесконечно счастлива.

– Шура, смотри!

Она сделала колесо и отжалась от земли на одной руке.

– Да, солнышко, смотрю.

Время тянулось ужасно медленно.

Наконец полчаса прошло, и Александр позвал ее.

Татьяна недоуменно воззрилась на густую синевато-фиолетовую смесь в ведерке.

– Что это?

Он вручил ей ложку.

– Попробуй.

Она лизнула и потрясенно захлопала глазами.

– Мороженое?!

– Мороженое, – с улыбкой кивнул он.

– Ты сделал мне мороженое?!

– Да. С днем рождения… Таня… почему ты плачешь? Ешь! Оно растает.

Татьяна уселась на землю, поставила между ног ведерко и, плача, стала есть мороженое. Сбитый с толку Александр развел руками и пошел умываться.

– Я оставила тебе мороженого. Попробуй, – всхлипнула она, когда он вернулся.

– Нет, ешь сама.

– Для меня тут слишком много. Я осилила половину. Доканчивай остальное. Иначе что нам с ним делать?

– Я собирался, – сообщил Александр, вставая перед ней на колени, – раздеть тебя, обмазать мороженым с головы до ног и потом слизать его.

Татьяна, уронив ложку, хрипло выдавила:

– Похоже на зряшную трату изумительно вкусного мороженого.

Но позже, когда он выполнил свое обещание, она больше так не думала.

Потом они искупались. Александр сел и закурил.

– Таня, сделай колесо. Только ничего не надевай. Оставайся как есть. Хорошо?

– Прямо здесь? Нет, это неподходящее место.

– Если не здесь, то где? Давай! Прямо в реку!

Татьяна встала, улыбающаяся, ослепительно нагая, подняла руки и спросила:

– Готов?

А потом покатилась в торжествующем радужном сальто: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… прямо в Каму.

– Ну как? – крикнула она из воды.

– Потрясающе! – откликнулся он, не сводя с нее глаз.

14

Даже без часов Александр, как человек военный и обладавший чувством времени, просыпался на рассвете, ранним голубым утром, умывался и курил, пока Татьяна сонно ждала его, свернувшись в комочек, словно теплая булочка, только сейчас вышедшая из печи. Прыгнув в постель, он немедленно прижимался к ней ледяным телом. Татьяна взвизгивала и безуспешно пыталась увернуться.

– Не надо! Бессовестный! Хоть бы тебя на гауптвахту отправили! Клянусь, с Маразовым бы у тебя такое не прошло!

– Чистая правда. Но у меня нет неоспоримых прав на Маразова. Ты моя жена. Повернись ко мне.

– Пусти меня, тогда повернусь.

– Тата… – прошептал Александр, – можешь не поворачиваться. Я обойдусь. – Он продолжал прижиматься к ней. – Но я не отпущу тебя, пока не получу своего. Пока ты не согреешь меня внутри и снаружи.

Они долго любили друг друга. Потом Татьяна приготовила ему на завтрак двенадцать картофельных оладий и, пока он жадно ел, сидела на одеяле рядом с ним, в розовом рассвете, наслаждаясь солнышком и не сводя глаз с Александра.

– Что?

– Ничего, – улыбнулась она. – Ты всегда голодный. Как только пережил эту зиму?

– Как я пережил эту зиму?!

Она отдала ему свою порцию оладий. Он протестовал, но не слишком долго, особенно когда она подвинулась к нему и стала кормить, по-прежнему глядя в глаза и чувствуя, как тает.

– Что, Таня? – повторил он, беря с вилки последний кусочек. – Я сделал что-то такое, что пришлось тебе по вкусу?

Краснея и качая головой, она тихо, возбужденно вскрикнула и поцеловала в щетинистую щеку.

– Пойдем, муженек. Давай побреем тебя.

Брея его, она приговаривала:

– Вот так, вот так… Кстати, я говорила тебе, что Аксинья завтра утром предложила истопить баню и постоять у двери, чтобы никто не вошел?

– Говорила, – без особого энтузиазма отозвался Александр, – но, сама знаешь, она вызвалась постоять у двери, чтобы нас подслушивать.

– В таком случае придется вести себя потише, верно? – заметила Татьяна, вытирая мыло с его гладкой щеки.

– Мне?! Мне придется вести себя потише?

Татьяна снова вспыхнула, и он улыбнулся.

– Что мы будем сегодня делать? – спросила она, добривая мужа. – Нужно бы собрать ягод, тогда я испеку пирог.

– Стоило бы. Но сначала я затащу это бревно в воду, чтобы было где сидеть и чистить зубы, а потом нужно сколотить стол: нужно же где-то чистить рыбу! К тому же ты собираешься идти шить подарки. Я не стану злиться.

– Я вернусь часа через два, – пообещала она.

– Буду счастлив.

– Это твоя обязанность.

– У меня только одна работа здесь, в Лазареве, – сообщил Александр, хватая ее за талию. – Любить мою красавицу жену.

Татьяна едва не застонала.

– Одни только разговоры, а дела никакого…

– How my English?[11] – спросила она.

– It’s good[12], – ответил Александр.

Поздним утром они бродили по лесу в нескольких километрах от дома, собирая чернику в ведра. Сначала они договорились беседовать только по-английски, но Татьяна схитрила и перешла на русский:

– Я читаю куда лучше, чем говорю. Правда, Джон Стюарт Милль для меня теперь нечитабелен, а не просто неразборчив.

– Тонкое различие, – ухмыльнулся Александр, срывая парочку грибов. – Таня, это можно есть?

Татьяна, выхватив грибы и бросив на землю, кивнула:

– Да. Но только один раз.

Александр рассмеялся.

– Нужно научить тебя собирать грибы, Шурочка. Нельзя вот так вырывать их из земли.

– А мне следует научить тебя говорить по-английски, Танечка, – парировал Александр.

– This is ту young husband, Alexander Barrington[13], – немедленно ответила Татьяна.

Александр прищурился от удовольствия:

– This is my young wife, Tatiana Metanova[14].

Он поцеловал ее в макушку и продолжал по-русски:

– Танечка, а теперь скажи то, чему я тебя научил.

Татьянино лицо мигом залилось помидорным румянцем.

– Нет, – твердо сказала она по-английски, – ни за что.

– Пожалуйста.

– Нет. Ищи ягоды.

Они так и не перешли на русский. Но Татьяна видела, что Александр потерял всякий интерес к ягодам.

– А позже? Скажешь позже!

– Никогда, – храбро стояла на своем Татьяна, но при этом не смотрела на мужа.

Александр привлек ее к себе:

– Позже я настою, чтобы ты говорила в постели только по-английски.

Слегка отстранившись, Татьяна возразила:

– Хорошо, что я не понимаю, что ты мне говоришь.

– Сейчас покажу, – пообещал он, поставив ведро.

– Позже, позже, – уступила она. – А сейчас бери корзину и собирай ягоды.

– Не корзину, а ведро, – поправил он. – Ну же, Таня. Скажи. Твоя застенчивость разжигает во мне желание. Скажи…

Татьяна, едва дыша, пролепетала:

– Хорошо. Бери ведро. Пойдем домой. Я обещаю попрактиковаться в любви с тобой.

– Заняться любовью, Тата, заняться любовью, – засмеялся Александр.

Как медленно тянулся этот ослепительный мирный летний день! Александр распиливал дерево на короткие поленья. Татьяна не отходила от него.

– Ну что? – спросил он, почувствовав очередной толчок под ребра. – Что, моя маленькая тень? Дай мне докончить, иначе не на чем будет сидеть.

– Хочешь поиграть?

– Нет. Нужно сделать скамью.

– Мы можем поиграть в «Александр говорит», – призывно улыбнулась она.

– Позже.

– Как насчет войны? Или пряток?

– Позже.

– Ага, боишься снова проиграть, – подначила она.

– Ах ты…

– Может, хочешь… порезвиться?

Александр поднял брови. Татьяна смущенно шмыгнула носом.

– Я имела в виду… в воде. Хочу встать тебе на руки, чтобы ты поднял меня над головой…

– Только если потом я швырну тебя в воду.

– Теперь это так называется? Ладно, договорились.

Смеясь и не отпуская ее, Александр покачал головой:

– Потом. Мы обязательно сделаем это, и не один раз, но пока что нужно распилить чертово бревно.

Татьяна немного помолчала.

– Не хочешь показать, как отжимаются военные? Пятьдесят раз подряд?

– Если обеспечишь мне соответствующий стимул.

– Прекрасно. Прямо сейчас?

– Нет, это уж слишком. Потом.

Она немного помолчала.

– Хочешь, померимся силой? Кто чью руку уложит первым?

– Что?! – выпалил Александр. – Ты никак шутишь?

– Боишься, великан?

Она принялась щекотать его.

– Прекрати!

Татьяна не унималась.

– Ко-ко-ко, цыпленочек…

– Ну все!

Он отложил пилу, но она уже с визгом летела по поляне. Он помчался за ней.

– Вот я тебя сейчас! Берегись!

Она с радостью позволила поймать себя в чаще леса.

– Ну? Не стыдно тебе щекотаться, когда у меня пила в руках? – отдуваясь, пропыхтел он.

– Но, Шура, у тебя вечно что-то в руках: если не пила, тогда папироса, или топор, или…

Он стиснул ее попку.

– Именно или… – Он схватил ее за грудь.

– Теперь видишь, о чем я? Можешь опрокинуть меня на землю. Делать все, что хочешь, – задыхаясь, пробормотала она.

Он обнял ее так, что хрустнули косточки. Либо он не осознавал собственной силы, либо опасался, что не сумеет прижать ее достаточно тесно. Татьяна надеялась на первое.

– Я здесь, Шура, я здесь, – выдавила она, нежно гладя его. – Пусти.

Он отпустил ее. Татьяна с трудом отдышалась.

– И что теперь? Ты отвлекла меня от работы и что предлагаешь? Отжимания? Резвиться в воде? Или что другое?

Они не шевелились. Глаза Татьяны искрились. Глаза Александра сияли. Она метнулась вправо, влево… Но Александр оказался проворнее.

– Попалась! – выкрикнул он, сцапав ее. – Давай еще раз.

Она метнулась вправо, вправо. Влево…

Не получилось.

– Попробуешь еще?

Она долго выжидала, собираясь броситься влево, и тут же оказалась справа, прежде чем он успел выпрямиться.

Татьяна с визгом бросилась в его объятия, покрывая поцелуями лицо.

– Давай в жмурки! Я завяжу тебе глаза, а ты будешь искать меня на поляне. И не смей щипаться!

– Почему это всегда мне глаза завязывают? – обиделся Александр. – Давай лучше я завяжу тебе глаза и буду кормить, а ты станешь угадывать, что я кладу тебе в рот.

Он еще не успел договорить, как Татьяна захихикала.

– Ты что? – с невинным видом осведомился Александр.

– Шура! Как насчет того, чтобы я угадала раньше, чем ты завяжешь мне глаза?

Александр, хохоча, понес ее в дом.

– Ладно, поиграем. Но только если ты назовешь по-английски то, что я положу тебе в рот.

Он запустил руки ей под платье и стал ласкать.

– Пусти! Я убегу и спрячусь, а ты будешь меня искать.

– Это еще к чему? Ты уже здесь.

Он погладил ее попку.

– Шура, ты слишком крепко меня держишь. Я шевельнуться не могу.

– Знаю. Не хочу, чтобы ты шевелилась.

– И что это за игра?

– Та же самая, в которую мы играем весь день.

– То есть…

– Встаем и занимаемся любовью. Умываемся и занимаемся любовью. Готовим, едим, занимаемся любовью. Плаваем, занимаемся любовью. Играем в футбол, домино, жмурки, занимаемся любовью.

– Да, но сейчас просто займемся любовью… Какое же тут веселье?

15

Они поднялись рано, наловили рыбы и искупались. Татьяна, стоя у печи, показывала Александру, как делать тесто для оладий. Однако мыслями он был где-то далеко.

– Шура, сколько раз повторять одно и то же? Или не хочешь учиться?

– Я мужчина. И поэтому физически не способен готовить для себя…

Он лежал на полу, совсем близко от Татьяны, смешивавшей жирное теплое молоко с мукой и сахаром.

– Но сделал же ты мне мороженое.

– Так это для тебя!

– Шура!

– Что?

– Почему ты смотришь на меня, а не на тесто?

Он растянулся на досках, мечтательно взирая на нее.

– Не могу оторвать от тебя глаз, потому что ты невероятно возбуждаешь меня, особенно когда так самозабвенно готовишь оладьи или все, что я хочу. Не могу оторвать от тебя глаз, потому что мне расхотелось оладий.

– Перестань таращиться на меня, – отмахивалась Татьяна, пытаясь оставаться спокойной. – Что будешь делать, когда забредешь в лес и захочешь есть?

– Ну уж оладьи мне печь не придется. Стану жевать кору, ягоды, грибы.

– Сделай одолжение, не ешь грибы. Так ты будешь смотреть или нет?

Он лениво приподнялся и заглянул в кастрюлю.

– И что? Молоко, мука, сахар. Это все? Можно снова на тебя смотреть?

Татьяна взмахнула ложкой, так что брызги полетели ему в лицо.

– Эй! Кому я сказала, учись!

Александр, недоверчиво покачивая головой, сунул руку в кастрюлю и швырнул пригоршню жидкой массы в Татьяну.

– С кем это ты шутки вздумала шутить?

– Не знаю, – протянула она, вытирая тесто и продолжая мешать смесь. – Но по-моему, это ты не понял, с кем вздумал шутки шутить.

И, не дав Александру опомниться, она опрокинула ему на голову кастрюлю и удрала.

Александр, весь перемазанный тестом, поймал ее на поляне и принялся тереться об нее своим телом, закрывая ей рот, чтобы не давать смеяться. Но она не могла остановиться, охваченная отчаянным восторгом и жгучим желанием. Тряслась от смеха, что слишком ярко напоминало мужу о ее трепещущем от вожделения теле, потому что он набросился на нее и повалил на землю. Дрожа, задыхаясь, липкие, измазанные с ног до головы густым молоком и сахаром, они льнули друг к другу, лизали, кусались, боролись, сливаясь в единое целое.

Много позже довольного и усталого Александра осенила идея:

– Если мы не испекли оладьи и съели тесто сырым, это будет считаться завтраком?

– Я почти в этом уверена, – изрекла Татьяна.

Солнце стояло высоко над деревьями. Александр, успевший сколотить столик, чистил на нем рыбу армейским ножом. Татьяна стояла рядом с кастрюлей, куда складывались тушки, собираясь сварить уху.

– Ты никогда не будешь голодать, пока есть кто-то, кто сварит добытую тобой еду, верно, Шурочка?

– Таня, если придется, я разведу огонь и поджарю рыбу, – заверил он. – А что?

– Шура, ты ловишь рыбу, разводишь огонь, делаешь мебель, сражаешься, рубишь лес. Есть ли предел твоим талантам?

– А это тебе судить.

Александр нагнулся и стал целовать ее, пока она не застонала.

– Не будь такой соблазнительной, – прошептал он.

Она смущенно откашлялась:

– Мне давно пора разучиться краснеть по всякому поводу.

– Не нужно! Только не это. Кстати, есть одна вещь, которая мне недоступна. Не могу печь оладьи.

Татьяна смешно наморщила нос и поцеловала его.

– У нас достаточно керосина для примуса?

– Сколько угодно, а что?

– Когда я поставлю уху вариться, можно оставить ее на медленном огне?

Она запнулась.

– Шура… Дуся просила меня прийти помочь ей в церкви. Пожалуйста, не сердись. Мне не по себе, потому что я совсем их забросила…

– Ты то и дело там торчишь, – хмуро заметил он.

– Кто-то сказал, что я – его тень.

– Да, если не считать того, что ты постоянно туда бегаешь. – Александр вздохнул. – Что на этот раз?

– Одно из окон выпало. Она спрашивала, не вставишь ли ты раму.

– Ах, так теперь я ей понадобился?

– Я пойду с тобой. Она обещала заплатить водкой.

– Лучшей платой для меня будет, если она оставит тебя в покое.

Татьяна убежала и вернулась с папиросой и сделанной из патрона зажигалкой.

– Открой рот.

Александр неохотно взял папиросу и несколько раз затянулся. Татьяна, не зная, что дальше делать с папиросой, сунула ее в губы, тоже затянулась и мучительно закашлялась. Александр знаком велел дать ему папиросу и проворчал:

– Не смей больше этого делать. Я слышу, как ты дышишь по ночам: у тебя неладно с легкими…

– Это не туберкулез. Просто ты слишком крепко меня держишь.

Она отвела глаза.

Александр покачал головой, но промолчал.

В церкви она, стоя на лестнице, держала раму, пока Александр орудовал молотком и замазывал раму смесью измельченного песчаника и глины.

– Шура!

– Что?

– Могу я задать тебе гипотетический вопрос?

– Нет.

– Что бы мы делали, будь Даша до сих пор жива? Ты когда-нибудь думал об этом?

– Нет.

Татьяна помолчала.

– А я думаю. Иногда.

– И когда же ты об этом думаешь?

– Например, сейчас. – Не дождавшись ответа, Татьяна продолжала допытываться: – Ты можешь поразмыслить об этом? О том, что бы мы сделали?

– Я не желаю об этом думать.

– А ты подумай.

Александр вздохнул:

– Почему тебе так нравится мучить себя? Считаешь, что жизнь была к тебе слишком добра?

– Жизнь была ко мне чересчур добра, – кивнула она.

– Держи раму, – велел он, – не то разобьешь стекло, и Дуся никогда нас не простит. Не слишком тяжело?

– Нет, сейчас подберусь ближе.

– Потерпи немного, скоро закончу.

Татьяна неловко повернулась, потеряла равновесие и полетела вниз, выпустив раму. Стекло вылетело, и Александр едва успел его поймать и бережно отложить в сторону, прежде чем помочь Татьяне подняться. Она испугалась, но, к счастью, не ушиблась, только поцарапала ногу и сейчас недовольно хмурилась.

– Ну? Как тебе мои рефлексы? Теперь Дуся будет молиться за мое здоровье каждый день.

Он попытался стряхнуть пыль с Татьяны, но только перемазал ее еще больше.

– Взгляни на мои руки! Сколько цемента! Еще немного, и мы с тобой станем навеки неразделимы!

Он улыбался, целуя ее ключицы. Но Татьяна по-прежнему хмурилась.

– Что с тобой?

– Рефлексы у тебя замечательные. Молниеносные. Прекрасно. Просто хотела заметить, что, выбирая между стеклом и женой, ты отдал предпочтение стеклу, хотя в самом деле действовал на удивление быстро.

Александр, смеясь, помог Татьяне взобраться на лестницу, а сам встал сзади и, не касаясь ее грязными руками, шутливо укусил за попку.

– Я не выбирал стекла. Ты уже была на земле.

– Не вижу никакого толка в твоих легендарных рефлексах, когда я летела вниз со скоростью света.

– Да? И что было бы, упади на тебя стекло? Тогда ты сердилась бы еще больше.

– Словно я мало сержусь на тебя сейчас, – буркнула она, уже улыбаясь.

Он снова укусил ее и принялся за работу. Наконец все было готово. Рама держалась крепко. Дуся рассыпалась в благодарностях и даже поцеловала Александра, сказав, что он не плохой человек.

Александр слегка наклонил голову и прошипел Татьяне:

– Ну, что я тебе говорил?

Татьяна дернула его за рубашку:

– Пойдем, неплохой человек, я тебя умою.

Они зашагали домой сквозь душистый лес. Татьяна вбежала в комнату и принялась собирать полотенца и мыло.

– Таня, может, сначала накормишь меня?

– Шура, ты же грязный, как поросенок! Нельзя в таком виде садиться за стол!

– Еще как можно! Знаю я, чем кончаются у нас умывания! Хорошо, если удастся поесть через два часа, а у меня сейчас живот подвело! Налей супа в миску, возьми ложку и корми меня.

– Что ж, если не можешь потерпеть два часа… – пробормотала Татьяна, ощущая, как внизу живота загорается знакомый огонек.

– Ты только покорми меня, а ругать будешь позже. – Александр поднял брови. Его глаза жгли ее нестерпимым светом.

Татьяна, тронутая едва ли не до слез, принялась его кормить. Но раз посетившая ее мысль не давала покоя.

– Ты не ответил на мой гипотетический вопрос.

– К моему большому удовольствию, я успел его забыть.

– Насчет Даши.

– Ах это… – Он прожевал очередную порцию ухи, прежде чем изречь: – Думаю, ты знаешь ответ.

– Я?

– Разумеется! Будь она жива, мне пришлось бы жениться на ней, а тебе оставалось бы только пойти и отдаться нашему старому доброму Вове.

– Шура!

– Что?

Она пнула его в коленку.

– Если будешь издеваться, я с тобой больше не разговариваю!

– Согласен. А уха еще осталась?

После обеда, когда они пошли купаться и Александр отскребал руки, а Татьяна намыливала ему спину, он неожиданно выпалил:

– Будь вы обе живы, я никогда не смог бы жениться на Даше. Неужели не понимаешь? Я сказал бы ей правду. А ты? Что бы сделала ты?

Татьяна не ответила.

Они сидели в воде у самого берега. Александр принялся намыливать волосы Татьяны. Погрузив пальцы в скользкие пряди, он прошептал:

– Тебе плохо без нее.

Татьяна кивнула.

– Не знаю, как бы все происходило, останься она в живых. И я тоскую по родным, – срывающимся голосом призналась она. – Ты тоже, наверное, скучаешь по родителям.

– У меня не было времени скучать, – бросил Александр. – Я был слишком занят, спасая собственную гребаную жизнь!

Он откинул ее голову, чтобы промыть волосы. Но Татьяна ему не поверила.

– Представляешь, иногда мне чудится, что Паша… какое-то странное чувство.

– Что еще за чувство?

Она встала и взяла у него мыло.

– Не знаю. Поезд разбомбили, но тела мы не видели. И ничего не знаем наверняка. Поэтому его смерть кажется какой-то нереальной.

Александр тоже поднялся и потянул ее в воду.

– Хочешь сказать, что поверила бы, только если бы видела сама?

– Что-то в этом роде. Я права? Это имеет какой-то смысл?

– Никакого. Я не видел, как умирала моя мать. Не видел, как умирал отец. Но ведь они мертвы!

– Знаю. Но Паша – мой близнец. Все равно что моя половинка. Если он мертв, то как же я?

Она намылила груди и стала тереться твердыми, увенчанными белой пеной сосками о его грудь.

– А что ты? Ты жива. Живее некуда. Вот что: хочешь играть в эту гипотетическую игру? Я согласен. И у меня к тебе вопрос, – объявил он, взяв у нее мыло и бросив на берег. – Скажем так: Даша была бы жива, а мы с тобой еще не поженились, но… – Александр на миг замолчал, насаживая Татьяну на свою вздыбленную плоть, – но я взял бы тебя стоя, вот так…

Оба застонали.

– Здесь, в реке… скажи мне, о моя, к счастью, живая жена, что бы ты сделала? Неужели отдала бы меня, познав… – она вскрикнула, – это?.. – прошептал Александр.

Словно Татьяна в этот момент была способна ответить!

– Я больше не хочу играть в эту игру, – всхлипнула она, обвивая ногами его талию, а руками – шею.

– Вот и хорошо, – заключил Александр.

После, обессиленная, Татьяна нежилась в мелкой воде, прислонившись к валуну, высовывавшемуся со дна. Александр лежал рядом, положив голову ей на грудь. Они о чем-то шептались, любуясь Камой и горами, когда Александр внезапно замолчал. Оказалось, что он заснул, прямо тут, в реке, прижавшись к жене и вытянув ноги в воду. Татьяна нежно поцеловала его в лоб и долго сидела, не двигаясь, пока не пропиталась летним ароматом свежей воды и зелени. Влажная трава, гниющие листья, песок, земля, спящий муж…

– Жил-был однажды мужчина, светлый рыцарь, среди грубых крестьян, и любила его одна худенькая маленькая девушка. Не просто любила. Боготворила. Эта девушка скрылась в земле сирени и молока и нетерпеливо ждала своего принца, который пришел и подарил ей солнце. Бежать им было некуда, но было от кого. Ни спасения, ни убежища. И у них не было ничего, кроме крошечного королевства, в котором, кроме господина и госпожи, жили всего два раба. – Немного отдышавшись, она стиснула Александра. – И каждый счастливый день становился чудом Господним. Они знали это. Но вскоре принцу пришлось уехать, но тут не было ничего страшного, потому что… – Татьяна замерла. Ей почудилось, что он затаил дыхание. – Шура?

– Не останавливайся, – пробормотал он. – Уж очень интересно, что случилось потом. Почему тут не было ничего страшного? Как эта девушка собиралась жить дальше?

– Ну, как рассказ?

– Неплохо. Особенно мне понравилась та часть, где говорится про господина.

Татьяна поцеловала его в щеку.

– Я оставляю окончательное суждение на потом. Но скажи, почему девушка не протестовала?

– Потому что, – начала Татьяна, пытаясь соображать побыстрее, – она терпеливо ждала, пока он вернется.

– Ага, так это сказка. И?..

– И он вернулся.

– И?..

– Какое может быть «и» после этого? И они жили долго и счастливо.

После невыносимо длинной паузы Александр глухо спросил:

– Где?

Татьяна молча смотрела на горы. Александр, кряхтя, поднялся и повернулся к ней:

– Не такая уж плохая история.

– Не такая уж плохая? Попробуй сочинить сам!

– Ну какой из меня сочинитель!

– Ну да, только критиковать горазд! Давай, не стесняйся.

– Так и быть.

Он уселся, скрестив ноги, плеснул водой на себя и на Татьяну и начал:

– Посмотрим… Жила-была прекрасная дева… подобной которой не бывало на свете. И одному чужеземному солдату удачи выпало счастье завоевать ее любовь. Вечную любовь.

Татьяна толкнула его ногой, но на лице расцвела довольная улыбка.

– Рыцарь покинул ее, чтобы защитить королевство от вторгшихся в него врагов… И не вернулся.

Он отвел глаза и уставился на ближайшую сосну.

– Дева ждала рыцаря, долго ждала…

– Сколько?

– Не знаю. Лет сорок?

– Это уж слишком! – воскликнула Татьяна, ущипнув его.

– Ой! Но наконец, потеряв надежду, отдалась одному из местных вассалов.

– Кому она нужна через сорок лет?

– Но – о чудо! – рыцарь вернулся и узнал, что отныне девица правит поместьем и заодно забавляется с вассалом. Тогда рыцарь, чувствуя себя последним идиотом, вызвал вассала на дуэль, сражался за честь девы и проиграл. Его четвертовали прямо у нее на глазах, пока она вытирала глаза платочком, смутно вспоминая о земле сирени, где они когда-то жили. А потом небрежно пожала плечами и пошла пить чай. Ну как тебе моя сказочка?

– Никогда не слышала ничего глупее!

Татьяна вскочила и зашагала к избе.

Пока она собиралась, Александр с угрюмым видом курил.

– Почему ты вечно бегаешь к своим старухам? Опять шить?

– И вовсе не вечно. Всего на час, – улыбнулась она, обнимая его. – Способны вы подождать всего час, капитан?

– Ну-у-у, – протянул он, обхватив ее плечи, – неужели они не могут без тебя обойтись?

– Шура, ты заметил, дни становятся все жарче! Ты вспотел.

– Заметил-заметил. Сидела бы здесь и шила! Я принес твою машинку. Только вчера ты мастерила что-то темное. Кстати, что это было?

– Да так, чепуха, ничего особенного.

– Вот и шила бы свою чепуху здесь!

– Я учу их рыбачить, Шура.

– То есть?

– Дай человеку рыбу – и он будет сыт весь день. Дай человеку удочку – и он будет сыт всю жизнь.

– Ладно, – вздохнул Александр, – я с тобой.

– Ни в коем случае. Только тебя там и не хватало. Кроме того, ты уже умеешь ловить рыбу. Сиди дома. Найди себе занятие. Я вернусь через час. Хочешь съесть чего-нибудь вкусненького?

– Да, и точно знаю, чего именно, – кивнул он, укладывая ее на расстеленное в траве одеяло. Солнце высоко поднялось над вершинами деревьев.

– Шура, я опоздаю.

– Ничего, скажешь, что твой муж проголодался и пришлось его кормить.

16

– Так что там у тебя в ранце, великан? – лениво спросила Татьяна душным летним днем, сидя на одеяле с его ранцем, свертком географических карт, валявшимся между ногами, и старательно вынимая каждую вещь.

Ей хотелось пить. Жара стояла невыносимая с самого раннего утра. Даже ночью было тепло. Они спали голыми, под простыней, с открытыми окнами. Не вылезали из воды. И все равно нигде не находили прохлады.

Александр подгонял два длинных бревна по размеру.

– Ничего интересного, – отмахнулся он, не глядя на нее.

Татьяна вынула пистолет, ручку, блокнот, колоду игральных карт, две книги, две коробки патронов, нож, все карты и две ручные гранаты.

Больше всего Татьяну заинтересовали географические карты, но, прежде чем она успела их развернуть, Александр, не выпуская пилы, подскочил и забрал у нее гранаты.

– Вот что, эти игрушки не для тебя, и запомни это раз и навсегда.

– Ладно! Тогда научи меня стрелять из пистолета.

– Как-нибудь попробую, – проворчал он.

– Мог бы показать, как работает миномет, но миномета у тебя нет.

– И слава богу, – засмеялся он.

– Зато есть карты.

– И что? – насторожился он.

– Шура, может, переменишь специальность? – спросила Татьяна, обнимая его. – Попроси полковника Степанова назначить тебя курьером или кем-то в этом роде. Объясни, что женился на милой девушке, которая не может жить без своего солдата.

– Обязательно, – пообещал он.

Татьяна потащила его за руку в дом, отбирая на ходу пилу.

– Но я еще не закончил! – отбивался он.

– И что? Ты мой муж или как?

– Муж. И что из этого?

– Разве у меня нет таких же прав?

Нагая Татьяна сидела верхом на Александре, прижимая ладони к его груди.

– Как это работает?

– Миномет. Ты ведь сам сказал Вове, что стреляешь из миномета. Как он работает?

– Стреляю. Что ты хочешь знать?

– У него длинное дуло, как у пушки, или короткое?

– Длинное.

– Итак, длинное. А дальше?

– Наводишь его под углом сорок пять градусов…

– И?..

– Кладешь мину в дуло. Она падает вниз, ударяет по взрывателю, пороховой заряд взрывается.

– А дальше я сама знаю. Мина вылетает со скоростью семьсот метров в секунду…

– Что-то в этом роде.

– Теперь посмотрим, все ли я запомнила. Длинное дуло. Наводим. Кладем. Удар. Взрыв.

– Вижу, ты все усвоила.

– Еще раз. Длинное дуло. Наводим. Кладем. Удар. Взрыв. Я способная ученица?

– И не говори.

– Шура?

– М-м-м…

– Почему дуло миномета должно быть таким длинным?

– Чтобы увеличить начальную скорость. Знаешь, что это такое?

– Некоторое представление имею.

Выбежав из дома, Татьяна жадно напилась и опять вернулась к картам Александра. Он снова взял в руки пилу. Жара становились нестерпимой. Хорошо бы искупаться…

Но она зачарованно смотрела на карты.

– Шура, почему здесь только Скандинавия? На одной – Финляндия, на другой – Швеция, на третьей – Северное море между Норвегией и Англией. Почему?

– Да так… просто военные карты.

– Но при чем тут Скандинавия? Мы ведь не воюем со Скандинавией?

– С Финляндией.

– А вот карта Карельского перешейка.

– И что?

– Разве ты не сражался на Карельском перешейке, под Выборгом, в войне сорокового?

Александр лег рядом и поцеловал ее в плечо.

– Разумеется.

Татьяна немного помолчала.

– И в начале этой войны послал туда Дмитрия, на Лисий Нос, с каким-то заданием.

Александр мягко отобрал у нее карты.

– Неужели не забываешь ничего из того, что я тебе говорю?

– Ни слова.

– Жаль, что я не знал этого раньше.

– Зачем все эти карты? – повторила она.

– Таня, это всего лишь Финляндия, – ответил он, вставая и поднимая ее. – Жарко?

– И Швеция тоже. Да, очень жарко.

– Часть Швеции.

Он подул на ее шею и лоб.

– И Норвегия, и Англия.

Она закрыла глаза и прислонилась к нему.

– У тебя горячее дыхание.

– Жду следующего вопроса.

– Швеция ведь нейтральное государство, верно?

– Да. В этой войне Швеция старается остаться нейтральной. Что дальше?

– Не знаю, – улыбнулась Татьяна, хотя в горле вдруг пересохло. – Что у тебя еще есть?

– Ты все увидела. Обо всем расспросила, – тихо ответил Александр. – Что ты еще хочешь? Что я могу сделать для вас, прекрасная дама? – Он улыбнулся.

– Ну-у-у, – промурлыкала она, лаская его, чувствуя, как выступают на коже мелкие капельки пота. – Можешь сделать так, чтобы мы кончили вместе?

– Постараюсь, – кивнул Александр, наклоняясь над ней и унося в дом. – Постараюсь сделать так, чтобы мы кончили вместе…

Измученные, мокрые от пота, они отодвинулись подальше друг от друга и долго пытались отдышаться, счастливо улыбаясь.

Александр пошел за квасом. Немного придя в себя, Татьяна попросила рассказать, как он получил первую медаль за храбрость.

Александр долго молчал. Татьяна не торопила его. В окна дул легкий, но жаркий ветерок. Оба были по-прежнему покрыты потом. Давно бы пора пойти искупаться, но Татьяна отказалась слезать с печи, пока Александр не расскажет про медаль.

Наконец он пожал плечами:

– Ничего особенного.

Голос его показался ей неестественно ровным.

– Мы сидели в болотах, около Финского залива. С боями пробирались от Лисьего Носа почти до самого Выборга. Отогнали финнов, но сами застряли в лесу. Финны сумели окопаться. У них были патроны и еда, а мы барахтались в грязи и в страшной бойне под Выборгом потеряли две трети личного состава. Пришлось остановиться и отступить.

Все вышло как-то глупо. Дело было в марте, за несколько дней до тринадцатого, когда заключили перемирие, а мы продолжали терять сотни людей без всякой причины. Тогда я был в пехоте. Из оружия имелись только однозарядные винтовки да пара минометов.

Когда все началось, в моем взводе было тридцать человек. К концу второго дня осталось четверо, включая меня самого. Вернувшись на пост в Лисьем Носу, мы узнали, что один из солдат, оставшихся в болотах, около линии обороны под Выборгом, был Юрий, младший сын полковника Степанова. Ему было всего восемнадцать. Только-только пошел в армию.

Александр помедлил.

Помедлил или остановился?

Татьяна, положив руку ему на грудь, выжидательно молчала. Только чувствовала, как его сердце колотилось все сильнее.

И тут Александр снял ее руку.

Татьяна не вернула ее на место.

– Ну… я вернулся, часа два искал его и нашел, еще живого, но раненого. Мы принесли его на пост. – Губы Александра сжались. – Он не выжил.

Его взгляд блуждал где-то над головой Татьяны. Но она в упор смотрела на мужа.

– Не может быть!

– Вот за это я и получил медаль. За Юру Степанова.

Лицо Александра в этот момент напоминало маску. Глаза казались пустыми. Татьяна почему-то поняла, что он сдерживается изо всех сил.

Она снова положила руку ему на грудь, наблюдая, как он медленно отсчитывает прошлые мгновения своей жизни.

– Полковник был благодарен за то, что ты принес его сына?

– Да, – выдавил он. – Степанов был очень добр ко мне. Перевел из пехоты в артиллерию, а когда стал командиром Ленинградского гарнизона, забрал меня с собой.

Татьяна боялась вздохнуть. Не хотела спрашивать. Не хотела знать. Но не спросить не могла.

– Ты ведь не один пошел в болота, – выговорила она, глубоко вздохнув. – Кого ты взял с собой?

– Дмитрия, – едва слышно обронил он.

Татьяна долго молчала.

– Не знала, что он был в твоем взводе.

– Он и не был. Я спросил, хочет ли он пойти со мной, и он согласился.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему он согласился? Трудно поверить, что такой человек, как он, вызовется пойти на такое опасное задание только для того, чтобы найти раненого солдата.

– И все же согласился, – ответил Александр не сразу.

– Погоди, дай мне понять. Вы с Дмитрием отправились в болота, чтобы отыскать Юрия Степанова?

Татьяна старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал.

– Да.

– Ты ожидал его найти? – прохрипела она.

– Не знаю. Какого ответа ты ждешь? Думаешь, я что-то от тебя утаиваю?

Татьяна помолчала. В горле застрял колючий ком. Никак не протолкнуть…

– А ты что-то утаиваешь?

Он упорно смотрел в потолок.

– Я же сказал, мы провели там часа два. Нашли его. Принесли назад. Вот и все.

– Все…

Татьяна принялась старательно выводить кончиком пальца кружки на груди Александра.

– Шура…

– Опять? Только не это!

– После перемирия сорокового года Выборг оказался на советской границе с Финляндией, верно?

– Верно.

– Далеко от Выборга до Хельсинки?

– Не знаю, – коротко бросил Александр.

Татьяна прикусила губу:

– Судя по карте, совсем близко.

– Это карта. Зависит от масштаба. На карте все кажется близко, – нетерпеливо отмахнулся он. – Километров триста.

– Понятно. А как далеко…

– Таня!

– …от Хельсинки до Стокгольма?

– Ради бога! Стокгольм! – завопил Александр, по-прежнему не глядя на Татьяну. – Километров пятьсот. По воде. Между ними – Балтийское море и Ботнический залив.

– Да, море и залив. Но у меня еще один вопрос.

– Какой? – раздраженно процедил он.

– Где теперь проходит граница?

Александр не ответил.

– Финны отошли от Выборга на Лисий Нос, так? Именно туда ты в прошлом году послал Дмитрия на рекогносцировку.

– Татьяна, чего ты добиваешься? – резко спросил он. – С меня хватит.

Она села и, подвинувшись к краю лежанки, начала спускаться. Александр поймал ее за руку.

– Ты куда?

– Никуда. Говорить больше не о чем, верно? Пойду искупаюсь и стану готовить ужин.

– Пойди сюда.

– Нет, мне нужно…

– Пойди сюда.

Татьяна закрыла глаза. Что за голос! Голос, которому невозможно противиться. Что за руки… глаза… губы… перед которыми невозможно устоять…

Она послушалась.

– О чем ты думаешь? – спросил он, уложив ее рядом и принимаясь ласкать. – Откуда столько вопросов?

– Ниоткуда. Я просто думала.

– Ты спросила о медали. Я тебе рассказал. Спросила о границе. Я тебе рассказал. Спросила о Лисьем Носе. Я тебе рассказал. А теперь прекращай думать, – велел он, нежно перекатывая сосок между большим и указательным пальцами.

А потом поцеловал. Оба еще не отошли с прошлого раза. Мокрые, разгоряченные, умирающие от жажды…

– Еще есть вопросы? Или все кончились?

– Не знаю.

Он снова и снова целовал ее, на этот раз крепче, жарче, нежнее, неутомимее…

– Наверное, кончились, – прошептала она.

Так вот что он сделал с ней: целовал до тех пор, пока жидкое пламя не растопило плоть. И он знал это. Потому что неустанно трудился, пока не превращал ее в расплавленную лаву. Перед ним она была беспомощна. И он знал это.

Не отрывая от нее губ, он развел ее ноги, проник внутрь двумя пальцами, отстранился, снова проник…

– Совсем кончились, – выдохнула Татьяна.

17

Несколько дней спустя Татьяна снова нетерпеливо подпрыгивала.

– Что ты делаешь сейчас? Ты уже сколотил скамейку. Прекрати свою бурную деятельность. Пойдем купаться. Купаться! Даже Кама успела прогреться до дна! Нырнем и посмотрим, кто сможет просидеть дольше под водой.

Александр втащил в дом два бревна, которые отпилил раньше. Каждое было примерно с метр. Каждое доходило ему до бедер.

– Позже. Нужно доделать это.

– Да что это? – не унималась она.

– Погоди и увидишь.

– Почему бы тебе сразу не сказать?

– Кухонный стол.

– Зачем? Нам нужен обеденный. Мы ставим тарелки на колени. Почему бы не сделать стол? А еще лучше пойти поплавать со мной?

– Может, позже. Попить нечего? Господи, ну и жара!

Татьяна выбежала и немедленно вернулась с водой и нарезанным огурцом.

– Папиросу дать?

– Неплохо бы.

Она принесла ему папиросу.

– Ну, Шура, зачем нам кухонный стол?

– Я сделаю высокий стол, который можно использовать как скамью.

– Но почему не сделать ее ниже?

– Погоди и увидишь, – повторил он. – Таня, тебе никто не говорил, что терпение есть добродетель?

– Говорили, – досадливо отмахнулась она, – и не раз. Ну скажи, что ты задумал?

Александр взял ее за руку и вывел за дверь:

– Лучше пойди раздобудь хлеба. Я есть хочу.

– Ладно. Только придется попросить у Наиры Михайловны. У нас ничего нет.

– Вот и хорошо, иди к Наире. Да возвращайся поскорее.

Татьяна ухитрилась достать хлеба, немного масла, яиц и капусты.

– Шура! Я сегодня испеку пирог с капустой.

– Жду не дождусь! Я уже голоден как волк!

– Ты всегда голоден как волк! Мне тебя не прокормить, – хихикнула Татьяна. – Совсем запарился? Даже рубашку скинул.

– Дышать нечем.

Татьяна просияла:

– Уже все?

– Почти. Сейчас только обстругаю рубанком.

– Ну зачем? – заныла Татьяна. – И так хорошо.

– Сделаю немного поглаже. Мы же не хотим занозиться!

– Занозиться? – удивилась она. – Как это? Шура, а знаешь, что сказала Дуся?

– Нет, солнышко. Что же сказала Дуся?

– Что такого жаркого лета не было семьдесят пять лет, с тысяча восемьсот шестьдесят седьмого. Тогда ей как раз исполнилось четыре года.

– Неужели? – без особого интереса обронил Александр.

Татьяна протянула ему флягу с водой. Он выпил и, попросив еще, оставил флягу рядом с собой и продолжал работу. Татьяна недоуменно нахмурилась:

– Не понимаю. Эта штука мне выше пояса. Почему такая высокая?

Александр, покачав головой, отложил рубанок и умылся в ведре с водой.

– Иди ко мне. Я помогу тебе влезть.

Он усадил ее на стол и встал перед ней.

– Ну как?

– Ужасно высоко, – пробурчала Татьяна, гадая, почему он выглядит таким счастливым. – Но я не боюсь высоты. И мое лицо почти на одном уровне с твоим. Кажется, мне это нравится. Подвинься ближе, солдатик.

Александр раздвинул ей ноги и встал между ними. Они посмотрели друг другу в глаза и поцеловались. Он сунул руку под ее юбку и провел ладонью от талии до бедер. На ней не было трусиков. Довольно прищелкнув языком, он стал играть с ней. Когда голова Татьяны откинулась, Александр стащил с себя трусы.

– Скажи, Татьяша, – пробормотал он, вторгаясь в нее, – я достаточно близко?

– Наверное, – выдавила она, хватаясь за край столешницы.

Подняв ее бедра, он стал двигаться. Она выгнулась, и он одним движением стащил сарафан до талии и припал к соскам.

– Я хочу чувствовать прикосновение твоих влажных горошинок к моей груди, – потребовал он. – Хватайся за шею.

Она не подняла рук. Не смогла.

– Хватайся, – повторил он, увеличивая темп. – Ты все еще считаешь, что стол слишком высок?

У нее не было сил ответить.

– Я так и думал, – кивнул Александр, прижимая ее к себе. – Похоже, высота в самый раз… не правда ли, моя нетерпеливая жена? Не правда ли…

После, когда он стоял перед ней, мокрый, задыхающийся, Татьяна, тоже мокрая и задыхающаяся, поцеловала его потную шею и спросила:

– Скажи, ты сделал его специально для этого?

– Собственно говоря, не только, – хмыкнул Александр, припав к фляжке и выливая остаток воды на ее грудь и лицо. – На нем можно сажать картошку.

– Но у нас нет картошки, – смеясь, посетовала Татьяна.

– Какая жалость!

– Шура, ты прав, кухонный стол просто идеален! Наконец-то у меня есть где месить тесто! – объявила Татьяна, обсыпая мукой руки.

Дрожжевое тесто подошло, и она собиралась испечь пирог с капустой.

Александр сидел на столешнице, болтая ногами.

– Татьяна, не пытайся сменить тему! Ты в самом деле считаешь, что Петр Великий не должен был строить Ленинград и реформировать Россию?

– Я так не говорила. Осторожнее, ты выпачкался в муке. Так думал Пушкин. Пушкин в «Медном всаднике» высказал два мнения на этот счет.

– Долго будет печься твой пирог? – осведомился Александр, не сдвинувшись ни на йоту и припудривая мукой нос Татьяны. – И у Пушкина вовсе не было двух мнений по этому поводу. Идея «Медного всадника» в том, что Россию было необходимо ввести в новый мир, пусть даже и насильно.

– Пушкин считал, что Ленинград был построен ценой огромных жертв. И прекрати швыряться мукой, – добавила она, бросив в него целую горсть муки. – Знаешь ведь, что проиграешь и добром это не кончится. Пирог будет готов через сорок пять минут.

– Да, после того как ты сунешь его в печь.

Александр, не сводя взгляда с Татьяны, отряхнулся.

– Вспомни, что пишет Пушкин:

О, мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной,

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы?

– Шура, подвинься же немного, – потребовала Татьяна, вынимая скалку. – Пушкин также писал:

В опасный путь средь бурных вод

Его пустились генералы

Спасать и страхом обуялый

И дома тонущий народ.

– Страхом обуялый, Шура. Вот что я имею в виду под двойственностью. Люди не хотели ни спасения, ни реформ. Так думал Пушкин.

Александр по-прежнему не шевелился, упираясь бедром в скалку.

– Таня, но это город, равного которому нет, не было и не будет. Там, где раньше простирались болота, возникла цивилизация!

– Перестань толкать скалку! И скажи это пушкинскому Евгению, лишившемуся рассудка. И заодно – Параше, которая утонула!

– Евгений был слаб. Да и Параша – тоже. Что-то я не вижу памятника, возведенного в их честь!

Он продолжал подталкивать скалку бедром.

– Может быть. Но ты же не отрицаешь, что сам Пушкин был двойствен? Недаром он спрашивает, не слишком ли велика цена, заплаченная за строительство этого города, возведенного, между прочим, на человеческих костях!

– Отрицаю, – упрямо настаивал Александр. – Не думаю, что он был двойствен! Кстати, в этом пироге ожидается начинка или ты сунешь в печь одно только тесто?

Татьяна бросила раскатывать тесто и подбоченилась:

– Шура, как ты можешь такое говорить?

– А что я говорю? Начинки-то нет!

Она легонько ткнула его в ногу скалкой.

– Пойди принеси сковороду. Как ты можешь говорить, что он не двойствен? Послушай, что пишет Пушкин! Да в этом смысл всей поэмы!

И, озарен луною бледной,

Простерши руку в вышине,

За ним несется Всадник Медный

На звонко-скачущем коне.

– Заметь, конец поэмы резко отличается от начала, где воспеваются великолепные гранитные парапеты, золоченые шпили, белые ночи и Летний сад.

Ее сердце на миг сжалось при упоминании Летнего сада. Они улыбнулись друг другу.

– Пушкин, – продолжала Татьяна, – говорит, что да, Ленинград был построен, но статуя Петра Первого ожила, словно в кошмарном сне, и вечно преследует несчастного Евгения, бегущего по чудесным, прямым как стрела улицам:

И во всю ночь безумец бедный

Куда стопы ни обращал,

За ним повсюду Всадник Медный

С тяжелым топотом скакал.

Татьяна едва заметно вздрогнула. Почему? Озноб? В такой жаркий день?

Александр притащил тяжелую чугунную сковороду.

– Таня, не могла бы ты спорить со мной и одновременно начинять пирог? Или я должен согласиться с тобой, чтобы наконец получить ужин?

– Шура, это цена Ленинграда. Параша мертва. Евгений тронулся умом и всюду видит Медного всадника, – бормотала Татьяна, раскладывая начинку на листе теста и защипывая края. – Думаю, Параша вряд ли хотела умирать, а Евгений уж точно не хотел платить рассудком и предпочел бы жить в болоте.

Александр вновь уселся на стол, широко расставив ноги.

…У порога

нашли безумца моего,

И тут же хладный труп его

Похоронили ради Бога.

Он небрежно пожал плечами.

– Как бы то ни было, я считаю, что такие, как Евгений, – разумная цена за право жить в свободном мире.

– И разумная цена за построение социализма? – помедлив, выпалила Татьяна.

– Брось! Надеюсь, ты не сравниваешь Петра Великого со Сталиным! – взвился Александр.

– Отвечай!

Александр спрыгнул на пол.

– Уздой железной, Татьяна, но в свободный мир! Не в рабство! Это жизненно важная, существенная разница! Разница между гибелью за Гитлера и гибелью в попытке его остановить!

– И все же гибель есть гибель, верно, Шура? – прошептала Татьяна, подходя ближе. – Гибель есть гибель.

– Я скоро погибну, если не поем, – проворчал Александр.

– Все, ставлю в печь.

Она сунула пирог в печь и нагнулась, чтобы вымыть лицо и руки. В избе стояла невыносимая духота, хотя двери и окна были открыты настежь.

– У нас есть сорок пять минут, – объявила Татьяна, выпрямляясь. – Что будем делать… нет. Подожди! Забудь, что я это сказала! Господи, ладно, но нужно же хотя бы смести муку со стола! Смотри, я белая, как призрак! И тебе это нравится, бесстыдник! Ох, Шура, ты ненасытен! Невозможно же делать это день и ночь…

О Шура, мы не можем…

О Шура…

О…

– Ты просто споришь назло мне, – заявила Татьяна, когда они ужинали под открытым, уже темнеющим небом, в котором бледно сиял полумесяц. Пирог все же допекся. Татьяна порезала помидоры и намазала черный хлеб маслом. – Потому что уверен, что гибель за Гитлера и гибель за Сталина – это одно и то же.

Александр проглотил огромный кусок пирога.

– Да, но я говорю о том, чтобы остановить Гитлера. Не дать ему поработить весь мир. Я союзник Америки и сражаюсь на стороне Америки. И буду сражаться до последней капли крови.

Татьяна подняла глаза.

– По-моему, пирог не пропекся, – мягко заметила она.

– Уже девять вечера. Я съел бы его сырым четыре часа назад.

Но Татьяна не собиралась отступать, возможно, потому, что считала себя правой.

– Возвращаясь к Пушкину, должна сказать, что Россия в образе Евгения не хотела реформ. И Петру следовало бы оставить все как есть.

– Да ну?! – воскликнул Александр. – Какую Россию? Когда вся Европа вступала в эру Просвещения, Россия все еще оставалась в Средневековье! Построив Санкт-Петербург, Петр привнес в Россию культуру, французский язык, образование, ввел в моду путешествия. Впервые появились понятия аристократии и среднего класса. А театр? Книги? Книги, которые ты так любишь! Пойми, Толстой никогда не написал бы своих романов, если бы ни реформы Петра! Жертва Евгения и Параши означает, что победил лучший мировой порядок! Что свет восторжествовал над тьмой.

– Да, легко тебе говорить о чужой жертве! Не тебя преследовал бронзовый исполин!

– Взгляни на это с другой точки зрения, – посоветовал Александр, доедая хлеб. – Что у нас сегодня на обед, который плавно перетек в поздний ужин? Пирог с капустой. Хлеб. Почему? Не знаешь почему?

– Иногда я просто не пони… – начала она.

– Терпение. Через минуту поймешь. Мы питаемся кроличьей пищей, потому что ты не захотела вставать в пять утра, как я просил, чтобы наловить рыбы. Позже рыба не клюет, так ведь? Ты меня послушала?

– Иногда я слушаю… – вставила Татьяна.

– Верно. И в такие дни у нас есть рыба. Я прав? Разумеется. Конечно, просыпаться в такую рань не хочется, зато у нас есть настоящая еда!

Александр с удовольствием откусил кусок пирога.

– Отсюда мораль: великие деяния стоят великих жертв. Я имею в виду и Ленинград. Он стоил всех жертв.

– А Сталин? – вырвалось у Татьяны.

– Нет, нет и нет!

Он поставил тарелку на одеяло.

– Я сказал великие деяния. Жертвы во имя сталинского мирового порядка не только омерзительны, но и бессмысленны. Что, если бы я заставил тебя встать, приказал, велел и у тебя не было иного выбора? Если бы тебе пришлось встать и нехотя, протирая глаза, тащиться на холод не ради рыбы, а ради грибов, причем не просто грибов, а ядовитых поганок, которыми я продолжал бы набивать корзину, тех, от яда которых разлагается печень и нет ни противоядия, ни лекарства? Скажи-ка, захотела бы ты тогда подниматься на рассвете?

– Я и сейчас не хочу подниматься, – проворчала она, показывая на тарелку. – Доедай. Конечно, это не рыба…

Он поднял тарелку.

– Это пирог прелестной Татьяны, – весело объявил он, набивая рот. – Знаешь, есть такие битвы, когда приходится сражаться, даже если ты не хочешь. Битвы, за которые стоит отдать жизнь.

– Думаю… – начала она, отводя глаза.

Александр доел пирог и снова отставил тарелку:

– Иди ко мне.

Татьяна подвинулась к нему.

– Давай больше не говорить об этом, – решила она, крепко обнимая его.

– Пожалуйста, давай больше не будем говорить об этом. Лучше поплаваем в вечерней Каме, – вторил Александр.

Наутро Александр отправился рубить дрова, но отчаянный вопль Татьяны, перекрывший мерные удары, заставил его бросить топор и мчаться на помощь. Ворвавшись в избу, он огляделся. Татьяна скорчилась на кухонном столе, обхватив коленки.

– Что? – выдохнул он.

– Шура… когда я готовила, по моей ноге пробежала мышь!

Александр обвел взглядом сковороду с яйцами, кипящий чайник на примусе, нарезанные помидоры, Татьяну, сумевшую одним махом вскочить на высокий стол… Как он ни сдерживался, губы сами собой расплывались в широкой улыбке.

– И что… что ты здесь делаешь?

– Я же сказала! – завопила она. – Мышь пробежала… и задела хвостом по ноге! Придумай что-нибудь!

– Хорошо, но для чего ты туда забралась!

– Пряталась от мыши, разумеется! – недовольно нахмурилась Татьяна. – Так и будешь стоять или все-таки поймаешь ее?

Александр подошел ближе и подхватил ее. Татьяна обняла его за шею, но по-прежнему не касалась ногами пола. Он обнял ее и стал целовать.

– Татьяша, глупышка, мыши могут взбираться наверх.

– И вовсе нет!

– Я как-то видел, как в Финляндии мышь взбиралась по колышку палатки командира, пытаясь достать лежавшую на крыше корочку хлеба.

– А откуда там взялась корочка хлеба?

– Мы положили.

– Зачем?

– Посмотреть, сможет ли мышь достать ее.

Татьяна невольно хихикнула.

– Так вот, не видать тебе завтрака, пока мышь здесь бегает.

Александр вынес ее наружу и пошел за тарелками. Они поели, сидя на скамье.

– Таня, – недоверчиво спросил он, доедая яичницу, – ты в самом деле боишься мыши?

– Да. Ты убил ее?

– Интересно, каким это образом? Ты никогда не говорила, что боишься мышей.

– А ты не спрашивал. Каким образом? Это не я, а ты капитан Красной армии. Чему тебя только там учили?

– Убивать людей. Не мышей.

Татьяна рассеянно ковырялась вилкой в тарелке.

– Тогда брось в нее гранату. Или застрели из пистолета. Только сделай что-нибудь!

Александр покачал головой:

– Подумать только, что ты ходила по улицам Ленинграда под обстрелом, стояла в очередях, когда сверху сыпались бомбы, разрывавшие на куски тех несчастных, кто стоял впереди и сзади тебя. Смело смотрела в глаза людоедам, спрыгнула с поезда, чтобы найти брата. И после этого боишься мышей?

– Вот именно! – вызывающе бросила Татьяна.

– Поверить невозможно! Если человека не пугают истинные ужасы…

– Ошибаешься. Опять ошибаешься. Ну что, остались вопросы? Что-то еще хочешь узнать? Или добавить?

– Только одно. Совсем мелочь, – с серьезным лицом пояснил Александр. – Похоже, мы нашли еще один способ применения кухонному столу, который я сколотил вчера.

Но тут он не выдержал и громко прыснул.

– Давай смейся! Конечно, я здесь специально для твоего развлечения, – пожаловалась Татьяна, хотя глаза искрились весельем.

Александр взял из ее рук тарелку и, потянув к себе, поставил между своими расставленными ногами.

– Таня, увидела бы ты себя со стороны! Просто смех! – Он поцеловал ее в грудь. – Я тебя обожаю.

– Если бы ты в самом деле меня обожал, – непримиримо пробурчала она, стараясь вывернуться из его объятий, – не сидел бы тут, флиртуя со мной, вместо того чтобы оккупировать вражескую территорию и прикончить врага.

