Роберт Кэрсон

Охотники за пиратами

Посвящается Эми – найденному мною сокровищу

Иногда мы надеялись, что Господь Бог, если только мы будем живы и будем хорошо вести себя, дозволит нам стать пиратами.

Марк Твен

Столкнуться с пиратами может кто угодно.

Том Стоппард

© Robert Kurson, 2015

© David Lindroth, карты, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Публикуется с разрешения Random House, a division of Penguin Random House LLC

Переведено по изданию: Kurson R. Pirate Hunters: A Novel / Robert Kurson. – New York: Random House, 2015. – 304 р.

Примечание автора

Как-то раз ранним январским утром в 2012-м году мне позвонили из-за границы с неизвестного мне телефонного номера. Звонили из Доминиканской Республики, в которой у меня не было знакомых и в которой я никогда в своей жизни не бывал. Голос на другом конце линии, однако, был мне очень даже знаком.

– Если тебе интересны пираты, то давай встретимся в Нью-Джерси.

Это звонил Джон Чаттертон, один из героев моей книги «Ныряющие в темноту» – основанного на реальных событиях повествования о двух аквалангистах-любителях, которые обнаружили немецкую подводную лодку времен Второй мировой войны, затонувшую у берегов Нью-Джерси, и об их настойчивых и смертельно опасных попытках идентифицировать эту свою находку. Я не разговаривал с Чаттертоном уже больше года, однако сразу же узнал его баритон, приправленный нью-йоркским акцентом.

– Какие еще пираты? – спросил я.

– Семнадцатый век. Карибское море. Все по-настоящему.

От одного только упоминания пиратов я невольно выпрямился на своем сиденье. Однако момент для поездки из Чикаго в Нью-Джерси был совсем не подходящим. Вовсю шел снег. Я работал над новой книгой. А еще я как раз приходил в себя после праздников. Однако в ходе своего предыдущего общения с Чаттертоном я кое-чему научился: если в твоем графике есть «окошко», позволяющее съездить в интересное для тебя место, то обязательно езжай. Час спустя я уже фигурировал в списках пассажиров, вылетающих в направлении на восток.

Поздно вечером я зашел в ресторан «Скоттис» в городе Спрингфилд, штат Нью-Джерси. Я не видел Чаттертона вот уже три года, однако он выглядел моложе, чем мне запомнился. Он уже разменял шестой десяток, но пребывал в лучшей физической форме, чем те, кто был вдвое его моложе. Он представил меня своему другу Джону Маттере – мужчине лет пятидесяти с широкой улыбкой и акцентом уроженца Статен-Айленда. Я встречал Маттеру несколько лет назад. Насколько я помнил, он тогда работал телохранителем. Его руки до сих пор были похожи на руки бодигарда.

Мы заказали себе выпить, поговорили о своих семьях, а затем Чаттертон перешел к делу.

«Что ты знаешь о золотом веке пиратства?» – спросил он.

Как затем выяснилось, знал я немало. Несколькими годами ранее в букинистическом магазине мне попала в руки одна книжонка в мягкой обложке, которая называлась «Пираты Америки», она представляла собой правдивое описание пиратской жизни. Автор – Александр Эксквемелин – лично плавал на борту настоящего пиратского корабля и поведал миру о подвигах капитана Генри Моргана. Каких-то две сотни страниц. Классика, а я заплатил за нее два доллара.

С книгой в руках я пошел вниз по улице пообедать.

Но к еде я тогда даже и не притронулся.

Пираты в книге Эксквемелина были более свирепыми, чем в любом из художественных фильмов о них, и более вероломными, чем в любом из посвященных им романов. Они захватывали целые города, придумывали весьма оригинальные способы грабежа и вселяли ужас в сердца своих врагов (иногда даже не взмахнув при этом ни разу саблей). Всего лишь одним поступком – возможно, сожрав еще бьющееся сердце отказавшегося сдаваться капитана торгового судна, – они создавали себе соответствующую репутацию от одного берега океана до другого. Во время вынужденного бездействия они вели себя экстравагантно, предаваясь чревоугодию, пьянству и разврату и вообще прожигая жизнь так, что им могли бы позавидовать даже современные супербогатые рок-звезды. Тем не менее эти пираты жили в соответствии с кодексом поведения и чести, который настолько опередил их время, что это сделало их почти непобедимыми.