Александр встал:

– Позволь заметить, что после того, как ты уже овладел девушкой, о флирте речи быть не может.

Он послушно направился в избу. Улыбающаяся Татьяна села на скамью и доела свою порцию. Раздался выстрел. Через минуту на крыльце показался Александр с пистолетом в одной руке. С другой свисала дохлая мышь.

– Ну как? – самодовольно осведомился он, стараясь говорить уголком рта.

Татьяна поджала губы, но не выдержала и прыснула.

– Ладно-ладно, так и быть. И не обязательно приносить мне военные трофеи.

– Да, но ты бы не поверила, что мышь мертва, если бы не видела собственными глазами.

– Можно подумать! Шура, я и так верю каждому твоему слову. А теперь, сделай милость, избавься от этой твари.

– Последний вопрос.

– Только не это! – фыркнула Татьяна, прикрывая руками лицо.

– Как, по-твоему, мертвая мышь стоит… убитой мыши?

– Да уберешься ли ты?!

До Татьяны еще долго доносился громкий хохот.

18

Они сидели на валуне и ловили рыбу. Вернее, пытались ловить. Татьяна еще держала удочку, но Александр отложил свою и растянулся на теплом камне, растирая спину жены. С тех пор как она сшила себе новый голубой сарафан из ситца с большим вырезом, Александр совершенно потерял способность сосредоточиться на какой бы то ни было работе вроде сбора ягод или рыбалки. Он требовал, чтобы она носила только этот сарафан, отчего разленился окончательно.

– Шура, ну что это такое? Так мы ничего не поймаем! Не хочу, чтобы Наира Михайловна осталась голодной, потому что ты не принес ей рыбы.

– Ну да… я только о ней и думаю! Говорил же, нужно было проснуться в пять.

Татьяна вздохнула, рассеянно глядя на серебрившуюся реку:

– Ты сказал, что почитаешь мне. Принеси Пушкина и читай «Медного всадника»:

Была ужасная пора,

О ней свежо воспоминанье…

– Я бы лучше…

– Читай! Так и быть, сама наловлю рыбы и соберу ягод.

Александр принялся целовать ее спину.

– Положи удочку. Я не могу ее держать.

– Уже почти шесть, а у нас на ужин ничего нет.

– Брось, – повторил он, отбирая удочку. – Когда это ты отказывала мне?

Он лег на спину.

– Задери платье и садись на меня… нет, не так. Повернись лицом к реке.

– Лицом к реке?

– Да, – прошептал Александр, закрывая глаза. – Я хочу видеть твою спину, когда войду в тебя.

После, по-прежнему сидя лицом к реке, обессилевшая, сбитая с толку, пригвожденная Татьяна едва слышно выговорила:

– Может, мне следовало продолжать рыбалку? Все равно время идет.

Александр, продолжая гладить ее по спине, ничего не ответил. Татьяна встала.

– Хочешь поцеловать меня?

– Да.

Но он так и не открыл глаз и не пошевелился.

– Сколько осталось дней, Таня? – выдохнул он внезапно.

Татьяна поспешно отвернулась и схватила удочку.

– Н-не знаю, – выдавила она. – Я не веду счет времени.

Сзади послышался голос Александра:

– Почему бы мне не почитать? А, вот отрывок, который тебе понравится:

Жениться? Ну… зачем же нет?

Оно и тяжело, конечно.

Но что ж, он молод и здоров,

Трудиться день и ночь готов;

Уж кое-как себе устроит

Приют смиренный и простой

И в нем…

Он остановился. Татьяна помнила, что пушкинскую героиню звали Парашей. Она ждала, превозмогая ноющую боль в сердце. Александр снова стал читать. Его срывающийся голос звучал все тише:

И в нем Татьяну успокоит.

Пройдет, быть может, год-другой –

Местечко получу – Татьяне

Препоручу семейство наше

И воспитание ребят…

И станем жить, и так до гроба

Рука с рукой дойдем мы оба,

И внуки нас похоронят…

Он замолчал, Татьяна услышала, как захлопнулась книга.

– Именно так?

– Читай, солдатик, – велела она, дрожащими руками стискивая удочку. – И посмелее.

– Нет! – бросил Александр.

Татьяна не повернулась к нему. Вместо этого, смаргивая слезы, она продолжала по памяти:

Так он мечтал. И грустно было

Ему в ту ночь, и он желал,

Чтоб ветер выл не так уныло.

И чтобы дождь в окно стучал

Не так сердито…

Она вдруг осеклась. И не произнесла ни слова.

Александр ничего не сказал.

Оба молчали, пока не вернулись в избу.

Вечером, когда они пришли от Наиры, Александр развел огонь. Татьяна заварила чай, и они уселись рядом: Татьяна со скрещенными ногами, Александр полулежа. Татьяне показалось, что он как-то уж слишком спокоен.

– Шура, подвинься ближе, – попросила она. – Положи голову мне на колени. Как всегда.

Он безмолвно повиновался. Татьяна, изнемогая от любви, жалости, тревоги, нежно гладила его по лицу.

– Что случилось, солдатик? – прошептала она, наклоняясь, чтобы вдохнуть его запах. Чай и папиросы. Она чуть сжала бедрами его голову, поцеловала в глаза. – Что тебя мучит?

– Ничего, – коротко обронил он.

Татьяна вздохнула.

– Хочешь анекдот?

– При условии, что он не из тех, которыми ты веселила Вову…

– Парашютисты подходят к укладчику парашюта и спрашивают: «Ну как, надежные парашюты?» – «Не знаю. До сих пор никто не приходил во второй раз».

Александр невесело рассмеялся и, вскочив, взял чашку.

– Очень забавно. А сейчас я покурю.

– Кури здесь. Оставь чашки. Я позже вымою.

– Не хочу, чтобы ты позже их мыла. Почему ты вечно должна убирать за всеми?

Татьяна прикусила губу. Но Александр не унимался:

– И почему ты всегда прислуживаешь Вове? У него что, своих рук нет? Не может положить себе сам?

– Шура, я накладываю всем, кто сидит за столом, – оправдывалась Татьяна, но, внезапно замолчав, тихо добавила: – Тебе первому. И как бы это выглядело, обойди я его?

– Да плевать мне, как это будет выглядеть! Я требую, чтобы ты этого не делала.

Она не ответила. Почему он сердится?

Татьяна продолжала сидеть перед огнем. Уже совсем стемнело, и во мраке светились два огромных глаза: догорающее пламя и желтый полумесяц. В воздухе пахло свежей водой, горящим деревом и ночью. Татьяна знала, что Александр сидит на скамье у дома и наблюдает за ней. И курит. Курит. Курит.

Она повернулась.

Александр наблюдал за ней. И курил.

Татьяна, поднявшись, подошла к нему и остановилась у его ног.

– Шура, – смущенно пролепетала она, – хочешь войти в дом?

Он покачал головой:

– Иди одна. Я немного посижу. Подожду, пока огонь погаснет.

Татьяна продолжала смотреть на него. Заглядывала в глаза. Отмечала легкую дрожь рук.

И не двигалась.

– Иди же, – повторил Александр.

Татьяна прижалась к нему:

– Что ты любишь?

– Когда ты берешь меня своими мягкими губами, – выдавил он.

– М-м-м… – промычала она, развязывая тесемки на его штанах. – Сейчас слишком темно? Или ты что-то видишь?

– Все, – выдохнул он, сжимая ладонями ее склоненную голову.

– Шура?

– Что?

– Я люблю тебя.

19

Александр бродил по сумеречному лесу, собирая хворост. Татьяна окликнула его, но он не ответил. Она хотела видеть его, прежде чем побежать к Наире. На скамье уже стояла его тарелка с теплым жареным картофелем, двумя помидорами и огурцом. Из леса он всегда возвращался голодным. Рядом с тарелкой стояла чашка сладкого чая, лежали папироса и зажигалка.

Веселый муж Татьяны отчего-то потерял интерес к забавам. Теперь он интересовался только курением и рубкой леса. И ничего больше не делал. Курил для своего удовольствия, рубил лес для ее… Иногда они вставали пораньше и шли на рыбалку, пока утренняя Кама медленно катила свои воды, шагали по росистым травам сквозь голубоватый воздух, молча брели к валуну у тихой речной заводи рядом с поляной. Александр, как всегда, был прав. Лучшего времени для рыбалки не сыскать. За полчаса они ухитрялись поймать до полудюжины сазанов, которых сбрасывали в корзину и опускали в воду. Потом он курил, а Татьяна умывалась, чистила зубы и снова ложилась.

Покурив и искупавшись, Александр возвращался к ней. И Татьяна, как всегда, принимала его, потому что ждала. Прислушивалась к каждому движению. Молилась о его приходе. Ее невероятно возбуждало каждое его прикосновение. Каждая ласка. Он владел ею. Душой и телом. Когда бы он ни пришел к ней, Татьяна с радостью открывалась ему, замерзшему на предрассветном холодке.

Но если раньше он любил прижаться к ее горячему телу своим холодным, с недавнего времени стал едва дотрагиваться до нее, словно она пылала жаром, словно каждое прикосновение к ней обжигало. Его тянуло к огню. Он не мог не ласкать ее и все же ласкал так, будто знал: каждый ожог, который он навлекает на себя, искалечит его на всю жизнь… если только он не умрет раньше.

Что сталось с Шурой, гонявшимся за ней по лесу, сбивавшим с ног, лизавшим каждый сантиметр кожи, щекотавшим и мучившим ее?

Что сталось с Шурой, так любившим заниматься с ней любовью при свете дня, чтобы лишний раз взглянуть в ее лицо?

Куда девался он, ее смеющийся, веселый, шутливый, беззаботный, напористый муж?

Неужели навеки превратился в того Александра, который целыми днями курил, рубил дрова и наблюдал за ней?

Иногда, когда Татьяна крепко спала, прижавшись к нему, наслаждаясь миром и покоем, Александр будил ее среди ночи. Она не шевелилась. Ничем не давала знать, что проснулась. Только чувствовала, как он лежит без сна, смотрит на нее, задыхаясь, и сжимает все крепче, вытесняя воздух из легких. Слышала его прерывистые стоны, ощущала его губы на лбу и волосах и мечтала больше уж никогда не дышать.

Татьяна продолжала резать помидоры, не вытирая катившихся по щекам слез. Сзади раздался громкий голос:

– Куда-то собралась?

Истинный солдат! Подкрадывается как кот на бархатных лапах!

Татьяна наскоро вытерла слезы, откашлялась и сказала:

– Погоди, сейчас закончу.

Солнечный свет почти померк: может, он не заметит ее мокрого лица?

Повернув голову к нему и улыбаясь, Татьяна увидела, что он весь потный и с головы до ног покрыт опилками.

– Опять дрова? – пробормотала она с заколотившимся сердцем. – Я что, тут зиму буду зимовать? Ох, до чего же ты приятно пахнешь…

Она подступила ближе, теряя голову от его запаха. От его вида.

– Почему у тебя лицо красное?

– Лук резала. Для салата.

– Я вижу только одну тарелку. И ты не ответила на вопрос. Куда-нибудь идешь?

Он не улыбался.

– Конечно нет, – выдавила Татьяна, снова откашливаясь.

– Сейчас пойду умоюсь.

– Не стоит, – пробормотала она, босиком подходя к Александру, чувствуя себя беззащитной и сгорая от желания. – Я всегда кажусь себе такой крохотной рядом с тобой…

Тяжелое тело Александра придавило ее к земле. Левой рукой он поддерживал ее голову, правой – сжимал ягодицы. Он ухитрялся одновременно быть на ней и в ней, вокруг нее и над ней. Она не могла даже дернуться без его позволения. Отдаваясь ему беззаветно и беспредельно, она чувствовала, как он каждым толчком, каждым выпадом боролся со своей любовью к ней. Со своей потребностью в ней. К этому времени она уже успела понять: Александр слишком хорошо сознает собственную силу.

Татьяна судорожно прижала губы к его ключице.

– Шура… родной… как ты мне нужен… – пробормотала она, изо всех сил стараясь не заплакать. Ее голос сорвался.

– Я здесь. Ощути меня…

– Я ощущаю, солдатик. Ощущаю.

Слишком скоро испытала она приближение огненной волны и сцепила зубы, подавляя рвущиеся из груди крики. Но и Александр внезапно замер и отстранился. Вот оно…

Татьяна раскинула руки, несвязно моля о чем-то. Вот оно начинается и длится всю ночь, пока наконец он, нежный и грубый, осторожный и безоглядный, не изольет в нее свой голод, свое желание, пока не измотает ее и себя, пока они оба не смогут уползти от своих мучительных сожалений.

Настал вечер. Татьяна не мигая смотрела на Александра, лежавшего на животе, лицом к ней, с закрытыми глазами. Она притихла, прислушиваясь к его дыханию, пытаясь определить, заснул ли он. Похоже, нет. Время от времени он вздрагивал, словно глубоко задумался о чем-то. А этого Татьяна не хотела. По своей давней привычке она принялась выписывать кружочки на его спине. Александр что-то буркнул и отвернулся от нее.

Что его тревожит? Что она в состоянии ему дать?

– Хочешь массаж? – выпалила она, целуя его руки, проводя ладонью по плечам. – Эй, ты меня слышишь?

Он повернулся к ней. Приоткрыл один глаз.

– Ты умеешь делать массаж?

– Да.

Татьяна улыбнулась. Хорошо, что на нем одни трусы!

Она ловко вывернулась из-под него и вспрыгнула ему на спину.

– Тата, что ты можешь знать про массаж?

– О чем это ты? – хихикнула она, шутливо ущипнув его за ягодицу. – Я тысячу раз делала массаж.

– Да ну?

Ага, наконец она привлекла его внимание.

– Именно. Готов? Рельсы, рельсы, – запела она, проводя кончиками пальцев две длинные параллельные линии от шеи до резинки трусов. – Шпалы, шпалы… – Короткие перпендикулярные линии, соединившие «рельсы». – Ехал поезд запоздалый… – Один зигзаг, второй, третий… – Просыпал пшено… – Шаловливая рука пощекотала ему спину.

Александр, устроив поудобнее голову на ладонях, засмеялся. Татьяну так и подмывало поцеловать его. Но это в игру не входило.

– Пришли куры, поклевали. – Она потыкала его кончиками пальцев. – Пришли гуси, пощипали. – Она наградила его десятком щипков.

– И что это за массаж, спрашивается?

– Пришли дети, потоптали… – Она принялась хлопать ладонями по его спине.

– Эй, зачем ты меня колотишь?

– Прискакали разбойники, посолили, поперчили и съели! – взвизгнула она, щекоча его.

Он принялся отбиваться. Хорошо, что он боится щекотки!

Татьяна, восторженно хихикая, укусила его за спину. Просто не смогла устоять. Слишком уж большой соблазн: он, совсем беспомощный и такой неотразимый, извиваясь, лежит под ней. А уж когда она укусила его, он просто замурлыкал.

– Пришел дед, пособирал, пришла баба, пособирала… – продолжала Татьяна, снова потыкав его пальцами. – Пришел начальник зоопарка…

– О нет, только не начальник, – взмолился Александр.

– Поставил стол, поставил стул, сел и стал писать…

Татьяна провела по спине Александра несколько волнообразных линий.

– Прошу принять мою дочку… Тр-р-р… И прошу убрать зерно. Тр-р-р-р… – Она легонько шлепнула Александра. – Поставил точку, поставил печать… – Она ткнула его в ребра. Он подпрыгнул. Она засмеялась. – Можно письмо опускать![15]

Татьяна оттянула резинку на его трусах и отпустила. Резинка щелкнула. Она стянула трусы и погладила его ягодицы. Александр не двинулся.

– Это все? – спросил он задушенным голосом.

Татьяна, смеясь, плюхнулась на него.

– Угу, – заверила она, целуя его между лопаток. – Понравилось?

Сама она так и млела от счастья, растянувшись на его спине, твердой и упругой, как кровать. Когда-то он нес ее на спине. Нес десять километров.

Татьяна потерлась щекой о его загорелую кожу. Целый месяц на жарком солнце.

Она счастливо зажмурилась.

– Хм-м-м… интересно. Это какой-то новый вид русского массажа?

Татьяна объяснила, что в детстве ребятишки делали друг другу такой массаж по двадцать раз на день. Иногда выходило довольно больно. Да и щекотку не всякий мог вынести.

Она не упомянула о том, что в забавах участвовала и Даша.

Теперь уже Александр выбрался из-под Татьяны.

– Моя очередь.

– Ни за что! – взвизгнула она. – Попробуй только!

– Перевернись.

Татьяна перевернулась.

– Погоди… повыше, повыше. И сними платье.

Он помог ей раздеться. Татьяна легла на живот: волосы связаны белыми лентами, голая кремовая спина гладка, как атлас. На плечах выступили веснушки, но ниже кожа была цвета слоновой кости. Нагнувшись, Александр провел языком от лопаток до шеи и вытащил из ее волос ленты.

– И это тоже, – пробормотал он, задыхаясь и дергая за голубенькие трусики.

Татьяна подняла бедра.

– Шура, а как ты будешь щелкать резинкой, если снимешь заранее трусы?

Потеряв голову, как всегда при виде ее бедер, Александр вобрал в рот кожу у плеча.

– Поскольку у нас нет поезда с зерном или медведями, топающими по твоей спине, может, представим и резинку?

Он увидел, как она, не открывая глаз, улыбается, и свободной рукой стянул свои трусы. И продолжал целовать ее между лопатками. Она застонала.

– Ты играешь не по правилам.

Он встал на колени, уселся на нее верхом и начал.

– Ладно, как там?..

– Рельсы, рельсы, – подсказала Татьяна.

Александр провел две линии от шеи до попки.

– Хорошо… но не стоило заходить так далеко.

– Нет? – переспросил он, не убирая руки с ее ягодиц.

– Нет… – подтвердила она, задыхаясь.

– Куры. Что они делают?

– Клюют.

Александр легонько потыкал ее сложенными пальцами. Вдавил ладони в ее спину, растирая от позвоночника до ребер. Руки скользнули к грудям.

– Как насчет гусей? – прошептал он, лаская ее.

– Щипались.

Он осторожно сжал ее соски.

– Шура, что-то ты не в форме, – проворчала Татьяна, приподнимаясь.

Он забыл об осторожности и сильно сдавил ее соски. Татьяна блаженно вздохнула.

– Воры пришли…

Александр сполз, раздвинул ее ноги и встал между ними на колени.

– …посолили…

Он поднял ее бедра.

– …поперчили, – продолжал он, скользнув в нее.

Татьяна вскрикнула, хватаясь за простыни.

– …и съели… раз, другой, третий…

Не прекращая двигаться, он наклонился, вдавливая ладони в ее спину, гладя, касаясь сверкающих золотистых волос. Он закрыл глаза и выпрямился, словно клещами стискивая ее бедра.

– И что это за массаж такой? – пробормотала Татьяна потом. – Американский? Не по правилам!

Он рассмеялся, но глаз не открыл.

– Теперь я никогда уже не буду относиться к этой игре по-прежнему, и все из-за тебя. Понимаешь?

– И прекрасно. В точности как к пряткам, верно?

– Да, ты и это ухитрился испортить, – пожаловалась она.

Александр обнял ее со спины, так и не выйдя из нее. Стараясь привлечь Татьяну как можно ближе к себе. Вобрать в себя.

Безуспешно.

20

Поздно ночью они играли в покер на раздевание.

Таня, Таня, Таня…

Презирающая смерть, утверждающая жизнь, непоколебимая, невозможно красивая Таня ненавидела проигрывать. Но безнадежно проигрывала в покер. Александр пытался сосредоточиться не на ней, а на картах.

Только сейчас потерявшая блузку, его стонущая жена сидела, опираясь на откинутые руки, пока стоявший на коленях Александр жадно сосал ее груди. Они резвились на поляне, перед огнем, под светом желтой луны.

– Отнеси меня в дом, – попросила она.

– Ни за что. Пока не проиграешь очередную партию.

Но он не мог оторваться от нее.

– Взгляни на меня, Таня. Стоит мне оказаться рядом с тобой, как я перехожу в газообразное состояние…

– Но не весь, – перебила она, хватая единственную его часть, остававшуюся твердой. И валясь на одеяло. – И я больше не проигрываю! Ни единой партии.

Ей отчаянно не везло. Зато везло Александру. На Татьяне остались одни трусики.

– Трусики и обручальное кольцо. Думаю, что смогу выиграть… если получу шанс.

– Попробуй снять кольцо и можешь больше его не надевать, – пригрозил Александр, сдавая карты.

Она внимательно изучала те, что достались ей. Александр почти не обращал внимания на свои. Ее тонкое вдохновенное лицо освещали отблески умирающего пламени. Карты она держала веером перед грудью, чтобы закрыться от его нескромных взглядов. Александру хотелось взять у нее из рук карты. И не терпелось добраться до нее.

– How do you say… hit me… Twice…[16] – пробормотала она.

И тут же снова прилежно сосредоточилась. Лицо ее неожиданно прояснилось. Хлопая глазами, она вновь перешла на русский:

– Ладно, повышаю ставку на две копейки.

Александр, пытаясь сохранять серьезность, кивнул:

– Принимаю. Открывайся, Тата. Посмотрим, что у тебя есть.

– Вот тебе!

Она торжествующе швырнула перед ним карты. Полный дом[17].

– Черта с два!

Александр выложил свои. Четыре короля.

– И что? – нахмурилась она.

– Я выиграл. Четыре короля.

Он показал на ее трусики:

– Снимай!

– То есть как это?

– Четверка королей бьет полный дом.

– Врун несчастный! – вспылила она, бросаясь в него картами и закрывая груди ладонями.

Он отвел ее руки:

– Тебе тут не Луга. Я уже все видел. Я…

Она снова прикрылась:

– Наконец-то я поняла, в чем дело! Ты мошенничаешь!

Александр хохотал так, что не смог тасовать карты.

– Сколько раз мне объяснять, гражданка-я-помню-каждое-слово-которое-ты-мне-сказал.

Он протянул руку и стал стаскивать с нее трусики.

– Правила есть правила. Давай.

Татьяна проворно откатилась от него.

– Сплошное вранье! – вызывающе провозгласила она. – Давай еще раз.

– Да, но только ты будешь играть голой. Потому что проиграла эту партию.

– Шура! Только вчера ты уверял Наиру Михайловну, что твой полный дом бьет четыре карты одного достоинства. Ты просто шулер! Я так не играю!

– Таня, только вчера у Наиры было три карты одного достоинства, а у меня был стрит. Стрит бьет три карты одного достоинства, – объяснил Александр, улыбаясь от уха до уха. – И мне не нужно мошенничать, чтобы побить тебя в покер. Домино – дело другое. Но не покер.

– Если тебе ни к чему мошенничать, зачем же надуваешь меня? – бушевала Татьяна.

– Ничего не желаю слушать. Снимай трусики, Таня. Я честно выиграл и ничего не желаю слушать.

– Честно жульничал и ничего не желаешь слушать!

На Александре были только его галифе. Глаза жадно блестели. Татьяна по-прежнему прикрывалась руками, но ее повлажневшие губы слегка приоткрылись, а взгляд шарил по его полуобнаженному телу.

– Таня, – наставительно объявил он, – хочешь, чтобы я применил силу?

– Ну да, как же! Попробуй только!

Александр обожал это ее качество – неукротимый бойцовский дух. Он вскочил с одеяла, но опоздал: она уже летела к реке. Он помчался следом, но она успела броситься в воду. Александр остановился у самого края воды.

– С ума сошла? – завопил он.

– Да, а ты жульничаешь в покер, чтобы меня раздеть! – откликнулась она.

Александр скрестил руки на груди:

– А что, для этого обязательно жульничать в покер? Да я не могу заставить тебя одеться!

– Ах ты… – донеслось с реки.

Он рассмеялся:

– Давай выходи!

И неожиданно сообразил, что не видит ее. Она казалась просто темным пятном в воде.

– Выходи же!

– Ныряй и поймай меня, если такой умный!

– Умный, но не псих! Кто это станет нырять по ночам? Выходи!

Вместо ответа она ехидно хихикнула.

– Ладно, – бросил Александр, отходя от берега.

Вернувшись к огню, он собрал чашки, папиросы, одеяло.

Отнес в дом и снова вернулся. На поляне было тихо. На реке тоже. Становилось прохладно.

– Таня! – позвал Александр.

Тишина.

– Таня! – крикнул он уже громче.

Тишина.

Александр бросился к реке. Ничего. Даже темное пятно исчезло. Луна казалась бледной. Звезды не отражались в воде.

– Татьяна! – заорал он что было сил.

Тишина.

Александр вдруг представил быстрое срединное течение Камы, булыжники, о которые они иногда спотыкались, то и дело проплывающие мимо стволы деревьев. Его окатило паническим страхом.

– Таня! Это не смешно!

Он вслушивался, пытаясь различить плеск, шорох, вздох.

Тишина.

Он, как был в галифе, вбежал в воду.

– Ну, если это одна из твоих шуточек, берегись!

Тишина.

Александр поплыл против течения, выкрикивая ее имя.

И случайно оглянулся на берег.

Она… она…

Она стояла там, уже сухая, в длинной рубашке, вытирая волосы и наблюдая за ним. Он не видел ее лица, потому что Татьяна стояла спиной к огню, но и без того было ясно, что она широко, самодовольно улыбается.

– А я думала, что ты не хочешь входить в воду в брюках, жулик ты этакий!

Он потерял дар речи. На сердце вдруг стало так легко… только вот язык не слушался.

Выбежав из воды, он подлетел к ней так быстро, что она отпрянула, споткнулась и едва не упала. И перестала улыбаться.

Он постоял над ней несколько минут, тяжело дыша и качая головой.

– Татьяна, ты невозможна.

Он схватил ее за руку, рывком поднял и, не глядя на нее, зашагал к дому.

– Это была просто шутка, – растерянно пролепетала она.

– Не смешно, черт возьми, – прошипел он.

– Кое-кто совсем не понимает шуток…

– Думаешь, я был должен веселиться при мысли о том, что ты, может быть, утонула? – взвился он, круто поворачиваясь. – И над чем мне следовало смеяться особенно громко?

Он схватил ее, потом отпустил и бросился в дом. Она побежала следом, встала перед ним и умоляюще прошептала:

– Шура…

В ее глазах было столько раскаяния, жгучего желания…

Она взяла его руку и сунула себе под рубашку. Он мигом обнаружил, что трусиков на ней нет.

Александр затаил дыхание.

Она и в самом деле невозможна.

Его рука оставалась между ее бедер.

– Ты должен был вбежать в воду и спасти меня, – покаянно пояснила Татьяна, расстегивая его брюки. – Ты забыл ту часть сказки, где рыцарь спасает хрупкую деву.

– Хрупкую? – прошипел Александр, притягивая ее к себе и начиная ласкать. – Ты, должно быть, имела в виду кого-то еще. И все время забываешь, что твоя роль – отдаваться рыцарю, а не терроризировать его день и ночь.

– Я не собиралась терроризировать рыцаря, – заверила она.

Александр поднял ее и уложил на печь. Она раскинула руки ему навстречу.

В мигающем свете керосиновой лампы Александр смотрел на Татьяну, лежавшую нагой перед ним, на спине, трепещущую для него, стонущую для него. Они любили друг друга почти всю ночь, и он понимал, что больше она не выдержит. Что почти сожжена огненными волнами, накатывавшими одна за другой. Таня – вот все, о чем он был способен думать. Таня.

Он провел рукой от ее ступней до раздвинутых бедер, осторожно, чтобы она не встрепенулась… до живота… груди… прижимая ладонь то к одному, то к другому холмику и медленно скользя до шеи.

– Что, Шура? Что, милый? – шептала она.

Александр не ответил. Его рука оставалась на ее шее.

– Я здесь, солдат, – лепетала Татьяна, кладя поверх его ладони свою. – Ощущаешь?

– Ощущаю, Таня, ощущаю, – повторял Александр, склонившись над ней.

– Пожалуйста, иди ко мне, – стонала она. – Иди… возьми меня, как ты хочешь… как я люблю… ну же… Только как я люблю, Шура.

Он взял ее, как она любила, и позже, когда они лежали, согретые, теплые, выпитые до дна, в объятиях друг друга, готовые заснуть, Александр приподнялся было, но Татьяна спокойно кивнула:

– Шура, я все знаю. И все понимаю. И все чувствую. Ничего не говори.

Они сжали друг друга почти свирепой хваткой: их обнаженные тела не просто прижимались другу к другу с невероятной силой – казалось, они пытались сплавиться воедино в плавильной печи и, возможно, потом, охлаждаясь, закаляли бы свое скорбное блаженство.

Но Александр не ощущал себя закаленным. Он чувствовал себя так, словно его ежедневно выдувают из вязкой массы в теплое стекло…

21

Вот так они жили. Слушая плеск реки и песни жаворонков, вдыхая запах травы и аромат шишек, радуясь утреннему солнцу и бледно-голубой луне на поляне. Вот так они проводили свои дни, дни сиреневых гроздьев.

Александр рубил дрова и складывал в поленницу. Татьяна пекла ему пироги и блинчики с черникой, варила компот.

Он сколачивал для нее мебель. Она пекла для него хлеб.

Они играли в домино.

Сидели на крыльце Наиры и играли в домино, когда шел дождь. Татьяна каждый раз выигрывала, как бы ни старался Александр ее побить. Наедине они играли в покер на раздевание. Татьяна неизменно проигрывала.

Они играли в военные прятки – любимую игру Александра.

Татьяна сшила ему еще пять безрукавок и две пары трусов.

– Чтобы ты чувствовал меня под своей формой, – твердила она.

Они вместе ходили за грибами.

Он учил ее английскому. Стихам американских поэтов, которых еще помнил.

Роберта Фроста:

Лес прекрасен и полон затаенных печалей, но могу ль я отречься от своих обещаний…

И Эмму Лазарус:

Здесь, у умытых морем врат заката, могучая волшебница стоит…

Разведя огонь в печи, он читал Татьяне Пушкина, пока та готовила обед, но вскоре перестал открывать «Медного всадника». Не смог. Слишком скорбные воспоминания будила поэма…

В книге лежала его фотография, подаренная Даше год назад. На снимке он получал свою первую медаль за храбрость. За то, что принес отцу тело сына.

– Ну как, моя жена гордится мужем? – спросил он, показывая фото Татьяне.

– Невероятно, – заверила она с улыбкой. – Подумать только, Шура! Когда я была совсем ребенком и резвилась на озере Ильмень, ты уже потерял родителей, вступил в армию и стал героем.

– Не ребенком, а королевой, – поправил он. – Королевой озера Ильмень. Той, которая ждала меня.

Они не говорили о его отъезде, но дни летели с невероятной скоростью, и не просто летели, а обгоняли их, оставляя далеко позади, словно в огромных безжалостных часах сломалась пружина.

Александр и Татьяна не говорили о будущем.

Не могли.

Боялись.

Ни о том, что будет после войны, ни о том, что может случиться во время войны, ни о том, как они сумеют существовать после двадцатого июля. Александр с трудом находил в себе силы строить планы на завтрашний день. У них не осталось прошлого. У них не предвиделось будущего. Они просто были. Молодые, красивые, любящие. В Лазареве.

Итак, они ели, играли, болтали и шутили, рыбачили и боролись, гуляли в лесу, повторяя английские слова, голыми переплывали реку и обратно, и он помогал ей стирать белье, их собственное и старушек, носил воду из колодца и ведра с молоком, каждое утро расчесывал ей волосы и любил много раз в день, никогда не уставая, неизменно возбуждаясь при виде ее. И знал, что это самые счастливые дни в их жизни.

Иллюзий у него не оставалось. Лазарево никогда не повторится ни для него, ни для нее.

В отличие от него Татьяна бережно лелеяла свои иллюзии.

И по его мнению, так было лучше.

Стоит взглянуть на него.

И на нее.

Татьяна так неустанно и радостно угождала ему, непрерывно улыбаясь и стараясь дотронуться, словно забыв о том, что их двадцатидевятидневый лунный цикл все быстрее вращался вокруг веретена печали… что Александр невольно задавался вопросом, думает ли она вообще о будущем. О прошлом она иногда думала. И о Ленинграде. Где-то на периферии ее сознания стыла каменная тоска, которая раньше ее не посещала. Но она, казалось, питала розовые надежды на будущее… Или ее не покидала беспечная уверенность в том, что все будет хорошо.

– Что ты делаешь? – спрашивала она, когда он сидел на скамье и курил.

– Ничего, – неизменно отвечал Александр. – Всего лишь лелею свою боль.

Он курил и хотел ее.

Почти так же, как хотел попасть в Америку, когда был несколькими годами моложе.

Желал жизни с ней, жизни, не заполненной ничем, кроме нее, простой долгой семейной жизни, в которой он сможет каждый день обонять ее, пробовать на вкус, слышать переливы ее голоса, окунаться в мед волос. Ощущать неизменную поддержку и ошеломляющее стремление утешить. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Сможет ли он найти способ отречься от Татьяны? Освободиться от мыслей об этой маленькой преданной девочке? Простит ли она его? За то, что покинул, за то, что погиб, за то, что убил ее?

У него сердце падало, когда он видел, как она по утрам выбегает голая из дома и визжа бросается в реку, а потом мчится к нему по поляне. Как ее соски твердеют от холода, а безупречное тело трепещет в его объятиях. Александр стискивал зубы и улыбался и, прижимаясь к ней, благодарил Бога за то, что она не видит его искаженного лица.

Александр курил и смотрел на нее со срубленной им скамьи.

– Что ты делаешь? – спрашивала она.

– Ничего, – отвечал он. – Всего лишь лелею свою боль. И жду, когда она вырастет в безумие.

Он постоянно срывался.

Его бесконечно раздражала ее забота о посторонних. Татьяна, замечая недовольство мужа, еще больше старалась ему угодить: готовила, стирала, приносила, доставала, пока его не начинало трясти.

– Чем я могу помочь? Что сделать? Чего ты хочешь? – твердила она как заведенная.

Он от всего отказывался. Но она приносила папиросу, зажигала, совала ему в рот и целовала уголок губ, так что ее любящее лицо оказывалось в сантиметре от его, измученного. Александр едва сдерживался, чтобы не бросить: «Прекрати, отойди! Что будет с тобой, когда я уйду и придется жить одной? Что останется от тебя после того, как ты отдашь мне все?»

Но Александр знал, что Татьяна просто не умеет по-другому. Она умела только одно: отдавать себя без остатка. Ее преданность ему была безгранична, ее неспособность скрывать свое истинное «я» и была причиной того, что он влюбился в нее едва ли не с первого взгляда. «Скоро ей придется многому научиться», – думал Александр, в сотый раз занося топор.

Он злился на нее из-за сущих пустяков. Ее постоянная жизнерадостность донельзя действовала ему на нервы. Она всегда напевала и даже ходила вприпрыжку. Он не понимал, как она может быть такой беззаботной, зная, что он уйдет, быть может, навсегда, через пятнадцать дней, десять, пять, три дня…

Он жестоко ревновал ее, сам поражаясь своему сумасбродству. Не мог вынести, когда кто-то смотрел на нее. Не мог видеть, как она кому-то улыбается. Не терпел, когда она говорила с Вовой, а особенно когда накладывала ему еду или приносила чай. Он постоянно выходил из себя, но не мог сердиться на нее дольше пяти минут. Арсенал, которым она пользовалась, чтобы в очередной раз вытащить его из темного провала, был поистине безграничным.

Любой близости оказывалось для него недостаточно. Ни когда они гуляли, ни когда ели, спали, занимались любовью. Его чувства постоянно колебались между невыразимой нежностью и исступленной похотью. Он нуждался в ней бесконечно и непрерывно. Его тело начинало ныть, едва он оставался без нее. Стоило ей отправиться в деревню, шить или помогать старушкам, как он не находил себе места.

Ее застенчивая готовность, ее всепоглощающая сладость, ее нескрываемая уязвимость разрывали сердце. И он жаждал одного: еще раз ощутить, как ее бархатистая плоть окутывает его, услышать ее тихое «О Шура…».

Теперь он больше не мог ложиться на нее, смотреть в запрокинутое лицо и знать, что она наблюдает за ним. Для того чтобы кончить, приходилось переворачивать ее, потому что так она не могла его видеть.

Только так он мог подготовить себя к тому, чтобы покинуть ее.

Покинуть ее было немыслимо.

Вопрос, который он задавал себе много раз, имел всего один ответ. Ответ, который уже стал забываться.

Какую цену можно заплатить за Татьяну?

Вначале ответ был ясен.

Татьяна. Татьяна любой ценой.

Но так было вначале. А конец приближался.

Она отправилась на рыбозавод, прослышав, что там может быть селедка. Александр остался на поляне, рассеянно бродя по траве, терпеливо ожидая ее возвращения. Войдя в дом, он порылся в ее сундуке в поисках какого-то занятия и на самом дне отыскал кое-что… очевидно, старательно припрятанное. Сундук принадлежал деду Татьяны, так что Александр сначала не придал находке особого значения, но потом задумался. Спрашивается, почему под бельем, одеждой, документами и книгами лежал черный парусиновый рюкзак? Александр без особого любопытства открыл его и обнаружил старый пистолет, несколько бутылок водки, валенки, банки с тушенкой, сухари, фляжку и деньги. Лежали там и какие-то теплые вещи, все до единой темных цветов.

Александр курил не переставая, готовясь к нелегкому разговору.

Наконец издалека донесся веселый голос Татьяны, напевавшей их любимый вальс «Голубой Дунай».

– Шура! – радостно окликнула она. – Не поверишь, что у меня есть! Селедка! Настоящий залом! Устроим сегодня пир!

Она подскочила к нему и попыталась обнять. Разрываемый сомнениями, Александр поцеловал ее, отметив, что ее щеки почему-то немного влажны, и тут же сунул ей в нос рюкзак:

– Что это?

Она удивленно вскинула брови.

– А что?

– Вот это? Что это такое?

– Ты шаришь в моих вещах? Лучше помоги почистить селедку.

– Никакой селедки, пока не скажешь, что это.

– Скажу я или нет, какая разница? Есть все равно надо. Мне пришлось отдать тридцать…

– Татьяна!

Она громко вздохнула:

– Я приготовила это для себя.

– Интересно, для чего? Собралась в поход?

– Нет…

Она положила селедку и села на скамью. Александр вытащил убогую коричневую одежду и такую же шапку.

– А откуда такие модные туалеты?

Она сжалась, но все же нехотя объяснила:

– Чтобы не выделяться. То есть стать как можно незаметнее.

– Незаметнее? Лучше бы спрятала свои губы, которые так и напрашиваются на поцелуй! Так куда тебя несет?

– Что это на тебя нашло? – деланно возмутилась она.

Александр повысил голос:

– Куда ты задумала ехать, Таня?

– Просто хочу подготовиться… на всякий случай.

– Какой именно?

– Трудно сказать. Просто хотела ехать с тобой, – призналась она, опуская глаза.

– Интересно, куда именно? – ахнул он.

– Куда угодно. Хоть на край света. Куда бы ты ни отправился, я буду рядом.

Александр попытался что-то сказать, но язык не слушался, и все слова куда-то подевались.

– Но… Таня, я возвращаюсь на фронт.

Татьяна упорно смотрела в землю.

– В самом деле?

– Разумеется. Куда же еще?

Она резко вскинула голову. В глазах плескалось море эмоций.

– Вот именно, куда?

Поспешно отступив, словно боясь внезапного нападения, Александр заверил:

– Таня, я еду на фронт. Степанов и так дал мне отпуск больше положенного. Я обещал, что вернусь вовремя, и сдержу слово.

– Еще одна черта американцев, – бросила она, – они всегда держат слово!

– Именно, – с горечью подтвердил он, – всегда. И нет смысла говорить об этом. Ты ведь знаешь, что мне придется вернуться.

Татьяна, вздрогнув, подняла на него глаза цвета морских водорослей и едва слышно выговорила:

– Тогда я вернусь с тобой. В Ленинград. – Очевидно, она посчитала его молчание радостным, потому что пояснила: – Я думала, что если ты вернешься в казармы…

– Татьяна! – взорвался он. – Ты шутишь? Шутишь, черт бы тебя побрал?

Он так разозлился, что убежал в лес: требовалось хоть немного остыть и прийти в себя, прежде чем сообразить, как действовать дальше.

Когда он снова вышел на поляну, она чистила селедку. Типичная ситуация. Он на стенку лезет, а она селедку чистит.

Шагнув к ней, он выбил рыбу у нее из рук.

– Эй! Ты что, спятил? – крикнула она.

Александр повернулся и направился обратно в лес, чтобы немного успокоиться. Она подняла селедку, смыла песок и грязь и продолжила чистить.

Вернувшись, Александр забрал у нее чертову селедку, поставил Татьяну перед собой и взял за плечи.

– Взгляни на меня, Таня. Я едва держусь, чтобы не взорваться. Изо всех сил… Какого дьявола тебе взбрело в голову? Ты никуда со мной не едешь.

Она покачала головой и тихо, но упрямо повторила:

– Еду.

– Нет, нет и нет! Только через мой труп. Даже думать не смей. Увидимся в мой следующий отпуск, если таковой подвернется.

– Нет. Ты не вернешься. Погибнешь где-то там, один, без меня. Я чувствую это. И не останусь тут одна.

– Таня, но кто позволит тебе вернуться? Забыла, что Ленинград в блокаде? Мы до сих пор вывозим людей! Неужели не помнишь, что там творилось? Вряд ли, потому что ты и сейчас просыпаешься по ночам с криком. Ленинград в осаде. Ленинград и сейчас бомбят каждый долбаный день. В Ленинграде нет жизни. Там по-прежнему очень опасно, и ты никуда не едешь.

Татьяна пожала плечами:

– Если у тебя появятся другие идеи, дай знать. А пока мне нужно дочистить селедку.

Александр собрал рыбу и размахнулся, чтобы забросить ее в Каму. Но Татьяна схватила его за руки:

– Нет! Это наш ужин, и старушки ждут его не дождутся!

– Ты никуда со мной не едешь, и эта тема закрыта.

Он вывернул рюкзак и вытряхнул содержимое на землю. Татьяна спокойно подняла брови:

– И кто все это соберет?

Александр молча располосовал одежду своим армейским ножом. Но на Татьяну это, очевидно, впечатления не произвело.

– Так это и есть твои старания не взорваться? Шура, тебе не приходило в голову, что я всегда могу сшить себе новую одежду?

Александр, выругавшись, сжал кулаки и навис над ней.

– Ты, кажется, намеренно пытаешься меня довести?

Он уже хотел изрезать рюкзак, но Татьяна повисла у него на руке и, положив ладонь на лезвие ножа, выкрикнула:

– Нет! Только не это!

Она попыталась вырвать нож, дергала за рюкзак. И разумеется, не могла совладать с ним. Александр хотел оттолкнуть ее, но его остановило то, что она, зная, что сопротивление бесполезно, все же продолжает борьбу. Он боялся ударить ее. Причинить боль. И только поэтому выпустил нож и рюкзак.

Татьяна, задыхаясь, подняла рыбу и продолжала чистить. Его ножом.

За ужином в доме Наиры Александр, все еще продолжая кипеть, почти не говорил.

Когда Татьяна спросила, не хочет ли он еще пирога с черникой, он так рявкнул на нее, что она укоризненно покачала головой. Он хотел извиниться, но не смог.

На обратном пути они не разговаривали. Но дома, уже раздевшись и залезая на печку, Татьяна робко спросила:

– Ты еще сердишься?

– Нет! – отрезал Александр, ложась и поворачиваясь к ней спиной.

– Шура, – позвала она, целуя его в спину, – Шура…

– Я устал и хочу спать.

Но, по правде говоря, он только и мечтал о том, чтобы она продолжала ласкать его. И она, конечно, ласкала. Но что это с ней творится?

– Повернись, – шептала Татьяна. – Повернись, мой великан. Чувствуешь, я совсем голая. Чувствуешь?

Он чувствовал. Повернувшись на спину, не глядя ей в глаза, Александр сухо сказал:

– Татьяна, дай слово, что останешься здесь, где тебе ничто не грозит.

– Ты же знаешь, я не могу остаться… без тебя.

– Можешь и останешься. Как раньше.

– «Раньше» просто не было.

– Прекрати. Ты ничего не понимаешь.

– Тогда объясни.

Александр не ответил.

– Скажи все, – умоляюще протянула она.

Маленькая теплая рука легла на его живот, поползла ниже. Оттолкнув ее, Александр крикнул:

– У нас осталось только три дня, и я не позволю тебе их испортить!

– Но ты сам все портишь своей постоянной раздражительностью и злостью.

Упорная ласковая рука опять опустилась на его бедро.

Он упрямо убрал ее, и тут его неожиданно осенило.

– Значит, ты поэтому тут изображала этакую веселую щебетунью, делала вид, будто плевать тебе было на то, что я вот-вот уеду! Вбила себе в голову, что едешь со мной?

Она прижалась к нему, целуя плечо.

– Шурочка, а как, по-твоему, я смогла провести эти дни с тобой? Да я бы просто не выжила, зная, что мы должны расстаться! Муж мой, – выдохнула она, и на мгновение голос ее показался ему черной пропастью, – я отдала тебе все, что у меня было. И, уезжая, ты все возьмешь с собой.

Александр понял, что должен немедленно отстраниться, если хочет сохранить рассудок. Он поспешно спрыгнул на пол.

– Так вот, Таня, тебе лучше найти где-то силы, чтобы существовать одной. Потому что я уезжаю, и уезжаю без тебя.

Она молча затрясла головой.

– И нечего тут изображать жертву! – завопил Александр. – Мать твою, ты что, совсем спятила? Идет война! Война! Миллионы людей уже погибли! Чего ты добиваешься: стать очередным обитателем братской могилы без таблички на холмике?

Татьяну передернуло.

– Я должна ехать с тобой, – заплакала она. – Пожалуйста!

– Послушай, я солдат. Страна воюет. Я обязан вернуться. Но здесь ты в безопасности. Я так хотел немного отдохнуть от боев, и, признайся, нам было хорошо…

Неужели действительно возможно захлебнуться словами?

– Но теперь все кончено, неужели не понимаешь? Кончено! Я возвращаюсь и не могу взять тебя с собой. Да и не хочу. Тем более что меня перевели. Я больше не приписан к гарнизону.

– Перевели? Куда?

– Не могу сказать. Но Ленинград не переживет еще одной такой зимы.

– Попытаетесь прорвать блокаду? Где?

– Говорю же, военная тайна.

– Скажешь. Обязательно скажешь. Разве у тебя есть от меня секреты? Разве ты не делишься со мной всем?

На что она намекает? Господи, он даже спрашивать боится.

– Только не этим.

– Вот как? На третий день нашего знакомства ты вот так просто поведал о своем американском происхождении. Не побоялся! Всего на третий день. Выложил всю свою жизнь. А теперь отказываешься сказать, куда тебя назначили?!

Она тоже спрыгнула вниз. Александр отступил. Куда угодно, только бы подальше от ее глаз, ее тела, протянутых, зовущих рук.

– Скажи, Шура, – взмолилась она. – Ты женился на мне не для того, чтобы таиться.

– Таня, я не собираюсь обсуждать это с тобой. Ясно?

– Нет! Зачем тогда женился на мне, если собирался лгать по-прежнему?!

– Я женился, – заорал он срывающимся голосом, – чтобы трахать тебя, когда и где захочу! Или до тебя еще не дошло? Когда и где захочу! А что еще, по-твоему, может желать вырвавшийся с фронта солдат?! Не женись я, все Лазарево называло бы тебя потаскухой! В тебя тыкали бы пальцами и проходу не давали!

Судя по внезапно осунувшемуся лицу, она все еще не верила услышанному. И сейчас пятилась от него, судорожно прикрываясь руками.

– Ты женился на мне, чтобы…

– Тата…

– Не сметь! – как хлыстом, ударила она. – Сначала оскорбления, а потом «Тата»? Значит, потаскуха?

Она беспомощно застонала, пряча лицо в ладони.

– Таня, прошу тебя…

– Думаешь, я не понимаю, чего ты добиваешься? Чтобы я тебя возненавидела? Ну что же, считай, что все получилось: не даром ты старался столько дней. Наконец твои старания увенчались успехом.

– Таня, я…

– Значит, не зря в последнее время ты всячески отталкивал меня. Чтобы легче было бросить?

– Но я же вернусь! – горячо возразил Александр.

– Кому ты нужен? Вернешься? Да неужели? Уверен, что не явился сюда за этим?

Она подбежала к сундуку, порылась в вещах, нашла «Медного всадника» и выхватила горсть банкнот.

– А это что? – взвизгнула она, швырнув в него деньги. – Тебе это было нужно? Десять тысяч долларов, которые я нашла в твоей книге? Задумал бежать в Америку без меня? Или все же оставил бы немного в благодарность за то, что расставляла перед тобой ноги?

– Таня…

Схватив пистолет, она яростно ткнула рукоятью в его живот и направила дуло на себя.

– Я хочу обратно то, что ты у меня взял, – с трудом прохрипела она. – И жалею, что берегла себя для такого, как ты. Лучше застрели меня, лжец и вор. Все равно мне не жить. Спусти курок, и покончим с этим.

Она снова ткнула пистолет в живот, чуть повыше солнечного сплетения, и уперла дуло в ложбинку между грудями.

– Давай, Шурочка! Прямо в сердце!

Он молча отнял у нее оружие. Татьяна размахнулась и хлестко ударила его по лицу.

– Уходи. Уходи немедленно, – велела она, вытирая предательскую слезу. – Нам было хорошо, ты прав, но ничего нельзя повторить. Ты трахал меня где и когда вздумается. Вероятно, это единственное, что ты хотел получить. И получил.

Она сорвала кольцо и швырнула в него.

– Возьми. Отдашь своей следующей шлюхе.

Опущенные плечи затряслись. Повернувшись, она побрела к печи, легла и завернулась в белую простыню. Как в саван.

Александр выбежал, бросился к реке и долго плавал, словно ожидая, что холодная вода смоет боль, раскаяние, любовь… Через три ночи наступит полнолуние. Если остаться в воде, может, она унесет его в Волгу, в Каспийское море, так, чтобы никто не нашел… Лишь бы плыть и ничего не чувствовать. Это все, чего он хочет. Не чувствовать.

Но он все же вернулся обратно и молча лег рядом с Таней, прислушиваясь к ее дыханию, прерывистому, как у всякого, кто долго плакал и не мог успокоиться. Она лежала, свернувшись клубочком, у самой стены.

Он вытряхнул ее из простыни, прижался всем телом и, слегка раздвинув ее ноги, скользнул внутрь. И прижался губами к ее затылку. Левая рука прокралась под нее, правая сжимала ее бедро. Он баюкал ее, укачивал. Как ребенка.

Но Татьяна едва шевелилась. Она не отпрянула от него, не отодвинулась, но и не издала ни единого звука. Как всегда. Она принимала его в себя. Как всегда.

Она наказывает его.

Александр закрыл глаза.

Он заслужил все это и еще что-нибудь похуже!

И все же вынести ее молчание не было сил.

Он стал целовать ее волосы, плечи, спину. Не мог проникнуть достаточно глубоко в ее порабощающее тепло, чтобы обрести покой.

Наконец она, не сдержавшись, застонала, схватила его за руку, и на этот раз он не сумел не излиться в нее.

И еще долго оставался в ней. Даже когда услышал тихий плач.

– Татьяша, не нужно. Я не хотел. Прости за глупую жестокость.

Он погладил ее живот.

– Хотел, – бесстрастным эхом отозвалась она. – Ты солдат. И поступаешь как солдат.

– Нет, Тата, – запротестовал Александр, ненавидя себя, – прежде всего я твой муж. Ощути меня, Тата, мое тело, мои руки, мои губы, почувствуй, что в моем сердце. Я и вправду ничего такого не хотел.

– Когда же ты перестанешь говорить то, чего не хочешь? – вырвалось у нее.

Он жадно вдыхал ее запах, зарываясь лицом в золотистые волосы.

– Знаю. Прости.

Она не ответила, но и не отняла руку.

– Повернись ко мне, – попросил он, чуть отстранившись.

– Нет.

– Пожалуйста. Повернись и скажи, что прощаешь меня.

Татьяна повернулась, подняв на Александра заплывшие от слез глаза.

– О милая…

Он осекся и опустил голову, не в силах вынести душераздирающего зрелища.

– Дохни на меня. Я хочу ощутить запах черники…

Она послушалась. Александр жадно втягивал ее теплое дыхание – ртом, легкими, всем своим существом.

– Пожалуйста, скажи, что прощаешь меня.

– Прощаю, – глухо повторила она.

– Поцелуй меня. Я по твоим губам пойму, простила ли ты.

Она поцеловала его. Ее веки медленно опустились.

– Ты не простила меня. Еще раз.

Татьяна снова поцеловала его, нежно, едва прикасаясь. И целовала, пока ее губы не приоткрылись и с них не сорвался легкий стон. Стон прощения. Ее руки легли на его плечи, нежно лаская. Нежно лаская. Нежно лаская.

– Спасибо. Скажи: Шура, я знаю, что ты не хотел этого. Просто рассердился.

– Я знаю, что ты не хотел, – со вздохом повторила она.

– Скажи: я знаю, что ты любишь меня до безумия.

– Я знаю, что ты любишь меня.

– Нет, Таня! – страстно выдохнул он. – Я люблю тебя до безумия!

Он провел губами по ее шелковистым бровям, боясь дышать, боясь, что с каждым выдохом ее дыхание будет улетучиваться из него.

– Прости, что ударила тебя, – прошептала Татьяна.

– Удивительно, как еще не убила!

– Александр, ты за этим приехал? – внезапно всхлипнула она. – За… деньгами?

Стиснув ее в объятиях, он пробормотал, глядя в стену:

– Таня, прекрати. Я приехал не за деньгами.

– Откуда ты взял доллары?

– У матери. Я же говорил, там, в Америке, моя семья считалась состоятельной. Отец решил, что нельзя ехать в Советский Союз с пустыми руками, и мать согласилась, но захватила деньги тайком от него, на всякий случай. Это последнее, что она оставила мне за несколько недель до ареста. Мы приклеили бумажные карманы к обложкам книги и вместе спрятали туда деньги. Десять тысяч долларов в задней обложке, четыре тысячи рублей – в передней. Она думала, что, может быть, деньги помогут мне выбраться.

– А куда ты дел книгу до того, как тебя арестовали в тридцать шестом?

– Спрятал в подвал, за гору всякого хлама. Пришлось потратить полдня, чтобы сделать тайник. Там она и оставалась, пока я не отдал Пушкина тебе.

– О мой прозорливый Шура! Ты взял ее оттуда как раз вовремя. Прошлой зимой в печки летело все подряд… Твои деньги наверняка пропали бы.

Александр промолчал.

– Почему ты отдал их мне? Хотел, чтобы они были в безопасности?

– Да я бы доверил тебе свою жизнь, – признался он.

Татьяна прикусила губу.

– Но книга не пролежала в подвале все это время, верно?

Он не ответил.

– В сороковом, уходя на финскую войну, ты взял их с собой?

Он не ответил.

– Ох, Шура…

Татьяна зарылась лицом в его грудь. Александр хотел ответить. Просто не мог.

– Еще одно ко всему прочему, что Дмитрий тебе не может простить. Когда вы вернулись за сыном Степанова, ты взял Дмитрия с собой, потому что вы оба хотели уйти в Финляндию, так?

Он не ответил.

– Собирались бежать через болота, к Выборгу, в Хельсинки, потом в Америку? Ты подготовился, взял с собой деньги. Потому что годами мечтал об этой минуте.

Она поцеловала его в грудь.

– Все так и было, мой муж, мое сердце, мой Шура, вся моя жизнь?

Она снова плакала.

Александр окончательно потерял способность говорить. И все другие способности тоже. Он никогда не собирался выяснять это с Татьяной.

Ее голос дрогнул:

– Идеальный план. Ты бы исчез, и никто даже не подумал бы искать тебя. Просто посчитали бы мертвым. Ты не рассчитывал на то, что Юрий Степанов еще жив. Он был всего лишь предлогом, чтобы вернуться в лес. А он оказался живым!

Татьяна тихо рассмеялась.

– Представляю, как удивился Дмитрий, когда ты объявил, что потащишь Юрия назад! Как рвал и метал! Как уговаривал тебя! Кричал, что это ваш единственный шанс! – Она чуть помедлила: – Ну что, права я?

Александр, целуя ее светлые волосы, нашел наконец силы потрясенно прошептать:

– Словно ты сама была там. Откуда ты это знаешь?

Она сжала его лицо ладонями:

– Потому что я… лучше всех на свете знаю тебя. Итак, ты вернулся обратно и принес Юрия. Посчитал, что у тебя еще будет возможность сбежать. И что тебе пришлось сделать, Шура? Пообещать Дмитрию, что, если не погибнешь, любым способом доставишь его в Америку?

Он оттолкнул ее руки, повернулся на спину и закрыл глаза:

– Перестань, Таня. Я больше не могу. Просто не могу.

Она замерла, прислушиваясь:

– И что теперь?