Они также не оставили после себя никаких следов. За несколько столетий, прошедших с той эпохи, когда пираты рыскали по океанам, только один пиратский корабль был найден и однозначно идентифицирован как таковой. Этим кораблем была «Уида», обнаруженная на дне моря неподалеку от полуострова Кейп-Код в 1984 году. Нет ничего более трудного, чем найти под водой – или, пожалуй, хотя бы где-нибудь на планете – пиратский корабль. Все следы пиратов, похоже, полностью исчезли.

Прочитав буквально на одном дыхании книгу Эксквемелина, я принялся затем за другие книги про пиратов – все, какие только смог найти. А еще я просил в магазине редких монет показать мне старинные серебряные песо[1] и даже съездил на автомобиле черт знает куда, чтобы увидеть в музее выставку вещей с «Уиды». Поэтому я знал довольно много о золотом веке пиратства, длившемся с 1650 по 1720 год.

«Хорошо, – сказал Маттера. – Потому что мы целый год провели в семнадцатом веке».

В течение следующих трех часов эти двое рассказывали мне о своих попытках найти большой пиратский корабль – попытках, связанных с опасностями, погружением в морскую глубину и разгадыванием тайн. Они рассказывали о том, как изучали историю пиратов в библиотеках и архивах по всему миру. Они рассказывали о том, как использовали новейшие технологии и искали старинные карты и рукописи. Они рассказывали о том, как перенимали знания у мудрых стариков и как вели борьбу с головорезами и конкурентами. А еще они рассказали мне о своих поисках пиратского капитана, который был неукротимее Черной Бороды и отчаяннее Уильяма Кидда. Он представлял собой что-то вроде Джека Воробья, но только настоящего, а не вымышленного. Это был человек, который стал легендой, но о котором со временем позабыли. Человек этот – пират Джозеф Баннистер.

Я выдавливал из этих двоих все больше и больше подробностей и задавал вопросы аж до тех пор, пока ресторан не закрылся. Шагая со мной по парковке, они сказали мне, что с удовольствием поговорили бы на данную тему еще, однако человек вряд ли сможет по-настоящему понять то, через что они прошли, не увидев лично тех мест, где все это произошло.

Две недели спустя я встретился с Чаттертоном и Маттерой в Санто-Доминго, а именно в том его районе, который называется «колониальным городом» и является старейшим постоянным европейским поселением на территории Нового Света. Мы прошлись по вымощенной булыжником улице Калье Лас Дамас – самой первой в Северной и Южной Америках мощеной дороге. Справа от себя я увидел построенный аж в 1502-м году дом конкистадора Николаса де Овандо. Слева от меня при этом находилась старейшая церковь Нового Света. После завтрака мои спутники привели меня к зданию шестнадцатого века, построенному из коралловых блоков. Это была лаборатория Национального управления подводного культурного наследия – место, в котором артефакты, найденные охотниками за сокровищами, вносились в каталог и делились между государством и теми, кто их нашел.

У меня глаза сразу же разбежались. На одном столе лежала золотая цепь семнадцатого века длиной в девять футов[2]. На другом – ручные кандалы для рабов и яйцеобразная коробка, изготовленная из чистого серебра. В бетонном баке, наполненном водой, лежал якорь, использовавшийся Христофором Колумбом. В Соединенных Штатах такой якорь защитили бы плексигласом и охраняли бы при помощи лазеров. Здесь же я вполне мог протянуть руку и коснуться его – что я и сделал. Когда я коснулся якоря, время исчезло. Вот так вот ощущался мир Колумба. В этот момент я тоже его почувствовал.

Возле выхода меня подвели к последнему столу, на котором высокой грудой лежали сотни песо, все семнадцатого века. Я сгреб руками столько этих серебряных монет, сколько уместилось у меня в ладонях, а затем высыпал их обратно на стол. Они издали звук, которого я раньше никогда не слышал, но который каким-то образом был знаком мне всю жизнь – своего рода водопад приглушенного колокольного звона, звучащего насыщенно и глухо, наводящего на мысли о старине. Это был тот самый звон монет, который так привлекал пиратов. Это были звуки, издаваемые сокровищами.

В ту ночь мои спутники привезли меня на машине на северное побережье Доминиканской Республики, где они начали поиски «Золотого руна» – самого знаменитого из всех пиратских кораблей, когда-либо бороздивших моря. Еще в Нью-Джерси они вкратце рассказали мне его историю. Здесь, на Карибах, в душную и жаркую ночь, когда, казалось, даже луна обливается потом, я узнал больше. Я узнал о том, насколько трудными стали эти поиски для Чаттертона и Маттеры, как много они поставили на кон, затевая их, насколько дорого стоят эта их охота за историей и попытки распознать замысел великого предводителя и авантюриста – пирата Джозефа Баннистера. А еще я, слушая их подробное повествование, почувствовал, что они с самого начала искали не только пиратский корабль, но и нечто большее.

Когда я вернулся домой, мне уже не очень-то хотелось заниматься своим прежним проектом. Вместо этого я разбудил двух своих юных сыновей и рассказал им всю эту пиратскую историю. А затем я решил рассказать ее вам.

Глава 1

Величайшая из всех пиратских историй

Оставалось лишь несколько дней до старта экспедиции, к которой Джон Чаттертон и Джон Маттера готовились целых два года, до начала поисков «Сан-Бартоломе». Корабль с грузом сокровищ затонул в семнадцатом веке. Наградой тому, кому посчастливится отыскать его, будут ценности на сумму сто миллионов долларов или даже больше. Чтобы найти это судно, они переехали в Доминиканскую Республику и поставили на кон все, что у них было и чем они дорожили. Если бы они его нашли, то стали бы невероятно богатыми и их имена угодили бы в книги по истории. В газете «Нью-Йорк таймс» напечатали бы их биографии. В музеях в их честь устраивали бы торжественные мероприятия. Самое прекрасное же заключалось в том, что они знали, где именно нужно искать.

И тут вдруг им позвонили.

На другом конце линии был Трейси Боуден – шестидесятидевятилетний охотник за сокровищами, ставший уже человеком-легендой. Он сказал, что хочет обсудить с ними нечто очень важное, и спросил, могут ли они прилететь в Майами и выслушать его.

У Чаттертона и Маттеры не было и двух свободных минут – так сильно они были заняты подготовкой к поискам «Сан-Бартоломе», которые должны были вот-вот начаться. Накануне они заранее дали себе слово, что не позволят ничему и никому заставить их хоть чуть-чуть отклониться от выбранного ими пути. Однако в голосе Боудена чувствовалась такая настойчивость, какой они не слышали за весь тот год, который прошел после встречи с ним, да и Майами находился всего лишь в двух часах лета от Санто-Доминго. Они могли полететь туда и вернуться в тот же день. Боуден, помимо всего прочего, рассказывал очень интересные для охотников за сокровищами истории, основанные на реальных событиях, а при поиске сокровищ такие истории зачастую уступают по своей ценности разве что золоту. Поэтому однажды утром в начале 2008-го года Чаттертон и Маттера упаковали свои личные вещи в сумки, заказали билеты и отправились в путь. Сокровища, находившиеся на борту «Сан-Бартоломе», считались пропавшими в течение четырех сотен лет, а потому вполне могли подождать еще несколько часов до того, как их кто-то найдет.