– Теперь ничего, – мрачно буркнул Александр, глядя в небеленые балки потолка. – Теперь ты останешься здесь, а я вернусь на фронт. Теперь Дмитрий искалечен. Теперь я сражаюсь за Ленинград. Теперь я умру за Ленинград.

– Господи, только не это!

Татьяна схватила его за руки, повернула лицом к себе и снова зарыдала. Он молча обнимал ее, но как бы крепко ни держал, все казалось, что она недостаточно близко. Как бы отчаянно она ни цеплялась за него, все казалось, что он недостаточно близко.

– Не нужно, Шура, не нужно! – бормотала она. – Пожалуйста, не оставляй меня одну, когда уйдешь за границу!

Александр никогда не видел ее в таком состоянии и не знал что делать.

– Прекрати! – выдохнул он, чувствуя, как рвется голос, рвется сердце. Прекрати, Таня, лучше люби меня меньше, отпусти меня, освободи…

Шли часы. Во мраке ночи Александр снова любил ее.

– Ну же, Татьяша, – шептал он, – раздвинь ножки, как мне нравится.

Ее слезы казались ему чистейшим нектаром.

– Обещай, – попросил он, целуя светлые завитки на пухлом холмике, обводя языком нежную внутреннюю поверхность ее бедер, – обещай, что не покинешь Лазарево.

Она сдавленно стонала.

– Ты моя милая девочка… – твердил он, все нежнее, все настойчивее вторгаясь в нее пальцами. – Моя прелестная девочка… – твердил он, все нежнее, все настойчивее лаская ее губами, обдавая горячим дыханием. – Поклянись, что останешься здесь и будешь ждать меня! Обещай, что будешь хорошей женой и подождешь своего мужа.

– Обещаю, Шура. Я стану ждать тебя.

Но позже, немного отрезвев, измученная и одновременно счастливая, Татьяна грустно добавила:

– Придется ждать очень долго… Одной… В Лазареве…

Обняв ее так, что она почти не могла дышать, измученный и совсем не счастливый Александр тихо ответил:

– Одной, зато в безопасности.

Позже он так и не вспомнил, как они провели эти три дня. Подхваченные потоком враждебности и отчаяния, они сражались, боролись, сплетались в лихорадочных объятиях, расплескивая тела друг о друга, не в состоянии найти ту соломинку, за которую могли ухватиться, единственный отрезвляющий глоток утешения.

22

В то утро, когда уходил Александр, они даже не смогли коснуться друг друга. Не смогли… ничего.

Пока он собирался, Татьяна сидела на скамейке у дома. Александр надел военную форму, которую жена постирала и выгладила чугунным, нагретым на печи утюгом, причесался и надел пилотку. Привязал к ремню каску, собрал патроны, гранаты, сунул в кобуру пистолет и взвалил на плечи палатку.

Он оставил ей все деньги, кроме нескольких сотен рублей на дорогу.

Когда он вышел на крыльцо, Татьяна немедленно вскочила, исчезла в доме и через минуту появилась с тарелкой и чашкой. Черный хлеб, три яйца, нарезанный помидор.

Александр взял у нее тарелку. Горло сдавило словно петлей.

– С-спасибо.

Татьяна, придерживая живот, тяжело плюхнулась на скамью.

– Ешь. Тебе еще идти до Молотова.

Он нехотя жевал. Они сидели рядом. Только смотрели в разные стороны.

– Хочешь, чтобы я проводила тебя до вокзала?

– Нет. Не могу.

– Я тоже, – кивнула она.

Александр доел и поставил тарелку на траву.

– Как по-твоему, я оставил тебе достаточно дров? – спросил он, показывая на поленницу под навесом.

– Даже слишком. Хватит на всю зиму.

Александр осторожно вытащил белые атласные ленты из ее косичек, вынул расческу, провел по густым волосам, потер между пальцами шелковистую прядь.

– Нужно бы перевести аттестат на тебя. Я получаю две тысячи в месяц. Могу посылать полторы. Пятисот мне хватит на папиросы.

Татьяна покачала головой:

– Не нужно. Только новую беду наживешь. Ленинград не Лазарево. Не проговорись, что мы женаты. Сними кольцо. Не дай Бог Дмитрий что-то узнает. Только этого нам и не хватало! У тебя и без того полно неприятностей. И не нужны мне твои деньги!

– Нужны.

– Тогда пошли их в письме.

– Нельзя. Цензоры сразу же вытащат.

– Цензоры? Значит, я не смогу писать тебе на английском?

– Нет, если хочешь увидеть меня живым.

– Это единственное, чего я хочу, – не оборачиваясь, призналась она.

– Я пошлю деньги на адрес Молотовского горсовета. Приходи туда раз в месяц и проверяй, договорились? Скажу, что помогаю Дашиной семье.

Александр зажмурился и прижался губами к блестящим волосам.

– Мне пора. Поезд приходит раз в сутки.

– Я провожу тебя до дороги, – надломленно пробормотала Татьяна. – Ты все собрал?

– Да.

Они, по-прежнему не смотря друг на друга, побрели по лесной тропинке. Прежде чем поляна исчезла из виду, Александр в последний раз оглянулся, чтобы увидеть голубую реку среди темно-зеленых сосен, избу, скамью, бревно в воде, то место, где только вчера стояла палатка. Потухший огонь.

– Пиши мне, – велел он, – и как можно подробнее. Чтобы я не волновался.

– Хорошо, – пробормотала она, по-прежнему держась за живот. – Ты тоже.

Они добрались до проселочной дороги. Сильно пахло хвоей, в лесу царила тишина, пригревало солнышко. Они стояли лицом друг к другу: Татьяна в своем желтом платье, с опущенной головой, Александр в армейской форме.

Она робко погладила его по груди, в том месте, где билось сердце.

– Постараешься выжить ради меня, солдат?

Из ее глаз градом хлынули слезы.

Александр молча поднес к губам ее ладошку. На безымянном пальце блестело кольцо.

Он не мог говорить, не мог назвать ее по имени. Татьяна прижала дрожащие пальцы к его щеке.

– Все будет хорошо, любимый. Все будет хорошо.

Она отняла руку. Он отнял руку.

– А теперь иди домой. Не смотри мне вслед. Я не смогу уйти, если ты останешься стоять.

Татьяна отвернулась.

– Иди. Я не буду смотреть тебе вслед.

– Пожалуйста. Я не в силах оставить тебя. Прошу, иди домой.

– Шура… я не хочу, чтобы ты уходил.

– Понимаю. Я сам не хочу уходить. Но, умоляю, отпусти меня. Единственный мой шанс остаться в живых – знать, что ты в безопасности. Я доберусь до тебя любой ценой, но ты должна ждать меня тут. А теперь мне нужно идти. Подними голову, любимая. Подними и улыбнись.

Снова обернувшись, Татьяна подняла заплаканное лицо и улыбнулась.

Они долго не мигая смотрели друг на друга.

– Что в твоих глазах?

– Смотрю, как мои деревянные ящики ползут по пандусу из Зимнего дворца, – прошептала она.

– Следовало бы иметь немного больше веры, жена моя.

Александр поднял трясущуюся руку к виску… губам… сердцу…

Опустошающие волны

1

Татьяна вернулась в их дом, легла на их постель и не поднялась.

Скованная полусном-полубредом, она слышала, как ходят по комнате старушки. Тихо переговариваются, подтыкают одеяла, поправляют подушки, гладят волосы.

– Только вера в Бога спасет ее, – твердила Дуся.

– Говорила я, последнее дело влюбляться в военного, – вздыхала Наира. – Поматросит и бросит.

– Дело не в этом, – пробормотала Раиса. – Просто она слишком его любит.

– Счастливица, – обронила Аксинья, гладя ее по спине.

– Какое тут счастье? – вознегодовала Наира. – Послушала бы нас, оставалась бы дома, и ничего не случилось бы.

– Да почаще ходила бы в церковь, – вторила Дуся. – Десница Господня – вот наше утешение.

– А ты как думаешь, Танечка? – шепнула со смехом Аксинья. – Утешит тебя десница Господня?

– Ничего не выходит. Мы не можем ей помочь, – сетовала Наира.

– Мне он никогда не нравился, – прошипела Дуся.

– Мне тоже, – поддакнула Наира. – Не понимаю, что Таня в нем нашла?

– Она слишком для него хороша! – объявила Раиса.

– Она слишком хороша для любого! – фыркнула Наира.

– И могла быть еще лучше, стань она ближе к Богу, – заключила Дуся.

– А мой Вова, – запричитала Наира, – такой добрый, хороший мальчик. Так ее любил…

– Уж этот Александр, – подлила масла в огонь Раиса, – ни за что не вернется. Оставил ее, а сам был таков.

– Уж это точно, – кивнула Наира. – Женился на ней…

– Испортил, – вторила Дуся.

– И бросил, – мямлила Раиса.

– Безбожник! – шипела Дуся.

– Только смерть помешает ему вернуться, – заверила Аксинья.

«Спасибо, баба Аксинья, – думала Татьяна, поднимая тяжелые веки и сползая с печи. – Но именно этого я и боюсь».

Старушки без особого труда уговорили Татьяну вернуться и жить с ними. Вова помог отнести сундук и швейную машинку обратно в дом Наиры.

Сначала ей приходилось тяжко. Дни тянулись бесконечно, и каждое утро, открывая глаза, она морщилась от острой боли. Разлад с собой – самое ужасное, что может случиться с человеком. И никак не выбраться из мрака. Ни одного воспоминания, которое могло бы утешить. Разогнать тьму. Ни доброй шутки. Ни нежной мелодии. Ни одной части своего тела не могла она коснуться без содрогания. И куда бы ни взглянула, повсюду видела только Александра.

И если раньше голод притуплял печаль, на этот раз даже голодать не приходилось. И болезнь отступила. Ей, здоровой и сытой, ничего не оставалось делать, кроме как стиснуть зубы и таскать ведра с водой, доить козу, наливать парного молока Раисе, которая не могла держать кружку, развешивать белье и слушать, как восхищаются женщины запахом простыней, впитавших солнечные лучи и аромат хвои.

Татьяна шила им и себе, читала им и себе, мыла их и себя, копалась в огороде, кормила кур, рвала яблоки с деревьев, и мало-помалу, ведро за ведром, книга за книгой, блузка за блузкой, их постоянные просьбы и требования вновь притупили боль, и Татьяна немного смирилась. Успокоилась.

Совсем как раньше.

2

Через две недели пришло первое письмо от Александра.

«Татьяша!

Что может быть труднее? Тоска по тебе – это физическая боль, терзающая меня с рассвета до того момента, когда сон наконец приходит ко мне.

Мое единственное утешение в эти пустые дни уходящего лета – сознание того, что ты в безопасности, жива и здорова и самое худшее, что тебе приходится терпеть, – это самоуправство добрых старушек.

Я сложил самые легкие поленья впереди. Сзади лежат те, что потяжелее. Это на зиму. Если не сможешь донести сама, так и быть, попроси Вову. Побереги себя. И не таскай полные ведра. Они для тебя просто неподъемные.

Добрался я обратно с немалым трудом, но как только вернулся, сразу был послан на Неву, где мы погрузились в лодки и попытались пойти на прорыв, но за несколько часов были полностью разбиты. Под оголтелой бомбежкой немцев мы потеряли несколько тысяч людей и так и не сумели переправиться. Теперь ищем другие места для переправы. Я жив и здоров, хотя здесь льют проливные дожди и приходится бродить по колено в грязи. Мы кутаемся в плащ-палатки и надеемся, что скоро покажется солнышко. Я начинаю жалеть себя, но тут же вспоминаю, каково тебе пришлось в блокаду, и мне становится стыдно.

Я решил воспитывать себя таким образом. Каждый раз, когда считаю, что мне приходится туго, думаю о том, как ты хоронила сестру в Ладожском озере.

Жаль, что на твою долю выпал такой тяжкий крест, как ленинградская блокада.

Думаю, что следующие несколько недель нас ждет сравнительное затишье, пока будет производиться перегруппировка. Вчера бомба упала на командирский блиндаж, где, к счастью, никого на тот момент не было. Но тревога осталась. В любой момент может случиться то же самое.

Если выдастся свободная минутка, мы играем в карты. И даже в футбол. Я курю. И думаю о тебе.

Деньги я выслал. Сходи в Молотов в конце августа.

Не забывай хорошо питаться, моя теплая булочка, мое полуночное солнце, поцелуй свою руку за меня, прямо в ладонь, и прижми к своему сердцу.

Александр»

Татьяна перечитывала письмо, пока не выучила наизусть. Даже спала с ним. Это придавало ей сил.

«Мой любимый, родной, единственный Шура!

Не говори о моем кресте: сначала сбрось свой с плеч.

Как я выжила прошлой зимой? Не знаю, но сейчас думаю о ней почти с тоской. Потому что тогда я двигалась. Движение было моим неотъемлемым внутренним качеством. У меня хватало энергии лгать, притворяться перед Дашей, чтобы она продолжала жить. Я ходила в магазин и была слишком занята, чтобы умереть. Слишком занята, скрывая свою любовь к тебе.

Но сейчас я просыпаюсь и думаю: как дотянуть еще один день до того момента, когда приходит пора ложиться спать?

Чтобы облегчить жизнь, я окружаю себя людьми. Если ты раньше считал, что меня заваливают работой, посмотрел бы, что делается сейчас. В основном я помогаю Ирине Персиковой. Ей отрезали ногу в больнице, какая-то инфекция, я точно не знаю.

Но мне она нравится. Наверное, потому, что ее зовут так же, как маму.

Я думаю о Даше.

И тоскую по сестре.

Но не ее лицо я вижу перед тем, как заснуть. Твое.

Ты моя единственная любовь. Ты мое сердце.

Думаешь ли ты обо мне?

Сможет ли моя любовь сохранить тебя? Вернешься ли ты?

Эти мысли терзают меня день и ночь. Что я могу сделать здесь, чтобы ты остался в живых?

Кто исцелит тебя, если ты упадешь?

Кто похоронит тебя, если ты погибнешь?

Похоронит тебя, как ты того заслуживаешь: со всеми почестями, рядом с героями и маршалами.

Твоя Татьяна»

«Тата!

Ты спрашиваешь, как мне удается оставаться в живых? Едва-едва. Хотя что ни говори, а мне все же лучше, чем Ивану Петренко.

Мой командир уверен, что погибают лучшие.

Сегодня мы снова попали под обстрел так называемых «ванюш», немецких шестиствольных минометов. Уж не знаю, как мне удалось уцелеть. Мы везли продукты и боеприпасы бойцам на Невском пятачке. Переправлялись на лодках, груженных патронами, продовольствием и оружием. С нами было пополнение. Но немцы почти целыми днями бьют из орудий с Синявинских высот. Мы не можем проскользнуть мимо: они сидят на холмах, как стервятники, высматривающие добычу. Обычно командир не посылает меня с такими заданиями, но сегодня не хватило гребцов и пришлось сесть за весла офицерам.

Петренко погиб. Мы уже возвращались, когда ему осколком оторвало руку. Я взвалил его на спину и, представляешь, до того потерял голову, что нагнулся и поднял оторванную руку. Петренко упал на дно лодки, а я смотрел на него и думал: что я делаю? Кто пришьет ему руку? Бедняга истек кровью, а я только сейчас сообразил, что и не думал о том, выживет ли он. Просто хотел похоронить его, как подобает. В человеке, разорванном на части осколком, не остается достоинства. Тело должно быть целым, чтобы душа могла его найти. Я похоронил его и руку в лесу, под молодой березой. Он когда-то сказал, что любит березы. И взял его винтовку: у нас и так не хватает оружия. Но положил в могилу каску.

Я любил его. Где же справедливость, если такой хороший человек, как Петренко, умирает, а Дмитрий, искалеченный, хромой, все еще живет?

Хочешь знать, о чем я думал в той лодке?

Я думал, что просто обязан остаться в живых. Иначе ты никогда меня не простишь.

Но война – это огромная несправедливость. Хороший человек имеет столько же шансов погибнуть, как и плохой. А может, и больше.

Хочу, чтобы ты знала: если что-то со мной случится, не волнуйся о моем теле. Моя душа не возвратится ни в него, ни к Богу. Она прилетит прямо туда, где сумеет тебя найти. В Лазареве. Я не хочу быть ни с маршалами, ни с героями. Только с королевой озера Ильмень.

Александр»

3

Больше писем не было.

Август незаметно перешел в сентябрь, но писем по-прежнему не приходило. Татьяна из кожи вон лезла, по горло загружая себя работой, выполняя любое желание старушек, помогая односельчанам, читая книги, занимаясь английским, изучая Джона Стюарта Милля, громко произнося в лесу каждую его фразу и под конец понимая почти все. Только чтобы немного отвлечься. Хоть на минуту забыть.

А от Александра не было ничего. И ее мятущаяся душа снова не знала покоя.

В пятницу, когда все вязали теплые вещи для фронта, Татьяна, трудясь над свитером для Александра, молча сидела в сторонке. Но и здесь ее не оставили в покое. Ирина Персикова хотела знать, получила ли она письмо.

– Вот уже месяц как ни строчки, – тихо ответила за нее Наира. – И не нужно об этом. В Молотовском горсовете тоже ничего нет. Она ходит туда каждую неделю.

– Так или иначе, Господь с ним, – вставила Дуся.

– Не волнуйся, Танечка, – жизнерадостно утешила Аксинья. – Сама знаешь, как работает почта! Письма идут неделями.

– Знаю, – обронила Татьяна, глядя на спицы. – Я не волнуюсь.

– А вот знаешь, какой у нас случай был? До тебя здесь жила одна женщина, Ольга, и ее муж тоже был на фронте. Она ждала, ждала писем, и все напрасно. Плакала бедняжка, боялась, что он погиб, и представляешь, однажды приносят сразу десять писем!

– Здорово… – улыбнулась Татьяна. – Вот бы тоже получить десять писем сразу!

– Еще бы, детка! Так что потерпи, все обойдется.

– Да, так и было, – прошипела Дуся. – Она разложила письма по числам и стала читать, а в десятом командир сообщал, что ее муж убит.

Татьяна, побледнев, тихо охнула.

– Дуся! – вскрикнула Аксинья. – Ты что, спятила? Еще расскажи, как Ольга утопилась в Каме!

Татьяна отложила спицы.

– Вы уж тут без меня как-нибудь… справитесь? А я пойду. Пора готовить ужин. Я хотела испечь пирог с капустой.

Ворвавшись в дом, она немедленно бросилась к сундуку и вытащила Пушкина. Александр сказал, что деньги – в задней обложке.

Она долго смотрела на книгу, прежде чем осторожно разрезать бумагу бритвой. Деньги были там. Прерывисто вздохнув, она вытащила все, что лежало в книге.

И пересчитала.

Пять тысяч долларов.

Она даже не встревожилась.

Сложила пачечкой хрустящие банкноты.

Снова пересчитала, старательно отделяя каждую.

Десять бумажек по сто долларов.

Четыре бумажки по тысяче.

Пять тысяч долларов.

Она пересчитала еще раз.

Пять тысяч долларов.

Татьяна вдруг засомневалась: может, столько было с самого начала, и она просто ошиблась?

Она убедила бы себя… если бы только в мозгу не звучали слова Александра, эхом отдававшиеся в сердце: «Это последнее, что она оставила мне за несколько недель до ареста… Мы вместе спрятали деньги… Десять тысяч долларов… четыре тысячи рублей…»

Татьяна забралась на печку и уставилась в потолок.

Он сказал, что оставляет ей все деньги. Нет, не так. Он сказал: оставляю тебе деньги. Она сама видела, как он приклеивал к обложке лист бумаги.

Почему же он взял только пять тысяч?

Чтобы умаслить ее?

Успокоить?

Заткнуть рот?

Не допустить еще одного скандала?

Обезопасить себя?

Удостовериться, что она не вернется с ним в Ленинград?

Она прижала деньги к груди и попыталась понять, что в тот момент было на сердце у Александра.

Человека, который, находясь в нескольких шагах от свободы, предпочел повернуться спиной к давней заветной мечте.

Желание и долг.

Александр надеялся попасть в Америку, но при этом верил в себя и в свои возможности.

И больше всего на свете он любил Татьяну.

Александр знал, кто он такой.

Человек, который всегда держит слово.

Слово, данное Дмитрию.

Часть 4

Брось смерти вызов

Долгая дорога назад

1

Больше Татьяна ни минуты не останется в Лазареве!

Она написала Александру десять писем, спокойных, веселых, дружелюбных, ласковых писем с упоминанием соответствующего времени года, датированных различными числами, и попросила Наиру высылать их по одному каждую неделю, зная, что, если уедет потихоньку, старушки немедленно напишут Александру или пошлют отчаянную телеграмму с сообщением о ее исчезновении, и если он еще жив, может потерять голову и натворить всяких бед или погибнет сам.

Поэтому Татьяна сказала, что не хочет работать на местном рыбозаводе, где трудилось почти все население деревни, и уходит в Молотов, где требуются санитарки в больницу. Она не желала ничего слушать и была настроена так решительно, что женщины не посмели возразить.

Наира Михайловна, правда, спросила, почему Татьяна не может сама посылать письма из Молотова. Татьяна пояснила, что Александр запретил ей покидать Лазарево и очень рассердится, узнав, как она его ослушалась, а она не хочет расстраивать мужа, ему и без того тяжело приходится.

– Вы же знаете, какой он вспыльчивый, Наира Михайловна.

– Вспыльчивый и безрассудный! – энергично закивала та, явно обрадованная возможностью обвести вокруг пальца не симпатичного ей человека. Поэтому она согласилась посылать письма.

Татьяна сшила себе новую одежду, сунула в рюкзак столько водки и тушенки, сколько могла унести, и ранним утром, попрощавшись со старушками, отправилась в путь. Дуся помолилась за нее. Наира заплакала. Аксинья нагнулась и прошептала на ухо:

– Ты рехнулась.

Рехнулась из-за любви к нему…

Она надела темно-коричневые брюки, такие же чулки и ботинки и зимнее коричневое пальто. Светлые волосы были спрятаны под платок в коричневую клетку: она старалась привлекать к себе как можно меньше внимания. Доллары были зашиты во внутренний карман брюк. Перед уходом она сняла кольцо, продела в плетеный шнурок, повесила на грудь и, поцеловав, прошептала:

– Так ты ближе к моему сердцу, Шура.

По пути она миновала их поляну. Остановилась на минуту, задумалась… Может, стоит спуститься к реке, на их место… в последний раз? Но, представив, как окажется там одна, невольно поежилась. Нет, слишком непомерна тяжесть… Просто не хватит сил.

Покачав головой, она зашагала дальше.

Александр тогда оглянулся. Она не сможет.

С тех пор как Вова унес ее сундук, Татьяна больше не возвращалась туда, где жила с Александром. Вова заколотил окна, повесил замок и перетаскал дрова к дому Наиры Михайловны.

Добравшись до Молотова, Татьяна первым делом проверила, пришли ли деньги на ее имя. Как ни странно, деньги за сентябрь пришли. Но ни письма, ни телеграммы.

Если деньги приходят, значит, он не погиб и не дезертировал. Почему же шлет ей деньги по аттестату, но не удостаивает ни единым словом?

Потом она вспомнила, как долго шли письма в Ленинград от бабушки. Что ж, она не против получить тридцать писем, по одному за каждый день сентября!

Оказалось, что на вокзале действует паспортный контроль. Она объяснила контролеру, что в Ленинграде не хватает медсестер, поскольку многие умерли от голода, и она возвращается, чтобы помочь, и показала больничную печать в паспорте. Он, разумеется, не спросил, что она делала в больнице, тем более что Татьяна предложила за помощь бутылку водки. Правда, осведомился, есть ли письмо из больницы с приглашением на работу. Она объяснила, что все сгорело при налете вместе с характеристиками с Кировского, из больницы и справкой о пребывании в отряде народного ополчения. Но зато он получит за все свои труды еще одну бутылку водки.

Он проштемпелевал ее паспорт, и она смогла купить билет.

Этот поезд в отличие от того, на котором она приехала, был куда комфортабельнее и чем-то напоминал пассажирский. На нем она доехала до Казани. Правда, ей нужно было на север, но Казань – город большой, и там она сумеет пересесть на нужное направление. Она собиралась попасть в Кобону, а оттуда на барже доплыть до Кокорева.

Когда поезд отошел, Татьяна, стоя у окна, смотрела на Каму, мелькавшую между сосен и берез, и спрашивала себя, увидит ли когда-нибудь Лазарево еще раз?

Почему-то ей так не казалось.

В Казани ей удалось пересесть на поезд, идущий в Нижний Новгород. Теперь она оказалась в трехстах километрах к востоку от Москвы. Почти сразу же подвернулся грузовой поезд до Ярославля, а оттуда – автобус до Вологды.

В Вологде оказалось, что можно доехать до Тихвина, но Тихвин день и ночь обстреливался немцами. Кроме того, попасть в Кобону оттуда было невозможно. Поезда бомбили с воздуха, и наши несли огромные потери. К счастью, Татьяне повезло разговориться с поездным контролером, который объяснил ей все это. Она спросила, каким образом продовольствие доставляют в блокадный Ленинград, если немцы фактически отсекли Кобону, и, узнав все, она решила следовать тем же маршрутом, что и продукты. В Вологде села на поезд до Петрозаводска, но вышла гораздо раньше, в Подпорожье, и пешком пробиралась пятьдесят километров до Лодейного Поля. Оттуда до Ладоги было всего десять километров.

Остановившись похлебать пустого супа в столовой, Татьяна подслушала разговор четырех водителей. Очевидно, немцы практически перестали бомбить Ленинград и сосредоточили все воздушные силы и артиллерию на Волховском фронте, там, куда направлялась Татьяна. Вторая армия под командованием маршала Мерецкова находилась в четырех километрах от Невы, а немецкий фельдмаршал Манштейн старался не дать Мерецкову выбить его с позиций, занятых вдоль берега реки.

Водители долго обсуждали последние новости с фронта, пока Татьяне не надоело слушать. Ей была нужна информация другого рода. Она подсела поближе, завела беседу с мужчинами и узнала, что баржи с продуктами отправляются с Ладожского озера к югу от небольшого городка Сясьстрой, в десяти километрах к северу от Волховского фронта. Сясьстрой находился примерно в ста километрах от того места, где сейчас была Татьяна.

Татьяна уже хотела попросить подвезти ее, но вовремя опомнилась. Они должны были переночевать в Лодейном Поле, и, кроме того, ей не понравилось, как один из водителей на нее поглядывал. Значит, не помог даже старушечий платок в клетку…

Она поблагодарила их и ушла. На сердце стало легче при воспоминании о заряженном пистолете Александра.

Три дня она пешком добиралась до Сясьстроя. Правда, сейчас, в начале октября, уже начались заморозки, но снег еще не выпал, и дорога была замощена. Идти было не страшно, в том же направлении двигалось много народу: женщины, дети, старики и даже направлявшиеся на фронт солдаты. Татьяна полдня прошагала рядом с парнем, возвращавшимся из отпуска. Он выглядел таким несчастным, что она сразу вспомнила об Александре. Потом он попросился на проезжавший мимо армейский грузовик, а Татьяна продолжала свой путь.

Рев тяжелых бомб и снарядов, взрывавшихся где-то недалеко, постоянно сотрясал землю под ее ногами, но Татьяна не поднимала головы. Каким бы страшным это ни казалось, все же лучше, чем бежать через картофельное поле в Луге. Или сидеть в здании вокзала, понимая, что немцы не улетят, пока не добьют ее.

Она шла даже по ночам: так было спокойнее, а после одиннадцати фашисты не бомбили. Как-то ей посчастливилось найти пустой сарай и отоспаться. На вторую ночь она набрела на семью, поделившуюся с ней едой, за которую Татьяна честно расплатилась.

В десяти километрах от Сясьстроя, на реке Волхов, Татьяна нашла небольшую баржу, готовую отправиться в плавание вокруг Новоладожского мыса. Грузчик уже отвязывал причальный канат. Татьяна дождалась, пока он соберется убирать сходни, метнулась вперед и показала ему бутылку водки. Тот жадно уставился на водку. Татьяна сказала, что готова отдать все, лишь бы он помог ей добраться до Ленинграда, увидеться с умирающей матерью. Она знала, что для местных жителей настали тяжкие времена. Большинство родственников, живущих в Ленинграде, либо погибли, либо были на краю гибели. Грузчик с благодарностью принял подарок и пропустил ее.

– Только смотри, кабы хуже не было. Путь неблизкий, а чертовы фрицы то и дело топят баржи.

Татьяна лишь кивнула.

На этот раз судьба пощадила ее.

Баржа пристала к берегу в Осиновце, к северу от Кокорева, и Татьяна отдала четыре последние банки тушенки и еще одну бутылку водки водителю, который вез продукты в Ленинград. Он позволил ей сесть в кабину и даже поделился хлебом.

Татьяна не отрываясь смотрела в окно. Неужели у нее хватит сил снова войти в дом на Пятой Советской? Но что еще остается?

Зато она вернулась в Ленинград!

Татьяна вздрогнула. Ей не хотелось думать о том, что ждет впереди.

Водитель высадил ее на Финляндском вокзале, в северной части города. Она доехала на трамвае до Невского проспекта и отправилась домой с площади Восстания.

Ленинград был печален и пуст. Стоял поздний вечер, горели редкие фонари, но по крайней мере в городе было электричество. Татьяне повезло: ни одного налета. Но по дороге пришлось пройти мимо десятков сгоревших, обрушившихся зданий и черных провалов на том месте, где когда-то стояли дома.

Оставалось надеяться, что их дом не сгорел.

Дом стоял на месте. По-прежнему зеленый, по-прежнему убогий, по-прежнему грязный.

Татьяна несколько минут постояла у двойных дверей подъезда. Пыталась найти в себе то, что Александр называл мужеством.

Она оглядела улицу. Церковь тоже была цела. Повернув голову в направлении Суворовского, она заметила входивших в дома людей. Наверное, возвращаются с работы. Тротуар был чист и сух. Холодный воздух царапал ноздри.

Все для него.

Его сердце еще билось и звало ее.

Он – это ее мужество. Ее сила.

Она кивнула себе и повернула ручку. В подъезде нестерпимо пахло мочой. Держась за перила, Татьяна поднялась на три пролета и остановилась перед своей квартирой.

Ключ скользнул в скважину.

В коридоре было тихо. В передней кухне ни души, двери остальных комнат закрыты. Все, кроме славинской. Татьяна постучала и заглянула внутрь.

Славин, валяясь на полу, слушал радио.

– Кто там? – взвизгнул он.

– Таня Метанова, помните? Как поживаете? – улыбнулась она. Есть еще на свете вещи неизменные!

– Вы были здесь во время войны девятьсот пятого? Задали мы жару этим япошкам! – Он ткнул пальцем в громкоговоритель. – Слушайте, слушайте радио!

По комнате разносился стук метронома: тик-тик-тик…

Татьяна тихо попятилась в коридор. Русские проиграли ту войну. Славин поднял голову и совершенно нормальным голосом заметил:

– Тебе следовало прийти в прошлом месяце, Танечка, на город упало только семь бомб. Так было бы куда спокойнее.

– Не волнуйтесь, – пробормотала она. – Если что-то понадобится, я у себя.

В ее кухне тоже никого не оказалось. К удивлению Татьяны, дверь в крохотный коридорчик оказалась не заперта. В коридорчике, сидя на ее диване, двое незнакомцев пили чай. Татьяна недоуменно уставилась на них.

– Кто вы? – спросила она наконец.

Они назвались Ингой и Станиславом Кротовыми. Обоим было за сорок: он – лысеющий и нездорово грузный, она – маленькая и морщинистая.

– Но кто вы? – повторила она.

– А вы кто? – парировал Кротов, даже не глядя на нее.

Татьяна опустила на пол рюкзак.

– Это моя квартира. Вы сидите на моем диване.

Инга поспешно объяснила, что они жили на углу Седьмой Советской и Суворовского.

– У нас была прекрасная отдельная квартира. Комната, кухня и ванная.

Оказалось, что их дом разбомбили в августе и, поскольку жилья не хватало, горсовет поместил Кротовых в незанятые комнаты Метановых.

– Не тревожьтесь, – заверила Инга, – нам скоро дадут другую квартиру, может, даже двухкомнатную, верно, Слава?

– Ну а я вернулась, – бросила Татьяна, – и у этих комнат есть хозяйка.

Она оглядела коридорчик и с грустью подумала, что Александр хорошо прибрался перед уходом.

– Да? А нам куда деваться? – возмутился Кротов. – Нас здесь прописали.

– Может, переберетесь в другие комнаты?

Другие комнаты… где умерли другие люди.

– Все занято, – буркнул Станислав. – Слушайте, о чем тут говорить? Здесь достаточно места. Занимайте любую комнату.

– Но обе комнаты принадлежат нашей семье.

– Да ну? – съязвил Станислав. – А я думал, государству. И наша страна сейчас воюет. – Он невесело рассмеялся. – Плохая из тебя комсомолка, товарищ.

– Мы со Славой – коммунисты, – похвалилась Инга.

– Я рада за вас, – вздохнула Татьяна, вдруг ощутив невероятную усталость. – Какая комната моя?

Инга и Станислав заняли ее старую комнату, где она спала с Дашей, родителями и братом, единственную, где было тепло. В комнате деда и бабушки печка была сломана. Впрочем, у Татьяны не было дров, чтобы ее топить.

– Может, все-таки отдадите мою буржуйку? – взорвалась она.

– А что нам делать? – хмыкнул Станислав.

– Как вас зовут? – торопливо вмешалась Инга.

– Таня.

– Таня, почему бы вам не подвинуть койку к той стене, у которой стоит печка? От стены идет тепло. Хотите, Слава вам поможет?

– Прекрати, ты же знаешь, у меня спина больная! – рявкнул Слава. – Она сама справится.

Татьяна кивнула и отодвинула дедушкин диван настолько, чтобы между ним и стеной поместилась маленькая раскладушка Паши.

Стена в самом деле оказалась теплой.

Татьяна накрылась пальто и тремя одеялами и проспала семнадцать часов. Проснувшись, она отправилась в жилищную комиссию исполкома сообщить о своем приезде и вновь прописаться.

– Зачем вы явились? – грубо спросила ее инспектор, выписывая продовольственные карточки. – Мы все еще в блокаде.

– Знаю. Но в больницах не хватает санитарок. Пока идет война, кто-то должен ухаживать за ранеными.

Женщина пожала плечами, не отрывая глаз от стола. Интересно, хоть кто-то в этом городе собирается поднять глаза и посмотреть на нее?

– Летом было лучше. Больше еды, – пробурчала женщина. – Сейчас картошки не достать.

– Ничего, – вздохнула Татьяна, корчась от боли при воспоминании о кухонном столе, который сколотил Александр… Тогда он предложил класть на него картошку.

Взяв карточки, она отправилась в Елисеевский гастроном на Невском. Вернуться в магазин на углу Фонтанки и Некрасова? С этим местом связано столько горьких воспоминаний! Хлеба, конечно, уже не было. Полки опустели. Зато на черном рынке она купила немного фасоли, луковицу, чуточку соевого масла и банку тушенки. Поскольку она еще не работала, ей полагалось триста пятьдесят граммов хлеба, но рабочим выдавалось по семьсот. Татьяна решила найти работу.

Зато буржуйку купить не удалось. Она побывала даже в Гостином дворе, но ничего не нашла. У нее оставалось три тысячи от денег Александра, и она с радостью истратила бы половину на буржуйку, но ничего не вышло. В воскресенье снова придется тащиться на толкучку.

Татьяна медленно пересекла Невский, прошла мимо гостиницы «Европейская», повернула на Михайловскую улицу, забрела в Итальянский садик и села на скамью, где когда-то Александр рассказывал ей об Америке.

И не двинулась с места даже после того, как началась бомбежка. Даже когда бомбы стали падать на Михайловскую и Невский. Как же рассердится Александр, когда узнает, что она здесь, думала Татьяна, встав и направляясь домой. Но главное, чтобы он был жив, пусть даже в ярости убьет ее! Она видела, каков Александр в гневе: последние несколько дней в Лазареве он не раз выходил из себя. Просто непонятно, каким образом ему удалось сохранить рассудок после того, как он покинул ее. Удалось ли?

Она вернулась в больницу на Греческой. И оказалась права. Больнице отчаянно требовались рабочие руки. Инспектор отдела кадров, увидев больничный штамп в паспорте, спросила, работала ли Татьяна медсестрой. Она не стала лгать. Ответила, что трудилась санитаркой, но быстро наберется опыта и вспомнит, чему ее учила Вера. И попросила направить ее в отделение для тяжелораненых. Ей выдали белый халат и велели подучиться у сестры Елизаветы, работавшей в первую девятичасовую смену. Ее сменила Мария. Татьяна проработала обе смены почти без перерыва. Обе сестры так и не подняли глаза на Татьяну. Только пациенты удостаивали ее взглядами.

Проработав две недели в две смены, Татьяна наконец получила право работать одна. В первый же выходной она набралась храбрости пойти в Павловские казармы.

2

Только одно было нужно ей – получить подтверждение, что Александр жив, и узнать, куда его отправили.

Часовой у ворот был ей незнаком, но охотно назвал себя и был рад помочь. Татьяна узнала, что его имя – Виктор Буренич. Сверившись со списком нарядов, он сказал, что Александра Белова нет в казармах. Она спросила, не знает ли он, где капитан. Часовой с улыбкой ответил, что ему не полагается знать такие вещи.

– Но он хотя бы жив?

Буренич пожал плечами.

Татьяна, затаив дыхание, поинтересовалась, жив ли Дмитрий Черненко.

Оказалось, что Черненко жив, но в гарнизоне его нет, поскольку его перевели в ОРС, поручили снабжение продуктами и он постоянно приезжает и уезжает.

– А Анатолий Маразов?

К счастью, Маразов оказался на месте и через несколько минут подошел к воротам.

– Татьяна! – обрадованно воскликнул он. – Какой сюрприз! Александр говорил, что вы вместе с сестрой эвакуировались. Слышал о вашей сестре. Мне очень жаль.

– Спасибо, лейтенант, – обронила она, чувствуя, как саднит глаза от слез. Но дышать стало легче. Если Маразов вот так, небрежно, между делом, упоминает Александра, значит, все в порядке.

– Не хотел расстраивать вас, Таня, – покачал головой Маразов.

– Нет-нет, я не расстроилась, – пробормотала Татьяна.

Они загораживали проход, и Маразов, заметив это, предложил немного прогуляться.

– У меня есть несколько минут, – добавил он.

Они медленно побрели к Дворцовой площади.

– Вы здесь, чтобы повидаться с Дмитрием? Он больше не в моем взводе.

– Знаю, – начала она и запнулась. Вспомнит ли она всю ложь, которую успела нагромоздить за это время? Удержит ли ее в голове? Откуда она может получить известия о Дмитрии? – Он сам сказал мне, что был ранен. Я видела его в Кобоне несколько месяцев назад.

Но если она пришла не к Дмитрию, тогда к кому же?

– Да, теперь он на этой стороне, служит в интендантских войсках и постоянно жалуется. Не знаю, что уж ему и нужно!

– А вы… вы по-прежнему в отряде Александра?

– Нет. Александр был ранен…

Маразов осекся и поддержал падающую Татьяну.

– Что с вами?

– Ничего. Простите, я споткнулась, – пробормотала она, по привычке скрестив руки на животе. Не дай бог, она упадет в обморок! Нужно держаться любой ценой! – Что с ним случилось?

– Сжег руки во время сентябрьской атаки. Несколько недель не мог удержать кружку с водой. Теперь ему лучше.

– Где он?

– На фронте.

Татьяна не выдержала:

– Лейтенант, нам пора. Мне нужно возвращаться.

– Как хотите… – недоуменно протянул Маразов. – Но почему вы вообще вернулись в Ленинград?

– Медсестер не хватает. Я и раньше работала в больнице, так что это дело для меня привычное.

Она ускорила шаг.

– Вы назначены в Шлиссельбург?

– Со временем. У нас теперь новая база военных действий на Ленинградском фронте. В Морозове.

– Морозово… очень рада, что с вами все в порядке. Куда вас отправляют?

Он покачал головой.

– Мы потеряли столько людей, пытаясь прорвать блокаду, что постоянно перегруппировываемся. Но думаю, в следующий раз окажусь вместе с Александром.

– Правда? – прошептала она, чувствуя, как слабеют ноги. – Будем на это надеяться. Рада была повидаться.

– Таня, вы здоровы? – встревожился Маразов, глядя на нее с какой-то грустной осведомленностью. Точно так же он смотрел на нее во время их первой встречи, в сентябре прошлого года. Словно уже был знаком с ней.

Она выдавила кривую улыбку.

– Конечно. Все хорошо, Анатолий. – Она с трудом подковыляла к нему и положила руку на рукав. – Большое спасибо.

– Сказать Дмитрию, что вы заходили?

– Нет! Пожалуйста, не надо!

Он кивнул. Татьяна успела уже отойти, когда он крикнул вслед:

– Может, Александру?

Она быстро повернулась:

– Пожалуйста, не надо…

Назавтра вечером, когда Татьяна пришла домой из больницы, в коридорчике ее ждал Дмитрий.

– Дима! – потрясенно ахнула она. – Как… что… что ты здесь делаешь?

Под ее негодующим взглядом Кротовы смущенно потупились.

– Я его впустила, Танечка, – залебезила Инга. – Он сказал, что в прошлом году вы встречались.

Дмитрий подошел к Татьяне и обнял за плечи. Она не шевелилась.

– Я слышал, ты спрашивала обо мне. Очень тронут. Пойдем к тебе?

– Кто сказал, что я приходила?

– Буренич. Объяснил, что к нему обратилась молодая девушка. Имени он не назвал, но очень точно описал тебя. Я в самом деле тронут, Таня. Эти месяцы мне трудно приходилось.

Кривая улыбка, пустые глаза, какой-то весь перекошенный…

– Дмитрий, мне тоже было нелегко, – сухо напомнила она, продолжая сверлить Ингу и Станислава злобным взглядом. – Прости, я устала.

– Ты, должно быть, голодна. Не хочешь поужинать?

– Я поела в больнице, – солгала она. – И здесь у меня почти ничего нет.

Как заставить его уйти, просто уйти?

– Мне завтра вставать в пять и работать две смены подряд. Я весь день на ногах. Может, в другой раз?

– Нет, Таня. Не знаю, когда будет этот другой раз. Брось! Может, заваришь мне чай? И дашь немного поесть? Ради старой дружбы.

Татьяна боялась даже представить реакцию Александра, когда он узнает, что Дмитрий был в одной комнате с ней. В ее планы не входило иметь с ним дело. И как теперь быть?!

Но ведь Александру по-прежнему приходится с ним общаться! Значит, и она должна. «Это наше общее бремя».

Татьяна поджарила на примусе, одолженном у Славина взамен на помощь по хозяйству, немного соевых бобов с морковью и половиной луковицы и отрезала Дмитрию ломтик черного хлеба. Когда тот спросил, нет ли водки, Татьяна отрицательно помотала головой. Не хватало еще, чтобы он напился. Тогда ее никто не спасет.

Комната была тускло освещена керосиновой лампой. Электричество хоть и включили, но лампочек не было.

Он ел, держа на коленях тарелку. Она сидела на противоположном конце дивана, даже не сняв пальто. Потом все же разделась и, оставшись в белом халате и сестринской косынке, пошла заваривать чай.

– Почему у тебя так холодно? – спросил Дмитрий.

– Нет печки, – коротко обронила она.

– Ну, Таня, расскажи, как дела? Выглядишь прекрасно. Расцвела, повзрослела. Выглядишь настоящей женщиной, – улыбнулся он.

– Время идет. Многое случается. Даже то, что от тебя не зависит.

– А война пошла тебе на пользу. С нашей последней встречи ты поправилась…

Татьяна наградила его таким взглядом, что он осекся и поежился.

– Дмитрий, – бесстрастно напомнила она, – во время нашей последней встречи я просила помочь похоронить сестру. Может, ты забыл. А вот я – нет.

– Знаю, Таня, знаю, – небрежно отмахнулся он. – Мы просто потеряли друг друга. Но я никогда не переставал думать о тебе. И рад, что ты выбралась из Кобоны. Многим это не удалось.

– И в том числе моей сестре.

Татьяну так и подмывало спросить, как он мог смотреть Александру в глаза и лгать насчет Даши, но она не могла произнести имя мужа в присутствии Дмитрия.

– Жаль, что она умерла, – почти беспечно выговорил он. – Мои родители тоже не выжили. Представляю, что ты испытала.

Он помедлил.

Татьяна ждала.

Ждала, пока он доест и уйдет.

– Как ты добралась до Ленинграда?

Татьяна коротко рассказала. Но она не хотела говорить о себе. И вообще ни о чем. Где Даша? Где Александр, мама и папа? Хоть кто-нибудь, войдите в комнату, чтобы она не оставалась наедине с Дмитрием!

Но пришлось крепиться. Спросить, как он поживает теперь, после тяжелого ранения.

– Я интендант. Знаешь, что это такое?

Татьяна знала, но покачала головой. Пусть болтает о себе. Поменьше будет задавать вопросов.

– Доставляю патроны и продукты на передний край. На любом транспорте, который подвернется. В основном на грузовиках. Распределяю…

– Где именно? В Ленинграде?

– Иногда. Но больше по дивизионным обменным пунктам на этом берегу Невы. И на карельской стороне, вблизи границы с Финляндией. – Он искоса взглянул на нее и задушевно спросил: – Видишь, как я несчастен?

– Разумеется. Война – дело опасное. И ты не желаешь в ней участвовать.

– Я не желаю вообще находиться в этой стране, – едва слышно промямлил Дмитрий.

Едва.

Но слышно.

– Говоришь, доставляешь продукты к финской границе? – переспросила она уже оживленнее.

– Да, пограничным войскам на Карельском перешейке. И в новую штаб-квартиру командующего, в Морозове. Там построили командный пункт, откуда будут проводиться новые операции…

– Где именно на Карельском перешейке?

– Не знаю, слышала ли ты о таком месте, как Лисий Нос…

– Слышала, – кивнула она, схватившись за подлокотник дивана.

– Вот туда. Представляешь, я даже обслуживаю генералов, – подчеркнул он, поднимая брови.

– Вот как? – равнодушно бросила она. – Кого именно?

Дмитрий понизил голос:

– Меня пригрел сам генерал Мехлис! Я привожу ему канцелярию и… кое-что сверх положенного… ты меня понимаешь? Папиросы, водку и все такое. Он мне всегда рад, уж ты поверь.

Татьяна понятия не имела, кто такой Мехлис.

– Мехлис? Какой армией он командует?

– Ты что, шутишь?

– Нет. Что тут смешного? – устало выдохнула Татьяна.

– Мехлис – член военсовета фронта, – объяснил Дмитрий, понизив голос. – В приятельских отношениях с самим Берией!

Когда-то Татьяна боялась бомбежек, голода и смерти. Еще раньше боялась заблудиться в лесу. Боялась людей, которые могут причинить ей зло просто так. Из желания причинить зло. Ранить. Обидеть.

Это зло было средством и целью.

Сегодня Татьяна не боялась за себя.

Но, изучая потасканное, порочное, зловеще-многозначительное лицо Дмитрия, она боялась за Александра.

До сегодняшнего вечера она мучилась сознанием, что нарушила клятву, данную мужу, и уехала из Лазарева. Но теперь прониклась убеждением, что не просто нужна Александру. Что он нуждается в ней куда больше, чем она предполагала.

Кто-то должен защитить Александра… не просто от шальной пули или случайного осколка, но и от предательства. Намеренного и подлого.

Татьяна продолжала изучать Дмитрия. Не двигаясь. Не мигая. Не дрогнув.

И очнулась, только когда он отставил чашку и подвинулся к ней.

– Что ты делаешь?

– Вижу, Таня, ты уже не ребенок.

Она не шевельнулась, хотя он был уже совсем близко.

– Твои соседи говорят, что ты целыми днями торчишь в больнице, должно быть, влюбилась в одного из докторов. Это правда?

– Раз мои соседи так сказали, значит, все чистая правда. Коммунисты не лгут.

Дмитрий кивнул и подвинулся еще на несколько сантиметров.

– Что это с тобой? – бросила Татьяна, вскакивая. – Послушай, уже поздно.

– Брось, Таня. Я одинок. Ты одинока. Я ненавижу свою жизнь, каждую прожитую минуту. Неужели ты никогда не испытываешь ничего подобного?

«Только сегодня», – подумала Татьяна.

– Нет, Дима. Никогда. У меня нормальная жизнь, особенно учитывая все, что случилось прошлой зимой. Я работаю, в больнице меня ценят, пациентам я нужна. Я выжила. Я не голодаю.

– Таня, но ты так одинока…

– Почему? Я постоянно окружена людьми. И, как ты сам сказал, влюбилась в доктора. Так что давай оставим эту тему. Уже поздно.

Он встал и шагнул к ней. Татьяна предостерегающе выставила руки.

– Дмитрий, все кончено. Я для тебя не единственная. Сколько ты знаешь меня, столько пытаешься настоять на своем. Почему?

Дмитрий весело рассмеялся:

– А может, я надеялся, дорогая Танюша, что любовь порядочной молодой женщины вроде тебя исправит повесу вроде меня?

Татьяна ответила ледяным взглядом:

– Рада слышать, что ты не считаешь себя неисправимым.

Он снова рассмеялся:

– К сожалению, ничего не выйдет. Потому что мне не дано испытать любовь порядочной молодой женщины вроде тебя.

Он вдруг перестал смеяться и вскинул голову:

– Но кому дано?

Татьяна не ответила, только отступила на то место, где раньше стоял стол, распиленный Александром на дрова. Так много призраков в этой маленькой темной комнатке! Словно здесь по-прежнему бушевали чувства, желания, голод…

Глаза Дмитрия вспыхнули.

– Не понимаю, – громко воскликнул он, – почему ты пришла в казармы и спросила меня? Я думал, ты именно этого хочешь. Или просто динамишь меня? Водишь за нос? Издеваешься?

Он уже почти визжал, и Татьяна боялась, что соседи все слышат.

– Знаешь, как в армии называют таких, как ты? Мамашами!

– Дима, ты действительно так думаешь? Считаешь, что я хочу одного, но кокетничаю и делаю вид, что вовсе ничего такого не имела в виду? Это я-то?

Он что-то проворчал.

– Я так и думала. Но ведь ты признаешь, что я с самого начала была честна с тобой? Я спрашивала не только тебя, но и Маразова. Просто хотела увидеть знакомое лицо.

Она не собиралась отступать. Но внутри стыл арктический холод.

– Может, ты и Александра спрашивала? Если так, ты все равно не нашла бы его в гарнизоне. Александр либо в Морозове, либо, если сменился и нашел несколько свободных минут, шляется по девкам и пьет.

Ощущая, как бледнеют душа и лицо, надеясь, что Дмитрий не увидит и не расслышит, как поблек голос, Татьяна объяснила:

– Я спрашивала обо всех, кого знала.

– Обо всех, кроме Петренко, – добавил Дмитрий, словно ему все было известно. – Хотя вроде бы подружилась с ним в прошлом году. Так почему ты не спросила о своем приятеле Петренко? Незадолго до гибели он рассказывал, как провожал тебя в магазин. Карточки отоваривать. По приказу капитана Белова, конечно. Петренко здорово помог тебе. Почему же ты про него не спросила?

Татьяна потеряла дар речи. Она так безумно нуждалась в Александре, в его защите от этого фантома, жалкого подобия человека, что теперь не знала, как поступить.

Она не спросила про Петренко, зная, что тот мертв. Но знала это из писем Александра, а тот не мог ей писать.

Что делать, что делать, как покончить с ложью, пропитавшей ее жизнь?

Татьяна была сыта по горло. Донельзя раздражена. Невыносимо устала. И так отчаялась, что едва не открыла рот и не высказала всю правду. Уж лучше так. Выговориться. И будь что будет. Любые последствия.

Именно мысль о последствиях остановила ее.

Выпрямившись и уничтожающе глядя на Дмитрия, Татьяна твердо сказала:

– Дмитрий, какого черта ты хочешь что-то из меня вытянуть? Перестань меня допрашивать. И не пытайся играть на моих чувствах. Либо спроси прямо, либо молчи. Мне надоели твои игры! Что ты хочешь знать? Почему я не спросила про Петренко? Узнала, что Маразов в казармах, и перестала спрашивать. Обрадовалась, что поговорю хотя бы с одним знакомым. С тебя довольно?

Дмитрий, явно не ожидавший отпора, пораженно уставился на нее.

В дверь постучали. Это оказалась Инга.

– Что тут творится? – сонно спросила она, кутаясь в потертый серый халат. – Что за шум? Таня, у тебя все в порядке?

– Да, спасибо, Инга! – рявкнула Татьяна, хлопнув дверью перед ее носом. С Ингой она разделается позже.

– Прости, Таня, – процедил Дмитрий. – Не хотел тебя расстраивать. Просто не так тебя понял.

– Ничего, Дмитрий. Уже поздно. Давай прощаться.

Дмитрий снова попытался подступить к ней, но Татьяна отпрянула. Он пожал плечами.

– Я всегда хотел, чтобы у нас что-то вышло.

– Неужели?

– Разумеется.

– Дмитрий! Как… – начала было Татьяна, но тут же осеклась и махнула рукой.

Дмитрий стоял в комнате, где провел столько вечеров. Где столько раз сидел за обеденным столом с семьей Татьяны, которая пригласила его домой и сделала частью своей жизни. Теперь он пробыл здесь час. Не стесняясь, говорил о себе. Обвинял Татьяну непонятно в чем. Клеветал на Александра. А может, и нет. Настолько ли лживы его речи?

Интересно, что он ни разу не спросил, что произошло с людьми, так радушно принимавшими его в этой комнате. Ни о матери, ни об отце, ни о дедушке с бабушкой. Ни о Марине, ни о второй бабушке. Ни тогда, в Кобоне, ни сейчас. Даже если он и знал об их участи, все равно не произнес ни слова сочувствия, ни слова утешения. Как он мог думать, будто между ним и кем-то, а особенно между ним и Татьяной может быть что-то искреннее, если не способен любить никого, кроме себя? Не способен заглянуть в чужое сердце? Не способен разделить с другим человеком свою жизнь?

И ей безразлично, спросил ли он о ее родных или нет. Единственное, что Татьяне нужно от него, – пусть перестанет притворяться перед ней, словно она не видит его насквозь. Словно не знает правды.

Все это она хотела высказать Дмитрию, но передумала. Не стоит он того.

Но взгляд ее, очевидно, был достаточно красноречив, потому что Дмитрий, опустив голову и еще больше сгорбившись, пробормотал:

– Похоже, я совсем не умею найти подходящие слова.

– Почему же? – усмехнулась Татьяна. – Самые подходящие слова – «спокойной ночи».

Он направился к двери. Она пошла следом.

– Прощай, Таня. Вряд ли мы когда еще увидимся.

– Увидимся… если судьба столкнет.

Татьяна судорожно сглотнула, боясь, что ноги подкосятся.

– Я уеду так далеко, что мы никогда больше не встретимся, – таинственно прошептал Дмитрий.

– Вот как? – спросила она одними губами, теряя последние силы.

Он наконец ушел, оставив в ее душе черную бурю. Татьяна лежала на своей узкой коечке между стеной и спинкой дивана, лежала, не раздеваясь, прижимая к груди обручальное кольцо, лежала, не двигаясь и не смыкая глаз до самого утра.

3

Александр сидел за столом в офицерском блиндаже, одном из нескольких, выстроенных в Морозове. Холода уже начались, и едва зажившие руки постоянно немели. Хорошо бы пойти в раздаточную, там наверняка найдется что поесть, но через час предстоит совещание с генералом Говоровым. Будет обсуждаться план переправы на другой берег и атаки на немцев.

Стоял ноябрь, и после четырех неудачных попыток пересечь Неву Шестая армия нетерпеливо ждала, когда лед на реке установится. Командование решило, что легче всего будет атаковать пехотой, растянувшейся цепочкой на льду, чем переправлять сразу помногу солдат на понтонных судах, которые легко поразить одним ударом.

Из раздумья Александра вывел ввалившийся в блиндаж Дмитрий. Весело гогоча, он выложил водку, махорку и папиросные гильзы. Александр молча вынул деньги. Поскорее бы он убрался!

Александр как раз перечитывал последнее письмо от Татьяны, немного его озадачившее. Он не писал ей несколько недель, с тех пор как обжег руки, хотя мог бы продиктовать письмо медсестре. Но если Татьяна увидит на конверте чужой почерк, наверняка с ума сойдет, вообразив, что он ее обманывает, хочет успокоить и ранение на самом деле куда тяжелее. Не желая волновать ее, он послал деньги за сентябрь, подождал, пока сможет держать ручку, и в конце месяца написал сам.

Он не упомянул о том, что Господь уберег его, уложив в госпиталь. Пролежав там несколько недель, он не участвовал в двух гибельных сентябрьских попытках переправиться через Неву, когда потери оказались столь велики, что пришлось задействовать резервы из Ленинградского гарнизона: на Волховском фронте людей тоже не хватало, особенно после гитлеровского приказа удерживать Неву и блокаду любой ценой. Армии Мерецкова тоже приходилось нелегко. Немцы ожесточенно бомбили расположение войск с земли и воздуха.

Бои в Сталинграде велись за каждый дом. Ленинград все еще держался. Украина была оккупирована. Красная армия несла огромные потери. Но ход войны уже был переломлен битвой под Москвой. И теперь Говоров планировал очередную атаку.

Но пока Александр сидел с письмом в руке, пытаясь сообразить, что такое стряслось с его женой.

Ни в одном из ее писем, приходивших регулярно и подробно описывавших события в деревне, хотя без обычного чистосердечия и искренней увлеченности, не упоминалось о его ранении. И он с ума сходил, пытаясь читать между строчками, когда заявился Дмитрий со своей ношей. Заявился и, по всей видимости, не собирался уходить.

– Саша, налей-ка кружечку ради встречи старых друзей.

Александр неохотно налил водки – Дмитрию побольше, себе поменьше – и снова сел за стол. Дмитрий подвинул табурет. Разговор зашел о скором наступлении и предстоящих боях.

– Саша, – тихо спросил Дмитрий, – как ты можешь сидеть, словно ни в чем не бывало, зная, что ждет впереди? Четыре неудачные переправы, столько людей погибло, и я слышал, что, когда замерзнет лед, пятая будет последней. Ни один человек не повернет назад, пока блокада не будет прорвана, ты тоже это слышал?

– Да, что-то в этом роде.

– Я больше не могу находиться здесь, просто не могу. Только вчера я доставлял продукты к Неве и на Невский пятачок, когда прилетевший из Синявина снаряд попал в понтонную лодку, которая как раз готовилась к отплытию. Никто из всего отряда не уцелел. Подумать только, что я находился всего в сотне метров! Так просто это не кончится.

– Тут ты прав.

– Слушай, не поверишь, но Лисий Нос почти не охраняется. Когда я привожу продукты пограничникам, часто вижу финнов по ту сторону границы. Но и их совсем немного. Это судьба. Ты можешь спрятаться в моем грузовике. Оставим его у самой границы, а потом…

– Дима! – прошипел Александр. – Взгляни на себя. Ты едва ходишь по ровной дороге. Мы уже говорили об этом в июне…

– И не только в июне. Надоели мне все эти разговоры. И ждать осточертело. Поедем! Вместе мы сумеем выбраться, а если нет – нас просто пристрелят. Какая разница! По крайней мере так у нас хотя бы шанс есть.

– Послушай… – начал Александр, вставая из-за стола.

– Нет, это ты послушай! Война изменила меня…

– Неужели?

– Именно! Показала, что я должен бороться, если хочу выжить. Любыми средствами. Все, что я ни пытался делать, не срабатывало. Ни переводы из полка в полк, ни ранение, ни месяцы по госпиталям, ни сидение в Кобоне… ничего! Я пытался спасти свою жизнь, пока мы не осуществим наш план. Но немцы полны решимости меня убить. А я полон решимости не допустить этого. Эх, как вспомню твою выходку с ныне погибшим и давно похороненным Юрием Степановым, аж выть хочется! – едва слышно добавил Дмитрий. – Он мертв, а мы еще здесь. И все потому, что тебе понадобилось тащить его назад. Если бы не ты, давно бы уже были в Америке!

Александр, едва сдерживаясь, встал, подошел к Дмитрию и, нагнувшись, процедил:

– А я скажу тебе то, что уже говорил. И тогда, и сейчас. Давай! Действуй! Я отдам тебе половину денег! Ты знаешь, как добраться до Хельсинки и Стокгольма. Изучил карты, как свою ладонь. Почему бы тебе не идти одному?

Дмитрий поспешно отодвинулся:

– Ты прекрасно понимаешь, что я не могу идти один. Я не знаю ни слова по-английски.

– Тебе это ни к чему. Доберешься до Стокгольма и попросишь политического убежища. Они тебя примут даже без английского, – холодно бросил Александр, слегка отстраняясь.

– А моя нога…

– Забудь о своей ноге. Ходи с палкой, если понадобится. Я отдам тебе половину денег…

– Он отдаст мне половину денег! Что ты мелешь, мать твою? Мы должны были идти вместе, или не помнишь? Вместе! И я не пойду один!

– В таком случае жди, пока я не выберу подходящего времени, – прошипел Александр, сжимая и разжимая кулаки. – По-моему, сейчас ничего не выйдет. Весной будет…

– Не буду я ждать никакой долбаной весны!

– А что ты предлагаешь? Сделать все тяп-ляп, кое-как, очертя голову и попасть в руки пограничников? Не знаешь, что у них приказ стрелять дезертиров на месте?

– До весны я не дотяну, – возразил Дмитрий, вскакивая и пытаясь расправить плечи. – И ты тоже. Да что это с тобой? Какого хрена выкобениваешься? Не хочешь бежать? Предпочитаешь погибнуть смертью храбрых?

Александр отвел измученные глаза.

Дмитрий презрительно фыркнул:

– Пять лет назад, когда ты был ничем и не имел ничего, когда нуждался во мне, я сделал тебе одолжение, капитан!

Александр одним прыжком подскочил к нему с таким угрожающим видом, что Дмитрий, попятившись, мешком свалился на табурет. Глаза его беспокойно забегали.

– Сделал, – подтвердил Александр. – И я никогда этого не забывал.

– Ладно-ладно, – бормотал Дмитрий, – и не стоит…

– Я достаточно ясно выразился? Будем ждать подходящего времени.

– Но граница в Лисьем Носу почти не охраняется! – воскликнул Дмитрий. – Какого хрена мы выжидаем? Теперь самое подходящее время и есть! Позже, когда наши перебросят туда войска, финны сделают то же самое и война будет продолжаться. Теперь же положение просто патовое. Говорю тебе, решайся, пока не прикончили.

– Но кто тебе мешает? Иди.

– Саша, в последний раз повторяю: без тебя я ни шагу.

– Дима, в последний раз повторяю: сейчас я никуда не иду.

– А когда?

– Узнаешь, как только настанет время. Сначала нужно прорвать блокаду. Да, это потребует всего, что у нас есть, но весной…

– Может, послать на это дело Таню? – неожиданно хмыкнул Дмитрий.

Александру показалось, что он ослышался.

Неужели Дмитрий упомянул Татьяну?

– Что ты сказал? – спросил он, медленно выговаривая каждое слово.

– Говорю, может, послать на это дело Таню? Она в одиночку прорвала блокаду!

– Ты это о чем?

– Эта девочка, – восхищенно продолжал Дмитрий, – сумеет своими силами добраться даже до Австралии, если захочет! И пока мы будем хлопать ушами, начнет совершать регулярные рейсы за едой между Молотовым и Ленинградом.

Откинув голову, он весело заржал.

– Да объясни же, мать твою!

– Объясняю. Вместо того чтобы зазря класть в землю двести тысяч солдат, включая тебя и меня, следовало бы поручить Танечке Метановой прорвать блокаду.

Александр не глядя растер окурок.

– Не пойму, что ты мелешь.

Хоть бы Дмитрий ничего не заметил.

– Я ей сказал: Таня, тебе пора идти в армию. В два счета станешь генералом. А она и в самом деле подумывает об…

– То есть… то есть как это «сказал»? – перебил Александр, с трудом ворочая языком.

– Неделю назад, на Пятой Советской. Она приготовила мне ужин. Им наконец дали воду. Правда, одну из комнат заселили, но вторая… – Дмитрий улыбнулся. – Ничего не скажешь, кухарка из нее что надо.

Александр сам не понимал, как ему удалось остаться неподвижным.

– Что с тобой? – ухмыльнулся Дмитрий.

– Все нормально. Только что-то не пойму: врешь ты по своему обыкновению или просто сочиняешь? Татьяна в эвакуации.

– Поверь мне, я узнал бы ее всюду. Прекрасно выглядит. Сказала, что влюблена в доктора. Представляешь? Наша маленькая Танечка. Кто бы мог подумать, что из всех выдержит только она?

У Александра руки чесались заткнуть ему глотку, но он боялся открыть рот.

Он только вчера получил от нее письмо. Письмо!

– Таня приходила в казармы. Искала меня. Сготовила ужин. Она в Ленинграде с середины октября. Не поверишь, как она сюда добиралась! Шла пешком с самого Волховского фронта, словно Манштейна и его бомб вообще не существует. С такой я пошел бы в разведку.

– Интересно, – выдавил Александр, – когда это ты собрался в разведку?

– Очень умно!

– А мне плевать! Все это мне безразлично. Прости, я опаздываю. Через несколько минут у меня встреча с генералом Говоровым. Извини.

После ухода Дмитрия Александр, не помня себя, метался по блиндажу. Табурет, на котором он сидел, полетел в стенку. Обломки брызнули во все стороны.

Теперь-то он понимал, что показалось ему странным в ее письмах. Он даже ослабел от ярости и так и не сумел прийти в себя. Совещание прошло как в бреду. Он никак не мог сосредоточиться. Как только Говоров отпустил его, он немедленно отправился к Степанову.

– О нет! – ахнул тот. – Узнаю этот взгляд, капитан Белов!

Александр, нервно мявший шапку в руках, кивнул:

– Товарищ полковник, у меня не было свободной минуты с самого моего возвращения.

– Но, Белов, вы и так отсутствовали больше месяца!

– Я прошу всего лишь несколько дней. Могу повести в Ленинград грузовик с продуктами, вот и выйдет что-то вроде командировки.

– Что с тобой, Александр? – спросил Степанов, подходя и понижая голос.

Александр чуть качнул головой:

– Все в порядке.

Степанов внимательно присмотрелся к нему и осторожно спросил:

– Это имеет какое-то отношение к денежным переводам в Молотов?

– Да, товарищ полковник. Возможно, этому придется положить конец.

Степанов еще понизил голос:

– Может, это имеет какое-то отношение к штампу загса, который я видел в твоем военном билете?

Александр, не отвечая, повторил:

– Товарищ полковник, я очень нужен в Ленинграде. – Он помедлил, пытаясь собраться. – Всего на несколько дней.

Степанов вздохнул:

– Если не вернешься к десятичасовой поверке в воскресенье…

– Я буду здесь. Времени больше чем достаточно. Спасибо. Я никогда вас не подведу. И не забуду всего, что вы для меня сделали.

Александр пошел к выходу.

– Займись своими личными делами, сынок, – сказал ему вслед полковник. – Забудь о продуктах. У тебя больше не будет времени для личных дел, пока мы не прорвем блокаду.

4

Татьяна едва волочила ноги. И не отходила от раненых, хотя ее смена давно закончилась. Она немного проголодалась, но так не хотелось готовить только для себя, что она с удовольствием бы перешла на искусственное питание, как некоторые тяжелые пациенты. Уж лучше день и ночь ухаживать за ними, чем сидеть одной в комнате.

Наконец она, не поднимая головы, медленно побрела домой в темноте. Прошла по коридору и открыла дверь. Инга, как всегда, сидела в коридорчике и пила чай. Что делают эти люди в ее доме? Противно думать о том, что они могут остаться навсегда.

– Здравствуйте, Инга, – устало пробормотала она, снимая пальто.

Инга что-то буркнула в ответ.

– Кстати, вас ждут, – неприязненно заявила она.

– Но я же просила никого не впускать.

– Просили, – кивнула Инга. – Он очень разозлился. Какой-то военный…

– Какой военный?

– Не знаю.

Татьяна мгновенно очутилась рядом с Ингой.

– Кто это был? Не тот, что приходил раньше?

– Нет. Другой. Высокий.

Сердце Татьяны куда-то покатилось. Высокий!

– Куда… Куда он пошел?

– Не знаю. Я сказала, что он не может ждать здесь. После этого он ничего не захотел слышать. Смотрю, милочка, вы пользуетесь немалым успехом!

Татьяна, забыв о пальто, метнулась к порогу, распахнула дверь и едва не столкнулась с Александром. Колени ее подогнулись.

– О… о господи!

Судя по выражению глаз, он взбешен. Но ей было все равно. Громко всхлипнув, она прижалась лбом к его шинели. Александр даже не поднял рук, чтобы ее обнять.

– Пойдем, – холодно бросил он. – Пойдем в комнату.

– Татьяна велела мне никого не впускать, капитан, – оправдывалась Инга. – Таня, ты не познакомишь нас?

Она даже чашку отставила.

– Нет! – рявкнул Александр, вталкивая Татьяну в комнату и пинком закрывая за собой дверь. Она немедленно бросилась к нему: руки раскинуты, лицо светится…

– Шура… – едва выговорила она.

Но он предостерегающе вытянул ладони:

– Не подходи.

Но Татьяна ничего не слушала.

– Шура, до чего я счастлива! – выдохнула она. – Как твои руки?

И тут же отлетела в сторону.

– Сказал же, держись от меня подальше!

Он подошел к окну. Из окна дуло. Но Татьяна последовала за ним. Ее потребность дотронуться до него, заставить коснуться себя была такой всепоглощающей, что она забыла боль, причиненную появлением Дмитрия, пропажей пяти тысяч долларов, ее собственными оскорбленными чувствами.

– Шура, – ахнула она, – за что?!

– Что ты наделала? – с горечью прошипел Александр. – Почему ты здесь?

– Потому что я была нужна тебе. Вот и приехала.

– Не нужна ты мне здесь! – взвился он.

Татьяна съежилась, но не отступила.

– Не нужна! – повторил он. – Мне нужно, чтобы ты была в безопасности!

– Знаю. Позволь мне коснуться тебя.

– Не смей! Держись от меня подальше.

– Шура, я уже сказала, что не могу держаться от тебя подальше. И ты не можешь без меня. Я должна быть рядом.

– Рядом? Только не со мной, Татьяна, – поспешно возразил он, опираясь о подоконник.

В комнате было темно. Только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь стекло. Темное лицо Александра, темные глаза Александра…

– О чем ты? Конечно, рядом с тобой. С кем же еще?

– Какого хрена тебе пришло в голову бегать в казармы и спрашивать Дмитрия?!

– Я не спрашивала о Дмитрии, – едва слышно пробормотала она. – Я хотела найти тебя. Не знала, что с тобой случилось. Ты перестал писать.

– А ты не писала мне шесть месяцев! Не могла подождать две недели?

– Прошло больше месяца, и я не могла ждать! Шура, я приехала к тебе! – Татьяна шагнула к нему. – Ради тебя. Ты сказал, чтобы я никогда не отворачивалась от тебя. Вот она, я. Посмотри мне в глаза и скажи, что я чувствую. – Она умоляюще протянула к нему руки. – Что я чувствую, Шура?

Александр скрипнул зубами.

– Взгляни в мои глаза и скажи, что я чувствую.

Она стиснула руки.

– Ты обещала мне. Поклялась. Дала слово!

Татьяна вспомнила. Она так слаба… и так хочет его. И он нуждается в ней, нуждается больше, чем прежде! Просто гнев ему глаза застит.

– Шура, муж мой, это я. Твоя Таня.

Почти плача, она снова раскинула руки.

– Шура, пожалуйста…

Не дождавшись ответа, она сняла ботинки и подошла к нему. Господи, какая она маленькая, беззащитная рядом с этим высоким темным человеком, зловеще нависшим над ней.

– Давай не ссориться. Пожалуйста. Я так счастлива, что ты пришел. Просто хочу… – Она не опустит глаз. Ни за что. – Шура… – умоляла она дрожа, – не… не отталкивай меня!

Он отвернулся.

Татьяна расстегнула лиф платья.

– Поцелуй свою ладонь и прижми к сердцу. Так ты писал, – прошептала она, целуя его ладонь и прижимая к своей голой груди эту большую, теплую, смуглую ладонь, которая так умела ласкать…

Она застонала и закрыла глаза.

– О боже, Тата… – охнул Александр, притягивая ее к себе и жадно шаря по телу. Он толкнул ее на диван, не отрывая рта от ее губ, зарылся руками в волосы. – Чего ты хочешь от меня?

Он сорвал с нее платье, белье, оставив совсем голой, если не считать подвязок, вцепился в обнаженные бедра над чулками и снова прошептал:

– Чего ты хочешь от меня?

Татьяна даже не могла ответить. Тяжесть его тела лишала ее дара речи.

– Я так зол на тебя…

Он припал к ней, словно умирающий от жажды – к глотку свежей воды.

– Тебе наплевать, что я зол на тебя?

– Наплевать… срывай на мне свою злость, если хочешь, – стонала Татьяна. – Давай же, срывай, Шура… сейчас.

Он с силой вторгся в нее.

– Закрой мне рот, – прошептала она, стискивая его голову, боясь, что закричит.

Он не успел даже снять ни шинели, ни сапог. В дверь постучали.

– Таня, у тебя все в порядке? – осведомилась Инга.

Не отрывая руки от губ Татьяны, Александр заорал:

– Проваливайте ко всем чертям!

– Закрой мне рот, Шура, – бормотала Татьяна как в бреду, плача от счастья. – Закрой скорее! Только останься на мне… во мне, прошу тебя, – умоляла она, хватаясь за его шинель, плечи, волосы… – Как твои руки?

В темноте не разглядеть, но на ощупь, кажется, покрыты шрамами.

– Зажили.

Татьяна целовала его губы, щетину, глаза… не могла отнять губ от его глаз, стискивая шею.

– Не уходи, Шура, милый. Я так тосковала без тебя. Останься здесь. Там, где лежишь. Не отстраняйся, чувствуешь, какая я теплая? Не выходи на холод…

Она лежала под ним и старалась не плакать. Ничего не получалось.

– Ты поэтому не писал мне? Из-за рук?

– Да. Не хотел, чтобы ты волновалась.

– А не подумал, что отсутствие писем совсем сведет меня с ума?

– Знаешь, – буркнул он, откатываясь, – я надеялся, что у тебя хватит мозгов подождать.

– Дорогой, любимый, единственный, ты голоден? Не могу поверить, что снова касаюсь тебя. Такое счастье просто невозможно. Что тебе приготовить? Есть пара картофелин, луковица и даже соевые бобы!

– Я ничего не хочу, – отмахнулся Александр, помогая ей сесть. – Почему здесь такой холод?

– Дымоход в голландке засорился. Буржуйка в другой комнате. Славин разрешает мне пользоваться его примусом.

Она улыбалась, гладя лацканы его шинели.

– Шурочка, может, чай заварить?

– Таня, ты замерзаешь. У тебя есть что-нибудь теплое?

– Да я вся горю! Мне вовсе не холодно.

– Почему диван стоит посреди комнаты?

– Моя койка у стены.

Александр заглянул за спинку дивана, стащил одеяло с койки и накрыл Татьяну.

– Почему ты спишь между диваном и стенкой?

Не дождавшись ответа, он прижал ладонь к стене и повернулся к Татьяне.

– Почему ты отдала им теплую комнату?

– Я не давала. Они сами взяли. Их двое, а я одна. К тому же у него больная спина. Шура, нагреть тебе воды? Искупаешься.

– Нет. Оденься. Немедленно.

Александр затянул ремень и вышел из комнаты. Татьяна, растрепанная, в полурасстегнутом платье, выскочила за ним. Он прошел мимо Инги, сидевшей в коридорчике, в спальню, где читал газету Станислав, и потребовал, чтобы Кротовы поменялись комнатами с Татьяной. Тот отказался. Александр коротко велел Татьяне перенести вещи Кротовых в холодную комнату, а свои – в теплую. Станислав принялся было протестовать, но Татьяна, пробегая мимо, шепнула:

– Станислав Степанович, не спорьте с ним. Хуже будет.

Но тот не послушался и, когда Александр потащил к выходу его сундук, взорвался:

– Да кто ты такой? Не знаешь, с кем дело имеешь! Как ты смеешь так со мной обращаться!

Александр, бросив сундук, выхватил пистолет, влепил Станислава в стену и приставил дуло к груди.

– Да кто ты такой? – повторил Кротов.

– Это ты не знаешь, с кем дело имеешь! Думаешь, я так тебя и испугался, сволочь? Не на того напал! А теперь брысь в другую комнату и не смей высовываться! Не в том я настроении! А попробуешь перебежать мне дорогу, берегись!

Еще раз для острастки ткнув ему дулом в лицо, Александр пнул сундук так, что он перевернулся.

– Сам тащи свой гребаный сундук!

Татьяна, предусмотрительно остававшаяся в стороне, не пришла на помощь Кротову, хотя, судя по виду, Александр был готов разорвать его в клочья.

– Что у тебя за знакомые, Таня? – промямлила Инга. – Сплошь психи. Пойдем, Слава. Только молча!

Оказавшись в тепле, Татьяна быстро сорвала с кровати белье Кротовых, выбросила в коридорчик и постелила свои простыни.

– Так-то лучше, верно? – сказал Александр, сев на диван и поманив Татьяну к себе.

Татьяна покачала головой.

– Ох уж этот мне скандалист! Хочешь есть?

– Позже. Иди сюда.

– Может, на этот раз снимешь шинель?

– Подойди и увидишь.

Она бросилась в его объятия:

– Оставь шинель. Оставь все.

Татьяна нагрела воды для Александра, повела в маленькую ванную, раздела и принялась мыть, плача над ним и осыпая поцелуями.

– Твои бедные руки, – повторяла она, ужасаясь его покрасневшим пальцам, но Александр заверил, что шрамов почти не останется. Его обручальное кольцо висело на шнурке вокруг шеи. Совсем как у нее. – Вода теплая?

– Очень, Тата.

– Я могу нагреть еще чайник, – улыбнулась она. – А потом зайду и полью тебя кипятком. Помнишь?

– Помню, – кивнул он, не улыбаясь.

– О Шура, – прошептала она, целуя его мокрый лоб и становясь на колени, но тут же просияла: – Мы можем поиграть!

– Никаких игр на этот раз.

– Эта тебе понравится. Давай притворимся, что мы в Лазареве и держимся за руки в тазу с мыльной водой. Помнишь?

Она погрузила руки по локти в горячую мыльную воду.

– Помню, – кивнул он, закрывая глаза и против воли улыбаясь.

Пока он вытирался и одевался, Татьяна вышла на кухню и приготовила обед из всех продуктов, что у нее оставались: картофеля, моркови и соевых бобов, а потом принесла тарелку в комнату и, не сводя с него глаз, повторяла:

– Ешь, милый, ешь. Я не голодна. Поужинала в больнице.

Этой ночью, безумной бессонной ночью, Татьяна рассказала Александру обо всем, что наболтал Дмитрий, и главное – о знакомстве с Мехлисом. Александр уставился в потолок.

– Ждешь, чтобы я ответил тебе прежде, чем ты спросишь?

– Нет. Я ни о чем тебя не спрашиваю, – покачала головой Татьяна, играя его обручальным кольцом.

– Я не желаю говорить о Дмитрии здесь.

– Согласна.

– У стен есть уши. – Александр с силой ударил кулаком по стене.

– Что ж, тогда они уже все слышали.

Он поцеловал ее в лоб:

– Все, что он наговорил тебе обо мне, – грязная ложь.

– Знаю, – отмахнулась она. – Признайся, Шура, сколько девок в Ленинграде и почему ты должен посетить каждую?

– Таня, взгляни на меня.

Она подняла голову.

– Это неправда. Я…

– Шура, милый. Я знаю.

Она поцеловала его в грудь и натянула повыше шерстяные одеяла.

– Теперь верно только одно.

– Только одно, – повторил он, прожигая ее взглядом. – О Тата…

– Ш-ш-ш…

– У тебя есть фотография, которую я мог бы взять с собой?

– Завтра найду. Я боялась спросить, когда ты уезжаешь?

– В воскресенье.

Татьяна задохнулась:

– Так скоро…

– Мой командир каждый раз сует голову под топор, когда дает очередной отпуск.

– Он хороший человек. Поблагодари его за меня.

– Татьяна, придется как-нибудь объяснить, как важно держать слово. Видишь ли, когда его даешь, приходится держать, – проворчал он, гладя ее по голове.

– Это я знаю.

– Нет. Ты умеешь только давать обещания. И делаешь это легко и бездумно. А вот сдержать их – дело другое. Ты клялась, что останешься в Лазареве.

– Я обещала, потому что так хотел ты, – задумчиво протянула Татьяна, глубже зарываясь в сгиб его руки. – Ты просто не дал мне выбора. Вспомни, при каких обстоятельствах это произошло. Да я тогда пообещала бы все на свете.

Она легла на него и поцеловала.

– Пойми, я всегда делаю так, как желаешь ты!

Нежно погладив ее по спине, Александр вздохнул:

– Ну уж нет, ты всегда поступаешь так, как угодно тебе. И умеешь вовремя подольститься, издавая уместные в данный момент звуки.

– М-м-м, – замурлыкала она, принимаясь тереться об него.

– Вот именно, – согласился Александр, руки которого становились все настойчивее. – И слова подбирать умеешь. «Да, Шура, конечно, Шура, обещаю, Шура», даже «я люблю тебя, Шура, но все равно сделаю по-своему».

– Я люблю тебя, Шура, – повторила она. Ее слезы градом падали на его лицо.

Все мучительные, горькие слова, которые Татьяна собиралась сказать Александру, остались в душе. И она только слегка удивлялась, почему все мучительные, горькие слова, которые Александр хотел высказать ей, остались при нем. Но она знала: бесконечная ноябрьская ленинградская ночь слишком коротка для страданий, невзгод, бедствий. Слишком коротка для них. Александр хотел слышать ее стоны. И она стонала для него, безразличная к Инге и Станиславу, спящим всего в нескольких сантиметрах от нее, за тонкой перегородкой. В отблесках пламени, горевшего в открытой буржуйке, Татьяна любила Александра, отдавалась ему, стискивала, льнула, не в силах не кричать каждый раз, каждый очередной раз, когда кончала, каждый раз, когда он входил в нее. Отдавалась с самозабвением последнего полета жаворонка, стремящегося на юг, знающего, что он либо доберется до теплых стран, либо умрет.

– Твои бедные руки, – прошептала она, целуя рубцы на его пальцах и запястьях. – Твои руки, Шура. Они заживут, правда? И шрамов не останется?

– Твои же руки зажили. И шрамов не осталось.

– Угу, – пробормотала она, вспоминая, как тушила зажигалки на крыше. – Сама не знаю как.

– Я знаю как. Ты исцелила их. Теперь исцели мои, Тата.

– Милый…

Татьяна отчаянно вжала его голову в свои нагие груди.

– Я задохнусь.

Она обнимала его так же неистово, как он ее когда-то в Лазареве.

– Открой рот, – прошептала она. – Я буду дышать за тебя.

5

Наутро, прежде чем выйти в коридор, Татьяна обняла Александра и велела быть хорошим.

– Я всегда хороший, – заверил он.

Станислав и Инга сидели в коридорчике. Кротов встал, протянул Александру руку, представился, извинился за вчерашнее и пригласил его посидеть и покурить. Александр не сел, но взял у Славы папиросу.

– Всем нам приходится нелегко. Но это не навсегда. Вы ведь знаете, что говорит партия, капитан? – начал Станислав, заискивающе улыбаясь.

– Что именно говорит партия, товарищ? – осведомился Александр, глядя на Татьяну, державшуюся за его руку.

– Бытие определяет сознание, верно? Мы так живем довольно долго и успели привыкнуть. Скоро станем другими людьми.

– Но, Слава, – жалобно протянула Инга, – я не хочу так жить! У нас была прекрасная квартира. Я хочу такую же.

– Получим, Инга. Исполком обещал нам двухкомнатную.

Александр презрительно уставился на Кротова, но промолчал.

– Шура, у меня есть брикет каши, – вмешалась Татьяна. – Сейчас сварю.

Александр, жадно затягиваясь, кивнул. Ей не понравилось выражение его глаз.

Возвращаясь с кухни с двумя мисками каши, Татьяна подслушала, как Станислав рассказывал, что они с Ингой женаты двадцать лет, оба инженеры и старые большевики.

Александр терпеливо дослушал, прежде чем взять миску и войти в комнату. Он даже не позвал с собой Татьяну. Той пришлось завтракать в коридорчике. Инга засыпала ее вопросами, но Татьяна отмалчивалась. Она вымыла вчерашнюю посуду, прибралась в кухне и наконец осторожно заглянула в комнату. Ей очень не хотелось остаться наедине с Александром. Оказалось, что он собирает ее вещи в черный рюкзак.

– Ради этого ты явилась? – прошипел он. – Стосковалась? Чужие люди, коммунисты, ловят каждое твое слово, каждый стон! Тебе этого не хватало, Таня?

– Нет. Мне не хватало тебя.

– Мне здесь места нет. И вряд ли это подходящее место для тебя.

– Что ты делаешь? – удивилась она.

– Собираюсь.

– Собираешься? – тихо спросила она, закрывая за собой дверь. Значит, началось. Она не этого хотела. Жаль, что так все вышло. Но ничего не поделаешь. – Куда мы едем?

– Переправимся через озеро. Я легко доставлю тебя в Сясьстрой, а там посажу в армейский грузовик, идущий до Вологды. Оттуда доберешься поездом. Поторопись. Мне нужно время, чтобы вернуться обратно. Завтра вечером я должен быть в Морозове.

Татьяна энергично затрясла головой.

– Это еще что?

Она снова покачала головой.

– Татьяна, предупреждаю, не доводи меня.

– Не буду. Но никуда не поеду.

– Еще как поедешь.

– Ни за что, – тоненьким голоском заявила она.

– Поедешь! – повысил голос Александр.

– Не кричи на меня, – тем же голоском пропищала она.

С грохотом уронив рюкзак, Александр подскочил к ней и прошипел:

– Учти, еще секунда, и одним криком дело не кончится…

Невыразимая грусть сжала сердце Татьяны. Но она распрямила плечи и не отвела глаз.

– Давай. Я тебя не боюсь.

– Нет?! – рявкнул он. – Зато я перепуган до смерти!

Он отошел и поднял рюкзак. Татьяна почему-то вспомнила первый день войны. Тогда Паша точно так же твердил отцу, что никуда не поедет, но его отправили насильно. На смерть.

– Александр, прекрати. Я никуда не еду.

– Еще как едешь, Татьяна, – кивнул он, поворачиваясь к ней. Его искаженное гневом лицо было страшно. – Я доставлю тебя в Вологду, даже если придется нести на руках. Даже если будешь брыкаться и вопить.

Татьяна отступила на полшага.

– Прекрасно. Я не буду брыкаться. Не буду вопить. Но как только ты уедешь, вернусь обратно.

Александр швырнул рюкзак об стену, едва не попав Татьяне в голову, подбежал к ней со стиснутыми кулаками и ударил по стене с такой силой, что сухая штукатурка не выдержала и рука провалилась в дыру.

Татьяна закрыла глаза и отступила еще на полшага, чувствуя, как дрожат ноги.

– Мать твою! – взревел Александр, продолжая долбить кулаком стену. – Что же требуется, чтобы ты меня послушала, всего раз, всего один гребаный раз, и сделала, как тебе велено?!

Он схватил ее за руки и пригвоздил к стене.

– Шура, здесь не армия, – пролепетала она, опасаясь взглянуть на него.

– Ты здесь не останешься.

– Останусь, – слабо возразила она.

Послышался стук.

Александр подбежал к двери, распахнул и заорал:

– Ну что еще?

Инга, покраснев до ушей, оправдывалась:

– Я просто хотела узнать, все ли в порядке. Таня… что за вопли и стук?

– Все хорошо, Инга, – заверила Татьяна, неуверенно отходя от стены.

– Вы услышите куда больше, прежде чем мы закончим разговор, – пообещал Александр Инге. – А уж если вставите стекло в долбаную дырку, то и увидите тоже.

Захлопнув дверь, он стал наступать на Татьяну, которая продолжала пятиться, шепча:

– Шура, пожалуйста…

Но Александр уже был неуправляем. Обезумев от бешенства, он бросил ее на диван. Падая, Татьяна закрыла лицо. Но Александр ударил ее по рукам.

– Не сметь! – крикнул он, сжимая ее щеки и принимаясь трясти. – Сказал же, не доводи меня, хуже будет!

Татьяна, плача, безуспешно пыталась оттолкнуть его.

– Перестань, – задыхалась она. – Перестань!

– Безопасность или смерть, Таня! – продолжал бушевать он. – Безопасность или смерть! Выбирай!

Беспомощно хватаясь за его руки, она пыталась ответить ему, но не могла говорить.

«Смерть, Шура, – хотелось ей сказать. – Смерть».

– Ты видишь, что делаешь со мной, оставаясь здесь, – шипел он, все сильнее сдавливая ее щеки, хотя Татьяна тщетно пыталась освободиться. – Все видишь! Но тебе плевать! Попросту плевать!

Она вдруг перестала сопротивляться. Просто положила поверх его рук свои.

– Пожалуйста, не надо. Ты делаешь мне больно!

Александр ослабил хватку, но не отпустил Татьяну. Она тоже не отстранилась, хотя едва дышала, но смирно лежала под ним. Он придавливал ее к дивану всем телом. Сквозь оглушительный гул в голове доносились отдаленный вой сирен и взрывы, но Татьяне уже было все равно. Воздуха не хватало, и легкие жгло как огнем. Закрыв глаза, она обняла его.

– О Шура…

Александр отстранился, встал, опустив голову, и неожиданно упал на колени.

– Татьяна, – прерывающимся голосом прошептал он, – этот злосчастный безумец умоляет тебя: пожалуйста, уезжай. Если хоть немного любишь меня, уезжай в Лазарево. Ты и не подозреваешь, какая опасность тебе грозит.

Все еще задыхаясь, дрожа, морщась от боли в щеках, Татьяна присела на край дивана и притянула Александра к себе. Невыносимо видеть его в таком состоянии!

– Прости меня, прости. Пожалуйста, не сердись.

Александр оттолкнул ее руки.

– Слышишь взрывы? Или оглохла? Неужели не понимаешь, здесь голод.

– Какой это голод? – усмехнулась она, снова обнимая его. – Я получаю семьсот граммов в день, плюс обеды и ужины в больнице. Куда лучше, чем в прошлом году. А бомбежки… я уже не обращаю на них внимания.

– Таня…

– Шура, не лги. Дело не в немцах и не в бомбежках. Чего ты боишься на самом деле?

Бомбы падали совсем близко. Татьяна притянула Александра к себе.

– Слушай, – прошептала она, прижимая его голову к своей груди. – Слышишь мое сердце?

Он рядом… он с ней…

Она посидела немного, держа его в объятиях и закрыв глаза. «Господи милостивый, дай мне силы ради него. Он так нуждается в моей силе. Не дай мне ослабеть сейчас, когда я – его единственная опора».

Осторожно отстранив его, она подошла к комоду.

– Ты кое-что оставил в Лазареве, Шура. Кроме меня.

Александр встал и неуклюже плюхнулся на диван. Татьяна распорола внутренний карман на брюках и вынула деньги.

– Я вернулась, чтобы отдать тебе это. Ты забрал только половину. Почему?

Пауза.

Вдох.

Во взгляде Александра появилась боль.

– Я не стану говорить об этом, пока Инга подслушивает за дверью, – выговорил он, едва шевеля губами.

– Почему нет? Все остальное мы уже делали, несмотря на Ингу за дверью.

Они отвели глаза друг от друга. Все рушится. Кто соберет осколки?

Она.

Она соберет.

Оставив деньги на комоде, Татьяна подошла к нему и прижала к себе его голову.

– Это не Лазарево, верно, Шура? – прошептала она в его волосы.

– Знаю, Тата… Где оно… это Лазарево? – шептал Александр заикаясь.

Она встала над ним на колени, прильнула к нему, вжимаясь в него хрупким телом, насаживая себя на него, лаская, молясь ему, мечтая, чтобы он поглотил ее, пронзил, спас и убил, желая всего для него и ничего для себя. Только отдать ему, вернуть ему жизнь.

В конце она снова плакала, внезапно ослабев, задыхаясь, тая, горя и рыдая.

– Татьяна, – прошептал Александр, – не плачь. Что должен думать мужчина, если каждый раз, стоит ему заняться с женой любовью, она ревет?

– Что он единственная родня жены. Что он вся ее жизнь, – всхлипнула Татьяна.

– А она – его жизнь, – кивнул Александр. – Но он почему-то не плачет.

Он отвернулся от нее. Его лица Татьяна не видела.

Когда вражеские самолеты улетели, они собрались и вышли из дома.

– На улице слишком холодно, – пробормотала Татьяна, прижимаясь к нему.

– Почему ты не надела шапку?

– Чтобы ты видел мои волосы. Ты же их любишь!

Сняв перчатку, он погладил ее по голове.

– Тогда повяжись шарфом, а то замерзнешь.

– Мне тепло, – заверила она. – Какая у тебя шинель красивая. Новая и большая, как палатка, – похвалила она и тут же прикусила язык.

Зачем она сказала о палатке? Слишком свежа память о Лазареве! Некоторые слова обладают этим свойством. Вся жизнь связана с ними. Призраки, экстаз, печали и радости. Простейшие слова, но она почему-то не могла их выговорить.

– Сегодня тепло.

– Да, а у меня в блиндаже топится печурка. Правда, несколько домов в Морозове уцелели, так что, может, скоро и я переселюсь в один. Рядом с тем, где живет Степанов.

– Вот здорово! А одеяло у тебя есть?

– Укрываюсь шинелью. Да это ничего, Тата. Война идет, какие там одеяла? Лучше скажи, куда хочешь пойти?

– В Лазарево… с тобой, – пробормотала она, не глядя на него. – Но поскольку это невозможно, тогда в Летний сад.

Александр тяжело вздохнул:

– Значит, в Летний сад.

Оба замолчали. Татьяна взяла Александра под руку и прижалась головой к рукаву, набираясь храбрости.

– Поговори со мной, Шура. Расскажи, что происходит. Мы одни, пусть и ненадолго. Объясни, почему ты забрал половину денег?

Александр ничего не ответил.

Татьяна долго ждала.

И не дождалась.

Тогда она потерлась лицом о его шинель.

Ничего.

Она старательно разглядывала слякоть под ногами, проезжающий трамвай, конного милиционера, осколки стекла, усыпавшие тротуар, красный огонек светофора.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Татьяна покачала головой. Ну почему ему так трудно выговориться? Труднее обычного.

– Шура, почему ты не взял все деньги?

– Потому что, – выдавил он, – я оставил тебе свою долю.

– Но они все твои. Все деньги. О чем ты толкуешь?

Ничего.

– Александр! На что тебе понадобились пять тысяч? Если собрался бежать, тебе нужны все. Если же решил остаться, тебе не потребуется ни единого доллара. На что тебе половина?

Молчание. Совсем как в Лазареве. Татьяна спрашивала, он отвечал сухо и задумчиво. И она тратила многие часы на то, чтобы расшифровать правду, крывшуюся за лаконичными словами. Лисий Нос, Выборг, Хельсинки, Стокгольм, Юрий Степанов – все эти имена и названия сами по себе ничего не говорили, но в связи с Александром… Можно было предполагать все, что угодно.

– Знаешь что, – фыркнула она, потеряв наконец терпение и отстраняясь от него, – я устала от этой игры. Более того, с меня хватит. Либо честно объясняешь все, ничего не утаивая, прямо сейчас, либо поворачивайся, собирай свои вещи и уходи. Мне надоели эти загадки, когда я постоянно пытаюсь отыскать в твоих речах иной, скрытый смысл и, как правило, ошибаюсь. Я имею право все знать. Так что решай. Или – или. Выбор за тобой.

Татьяна остановилась прямо на набережной Фонтанки, сложила руки и упрямо нахмурилась.

Александр тоже остановился, но рта не открыл.

– Думаешь, что предпринять? – воскликнула она, дергая его за руку, пытаясь заглянуть глубже, за ледяную маску, скрывающую лицо. Не дождавшись никакой реакции, она отпустила его и тоскливо выговорила: – Послушай, Александр, ты привык пользоваться своей военной формой как доспехами, надежно защищающими тебя от моих расспросов. Военная тайна и все такое… Но я твердо знаю, что, когда ты, голый, лежишь со мной в постели, все твои барьеры и крепостные стены куда-то деваются и ты остаешься совершенно беззащитным. Будь я сильнее, могла бы спросить о чем угодно и ты сказал бы. Беда в том… – Ее голос сорвался. – Я не сильнее. Я точно так же беззащитна против тебя… Значит, ты опасаешься, что я узнаю правду и увижу твои муки, пойму, что ты прощаешься со мной и поэтому отталкиваешь меня, думая, что я ничего не вижу и не чувствую…

Она неожиданно заплакала. Кажется, все испорчено. Где ее сила?

– Пожалуйста, не нужно, – прошептал Александр, не глядя на нее.

– Так вот, Шура, я все чувствую, – всхлипнула Татьяна, вытирая лицо и хватая его за руку. Он отстранился. – Ты приехал злой и расстроенный, потому что воображал, будто навеки попрощался со мной в Лазареве…

– Я был зол и расстроен вовсе не поэтому.

– А теперь получилось, что тебе придется попрощаться со мной в Ленинграде, – продолжала Татьяна. – Только теперь это нужно делать не заочно, а высказать все мне в лицо.

Она запальчиво встряхнула головой, но, увидев его больные измученные глаза, осеклась и шагнула вперед. Он подался назад. Что за странный вальс танцевали они этим холодным утром!

Но сердце у Татьяны сильное. Она выдержит.

– Александр, что бы ты там ни говорил, я все знаю. Недаром столько передумала обо всем, что ты мне сказал. Все эти годы, что пришлось прожить здесь, ты мечтал вернуться в Америку. Это единственное, что поддерживало тебя до знакомства со мной и позволяло приспособиться к армейской жизни. Мысль о том, что когда-нибудь ты окажешься дома.

Она протянула ему руку. Он взял ее.

– Я права?

– Права. Но потом я встретил тебя.

Потом я встретил тебя. Стоп, стоп… О, то лето прошлого года, белые ночи у Невы, Летний сад, северное солнце, его улыбающееся лицо.

И Татьяна посмотрела в его трогательное, несчастное, осунувшееся лицо. Ей хотелось сказать… сказать… Но куда девались слова, которые она когда-то знала? Куда пропали именно в тот момент, когда она больше всего в них нуждалась?

Александр покачал головой.

– Таня, для меня уже слишком поздно. Отец обрек нас на гибель с того момента, когда решил отказаться от своей страны, от той жизни, которую мы там вели. Я понял это первым, даже в своем возрасте. За мной – мать. И только потом – отец, хотя для него это стало наибольшим ударом. Мать могла немного притупить боль, набрасываясь на него с обвинениями. Я думал облегчить свою, вступив в армию, да и молодость брала верх, но кого было проклинать отцу? Кого обличать?

Татьяна снова прижалась к нему. Александр обнял ее за плечи.

– Таня, когда я нашел тебя… мне вдруг, совсем ненадолго, показалось, что мы вместе… до того, как появились Дмитрий и Даша, и что в моей жизни отныне все будет хорошо, – с горькой улыбкой выдохнул он. – В душе родились надежда, ощущение неотвратимости, появление которых я до сих пор не могу ни понять, ни объяснить. А потом вмешалась наша советская действительность. Ты видела, я старался отойти в сторону. Вернее, думал, что обязан отойти в сторону. До Луги. После Луги. Вспомни, как я вел себя после той ночи в больнице. Пытался держаться на расстоянии после Исаакиевского, после того, как немцы замкнули кольцо вокруг Ленинграда. Следовало и дальше…

– Но я не хотела, – призналась Татьяна.

– Ох, Танечка, если бы я только не приезжал в Лазарево! – вырвалось у Александра.

– Как это?! – ахнула она. – О чем ты? Как можешь сожалеть…

Она не договорила. Как он может жалеть о них?

Она уставилась на него, посерев лицом, сбитая с толку.

Александр не ответил.

– Ничего не скажешь, неотвратимость! Вот тебе и судьба. С самой первой нашей встречи я только и делал, что ранил твое сердце и, хуже всего, заразил тебя своей обреченностью, как смертельной болезнью.

Он с такой силой тряхнул головой, что свалилась ушанка. Татьяна подняла ее, отряхнула и отдала мужу.

– Что за бред? Ранил мое сердце? Забудь, это все прошлое. Я пришла к тебе… сама.

Она вдруг замолчала и нахмурилась.

– Какая обреченность? Не проклята же я, – медленно выговорила она, все еще не понимая. – Я счастлива. Мне несказанно повезло.

– Ты слепа.

– Тогда открой мне глаза.

Как уже делал раньше.

Она потуже завязала шарф, мечтая о теплом пальто, о жарком огне, о Лазареве.

На ее глазах Александр продолжал бороться со страхом. С трудом сглотнув, он повернулся и зашагал по набережной.

– Я собирался отдать пять тысяч долларов Дмитрию. Пытался убедить его бежать без меня…

Татьяна невесело засмеялась:

– Брось. Я подозревала, что дело именно в этом. Человек, отказавшийся пройти со мной по льду полкилометра, захочет бежать в Америку один?! И ты в самом деле так считал?

Они остановились у перехода, как раз рядом с Инженерным замком, в котором прошлой весной устроили госпиталь и который теперь, после непрерывных бомбежек, был почти неузнаваем.

– Дмитрий никогда не отстанет от тебя, – продолжала она. – Я уже говорила. Он трус и паразит. Ты его мужество и хозяин, из которого он сосет кровь. О чем ты только думал? Едва Дмитрий поймет, что ты не собираешься бежать и, значит, ему тоже придется остаться, увидит, что надежд на спасение нет, он тут же побежит к своему покровителю из НКВД, и тебя немедленно…

Татьяна прикусила губу, глядя на Александра. И тут ее осенило: слишком жалким сделалось его лицо.

– Ты все это знал. Знал, что он шагу без тебя не сделает. Все знал.

Александр молчал.

Они перешли изуродованный осколками мост через Фонтанку, переступая через гранитные обломки.

– Тогда о чем же говорить? – заметила Татьяна, слегка подталкивая его и глядя в полные непонятного страха глаза. Вряд ли Александр боится за себя. Тогда за кого же? – Ты не думаешь обо мне!.. – выпалила она и хотела что-то добавить, но слова застряли в горле.

До нее наконец дошло. Сердце открылось, и в него потоком хлынула правда. Но не та правда, которую она знала с Александром. Нет. Та правда, которая озарила ужас. Осветила омерзительные углы уродливой комнаты с гниющим деревом, потрескавшейся штукатуркой и разбитой мебелью. И как только Татьяна увидела ее, узрела, что осталось…

Она встала перед Александром, не давая идти дальше. Слишком многое стало ясно в эту мрачную ленинградскую субботу. Александр думал о ней. Думал только о ней.

– Скажи, – чуть слышно пробормотала она, – что делают с женами советских офицеров, арестованных по обвинению в государственной измене? Арестованных как иностранных шпионов? Что делают с женами американцев, спрыгивающих с поездов, которые везут их в лагерь?

Александр, не отвечая, прикрыл глаза.

Как все переменилось! Теперь он закрывал глаза. Ее были открыты.

– О нет, Шура, – не отставала она. – Что делают с женами дезертиров?

Александр молчал.

– Шура! – вскрикнула она. – Что сделает со мной НКВД? То же самое, что делают с ЧСИР[18]? С женами военнопленных? Как это называет Сталин: «превентивные меры»? Предупредительное заключение? Что кроется под этими благопристойными терминами на самом деле?

Александр молчал.

– Шура! – воскликнула Татьяна, по-прежнему загораживая ему дорогу. – Этими словами для удобства обозначают расстрел?

Она тяжело дышала, неверяще глядя на Александра, втягивая холодный воздух, и вспоминала Каму, ледяную воду, каждое утро омывавшую их обнаженные тела, вспоминала, как Александр пытался скрыть от нее те уголки своей души, куда, как он надеялся, она не заглянет. Но в Лазареве ее глаза видели лишь восходы над рекой. Только здесь, в холодном, унылом Ленинграде, все обнажилось, высветились все контрасты: свет и тень, день и ночь.

– Хочешь сказать, не важно, сбежишь ты или останешься, со мной все равно покончено?

Александр молчал.

Он прятал от нее исказившееся мукой лицо.

Шарф сполз с головы Татьяны. Она онемело стащила его и смяла в руках.

– Неудивительно, что ты не мог мне сказать. Но как я могла не видеть? – прошептала она.

– Как? Да потому что ты никогда не думаешь о себе, – объяснил Александр. – Поэтому я и хотел, чтобы ты оставалась в Лазареве, как можно дальше от меня и этих мест.

Татьяна, вздрогнув, сунула руки в карманы пальто.

– И что ты думал? Что таким образом спасешь меня? – Она устало покачала головой. – Сколько, по-твоему, потребуется председателю сельсовета, того самого, что находится возле бани, получить телеграмму из Ленинграда и явиться ко мне, чтобы задать несколько вопросов?

– Поэтому мне так нравилось Лазарево, – признался он, не глядя на нее. – Там нет телеграфа.

– Именно поэтому ты так любил Лазарево?

Александр опустил голову. Карие глаза напоминали замерзшие вишни, изо рта вырывались клубы пара. Прижавшись спиной к перилам, он тихо спросил:

– Теперь ты видишь? Теперь понимаешь? Твои глаза открылись?

– Теперь я вижу.

Все.

– Теперь я понимаю.

Все.

– Мои глаза открыты.

– И осознаешь, что у нас один-единственный выход?

Татьяна оценивающе прищурила глаза и, не отвечая, попятилась прочь, но запуталась в шарфе и упала на изуродованный пустынный мост под плачущим небом. Александр, подбежав, помог ей встать, но тут же отступил. Не смог заставить себя касаться ее дольше, чем это было необходимо.

Татьяна увидела и это. И ей на мгновение тоже стало невыносимо его касаться. Но только на мгновение. Неожиданно мрак прорезал луч света. Ослепительно яркого света! Он ударил ей в глаза, и она бросилась к этому лучу. Полетела, зная, что это такое, и, прежде чем открыть рот и заговорить, ощутила такое облегчение, словно с плеч… его плеч и ее плеч… свалилась непомерная тяжесть.

Теперь она смотрела на Александра новыми глазами. Прояснившимися.

Тот ошеломленно уставился на нее. Татьяна протянула ему руки и тихо попросила:

– Шура, смотри, смотри сюда.

Он смотрел на нее.

– Вокруг тебя тьма, – пояснила она. – Но перед тобой стою я.

Он смотрел на нее.

– Видишь меня? – прошептала она.

– Да, – так же слабо откликнулся он.

Она подступила ближе, спотыкаясь о куски разбитого гранита. Александр опустился на землю.

Татьяна несколько секунд изучала его, затем встала на колени. Александр закрыл лицо дрожащими руками.

– Дорогой, милый мой муж! О боже, Шура, только не бойся. Ты выслушаешь меня? Нет, не отворачивайся.

Александр отвернулся.

– Шура, – продолжала она, стискивая кулаки, чтобы не сорваться. Стоп. Дыши ровнее. Проси Бога о силе. – Думаешь, что единственный выход – твоя смерть? Помнишь, что я сказала тебе в Лазареве? Помнишь меня в Лазареве? Я не могу вынести мысли о твоей гибели. И я сделаю все, все, что могу в своей жалкой ничтожной жизни, чтобы этого не случилось. Чтобы уберечь тебя. Здесь, в Советском Союзе, у тебя нет ни единого шанса. Ни единого. Все равно тебя убьют, либо немцы, либо коммунисты. Это их единственная цель. А если ты погибнешь, это означает, что я до последних дней буду есть ядовитые грибы в Советском Союзе, одна и без тебя. И тебе это известно. Твоя величайшая жертва будет принесена во имя моей жизни во тьме. Ты хотел, чтобы мое любящее лицо больше не преследовало тебя?

Она задохнулась, но тут же взяла себя в руке.

– Вот она я. Вот оно, мое лицо, перед тобой.

Хоть бы он не смотрел на нее!..

– Беги, Александр. Беги! Беги в Америку без оглядки.

Стоп. Дыши. Дыши.

Она даже не могла вытереть глаза.

Ладно, пусть она плачет, но ведь все сделано правильно! И кроме того, он не смотрит на меня.

Отняв руки от лица, Александр обжег ее разъяренным взглядом и прошипел:

– Татьяна, ты в своем уме? Немедленно перестань молоть чушь! Можешь сделать для меня хотя бы это?

– Шура, – прошептала она, – я не представляла, что можно любить кого-то, как я люблю тебя. Сделай это ради меня. Уезжай! Возвращайся домой и больше не думай обо мне.

– Татьяна, прекрати, ты так вовсе не думаешь!

– Что? – воскликнула она, не вставая. – В чем я, по-твоему, лицемерю? Воображаешь, будто передо мной стоит выбор: знать, что ты жив и в Америке или остался в Советском Союзе и погиб? И что я хоть на секунду задумаюсь или стану колебаться? Шура, есть только этот путь, и ты сам все понимаешь. – Не дождавшись ответной реплики, она продолжала: – Будь я на твоем месте, уж знаю, что сделала бы.

Александр покачал головой:

– И что бы ты сделала? Обрекла меня на смерть? Оставила бы на Пятой Советской с Ингой и Станиславом, одинокого и осиротевшего?

Татьяна больно прикусила губу. Что возьмет верх: любовь или правда?

Победила любовь.

Сжавшись в комочек, она почти всхлипнула:

– Да. Я предпочла бы Америку тебе.

Александр не выдержал.

– Поди сюда, маленькая врушка, – грустно улыбнулся он, привлекая ее к себе, окутывая своим теплом.

Они целовались на разбитом мосту, переброшенном через только начавшую замерзать реку.

– Шура, послушай меня, – бормотала она, уткнувшись в его грудь, – если нам предстоит этот невозможный выбор, как бы мы ни выкручивались, пытаясь его избежать, если, как бы мы ни старались, меня нельзя спасти, тогда заклинаю тебя, заклинаю…

– Таня! Я ничего не желаю слушать! – заорал он, отталкивая ее и вскакивая.

Она, стоя коленями на льду, умоляюще смотрела на него.

– Тебя еще можно спасти, Александр Баррингтон. Тебя. Моего мужа. Единственного сына твоего отца. Единственного сына твоей матери, – твердила Татьяна, просяще протягивая к нему руки. – Я Параша. И цена остатка твоей жизни. Пожалуйста. Когда-то я спасла себя ради тебя. Взгляни. Я стою на коленях, Шура. Теперь твоя очередь спасти себя ради меня.

Она судорожно всхлипывала, сотрясаясь, как в ознобе.

– Татьяна!

Он с такой силой дернул ее на себя, что ее ноги оторвались от земли. Она льнула к нему, не отпуская.

– Никакая ты не цена остатка моей жизни, – бросил он, ставя ее на ноги. – Немедленно прекрати.

Но она упрямо покачала головой:

– Не прекращу.

– Еще как прекратишь, – прошипел он, стискивая ее.

– Предпочитаешь, чтобы оба погибли? – крикнула она. – Этого ты добиваешься? Выбираешь наши общие страдания, жертвы и в конце никакого Ленинграда? – Совсем потеряв голову, она принялась трясти его. – Это ты окончательно рехнулся! Ты должен, должен уехать! И уедешь, и там начнешь новую жизнь!

Александр оттолкнул ее и отступил.

– Если немедленно не замолчишь, клянусь Богом, я уйду и больше не вернусь! – пригрозил он, ткнув пальцем в противоположный конец улицы. – Никогда!

Татьяна кивнула, показав в том же направлении.

– Этого я и хочу. Уходи, Шура. Только далеко. Далеко.

– О господи! – раздраженно выпалил Александр, топнув ногой. – В каком же безумном мире ты живешь! Что ты воображаешь? Что можешь подлететь на своих крылышках, порхая и улыбаясь, и мило заявить: все в порядке, Шура, отныне мы пойдем разными дорогами. Неужели считаешь, что я на это способен? Я не смог оставить умирающего незнакомца в лесу. Как же смогу оставить тебя?

– Не знаю, – процедила Татьяна. – Уж постарайся, найди способ, солдатик!

Оба замолчали.

Что делать?

Она исподтишка наблюдала за ним.

– Неужели не видишь, как невозможно все, о чем ты толкуешь? Или совершенно потеряла голову?

Она видела.

– Я совершенно потеряла голову. Но ты должен бежать.

– Таня, я с места никуда не двинусь без тебя. Разве что к стенке, у которой меня расстреляют.

– Не смей! Ты должен бежать.

– Если не прекратишь… – начал он.

– Александр! – истерически крикнула она. – Если не прекратишь, я возвращаюсь на Пятую Советскую и вешаюсь в ванной, чтобы ты наконец освободился от меня и смог спокойно уехать! И сделаю это в воскресенье, через пять минут после твоего ухода, понятно?

Их глаза встретились. Долгое молчаливое мгновение.

Татьяна смотрела на Александра.

Александр смотрел на Татьяну.

Потом он распахнул объятия, и она бросилась к нему. Он подхватил ее на руки, они обнялись и так и не разжали рук. Наконец Александр пробормотал в ее шею:

– Давай договоримся, Татьяша: я пообещаю сделать все, чтобы остаться в живых, а ты – что будешь держаться подальше от ванных.

– Заметано, – кивнула Татьяна. – Знаешь, солдатик, ненавижу подчеркивать очевидное, особенно в такие минуты, но все же должна указать, что была совершенно права. И все на этом.

– Нет, ты была совершенно не права. И все на этом. Я говорил, что некоторые вещи требуют огромных жертв. А это вовсе не одна из таких вещей.