В Майами Чаттертон и Маттера взяли напрокат автомобиль и поехали к Боудену домой. Этот человек не был похож ни на одного из охотников за сокровищами, с которыми они когда-либо сталкивались. Он, насколько они знали, работал втихаря, избегая публичности и почти никогда не заводя себе компаньонов. Он не хвастался и не делал громких заявлений. А еще он очень мало пользовался современными технологиями, кардинально изменившими поиск затонувших судов, и полагался вместо них на старые рисунки, устаревшее оборудование и свои собственные записи, сделанные не одно десятилетие назад. Но это не мешало ему находить затонувшие суда, груженные золотом и серебром.

Боудену удалось найти не один, а целых два испанских галеона, перевозивших сокровища, и проделать огромную работу, чтобы выйти на след третьего. Однако ни Чаттертон, ни Маттера не могли оценить, насколько ему удалось обогатиться. Его дом в Доминиканской Республике, можно сказать, был чуть побольше гаража, его катер, при помощи которого он занимался поиском обломков затонувших судов, носящий имя «Дельфин», хотя и представлял собой неплохое судно, но отнюдь не отличался большими размерами и высоким техническим уровнем. Будучи успешным охотником за сокровищами, Боуден должен был бы жить во дворце с ручками из чистого золота и с глубоким рвом по периметру. Однако, когда Чаттертон и Маттера свернули на подъездную дорожку, то засомневались, не ошиблись ли они адресом. Дом, который они перед собой увидели, был хотя и симпатичным, но при этом ничем не отличался от всех других домов в этом обычном пригородном районе.

Когда они вошли, Боуден предложил им выпить кофе, но они почти не услышали того, что он им сказал: с первого момента пребывания в этом доме куда бы они ни обращали свой взор, везде видели ценные предметы старины. В одной комнате они не могли оторвать глаз от серебряных монет, вкрапленных в коралл; в другой – от изготовленных несколько веков назад медных навигационных приборов, которые музеи купили бы за огромные деньги. В качестве сервиза в столовой Боудена использовались изделия из делфтского фарфора семнадцатого века, такие же сине-белые, какими они были в день своего изготовления, и которые ничем не уступали бесценному сервизу, увиденному Маттерой в художественном музее «Метрополитен» в Нью-Йорке.

Боуден показал Чаттертону и Маттере другие монеты и артефакты, у каждого из которых имелась своя история. Все они были взяты с затонувшего судна, найденного Боуденом. Он позволил своим гостям потрогать все эти предметы. Он сказал, что прикосновение имеет большое значение, потому что иначе человек не может с ними познакомиться по-настоящему. Маттера в конце концов спросил, нельзя ли ему воспользоваться туалетом. Когда он зашел в совмещенную с туалетом ванную комнату, он невольно остановился как вкопанный.

В ванне высокой грудой лежали полиэтиленовые пакеты, наполненные серебряными песо семнадцатого века. Маттера взял один из этих пакетов и стал рассматривать его содержимое через тонкий полиэтилен. Он на протяжении многих лет неоднократно видел, как такие монеты продают на аукционах по тысяче долларов за штуку. В ванне лежало по меньшей мере сто пакетов, в каждом из которых находилось по пятьдесят монет. Маттера никогда не был силен в математике, но сейчас он посчитал в уме очень быстро. В этой одной-единственной ванне перед его глазами лежало ценностей аж на пять миллионов долларов, и лежали эти ценности в самых дешевых из всех полиэтиленовых пакетов, какие он когда-либо видел. На них даже не было застежек типа «Зиплок».

Вернувшись в гостиную, Маттера быстренько подошел к Чаттертону и прошептал ему на ухо:

– Сходи отлей.

– Что? – не понял Чаттертон.

– Сходи туда. В ванную комнату.

Чаттертон пожал плечами. Они с Маттерой были компаньонами. Поэтому он послушался и пошел.

Вернулся он несколько минут спустя с вытаращенными от удивления глазами.