– Нет, Александр. Ты сказал другое: что все великие деяния требуют и стоят великих жертв.

– Таня, что ты несешь? Хотя бы на секунду отрешись от того мира, в котором ты живешь, и загляни в мой, и скажи, какую, черт возьми, жизнь я могу начать в Америке, зная, что обрек тебя в Советском Союзе на смерть или долгие мучения в лагерях? – вздохнул он, качая головой. – Уж тогда Медный всадник наверняка преследовал бы меня всю долгую ночь, прежде чем стереть в порошок.

– Да. И это будет твоей платой за возможность вырваться из тьмы на свет.

– Я не желаю ее платить.

– Так или иначе, Александр, моя судьба определена, – заметила Татьяна без горечи и злости, – но у тебя есть шанс, пока ты еще так молод. Шанс поцеловать мою руку и уйти с Богом, потому что ты предназначен для великих дел. Потому что лучше тебя нет на свете.

Она цеплялась за него, как утопающий – за соломинку.

– О да, – саркастически согласился Александр, еще крепче прижимая ее к груди. – Бежать в Америку и бросить жену. Ничего не скажешь, разве может кто со мной сравниться?!

– Молчи, молчи, ты просто несносен!

– Это я несносен? – прошептал Александр, ставя ее на землю. – Давай лучше пройдемся немного, пока не превратились в ледышки.

Они медленно пошли сквозь утоптанный снег, вдоль набережной Фонтанки к Марсову полю. Пересекли мост через Мойку и вошли в Летний сад.

Татьяна хотела что-то сказать, но Александр покачал головой:

– Ни слова. О чем мы только думаем, гуляя здесь? Пойдем. Быстро.

Склонив друг к другу головы, обнявшись, они торопливо зашагали по тропинке среди высоких голых деревьев, мимо пустых скамеек, мимо того места, где когда-то стояла статуя Сатурна, пожиравшего свое дитя. Татьяна вспоминала, как тепло здесь было летом, как жаждала она его прикосновений. А теперь, в холод и морось, она касалась его и чувствовала, что не достойна дарованной ей жизни, в которой ее любил человек, подобный Александру.

– Что я говорил тебе тогда? Что это было наше лучшее время. И был прав.

– И был не прав, – возразила Татьяна, боясь взглянуть на него. – Летний сад – не лучшее наше время.

…Она сидела в воде на его голых плечах, ожидая, пока он швырнет ее в Каму. Но он не двигался.

– Шура, – умоляюще произнесла она, – чего ты ждешь?

Он не двигался.

– Шура!

– Никуда я тебя не кину. Какой мужчина бросит в воду голую девушку, сидящую у него на плечах?

– Тот, кто боится щекотки! – взвизгнула она.

Выйдя через позолоченные ворота из кованого чугуна на набережную Невы, они молча направились вверх. Слабея с каждой минутой, Татьяна взяла Александра под руку и заставила замедлить шаг.

– Я больше не могу ходить с тобой по улицам нашей жизни, – хрипло объяснила она.

С набережной они свернули в Таврический сад. Прошли их скамью на улице Салтыкова-Щедрина, вдоль затейливой железной ограды, посмотрели друг на друга и повернули назад. И дружно уселись. Посидев немного, она встала и устроилась на коленях у Александра.

– Вот так-то лучше, – шепнула она, прижимаясь головой к его виску.

– Да. Так-то лучше.

Они молча сидели на холоде. Татьяна мучительно пыталась заглушить боль сердечных ран.

– Почему у нас не может быть даже того, что есть у Инги и Станислава? Да, пусть в Советском Союзе, но они двадцать лет вместе. Двадцать лет.

– Потому что они стукачи. Потому что продали души за двухкомнатную квартиру и даже ее лишились. Мы с тобой слишком многого хотим от советской жизни.

– Мне от этой жизни ничего не надо. Только тебя.

– Меня, и горячую воду, и электричество, и маленький домик в глуши, и государства, которое не требует твою жизнь в обмен на такие мелочи.

– Нет, – упрямо повторила Татьяна. – Только тебя.

Александр завязал ей голову шарфом и всмотрелся в побледневшее личико.

– И государства, которое не требует твою жизнь в обмен на меня.

– Должно же государство что-то требовать, – вздохнула она. – В конце концов, оно защищает нас от Гитлера.

– Да. Но кто защитит тебя и меня от государства?

Татьяна крепче сжала руки. Она должна любой ценой помочь Александру. Но как? Каким образом? Как спасти его?

– Разве не видишь? Мы живем в государстве, где постоянно идет война. Коммунизм – это война с тобой и со мной. Поэтому я и хотел спрятать тебя в Лазареве. Пока война не окончится.

– Ты выбрал не то место, – покачала головой Татьяна. – Сам сказал, что во всем Советском Союзе не найдется безопасного уголка. Кроме того, война будет долгой. Немало времени уйдет на то, чтобы переделать наши души.

Александр стиснул ее и пробормотал:

– Я скоро вообще перестану с тобой разговаривать. Ты когда-нибудь забываешь то, что я сказал?

– Ни единого слова. Ты же знаешь. И каждый день я боюсь, что больше у меня ничего не осталось, – заверила Татьяна и, просветлев, добавила: – Хочешь услышать шутку?

– Просто умираю.

– Когда мы поженимся, я буду делить с тобой все беды и печали.

– Какие беды? Нет у меня никаких бед, – проворчал Александр.

– Я сказала, когда мы поженимся, – поправила Татьяна. Распухшие от слез глаза сияли. – Ты должен признать, что твое желание погибнуть на фронте, дабы я могла жить и дальше в Советском Союзе, и мое намерение повеситься над ванной, что бы ты смог жить в Америке, – довольно забавная история, причем остроумно рассказанная. Не думаешь?

– Угу. Но поскольку родственников у нас нет, то некому будет ее поведать.

– Именно, – кивнула Татьяна. – Совершенно в греческом стиле, не находишь?

Она улыбнулась, но тут же сморщилась.

– Как это только у тебя выходит? – усмехнулся он. – Суметь найти утешение даже в этом!

– Потому что сам хозяин меня утешает, – пояснила она, целуя его в лоб.

– Ничего себе хозяин! Не способен заставить даже такую крохотную тростинку, как моя жена, остаться в Лазареве!

– Что, муженек? – встрепенулась она, ощутив его взгляд. – О чем ты думаешь?

– Таня… у нас с тобой был только один момент. Единственный момент во времени, твоем и моем, один только миг, когда была возможна другая жизнь.

Он поцеловал ее в губы.

Подняв голову от мороженого, Татьяна увидела военного, смотревшего на нее с другой стороны улицы.

– Я знаю этот момент, – прошептала она.

– Жалеешь, что я тогда перешел улицу?

– Нет, Шура. До встречи с тобой я и помыслить не могла о жизни, отличной от той, которой жили мои родители, дед с бабкой, Даша, я, Паша. Просто понятия не имела. И не мечтала о таком, как ты, когда ребенком играла в Луге. Ты дал мне возможность бросить всего лишь взгляд, заглянуть за занавес, где идет совсем иная жизнь. Прекрасная. А что я сумела показать тебе?

– Что Бог есть, – ответил Александр.

– Именно. И я чувствовала твою потребность во мне даже в разлуке. На огромном расстоянии. Я здесь для тебя. И так или иначе мы вместе все исправим. Исцелим. Вот увидишь. Ты и я, мы с тобой сумеем все.

– Как? И что теперь? – долетел до нее голос Александра.

Глотнув морозного воздуха, Татьяна ответила, стараясь говорить весело и уверенно:

– Как? Еще не знаю. Что теперь? Теперь мы слепо устремимся в густой лес, на противоположной опушке которого ожидают нас последние дни короткой, но такой ослепительно счастливой жизни на этой земле. Ты идешь мужественно сражаться за меня, капитан, и останешься живым, как обещал, и постараешься отвязаться от Дмитрия…

– Татьяна я мог бы убить его. Не думай, что мне это в голову не приходило.

– Хладнокровно? На это ты не способен. А если бы и смог, сколько, по-твоему, Господь защищал бы тебя на войне? И меня в Ленинграде?

Она помедлила, пытаясь поймать ускользающие мысли. Она и сама подумывала об этом, но почему-то чувствовала, что не Всемогущий Господь удерживает Дмитрия на этой земле.

– А ты? Что остается тебе? – не уступал Александр. – Вряд ли ты пожелаешь вернуться в Лазарево.

Татьяна, улыбаясь, качнула головой:

– За меня не волнуйся. После прошлой зимы я все выдержу. И готова к худшему.

Она обвела рукой в варежке щеку Александра и мысленно добавила: и к лучшему тоже.

– Иногда, правда, я задаюсь вопросом, что лежит впереди, словно нуждаюсь в том, чтобы именно Ленинград вымостил мой путь в… не важно. Я здесь, неизвестно, надолго ли, но здесь. И здесь останусь. И не дрогну ни перед чем.

Сердце колотилось так, что было больно дышать. Татьяна прижала его к себе.

– Жалеешь, что перешел тогда улицу, солдатик?

Александр зажал ее руку между ладонями.

– Таня, я влюбился с первого взгляда. Та беспутная жизнь, которую я вел, начало войны… Полная неразбериха в казармах, люди, дерущиеся за то, чтобы снять деньги со счетов, за каждую банку тушенки в магазине, скупающие весь Гостиный Двор, записывающиеся добровольцами, посылающие детей в лагеря…

Он осекся.

– И посреди всего этого хаоса вдруг ты! – страстно прошептал он. – Сидишь одна на скамье, невероятно молодая, ослепительно светлая и прелестная, и ешь мороженое так самозабвенно, с таким удовольствием и поистине мистическим восторгом, что я глазам поверить не мог. Словно в мире в это солнечное воскресенье больше ничего не было. Я говорю это для того, что, если тебе когда-нибудь в будущем понадобится сила, а меня не окажется рядом, тебе не нужно будет долго искать. Ты, в босоножках на высоких каблуках и совершенно невероятном платье, ешь мороженое во время войны, перед тем как отправиться туда, не знаю куда, чтобы принести то, не знаю что, и не питаешь ни малейших сомнений, что найдешь все требуемое. Именно поэтому я и перешел тогда улицу, Татьяна. Поскольку верил: ты это найдешь. И верил в тебя.

Александр вытер слезы с ее щек и, сняв варежку, прижался теплыми губами к узкой ладони.

– Но если бы не ты, я вернулась бы домой с пустыми руками.

– Ничего подобного. Это не ты пришла ко мне, а я – к тебе. Потому что у тебя уже была ты. И знаешь, что я принес тебе?

– Что?

Александр сглотнул, прежде чем ответить:

– Подношения.

Они долго сидели, прижавшись холодными мокрыми лицами друг к другу: его руки обвивали ее плечи, сжимали ее голову, пока ветер срывал последние мертвые листья с деревьев, пока с неба падала серая ноябрьская морось.

Мимо пролетел трамвай. Три человека прошли по тротуару, направляясь к Смольному, закутанному камуфляжной сеткой. За гранитным парапетом отсвечивала свинцом ледяная вода. А за пустым Летним садом под почерневшим снегом лежало Марсово поле.

Окно на Запад

1

После ухода Александра Татьяна писала ему каждый день, пока не кончились чернила. А когда кончились чернила, она пошла через дорогу, в квартиру Вани Речникова. Говорили, что у него большой запас чернил, которые он охотно одалживает.

Мертвый Ваня сидел за письменным столом. Голова лежала на недописанном письме. Татьяна так и не смогла выдернуть ручку из окостеневших пальцев.

Сама она ходила на почту каждый день, в надежде получить весточку от Александра. Она не могла вынести перерывов между письмами. Он писал ей, но письма должны были идти потоками, а не тонким ручейком. Чертова почта!

После работы она немедленно шла домой и занималась английским. Во время налетов читала поваренную книгу матери. И часто готовила для больной одинокой Инги.

Как-то почтовый работник не отдал ей письма Александра, предложив ей и письма, и немного картофеля в обмен на кое-что…

Она написала Александру об этом, боясь, что не получит больше ни одного письма.

«Таня!

Пожалуйста, доберись до казарм и спроси лейтенанта Олега Кашникова. Он дежурит с восьми до шести. Получил три пули в ногу и больше не годен к строевой службе. Именно он помог мне откопать тебя в Луге. Попроси у него продуктов. Обещаю, что он ничего не попросит взамен. Ох, Таня…

Кстати, отдай ему свои письма, и он через день все доставит. Не ходи на почту. Почему вдруг Инга одинока? Где Станислав?

И почему ты по-прежнему работаешь как проклятая? Мороз все крепчает.

Ты не представляешь, какое это утешение – думать, что ты совсем близко. Не скажу, что ты права, вернувшись в Ленинград, но все же… Кстати, я упоминал о том, что нам обещали по десять дней отпуска после прорыва блокады?

Десять дней, Таня!

Хотелось бы, чтобы все случилось как можно раньше. И чтобы на земле нашлось хотя бы одно местечко, где тебе было бы хорошо. Но придется потерпеть.

Не тревожься за меня, пока боев еще не было.

Зато у меня радостные новости! Ты просто не поверишь, но я получил не только орден, но и новое повышение! Даже не пойму, чем я заслужил все это! Может, прав Дмитрий: я даже поражение умею превратить в победу!

Мы проверяли крепость льда на Неве. Лед казался не очень толстым. Солдат, пожалуй, сможет пройти, но вот танк?

Мы колебались. Потом один военный инженер, который проектировал ленинградское метро, подал идею поставить танк на деревянные шпалы, нечто вроде деревянной железной дороги, чтобы равномерно распределить создаваемое гусеницами давление. По этим шпалам пройдут танки и тяжелые орудия.

Мы согласились, проложили шпалы, но кто вызовется вести танк?

Вызвался я.

Командир был очень недоволен, когда на испытания заявились сразу пятеро генералов, включая нового покровителя Дмитрия, и знаками умолял меня не подвести.

Итак, я сажусь в самый тяжелый танк КВ-1, помнишь его, Татьяна? И вывожу это чудовище на лед. Командир шагает рядом с танком, сзади идут все пятеро генералов, приговаривая: здорово, здорово…

Я проехал около ста пятидесяти метров, и лед начал трескаться. Генералы стали кричать командиру: беги! беги!

Он побежал, они побежали, танк пропахал во льду траншею и утонул, как… как танк.

И я с ним.

К счастью, башня была открыта, так что я успел выплыть.

Командир вытащил меня и дал водки, чтобы согреть.

Один из генералов приказал дать мне орден Красной Звезды и произвел в чин майора.

Маразов считает, что я зазнался. Говорит, я вообразил, что все должны слушаться только меня. Скажи, пожалуйста, это на меня похоже?

Александр»

«Дражайший МАЙОР Белов!

Да, майор, это на вас похоже.

Я очень горжусь вами. Погодите, вы еще дослужитесь до генерала.

Спасибо за то, что позволил отдавать письма Олегу. Очень милый, вежливый человек и вчера дал мне яичного порошка, который я нашла весьма забавным и не сразу поняла, что с ним делать. Я добавила воды… и получилось что-то вроде… о, не знаю. Я поджарила его без масла на примусе Славина. Съела. Похоже на резину. Но Славину понравилось.

Шура, есть только одно место, где мне хорошо. Я там просыпаюсь и засыпаю, там мне покойно и уютно, только там я ощущаю истинную любовь. Это твои нежные объятия.

Татьяна»

2

В декабре в госпиталь на Греческой приехали представители Международного Красного Креста.

В Ленинграде почти не осталось докторов. Из трех с половиной тысяч, работавших там до войны, осталось только две тысячи, а в больницах лежало почти четверть миллиона больных и раненых.

Татьяна встретила доктора Мэтью Сайерза в тот момент, когда промывала рану на шее молодого старшины.

В процедурную вошел доктор и еще не успел рта раскрыть, как Татьяна почему-то заподозрила в нем американца. Прежде всего от него пахло незнакомым одеколоном. Худой, низкорослый, с русыми волосами и головой, казавшейся слишком большой для тощего тела, он, однако, излучал уверенность, которую Татьяна наблюдала раньше только в Александре. Он вошел, глянул на пациента, потом на нее, потом снова на пациента, прищелкнул языком, покачал головой и закатил глаза.

– Doesn ‘t look so good, does he?[19]

Татьяна поняла каждое слово, но продолжала молчать, помня предупреждения Александра.

Доктор повторил сказанное по-русски, с сильным акцентом. Татьяна кивнула:

– Думаю, что все будет в порядке. Я видала и похуже.

Добродушно засмеявшись, доктор заметил:

– Держу пари, так оно и есть. Так оно и есть. – Он подошел к ней и протянул руку. – Я работник Красного Креста, доктор Мэтью Сайерз. Можете выговорить?

– Сайерз, – безупречно выговорила Татьяна.

– Прекрасно. Как по-русски будет Мэтью?

– Матвей.

– Матвей, – повторил он, выпуская ее руку. – Вам нравится?

– Нет. Мэтью нравится больше, – обронила она, поворачиваясь к невнятно клокотавшему пациенту.

Татьяна не ошиблась в докторе: он оказался знающим, дружелюбным и постоянно старался улучшить условия в их мрачной больнице, совершая маленькие чудеса и доставая пенициллин, морфий и плазму. Оказалась она права и насчет пациента: тот выжил.

3

«Дорогая Таня. Я давно не получал писем. Что поделываешь? Все в порядке? Олег сказал, что не видит тебя неделями. Я не могу волноваться еще и за тебя: и без того неприятностей хватает.

Кстати, руки постепенно принимают нормальный вид.

Немедленно напиши мне. И мне плевать, даже если у тебя отвалились руки. Я уже прощал тебя за то, что не писала. Не знаю, смогу ли найти в себе достаточно милосердия на второй раз.

Как тебе известно, осталось совсем немного. Если все будет хорошо, мы скоро встретимся. Мы высылаем шестьсот человек на рекогносцировку, а сами будем ждать. Необходимо разведать, какую оборону успели навести гитлеровцы.

Нужно решить, какой батальон послать.

Есть идеи?

Я тебя люблю.

Александр

P. S. Ты не написала, что случилось со Станиславом».

«Дорогой Шура!

Только не посылай своего друга Маразова.

Не мог бы ты отрядить туда хотя бы один интендантский взвод? Прости, неудачная шутка.

Кстати, нужно помнить, что наш праведник Александр Пушкин вызвал на дуэль барона Жоржа Дантеса и не успел написать об этом поэму. Значит, вместо того чтобы искать мести, следует просто держаться подальше от тех, кто может навредить нам.

Я здорова. Просто очень занята в больнице. Почти не бываю дома. Там я не нужна. Шура, дорогой, не сходи с ума из-за меня. Я здесь и жду, жду нетерпеливо, пока мы снова увидимся. Это все, что я делаю: жду, пока мы снова увидимся.

У нас бывает светло только несколько дневных часов. Почти все время царит мрак. Но я думаю о тебе как о своем солнышке, поэтому и дни мои светлы и солнечны. И жарки.

Татьяна

P. S. Советский Союз – вот что случилось со Славой».

«Дорогая Таня!..

После «Медного всадника» Пушкин вообще мог бы не писать ни единой строчки. Но ты верно говоришь: праведники не всегда торят дорогу к славе. Хотя и довольно часто.

Плевать мне на твою занятость. Ты обязана писать мне больше, чем пару строчек в неделю.

Александр

P. S. И ты еще хотела иметь то, что получили Инга и Станислав!»

«Милая Татьяша!

Как встретила Новый год? Надеюсь, у тебя было что-нибудь вкусненькое. Олега видела?

Настроение паршивое. Новый год пришлось встречать в офицерской раздаточной, вместе с толпой сослуживцев, среди которых не было тебя. Я тоскую по тебе. Иногда мечтаю о жизни, в которой мы с тобой сможем чокнуться с последним ударом часов. Выпили немного водки и курили до утра. Пили за то, чтобы сорок третий был успешнее сорок второго.

Я кивал, но думал о лете сорок второго.

Александр

P. S. Мы потеряли все шестьсот человек. Я не посылал Толю. Он обещал поблагодарить меня, когда война окончится.

P. P. S. Где ты, черт побери? Я ничего не получал от тебя вот уже десять дней. Неужели вернулась в Лазарево, теперь, когда я наконец привык к твоей молчаливой поддержке, силе духа и счастлив сознавать, что ты всего в семидесяти километрах. Прошу, напиши мне скорее. Ты знаешь, куда мы идем и не возвратимся, пока Ленинградский и Волховский фронты не пожмут друг другу руки. Мне так нужны твои письма. Хотя бы слово. Не посылай меня на лед без этого единственного слова от тебя, Тата».

«Шура, родной.

Я здесь, я здесь, неужели не чувствуешь меня, солдатик?

Новый год я провела в больнице и хочу, чтобы ты знал: каждый день я чокаюсь с тобой за нашу будущую жизнь.

Боюсь даже сказать тебе, сколько времени провожу в больнице, сколько раз ночевала там, чтобы не возвращаться домой.

Шура! Как только придешь назад, немедленно повидайся со мной. Кроме вполне очевидных причин, есть еще одна, совершенно поразительная, потрясающая, невероятная, которую я должна обсудить с тобой, и как можно скорее. Ты хотел услышать от меня одно слово? Я оставляю тебе это слово. Вот оно: НАДЕЖДА.

Твоя Таня»

В легендарных сражениях

1

Александр посмотрел на часы. Наступило раннее утро двенадцатого января сорок третьего года. Начало операции «Искра». Битвы за Ленинград. Войска получили приказ товарища Сталина любой ценой прорвать блокаду. И не возвращаться без победы.

Последние три дня и ночи Александр провел в замаскированном блиндаже вместе с Маразовым и шестью солдатами. Сюда же успели переправить находящиеся в их распоряжении артиллерийские орудия: два стодвадцатимиллиметровых миномета, заряжавшихся с казенной части, два переносных миномета восемьдесят первого калибра, заряжавшихся с дула, две легкие семидесятишестимиллиметровые полевые пушки. Ракетчики обещали поддержку «катюшами».

В утро атаки Александр был не только готов к бою, но и рад бы подраться даже с Маразовым, только бы выбраться из душного блиндажа. Они играли в карты, курили, толковали о войне, рассказывали анекдоты, спали, и уже через шесть часов все это смертельно надоело, но пришлось просидеть взаперти целых семьдесят два часа. Александр постоянно думал о последнем письме Татьяны. Что, черт возьми, она подразумевала под этой НАДЕЖДОЙ? И как это может ему помочь? Очевидно, не все можно доверить письмам. Но зря она разжигает его любопытство, тем более что он не знает, когда выберется к ней.

Ему необходимо выбраться к ней.

Он натянул маскхалат и выглянул наружу. Река, как и он, тоже закамуфлировалась в белый снег. Южный берег едва просматривался в серой дымке. Сам он был на северном, чуть к западу от Шлиссельбурга. Его артиллерийское подразделение контролировало самый отдаленный и самый опасный участок: здесь немецкая оборона была самой крепкой и лучше всего защищенной. Отсюда можно было видеть крепость Орешек, стоящую всего в километре, почти на берегу Ладожского озера. В нескольких сотнях метров от ее стен валялись мертвые тела шестисот бойцов, безуспешно пытавшихся застать врасплох немцев неожиданной атакой. Погибли ли они со славой или понапрасну? Храбро, без огневой поддержки они перебрались по льду к самой крепости и полегли один за другим. Запомнит ли их история? – гадал Александр, отводя взгляд. Сегодня их день. Он чувствовал это. Они прорвут блокаду или погибнут. Шестая армия перебиралась через реку на восьмикилометровом отрезке. Целью операции были соединение со Второй армией Мерецкова на Волховском фронте и одновременная атака с тыла Одиннадцатой армии под командованием фельдмаршала Манштейна. Четыре пехотные дивизии и легкие танки должны были пересечь реку. За ними два часа спустя должны были последовать еще три пехотные дивизии и тяжелые и средние танки. Сам Александр оставался на северном берегу Невы, поскольку ему в поддержку придали еще зенитную батарею. Он переправится только в третью очередь, вместе с танкистами на Т-34, среднем танке, у которого меньше шансов проломить лед.

До девяти оставалось совсем немного. Утреннее небо окрасилось в темно-лиловый цвет.

– Майор, – осведомился Маразов, гася папиросу и подходя к Александру, – твой телефон работает?

– Идеально, лейтенант. Вернитесь на пост, – улыбнулся Александр.

Маразов улыбнулся в ответ.

– Сколько метров телефонного кабеля потребовал Сталин у американцев? – спросил Маразов.

– Шестьдесят две тысячи, – сообщил Александр, жадно затягиваясь.

– А твой телефон уже не работает.

– Лейтенант!

Маразов лихо отдал честь и отступил к своему миномету.

– Я готов, майор. Давно готов. Шестьдесят две тысячи, говоришь? Не многовато ли?

Александр швырнул окурок в снег. Хватит ли времени выкурить еще одну?

– Скорее маловато. Увидишь, американцам придется поставить нам в пять раз больше кабеля до того, как окончится война.

– При таком количестве неплохо бы снабдить тебя работающим телефоном, – пробурчал Маразов.

– Терпение, солдат. Телефон в полном порядке.

Александр пытался сообразить, что шире: Кама или Нева?

Похоже, Нева шире, но ненамного. Он переплывал Каму в обе стороны при сильном течении минут за тридцать пять. Сколько потребуется, чтобы пересечь шестьсот метров невского льда под огнем противника?

Должно быть, меньше тридцати пяти минут.

Телефон зазвонил.

– Наконец-то, – облегченно вздохнул Маразов.

– Нужно уметь ждать, и все мечты сбудутся, – наставительно заметил Александр, на мгновение уносясь сердцем к Татьяне. – Начинаем! – окликнул он своих людей.

По его команде в воздухе повисли дымовые бомбы, перелетевшие через реку и взорвавшиеся. Вражеский берег временно исчез из виду. На лед немедленно высыпали советские бойцы, растянувшиеся длинными, извилистыми линиями. Переправа началась.

В течение двух часов продолжался массированный огонь из всех видов оружия. Грохот стоял оглушительный. Александру показалось, что советские солдаты действуют куда лучше, чем ожидалось, значительно лучше. На льду осталось лежать немало людей, но многие уже успели оказаться на том берегу и скрыться в деревьях.

Над головами завыли три немецких самолета, стрелявших в людей и пробивавших дыры во льду: новые опасные зоны, которых придется избегать при переправе. Но стоило им немного снизиться, как открыли огонь зенитки. Один самолет взорвался и пошел к земле, оставляя за собой дымный хвост. Два других быстро набрали высоту и ушли из-под обстрела. Но зенитчик совершил почти невозможное: сумел сбить второй самолет. Третий поспешил удрать. Александр удовлетворенно кивнул.

– Молодцы, ребята! – крикнул он заряжающим, но грохот стоял такой, что он не слышал собственного голоса. Он сам опустил уши шапки, чтобы не оглохнуть.

В половине двенадцатого в небо взвилась зеленая ракета – сигнал моторизованным дивизиям вступать в бой. Пошла вторая волна атаки.

Сигнал был отдан слишком рано, но Александр надеялся, что в их пользу сработает элемент внезапности. Он велел Маразову взять своих людей и двигаться вперед с оружием.

Маразов отдал честь, схватился за лафет своей полевой пушки, к нему присоединились другие и вместе выкатили орудия на лед. Тяжелые орудия оставили на этом берегу: для них требовались тягачи.

Не пробежав и тридцати метров, Маразов упал.

– Господи, Толя! – вырвалось у Александра.

Он поднял голову. В небе снова кружил немецкий самолет, поливая лед пулеметным огнем. Солдаты Маразова поспешно ложились. Но прежде чем самолет сделал разворот, чтобы вернуться вновь, Александр, оттолкнув зенитчика, сам встал за зенитку и нажал на гашетку. И не промахнулся. Самолет загорелся с первого же выстрела и, беспомощно завертевшись, уткнулся носом в реку.

Маразов не шевелился. Его люди беспомощно переминались рядом с полевой пушкой.

– О, мать твою! – выругался Александр и, велев Иванову, стоявшему тут же зенитчику, занять свое место, схватил автомат, спрыгнул с откоса и помчался к Маразову, на ходу приказав солдатам продолжать переправу. – Вперед! Вперед! – кричал он, махая руками.

Солдаты налегли на пушки.

Маразов лежал лицом вниз. Только сейчас Александр увидел, почему у его людей был такой растерянный вид. Он встал на колени перед другом, попытался перевернуть его, но тот дышал так тяжело, что Александр испугался.

– Толя! – выдохнул он. – Толя, держись!

Маразов был ранен в шею. Каска свалилась и лежала рядом. Александр в отчаянии огляделся. Где же санинструкторы, черт бы все это побрал?!

И тут на льду появился человек с красным крестом на рукаве и докторским саквояжем в руках, в тяжелом шерстяном пальто и такой же шапке. Даже без каски!

Незнакомец мчался к бойцам, лежавшим неподалеку, у полыньи во льду. Что за идиот! Да он никак спятил!

Не успел Александр подумать это, как услышал дружный вопль.

– Ложись! Ложись! – кричали сзади.

Но вой и грохот заглушали все звуки, черный дым заволакивал реку, и человек с красным крестом, по-прежнему оставаясь на ногах, вдруг повернулся и крикнул на английском:

– Что? Что они говорят?

Александр не успел ничего сообразить. Только увидел доктора, беспечно разгуливавшего под вражеским огнем и, что опаснее всего, почти на линии обстрела. На все про все у него было не больше мгновения, крохотного осколочка времени. Он вскочил и заорал что было сил:

– Get the fuck down![20]

Доктор немедленно плюхнулся на лед. И вовремя. Снаряд пролетел в метре над его головой и взорвался чуть поодаль. Взрывной волной доктора отбросило к самой полынье, куда он и приземлился головой вперед.

Александр, словно очнувшись, взглянул на Маразова, перевернул, нагнулся…

Глаза Анатолия невидяще смотрели в небо. Изо рта сочилась струйка крови. Перекрестив погибшего, Александр поднял автомат, метнулся вперед и, не доходя десяти метров до полыньи, бросился на лед и пополз.

Доктор плавал лицом вниз, очевидно, без сознания. Александр попытался дотянуться до него, но не смог. Пришлось отбросить автомат на лед и прыгнуть следом. Вода была ледяной и подействовала как наркоз: руки и ноги мгновенно онемели. Александр схватил доктора за шиворот, перекинул через край полыньи и отшвырнул, насколько хватило сил, держась другой рукой за лед. Потом выполз сам и плюхнулся прямо на доктора, тяжело дыша. Тот пришел в себя и застонал.

– О господи, что случилось? – спросил он по-английски.

– Тихо, – ответил Александр на том же языке. – Не вставайте. Нужно добраться до вон того тягача, что стоит на деревянных шпалах. В двадцати метрах отсюда. Видите? Если мы успеем спрятаться за него, может, и уцелеем. Здесь все просматривается.

– Я не могу пошевелиться. Промерз до костей.

Александр и сам дрожал на холодном ветру. Но доктору пришлось куда хуже. И пробыл он в воде гораздо дольше.

Однако укрытие найти необходимо.

Около самой полыньи лежали три трупа. Александр подполз ближе, подтащил одно из тел к доктору и взвалил на него.

– Лежите смирно, не вздумайте свалить с себя труп и не шевелитесь.

Он повторил процедуру, взвалил на себя другого мертвеца и поднял автомат.

– Готовы? – спросил он по-английски.

– Да, сэр.

– Цепляйтесь за мою шинель, как за жизнь. Не отпускайте, что бы там ни было. Сейчас немного покатаемся по льду.

И Александр со всей возможной скоростью вновь пополз по льду, таща за собой доктора вместе с его страшным грузом. Ему казалось, что он теряет слух. Оглушительный шум грохочущими волнами врывался сквозь каску в его уши и сознание. Он должен добраться. Татьяна сумела одолеть блокаду, а у нее не было такого прикрытия, как мертвое тело.

«Я могу сделать это», – думал он, таща доктора все быстрее, быстрее, быстрее среди воя, визга и рычания черных сил. Ему показалось, что он слышит гул низко летящего самолета. Сумеет ли Иванов сбить эту сволочь?

Последнее, что помнил Александр, – нарастающий свист, ближе, чем обычно, взрыв, безболезненный, но сильный толчок, с устрашающей силой воткнувший его головой в тягач.

«Хорошо, что на мне мертвец», – подумал он.

2

Глаза никак не хотели открываться. Пришлось сделать невероятное усилие, чтобы поднять веки. Но тяжелые, словно налитые свинцом, они тут же опустились, и он заснул. И пооспал, может, неделю, а может, и год. До него доносились слабые голоса, слабые звуки, слабые запахи камфары и спирта. Александру снился аттракцион «русские горки» на берегах Ривер-Бич в Массачусетсе. Снился песок в Нантакетском проливе. Там, на небольшом пляжном променаде, продавали сахарную вату. Он купил три мотка красной сахарной ваты и съел, вата почему-то пахла не сахаром и не соленой водой, и вместо того, чтобы предвкушать катание на «русских горках» или купание, или игру в полицейских и воров под досками променада, Александр мучительно пытался определить источник запаха.

Мелькали и другие воспоминания: о лесе, об озере, о лодке. И другие образы: сбор сосновых шишек, попытки привязать гамак. Падение в ловушку на медведя. Только это было не с ним.

В замкнутый, казалось, отключенный мозг проникали нежные женские голоса и более грубые, мужские. Однажды он услышал, как что-то с грохотом свалилось на пол; затем раздался стук чьего-то сердца: должно быть, метроном. Он вспомнил, как в детстве, зажатый между матерью и отцом, пересекал пустыню Мохаве. Скучные, унылые пейзажи, но было очень жарко, и в машине стояла страшная духота… почему же ему так холодно?

Но это пустыня. И по какой-то причине в ней стоял тот же запах. Не сахарной ваты, не соленой воды, просто запах…

Реки, торопящей приход утра.

Он снова открыл глаза. И прежде чем закрыть, попытался сфокусировать взгляд. Какая-то рябь… дымка… и ничего ясного. Ни одного лица. Все, что удалось разглядеть, – какие-то белые пятна. Почему он не может различить лица? И снова этот запах. Какой-то смутный силуэт наклонился над ним. Он устало опустил ресницы и мог бы поклясться, что слышал, как кто-то прошептал: «Александр»…

Звякнул металл. Он почувствовал, как его голову придерживают.

Придерживают.

Придерживают.

Мозг неожиданно пробудился. Он заставил себя открыть глаза. И обнаружил, что лежит на животе. Поэтому ничего и не видит. Опять что-то непонятное. Маленький белый силуэт. Невнятный шепот. Он хотел было спросить, но не смог. Не смог говорить. Запах… это дыхание… душистое дыхание, касающееся лица. Отчетливый запах уюта, того уюта, который он знал лишь однажды в жизни.

Это немного насторожило его. Глаза по-прежнему не фокусировались. Только отчетливо-белое гауссово свечение.

– Шура, очнись, пожалуйста. – уговаривал голос. – Открой глаза. Открой глаза, любимый.

Чьи-то мягкие губы коснулись щеки.

Александр открыл глаза. И ясно увидел лицо своей Татьяны. Глаза наполнились слезами, и он поспешно прикрыл их, бормоча: не… НЕТ…

Он должен открыть глаза.

Она зовет его:

– Шура, немедленно открой глаза.

– Где я?

– В полевом госпитале в Маразове.

Он попытался качнуть головой, но не получилось.

– Тата? Это не можешь быть ты.

Он заснул.

* * *

Александр лежал на спине. Перед ним стоял доктор и что-то говорил по-русски. Александр сосредоточился на голосе. Да. Доктор. Что он говорит? Ведь Александр не понимает по-русски.

Немного позже слова вдруг обрели смысл. И русский больше не казался иностранным.

– По-моему, он приходит в себя. Ну как вы?

– А как было? – с трудом выговорил Александр.

– Да не слишком.

Александр огляделся. Он лежал в большом квадратном помещении, заставленном койками с ранеными. Между койками был узкий проход.

Он попытался было разглядеть медсестер, но доктор снова сказал что-то. Александр с трудом взглянул на него, не желая отвечать на вопросы.

– Как долго?

– Месяц.

– Что со мной было?

– Не помните?

– Нет.

Доктор сел на койку и очень тихо сказал на правильном, невероятно родном английском:

– Вы спасли мою жизнь.

Александр вдруг припомнил. Лед. Полынья. Холод. И слабо качнул головой.

– Только по-русски пожалуйста. Не хотелось бы терять свою жизнь в обмен на вашу.

– Понимаю, – кивнул доктор, стиснув его руку. – Вернусь через несколько дней, когда вам станет лучше. Тогда и расскажете все. Я здесь ненадолго, но можете быть уверены, я не покину вас, пока не выйдете из леса.

– О чем только вы думали, когда выбегали на лед? Для этого есть санинструкторы.

– Знаю, – кивнул доктор. – Я и собирался спасти санинструктора. Как, по-вашему, кого вы взвалили мне на спину, когда тащили к тягачу?

– Ну и ну.

– Да. Тогда я первый раз увидел бой. Представляете? – улыбнулся доктор. Типично американская широкая улыбка.

Александру захотелось улыбнуться в ответ.

– Никак наш засоня-пациент пришел в себя? – раздался жизнерадостный голос. Рядом появилась брюнетка-медсестра с черными глазами-пуговичками и грудью навыкате. Нагнувшись, она пощупала его пульс. – С возвращением, парень! Ну и повезло же тебе. Меня зовут Инной.

– Повезло? – тупо повторил Александр. Счастливым он себя не чувствовал. – Почему у меня полный рот ваты?

– Никакой ваты. Просто весь месяц вас держали на морфии. Только на прошлой неделе начали снижать дозу. Боялись, что вы привыкнете.

– Как вас зовут? – спросил Александр доктора.

– Мэтью Сайерз. Я здесь с Красным Крестом, – пояснил он и, помедлив, добавил: – Я был кретином и за это едва не заплатил жизнью.

Александр снова мотнул головой и оглядел палату. Все тихо. Может, ему приснилось? Может, она ему привиделась?

И вообще привиделось все, что было с ней связано?

Ну не здорово ли? Ее никогда не было в его жизни. Он никогда не знал ее. Можно вернуться к прошлому. К тому человеку, которым он был.

А каким он был? Тот человек мертв. И Александр его не знает.

– Снаряд взорвался прямо сзади нас, и вас ударило осколком, – пояснил доктор Сайерз. – Вы врезались в грузовик и упали. – Его русский был не очень хорош, но он упрямо продолжал: – Я звал на помощь. Не хотел уходить, но… скажем так, нам срочно нужны были носилки. Одна из моих сестер вышла на лед, чтобы помочь, и представляете, сразу легла и поползла. Я так и сказал ей: вы в три раза умнее меня. Но дальше начались чудеса. Она догадалась толкать перед собой коробку с бутылками плазмы.

– Плазмы?

– Это жидкая часть крови. Хранится дольше, чем сама кровь, прекрасно замерзает, особенно в вашу ленинградскую зиму. Просто чудо для раненых вроде вас. Заменяет жидкость, которую вы теряете, и можно дотянуть до переливания крови.

– А мне… требовалась замена жидкости?

Медсестра весело потрепала его по плечу.

– Да, майор, можно сказать и так.

– Послушайте, сестра, – вмешался доктор Сайерз, – у нас в Америке есть такое правило: никогда не расстраивай пациента. Вы с таким знакомы?

Александр остановил доктора:

– Плохи были мои дела?

– Да уж, выглядели вы не слишком. Я оставил с вами сестру, пока сам… сам пошел… вернее, пополз, – улыбаясь, поправился доктор. – Пополз за носилками. Не знаю как, но она помогла мне нести их. Взялась за тот конец, где лежала ваша голова. После того как мы дотащили вас до берега, вид у нее был такой, что ей самой бы плазма не помешала.

– Если снаряд взорвется поблизости, все равно, ползете вы или нет, вам конец, – «утешил» Александр доктора.

– Это вам едва не пришел конец, – обиделась медсестра.

– Это вы помогали доктору? – благодарно пробормотал Александр.

– Нет, я работаю здесь, далеко от передовой. Я не в Красном Кресте.

– Я привез с собой сестру из Ленинграда. Она вызвалась добровольно, – улыбнулся доктор.

– Да? А из какой больницы?

Он чувствовал, что снова начинает расплываться… таять…

– Из госпиталя на Греческой.

Александр, не сдержавшись, громко застонал от боли. И не унимался, пока Инна не сделала ему укол морфия. Доктор, внимательно наблюдавший за процедурой, спросил, все ли в порядке.

– Доктор, та сестра, что приехала с вами…

– Да?

– Как ее зовут?

– Татьяна Метанова.

Тоскливый звук сорвался с губ Александра.

– Где она сейчас?

Сайерз пожал плечами:

– Лучше спросите, где ее нет? Думаю, строит железную дорогу. Знаете, мы прорвали блокаду. Шесть дней спустя после вашего ранения. Оба фронта соединились, и одиннадцать тысяч женщин немедленно начали строить дорогу. Татьяна помогает им с этой стороны…

– Но она не сразу начала, – перебила Инна. – Почти все время сидела с вами, майор.

– Да, зато теперь, когда вам стало лучше, она немедленно упорхнула туда, – улыбнулся доктор. – Эту дорогу называют дорогой победы. Слишком опрометчиво, на мой взгляд, если учесть состояние людей, которых приносят сюда.

– Не могли бы вы позвать эту сестру, когда она вернется?

Александр хотел объяснить, но чувствовал себя полностью разбитым. Он и был разбит.

– Куда меня ранило?

– В спину. Вся правая сторона изувечена. Хорошо, что осколок сначала прошел через мертвеца, которым вы прикрывались. Мы сделали все, чтобы спасти вам почку. Не хотелось бы, чтобы вы били немцев только с одной почкой, майор.

– Спасибо, доктор. И что теперь?

Александр пытался определить, что болит больше, но не мог.

– С моей спиной что-то неважно.

– Это верно, майор. У вас ожог третьей степени вокруг всей раны. Поэтому мы и держали вас на животе так долго. Только-только начали переворачивать на спину.

Сайерз похлопал его по плечу.

– А голова как? Вы здорово врезались в тягач. Но обещаю, скоро будете как новенький, когда рана и ожог подживут и мы снимем вас с морфия. Может, еще через месяц выйдете отсюда.

Доктор поколебался, изучая Александра, который не хотел, чтобы его изучали.

– Поговорим в другой раз, хорошо?

– Обязательно, – пробормотал Александр.

Доктор мгновенно просветлел.

– Рад сообщить, что вы награждены орденом.

– Хорошо, что не посмертно.

– Как только встанете, уверен, получите новое повышение, по крайней мере мне так сказали. Кстати, какой-то интендант все время о вас спрашивает. Черненко, кажется.

– Пожалуйста, приведите мне сестру, – еще раз попросил Александр, закрывая глаза.

3

Прошла целая ночь, прежде чем он снова увидел ее. Александр проснулся… и вот она – сидит у его кровати. Они долго смотрели друг на друга.

– Шура, пожалуйста, только не злись на меня.

– О господи, – выдавил он, – ты просто неумолима.

– Неумолимо замужем, – кивнула Татьяна.

– Нет, просто неумолима. И упряма как осел.

– Неумолимо и беспощадно влюблена, – прошептала она, наклоняясь к нему. – Ты нуждался во мне. Я пришла.

– Здесь ты мне не нужна. Сколько раз говорить? Я хотел, чтобы тебе ничто не грозило.

– А кто защитит тебя? Позаботится, чтобы тебе ничто не грозило?

Она взяла его руку, улыбнулась, удостоверилась, что ни докторов, ни сестер нет поблизости, поцеловала его пальцы и прижала к лицу.

– Все будет в порядке, великан. Только держись.

– Таня, выйдя отсюда, я немедленно подаю на развод.

Он не мог отнять руки от ее лица. Ни за что на свете.

– Извини, невозможно, – усмехнулась она, покачивая головой. – Ты хотел брака, заключенного на небесах? Ты его получил.

– Татьяша…

– Что, дорогой, что, родной? Я так счастлива слышать твой голос!

– Скажи правду: рана очень тяжелая?

– Не слишком, – тихо ответила она, улыбаясь и не чувствуя, как бледнеет.

– О чем я только думал, ринувшись к Маразову, как дурак! Пусть бы солдаты вытаскивали его. Но они застряли на льду. Ни туда ни сюда. И не догадались вынести его из-под огня. Бедный Толя!

Продолжая растягивать губы в улыбке, Татьяна грустно прошептала:

– Я помолилась за него.

– И за меня тоже?

– Нет, ведь ты не умирал. Я молилась за себя. Говорила: милый Боженька, помоги мне исцелить его. – Она подняла руку. – Но, милый, ты просто не мог не побежать за Маразовым, как не мог не остеречь доктора по-английски, не мог не прыгнуть за ним в ледяную воду, не мог не потащить под прикрытие. Точно так же, как не мог не принести назад Юрия Степанова. Вспомни, Шура, мы всего лишь сумма составных частей. И что твои части говорят о тебе?

– Что я гребаный псих. И моя спина горит как в огне.

Он улыбнулся, вспомнив Лугу.

– Это порезы стеклом, Тата?

– Ты обжегся, – немного помедлив, ответила она. – Но все будет хорошо. – Она крепче прижалась щекой к его ладони. – Скажи правду. Скажи, что не рад видеть меня.

– Мог бы, но солгу.

Он не мигая потер пальцем ее веснушки.

Она вынула из кармана маленький пузырек с морфием и сделала ему внутривенный укол.

– Что ты делаешь?

– Избавляю тебя от боли. Чтобы твоя спина не так горела.

Уже через секунду он почувствовал себя лучше. Она снова прижалась головой к его руке.

Александр жадно смотрел на нее. Татьяна излучала вроде бы хрупкое, недолговечное и все же надежное тепло. Ее присутствие, прикосновение атласной кожи к ладони унимали боль. Ее сияющие глаза, раскрасневшееся лицо, слегка раздвинутые полные губы…

Александр смотрел на нее, чувствуя, как открывается душа и иголочки боли-наслаждения входят в распахнутое обожающее сердце.

– Ты ангел, посланный с небес.

Она словно засветилась.

– И ты еще не знаешь всего. Понятия не имеешь, что задумала твоя Таня.

Она едва не взвизгнула от восторга.

– И что ты задумала? Нет, не садись. Я хочу гладить твое лицо.

– Шура, не могу. Я и так почти лежу на тебе. Нужно быть очень осторожными.

Улыбка померкла на целую октаву.

– Здесь постоянно ошивается Дмитрий. Входит, выходит, смотрит, как ты, убирается прочь, снова возвращается. Что его так тревожит? Он очень удивился, увидев меня здесь.

– Не он один. Как ты сюда попала?

– Это часть моего плана, Александр.

– Какого плана?

– Я планирую быть с тобой до тех пор, пока не умру от старости.

– Ах, этого…

– Шура, мне необходимо поговорить с тобой. Когда ты окончательно придешь в себя. И выслушаешь меня крайне внимательно.

– Объяснись сейчас.

– Не могу. Я же сказала, когда ты придешь в себя. Кроме того, – улыбнулась она, – мне пора идти. Я просидела целый час, ожидая, пока ты проснешься. Завтра приду опять. Видишь, я поместила тебя в угол, чтобы рядом с тобой была стена и нам никто не мешал.

Она показала на окно, рядом с которым он лежал.

– Конечно, оно высоко, но ты можешь видеть клочок неба и два дерева. Северные сосны. Сосны, Шура.

– Сосны, Таня.

Она встала.

– Твой сосед ничего не видит и не слышит. Просто чудо, что еще говорит. Видишь, я сама поставила ему кислородную палатку, которая отгораживает тебя от половины палаты. Куда уединеннее, чем на Пятой Советской.

– Кстати, как Инга?

– Инга там больше не живет, – помедлив и кусая губы, сообщила Татьяна.

– Переехала наконец?

– Перевезли, – коротко бросила она.

Они посмотрели друг на друга и медленно кивнули. Александр закрыл глаза. Он не мог, не хотел отпускать ее.

– Таня, это правда, что ты вышла на лед? Посреди свирепой битвы, в самый разгар сражения за Ленинград выползла на лед?

Наклонившись, она быстро чмокнула его и прошептала:

– Да, о храбрейший воин моего сердца. Во имя Ленинграда.

– Тата, – простонал Александр, чувствуя, как ноет каждый нерв в его теле, – завтра не жди целый час, чтобы я проснулся.

4

Он не мог думать ни о чем, кроме того, что завтра вновь увидит ее. Она пришла к обеду и принесла ему поесть.

– Я сама покормлю его, Инна, – весело бросила она медсестре.

– Можно подумать, это ее собственность, – проворчала медсестра.

– Я ее собственность, Инна, – кивнул Александр. – Разве не она принесла мне плазму на лед?

– Вы и половины всего не знаете! – недовольно фыркнула Инна, уходя и одарив на прощание Татьяну злобным взглядом.

– О чем это она?

– Понятия не имею, – отмахнулась Татьяна. – Открой рот.

– Таня, я вполне могу поесть самостоятельно.

– Ты хочешь есть самостоятельно?

– Нет.

– Позволь хоть немного поухаживать за тобой, – нежно попросила она. – Мне не терпится что-нибудь сделать для тебя. Для тебя.

– Таня, где мое обручальное кольцо? Она висело у меня на шее. Я потерял его?

Татьяна, улыбаясь, вытянула из-за пазухи плетеный шнурок, на котором висели оба кольца.

– Пусть будут у меня, пока мы не сможем снова их надеть.

– Покорми меня, – попросил он, задыхаясь от обуревавших его чувств.

Но прежде чем она успела взять в руки ложку, вошел полковник Степанов.

– Я слышал, ты пришел в себя, – сказал он, поглядывая на Татьяну. – Я не вовремя?

Татьяна покачала головой. Положила ложку на поднос и встала.

– Вы полковник Степанов?

– Да, – недоуменно протянул он. – А вы…

Татьяна взяла обеими руками руку полковника и сжала.

– Я Татьяна Метанова и хотела поблагодарить вас за все, что вы сделали для майора Белова. – Она не отпустила его руку, и он не отстранился. – Спасибо, товарищ полковник, – повторила она.

Александру страшно хотелось обнять жену.

– Товарищ полковник, моя сестра знает, как вы относитесь ко мне.

– По заслугам, майор, по заслугам.

Он так и не отнял руки, пока Татьяна не разжала пальцы.

– Видели свою медаль?

Медаль висела на спинке стула у постели Александра.

– Почему бы не подождать, пока я очнусь? – удивился Александр. – Почему такая спешка?

– Мы не знали, – начал Степанов, – выжи…

– Не просто медаль, майор, – поспешно перебила Татьяна. – Наивысший знак отличия. Золотая Звезда Героя Советского Союза!

Степанов перевел внимательный взгляд с Александра на Татьяну.

– Твоя сестра очень… гордится тобой, Белов.

– Да, товарищ полковник.

Он очень старался не улыбнуться.

– Ладно, – кивнул полковник, – приду в другой раз, когда вы будете не так заняты.

– Товарищ полковник! – окликнул Александр. – Как там наши?

– Все лучше некуда. После короткого отдыха пытаются выбить немцев из Синявина, но пока безуспешно. Впрочем, мало-помалу… Зато у меня новости получше: мы разгромили фон Паулюса. Сдался в плен вместе со своими прихвостнями. Представляешь, – хмыкнул Степанов, – Гитлер произвел Паулюса в фельдмаршалы за два дня до капитуляции. Он сказал, что во всей истории Германии ни один фельдмаршал ни разу не выкинул белый флаг.

– Что ж, фон Паулюс, очевидно, хотел войти в историю, – ухмыльнулся Александр. – Вот это да! Сталинград выстоял. Блокада прорвана. Считайте, война выиграна.

– Тут ты прав. Ладно, Белов, поправляйся. Тебя ждет очередное повышение. И что бы там ни было, а больше на передовую мы тебя не пустим.

– Не хотелось бы киснуть в штабе, товарищ полковник.

Татьяна толкнула его в плечо.

– То есть, конечно, товарищ полковник, и спасибо вам.

Степанов снова оглядел молодых людей:

– Рад видеть тебя в хорошем настроении, майор. Не помню, когда в последний раз ты был таким… веселым. Должно быть, почти смертельное ранение подействовало.

С этими словами полковник пошел к двери.

– Ну вот, мы совершенно сбили с толку несчастного полковника, – засмеялся Александр. – Кстати, что он имел в виду под почти смертельным ранением?

– Преувеличение. Но ты оказался прав. Он действительно хороший человек, – объявила Татьяна, глядя на мужа с шутливой укоризной. – Вижу, ты забыл поблагодарить его за меня.

– Таня, мы мужчины. И солдаты. И не расшаркиваемся друг перед другом при каждом удобном случае.

– Открой рот.

– А что ты мне принесла?

– Щи и хлеб с маслом.

– Откуда ты взяла масло?

Масла было не менее двухсот пятидесяти граммов!

– Раненые получают дополнительный паек. А ты получаешь дополнительно дополнительный паек.

– Как дополнительно дополнительный морфий? – усмехнулся он.

– Угу. Тебе нужно скорее поправляться.

Каждый раз, когда она подносила ложку к его рту, Александр глубоко вдыхал, пытаясь уловить ее аромат за запахом щей.

– Ты сама ела?

Татьяна пожала плечами.

– У кого есть время на еду? – жизнерадостно отмахнулась она, подвигая ближе стул.

– Как, по-твоему, другие пациенты станут возражать, если моя сестричка меня поцелует?

– Разумеется, – поспешно заверила она, отодвигаясь. – Посчитают, что я раздаю поцелуи направо-налево.

Александр огляделся.

У другой стены лежал умирающий безногий солдат. Ему уже ничто не поможет. Сосед, тот, что под кислородной палаткой, боролся за каждый вздох. Как Маразов.

– Что это с ним?

– Николай Успенский? Он потерял легкое. – Татьяна откашлялась. – Ничего, поправится. Его жена живет в соседней деревне. Постоянно присылает ему лук.

– Лук?

– Больше у них ничего нет. Все сожрала война.

– Таня, – тихо начал он, – Инна говорила, что мне делали переливание. Я очень тяже…

– И ты поправишься, – поспешно заверила Татьяна. – Потерял немного крови, вот и все. Слушай. Слушай внимательно…

– Почему ты не со мной весь день? Почему не ты моя медсестра?

– Погоди, два дня назад ты велел мне убираться, а теперь хочешь, чтобы я не уходила.

– Именно.

– Но, милый, – прошептала она, – он здесь постоянно. Ты что, не слышишь? Должна же быть профессиональная этика! Инна – прекрасная медсестра и очень хорошо ухаживает за тяжелоранеными. Скоро тебе будет лучше, и мы переведем тебя в палату выздоравливающих.

– Ты там работаешь? Через неделю мне станет лучше.

– Нет, Шура, не там.

– А где?

– Шура, да угомонись же ты! Я должна поговорить с тобой, а ты все время меня перебиваешь.

– Не буду. Если станешь держать мою руку под одеялом.

Татьяна сунула руку под одеяло и сжала его пальцы своими, неправдоподобно тоненькими.

– Будь я сильнее, выше ростом, я бы подняла тебя и сама унесла со льда, – тихо выговорила она.

Александр стиснул ее ладошку.

– Не расстраивай меня, договорились? Я слишком счастлив видеть твое прелестное личико. Поцелуй меня.

– Нет, Шура, ты должен выслушать…

– Почему ты так чертовски здорово выглядишь? Почему так и лучишься счастьем? Никогда еще ты не казалась такой красавицей!

Татьяна наклонилась к нему, чуть приоткрыв губы, и спросила грудным шепотом:

– Даже в Лазареве?

– Прекрати, ты заставляешь мужчину плакать. И ты просто сияешь каким-то внутренним светом.

– Ты жив, и я на седьмом небе.

Она ничуть не преувеличивала.

– Как ты попала на фронт?

– Если все же соизволишь выслушать меня, я расскажу. Покидая Лазарево, я собиралась стать медсестрой в реанимации. А после нашего свидания в ноябре решила пойти в армию. Быть там, где ты. Вместе с тобой сражаться за Ленинград. Хотела попроситься санинструктором.

– Это и был твой план?

– Да.

Александр покачал головой.

– Хорошо, что не сказала мне тогда. А сейчас у меня просто нет сил.

– Тебе понадобится куда больше сил, когда узнаешь все, что я тебе скажу.

Она едва сдерживала возбуждение. Сердце Александра почему-то заколотилось.

– Поэтому, когда доктор Сайерз появился в больнице, я немедленно спросила, не нужны ли ему лишние руки, – продолжала Татьяна. – Он приехал в Ленинград по заданию Красного Креста, поскольку в связи с наступлением ожидался огромный наплыв раненых. Хотя должна сказать… – Она понизила голос. – Должна сказать, что никто не предполагал такого потока раненых. В больницах не хватает мест. Людей некуда класть. Во всяком случае, после того как доктор Сайерз сказал, что едет на фронт, я спросила, не могу ли чем помочь. Учти, я услышала этот вопрос от тебя. Как оказалось, он и в самом деле нуждался в моей помощи. Единственная медсестра, которую он привез с собой, заболела. Вещь неудивительная в зимнем Ленинграде. Бедняга подхватила туберкулез.