Боуден предложил им обоим сесть вместе с ним за обеденный стол и затем перешел к делу. Они сообщил, что за тридцать с лишним лет своих поисков сокровищ он нашел три галеона, судно для перевозки рабов и легендарный боевой корабль времен Американской революции. О нем писали – причем дважды – в журнале «Нэшнл джиографик» (Маттера прочел первую из этих двух статей, когда ему было шестнадцать лет от роду, и затем перечитывал ее снова и снова). Он обнаружил сокровища мирового класса и бесценные артефакты. Однако ему хотелось найти нечто совсем иное – нечто такое, что было бы чрезвычайно редким. Он стремился к этому на протяжении уже не одного десятилетия.

«Вы что-нибудь слышали о Джозефе Баннистере?» – спросил он.

Чаттертон и Маттера отрицательно покачали головой.

Тогда Боуден объяснил, что Баннистер жил в семнадцатом веке и был глубокоуважаемым английским морским капитаном, занимавшимся перевозкой грузов между Лондоном и Ямайкой. Как-то раз по непонятной никому причине он присвоил себе большое судно, которым он командовал и которое называлось «Золотое руно», и начал пиратствовать. Этот поначалу очень даже хороший парень вдруг стал отнюдь не хорошим в 1680-е годы, то есть в золотой век пиратства. Спустя несколько лет он превратился в одного из самых опасных преступников, разыскиваемых по всему Карибскому морю. Чем настойчивее англичане пытались положить конец его преступной деятельности, тем более изобретательно он действовал, оставляя их с носом. Вскоре он стал серьезной угрозой для международного судоходства. Британцы поклялись, что они ни перед чем не остановятся ради того, чтобы его поймать и повесить.

Английский королевский военно-морской флот гонялся за ним по морским просторам и использовал всю свою мощь ради того, чтобы найти его. В те времена никто не смог бы ускользнуть, если бы на него устроили подобную облаву. А Баннистер смог. И совершаемые им преступления становились все более и более вызывающими. В конце концов два фрегата королевского флота настигли судно этого пиратского капитана возле небольшого острова, и оно оказалось там в ловушке, удрать из которой было невозможно. При виде только одного такого фрегата большинство пиратских капитанов подняли бы руки вверх и сдались в плен. А если таких кораблей аж два? Самый отважный пират опустился бы на колени и стал бы молиться.

Но только не Баннистер.

Он и его люди зарядили пушки и ружья и дали решительный бой двум боевым кораблям английского королевского военно-морского флота. Сражение продолжалось два дня. Корабль Баннистера «Золотое руно» в результате этого боя затонул. Однако в конечном счете Баннистер оказался победителем. Корабли королевского флота, изрядно потрепанные и с множеством убитых и раненых, поплыли потихоньку обратно на Ямайку, а Баннистер сумел спастись. Для англичан это стало ошеломительным поражением, превратившим Баннистера в человека-легенду. Однако с течением времени – а с тех пор прошли столетия – о нем все позабыли.

«Это величайшая из всех пиратских историй, – сказал Боуден. – И никто о ней не знает. Мне нужно это судно – “Золотое руно”. И я думаю, что вы, ребята, сможете помочь мне его найти».

Боудену не было необходимости объяснять своим собеседникам, какой редкой находкой является пиратский корабль как таковой. И Чаттертон, и Маттера знали, что пока что удалось найти и однозначно идентифицировать только один подобный корабль, а именно судно «Уида», затонувшее неподалеку от полуострова Кейп-Код в 1717-м году и обнаруженное исследователем Барри Клиффордом в 1984 году. О данной находке написали в книгах и сняли документальные фильмы. А еще была организована посвященная ей выставка, которая затем на протяжении двадцати лет кочевала из одного знаменитого музея в другой. После обнаружения «Уиды» стало ясно, что интерес к настоящим пиратам никогда не угаснет. И вот теперь Боуден завел речь о том, чтобы попытаться найти пиратский корабль, капитаном которого был человек, превосходивший отвагой даже сорвиголов из голливудских фильмов.

Но эта сногсшибательная новость была не единственной. Боуден также полагал, что знает, где именно затонуло судно Баннистера. Сохранились сведения о том, что «Золотое руно» пошло на дно неподалеку от Кайо-Левантадо – маленького острова у северного побережья Доминиканской Республики. Чаттертон и Маттера знали это место: там было полно пляжей с белым песком и имелся пятизвездочный курортный комплекс. В течение многих лет он был известен как «остров Бакарди», поскольку использовался производителем рома «Бакарди» в рекламе, демонстрирующей земной рай. Там вполне можно было организовать работу.

О Баннистере в его времена ходили легенды, однако, по всей видимости, мало кто пытался найти его затонувший корабль. Поговаривали, что уже почивший доминиканский диктатор Рафаэль Трухильо когда-то отправлял водолазов к Кайо-Левантадо (было это еще в 1960-х годах), однако его люди возвратились ни с чем. Боуден принялся за поиски этого судна в 1984 году, но нашел вблизи этого острова лишь какие-то современные обломки. В последние месяцы к нему пришло понимание того, что без современного оборудования – такого, как гидролокатор с боковым сканированием и магнитометр, – «Золотое руно», возможно, найти не удастся. Боуден никогда раньше не использовал такого оборудования – он оставался приверженцем проверенных временем методов, которые позволили ему стать тем, кем он стал. Однако он не мог отрицать, что будущее принадлежит таким парням, как Чаттертон и Маттера. Он знал, что они потратили два года своей жизни и большие деньги на то, чтобы овладеть современными технологиями, и видел, насколько эффективно они их применяют, когда они тренировались, готовясь к поискам затонувшего галеона.

Поэтому он предложил им сделку.

Он сказал, что отдаст им двадцать процентов ценных предметов, имеющихся на «Золотом руне», если они найдут для него это затонувшее пиратское судно. На его борту могли находиться золото, серебро и драгоценные камни. Там могли быть сабли, мушкеты, пиратский бисер, протезы и кинжалы. Даже скелеты. Впрочем, могло оказаться, что там нет вообще ничего. В любом случае, Боуден жаждал добыть нечто большее, чем просто сокровища. Он жаждал заполучить Баннистера – величайшего из всех пиратов.

Боуден не требовал от Чаттертона и Маттеры немедленного ответа. Он знал, что они собираются вскоре самостоятельно отправиться на поиски. Он восхищался их мужеством и дальновидностью – их действия напоминали ему о том, как он сам распрощался со своей спокойной жизнью в США и отправился искать сокровища в Карибском море. Однако найти «Золотое руно» Баннистера – это значит совершить нечто такое, что бывает раз в жизни. Он попросил своих собеседников хорошенько подумать и в ближайшее время дать ему ответ.

Уезжая из дома Боудена, Чаттертон и Маттера почти ничего друг другу не говорили, но мысли у них были одинаковыми. Им обоим довелось нырять к самым знаменитым и завораживающим затонувшим судам – таким, как «Титаник», «Андреа Дориа», «Лузитания», таинственная немецкая подводная лодка, «Британник», «Аризона», – однако никто из них двоих не мог себе даже и представить нечто более грандиозное и редкое, чем пиратский корабль, который плавал в золотой век пиратства и которым командовал капитан благородного происхождения, ушедший в пираты и сумевший нанести поражение в бою кораблям английского королевского военно-морского флота. Каждый аквалангист где-то в глубине души мечтает о том, чтобы найти пиратский корабль. Однако такой удачи еще вроде бы никому никогда не выпадало. Никогда. И вот теперь у них, Чаттертона и Маттеры, появляется шанс найти пиратский корабль, с которым связаны удивительнейшие исторические события.

Тем не менее они оба знали, что не могут принять предложение Боудена.