Татьяна покачала головой.

– Представляешь? Теперь ей лучше, но она все еще в больнице. И поскольку я еще не ходила в военкомат, то и приехала сюда с доктором Сайерзом как его временная ассистентка. Смотри! – воскликнула сияющая Татьяна, показывая Александру белую повязку с красным крестом. – Теперь я медсестра Красного Креста. Правда, здорово?

– Я рад, что тебе нравится работать на передовой, – суховато откликнулся Александр.

– Шура! Дело не в передовой! Знаешь, откуда приехал доктор Сайерз?

– Из Америки?

– Нет, я хочу сказать, откуда он привел свой джип?

– Сдаюсь.

– Хельсинки! – восторженно прошептала она.

– Хельсинки?

– Да!

– Прекрасно, – пробормотал Александр.

– А знаешь, куда он потом вернется?

– Куда же?

– В Хельсинки, Шура!

Александр ничего не ответил. Только медленно отвернулся и закрыл глаза. До него донесся ее голос. Он открыл глаза и снова повернулся к ней. Она едва не приплясывала от нетерпения, пальцы выстукивали барабанную дробь по его руке, радостное лицо раскраснелось, дыхание участилось. Он рассмеялся.

– Нет, не смейся, – обиделась Татьяна. – И потише, пожалуйста.

– Тата, Тата, умоляю, прекрати.

– Да будешь ты меня слушать? С тех пор как я встретила доктора, только об одном и думаю.

– О нет.

– О да.

– И о чем же ты думала?

– Все думала и думала, пытаясь составить план…

– Только не очередной план!

– Именно план. Я спросила себя: можно ли доверять доктору Сайерзу? Мне показалось, что он не из тех, кто сразу бежит доносить. У него такое открытое лицо! Я решила довериться ему, все рассказать о нас и умолять помочь тебе вернуться домой, вернее, помочь нам каким-то образом добраться до Хельсинки. Только до Хельсинки. Потом мы сами сумеем доехать до Стокгольма.

– Таня, немедленно замолчи.

– Нет, только подумай, ведь с нами сам Господь! В декабре в нашу больницу положили раненого финского летчика. Они поступают к нам постоянно… чтобы умереть. Мы честно пытались спасти его, но у него были тяжелые черепно-мозговые травмы. Его самолет утонул в Финском заливе. – Теперь ее голос был едва слышен. – Я сохранила его комбинезон и солдатский медальон. Спрятала их в докторском джипе, в коробке с бинтами. Там они и сейчас лежат. Дожидаются тебя.

Александр потрясенно уставился на Татьяну.

– Я боялась одного: просить доктора Сайерза рисковать собой ради незнакомых людей. Не знала, как к нему подступиться. – Татьяна нагнулась и поцеловала его в плечо. – Но и тут вмешалось провидение. Мой муж спас именно того человека, от которого все зависит. И теперь он вытащит тебя отсюда, даже если придется нести тебя на спине.

Александр, окончательно потерявший дар речи, продолжал молчать.

– Мы оденем тебя в финскую форму, на несколько часов ты превратишься в Туве Хансена, после чего переправим тебя через финскую границу в машине доктора Сайерза. Я вывезу тебя из Советского Союза.

Александр попытался что-то сказать, но язык не слушался.

Смеясь беззвучно, но счастливо, Татьяна продолжала:

– Удача на нашей стороне, как ты думаешь?

Она показала на свою повязку и сильно сжала его руку под одеялом.

– В зависимости от того, как ты будешь себя чувствовать, мы либо сядем в Хельсинки на торговое судно, либо, если лед на Балтийском море вскрылся, придется ехать на грузовиках, в составе моторизованного конвоя. Швеция – нейтральная страна, помнишь? И нет, я не забыла ни одного сказанного тобой слова. – Она отпустила его руку и захлопала в ладоши. – Ну, слышал ли ты когда-нибудь лучший план? Куда лучше, чем твоя идея скрываться месяцами в болотах.

Он ошарашенно смотрел на нее, не веря ушам. Просто голова идет кругом!

– Кто ты, о женщина, сидящая передо мной?

Татьяна поднялась и, нагнувшись, крепко поцеловала его в губы.

– Я – твоя любимая жена, – прошептала она.

Надежда оказалась лучшим доктором.

Бесконечно тянувшиеся ранее дни теперь просто летели. Александр пытался вставать, ходить, двигаться! И хотя не мог сползти с постели, старался помогать себе руками. Наконец он сел, стал есть самостоятельно и жил в ожидании минут, когда придет Татьяна.

Безделье сводило его с ума. Он попросил Татьяну принести ему куски дерева и армейский нож и часами вырезал пальмы, сосны, ножи и человечков.

Она прибегала каждый день, по многу раз в день, садилась рядом и шептала:

– Шура, в Хельсинки мы сможем покататься на санях или на дрожках. Вообрази только, какое чудо! И мы сможем пойти в настоящую церковь! Доктор Сайерз сказал, что хельсинкская церковь Святого Николая очень похожа на Исаакиевский. Ты слушаешь, Шура?

Александр с улыбкой кивал и продолжал орудовать ножом.

– Шура, – не унималась она, – знаешь, Стокгольм выстроен из гранита, совсем как Ленинград! Наш Петр Великий в семьсот двадцать пятом в яростной борьбе отобрал Карелию у шведов! Подумать только, какая ирония! Даже теперь мы сражаемся за землю, которой суждено нас освободить. К тому времени как мы попадем в Стокгольм, настанет весна, и прямо на пристани наверняка окажется утренний рынок, где продают зелень, фрукты и рыбу… о, еще, Шура, копченый окорок и какой-то бекон. Мне доктор Сайерз сказал. Ты когда-нибудь ел бекон?

Александр с улыбкой кивал и продолжал вырезать.

– И в Стокгольме мы поедем в такое место… как оно называется… ах да, Храм славы. Усыпальницы их королей. Королей и героев! – восторженно излагала Татьяна. – Тебе понравится. Мы там побываем?

– Да, солнышко, – ответил Александр, откладывая работу и притягивая ее к себе. – Обязательно.

5

– Александр! – прошептал доктор Сайерз, садясь на стул рядом с кроватью. – Можно я буду говорить по-английски, только очень тихо? Очень трудно целый день объясняться по-русски.

– Разумеется, – ответил Александр тоже по-английски. – Приятно снова слышать родной язык.

– Простите, что не смог прийти раньше. Понять не могу, как я ухитрился попасть в ад, именуемый фронтом. Не хватает медикаментов и оборудования, ленд-лизовские грузы приходят с опозданием, я питаюсь черт знает как, сплю без матраца…

– Почему же?

– Отдал раненому. У меня толстая картонка.

Интересно, у Татьяны тоже толстая картонка вместо матраца?

– Я думал, что скоро выберусь отсюда, но, как видите, по-прежнему на месте. Работаю по двадцать часов в сутки. Наконец-то выдалась свободная минута. Хотите поговорить?

Александр пожал плечами, внимательно изучая лицо доктора.

– Откуда вы, доктор Сайерз?

– Бостон, – улыбнулся тот. – Знакомы с Бостоном?

Александр кивнул:

– Моя семья из Баррингтона.

– Неужели?! Да мы практически соседи. Значит, у вас долгая история?

– Очень.

– Не расскажете? Меня разбирает любопытство узнать, каким образом американец стал майором Красной армии?

Александр нахмурился, но доктор мягко спросил:

– Сколько же лет вы жили, никому не доверяя? Успокойтесь и поверьте в меня. Я вас не выдам.

Александр тяжело вздохнул и принялся рассказывать. Если Татьяна считает, что этот человек не предатель, значит, так тому и быть.

– Ну и ну, – покачал головой доктор, дослушав до конца. – Попали вы в переплет.

– Уж это точно, – грустно усмехнулся Александр.

Теперь настала очередь доктора изучать его.

– Могу я чем-то вам помочь?

Александр подумал, прежде чем ответить:

– Вы мне ничем не обязаны.

– Что я могу сделать?

– Поговорите с моей сестрой. Она все объяснит.

Кстати, где его сестра? Неплохо бы ее увидеть.

– С Инной?

– С Татьяной.

– А, Татьяна?

Лицо доктора мгновенно смягчилось.

– Так она знает о вас?

При виде столь явного выражения симпатии Александр насторожился было, но тут же рассмеялся:

– Доктор Сайерз, простите, что не сказал вам всего. Но в ваших руках две жизни. Татьяна…

– Да?

– …Моя жена.

Ему вдруг стало невыразимо тепло и хорошо. Всего два слова… и такое счастье…

– Она… кто?

– Моя жена.

Доктор тихо ахнул:

– Правда?

Александр весело наблюдал, как он недоуменно нахмурился, просветлел, задумался. В глазах светилось грустное понимание.

– О, какой же я глупец! Татьяна в самом деле ваша жена! Мне следовало бы давно сообразить. Теперь многое вдруг стало ясным! – выпалил доктор, тяжело дыша. – Счастливец!

– Да…

– Нет, майор, вам в самом деле невероятно повезло. Ладно, не важно.

– Никто не знает, кроме вас, доктор. Поговорите с ней. Ее не колют морфием. Она не ранена. Она связно выскажет свою просьбу.

– В этом я не сомневаюсь. Видно, мне не скоро придется уезжать. Хотите, чтобы я помог кому-то еще?

– Нет, спасибо.

Доктор встал и потряс руку Александра.

– Инна, – спросил Александр, – когда меня переведут в палату выздоравливающих?

– Что за спешка? Вы только недавно пришли в себя. Пока что мы здесь о вас позаботимся.

– Да я всего лишь потерял немного крови! Выпустите меня отсюда! Я сам туда доберусь.

– У вас дыра в спине размером с мой кулак, майор. И никуда вы отсюда не двинетесь.

– Такой крошечный кулачок! Подумаешь, беда!

– Беда в том, – фыркнула сестра, – что вам нельзя ходить. А теперь давайте-ка я вас переверну и промою вашу ужасную рану.

Александр перевернулся сам.

– Очень ужасная?

– Кошмарная, майор. Доктор же сказал, у вас полспины отсекло осколком.

– Неужели осколок вырвал фунт моей плоти? – улыбнулся Александр.

– Что?

– Не важно. Итак, скажите правду: меня тяжело ранило?

– Очень, – призналась Инна, ловко меняя повязку. – Разве сестра Метанова вам не сказала? Нет, она совершенно невозможна. Когда вас привезли, доктор Сайерз с первого взгляда сказал, что вы вряд ли доживете до утра.

Александр не удивился. Он так долго балансировал на грани сознания, когда черная пропасть грозила затянуть его навсегда. И все же вероятность смерти казалась немыслимой.

Он лежал на животе, пока Инна промывала рану, и слушал ее щебет.

– Доктор – хороший человек и очень хотел спасти вас, поскольку чувствовал себя лично ответственным за вашу жизнь. Но оказалось, что вы потеряли слишком много крови.

– Поэтому меня и поместили в реанимацию?

– Это теперь. Раньше вас тут не было. Вас хотели отправить к умирающим.

– Вот как…

Его улыбка исчезла.

– Так и случилось бы, если бы не Татьяна. Она… лично я думаю, она слишком хлопочет над ранеными, которым уж ничем не помочь. Вместо того чтобы помогать здесь, вечно торчит в палате умирающих, пытаясь спасти безнадежных.

Так вот она где!

– И у нее получается? – пробормотал Александр.

– Не слишком. Там умирают налево и направо. Но она остается с пациентами до конца. Не знаю, что она такое с ними делает. Они все-таки умирают, но…

– Умирают счастливыми?

– Нет… не то… не могу объяснить.

– Может, они не боятся!

– Именно! – воскликнула она, наклонясь над Александром. – Не боятся! Я говорю ей: Таня, они все равно умрут, оставь их в покое! И не только я. Доктор Сайерз все время говорит ей, что она нужнее в реанимации. Но она слышать ничего не желает. Даже доктора!

Она сокрушенно покачала головой. Улыбка снова вспыхнула на губах Александра.

– А уж язычок у нее! Не знаю, как ей сходит с рук десятая часть того, что она высказывает этому чудному человеку, который с утра до ночи из сил выбивается! Так вот, когда вас принесли, доктор взглянул и головой покачал. «Бедняга истечет кровью», – сказал он. Судя по всему, доктор был очень расстроен.

Истечет кровью?

Александр побледнел.

– «С ним все, – продолжала Инна. – Мы ничего не сумеем сделать». И знаете, что ответила Татьяна?

– Понятия не имею. Что именно?

Губы у Инны сжались в тонкую ниточку, а нос словно вытянулся. Александр подумал, что у нее вид завзятой сплетницы. Она нагнулась еще ближе, понизила голос и, взглянув Александру прямо в глаза, прошептала:

– Татьяна ответила: «Хорошо, доктор, что он не сказал того же самого о вас, когда вы плавали в ледяной воде без сознания. Хорошо, что не отвернулся и не пошел своей дорогой!» Представляете? Ну и наглость! Кто он и кто она?

– О чем только она думала, – пробормотал Александр, зажмуриваясь и представляя свою Таню.

– Ее просто трясло от злости. Словно своего родственника защищала! Дала доктору литр крови для вас…

– Где она его взяла?

– Своей, конечно. Повезло вам, майор, у нашей Танечки – первая группа крови.

«Еще бы», – думал Александр, не открывая глаз.

– Доктор сказал, что больше нельзя, но она ответила, что литра недостаточно, а он возразил, что у нее просто нет столько, и что бы вы думали? Она только отмахнулась и через четыре часа дала еще пол-литра.

Александр лег на живот и напряженно, едва дыша, прислушивался к каждому слову Инны.

– Доктор уговаривал ее: «Таня, вы зря тратите время. Взгляните на его ожог. Обязательно начнется заражение». А пенициллина у нас почти не осталось, да и крови у вас было мало. Ну так вот, – хмыкнула Инна, – ночью я навещаю пациентов, и кого, вы думаете, вижу у вашей койки? Татьяну. Сидит со шприцем в лучевой артерии, а от шприца тянется катетер к игле в вашей вене. И кровь идет напрямую из ее руки в вашу. Я подбежала к ней и начала кричать: «Ты что, спятила! Хочешь сама загнуться?» А она мне этак спокойно, не допускающим возражений голосом: «Инна, если я не сделаю этого, он умрет». Тут я окончательно разозлилась, налетела на нее и говорю: «В реанимации тридцать человек, которым нужно менять бинты и очищать швы и раны! Почему ты не позаботишься о них, ведь мертвым уже ничего не нужно!» А она отвечает: «Он не мертв. Он все еще жив, а пока жив, значит, мой».

Ну, как вам это? Я ничего не преувеличиваю, все точно передаю! «Ради Бога, – говорю я ей, – кому будет лучше, если ты тоже умрешь! Лично мне все равно». Но наутро я пожаловалась доктору Сайерзу. Рассказала, что она наделала. Он взбеленился и помчался к ней. И знаете, чем все кончилось? – прошептала Инна потрясенно. – Мы нашли ее на полу у вашей постели в глубоком обмороке. Но вам стало лучше. Появились какие-то признаки жизни. Придя в себя, Татьяна поднялась с пола бледная как смерть и холодно бросила доктору: «Может, теперь вы дадите ему пенициллин, без которого он точно не выживет?» Доктор просто онемел. Но сделал, как она просила. Назначил вам пенициллин, велел ввести еще плазмы и сделать укол морфия. Потом прооперировал вас, вынул мелкие осколки и спас почку. И зашил. Все это время она не отходила ни от него, ни от вас. Он велел ей менять повязки каждые три часа и следить за дренажем. В тот день в палате умирающих были только две сестры, она и я. Мне пришлось ухаживать за остальными пациентами, а она сидела с вами. Целых пятнадцать дней и ночей она не оставляла вас, дезинфицировала рану и меняла бинты. Каждые три часа. К концу этого срока она походила на привидение. Но вы, майор, выдюжили. Когда вас перевели в реанимацию, я сказала: «Таня, этот человек теперь просто обязан жениться на тебе за все, что ты для него сделала». А она просто ответила: «Ты так думаешь?»

Инна осеклась, изумленно глядя на пациента.

– Что с вами, майор? Почему вы плачете?

Днем, когда пришла Татьяна, чтобы его покормить, Александр схватил ее руку и долго не мог вымолвить ни слова.

– Что случилось, милый? – прошептала она. – Что болит?

– Сердце.

Она подалась вперед.

– Шура, радость моя, давай я тебя покормлю. Кроме тебя мне нужно покормить еще десять раненых. У одного нет языка. Ума не приложу, что с ним делать. Вечером вернусь, если смогу. Инна думает, что я в тебя влюбилась. Да почему ты так на меня смотришь?

Что он мог ей сказать?

Татьяна сдержала обещание и пришла вечером. Свет был погашен. Все спали. Она села у кровати Александра.

– Тата…

– У Инны слишком длинный язык. Я же велела ей не расстраивать моего пациента! Не хотела, чтобы ты волновался. Но она не удержалась и все выложила!

– Я недостоин тебя.

– Что за глупости, Шура? Думаешь, я позволила бы тебе умереть, зная, что нам еще предстоит выбраться отсюда? Не могла же я пройти такой путь и потерять тебя почти у самой цели!

– Я недостоин тебя, – повторил он.

– Муж мой, неужели ты забыл Лугу? Господи, неужели забыл Ленинград? Наше Лазарево? Я не забыла. Моя жизнь принадлежит тебе.

6

Проснувшись, Александр увидел сидевшую у койки Татьяну. Она спала, чуть подавшись вперед. Светлые волосы прикрывала белая косынка медсестры. В большом помещении было тихо, темно и холодно. Он осторожно стянул косынку и коснулся легких прядей, падавших на лоб, бровей, провел пальцем по переносице, где скопились веснушки, по носу, по мягким губам. Татьяна проснулась.

– Хм, – пробормотала она, поднимая руку, чтобы погладить его. – Мне, пожалуй, пора.

– Таня… когда я снова стану прежним? – прошептал он.

– Дорогой, – утешила она, – разве ты не чувствуешь себя прежним? – Она нагнулась и прижала его к себе, как ребенка. – Обними меня, Шура. Обними крепко… – попросила она едва слышно и, помедлив, добавила: – Как я люблю.

Александр обнял ее. Татьяна обвила руками его шею и стала целовать. Волосы щекотали его лицо.

– Расскажи мне что-нибудь из своих воспоминаний…

– Какие именно тебя интересуют?

– Ты сама знаешь.

Она продолжала легонько целовать его лицо. Задыхающийся голос прошептал:

– Помню, как в одну дождливую ночь мы прибежали из дома Наиры и положили одеяла перед огнем, и ты любил меня без устали, повторяя, что остановишься, только когда я стану умолять тебя. И как? Я стала умолять тебя остановиться?

– Нет, – прохрипел он. – Ты не из слабых, моя Татьяша.

– И ты тоже. А после ты заснул прямо на мне. Я долго лежала, прижимая тебя к себе. Даже не подумала пошевелиться. А когда утром открыла глаза, ты по-прежнему лежал на мне. А ты помнишь?

– Да, – выдохнул он, зажмурившись. – Помню. Все помню. Каждое слово, каждый вздох, каждую улыбку, каждый поцелуй, который ты мне дарила, каждую игру, в которую мы играли, каждый капустный пирог, который ты мне пекла. Я помню все.

– Теперь ты расскажи что-нибудь из своих воспоминаний, – прошептала она, – только тихо, иначе у того слепого, что лежит напротив, будет сердечный приступ.

Александр откинул ее волосы со лба и улыбнулся.

– Помню, как Аксинья сторожила у дверей бани, где мы были одни, разгоряченные и все в мыле, и я непрерывно шикал на тебя.

– Ш-ш-ш, – тут же прошипела Татьяна, показывая на спящего человека напротив.

Александр почувствовал, что она пытается отстраниться.

– Погоди, – выговорил он, прижимая ее к груди и оглядывая палату. – Мне кое-что нужно.

Татьяна лукаво улыбнулась.

– Да? И что именно?

Но Александр знал, что она уже успела распознать тот особенный взгляд, который всегда появлялся у него в определенные минуты.

– Должно быть, ты и в самом деле поправляешься, солдатик.

– Быстрее, чем ты представляешь.

Приблизив к нему раскрасневшееся лицо, она негромко заверила:

– Не волнуйся, я прекрасно представляю.

Александр принялся расстегивать ее халат. Татьяна отстранилась:

– Не надо.

– То есть как это «не надо»? Тата, расстегни халат. Я хочу потрогать твои груди.

– Нет, Шура. Кто-нибудь проснется, увидит нас, и тогда жди беды. Здесь так много народу. Кто-то да увидит. Может, как медсестре мне и простят постоянное желание держать тебя за руку. Но вот все остальное мне так просто не сойдет. Думаю, даже доктор Сайерз не поймет таких вольностей.

– Мне необходимо прикосновение твоих губ. Хочу почувствовать твои груди на своем лице, хоть на минуту, – потребовал Александр, не отпуская ее. – Ну же, Татьяша, расстегни верхние пуговицы и наклонись, будто поправляешь подушку. Я умру, если не поцелую твои груди.

Вздохнув и корчась от неловкости, она расстегнула халат. Александр так хотел ее, что не заботился о приличиях. В полной уверенности, что все спят, он жадно наблюдал, как она, расстегнув халат до талии, придвинулась к нему и подняла рубашку.

Увидев ее груди, Александр так громко ахнул, что она отпрянула и торопливо одернула рубашку. Ее груди, молочно-белые и налитые, набухли вдвое больше прежнего.

– Таня, – простонал он и, прежде чем она сумела отступить, схватил ее за руку и притянул к себе.

– Шура, перестань, отпусти меня! – умоляла она.

– Татьяша, – повторил он. – О нет, Таня…

Татьяна больше не сопротивлялась.

– Ну же, отпусти меня, – пробормотала она, нагибаясь и целуя его.

Но Александр сжал ее еще крепче:

– О господи, ты…

– Да, Александр. Я беременна.

Он безмолвно уставился в ее сияющее лицо.

– И какого же дьявола нам теперь делать? – спросил он наконец.

– У нас, – объявила она, снова целуя его, – будет ребенок. В Америке. Так что скорее выздоравливай, чтобы мы могли выбраться отсюда.

Не найдя более подходящих слов, Александр все же выдавил:

– Тебе давно известно?

– С декабря.

– То есть до того, как попросилась на фронт? – тупо допытывался он.

– Да.

– И вышла на лед, зная, что беременна?

– Да.

– И дала мне кровь, зная, что беременна?

– Да, – улыбнулась она. – Да.

Александр повернул голову к кислородной палатке. Лишь бы не смотреть на стул, рядом с которым она стояла. Лишь бы не смотреть на нее.

– Почему ты мне не сказала?

– Шура! Именно поэтому и не сказала. Я тебя знаю: ты с ума бы сходил от тревоги, особенно потому, что сам еще нездоров. И чувствуешь, что не в силах меня защитить. Но со мной все в порядке. В полном порядке. И срок еще маленький. Ребенок появится не раньше августа.

Александр закрыл глаза руками, не в силах встретиться с ней взглядом. И услышал ее шепот:

– Не хочешь еще раз увидеть мои груди?

Он покачал головой:

– Я, пожалуй, засну. Приходи ко мне завтра.

Она поцеловала его в плечо.

После ее ухода Александр до самого утра пролежал без сна.

Как могла Таня не понять тех ужасов, которые преследовали его, того страха, который сжимал его сердце при мысли о попытке прорваться через границу во враждебную Финляндию вместе с беременной женой? Где ее здравый смысл, где обычная рассудительность?

Ах, о чем он только думает? Разве девушка, как ни в чем не бывало прошагавшая сто пятьдесят километров ежедневно простреливаемой земли ради того, чтобы он смог взять деньги, бежать и оставить ее, имеет хоть каплю здравого смысла?

«Я не собираюсь уходить из России пешком со своей женой и ребенком», – твердил себе Александр. Он вернулся мыслями к коммуналке на Пятой Советской, к грязи, вони, сиренам воздушного налета, холоду и голоду. Вспомнил, как в прошлом году видел на снегу замерзшую молодую мать с мертвым младенцем на коленях. Что хуже для него как для мужчины: оставаться в Советском Союзе или рискнуть жизнью Татьяны, чтобы привезти ее домой?

Солдат, офицер-орденоносец самой большой в мире армии, Александр чувствовал себя бессильным и беспомощным перед этим выбором.

Наутро, когда Татьяна пришла покормить его завтраком, Александр тихо объявил:

– Надеюсь, ты понимаешь, что в таком состоянии тебе никуда нельзя ехать? Я, во всяком случае, с места не двинусь.

– О чем это ты? Конечно, двинешься.

– Забудь.

– Господи, Шура, поэтому я и не хотела тебе рассказывать. Знаю, каким ты бываешь.

– И каким же? Скажи – каким? – взвился он. – Пока что я не могу с кровати сползти! И как, по-твоему, я должен реагировать, лежа здесь, как тряпичная кукла, пока моя жена…

– Никакая ты не тряпичная кукла! Даже раненый, ты остаешься прежним. И не морочь мне голову. Все это временное. А вот ты не меняешься. Так что держись, солдат! Смотри, что я нашла тебе: яйца! Доктор Сайерз поклялся, что они настоящие, а не яичный порошок. Попробуй и скажи, так ли это.

Александр передернулся при мысли о пути из Хельсинки до Стокгольма по льду на грузовиках. Пятьсот километров!

Ему было противно смотреть на яйца, принесенные женой.

– Ну почему ты такой злющий? – вздохнула она. – Почему вечно на меня сердишься?

– Интересно, верно?

– Ладно, – отмахнулась она, вручая ему вилку. – Ешь, пожалуйста.

Александр швырнул вилку на металлический поднос.

– Таня, сделай аборт, – твердо сказал он. – Попроси доктора Сайерза, пусть поможет. У нас будут другие дети. Обещаю. Много-много малышей. Мы только этим и будем заниматься и как католики не признавать никаких абортов. Сколько родится – все наши. Но мы просто не можем сделать так, как задумали, если ты не избавишься от этого. Я не смогу.

Он попытался взять ее за руку, но она вырвалась и встала.

– Ты шутишь?

– Разумеется, нет. Девушки постоянно делают аборты, что тут такого? – бросил он и, не удержавшись, добавил: – У Даши было три.

Лицо Татьяны исказилось ужасом.

– От тебя? – пролепетала она.

– Нет, Тата, – устало ответил он, потирая глаза. – Не от меня.

Облегченно вздохнув, по-прежнему бледная Татьяна прошептала:

– Но я думала, аборты с тридцать восьмого года запрещены.

– Господи! – ахнул Александр. – Ну откуда такая наивность?

Татьяна трясущимися руками схватилась за спинку стула и стиснула зубы, чтобы не закричать.

– Тут ты прав. Я действительно наивна. Может, мне тоже следовало сделать три нелегальных аборта до встречи с тобой? Вероятно, это сделало бы меня более привлекательной и менее наивной в твоих глазах.

Сердце Александра сжалось.

– Прости… я не хотел.

Он помедлил.

Она стояла слишком далеко, и он не мог дотянуться до ее руки.

– Я думал, Даша с тобой делилась.

– Только не этим, – измученно выдавила Татьяна. – Она никогда не говорила со мной о таких вещах. Да, моя семья старалась уберечь меня. Все же мы жили слишком скученно, в тесных комнатах. Я знала, что мама в середине тридцатых сделала с десяток абортов, Нина Игленко – восемь, но я даже не об этом говорю…

– Итак, в чем же проблема? Что ты имеешь в виду?

– И ты, зная, что я испытываю к тебе, воображаешь, что могу пойти на такое?

– Нет, разумеется, нет, – съязвил Александр. – С чего бы это вдруг? С какой радости ты сделаешь что-то, чтобы меня успокоить?

– Ты прав, – гневно прошептала Татьяна, наклонившись над ним. – Твой покой или твой ребенок. Трудный выбор!

Она бросила тарелку с яйцами на поднос и молча вышла.

И не возвращалась целый день. Промучившись до утра, Александр понял, что пропал. Мысль о том, что Татьяна сердится на него, было невозможно вынести даже минуту, не говоря уже о шестнадцати часах, которые он провел без нее. Он просил Инну и доктора Сайерза позвать Татьяну. Но она, как оказалось, была очень занята и не могла прийти. Поздно вечером Татьяна все-таки вернулась и принесла кусок белого хлеба с маслом.

– Ты на меня обижена? – спросил Александр.

– Не обижена, а разочарована, – ответила Татьяна.

– Это даже хуже, – покачал головой Александр. – Таня, посмотри на меня!

Она подняла глаза. В ее взгляде светилась любовь.

– Мы сделаем так, как ты захочешь, – сказал Александр вздыхая.

Улыбнувшись, Татьяна села на край постели и достала папиросу.

– Смотри, что у меня есть. Хочешь затянуться?

– Нет, Таня, – отказался он, обнимая ее. – Хочу ощутить твои груди на лице.

Целуя ее, он стал расстегивать халат.

– Ты не собираешься в ужасе отпрянуть? Поди сюда. Нагнись надо мной.

В палате было темно, и все спали. Татьяна подняла рубашку. Александр затаил дыхание. Она наклонилась и прижалась к нему. Он сжал ее теплые полные груди, зарылся лицом в ложбинку между ними, глубоко вдохнул и поцеловал белую кожу в том месте, где билось ее сердце.

– Ох, Татьяша…

– Что?

– Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, солдат, – заверила она, принимаясь легонько тереться грудями о его губы, нос и щеки. – Давно пора побрить тебя. Ты такой колючий!

– А ты такая мягкая, – пробормотал он, жадно ловя губами ее набухший сосок.

Судя по всему, Татьяна изо всех сил старалась не застонать. Но все-таки застонала и, отодвинувшись, опустила рубашку.

– Нет, Шура, не возбуждай меня, иначе, уверяю, все тут же проснутся. Почуют желание.

– Совсем как я, – едва выговорил Александр.

Застегнувшись и обретя некое подобие равновесия, Татьяна обняла его.

– Шура, неужели не видишь? Наш малыш – это знамение Господне.

– Неужели?

– Совершенно верно, – кивнула она. Лицо ее светилось каким-то неземным светом.

И Александра осенило.

– Это сияние! – воскликнул он. – Вот почему ты похожа на язычок пламени! Это ребенок!

– Да. Это то, что предназначено нам. Вспомни о Лазареве: сколько раз мы любили друг друга за те дни?

– Не знаю. Миллион или больше.

– Мы так возились, – тихо засмеялась она, – что разбудили бы мертвых, и все же я не забеременела. Ты приехал в Ленинград на два дня, и я, как ты говоришь, залетела в два счета.

Александр громко рассмеялся:

– Спасибо и на этом. Но могу ли я напомнить, что эти два дня мы ничего не делали, кроме как валялись в постели?

– Что было, то было.

Они молча серьезно смотрели друг на друга. Тогда, в серые морозные ноябрьские дни, оба ощущали близость смерти. И вот теперь…

Словно прочитав его мысли, Татьяна заключила:

– Это сам Господь велит нам уходить. Неужели не чувствуешь? Он говорит: это ваша судьба, Я не позволю ничему случиться с Татьяной, пока она носит в чреве ребенка Александра.

– Правда? – спросил Александр, нежно гладя ее живот. – Сам Бог это говорит? Почему ты не скажешь это той женщине, что сидела рядом с тобой и Дашей в грузовике, держа своего мертвого младенца до самой Кобоны?

– Теперь я стала сильнее, чем прежде, – заявила Татьяна, обнимая его. – Где твоя знаменитая вера, мой великан?

– Таня, ты говорила с доктором Сайерзом?

Александр ласкал ее руки под одеялом: мял пальцы, обводил костяшки, запястья, ладони.

– Еще бы! Я только и делаю, что говорю с ним. Обсуждаю детали. Все улажено. Он уже заполнил мои путевые документы. Я сотрудница Красного Креста и сопровождаю его до Хельсинки, – промурлыкала она, прильнув к нему. – Ой, как же приятно, Шура. Я сейчас засну.

– Не спи. Под каким именем?

– Джейн Баррингтон.

– Очень мило. Джейн Баррингтон и Тобе Хансен.

– Туве.

– Моя мать и финн. Ну и парочка!

– Вот уж точно.

Она потянулась и сладко зажмурилась.

– Мне так хорошо, Шура. Не останавливайся.

– Ни за что, – страстно прошептал он, глядя на нее.

Она мигом открыла глаза.

Еще один момент.

Они снова смотрели друг на друга.

Запомнить этот миг.

Татьяна улыбнулась.

– Я смогу носить твою фамилию в Америке? Пожалуйста.

– Я буду на этом настаивать, – задумчиво пробормотал Александр.

– В чем дело?

– У нас нет паспортов.

– И что? Обратишься в американское посольство в Швеции, и все уладится.

– Знаю. Но нужно как-то добраться до Стокгольма. В Хельсинки нельзя оставаться ни секунды. Слишком опасно. А вот переправа через Балтийское море будет довольно трудной.

Татьяна лукаво усмехнулась.

– А что ты собирался делать со своим хромым дьяволом? То же самое и со мной, – беспечно отговорилась она. – Евгений смотрит: видит лодку; он к ней бежит как на находку; он перевозчика зовет – и перевозчик беззаботный его за гривенник охотно чрез волны страшные везет. Вот и все. Твоя мать, ты, твои десять тысяч долларов помогут добраться до твоей Америки. – Ее маленькие ладони утонули в его больших и сильных. Александр задыхался под тяжестью своей любви. – Шура, – дрожащим голоском выговорила она, – помнишь тот день, когда ты подарил мне Пушкина? Когда устроил праздничный обед в Летнем саду?

– Словно это было вчера, – отозвался Александр. – В ту ночь ты в меня влюбилась.

Татьяна покраснела и откашлялась.

– А ты… не будь я такой глупой, застенчивой трусихой… ты мог бы…

Она прикусила губу и отвела взгляд.

– Что я? Что? Поцеловал бы я тебя? – допытывался Александр, все крепче сжимая ее руки.

– Угу…

– Таня, ты была насмерть перепугана. – Александр покачал головой. Тело ныло от неутоленного желания. – Я с ума по тебе сходил. Целовать? Да я взял бы тебя прямо там, на скамье, у статуи Сатурна, подай ты мне хоть какой-то знак.

7

Александр с каждым днем набирался сил. Он уже мог вставать и стоять у постели, хотя и с большим трудом. Зато морфий ему колоть перестали, и спина ужасно болела, напоминая о том, что и он смертен. На тумбочке громоздилась груда деревянных поделок. Он только что вырезал крошечную колыбельку и задумчиво вертел ее в руках… «Скоро, скоро», – повторял он себе. Он хотел попроситься в палату для выздоравливающих, но Татьяна отсоветовала. Сказала, что здесь уход куда лучше, да и место очень укромное.

– Помни, – объяснила она ему, когда они оба стояли у его койки и он обнимал ее за плечи, – никто не должен заподозрить, что ты поправляешься, иначе тебя немедленно отошлют на фронт.

Заметив вошедшего Дмитрия, Александр немедленно отнял руку.

– Держись, Тата, – прошептал он.

– Татьяна! Александр! – воскликнул Дмитрий, – Вот это да! Неужели мы трое снова вместе? Не хватает только Даши.

Александр и Татьяна ничего не ответили. И старались не смотреть друг на друга.

– Таня, ну как твои умирающие? Я как раз привез тебе новые простыни для саванов.

– Спасибо, Дмитрий.

– Не за что. Александр, вот тебе папиросы. Можешь не платить. У тебя скорее всего денег нет. Могу получить твои деньги по аттестату и привезти тебе.

– Не трудись, Дмитрий.

– Какой же это труд?

Он стоял у изножья койки. Небольшие глазки воровато перебегали от Татьяны к Александру.

– Ну, Таня, что ты делаешь в реанимации? Я думал, ты ухаживаешь за умирающими.

– Так оно и есть. Но я навещаю и тех, кому удалось выжить. Лев, тот, что лежит на тридцатой койке, тоже умирал. Но, как видишь, почти здоров и все время просит позвать меня.

– И не только он, – улыбнулся Дмитрий. – Ты всем нужна.

Татьяна крепче сжала губы. Александр тяжело опустился на койку. Дмитрий продолжал изучать их.

– До чего же приятно видеть вас обоих. Александр, я, пожалуй, приду завтра, договорились? Таня, не хочешь меня проводить?

– Нет. Нужно сменить повязки Александру.

– Да? А доктор Сайерз тебя ищет. Твердит: «Где моя Таня? Где моя Таня?» Его точные слова. Смотрю, ты с ним успела подружиться. Знаешь, что говорят об этих американцах?

Он насмешливо поднял брови. Татьяна не кивнула. Не моргнула глазом. Только повернулась к Александру:

– Ну же, ложись.

Александр не шевельнулся.

– Татьяна, ты меня слышишь? – не отставал Дмитрий.

– Слышу, – бросила она, не глядя на него. – Если увидишь доктора, передай, что я приду, как только смогу.

Дмитрий помялся, но ушел. Татьяна и Александр переглянулись.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– О том, что мне нужно сменить повязки и бежать. Ложись.

– Не хочешь узнать, о чем думаю я?

– Ни в коем случае.

Александр лег на живот.

– Таня, где ранец с моими вещами?

– Не знаю. А что? Зачем тебе?

– Он был у меня на спине, когда меня ранило.

– Когда мы добрались до тебя, никакого ранца не было. Должно быть, потерялся.

– Возможно. Но обычно, когда бой окончится, все собирает трофейная команда. Не можешь поспрашивать у них?

– Разумеется, – пообещала она, разворачивая бинты, – я спрошу полковника Степанова.

Александр услышал тихое мурлыканье.

– Знаешь, Шура, каждый раз, когда я вижу твою спину, единственное, что мне хочется, – сделать тебе массаж. Рельсы, рельсы…

Она чмокнула его голое плечо.

– Когда я вижу твою спину, – повторил он, закрыв глаза, – единственное, что мне хочется, – сделать тебе массаж. Рельсы, рельсы…

Позже, ночью, когда она сидела рядом, Александр вдруг сказал, держа ее за руку:

– Татьяна, ты должна обещать… помоги мне Бог… если что-то случится со мной, ты все равно уедешь.

– Что за вздор?! Что может случиться с тобой? – пожала она плечами, боясь встретиться с ним взглядом.

– Пытаешься храбриться?

– Вовсе нет. Как только ты выздоровеешь, мы уезжаем. Доктор Сайерз все подготовил. Мало того, ему не терпится поскорее убраться отсюда. Ужасный ворчун. Жалуется с утра до вечера. Не нравится ему холод, не нравится помощь, не нравится… – Татьяна махнула рукой. – Так о чем ты толкуешь? Что может случиться? Я не позволю тебе вернуться на фонт. И с места не сдвинусь без тебя.

– Об этом я и говорю. Сдвинешься, и еще как.

– Ни за что.

– Послушай…

Но Татьяна, недовольно нахмурившись, встала.

– Не желаю ничего слушать. – Он не отпускал ее руку, и она невольно смягчилась. – Александр, прошу, не пугай меня. Я так стараюсь не струсить… Пожалуйста, – спокойно попросила Татьяна, хотя сердце тревожно забилось.

– Таня, в любую минуту все может пойти крахом. Всегда существует опасность моего ареста.

– Знаю, – кивнула она. – Но если тебя схватят палачи того же Мехлиса, я могу подождать.

– Чего, спрашивается? – раздраженно крикнул он.

Слишком хорошо он усвоил на собственном опыте, что это такое – пытаться уговорить Татьяну. Если она что-то вобьет себе в голову, переубеждать ее бесполезно.

Должно быть, его лицо было достаточно выразительным, потому что она взяла его темные, изуродованные войной руки в свои безупречно белые, прижала к губам и просто ответила:

– Ждать тебя.

И тут же попыталась высвободиться, но он стащил ее со стула и заставил сесть на койку.

– И где ты собираешься меня ждать?

– В Ленинграде. В своей квартире. Инги и Славы больше нет. У меня две комнаты. Я подожду. А когда вернешься, мы с малышом встретим тебя.

– Исполком заберет одну комнату.

– Тогда я стану ждать в оставшейся.

– И как долго?

Она оглянулась на спящих пациентов. На темную комнату. Почему она не хочет повернуться к нему? В палате было тихо. Ни звука, если не считать сонного дыхания.

– Сколько понадобится.

– Господи Боже мой! Ты предпочитаешь умереть в холодной комнате, без отопления и света, вместо того чтобы жить достойной жизнью?

– Да. Другой для меня нет и не будет, так что давай на этом закончим.

– Таня, прошу тебя, – прошептал Александр и устало прикрыл глаза, не в силах продолжать. – А если энкавэдэшники придут за тобой? Что тогда?

– Поеду, куда пошлют. На Колыму. На Таймыр. Рано или поздно коммунизм падет…

– Ты уверена?

– Да. Когда больше не останется людей, которых требуется переделать. И тогда меня выпустят.

– Иисусе милосердный… но теперь ты должна думать не только о себе. А наше дитя?

– Но о чем мы вообще говорим? Доктор Сайерз не возьмет меня одну. У меня нет прав претендовать на Америку. И, Шура, я пойду за тобой куда угодно. Хочешь в Америку? Согласна. В Австралию? Согласна. В Монголию? Пустыню Гоби? Дагестан? Озеро Байкал? Германия? Ледяные пространства ада? Только предупреди, чтобы я успела собраться! Куда бы ты ни ехал – я с тобой. Но если решишь остаться, я тоже останусь. И не покину отца моего ребенка в Советском Союзе.

Склонившись над потрясенным Александром, Татьяна прижалась грудью к его лицу и поцеловала в голову. Потом снова села и поцеловала трясущиеся пальцы.

– Помнишь, как ты сказал мне в Ленинграде: «Какую жизнь я смогу вести в Америке, зная, что обрек тебя в Советском Союзе на смерть или долгие мучения в лагерях?» Это твои слова. И тут я полностью с тобой согласна. Если я брошу тебя, то, какой бы дорогой ни пошла, Медный всадник с оглушительным топотом копыт будет преследовать меня всю долгую ночь, пока не сотрет в порошок.

– Таня, ведь война идет! – выпалил Александр. – Вокруг нас война. Люди гибнут каждый день.

Несмотря на все усилия Татьяны, по щеке поползла слеза.

– Пожалуйста, не умирай, – всхлипнула она. – У меня не хватит мужества похоронить тебя. Я уже похоронила всех остальных.

– Как я могу умереть, – срывающимся голосом спросил Александр, – когда ты влила мне свою бессмертную кровь?

А потом, одним холодным утром, пришел Дмитрий, держа в руках ранец Александра и сильно прихрамывая на правую ногу. Мальчик на побегушках у генералов, ничтожный лакей, развозивший папиросы и водку по блиндажам и палаткам, интендант, боящийся взяться за оружие, Дмитрий подковылял к койке Александра и протянул ему ранец.

– А, все-таки нашли, – спокойно заметил Александр.

– А ты не знал? Маленькое недоразумение на берегу. Какие-то парни почему-то полезли в драку. Злые как черти. Взгляни на мое лицо. – Оба глаза были украшены фонарями. – Сказали, что я слишком много деру за папиросы. Я ответил: черт с вами, берите все. Они взяли, а побить все же побили. Хорошо, что не до смерти! – Дмитрий злобно ухмыльнулся и сел у окна. – Ничего, будет и на моей улице праздник. Татьяна просто чудо сотворила. Хлопотала надо мной, пока не привела в божеский вид.

Что-то в голосе Дмитрия насторожило Александра. В желудке тоскливо засосало.

– Она необыкновенная, правда?

– Да. Хорошая медсестра.

– Хорошая медсестра, хорошая женщина, хорошая…

Дмитрий осекся.

– Здорово. Спасибо за мой ранец.

– Не за что.

Дмитрий поднялся, пошел было к порогу, но, словно передумав, снова сел.

– Я хотел убедиться, что в твоем ранце есть все необходимое: книги, бумага и карандаш. Оказалось, что там нет ни бумаги, ни карандаша, хорошо еще, что я догадался проверить. Пришлось положить самому. На случай, если захочешь написать письмо. Кроме того, я добавил папиросы и спички.

Он благожелательно улыбнулся. Глаза Александра потемнели.

– Хочешь сказать, что рылся в моих вещах?

Ком в желудке разбухал с каждой минутой.

– Просто хотел помочь.

Дмитрий опять сделал вид, что уходит.

– Но знаешь… я нашел там кое-что очень интересное.

Александр отвернулся. Как ни тяжело ему было, все же письма Татьяны он сжигал. Но одно предательское доказательство сжечь не мог. Один маяк надежды, светивший ему все это время, постоянно был с ним.

– Дмитрий, – выговорил он наконец, отшвырнув ранец и скрестив руки в молчаливом протесте, – что тебе нужно?

Подняв ранец, Дмитрий спокойно, не торопясь, открыл его и вытащил белое платье с красными розами.

– Смотри, что я нашел на самом дне.

– И что? – почти безразлично бросил Александр.

– Что? И в самом деле, что? Почему бы тебе не таскать с собой платье, принадлежащее сестре твоей умершей невесты?

– Что тебя так поражает? Нашел платье? Вряд ли это такой уж сюрприз для тебя, – ехидно заметил Александр. – Ты ведь поэтому и рылся в моих вещах. Знал, что искать.

– И да, и нет, – дружелюбно кивнул Дмитрий. – Признаюсь, что был немного удивлен. Даже застигнут врасплох.

– Врасплох? Но чем?

– Ну… мне все это показалось крайне странным совпадением. Платье, владелица которого оказалась вдруг здесь же, на фронте, и трудится бок о бок с доктором из Красного Креста, в том же госпитале, куда привезли и тебя. Так вот, я заподозрил, что это не просто совпадение. Мне всегда казалось, что вы неравнодушны друг к другу. Именно всегда. С самого начала. Поэтому я отправился к полковнику Степанову, который помнит меня еще с прежних дней и всегда хорошо ко мне относился. Я сказал ему, что хочу принести тебе деньги, поскольку ты еще ничего не получил за этот месяц. Он послал меня в финчасть. Там мне выдали пятьсот рублей, а когда я удивился, что майор и вдруг получает такую малость, знаешь, что мне ответили?

Александр скрипнул зубами и едва удержался, чтобы не сжать пульсирующие болью виски.

– И что тебе ответили?

– Что почти весь свой аттестат ты переводишь Татьяне Метановой на Пятую Советскую.

– Перевожу.

– Ну да, почему нет? Тогда я вернулся к полковнику Степанову и сказал: «Товарищ полковник, ну не поразительно ли, что наш шалопай Белов наконец нашел себе такую славную девушку, как наша медсестричка Татьяна Метанова?» Полковник ответил, что и сам удивился, случайно узнав, как ты женился в Молотове, во время отпуска, и никому ничего не сказал.

Александр плотнее сжал губы.

– Да! – жизнерадостно воскликнул Дмитрий. – Я тоже согласился, что все это очень странно, тем более что даже я, твой лучший друг, понятия ни о чем не имел. Ну до чего же ты, оказывается, скрытный парень! Полковник так и заявил, на что я ответил: О, вы и не представляете, до какой степени скрытный, товарищ полковник!

Александр снова отвел глаза и оглядел лежавших на койках раненых. Сможет ли он подняться? Встать? Пойти? И что ему вообще делать?

Дмитрий встал.

– Слушай, да ведь это потрясающе! Я просто хотел тебя поздравить. Сейчас найду Татьяну и тоже поздравлю.

Татьяна пришла к концу дня, умыла Александра, побрила и вытерла лицо. Он старался не открывать глаз. Лучше ей не видеть того, что в них светится. Но все время ощущал ее теплое дыхание. Несколько раз ее губы коснулись его лба и пальцев. Наконец она погладила его лицо и вздохнула.

– Шура, – выдавила она, – я сегодня видела Дмитрия.

– Да… – обронил он. И это не было вопросом.

– Да, – согласилась она. – Он чуть ли не с порога заявил, будто ты сказал ему, что мы женаты. И что он счастлив за нас. Наверное, раньше или позже это все равно должно было случиться.

– Ты права. Мы делали все, что могли, лишь бы Дмитрий ничего не узнал.

– Слушай, может, я и ошибаюсь, но он не так напряжен, как обычно. Словно его отпустило. И он больше не ревнует. Ему вправду наплевать на то, что мы женаты. А ты как считаешь? – с надеждой спросила она.

Воображаешь, будто война могла превратить его в человека? Думаешь, война – это школа человечности, которую Дмитрий теперь готов окончить с отличием? – едва не спросил Александр. Но тут он открыл глаза и увидел испуганное лицо Татьяны.

– Может, ты и права, – тихо сказал он. – Скорее всего, мы ему просто безразличны.

Татьяна закашлялась, погладила чисто выбритую щеку Александра и, наклонившись, прошептала:

– Ты скоро сможешь встать? Нет, не думай, я тебя не тороплю. Просто видела, как вчера ты пытался подняться. Стоять больно? Спина ноет? Значит, заживает. Ты у меня молодец. Как только немного оправишься, мы уходим. И нам больше никогда не придется с ним встречаться.

Александр бесконечно долго смотрел на нее. Но прежде чем открыл рот, Татьяна поспешно заверила:

– Шура, не волнуйся. Я все понимаю. И вижу Дмитрия насквозь.

– Неужели?

– Правда. Потому что он, как и все мы, сумма составляющих его частей.

– Его не исправить, Таня. Ничем. Даже ты тут бессильна.

– Ты так считаешь?

Она попыталась улыбнуться. Александр сжал ее руку.

– Он точно такой, каким хочет быть. Какое там исправление, когда он построил собственную жизнь на тех принципах, в которые верит и считает единственно возможными? Не твоих и не моих, а своих, пусть и уродливых. На лжи и обмане, на злобе и интригах, на презрении ко мне и неуважении к тебе.

– И это я знаю.

– Он нашел себе темный угол Вселенной и хочет утащить нас за собой.

– Знаю.

– Будь очень осторожна с ним, хорошо? Ничего ему не говори.

– Разумеется.

– Как сделать, Таня, чтобы ты нашла в себе силы отвергнуть его, повернуться к нему спиной? Сказать себе: я не возьму его руку, потому что он не желает спасения? Что?

Ее глаза блеснули поистине неземным светом. Светом мысли.

– О, он захочет спасения, Шура. Другое дело, что у него нет на это ни малейшей надежды.

Тяжело опираясь на палку, Дмитрий вошел в палату.

«Это становится моей жизнью, – подумал Александр. – Битвы на том берегу реки, выздоравливающие в соседней палате, генералы, составляющие планы, поезда, привозящие еду в Ленинград, немцы, расстреливающие нас с Синявинских высот, доктор Сайерз, готовый покинуть Советский Союз, Татьяна, склоняющаяся над умирающими и лелеющая новую жизнь в своем чреве, а я лежу целыми днями, жду, пока сменят бинты и простыни, и смотрю, как вертится Земля. Как проносятся мимо события и минуты».

Александр был сыт этим по горло и поэтому откинул одеяло и встал. Инна заметила это, подбежала и снова его уложила, что-то укоризненно бормоча и обещая обо всем рассказать Татьяне. Правда, потом все же ушла, оставив его с Дмитрием. Тот как ни в чем не бывало уселся рядом.

– Саша, мне нужно поговорить с тобой. У тебя хватит сил выслушать?

– Да, Дмитрий. У меня на все хватит сил, – сухо бросил Александр, сверхчеловеческим усилием поворачивая голову к Дмитрию. Но посмотреть ему в глаза не смог.

– Ну так вот, я искренне счастлив за тебя и Таню. Честное слово. Но, Саша, ты ведь помнишь о нашем маленьком дельце, не так ли?

Александр кивнул.

– Татьяна молодец. Держится замечательно. Кажется, я недооценил ее. Она не настолько слабовольна и бесхарактерна, как я предполагал.

О, Дмитрий и понятия не имеет, какая стальная воля у его Татьяны!

– Уверен, вы что-то задумали. Я нюхом чую. Пытался заставить ее разговориться, но она твердит, что не понимает, о чем я толкую. Но я знаю!

Дмитрий возбужденно подался вперед.

– Я знаю тебя, Александр Баррингтон. И спрашиваю, нет ли в твоих планах крошечного местечка для старого друга?

– Не пойму, о чем ты толкуешь, – бесстрастно повторил Александр, с ужасом думая, что было время, когда пришлось довериться этому человеку. Отдать жизнь в его руки. – Дмитрий, нет у меня никаких планов.

– Да? Но теперь я стал куда сообразительнее, – с елейной улыбкой прошипел Дмитрий. – Татьяна и стала той причиной, по которой ты собираешься навострить лыжи. Думал найти способ смыться вместе с ней? Или не хотел дезертировать и оставлять ее здесь? Так или иначе, я тебя не осуждаю. Но мы в этом деле завязаны, так что должны бежать вместе.

– У нас нет никаких планов. Но если что-то изменится, я дам тебе знать.

Час спустя Дмитрий прихромал снова, на этот раз с Татьяной. Усадил ее на стул, а сам присел на корточки.

– Таня, ты нужна мне, чтобы втемяшить в башку твоего мужа хоть немного здравого смысла. Объясни ему, что мне от вас нужно одно – вытащить меня отсюда. Больше ничего. Вытащить меня из Советского Союза. Видишь ли, я постоянно дергаюсь, нервничаю, так как не могу рисковать, что вы двое исчезнете и бросите меня здесь, на фронте, посреди войны. Понимаешь?

Александр и Татьяна молчали. Александр смотрел на свое одеяло. Татьяна – на Дмитрия. И, заметив этот немигающий взгляд, Александр вдруг почувствовал себя сильным и тоже уставился на Дмитрия.

– Таня, я на твоей стороне, – продолжал тот, – и не желаю неприятностей ни тебе, ни Саше. Совсем напротив. Дай вам Бог удачи. Двоим людям так сложно найти счастье. Уж кому-кому, а мне-то известно. То, что вам удалось… непонятно как, правда, – это настоящее чудо. Я тоже хочу получить свой шанс. И прошу только помочь мне.

– Самосохранение, – изрек Александр, – есть неотъемлемое право…

– Что? – удивился Дмитрий.

– Ничего.

– Дмитрий, клянусь, я не знаю, какое отношение имеет все это ко мне, – удивленно произнесла Татьяна.

– То есть как какое? Самое прямое, дражайшая Татьяна, самое прямое. Если, разумеется, ты решила сбежать с этим гладеньким здоровячком американцем, а не со своим раненым мужем. Ты собиралась уехать с Сайерзом, когда тот вернется в Хельсинки. Верно?

Никто не произнес ни слова.

– У меня нет времени на эти игры, – холодно отрезал Дмитрий, поднимаясь и тяжело опираясь на палку. – Таня, я с тобой говорю. Либо вы берете меня с собой, либо, боюсь, Александру придется задержаться в Советском Союзе. Со мной.

Татьяна, не выпуская руки Александра, продолжала сидеть неподвижно. Только слегка подняла брови, словно о чем-то спрашивая мужа. Тот так сильно сдавил ей пальцы, что она тихо вскрикнула.

– Вот оно! – воскликнул Дмитрий. – Именно этого я и дожидался. Каким-то чудом она прозрела, и теперь она пытается убедить тебя! Татьяна, как тебе это удалось? Откуда у тебя такой сверхъестественный талант все предвидеть? Твой муж, не столь прозорливый, как ты, борется с тобой, но в конце концов будет вынужден сдаться, потому что поймет: другого пути нет.

Александр и Татьяна продолжали молчать. Он чуть ослабил хватку, но она не отняла руку.

Дмитрий терпеливо ждал.

– Я не уйду, пока не услышу ответ. Таня, что ты скажешь? Александр шесть лет был моим другом. Вы оба мне дороги. И я не хочу неприятностей. – Дмитрий закатил глаза. – Поверьте, я ненавижу неприятности. И требую всего лишь малую частицу того, что собираетесь получить вы. Это ведь не слишком много? Крохотную частицу. Не считаешь, Таня, что настоящим эгоизмом будет не дать мне шанса на новую жизнь? Вспомни, как ты делилась овсянкой с голодающей соседкой. Неужели откажешь мне в такой малости, когда у вас самих так много?

Боль и гнев боролись в и без того разрывавшемся сердце Александра.

– Не слушай его, Таня. Дмитрий, оставь ее в покое. Она тут ни при чем. Все это между нами.

Дмитрий молчал. Молчала и Татьяна, поглаживая пальцами ладонь Александра, задумчиво, сосредоточенно, ритмически. И уже открыла было рот, но Александр поспешно предупредил:

– Я сказал, ни слова.

– Одно только слово, Татьяна, – вмешался Дмитрий. – Все зависит от тебя. Ответь мне поскорее. У меня мало времени.

Татьяна медленно поднялась.

– Дмитрий, – не задумываясь объявила она, – горе одному, когда упадет он, ибо не имеет рядом никого, кто поднял бы его.

Дмитрий пожал плечами:

– Из этого я заключаю, что ты… – Он вдруг осекся. – Что? Что ты сказала? «Да» или «нет»?

Продолжая держать Александра за руку, Татьяна чуть слышно выдохнула:

– Мой муж дал тебе обещание. Он всегда держит слово.

– Да! – воскликнул Дмитрий, метнувшись к ней.

Татьяна резко отпрянула.

– Хорошие люди всегда воздают добром за добро, – добавила она. – Дмитрий, позднее я расскажу тебе о наших планах. Но будь готов в любую минуту. Ясно?

– Я уже готов, – возбужденно пробормотал Дмитрий. – Даю слово. Я хочу убраться отсюда как можно скорее.

Он протянул левую руку Александру, который отвернулся, продолжая держаться за Татьяну. Не хватало еще пожимать руки этому… Именно побледневшая Татьяна соединила их руки.

– Все будет хорошо, – заверила она подрагивающим голосом. – Все будет хорошо.

Дмитрий ушел.

– Шура, что мы могли сделать? – шептала Татьяна, кормя его. – Ничего, обойдется. Небольшие изменения, только и всего. Не слишком важные. Мы сообразим, как лучше это устроить.

Александр посмотрел ей в глаза. Она кивнула:

– Больше всего на свете он хочет выжить. Ты сам так сказал.

«Но что сказала мне ты, Татьяна? – думал Александр. – Что сказала ты на крыше Исаакиевского, под черным ленинградским небом?»

– Возьмем его с собой. Там он отвяжется от нас. Вот увидишь. Только поправляйся скорее, пожалуйста.

– Едем, Таня. Передай доктору, что как только он будет готов, я поднимусь.

Татьяна ушла.

Прошел день.

Дмитрий вернулся. И сел рядом с койкой Александра, отказывавшегося смотреть на него. Он глазел в дальний край, середину, ближний край своего коричневого шерстяного одеяла, пытаясь вспомнить последнее название той московской гостиницы, где жил с отцом и матерью. Названия менялись постоянно: источник беспрестанной путаницы и веселья для Александра, который теперь намеренно уходил мыслями от Татьяны и от человека, сидевшего в нескольких шагах от него.

Резкая боль пронзила Александра. О нет, только не это.

Он вспомнил наконец название.

«Кировская».

Дмитрий деликатно откашлялся. Александр по-прежнему не обращал на него внимания.

– Саша, нам нужно поговорить. Это очень важно.

– У тебя все важно. Я и так говорю с утра до вечера. Ну, что нужно?

– Это насчет Татьяны.

– Выкладывай.

Александр оглядел палату. Только что закончился обед, и другие раненые либо спали, либо читали. У двери сидела дежурная сестра. Интересно, где Татьяна? Что сейчас делает?

Нет. Только не думать о Татьяне.

Александр сел и прислонился к стене.

– Саша, я знаю, как ты к ней относишься…

– Неужели?

– Конечно…

– Иногда я сильно в этом сомневаюсь. Итак, что насчет Татьяны?

– Она тяжело больна.

Александр не ответил.

– Именно больна. Ты не знаешь того, что знаю я. И не видишь того, что вижу я. Она превратилась в настоящее привидение. Постоянно теряет сознание. Вчера непонятно сколько пролежала в обмороке на снегу. Какой-то лейтенант поднял ее и принес к доктору Сайерзу. Она, конечно, храбрится…

– Откуда ты знаешь об этом?

– Слышал. Я многое слышу. И вижу ее в палате для умирающих. Она держится за стенку, когда ходит. Сказала доктору Сайерзу, что недостаточно хорошо питается.

– А это у тебя откуда?

– Доктор сказал.

– Смотрю, ты и с Сайерзом успел подружиться.

– Нет. Привожу ему бинты, йод и медикаменты. Ему всегда всего мало. Иногда мы с ним перебрасываемся несколькими словами.

– И зачем ты мне все это говоришь?

– Ты знал, что она плохо себя чувствует?

Александр мрачно нахмурился. Он знал, почему Татьяна не получает достаточно еды и почему то и дело теряет сознание. Но не хватало еще поделиться с Дмитрием своими опасениями насчет Татьяны.

Александр выдержал приличествующую случаю паузу и повторил:

– Дмитрий, зачем ты мне все это говоришь?

– Видишь ли… – Дмитрий понизил голос и придвинул стул ближе к кровати. – То, что мы задумали… очень опасно. Требует физической силы, мужества и отваги.

– Да ну? – хмыкнул Александр. Подумать только, Дмитрий рассуждает о подобных вещах!

– Как, по-твоему, Татьяне удастся выдержать все это?

– О чем ты?

– Александр, послушай меня хоть секунду! Помолчи немного. Послушай. Она слаба, а впереди очень тяжелая дорога. Даже с помощью Сайерза. Знаешь, что между нами и Лисьим Носом – шесть контрольно-пропускных пунктов? Шесть! Один звук, одно неверное слово – и все мы покойники. Александр… – Дмитрий помедлил. – Она не может ехать.

Стараясь не повышать голоса, не сорваться, Александр глухо процедил:

– Я не желаю продолжать этот идиотский разговор.

– Ты не слушаешь?

– И слушать не хочу.

– Да перестань ты упрямиться! Сам знаешь, я прав…

– Ничего я не знаю! – воскликнул Александр, стиснув кулаки. – Знаю только, что без нее… – Он осекся. Что он делает? Пытается убедить Дмитрия?

Воздержаться от крика требовало усилий, казавшихся Александру невероятными.

– Я устал, – громко объявил он. – Потолкуем в другой раз.

– Другого раза не будет! – прошипел Дмитрий. – И не ори! Мы должны отправляться через сорок восемь часов. Я не хочу становиться к стенке, потому что ты совершенно потерял способность соображать!

– Не волнуйся, мозги еще пока варят! – отрезал Александр. – С ней все нормально. И она едет с нами.

– Ну да, и свалится с ног после шести часов езды.

– Шести часов? Да что это с тобой? Она работает по двадцать четыре часа в сутки! Не сидит в грузовике, не развозит папиросы и водку. Спит на картонке, ест то, что не доедают раненые, умывается снегом. И не расписывай мне свои трудности.

– А если на границе будет стычка? Что, если, несмотря на все усилия Сайерза, нас остановят и допросят? Нам придется применить оружие. Стоять насмерть.

– Мы сделаем то, что должны сделать.

Александр многозначительно оглядел палку Дмитрия, лицо с синяками, сгорбленную фигуру.

– Да, но каково придется ей?

– Она тоже сделает то, что должна.

– Она свалится без чувств! Рухнет на снег, и ты не будешь знать, то ли драться с пограничниками, то ли поднимать ее.

– Я успею и то и другое.

– Она не может бегать, не может стрелять, не может сражаться. Упадет в обморок при первых признаках беды, а уж, поверь, беда не заставит себя ждать.

– А ты, Дмитрий? Ты можешь бегать? – с ненавистью спросил Александр.

– Да. Я все же солдат.

– А доктор? Он тоже не боец.

– Он мужчина. И, честно говоря, я волнуюсь за него куда меньше, чем за…

– Татьяну? Приятно это слышать.

– Меня беспокоит то, как она поступит.

– Да, это тонкое различие.

– Меня беспокоит то, что ты будешь так занят, тревожась о ней, что скиснешь и наделаешь дурацких ошибок. Она камнем повиснет на твоих ногах, заставит тебя призадуматься дважды, прежде чем идти на самый необходимый риск. Лесной контрольно-пропускной пункт Лисьего Носа хоть и плохо, но все же охраняется.

– Ты прав. Мы должны бороться за свободу.

– Значит, ты согласен?

– Нет.

– Александр, будь же благоразумен. Это наша последняя возможность. Я это точно знаю. Наш план идеален и может прекрасно удаться. Но она приведет нас к краху. Пойми, это ей не по силам. Не глупи, ведь до спасения осталось совсем немного. Разве не этого мы ждали? – улыбнулся Дмитрий. – Никаких пробных побегов, никаких «завтра», никаких «в следующий раз». Это то самое.

– Да. То самое, – согласился Александр, на мгновение закрыв глаза и борясь с почти неодолимой потребностью остаться в этом состоянии.

– Послушай же меня…

– И не подумаю.

– Послушаешь! – воскликнул Дмитрий. – Слишком долго мы вынашивали наш план. Не прошу же я оставить Таню навсегда. Вовсе нет. Я говорю: пусть мы, двое мужчин, сделаем все возможное, чтобы выбраться. Выбраться благополучно и, самое главное, живыми! Мертвый ты ей ни к чему, а если погибну я, то уж никогда не придется пожить вольной жизнью в Америке! Живыми, Александр. Кроме того, скрываться в болотах…

– Мы едем в Хельсинки в грузовике. Какие болота?

– Говорю же, если понадобится. Трое мужчин и слабая девушка – это слишком много. Нас в два счета обнаружат. Если что-то случится с Сайерзом, если он погибнет…

– С чего бы это? Он сотрудник Красного Креста, – перебил Александр, пристально изучая Дмитрия.

– Не знаю. Но если нам придется самим переправляться через Балтику пешком, по льду, скрываться на грузовиках конвоя… двоим это под силу, но троим… нас сразу же обнаружат и остановят. Она не осилит.

– Она осилила блокаду. Осилила волжский лед. Осилила смерть Даши. Осилит и сейчас, – ответил Александр, мучаясь неуверенностью. Опасности, которые расписывал Дмитрий, были достаточно реальны, а его речи казались отголосками собственных мыслей Александра, сходившего с ума от тревоги за Татьяну. – Все, что ты перечислил мне, – чистая правда, – с трудом выговорил он, – но ты забываешь самое главное. Что, по-твоему, случится с ней, когда обнаружится мое исчезновение?

– С ней? Ничего. Она не меняла фамилии, – пожал плечами Дмитрий, хитро подмигнув. – Ты очень постарался скрыть свою женитьбу, и теперь твоя предусмотрительность сработает.

– Да, только ей не поможет, – буркнул Александр.

– Никто ничего не будет знать.

– Вот тут ты ошибаешься. Я буду знать.

Он стиснул зубы, чтобы не застонать от боли.

– Да, но ты будешь в Америке! У себя дома.

– Ее нельзя оставлять здесь, – бесстрастно повторил Александр.

– Еще как можно. И ничего с ней не случится. Александр, она никогда не знала другой жизни…

– Да и ты тоже.

– …и станет существовать так, как и до тебя, – продолжал Дмитрий.

– Как же именно?

– Ты, конечно, высоко себя ставишь, – рассмеялся Дмитрий, – но, уверяю, она скоро тебя забудет. Как и все остальные. Да, сейчас она от тебя без ума, но со временем встретит кого-то еще и все прекрасно образуется.

– Перестань нести вздор! – почти закричал Александр. – Да ее через три дня арестуют! Жена дезертира! Перебежчика! Три дня. И ты это знаешь. Так что нечего парить мне мозги!

– Ни один человек не узнает, кто она.

– Но ты же узнал?

Дмитрий, игнорируя Александра, спокойно пояснил:

– Татьяна Метанова вернется в свою больницу и будет по-прежнему жить в Ленинграде. А если ты, после того как обоснуешься в Америке, все еще не забудешь ее, как только окончится война, попробуешь вызволить ее через посольство. Как свою законную жену. Если она захочет, поедет в Америку обычным способом. На корабле. Думай об этом, как о временной разлуке, пока не настанут лучшие времена. Для всех нас.

Александр с силой растирал переносицу левой рукой. Хоть бы кто-то пришел и спас его от этого ада. Он был невероятно напряжен. Короткие волоски на шее стояли дыбом. Дыхание все учащалось.

– Дмитрий, – прохрипел он, глядя перед собой. – У тебя второй раз в жизни появился шанс совершить порядочный поступок, воспользуйся им. Однажды ты помог мне встретиться с отцом. Какое тебе дело, если она поедет с нами?

– Я должен думать о себе. Не могу я тратить время на то, чтобы соображать, как защитить твою жену.

– И сколько времени ты уже потратил на это? Ты всегда думал только о себе…

– В отличие от тебя, например? – ухмыльнулся Дмитрий.

– В отличие от любого другого человека. Поедем с нами. Она протянула тебе руку.

– Чтобы уберечь тебя.

– Да, но смысл ее поступка от этого не меняется. Возьми ее руку. Она вызволит нас. Мы все получим свободу, а ты еще и единственное, что имеет для тебя значение, – избавление от войны. Тебя ведь именно это волнует больше всего?

В мозгу молотками стучали слова Татьяны, сказанные ею на крыше Исаакиевского: Он стремится получить именно то, чего ты больше всего хочешь.

Но Александра так просто не возьмешь.

Он никогда не отберет у тебя все. Столько силы у него никогда не будет, говорила она тогда.

– У тебя будет свобода – благодаря ей. Мы не погибнем – благодаря ей.

– Нас всех убьют – благодаря ей, – возразил Дмитрий.

– Ты обязательно выживешь, гарантирую. Воспользуйся этой возможностью, живи полной жизнью. Я не лишаю тебя того, что твое по праву. Обещал, что вызволю тебя отсюда, и сдержу слово. Таня очень сильна и не подведет нас. Вот увидишь. Она не сломится и не дрогнет. Скажи только «да». Мы с ней сделаем все остальное. Ты твердишь, что это наш последний шанс. Согласен. И чувствую это острее, чем когда бы то ни было.

– Еще бы! – фыркнул Дмитрий.

Пытаясь скрыть владевший им отчаянный гнев, Александр продолжал:

– Попробуй руководствоваться еще чем-то, кроме оголтелого эгоизма! Война довела тебя до такого состояния, что ты замкнулся в себе самом и забыл о других людях. Вспомни ее. Хоть раз. Ты прекрасно понимаешь, что она умрет, если останется здесь. Спаси ее, Дмитрий.

Александр едва не добавил «пожалуйста».

– Если она поедет с нами, мы все умрем, – холодно повторил Дмитрий. – Я в этом убежден.

Александр подался вперед и снова уставился в одеяло. Глаза затуманились, прояснились. Снова затуманились.

Тьма окутала его.

– Александр, думай об этом как о гибели на фронте, – снова заговорил Дмитрий. – Останься ты на льду, она сумела бы найти в себе мужество продолжать жить в Советском Союзе. Не так ли? Это одно и то же.

– Ошибаешься, это огромная разница.

Александр посмотрел на окаменевшие сцепленные руки. Она – свет, сияющий во мраке. Освещающий ему дорогу.

– Для нее – никакой. И так и так она останется без тебя.

– Нет.

– Она – это ничтожная цена за Америку! – настаивал Дмитрий.

Александра передернуло. Он ничего не ответил. Сердце рвалось из груди.

Мост через Фонтанку, гранитный парапет, Татьяна на коленях…

– Она обречет нас всех на гибель.

– Дмитрий, я уже все сказал.

В голосе Александра звенела сталь. Дмитрий прищурился:

– Кажется, ты намеренно отказываешься меня понимать? Она не может ехать.

Я всего лишь средство достижения цели. Орудие.

И это ее слова.

Александр рассмеялся:

– Наконец-то! А я все гадал, сколько времени потребуется тебе, чтобы вытащить на свет свои бесплодные угрозы! Говоришь, она не может ехать?

– Именно.

– Прекрасно, – кивнул Александр. – В таком случае я тоже остаюсь. Все отменяется. Конец. Доктор Сайерз немедленно отправляется в Хельсинки. Я через три дня иду на фронт. Татьяна возвращается в Ленинград. – Остановив пропитанный ненавистью взгляд на Дмитрии, он с торжеством договорил: – Никто не едет. Можете идти, рядовой. Разговор закончен.

Дмитрий с холодным удивлением уставился на Александра.

– Хочешь сказать, что без нее никуда не поедешь.

– Ты что, оглох?

– Понятно.

Дмитрий помедлил, потирая руки, подался вперед и оперся локтями о матрац.

– Ты недооцениваешь меня, Саша. Вижу, ты не слушаешь разумных доводов. Жаль, жаль… Может, следует потолковать с Татьяной? Объяснить ей ситуацию? У нее куда больше здравого смысла. Как только Таня поймет, что мужу грозит смертельная опасность… уверен, сама предложит остаться…

Дмитрий не успел договорить. Александр схватил его за руку. Дмитрий взвыл и попытался отбиваться другой рукой, но было поздно. Александр вцепился в него как клещ.

– Пойми, – прошипел он, заковав запястье Дмитрия в кольцо из большого и указательного пальцев, – плевать мне, кому ты побежишь жаловаться: Тане, Степанову, Мехлису или всему НКВД. Я не уеду без нее. Останется она, останусь и я.

Дмитрий открыл было рот, но Александр одним бешеным движением вывернул ему руку, сломав локтевую кость. Даже сквозь застилавшую глаза красную пелену ярости он услышал треск, похожий на удар топора по податливой сосне в Лазареве. Дмитрий завопил. Но Александр не разжимал пальцев.

– Это ты недооценил меня, ублюдок гребаный! – твердил он, снова и снова дергая запястье, пока обломок кости не прорвал кожу.

Дмитрий уже не кричал, а выл. Сжав кулак, Александр ударил его в лицо с такой силой, что разбитая носовая кость вонзилась бы в мозг, если бы не вбежавший санитар, который ослабил удар, схватив Александра за руку.

– Прекратите! – крикнул он, буквально падая на Александра. – Что вы делаете? Отпустите его!

Тот, задыхаясь, отбросил Дмитрия, мешком свалившегося на пол.

– Убирайся! – громко сказал Александр ошарашенному и что-то ворчавшему санитару, вытирая кровь с разбитых костяшек.

– Что тут творится?! – ахнула очнувшаяся медсестра. – За что вы его? Навестил друга, называется!

– В следующий раз не пускайте его, – велел Александр, отбрасывая одеяло и вставая.

– Немедленно ложитесь! Мне приказано ни при каких обстоятельствах не выпускать вас из постели! Скорее бы Инна вернулась. Я никогда не работала раньше в реанимации. Ну почему всякие безобразия случаются именно в мою смену?!

Суматоха продолжалась добрых полчаса. Истекающего кровью, потерявшего сознание Дмитрия унесли, и санитар вытер пол, жалуясь, что у него и без того много работы и где это видано, чтобы раненые калечили здоровых людей…

– Вы считаете его здоровым человеком? Не видели, как он хромает? – удивился Александр. – А его разукрашенное лицо? Поспрашивайте людей. Его не в первый раз били и, уверяю вас, не в последний.

Но в душе он знал, что, если бы не вмешательство санитара, он убил бы Дмитрия голыми руками.

Александр заснул… проснулся… оглядел палату.

За окном сгущались сумерки. Инна сидела на своем посту у двери, болтая с тремя штатскими. Александр оглядел каждого и подумал, что времени у него совсем мало.

Неподвижный и одинокий, он продолжал держать ранец на коленях, сунув обе руки внутрь, перебирая материю белого платья с красными розами. Он наконец получил ответ на свой вопрос.

Какой ценой платят за любовь Татьяны.

Вечером пришел полковник Степанов. Глаза казались черными провалами на осунувшемся сером лице.

– Александр, – произнес он, тяжело опустившись на стул, – не знаю, как и сказать тебе. Мне не следовало приходить. Я здесь не как твой командир, но как человек, который…

Александр не дал ему договорить.

– Товарищ полковник, – прошептал он, – ваш приход – бальзам на мою измученную душу. Вы и не представляете, что это значит для меня. Я знаю, почему вы здесь.

– Знаете?

– Да.

– Так это правда? Меня сегодня вызывал генерал Говоров и сказал, что Мехлис… – он словно выплюнул это слово, – …сообщил, будто у него есть информация о том, что несколько лет назад ты сбежал из тюрьмы, куда был посажен как иностранный шпион. Американец!

Степанов рассмеялся.

– Как такое может быть? Я сказал, что это чушь соба…

– Товарищ полковник, я честно и с гордостью служил в Красной армии почти шесть лет.

– И был настоящим солдатом, примерным бойцом. Я и это им сказал. Уверял, что это не может быть правдой. Но как ты знаешь… обвинение уже брошено. Помнишь Мерецкова, командующего Волховским фронтом? Девять месяцев назад он сидел в НКВД, ожидая расстрела.

– Я знаю о Мерецкове. Сколько, по-вашему, у меня времени?

Степанов помолчал.

– Ночью за тобой придут, – выговорил он наконец. – Знаешь, как они обычно действуют?..

– К несчастью, слишком хорошо знаю, – отозвался Александр, не глядя на Степанова. – Без шума и суеты. Тайком и втихомолку. Не знаю, есть ли в Морозове отделение НКВД.

– Самое примитивное, но есть. Как повсюду. Но ты – птица высокого полета. Тебя повезут через озеро в Волхов, – прошептал полковник.

Через озеро.

– Спасибо, товарищ полковник, – кивнул Александр с вымученной улыбкой. – Обещаете, что сначала меня произведут в подполковники?

Степанов тихо охнул.

– Из всех моих людей я больше всего надеялся на тебя, майор.

– И напрасно. У меня было меньше всего шансов. Но сделайте мне одолжение, если вас начнут допрашивать насчет меня… – он мучительно пытался найти подходящие слова, – помните, что есть битвы, проигранные с самого начала.

– Да, майор.

– И поэтому не тратьте ни минуты, защищая мою честь и достоинство. Отрешитесь от всего и отступайте, – посоветовал Александр, опуская глаза. – И не забудьте захватить с собой оружие.

Степанов встал.

Все недоговоренное оставалось между ними. Но Александр не мог думать ни о себе, ни о Степанове. Самое главное – выяснить это недоговоренное.

– Вы не знаете, упоминалось ли о моей…

Он прикусил губу. Но Степанов понял.

– Нет. Но это только вопрос времени.

Слава богу! Значит, Дмитрий не выдал сразу обоих! Как же он старался разлучить их! Это было его заветной мечтой, но все же главным для него оставалось спасти свою шкуру.

– Он никогда не отберет у тебя все, Александр.

Значит, оставалась надежда.

– Могу я что-то сделать для нее? – донесся до Александра голос Степанова. – Может, договориться о переводе обратно в ленинградскую больницу или лучше в молотовскую? Подальше отсюда.

Справившись со спазмом, сжавшим глотку, Александр ответил, по-прежнему глядя в сторону:

– Да, товарищ полковник, кое-что вы сделать можете…

У него не осталось времени ни думать, ни чувствовать. Потому что в противном случае мысли и чувства поглотят все, что еще осталось от него. Сейчас следовало действовать.

Сразу после ухода Степанова Александр позвал Инну и попросил привести доктора Сайерза.

– Майор, после сегодняшнего вряд ли к вам кого-то пустят, – недовольно сказала она.

Александр посмотрел на людей в штатском.

– Все это чепуха, Инна, небольшая ссора, не стоящая яйца выеденного. Только не рассказывайте сестре Метановой. Хорошо? Знаете, как мне от нее попадет?

– Знаю-знаю, так что ведите себя прилично. А не то все ей выложу.

– Даю слово.

Сайерз пришел через несколько минут, весело улыбнулся и сел.

– Что происходит, майор? Чем провинился бедняга рядовой? За что вы его изуродовали?

Александр пожал плечами:

– Мерились силами, и я не рассчитал.

– И он проиграл. А нос? Вы и носами мерились?

– Доктор Сайерз, послушайте меня и забудьте вы на секунду о Дмитрии, – начал Александр, собрав в кулак остатки воли. Та сила, которая наполняла его когда-то, утекла по каплям… Перешла к маленькой девушке с веснушками. – Доктор, когда мы впервые говорили о…

– Я понял.

– Вы спросили, чем можете помочь, помните? И я ответил, что вы ничем мне не обязаны. – Он снова помедлил, стараясь держать себя в руках. – Оказалось, я ошибался. И сейчас отчаянно нуждаюсь в вашей помощи.

– Майор Белов, – улыбнулся доктор, – я и без того делаю все, что могу. Ваша сестра из палаты для умирающих обладает поистине огромной силой убеждения.

Моя сестра из палаты для умирающих…

Александр как-то сжался внутри. Но все же продолжал:

– Нет, слушайте внимательно. Я хочу, чтобы вы сделали для меня одну-единственную вещь.

– Все, что в моих силах.

– Увезите мою жену из Советского Союза, – прерывающимся голосом пробормотал Александр.

– Я так и намеревался.

– Нет, доктор. Я имею в виду сейчас. Возьмите ее, возьмите… – Он никак не мог выговорить ненавистное имя. – Возьмите Черненко, эту сволочь со сломанной рукой, и бегите.

– О чем это вы?

– Доктор, у нас очень мало времени. В любую минуту вас потребуют к раненому, и я не успею докончить.

– Вы едете с нами.

– Нет.

– Майор, о чем вы тут толкуете, черт возьми? – запальчиво выкрикнул доктор по-английски.

– Ш-ш-ш, – шикнул Александр. – Самый крайний срок – завтра.

– А что будет с вами?

– Забудьте обо мне, – твердо велел Александр. – Доктор Сайерз, Таня нуждается в вашей помощи. Она беременна – вы об этом не знали?

Доктор ошеломленно покачал головой.

– Так вот, она беременна. И ей предстоит слишком много вынести. Помогите ей избавиться от страха… Только вы сможете защитить ее. Пожалуйста, вытащите ее отсюда и берегите, как можете.

Александр отвернулся. Его глаза наполнились…

Камой, и ее телом в мыльной пене.

Наполнились…

Ее руками, обнимающими его за шею, теплым дыханием в его ухе, шепчущим: картофельные оладьи, Шура, или яйца?

Наполнились…

Ею, выходящей в ноябре из госпиталя на Греческой. Маленькой, одинокой в широком пальто, глядящей в землю… она даже не может поднять голову, проходя мимо него на Пятую Советскую. Одна, в своей Пятой Советской жизни…

– Спасите мою жену, – прошептал Александр.

– Я больше ничего не понимаю! – взволнованно пробормотал доктор.

Александр грустно качнул головой:

– Видите вон тех людей в штатском, мимо которых вы проходили по пути сюда? Это сотрудники НКВД. Помните, я рассказывал вам, что такое НКВД? И о том, что случилось с моими родителями и со мной?

Сайерз побледнел.

– НКВД правит этой великой страной. Это неумолимое орудие закона. И они пришли за мной. Снова. Завтра я исчезну, но после этого Таня не может оставаться здесь ни минуты. Она в страшной опасности. Спасите ее.

Но доктор по-прежнему отказывался понимать и все больше нервничал.

– Александр, – пробормотал он, протестующе качая головой, – я завтра же лично позвоню в американское посольство, расскажу о вас и попрошу вмешаться.

Александр начинал волноваться. Сможет ли он убедить Сайерза? Сможет ли тот сделать все необходимое? Сохранить спокойствие перед лицом надвигающейся бури? Сейчас он казался крайне расстроенным.

– Доктор, – сказал Александр, стараясь держать себя в руках, – вам трудно понять, что здесь происходит, но у меня нет времени объяснять. Где ваше посольство? В Швеции? В Англии? К тому времени как вы дозвонитесь и они свяжутся с госдепартаментом США, здешние парни из НКВД схватят не только меня, но и ее. Какое отношение имеет Татьяна к Америке?

– Она ваша жена.

– Да, с которой я обвенчался под вымышленным именем. Русским. И даже если Соединенные Штаты захотят что-то сделать для нее, будет поздно. Говорю вам, забудьте обо мне. Позаботьтесь о ней.

– Нет! – выдохнул Сайерз, вскакивая. Не в силах усидеть, он принялся бегать вокруг кровати, старательно поправляя одеяла.

– Доктор! – воскликнул Александр. – Понимаю, у вас нет времени все хорошенько обдумать. Но что, по-вашему, случится с советской девушкой, когда обнаружится, что она замужем за человеком, подозреваемым в том, что он американец, обманным путем затесавшийся в славные ряды красных офицеров? Как, по-вашему, поступит после этого наркомат внутренних дел с моей беременной женой?

Сайерз молчал.

– Могу подсказать: они используют ее как средство воздействия на меня при допросах. «Скажите все, иначе вашу жену ждет допрос с пристрастием». Знаете ли вы, что это означает? Что мне придется сказать им все. У меня не останется ни единого шанса. Я не позволю подвергнуть ее пыткам. Впрочем, они могут использовать и меня как средство давления на нее. «Вашему мужу ничто не грозит, если скажете правду». И она скажет. А потом…

– Нет! – охнул Сайерз. – Мы немедленно уложим вас в мой грузовик и отвезем в Ленинград. В госпиталь на Греческой. Поднимайтесь. Уедем в Финляндию оттуда.

– Прекрасно! – саркастически бросил Александр. – Но эти люди поедут следом. Они не выпустят нас из виду. Ни на секунду. И вам не удастся спасти ни меня, ни ее.

Глаза доктора наполнились ужасом. Он явно пытался осознать сказанное. Александр глянул в сторону двери, где Инна по-прежнему кокетничала с тремя лениво курившими незнакомцами. Александр вздохнул. Удастся ли хоть немного просветить Сайерза?

– А этот… Черненко? Ему я ничем не обязан.

– Вы должны взять его. После сегодняшнего до него наконец дошло. Он вообразил, будто я соглашусь пожертвовать ею, чтобы спастись самому, поскольку представить не способен, что на свете существуют порядочность и благородство. Теперь он знает правду. И знает также, что я не пожертвую ею ради того, чтобы уничтожить его. Я не помешаю ей сбежать только ради того, чтобы воспрепятствовать ему сделать то же самое. И он прав. Так что берите его. Я сделаю все, чтобы помочь ей, а на остальное мне плевать.

Доктор Сайерз явно потерял дар речи.

– Доктор, – мягко попросил Александр, – перестаньте бороться за меня. Это ее невозможно убедить. Но вы обо мне не волнуйтесь. Моя участь уже решена. А вот ее судьбу еще можно изменить. Думайте только о ней.

Доктор с силой потер лицо руками.

– Александр, я видел эту девушку… – Его голос сорвался. – Я видел, как она вливала вам свою кровь. Я борюсь за вас, понимая, что с ней будет, если…

– Доктор, – прошипел Александр, почти теряя выдержку, – вы уже ничем мне не поможете. Неужели думаете, что я не знаю?

Он в изнеможении закрыл глаза.

Все, что у нее было, она отдала мне…

– А вы, майор, воображаете, будто она согласится поехать без вас?

– Никогда.

– Господи! Так что же мне делать?

– Она не должна знать, что я арестован. Если до нее дойдут слухи, она останется здесь. Попытается узнать, что случилось со мной, нельзя ли как-то помочь, увидеть меня в последний раз… а потом и сама окажется там, куда увезли меня. И вот что должны сделать вы…

Он едва слышно объяснил, что требуется от доктора.

– Майор, это невозможно! – воскликнул тот.

– Возможно. От вас требуется несколько слов и каменное лицо.

Сайерз покачал головой.

– Все может провалиться. Это не идеальный план. И не безопасный план. Мало того, это не безупречный план. Но ничего не поделать. Если мы хотим добиться успеха, нужно использовать все средства, имеющиеся в нашем распоряжении. Даже самые на первый взгляд невероятные.

– Майор, вы сошли с ума. Она ни за что мне не поверит, – возразил Сайерз.

Александр сдавил руку доктора.

– А вот это зависит от вас! Побег – это ее единственный шанс выжить. Если вы дрогнете, если не будете достаточно убедительны, если перед лицом ее скорби размякнете и она на какую-то долю секунды увидит, что вы говорите неправду, наверняка откажется ехать. Если посчитает, что я еще жив, ни за что и ни при каких обстоятельствах не двинется с места, а в таком случае пройдет всего несколько дней, прежде чем за ней явятся.

Лицо его исказилось мукой, но голос был по-прежнему тверд.

– Когда она увидит мою пустую койку… вся ее выдержка рухнет у вас на глазах. Да, она сломается, поднимет к вам залитое слезами лицо и скажет: «Вы лжете, я знаю, вы лжете. Я чувствую, что он жив». Тогда вам непременно захочется утешить ее, как она утешала стольких умирающих несчастных людей. Ни один нормальный человек не сможет вынести груза ее тоски. Она пообещает вам поехать куда угодно, если скажете ей правду. Но стоит вам замяться на секунду, поддаться жалости, открыть рот, и знайте, доктор, вы обрекаете ее и нашего малыша на тюрьму или смерть. Сами видели, она способна кого хочешь уговорить или убедить, ей почти невозможно сказать «нет», и она будет приставать к вам, допытываться, допрашивать, пока вы не сдадитесь. Просто помните, что, дав ей мгновенное утешение, вы этим ее убиваете. – Александр отпустил руку Сайерза и добавил: – А теперь вперед. Смотрите ей в глаза и лгите. Лгите от всего сердца.

В глазах Сайерза стояли слезы.

– Долбаная страна, – пробормотал он, поднимаясь. – Мне все это не по силам.

– Мне тоже, – кивнул Александр, протягивая руку. – А сейчас вы позовете ее? Мне нужно увидеться с ней в последний раз. Только приходите вместе. И все время стойте рядом. Она стесняется в присутствии посторонних и будет вести себя отчужденно.

– Может, на минуту оставить вас одних?

– Доктор, помните, я сказал вам, что смотреть ей в глаза опасно. Я не смогу этого вынести. Может, вы сумеете что-то от нее скрыть, а вот я – нет.

Александр лег и закрыл глаза. Через десять минут послышались шаги и ее переливчатый голос:

– Доктор, я же говорила, он спит. Что это вдруг вам показалось, будто ему стало хуже?

– Майор! – окликнул Сайерз.

– Майор, – вторила Татьяна, – проснитесь!

На лоб опустилась теплая маленькая ладонь.

– Вроде жара нет. Лоб холодный.

Александр осторожно положил поверх ее руки свою.

«Вот оно, Татьяна. Вот оно, мое храброе равнодушное лицо».

Он глубоко вздохнул и открыл глаза. Татьяна смотрела на него с такой пронзительной нежностью, что он поспешно опустил веки и выдавил, остро ощущая близость ее губ:

– Я просто устал, Таня. А ты как? Как себя чувствуешь?

– Открой глаза, солдатик, – попросила она, любовно гладя его лицо. – Ты голоден?

– Был голоден. Но ты меня накормила…

Его тело сотрясалось в ознобе.

– А почему у тебя рука разбита? Что тут происходило, пока меня не было?

– Ничего особенного. Нечаянно повредил. Но мне гораздо лучше.

– А мне кажется, ты замерз. Доктор, может, дать ему еще одно одеяло? – озабоченно спросила Татьяна, убегая.

Александр чуть поморщился при виде искаженного болью лица доктора.

– Прекратите, – выговорил он одними губами.

Вернувшаяся Татьяна накрыла Александра, не сводя с него глаз.

– Брось, со мной все в порядке, – заверил он. – Хочешь анекдот? Что получится, если скрестить белого медведя с бурым?

– Два счастливых медведя, – не задумываясь ответила она.

Он улыбнулись друг другу. Александр не опустил глаз.

– Все хорошо? – спросила она. – Утром я принесу тебе завтрак.

– Только не утром. Не поверишь, куда меня завтра везут!

– Куда?

– В Волхов. Не слишком хвастайся своим мужем, но меня, кажется, решили произвести в подполковники, – объявил он, посматривая на доктора Сайерза, переминавшегося с вымученной улыбкой у изножья койки.

– Неужели? – просияла Татьяна.

– Представь себе. Это кроме Золотой Звезды Героя. За спасение нашего доктора. Что ты об этом думаешь?

Татьяна, широко улыбаясь, прошептала:

– Теперь ты станешь окончательно невыносим и, мало того, мне нужно будет подчиняться каждому твоему приказу!

– Ну, для этого мне придется стать генералом! – притворно вздохнул Александр.

Она рассмеялась.

– Когда ты вернешься?

– Послезавтра.

– Почему? Почему не днем?

– Не на чем. Грузовики через озеро идут только по утрам. Так немного безопаснее. Обстрел слабее.

– Таня, нам пора, – промямлил доктор Сайерз.

Александр снова опустил веки и услышал голос Татьяны:

– Доктор, не могу я побыть несколько минут с майором Беловым?

Нет!

Александр грозно уставился на доктора, который поспешно сказал:

– Татьяна, у нас много дел. Не забудьте, мы еще не делали обходы в трех палатах!

– Всего на секунду, – настаивала она. – И смотрите, Лев вас зовет.

Доктор нехотя отошел. Подумать только, он не способен отказать ей в самых простых вещах! Ну и ну!

Подойдя, Татьяна приблизила к нему свое веснушчатое лицо, огляделась, заметила, что доктор смотрит прямо на них, и вздохнула:

– Господи, никакой возможности поцеловать тебя! Не могу дождаться, когда мы сможем целоваться, ни от кого не скрываясь!

Она потихоньку погладила его по груди.

– Скоро мы выберемся из густого леса…

– Все равно поцелуй меня, – попросил Александр.

– Правда?

– Правда.

Медовые губы легко коснулись губ Александра. Она прижалась к нему щекой.

– Шура, открой глаза.

– Нет.

– Открой.

Александр послушался.

Татьяна в упор смотрела на него сияющими глазами. И вдруг трижды моргнула. Очень быстро.

Потом выпрямилась, сделала серьезное лицо и, приветственно подняв руку, прошептала:

– До встречи, майор. Приятных вам снов.

– До встречи, Таня, – отозвался он.

Она отошла к изножью. «Нет! – хотел крикнуть он. – Нет, Таня, вернись!» С чем он может оставить ее, что может сказать, какое единственное слово может оставить… ей, для нее? Единственное слово для его жены!

– Татьяша! – окликнул он. Господи, как звали хранителя музея?..

Она оглянулась.

– Помни Орбели[21]…

– Таня! – вновь позвал доктор. – Пожалуйста, подойдите!

Она досадливо сморщила носик и пробормотала:

– Прости, родной, мне нужно бежать. Скажешь, когда увидимся в следующий раз, хорошо?

Он кивнул.

Татьяна шагала мимо коек, улыбаясь пациентам и вызывая ответные улыбки на исхудалых лицах. Попрощалась с Инной, остановилась на секунду, чтобы поправить чье-то одеяло. У самой двери что-то сказала доктору, засмеялась, в последний раз посмотрела на мужа, и в глазах по-прежнему светилась любовь.

Дверь за ней закрылась. Вот и все…

Татьяна, не страшись ни ужаса ночного, ни стрелы летящей днем… ни чумы, бродящей во тьме, ни разрушения, нагрянувшего в полдень. Тысяча падет у ног твоих и десять тысяч у правой руки твоей, но повергнет тебя…

Он незаметно перекрестился, сложил на груди руки и стал ждать. И думал о последних словах отца.

«Ах, папа, я видел вещи, за которые отдал и погубил свою жизнь, но узнаю ли когда-нибудь, сумел ли построить что-то своими изношенными инструментами?»

Босая Таня стояла навытяжку перед Александром в своем желтом платьице. Из-под его пилотки выглядывали ее золотые косички. Лицо светилось восторженной улыбкой. Она лихо отдала честь.

– Вольно, Таня, – бросил он, повторяя жест.

– Спасибо, капитан, – кивнула она, подходя ближе и становясь на носки его сапог.

И поцеловала в подбородок: выше она достать просто не могла, если только он не наклонял голову. Он привлек ее к себе, но она отбежала и повернулась к нему спиной.

– А теперь я падаю. И попробуй меня не поймать. Готов?

– Уже целых пять минут. Падай наконец!

Ее радостный визг разнесся по всему лесу. Она стала медленно валиться на землю, но он подхватил ее и поцеловал.

– Ладно, – выговорила она сквозь смех, повиснув у него на шее. – Теперь твоя очередь.

Прощай, моя лунная песня и мое дыхание, мои белые ночи и золотые дни, моя чистая вода и мой огонь. Прощай, и дай тебе Бог обрести лучшую жизнь, снова найти утешение и свою неземную улыбку, и когда твое любимое лицо снова засветится в лучах западного восхода, знай: все, что я испытывал к тебе, было не напрасно. Прощай и верь, моя Татьяна.

Озарен луною бледной

1

Татьяна сумела забежать в реанимацию только к концу утра. Войдя в деревянное здание, в котором когда-то размещалась школа, она заглянула в палату и обнаружила, что койка Александра занята. Такого она не ожидала. Не ожидала увидеть нового пациента, тяжело раненного солдата без рук и ног, и сейчас недоуменно таращилась на него, подумав сначала, что, наверное, ошиблась. Пришлось всю ночь сидеть рядом с умирающими. До утра не дотянуло семь человек.

Но нет, это реанимация. Вот Лев на койке под тридцатым номером. Что-то читает. Две соседние с Александром койки тоже пусты. Николай Успенский, раненый с одним легким, и лежавший рядом сержант исчезли.

Но почему на койку Александра положили кого-то другого?

Татьяна побежала к Инне. Но та сменилась еще с вечера и ничего не знала. Сказала только, что Александр попросил свою форму, которую она и принесла перед тем, как уйти спать. Может, его перевели к выздоравливающим?

Татьяна проверила. Нет, никуда его не переводили.

Она вернулась в реанимацию и заглянула под кровать. Ранца не было. Золотая Звезда больше не висела на спинке стула, стоявшего у койки нового пациента, чье лицо было замотано кровавыми бинтами. Татьяна рассеянно пообещала прислать доктора и, шатаясь, отошла. До сих пор она чувствовала себя совсем неплохо для женщины, беременной на четвертом месяце. Правда, живот уже начал расти. Хорошо, что они уезжают. Трудно представить, как она будет объясняться с медсестрами и пациентами.

Она направилась было в раздаточную, но на душе становилось все тревожнее. Внутренности словно стянуло тугим узлом. Она боялась, что Александра снова отправили на фронт и теперь их планы провалились.

Она не смогла съесть ни кусочка.

Нужно разыскать доктора Сайерза.

Но он словно сквозь землю провалился, зато, когда она нашла Инну, смена которой должна была вот-вот начаться, та сообщила, что доктор всюду ее ищет.

– Должно быть, не слишком усердно, – проворчала она. – Я все утро пробыла в палате умирающих.

Она тотчас же направилась туда. На столе лежал раненый с разорванным животом. Доктор наклонился над ним.

– Доктор Сайерз, – прошептала она, – что происходит? Где майор Белов?

Она невольно заметила, что жить пациенту осталось всего несколько минут.

Доктор даже не поднял головы:

– Татьяна, я уже почти закончил. Не придержите края раны, пока я шью?

– Что происходит, доктор? – повторила она, послушно подходя ближе.

– Давайте я сначала закончу, хорошо?

Татьяна взглянула на доктора, положила руку в залитой кровью перчатке на лоб пациента, немного подержала и тихо выговорила:

– Доктор, больше можно не шить. Он мертв.

Доктор едва не выронил иглу.

Татьяна стащила перчатки и вышла во двор. Доктор последовал за ней. Сейчас, в середине марта, ветра были особенно свирепыми.

– Послушайте, Таня, – с трудом начал Сайерз, беря ее за руки. – Мне очень жаль, но случилось нечто ужасное.

На слове «случилось» его голос сорвался. Под глазами темнели круги. Вид у него был донельзя измученным. Татьяна молча смотрела на него, минуту, другую…

Потом отняла руки.

– Доктор, – прошептала она, побелев и тщетно ища, за что бы схватиться, – что стряслось? Что?!

– Таня, тише, не кричите…

– Я не кричу.

– Не знаю, как вам сказать, но Александр… – Он осекся. – Утром, когда его вместе с еще двумя солдатами везли в Волхов…

Сайерз запнулся.

Татьяна не двигалась с места, словно превратившись в ледяную статую.

– Ч-что? – с трудом выговорила она.

– Они ехали через озеро, когда вражеский огонь…

– Какой еще огонь? – яростно прошипела Татьяна.

– Они хотели перебраться на другой берег до того, как начнется обстрел, но мы все-таки на войне. Вы слышали бомбежку? Немцы начали обстреливать нас из Синявина. Снаряд ударил в лед прямо перед грузовиком и взорвался.

– Где он?

– Простите. В грузовике было пять человек… Никто не уцелел.

Татьяна стремительно отвернулась, и ее тут же начало трясти так сильно, что казалось, она вот-вот распадется на жалкие ошметки.

– Откуда вы это знаете?

– Меня позвали на место катастрофы. Мы пытались спасти людей и грузовик. Но машина оказалась слишком тяжелой и затонула, – шепотом докончил он.

Татьяна схватилась за живот и едва успела нагнуться, как ее вывернуло прямо в снег. Сердце бешено билось, пульс рвал кровеносные сосуды. Она судорожно схватила горсть снега, рывком вытерла рот, набрала еще горсть и прижала к лицу. Но сердце не успокаивалось. Рука доктора легла ей на спину. Она слышала, как он зовет ее. Но голос доносился словно издалека.

– Таня… Таня…

Она не оборачивалась.

– Вы сами видели его? – задыхаясь, спросила она.

– Да, мне ужасно жаль. Я выловил его шапку…

– Он был жив, когда вы туда подоспели?

– Простите, Таня, нет.

Ноги Татьяны подогнулись.

– Пожалуйста, не нужно, – умолял доктор Сайерз, подхватывая ее. – Пожалуйста…

Татьяна с трудом выпрямилась, сверхчеловеческим усилием воли заставляя себя не упасть. И даже сумела повернуться к доктору Сайерзу, который коснулся ее лица и встревоженно пробормотал:

– Вам немедленно нужно сесть, в вашем состоянии…

– Мне мое состояние известно. Отдайте мне его шапку.

– Простите, я просто не в себе…

– Я возьму его шапку, – повторила Татьяна. Но рука тряслась так сильно, что шапка упала на снег.

Свидетельство о смерти она тоже удержать не сумела. Доктору пришлось взять его у нее. Она увидела только имя и место смерти. Озеро Ладога.

Ладожский лед.

– Где он? – слабо прошептала она. – Где он сейчас?..

Она не договорила.

– О Таня, что мы могли сделать? Мы…

Она отмахнулась, но тут же снова схватилась за живот.

– Не смейте со мной говорить! Как вы посмели не разбудить меня? Не сказать сразу?

– Таня, взгляните на меня.

Она почувствовала, как ее держат за плечи. В глазах Сайерза стояли слезы.

– Я искал вас, когда вернулся. Но боялся встретиться с вами и, как последний трус, ждал вашего появления. Если бы мог, послал бы вам телеграмму. Таня, давайте выбираться отсюда. Вы и я. Здесь для нас все кончено. Я больше не в силах этого вынести. Мечтаю только об одном: поскорее добраться до Хельсинки. Давайте собираться. Я позвоню в Ленинград и дам им знать. – И, помедлив, добавил: – Я должен уехать вечером. То есть мы должны уехать.

Татьяна не отвечала. Что-то творилось неладное с ее головой. Перед глазами плыли буквы свидетельства о смерти. Почему оно выписано не армией, а Красным Крестом?

– Татьяна, – повторил Сайерз, – вы меня слышите?

– Да, – еле слышно сказала она.

– Вы поедете со мной.

– Я сейчас не в состоянии думать связно.

– Вы… вы не зайдете ко мне? Вам не… пойдемте, вам нужно присесть. Вы…

Татьяна отступила и вперилась в него глазами так напряженно, что доктор едва не закрыл лицо руками. Уж лучше любая пытка!

Наконец она молча повернулась и зашагала к штабу. Ей нужно найти Степанова!

Полковник был занят и сначала отказался ее принять.

Она терпеливо ждала за дверью, пока тот не вышел.

– Я иду в раздаточную. Проводите меня? – спросил он, стараясь не встречаться с ней глазами и почти срываясь с места.

– Товарищ полковник, – сказала она ему в спину, не двигаясь с места, – что случилось с вашим офицером?..

Она боялась произнести его имя вслух.

Степанов замедлил шаг, остановился и повернулся к ней.

– Примите мои соболезнования. Мне жаль, что так вышло, – мягко сказал он.

Татьяна молчала. Подойдя ближе, она смело взяла полковника за руку.

– Товарищ полковник, вы хороший человек и были его командиром. – Ветер бил ей в лицо, трепля длинные белые пряди. – Пожалуйста, скажите, как все было?

– Не знаю. Я там не был.

Маленькая, трогательная фигурка, вздрагивавшая на ветру, не отступала. Полковник вздохнул.

– Я слышал только, что один из грузовиков, где сидели ваш муж, Николай Успенский, какой-то сержант и два водителя, попал сегодня утром под обстрел и затонул. Больше мне ничего неизвестно.

– Он сказал, что утром едет в Волхов за повышением, – выдохнула она.

– Медсестра Метанова, – сказал полковник, – грузовик затонул. Все остальное покрыто мраком.

Татьяна не сводила с него глаз. Степанов кивнул:

– Мне очень жаль. Ваш муж был…

– Я знаю, кем он был, товарищ полковник, – перебила Татьяна, прижимая к груди шапку и свидетельство.

Они молча стояли лицом к лицу.

– Татьяна, – неожиданно вырвалось у полковника, – возвращайтесь с доктором Сайерзом. И как можно быстрее. В Ленинграде вам будет легче и безопаснее. А может, в Молотове? Поезжайте с доктором.

Татьяна увидела, как он нервно застегивает верхнюю пуговицу шинели.

– Он принес тело вашего сына, – прошептала она.

Степанов опустил глаза:

– Принес.

– Но кто же вызовется принести его?

Горький ветер подхватил и унес ее слова.

«Как мне двинуться, пошевелиться, как отойти, встать на четвереньки и ползти, нет, я уйду, стану смотреть в землю, и отойду, и не споткнусь. Споткнусь…»

Она упала, переломившись, легла на снег, как подстреленная птичка. Полковник, подбежав, поднял ее, погладил по спине, а она, запахнув пальто и не глядя больше на Степанова, хватаясь за стены домов, побрела по дороге в больницу.

Скрывать его всю свою жизнь, скрывать на каждом шагу, скрывать от Даши и Дмитрия, скрывать от смерти и вот теперь скрывать его даже от себя самой. Откуда такая слабость? Слабость, казавшаяся непреодолимой…

Она нашла доктора Сайерза в маленьком кабинете. Захлопнула за собой дверь.

– Доктор, посмотрите мне в глаза и поклянитесь, что он мертв.

И, внезапно опустившись на колени, умоляюще протянула ему руки.

Доктор присел на корточки и сжал ее ладони:

– Клянусь, что он мертв.

Только вот в глаза ей посмотреть не смог.

– Не могу, – гортанно выговорила она. – Не могу с этим смириться. Не могу смириться с мыслью о том, как он умирал на озере без меня. Понимаете? Не могу!

Лицо ее исказилось свирепой гримасой.

– Скажите, что его забрали в НКВД! Скажите, что его арестовали и на следующей неделе пошлют в штрафной батальон, на Украину, в Синявино или в сибирский лагерь… все, что угодно. Только не говорите, что он умер на льду без меня. Я вынесу все, кроме этого. Скажите, и я поеду с вами куда угодно, обещаю, сделаю все, что вы скажете, только, заклинаю, скажите правду.

– Простите, но я не мог его спасти, – выговорил Сайерз. – Я всем своим сердцем жалею, что не мог его спасти ради вас.

Татьяна отползла к стене и закрыла лицо ладонями.

– Я никуда не еду. Смысла нет.

– Таня, – уговаривал доктор, подходя к ней и гладя по голове, – не говорите так. Милая… пожалуйста… позвольте мне спасти вас… ради него.

– Повторяю, нет смысла.

– Нет? А его ребенок?! – воскликнул доктор.

Татьяна опустила руки и тупо уставилась на Сайерза.

– Он рассказал вам о ребенке?

– Да.

– Почему?

– Не знаю! – нетерпеливо бросил доктор. – Кажется, вам плохо. Вы замерзли… Вам не…

Татьяна, не отвечая, извивалась в судорогах.

– Что с вами?

Татьяна застонала.

– Останетесь у меня? Просто посидите здесь и подождите. Не вставайте. Может, уснете?

Татьяна что-то прохрипела, как раненое животное, прижимающееся к земле открытой раной в надежде умереть, прежде чем истечет кровью.

– Пациенты спрашивают вас, – мягко заметил Сайерз – Как по-вашему…

– Нет… нет… оставьте меня, пожалуйста. Мне нужно побыть одной.

До самой ночи она так и просидела на полу. Положила голову на подтянутые к подбородку колени и прислонилась к стене, а когда уже больше не могла сидеть, легла и свернулась клубочком.

И как сквозь сон услышала шаги доктора. Услышала его крик и попыталась подняться. Не смогла. Ей помог доктор. Увидев ее лицо, он охнул.

– Господи, Таня! Пожалуйста! Вы нужны мне…

– Доктор, – устало выговорила Татьяна, – я все знаю, но сейчас не могу быть той, какая вам нужна. Но сделаю все, что в моих силах. Уже пора?

– Пора, Таня. Едем. Кстати, я подошел к вашей постели и взял рюкзак. Он ваш, верно?

Она кивнула.

– Хотите взять что-то еще?

– Нет. Это все, что у меня есть. Мы едем вдвоем?

Доктор помедлил, прежде чем ответить.

– Сегодня ко мне подошел Черненко и спросил, изменились ли наши планы теперь, когда…

– И вы сказали…

Ноги не держали ее. Она рухнула на стул и подняла глаза.

– Я не смогу быть рядом с ним. Просто не смогу.

– Я тоже не хочу брать его, но что поделать? Он недвусмысленно пригрозил, что без него мы не сможем протащить вас через последний контрольно-пропускной пункт. Мне нужно вывезти вас, Таня. Что прикажете делать?

– Ничего, – обронила Татьяна.

Она помогла Сайерзу собрать нехитрые пожитки и вынесла за дверь медицинские чемоданчики… Машина Красного Креста была большим джипом без металлического фургона, обычного для автомобилей «скорой помощи». В этом были только кабина и брезентовый тент: не самое безопасное средство передвижения для раненых и медиков. Но в то время в Хельсинки просто нельзя было достать ничего другого, а Сайерз не мог ждать. На брезент были нашиты большие эмблемы Красного Креста.

Дмитрий ждал у грузовика. Татьяна, не обращая на него внимания, открыла клапан и положила в кузов аптечку первой помощи и коробку с плазмой.

– Таня… – начал Дмитрий.

Сзади подошел доктор.

– Нужно спешить. Садитесь в кузов. Когда мы тронемся, переоденетесь в одежду финского пилота. Не знаю, как вам удастся продеть руку в рукав… Таня, где комбинезон? Черненко, вам нужен морфий? Как ваше лицо?

– Ужасно. Я почти ничего не вижу. Что, если начнется заражение?

Татьяна присмотрелась к Дмитрию. Загипсованная рука висела на перевязи. Распухшее изуродованное лицо отливало синевой. Она хотела спросить его, что случилось, но передумала. Не все ли равно?

– Таня, – повторил Дмитрий, – я слышал, что случилось утром. Сожалею.

Татьяна вытащила из тайника комбинезон финского пилота и швырнула к ногам Дмитрия.

– Таня, пойдемте, – позвал доктор. – Позвольте, я помогу вам слезть. Пора ехать.

Татьяна, опершись на руку Сайерза, спрыгнула вниз.

– Таня, – повторил Дмитрий.

Она подняла глаза, полные такого ледяного осуждения, что Дмитрий смешался и опустил голову.

– Одевайся, – процедила она сквозь зубы, – ложись на пол и не высовывайся.

– Слушай, мне правда очень жаль. Я знаю, как ты…

Сжав кулаки, Татьяна набросилась на него с таким бешенством, что ударила бы его в сломанный нос, не оттащи ее вовремя доктор.

– Таня, господи, не нужно, не стоит… – приговаривал он.

Дмитрий отскочил и несвязно забормотал:

– Я только сказал, что очень…

– Не желаю слушать твое гребаное вранье! – взорвалась она. – Заткнись и не смей со мной говорить! Никогда, понял?! Хоть бы твой поганый язык отсох!

Дмитрий, нервно бормоча, что не понимает, почему она так сердится, неуклюже забрался в кузов.

Доктор сел за руль, глядя на Татьяну широко раскрытыми глазами.

– Я готова, доктор. Едем.

Татьяна застегнула пальто с красным крестом на рукаве, надела белую шапочку. У нее были все деньги Александра, его Пушкин, его письма, шапка и обручальные кольца.

Они выехали в ночь.

Татьяна держала на коленях развернутую карту, показывая Сайерзу дорогу на Лисий Нос. Маленький джип мчался сквозь карельский лес, по немощеным, размокшим, а местами заснеженным тропам. Татьяна ничего не видела, хотя упорно смотрела в окно, в темноту, считая минуты, пытаясь не лишиться сознания.

Сайерз непрерывно болтал что-то по-английски.

– Таня, дорогая, все будет хорошо…

– Разве, доктор? – спросила она на том же языке. – И что нам делать с ним!

– А не все ли равно? Как только мы доберемся до Хельсинки, пусть идет на все четыре стороны. Я совсем о нем не думаю. Только о вас. Мы приедем в Хельсинки, разгрузим машину, а потом на самолете Красного Креста полетим в Стокгольм. Там сядем на поезд, уедем в Гётеборг, порт на Северном море, а оттуда в составе конвоя поплывем в Англию. Таня, вы меня слышите? Понимаете?

– Слышу, – еле слышно выговорила она. – Понимаю.

– В Англии мне нужно сделать пару остановок по пути, а потом мы либо вылетим в Соединенные Штаты, либо купим билеты на один из пассажирских лайнеров, отплывающих из Ливерпуля. А как только вы окажетесь в Нью-Йорке…

– Мэтью, пожалуйста, – прошептала она.

– Я просто пытаюсь отвлечь вас, Таня. Уверяю, все будет как надо.

– Таня, я не знал, что ты говоришь по-английски, – подал голос Дмитрий.

Татьяна не сочла нужным ответить. Подняв металлическую трубу, которую Сайерз держал в кабине для обороны, она с такой силой ударила по металлической пластине, отделявшей кабину от кузова, что доктор от неожиданности едва не вышиб дверцу.

– Дмитрий, – громко предупредила она, – заткнись и молчи. Ты финн. И чтобы я не слышала от тебя ни одного русского слова!

Потом уронила трубу и сложила руки на животе.

– Таня…

– Не стоит, доктор.

– Вы, кажется, ничего не ели, верно? – мягко осведомился доктор.

Татьяна покачала головой:

– Я и не думала о еде.

Глубокой ночью они остановились на обочине. Дмитрий уже успел натянуть комбинезон.

– Слишком велик, – жаловался он доктору. – Хорошо бы не пришлось вставать. Всякий увидит, что я в нем тону. У вас нет морфия? Мне…

Доктор вернулся через несколько минут.

– Если я дам ему еще морфия, он не проснется. Но у него и в самом деле очень болит рука.

– А что с ним? – спросила Татьяна по-английски без особенного, впрочем, интереса.

Доктор Сайерз помолчал.

– Его едва не убили. Очень сложный открытый перелом. Возможно, он к тому же и руку потеряет. Не понимаю, как он еще в сознании. Думал, что после вчерашнего пролежит в коме с неделю, однако сегодня он уже ходит.

Сайерз покачал головой. Татьяна ничего не сказала.

Как может он стоять, ходить, держаться? Как можем мы все, сильные, решительные, пылкие, молодые, падать на колени, позволять жизни взять над собой верх, когда он способен стоять, ходить, держаться…

– Когда-нибудь, Таня, – продолжал Сайерз тоже по-английски, – вы расскажете мне о… – Он осекся, показывая на кузов. – Клянусь Богом, я ничего не понимаю.

– Вряд ли я сумею объяснить, – прошептала Татьяна.

По пути к Лисьему Носу их несколько раз останавливали и проверяли документы. Сайерз показывал бумаги, свои и своей медсестры, Джейн Баррингтон. Дмитрий протягивал солдатский медальон с именем финского пилота Туве Хансена. Сайерз объяснял, что они везут раненого пилота в Хельсинки, обменивать на русского военнопленного. Каждый раз пограничники открывали кузов, светили фонариком в заплывшее лицо Дмитрия и знаками приказывали доктору проезжать.

– Хорошо чувствовать себя под защитой флага Красного Креста, – заметил доктор.

Татьяна молча кивнула.

Доктор снова остановил машину у обочины и выключил зажигание.

– Замерзли?

– Нет.

Замерзла, но недостаточно. Совсем недостаточно. Хоть бы все внутри превратилось в лед!

– Хотите, чтобы я села за руль?

– А вы умеете водить?

В Луге, когда ей только исполнилось шестнадцать, Татьяна подружилась с сержантом из полка, расквартированного вблизи деревни. Сержант целое лето учил ее и Пашу водить машину. Паша ужасно злился на нее, стараясь не пустить за руль, но сержант, человек добрый, приструнил его, и Татьяна постепенно постигла основы вождения. Мало того, водила куда лучше Паши, и сержант часто говорил, что она способная ученица.

– Умею.

– Нет, сейчас слишком темно и скользко.

Сайерз откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Прошел час.

Татьяна сидела не шевелясь, сунув руки в карманы пальто и пытаясь вспомнить, когда они с Александром в последний раз занимались любовью. В то ноябрьское воскресенье… Но где именно?

Она не могла вспомнить.

Что они делали?

Где были?

Она смотрела на него?

Подслушивала ли Инга под дверью?

Было это в ванной, на диване или на полу? Теперь не вспомнить…

Что сказал Александр в последнюю ночь? Пошутил, поцеловал ее, улыбнулся, дотронулся до руки, объяснил, что едет в Волхов получать повышение. Лгали ли они ему? Лгал ли он ей?

Он дрожал. Тогда она вообразила, что его бьет озноб. Что еще он сказал?

Увидимся.

Так просто. Небрежно, не моргнув глазом. Что еще?

Помни Орбели.

О чем это?

Александр часто рассказывал ей забавные новости, интересные истории, слышанные в армии, анекдоты о Гитлере, Роммеле, Англии и Италии, Сталинграде и Рихтгофене, фон Паулюсе, Эль Аламейне, маршале Монтгомери. Имена и слова, которых она зачастую не понимала. Но Орбели… Что это может быть? Или кто? Она уверена, что никогда не слышала этого слова раньше. И все же Александр попросил, чтобы она его запомнила.

Татьяна, не долго думая, разбудила Сайерза.

– Доктор, что такое Орбели?

– Понятия не имею. Никогда не слышал. А что?

Татьяна не ответила.

Сайерз снова взялся за руль.

В шесть часов утра они подъехали к безмолвной, мирно спящей границе между Советским Союзом и Финляндией.

Александр как-то объяснил Татьяне, что это, собственно, не граница, а линия обороны, разделявшая советские и финские войска. Каждая сторона отметила свою территорию, и это противостояние продолжалось до сорок четвертого года[22].

На взгляд Татьяны, хвойные деревья и ивы Финляндии ничем не отличались от тех, мимо которых они проезжали всю бесконечную ночь. Фары освещали узкую ленту немощеной дороги. Восход солнца запаздывал, даже теперь, когда близились мартовские иды.

Доктор сказал, что, если все спят, может, стоит просто пересечь разделительную полосу и предъявить документы финнам. Татьяна нашла идею превосходной, но тут откуда-то послышался крик. Трое сонных пограничников подошли к водителю. Сайерз показал им бумаги. Внимательно проглядев каждую, пограничник обратился к Татьяне на плохом английском:

– Холодный сегодня ветер, верно?

– Очень, – ответила она с безупречным выговором. – Говорят, снег вот-вот пойдет.

Солдат кивнул, и все трое направились к кузову. Татьяна насторожилась. Молчание. Кто-то включил фонарик.

– Погодите, – услышала Татьяна, – дайте-ка я еще раз взгляну на его лицо.

Снова засиял тонкий луч света.

Татьяна застыла, прислушиваясь.

Один из солдат рассмеялся и что-то спросил у Дмитрия на финском. Дмитрий ничего не понял и продолжал молчать.

Офицер, уже громче, повторил вопрос.

Дмитрий не отозвался. Потом сказал что-то, прозвучавшее, на слух Татьяны, как финская речь. Ответом были ехидные смешки. Один из пограничников приказал по-русски:

– Слезай, быстро!

– Не может быть! Нас поймали? – прошептал доктор.

Татьяна шикнула на него.

Дмитрий продолжал лежать.

– Слезай, кому говорю! – крикнул солдат.

Доктор высунулся из кабины.

– Он ранен. Не может встать.

– Встанет, если захочет жить! – бросил офицер. – Поговорите со своим пациентом на том языке, который он знает, и передайте, чтобы не валял дурака.

– Доктор, – шепнула Татьяна, – будьте очень осторожны. Если он не сумеет спастись, попытается утопить и нас.

Пограничники вытащили Дмитрия из грузовика и велели выйти Татьяне и Сайерзу. Доктор обошел кабину и встал у открытой дверцы, рядом с Татьяной, словно загораживая ее своим худощавым телом. Татьяна, чувствуя, как слабеет, дотронулась до его пальто в надежде, что это придаст ей немного сил. Еще чуть-чуть, и она свалится в обмороке.

Дмитрий был всего в нескольких метрах от них – нелепая фигура в слишком просторном комбинезоне. Комбинезоне, который пришелся бы впору человеку гораздо выше ростом.

Пограничники дружно смеялись, направив винтовки на пленника.

– Эй, финн, – окликнул один из них, – мы спрашиваем, где тебя так отделали, а ты отвечаешь, что едешь в Хельсинки. Не хочешь объяснить подробнее?

Дмитрий молчал, умоляюще глядя на Татьяну.

– Послушайте, – вмешался доктор Сайерз, – мы везем его из ленинградской больницы, он тяжело ранен…

Татьяна едва заметно подтолкнула его локтем и прошептала:

– Молчите. Дело плохо.

– И поэтому, – усмехнулся офицер, – позабыл родной язык?

Солдаты снова засмеялись. Офицер подошел ближе.

– Черненко, ты что, не узнаешь меня? – осведомился он, хохоча во все горло. – Это я, Раковский!

Дмитрий опустил здоровую руку.

– Э нет! Руку вверх! – заорал офицер. – Выше, выше!

Татьяна поняла, что они не принимают искалеченного Дмитрия всерьез. Интересно, есть ли у него оружие? А если есть, где оно?

Двое остальных пограничников тоже подошли.

– Вы его знаете, товарищ лейтенант? – спросил один, опуская винтовку.

– Знаю?! – воскликнул Раковский. – Еще бы не знать. Черненко, забыл, сколько в последний раз содрал с меня за папиросы? Пришлось заплатить! Здесь, в лесу, без курева и дня не протянуть! Да и виделись мы всего месяц назад. Неужели успел забыть меня?

Дмитрий упорно молчал.

– Думаешь, я не узнаю твое разукрашенное личико? – продолжал Раковский, очевидно, искренне забавляясь. – Итак, дорогой, объясни, что ты делаешь в джипе Красного Креста и комбинезоне финского пилота? Рука и лицо… это, положим, понятно. Кому-то не понравилось твое рвачество?

– Товарищ лейтенант, надеюсь, вы не думаете, что наш интендант решил сбежать? – с деланной озабоченностью спросил солдат.

На этот раз взрыв смеха был оглушительным.

Под беспощадно бьющим в лицо светом Дмитрий упорно смотрел на Татьяну. Но та отвернулась и, обхватив себя руками, подвинулась к доктору.

– Я замерзла, – обронила она.

– Татьяна! – завопил Дмитрий. – Не хочешь рассказать им? Или я это сделаю?

Раковский резко повернулся.

– Татьяна? Американка по имени Татьяна? Доктор! – воскликнул он, шагнув к Сайерзу. – Что тут происходит? Почему он говорит с ней по-русски? Покажите-ка ее документы еще раз!

Доктор поспешно вытащил бумаги. Все оказалось в порядке. Татьяна, глядя в глаза Раковскому, твердо сказала по-английски:

– Татьяна? О чем это он? Слушайте, мы ничего не знаем. Он назвался Туве Хансеном, и мы ему поверили. Верно, доктор?

– Совершенно, – кивнул доктор, выступив вперед и дружески положив руку на плечо Раковского. – Послушайте, надеюсь, у нас не будет неприятностей? Он поступил в больницу…

В этот момент Дмитрий выхватил пистолет и выстрелил в Раковского, стоявшего перед Татьяной. Она не поняла, в кого именно он хотел попасть, поскольку стрелял левой рукой, но выяснять это не было времени.

Татьяна поспешно упала, прикрыв голову руками. Вполне возможно, что Дмитрий целился в пограничника, но, к сожалению, попал в доктора Сайерза. А может, он не промахнулся. Или хотел прикончить ее, стоящую за спинами мужчин, но не попал. Во всяком случае, Татьяне не хотелось об этом думать.

Раковский метнулся к Дмитрию, который снова выстрелил и на этот раз не промахнулся. Но у Дмитрия не хватило ума или быстроты реакции открыть огонь по остальным пограничникам, которые, застыв от неожиданности, словно подвешенные в пространстве и времени, неуклюже пытались стащить с плеча винтовки. Наконец это им удалось. Они стали беспорядочно палить в Дмитрия. Пули били в него с такой силой, что его отбросило на несколько метров.

Неожиданно из леса послышался грохот ответных выстрелов. И не из винтовок со скользящим затвором, не медленный и методичный огонь, метроном сражения: пять патронов, открыть затвор, вложить еще пять, закрыть затвор. Нет. По ним велся ураганный автоматный огонь, который разнес в клочья тент грузовика и лобовое стекло. Оба пограничника исчезли.

Боковое стекло кабины с треском разлетелось, и Татьяна почувствовала, как что-то твердое и острое врезалось в щеку. Во рту мгновенно разлился металлический вкус. Проведя языком по внутренней стороне щеки, она наткнулась на что-то острое. Изо рта закапала кровь. Но времени сделать что-то не было. Она забралась под капот.

Дмитрий и доктор лежали на земле, на линии огня. Перестрелка становилась все яростнее. Пули непрерывно щелкали о сталь кабины.

Татьяна выползла, схватилась за полупальто доктора Сайерза и потащила в укрытие. Прикрыв его собой, она бросила взгляд в сторону Дмитрия. Ей показалось, что он пошевелился… или это вспышки выстрелов сыграли с ней злую шутку? Нет… она не ошиблась. Он пытается ползти к грузовику!

С советской стороны в дело вступили минометы. Мины взрывались в лесу одна за другой. Огонь, черный дым, вопли. Отсюда? Оттуда?

Трудно сказать. Больше не было ни «отсюда», ни «оттуда». Остался только Дмитрий, пробиравшийся к Татьяне. Она видела его в нелепом свете фар. Он ищет ее… Ищет… и сейчас найдет.

Шум на секунду стих, и она услышала, как он зовет ее, протягивая руку:

– Татьяна… Татьяна… Пожалуйста…

Татьяна закрыла глаза.

«Он не приблизится ко мне!»

Но тут раздался оглушительный свист, что-то вспыхнуло и разорвалось так близко, что волна ударила ее головой о шасси. Татьяна потеряла сознание.

А когда пришла в себя, решила не открывать глаз. Выплыв из глубокого обморока, она не слишком хорошо слышала. Зато чувствовала тепло, словно в лазаревской парилке, когда, стоило опрокинуть шайку с кипятком на раскаленные камни, пар с шипением поднимался к потолку.

Доктор Сайерз по-прежнему неподвижно лежал, наполовину прикрытый ее телом. Идти было некуда. Язык снова наткнулся на острый металл. Во рту стало горячо и солоно.

На ощупь лицо Сайерза казалось холодным и влажным. Потеря крови.

Татьяна открыла глаза. Разгоравшийся за грузовиком огонь освещал смертельно бледного Сайерза. Куда его ранило?

Она сунула руку под его пальто и нашла дырку в плече. Выходного отверстия она не нащупала, но прижала палец к мышце чуть повыше раны, чтобы остановить кровотечение. Потом снова закрыла глаза. Пламя продолжало бушевать, но выстрелов больше не было слышно.

Сколько времени прошло? Две минуты? Три?

Она вдруг поняла, что снова скользит в черную пропасть. И не только не могла открыть глаза, но и не хотела.

Сколько осталось ей жить? Когда конец? Или все еще продолжится? Сколько еще доктор Сайерз будет лежать без чувств, сколько еще Дмитрий продержится один в огненном ореоле? Сколько отмерено для Татьяны? Сколько еще?..

Сколько тогда времени ушло у Александра на то, чтобы спасти доктора и получить осколок в спину? Она все видела из грузовика Красного Креста, стоявшего за деревьями, на поляне, ведущей к берегу реки, к тому откосу, с которого Александр побежал за Толей Маразовым.

Она все видела.

Те две минуты, за которые Александр успел подбежать к Маразову, окликнуть Сайерза, вытащить его и подтянуть вместе с мертвецом к грузовику, были самыми длинными в жизни Татьяны.

* * *

Он был так близок к укрытию. Она наблюдала, как немецкая бомба, сброшенная с самолета, упала на лед и взорвалась. Как Александр врезался головой в грузовик. Когда он упал, Татьяна схватила коробку цилиндрических контейнеров с плазмой, свой чемоданчик, выпрыгнула из кузова и побежала по берегу. У самого льда ее схватил сержант, швырнул на землю и заорал:

– Дура! Рехнулась, что ли?

– Я медсестра, – объяснила она. – И должна помочь доктору.

– Да, и сама останешься там. Лежи!

Она пролежала ровно две секунды и увидела доктора, спрятавшегося за грузовиком, который защищал его и Александра от прямого обстрела. Доктор махал рукой, зовя на помощь, Александр не шевелился. Тогда Татьяна выскочила на лед, прежде чем сержант опомнился. Сначала она бежала, потом, испугавшись грохота и воя, упала на живот и проползла остальной отрезок пути. Александр по-прежнему не вставал. На его изорванном маскхалате расплывалось большое красное пятно. Материя вокруг пятна медленно тлела.

Татьяна подползла к нему и сняла каску с покрытой кровью головы…

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться: Александр не жилец. Серое лицо. Большое обмякшее тело. Лед под ним был скользким от крови. Она стояла коленями в алой лужице.

– Шок от потери крови. Контузия. Нужна плазма, – выговорила наконец Татьяна, и доктор согласно кивнул. Пока он искал ножницы, чтобы взрезать рукав Александра, Татьяна сняла шапочку и сильно прижала к боку раненого, чтобы остановить кровь. Потом полезла в его правый сапог, вытащила армейский нож и бросила доктору. – Вот возьмите.

Ей казалось, что он вообще не дышит.

Сайерз разрезал шинель и гимнастерку, обнажил левое предплечье, нашел вену и стал медленно вводить плазму через катетер. Татьяна, к этому времени сидевшая почти на ране, разрезала другой рукав, отыскала еще один шприц, еще один катетер и стала вводить плазму в правую руку с максимальной скоростью – шестьдесят девять капель в минуту. Она старалась как можно сильнее давить на спину Александра. Белые шапочка и халат пропитались кровью.

– Давай, солдатик, давай, – бормотала она. Скорее бы принесли носилки.

Когда вернулся доктор, ее цилиндр с плазмой опустел, и Татьяна взяла второй. Потом сняла халат и, когда они взвалили Александра на носилки, плотно обмотала халатом рану. Александр был невероятно тяжел, потому что одежда намокла. Доктор Сайерз спросил, как они собираются его нести, а она ответила:

– Поднимем на счет «три» и понесем.

– Неужели вы понесете его? – ахнул он, а она не моргнув глазом заверила, что понесет, и НЕМЕДЛЕННО.

Потом ей пришлось сражаться с советскими докторами и медсестрами и даже с доктором Сайерзом, который, осмотрев Александра и его ужасную рану, махнул рукой и заявил, что тут они бессильны. И приказал отвезти его в палату к умирающим. Вколоть кубик морфия и больше ничего.

Но Татьяна вводила и вводила плазму, а когда этого оказалось недостаточно, отдала Александру свою кровь. Когда же и этого оказалось недостаточно, перекачала кровь из артерии в вену. Капля по капле.

Сидя рядом с ним, она шептала:

– Хочу, чтобы сила моего духа дотянулась до тебя через твою боль. Я здесь, вливаю в тебя свою любовь, капля за каплей, надеясь, что ты услышишь, надеясь, что поднимешь голову и снова улыбнешься. Шура, ты слышишь меня? Чувствуешь, что я здесь, рядом, помогаю понять, что ты еще жив? Ощущаешь мою руку на своем бьющемся сердце? Это я даю тебе знать, что верю в твою вечную жизнь, что ты будешь жить, жить, несмотря на все, что случилось, что отрастишь крылья и взмоешь над смертью, а когда снова откроешь глаза, я буду здесь. Всегда буду здесь, верить в тебя. Надеяться на тебя. Любить тебя. Я здесь, рядом. Почувствуй меня, Александр. Почувствуй и живи.

Он выжил.

Теперь, лежа под изуродованным джипом в предрассветном холоде мартовского утра, она думала: «Неужели я спасла его, чтобы он умер на льду, без моих рук, которые удержали бы его, его юное, прекрасное, искалеченное войной тело, то тело, которое так неистово любило меня? Неужели мой Александр упал один и никто не поднял его?»

Она предпочла бы похоронить его, как сестру, чем жить с сознанием этого. Лучше знать, что она дала ему мир и покой, чем прожить хотя бы еще одну беззвездную секунду с сознанием этого…

Больше она не в силах вынести… Ни единого мига. Еще чуть-чуть, и от нее ничего не останется.

Но тут до нее смутно донесся стон Сайерза. Татьяна отогнала воспоминания и повернулась к доктору.

Он пришел в себя, но был крайне слаб. В лесу царила тишина. В прогалах между вершинами деревьев виднелись сине-стальные осколки неба. Татьяна скатилась с доктора и выползла из-под грузовика. Проведя рукой по лицу, она увидела, что ладонь покрыта кровью. Пальцы коснулись металлического обломка, впившегося в щеку. Она попыталась вытащить его, но боль была слишком острой. Все же она вцепилась в обломок и с пронзительным воплем вырвала из раны.

Боль оказалась недостаточной, чтобы заглушить ту, другую. Она продолжала кричать: бессвязные крики глухим эхом отдавались от древесных стволов. Хватаясь за ноги, живот, грудь, Татьяна упала на колени. На снегу расцвели кровавые цветы.

Теряя последние силы, она легла и прижалась кровоточащей щекой к снегу.

Снег оказался недостаточно холодным, чтобы дать ей как следует закоченеть.

Обломок успел разорвать ей язык, распухший и едва ворочавшийся во рту.

Татьяна поднялась, села и огляделась. Какое неестественное спокойствие. Унылые плачущие березы резко контрастировали с белой землей.

Ни звука. Ни эха. Ни шелеста. Ни ветерка. Ни выбившейся из общего порядка замерзшей ветви. Глубоко в болотах, неподалеку от Финского залива…

Но общий порядок все же был непоправимо нарушен. Машина искалечена. Один пограничник лежал справа от нее. Дмитрий не дополз до грузовика чуть больше метра. Глаза его все еще были открыты, рука протянута к Татьяне, словно он надеялся, что какое-то сверхъестественное чудо, которое случится в последнюю минуту, спасет его.

Татьяна в последний раз посмотрела на застывшее лицо Дмитрия. Как был бы рад Александр, узнав, что офицер НКВД разоблачил Дмитрия!

Она отвернулась.

Александр был прав: это самое подходящее место для перехода границы. Плохо защищенное и недоукомплектованное людьми. Пограничные войска, относившиеся в ведомству НКВД, были слабо вооружены. Всего один миномет, а этого недостаточно, чтобы уберечь их от гибели: очевидно, в распоряжении финнов была тяжелая артиллерия. Но на их стороне границы тоже было тихо. Неужели и там все мертвы?

Вглядываясь в деревья, Татьяна не замечала ни малейшего движения. Но она по-прежнему в Советском Союзе! Что теперь делать? Скоро сюда наверняка прибудут подкрепления, ее увезут на допрос, и что тогда?

Татьяна почувствовала, как живот натягивает пальто. Руки мерзли.

Она снова заползла под грузовик и прошептала:

– Доктор Сайерз, вы слышите меня? Мэтью, очнитесь…

Он не ответил. Она приложила пальцы к его шее. Дела плохи: пульс не больше сорока и очень слабый. Сонная артерия едва билась. Татьяна легла рядом с доктором, вытащила из его кармана американский паспорт и их дорожные документы, в которых указывалось, что Мэтью Сайерз и Джейн Баррингтон следуют в Хельсинки.

Как быть? Ехать дальше? Но куда! И сейчас ли?

Она села в кабину и включила зажигание. Ничего. Безнадежно. Татьяна поняла, что мотор заглох навеки, вполне возможно, его разворотило снарядом. Она снова всмотрелась в ту сторону. Все тихо. Все неподвижно.

Она заметила тела, распростертые на снегу. За ними темнел армейский грузовик, чуть побольше, чем у доктора Сайерза. Но разница была не только в этом: похоже, машина осталась цела.

Татьяна выпрыгнула и нагнулась над доктором:

– Я сейчас вернусь.

Он не ответил.

– Ладно, – кивнула она и смело зашагала через границу. И не почувствовала никакой разницы между Финляндией и Советским Союзом.

Она осторожно обогнула трупы шестерых финнов. За рулем сидел еще один, тоже убитый, уткнувшийся лбом в рулевое колесо. Пришлось тащить его из кабины.

Она с силой дернула труп на себя. Он упал с глухим стуком на утоптанный снег. Татьяна повернула ключ зажигания. Мотор заглох. Она поставила рычаг в нейтральное положение. Ничего. Проверила уровень бензина. Бак полон.

Спрыгнув, она подошла к кузову проверить, не пробило ли бак. Нет, все в порядке. Татьяна вернулась, подняла капот и всмотрелась внутрь. И тут до нее дошло.

Дизельный мотор. Откуда она знает это?

Кировский.

Это слово… воспоминание… послало озноб по спине. Она поборола импульс снова лечь в снег и ни о чем не заботиться. Это дизель. Почти такой, какие она собирала для танков на Кировском.

Сегодня мы сделали тебе целый танк, Александр.

Что она помнит о дизелях?

Ничего.

Слишком многое случилось между теми днями на Кировском и финским лесом, и она едва помнит номер трамвая, на котором возвращалась домой.

Первый.

Первый трамвай! Часть пути они ехали на нем, чтобы пройти пешком остальной отрезок по набережной Обводного канала. Они шли, разговаривая о войне и Америке. То и дело их руки встречались.

Дизельный мотор.

Ох, до чего она замерзла!

Татьяна натянула шапку на уши.

Холод. Дизельные двигатели плохо запускаются на холоде.

Сколько здесь цилиндров? Шесть. Шесть поршней, шесть камер сгорания. Камеры совсем остыли, и чересчур холодный воздух не мог достаточно согреться, чтобы воспламенить бензин. Где та небольшая штучка, которую она привинчивала на боковой части камеры сгорания?

Татьяна нашла все шесть свечей зажигания. Нужно немного их подогреть, иначе двигатель будет подавать в цилиндры замерзший воздух, который не сможет нагреться до требуемых пятисот сорока градусов за одно возвратно-поступательное движение поршня.

Татьяна огляделась, подошла к трупам, запустила руку в кармашек ранца и вытащила зажигалку. Александр всегда держал свою сделанную из патрона зажигалку в маленьком кармашке. Она часто прикуривала для него папиросы.

Покрутив колесико зажигалки, она поднесла крошечный огонек к первой свече зажигания. Потом ко второй. К третьей. Но пока она дошла до шестой, первая уже остыла.

Татьяна окончательно потеряла терпение. Сцепив зубы, она со стоном отломила низко нависшую ветку березы и попыталась ее поджечь. Но ветка оказалась слишком сырой.

Она бросила полный отчаяния взгляд на валявшиеся неподалеку тела. Но на этот раз твердо знала, что искать. И нашла за грузовиком, в специальном чехле, так и оставшемся висеть на одном из мертвецов. Только у него оказался огнемет. Татьяна сорвала чехол с трупа, упрямо выдвинула подбородок и надела чехол на спину, как ранец Александра. Крепко зажав топливный шланг в одной руке, она вытащила свечу зажигания, включила зажигалку и прижала к свече.

Прошло с полсекунды, но все было тихо. И тут из шланга вырвалось белое нитратное пламя. Отдача едва не отбросила Татьяну спиной в снег. Едва. Она осталась на ногах.

Подошла к открытому капоту грузовика и несколько секунд подержала пламя над двигателем. Потом еще несколько секунд. Может, с полминуты… сказать точнее было трудно. Наконец она правой рукой опустила рычаг зажигания, и огонь погас. Сбросив огнемет, она влезла в кабину, повернула ключ, мотор взвыл и ожил. Она перевела рычаг в нейтральное положение, нажала на сцепление, поставила мотор на первую передачу и надавила на акселератор. Машина рванулась вперед. Она медленно пересекла линию обороны, чтобы забрать доктора Сайерза.

Для того чтобы затащить его в машину, потребовалось куда больше сил, чем у нее было.

Но ненамного.

Справившись с почти невыполнимой задачей, Татьяна случайно взглянула на эмблему Красного Креста, все еще белевшую на иссеченном осколками брезенте.

Она нашла нож в сапоге Дмитрия и, подойдя к грузовику, старательно вырезала эмблему, хотя понятия не имела, каким образом прикрепит ее к финскому автомобилю. Но, услышав стон Сайерза, вдруг вспомнила о походной аптечке, с нерассуждающей решимостью достала аптечку вместе с плазмой, разрезала рукава докторских пальто и рубашки и, пока плазма вливалась в его вену, осмотрела воспалившееся и к тому же загрязненное пулевое отверстие. Доктор метался в жару. Татьяна смазала рану йодом, накрыла бинтом и с мрачным удовлетворением залила йодом свою щеку и прижала к ней на несколько секунд марлевую салфетку. Ощущение было такое, словно кусок металла по-прежнему сидит в ее щеке. Хорошо бы иметь что-то покрепче йода. Интересно, потребуются ли ей швы? Скорее всего да.

Швы.

Татьяна вспомнила, что в аптечке лежит хирургическая игла.

Оживившись, она взяла иглу и шовную нить, спрыгнула на землю, встала на цыпочки и тщательно пришила большую эмблему Красного Креста к коричневой парусине грузовика. Тонкая нить несколько раз рвалась. Но какая разница? Главное – продержаться до Хельсинки.

Закрепив узел, Татьяна села за руль, повернулась и заглянула в маленькое окошечко.

– Готовы? – спросила она доктора, собираясь навеки покинуть Советский Союз и оставить труп Дмитрия на той земле, от которой он так хотел убежать.

Татьяна вела машину по болотистой лесной тропе, обеими руками сжимая большое рулевое колесо. Нога едва дотягивалась до педалей. Найти дорогу, проходившую вдоль Финского залива от Лисьего Носа до Выборга, оказалось легко. Потому что дорога была одна. Все, что требовалось от Татьяны, – держать курс на запад. А запад можно было определить по унылому, едва светившему мартовскому солнцу.

В Выборге она показала часовому свои документы и попросила дать ей бензин и объяснить путь на Хельсинки. Он показал на ее лицо и что-то спросил, вероятно, о том, что с ней случилось, но она, не отвечая, отъехала. На этот раз дорога была вымощена, зато пришлось останавливаться на восьми контрольно-пропускных пунктах и показывать свои документы и раненого доктора. Прошло четыре часа, прежде чем она добралась до Хельсинки. Начинало темнеть.

Первое, что увидела Татьяна, – ярко освещенную церковь Святого Николая, стоявшую на холме с видом на гавань. Она остановилась, чтобы спросить дорогу к Helsingin Yliopistollingen Keskussairaala, больнице университета Хельсинки. Она выучила эти три финских слова, но, к сожалению, не понимала ответов. После пятой остановки она наконец напала на человека, немного знавшего английский. Оказалось, больница была как раз позади церкви.

Доктора хорошо знали и любили в больнице, где тот работал еще с войны сорокового. Санитары немедленно принесли носилки. И засыпали Татьяну вопросами, которых она тоже не понимала – ни на английском, ни на финском.

Там же она встретила еще одного сотрудника Красного Креста, доктора Сэма Левита. Едва взглянув на ее щеку, он объявил, что тут нужны швы, и предложил местную анестезию. Татьяна отказалась:

– Шейте так, доктор.

– Но вам понадобится не меньше десяти швов! – воскликнул тот.

– Всего десять?

Пока он шил, она сидела молча и неподвижно на больничной койке. Потом он предложил ей сульфидин, болеутоляющее и еду. Она выпила лекарство, но не стала есть, показав Левиту свой распухший окровавленный язык.

– Завтра, – прошептала она. – Завтра мне будет получше, тогда и поем.

Сестры принесли ей не только широкий чистый халат, скрывавший живот, но и теплые чулки и фланелевую сорочку и даже предложили постирать ее старую, засаленную. Татьяна отдала им одежду и пальто, но оставила повязку с красным крестом.

Позже она легла на пол у кровати Сайерза. Но пришла ночная сестра и, попросив ее пойти спать, чуть не силой подняла и вывела. Татьяна позволила увести себя, однако как только сестра спустилась на пост, Татьяна вернулась к доктору.

Утром ей действительно стало лучше, а ему – хуже. Она получила старую одежду и белый накрахмаленный халат и даже смогла проглотить немного овсянки. И весь день просидела рядом с Сайерзом, глядя в окно на замерзший Финский залив, едва видный за каменными зданиями и голыми деревьями. Во второй половине дня пришел доктор Левит, чтобы осмотреть ее лицо и спросить, не хочет ли она лечь. Татьяна покачала головой.

– Но почему вы сидите здесь? – удивился он. – Почему не отдохнете?

Татьяна повернула голову к Мэтью и не ответила.

Потому что такова моя участь – сидеть у постели умирающих…

Ночью Сайерзу стало еще хуже. Столбик термометра пополз к цифре 42. Губы несчастного пересохли. На лбу выступил пот. Пенициллин не помогал. Татьяна не понимала, что с ним творится, и хотела одного: чтобы он пришел в себя. Она так и уснула на стуле у его кровати, положив голову на подушку рядом с ним.

Но посреди ночи проснулась, вдруг почувствовав, что конец близок. Его дыхание… о, как все это было ей знакомо… с клекотом вырывалось из груди. Татьяна взяла его за руку, положила другую ладонь на лоб и своим изорванным языком шептала на русском и на английском об Америке, обо всех тех вещах, которые он увидит, когда поправится.

Доктор открыл глаза и едва слышно пожаловался, что замерз. Татьяна принесла ему еще одно одеяло.

– Простите меня… Таня… – пробормотал он, слабо сжимая ее руку и часто дыша ртом.

– Нет, это вы меня простите, – пробормотала она и уже чуть громче добавила: – Доктор Сайерз… Мэтью… умоляю, скажите мне, что случилось с моим мужем на самом деле? Дмитрий выдал его? Он арестован? Мы в Хельсинки. Мы выбрались из Советского Союза. Я туда не вернусь. Мне так мало нужно. – Она нагнула голову к его руке. – Всего лишь немного утешения…

– Уезжайте… в Америку, Таня… – Его голос угасал. – Это станет утешением для него.

– Тогда утешьте меня правдой. Вы действительно видели его мертвым в озере?

Доктор долго смотрел на нее, как показалось Татьяне, с выражением понимания и неверия, прежде чем закрыть глаза. Навеки. Татьяна ощутила, как дрогнула его рука, услышала, как воздух в последний раз с хрипом вышел из легких. И все.

Татьяна сжимала его пальцы до утра. Пока не пришла сестра и не увела ее. В коридоре она обняла Татьяну и сказала по-английски:

– Милая, иногда любых забот и самого лучшего ухода оказывается недостаточно. Люди все равно уходят от нас. Идет война. Невозможно спасти всех.

Сэм подошел к ней во время обхода и спросил, что она собирается делать. Татьяна ответила, что должна вернуться в Америку.

– Вернуться? – удивился Сэм и, подавшись вперед, прошептал: – Слушайте, не знаю, где вас нашел Мэтью. Ваш английский хорош, но не настолько. Вы действительно американка?

Татьяна, побледнев, кивнула.

– Где ваш паспорт? Вы не сможете въехать в страну без паспорта.

Она молча смотрела на него.

– Кроме того, это слишком опасно. Немцы беспощадно бомбят Балтику.

– Да.

– Корабли постоянно тонут.

– Да.

– Почему бы вам не остаться до апреля? Поработать здесь, пока не растает лед? Ваше лицо тем временем заживет. Нужно снимать швы. И нам нужны рабочие руки. Оставайтесь в Хельсинки.

Татьяна покачала головой.

– Вам все равно придется остаться, пока мы не раздобудем вам новый паспорт. Хотите, отведу вас в американское посольство? У них уйдет не меньше месяца на то, чтобы выдать вам новые документы. К тому времени лед растает. Пока что в Америку очень сложно добираться.

Но Татьяна понимала, что Госдепартамент США, сделав запрос о некоей Джейн Баррингтон, обнаружит, что таковой не существует. Александр предупредил, что в Хельсинки нельзя оставаться ни минуты: у НКВД длинные руки. И твердил, что им нужно в Стокгольм. Качая головой, Татьяна отступала.

Она покинула больницу с рюкзаком, медицинским чемоданчиком и дорожными документами на имя Джейн Баррингтон. Вышла к полукруглой гавани и села на скамейку, наблюдая, как торговцы на рыночной площади укладывают товар и столики на тележки и убирают площадь.

Снова воцарился покой.

Над головой кричали чайки.

Татьяна сидела и ждала, ждала бесконечно, пока не наступила ночь. Потом встала и пошла мимо узкой улицы, ведущей к сверкающей церкви Святого Николая. Она едва взглянула на здание.

И долго бродила по гавани почти в полной темноте, пока не увидела грузовики с желто-голубым шведским флагом, в кузова которых грузили доски, связками лежавшие на земле. Оказалось, что даже по ночам в гавани не затихает жизнь. Татьяна сообразила, что именно в это время переправляются через Балтику товары. Днем грузовики слишком легко обнаружить. Хотя немцы обычно не бомбили суда нейтральных стран, но все случалось. Поэтому шведы наконец начали посылать свои суда и грузовики в составе конвоев. Так объяснял Александр.

Татьяна знала, что грузовики отправляются в Стокгольм, поскольку услышала, как грузчики упоминали название шведской столицы.

Она стояла поодаль, наблюдая, как грузят доски в кузов открытого грузовика. Боялась ли она? Нет. Уже нет.

Дождавшись, пока погрузка будет закончена, она подошла к водителю, показала повязку с красным крестом и сказала по-английски, что она медсестра, что ей срочно нужно попасть в Стокгольм и не может ли он перевезти ее через Ботнический залив за сто долларов. Водитель не понял ни слова, но, когда она показала ему стодолларовую банкноту и произнесла волшебное слово «Стокгольм», с радостью взял деньги и кивнул.

Он не знал ни английского, ни тем более русского, поэтому они не обменялись и тремя словами, что вполне устраивало Татьяну. По пути через непроглядную тьму, прорезанную фарами конвоя, она вспомнила, как впервые поцеловала Александра, когда они были в лесу, в Луге, и она всерьез опасалась, что он сразу же поймет, что ее никогда раньше не целовали. И тогда она решила: «Если он спросит, я обязательно солгу, чтобы он не считал меня такой уж неопытной дурочкой». Она думала так секунду или две, а потом все мысли вообще вылетели из головы, потому что губы его были такими жадными, а поцелуй – таким страстным и потому что в своем стремлении вернуть поцелуй она забыла свою неопытность.

Воспоминания о первом поцелуе заняли почти всю дорогу. Потом Татьяна заснула.

И так и не узнала, сколько они ехали. Последние несколько часов грузовики пробивались сквозь лед, сковавший небольшие острова – предвестники Стокгольма.

– Tack, – сказала она водителю, когда они остановились в гавани. – Tack sa mycket.

Александр научил ее говорить «спасибо» по-шведски.

Татьяна перешла через ледяное поле, стараясь не поскользнуться, поднялась по гранитным ступенькам. И вышла на вымощенную брусчаткой набережную. Она в Стокгольме. В Стокгольме! И почти свободна.

Она медленно побрела по полупустым улицам. Было раннее утро – магазины еще не открылись. Какой сегодня день? Она не знала.

Рядом с доками Татьяна нашла маленькую уже открытую булочную, где на полках лежал белый хлеб. Она показала женщине американские деньги. Владелица покачала головой и сказала по-шведски:

– Bank. Pengar dollars[23].

Татьяна повернулась к двери. Женщина что-то пронзительно крикнула вслед. Татьяна, боясь, что она заподозрит неладное, не остановилась. Она уже была на улице, когда та догнала ее и дала полбулки восхитительно пахнувшего теплого белого хлеба с корочкой и бумажный стаканчик с черным кофе.

– Tack. Tack sa mycket, – поблагодарила она.

– Varsagod, – ответила женщина, качая головой при виде протянутых Татьяной денег.

Усевшись на скамейку у доков, выходивших на полумесяц Балтийского моря и Ботнического залива, Татьяна жадно съела хлеб и выпила кофе. Ничего вкуснее она за всю свою жизнь не пробовала. Поев, она долго не мигая смотрела на голубой рассвет. Где-то там, к востоку от льда, лежал осажденный Ленинград. А еще дальше к востоку пробуждалось Лазарево. И между всем этим гремела Вторая мировая война. Между всем этим существовал товарищ Сталин.

Наконец она встала и бродила по улицам, пока не открылись банки. В одном она поменяла часть американских денег. Став богаче на несколько крон, она купила еще белого хлеба, нашла место, где продавали сыр, даже несколько сортов, и в довершение всего остановилась у кафе, где подали на завтрак не только овсянку и не только яйца, не только хлеб, но и бекон!

Она три раза просила принести еще бекона и решила, что отныне только этот деликатес будет составлять весь ее завтрак.

Но до вечера была еще уйма времени. Татьяна не знала, где может отдохнуть. Правда, Александр говорил, что здесь есть такие отели, в которых сдают номера, не спрашивая паспортов. Совсем как в Польше. Тогда она этому не поверила. Но Александр, как всегда, оказался прав.

Татьяна не только сняла номер, не только получила ключ от комнаты, где было тепло, стояла кровать и из окон открывался вид на гавань. Там оказалась ванная, а в ванной была штука, о которой рассказывал Александр: тот самый душ. Она простояла под горячим потоком не менее часа.

И проспала двадцать четыре.

Семьдесят шесть дней просидела на скамейке у пирса, под крики чаек глядя на восток, мимо залива, мимо Финляндии, на Советский Союз.

Семьдесят шесть дней…

Они с Александром планировали остаться в Стокгольме на весну, ожидая, пока придут документы из госдепартамента. Двадцать девятого мая они отпраздновали бы в Стокгольме его двадцать четвертый день рождения.

Суровость Стокгольма смягчило наступление весны. Татьяна покупала желтые тюльпаны, ела свежие фрукты прямо с лотков рыночных торговцев и мясо: копченую ветчину, свинину и колбасу. И мороженое. Лицо зажило. Живот рос. Она подумывала остаться в Стокгольме, найти больницу, которая взяла бы ее на работу, родить ребенка в Швеции. Ей нравились тюльпаны и горячий душ.

Но чайки жалобно всхлипывали над головой.

Татьяна так и не добралась до церкви Риддерхольм, шведского Храма славы.

Наконец она поехала на поезде через всю страну, в Гётеборг, где без труда спряталась в трюме одного из шведских торговых судов, отправлявшихся в английский порт Харвич в составе вооруженного конвоя. Поскольку Норвегия была оккупирована немцами, существовала опасность воздушных налетов: недаром в Северном море каждый день топили суда. Нейтральная Швеция не желала подобных инцидентов. Татьяне они тоже были ни к чему.

Плавание прошло спокойно. Они пришвартовались у английских берегов, и Татьяна поездом с удивительно удобными сиденьями добралась до Ливерпуля. Из чистого любопытства она купила билет первого класса. Наволочки на подушках были белыми. Хорошо бы ехать в таком поезде в Лазарево, после похорон Даши…

Она провела две недели в неуютном индустриальном Ливерпуле и наконец нашла судоходную компанию под гордым названием «Белая звезда», суда которой раз в месяц отправлялись в Нью-Йорк. Однако обнаружилось, что для проезда требуется виза. Татьяна купила билет второго класса и поднялась на борт. Когда молодой юнга спросил у нее бумаги, Татьяна показала свои дорожные документы из Красного Креста. Юнга сказал, что нужна виза. Татьяна призналась, что у нее нет визы. Тогда он спросил паспорт. Татьяна ответила, что и паспортом не обзавелась. Юноша засмеялся и сказал:

– В таком случае, крошка, вы никуда не плывете.

– У меня нет ни визы, ни паспорта, зато есть пятьсот долларов, которые вы получите, если пропустите меня на борт, – выдавила Татьяна, закашлявшись. Она знала, что пятьсот долларов – огромная сумма, годовое жалованье простого матроса.

Юнга мигом взял деньги и провел ее в маленькую каюту в чреве корабля. Татьяна немедленно легла на верхнюю койку. Александр как-то сказал ей, что занимал верхнюю койку в Павловских казармах. Чувствовала она себя ужасно. На ней был белый медицинский халат, тот, что ей выдали в Хельсинки. Старый давно на нее не налезал, и даже этот с трудом застегивался на животе.

В Стокгольме Татьяна нашла прачечную, где можно было постирать халаты и имелись такие странные штуки, называемые tvatt maskins и tork tumares, куда можно было бросить деньги, и полчаса спустя одежда выходила сухой и чистой: ни многочасового стояния в холодной воде, ни стиральных досок, ни мыла. Только и оставалось, что сидеть и наблюдать за машиной.

Сидя и наблюдая за машиной, Татьяна вспоминала тот последний раз, когда вместе с Александром занималась любовью. Он уходил в шесть вечера, а они встали с постели примерно в пять сорок пять. Как раз осталось время, чтобы одеться, поцеловать ее и выскочить за дверь. Когда они занимались любовью, он лежал на ней, а она не отрываясь смотрела ему в лицо, обнимала за шею, кричала и молила не останавливаться, не кончать, потому что, когда он кончит, должен будет уйти. Любовь. Как там говорят в Швеции?..

Karlek.

Jag alskar dig, Александр.

И пока стиральная машина крутила ее чулки и халат, Татьяна тихо радовалась, что смотрела в лицо Александра, когда они занимались любовью.

Путешествие в Нью-Йорк заняло десять тошнотворных мучительных дней. На «Белой звезде», посреди Атлантического океана, Татьяне исполнилось девятнадцать. Она прибыла в Нью-Йорк в конце июня.

На корабле Татьяна кашляла и думала об Орбели.

Татьяша, помни Орбели…

Отхаркивая кровь, она собрала угасающие силы и неистощимую энергию сердца, чтобы спросить себя, знал ли Александр о неминуемом аресте. А если знал, то не сказал ей, понимая, что она никуда без него не поедет. Неужели он сцепил зубы, сжал кулаки и солгал?

Да. Такой человек, как он, именно так и поступил бы. И, зная правду, оставил бы ей одно слово.

Орбели.

Грудь болела так, что грудная клетка, казалось, вот-вот лопнет.

Когда «Белая звезда» причалила в нью-йоркском порту, Татьяна не смогла подняться. Не то чтобы не хотела. Просто не смогла. Измученная и в жару после очередного изнурительного приступа кашля, она чувствовала, что наступает конец. Из нее словно что-то вытекло, оставив одну оболочку.

Вскоре она услышала голоса. В каюту вошли двое одетых в белое мужчин.

– О господи! Опять! Только не это! Неужели очередная беженка? – воскликнул один.

– Погодите, на ней форма Красного Креста, – заметил второй.

– Наверное, украла где-нибудь. Смотрите, она едва на ней застегивается! Это не ее форма! Пойдем, Эдвард. Позже доложим о ней в Службу иммиграции и натурализации. Нам еще нужно очистить судно.

Татьяна застонала. Мужчины вернулись. Тот, что повыше, взглянул на нее.

– Крис, по-моему, она рожает!

– Как! Сейчас?!

– Кажется, да.

Доктор просунул под нее руку.

– Воды отошли.

Крис шагнул к Татьяне и положил ей руку на голову.

– Пощупай! Она вся горит! Слышишь ее дыхание? Мне даже стетоскопа не требуется. У нее туберкулез. С подобными случаями приходится сталкиваться каждый день. Оставь ее. Нам нужно обойти каюты. Это первая и, гарантирую, далеко не последняя.

Но Эдвард продолжал держать руку на животе Татьяны.

– Она очень больна. Мисс, вы говорите по-английски?

Татьяна не отвечала.

– Вот видишь! – воскликнул Крис. – Я же говорил.

– Может, у нее есть документы? Мисс, у вас есть документы?

Татьяна молчала.

– С меня хватит! – бросил Крис. – Я ухожу.

– Крис, она больна и вот-вот родит. Что ты хочешь, бросить ее? Какой же ты доктор, черт возьми?

– Уставший и низкооплачиваемый бедняга. Министерство здравоохранения слишком мало платит, чтобы я убивался тут день и ночь. Куда ее везти?

– Давай в карантинный госпиталь на Эллис-Айленд-Три. Там есть комнаты. Ей там будет лучше.

– С туберкулезом?

– Туберкулез – не рак.

– Эдвард, она беженка, притом неизвестно откуда. Взгляни на нее. Если бы она была просто больна, я сказал бы: так и быть. Но она родит на американской земле, и бам! Имеет право жить здесь, как все мы. Забудь. Пусть рожает на корабле, чтобы ее ребенок позже не претендовал на гражданство. Как только оправится, ее депортируют. Это справедливо. Все эти типы воображают, что могут заявиться в Америку без разрешения… ну уж нет, больше ни одного человека. А как только чертова война окончится, станет еще хуже. Вся Европа захочет…

– И что же именно, Крис Пандольфи?

– Тебе легко судить, Эдвард Ладлоу!

– Я никого не сужу, поскольку был здесь со времен франко-индейских войн.

Крис отмахнулся и ушел, но минуту спустя просунул голову в дверь и сказал:

– Мы вернемся за ней позже. Она еще не рожает. Смотри, как тихо лежит. Пойдем.

Эдвард хотел было последовать его примеру, но Татьяна глухо застонала. Он снова подошел к ней.

– Мисс! Мисс!

Татьяна подняла руку, ощупью нашла его лицо и дотронулась до щеки.

– Помогите, – попросила она на английском. – У меня будет малыш. Помогите, пожалуйста.

Эдвард Ладлоу нашел для Татьяны носилки и заставил мрачного и несговорчивого Криса Пандольфи помочь ему вынести ее с корабля и посадить на паром, идущий на Эллис-Айленд, остров в центре нью-йоркской гавани. Многие годы тамошний госпиталь служил сортировочным центром и карантинным лагерем для иммигрантов и беженцев, прибывающих в Соединенные Штаты.

У Татьяны было так темно в глазах, что она почти ослепла, но даже сквозь серую пелену и грязные окна парома сумела увидеть гордо воздетую к небу руку с факелом, устремленным в залитое солнцем небо. Руку, поднимающую, несущую свет, перед золотой дверью.

Татьяна устало опустила веки.

С парома ее перенесли в маленькую, спартански обставленную палату, где Эдвард положил ее на постель с крахмальными белыми простынями и попросил медсестру раздеть больную. Осмотрев Татьяну, он удивленно воскликнул:

– Головка показалась! Вы чувствуете?

Но Татьяна едва двигалась и дышала. Как только головка вышла, она стиснула зубы и содрогнулась в конвульсиях, ощущаемых как слабая боль.

Эдвард принял у нее ребенка.

– Мисс, вы меня слышите? Пожалуйста, взгляните! Взгляните, кто у вас родился! Прекрасный мальчик!

Он улыбнулся и поднес ей младенца.

– Видите, какой большой? Удивительно, что такая малышка смогла произвести на свет настоящего великана! Бренда, взгляните-ка! Правда поразительно?

– Он недоношенный, – выдохнула Татьяна, глядя на малыша.

– Недоношенный? – засмеялся Эдвард. – Ну уж нет. Я сказал бы, как раз вовремя. Будь это так, вы родили бы его… где?

– В Советском Союзе, – промямлила Татьяна.

– О боже! Советский Союз! Как вы туда попали!

– Если расскажу, не поверите, – ответила Татьяна, ложась на бок и закрывая глаза.

– А теперь забудьте об этом, – весело посоветовал Эдвард, садясь на стул у ее кровати. – Так уж получилось, что ваш мальчик – американский гражданин. И это прекрасно, верно? Именно этого вы хотели?

Татьяна подавила стон.

– Да, – кивнула она, прижимая белый сверток к горящему лицу. – Именно этого я хотела.

Ей было больно дышать.

– У вас туберкулез, поэтому грудь болит, но все будет хорошо, – мягко пообещал он. – Вам много пришлось вынести, но сейчас все позади.

– Именно этого я и боюсь, – прошептала Татьяна.

– Нет, все хорошо! – воскликнул он. – Останетесь здесь, на Эллис, поправитесь… кстати, где вы взяли форму Красного Креста? Были медсестрой?

– Да.

– Вот это здорово! – обрадовался он. – Видите? У вас прекрасная профессия! Кроме того, вы немного знаете английский, а это куда больше, чем могут похвастаться большинство тех, кто проходит через этот госпиталь. Это одно уже отделяет вас от остального сброда. Доверьтесь мне. – Он улыбнулся и добавил: – У вас все будет хорошо, вот увидите. Ну а теперь могу я раздобыть вам что-нибудь съедобного? Имеются сандвичи с индейкой…

– С чем?

– О, думаю, вам понравится индейка. И сыр. Сейчас принесу.

– Вы хороший доктор, – заметила Татьяна. – Эдвард Ладлоу, верно?

– Абсолютно.

– Эдвард…

– Для вас он доктор Ладлоу! – негодующе воскликнула медсестра.

– Бренда! Пусть зовет меня Эдвардом, если хочет. Какое вам дело?

Бренда, презрительно фыркнув, удалилась. Эдвард взял маленькое полотенце и вытер залитое слезами лицо Татьяны.

– Вам, должно быть, очень грустно. Понимаю, обстановка довольно пугающая. Но у меня относительно вас хорошее предчувствие. Клянусь, все обойдется. Помяните мое слово.

Переполненные скорбью зеленые глаза в упор смотрели на доктора.

– Вы, американцы, любите давать обещания.

– Да, – кивнул Эдвард, – и всегда держим слово. А теперь я пришлю вам медсестру из нашего министерства здравоохранения. Если Викки покажется вам немного ворчливой, не обращайте внимания. У нее сегодня плохое настроение, зато сердце просто золотое! Она принесет вам свидетельство о рождении ребенка. – Эдвард тепло оглядел малыша. – До чего же славный! Смотрите, а волосики какие густые! Просто чудо, верно? Вы уже придумали имя?

– Да, – всхлипнула Татьяна, обливая слезами темноволосую головку. – Он получит имя своего отца. Энтони Александр Баррингтон.

Солдат! Дай мне прижать к груди твою голову, погладить по щеке, дай поцеловать твои родные сладкие губы, и крикнуть через моря, и прошептать сквозь ледяную русскую траву, что я чувствую к тебе… Луга, Ладога, Ленинград, Лазарево… Александр, когда-то ты нес меня, и теперь я несу тебя. В вечность несу тебя я.

Через Финляндию, через Швецию, в Америку, с простертой рукой я встаю и ковыляю вперед, и мчится за мной вслед вороной скакун без всадника, с развевающейся гривой. Твое сердце, твое оружие дадут мне покой и утешение, станут моей колыбелью и моей могилой.

Лазарево вливает тебя в мою душу, капля по капле лунного сияния, отражающегося от красавицы Камы. И если вздумаешь искать меня, ищи там, ибо это – именно то место, где я проведу все дни своей жизни.

– Шура, я не выношу мысли о том, что ты можешь умереть, – сказала ему Татьяна после того, как они, лежа на одеяле перед костром в прохладное российское утро, разомкнули объятия. – О том, что ты больше никогда не будешь дышать на этой земле.

– Меня эта мысль тоже не слишком привлекает, – ухмыльнулся Александр. – Поэтому я и не собираюсь умирать. Ты сама так сказала. Утверждала, что я создан для великих дел.

– Ты создан для великих дел, – эхом отозвалась она. – Но старайся выжить ради меня, солдат, потому что я просто не смогу жить без тебя.

Именно это сказала она, глядя в его лицо, положив ладонь на его часто бьющееся сердце.

Он нагнулся над ней и поцеловал ее веснушки.

– Не сможешь жить? Моя королева озера Ильмень?! – Улыбнувшись, он покачал головой. – Ты найдешь способ жить без меня. Найдешь способ жить за нас обоих, – сказал Александр Татьяне на берегу полноводной реки Камы, текущей с Уральских гор через сосновую деревню с поэтичным названием Лазорево… давным-давно, когда они были молоды и влюблены.

Сноски

1

Перевод. Е. Ф. Левиной. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Речь Молотова приводится с сокращениями.

3

«О свободе» (англ.).

4

Молотов – ныне город Пермь.

5

Ручка, стол, любовь, Соединенные Штаты Америки, картофельные оладьи (англ.).

6

Уединение (англ.).

7

Перевод С. Маршака.

8

Из выступления по радио 22 июня 1941 года. Напечатано в газете «Правда» от 23 июня 1941 года.

9

Так иногда называют штат Аризона.

10

О, как мы танцевали в свадебную ночь. И хоть ни слова не было сказано, мы обрели истинную любовь (англ.).

11

Как мой английский? (англ.)

12

Хорош (англ.).

13

Это мой молодой муж, Александр Баррингтон (англ.).

14

Это моя молодая жена, Татьяна Метанова (англ.).

15

Перевод считалки любезно предоставлен автором.

16

Как ты говоришь… побил меня… Дважды…

17

Карточный термин. Три карты одного достоинства и две другого.

18

Член семьи изменника Родины.

19

Не слишком хорошо выглядит, верно? (англ.)

20

Ложись, мать твою! (англ.)

21

Орбели Иосиф Абгарович, академик, востоковед. Директор Эрмитажа в 1934–1951 гг.

22

Автор ошибается. По всей территории от Карелии до Мурманска протянулся Карельский фронт, пробраться через который к Финляндии было практически невозможно.

23

Банк. Менять доллары.

Content

Полина Саймонс
Медный всадник

Рожденные в СССР

Книга первая Ленинград

Часть 1 Прозрачные сумерки

Часть 2 Свирепые объятия зимы

Книга вторая Золотая дверь

Часть 3 Лазарево

Часть 4 Брось смерти вызов

Сноски