Они в течение двух лет тренировались искать затонувшие сокровища, потратили сотни тысяч долларов на катер, лодки и оборудование, вложили почти все свои сбережения в затеянное ими дело. Они подобрали экипаж, порылись в архивах в Испании, проконсультировались у людей, ставших легендами и гуру в сфере поиска сокровищ, едва не ввязались в перестрелку в нескольких прекрасных, но диких местах, успешно отразили нападение каких-то таинственных конкурентов. Все это позволило им существенно приблизиться к своей цели, о которой знали немногие. Целью этой был галеон, который назывался «Сан-Бартоломе», затонувший в 1556 году во время урагана к югу от побережья современной Доминиканской Республики и в чреве которого до сих пор еще лежали целые горы ценностей. Они оба знали, где именно на морском дне лежит это судно. И они зашли в его поисках уже слишком далеко для того, чтобы отказываться от этой своей затеи.

Лет десять или двадцать назад эти два охотника за сокровищами, наверное, смогли бы отложить на время поиски этого корабля, набитого ценностями, но сейчас времени на эти поиски у них оставалось мало. Правительства различных стран и археологи уже давно оказывали давление на государства, у берегов которых когда-то затонуло немало судов с ценностями – а именно, Ямайку, Мексику, Кубу, Багамские и Бермудские острова, – с целью заставить их законодательно запретить поиск таких судов и подъем перевозившегося ими груза частными лицами. Несколькими годами раньше Организация Объединённых Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) разработала международное соглашение, согласно которому обломки кораблей, затонувших более ста лет назад, считаются собственностью государств, которым эти суда когда-то принадлежали, а не тех лиц, которые их нашли. Несколько государств уже присоединились к этому соглашению. Доминиканская Республика пока что от этого воздерживалась, но рано или поздно и она подпишет его тоже. Поэтому, по состоянию на 2008-й год, если кто-то намеревался заняться поисками сокровищ у берегов этой страны, ему следовало отправиться на поиски немедленно.

Времени у Чаттертона и Маттеры оставалось мало и как у ныряльщиков. Чаттертону уже исполнилось пятьдесят семь лет, а Маттере – сорок шесть. Они оба были намного старше большинства своих коллег по нырянию к затонувшим судам – виду деятельности, который заставлял человеческий организм напрягаться до крайних пределов и при котором человек мог остаться парализованным или же погибнуть в результате даже малейшей ошибки. Большинство выбывало из этой игры к возрасту сорока лет. Те, кто пытался держаться и после этого возраста, погружались в воду лишь ненадолго, да и то по выходным дням. Однако поиски затонувших галеонов не могли быть работой по совместительству. Чтобы добиться своей цели, Чаттертон и Маттера должны были быть готовыми находиться в воде с утра до вечера, без перерыва, в течение нескольких недель и даже месяцев. И они не могли позволить себе потратить много времени – а значит, постареть – на поиски пиратского корабля, которого вполне могло не оказаться там, где его предполагалось найти.

В любом случае не существовало никакой гарантии того, что поиски пиратского корабля будут им по карману. Они оба начали свою трудовую деятельность всего лишь «синими воротничками», и ни один из них не был достаточно богатым для того, чтобы обеспечить себе финансовую независимость. Вдвоем они инвестировали в поиски галеона почти миллион долларов. Если бы они отказались сейчас от поисков галеона и переключились на пиратский корабль, то вполне могло бы получиться так, что они израсходуют остаток своих средств на поиски этого корабля и при этом в нем не будет обнаружено ничего ценного.

Поэтому было понятно, что им следует позвонить Боудену, поблагодарить его за интересное предложение и затем вежливо его отклонить. Однако когда они прибыли в аэропорт Майами, ни один из них двоих не решился достать свой телефон.

Всего лишь за десять лет Джон Чаттертон прошел путь от водолаза, занимающегося строительными работами под водой, до, пожалуй, самого знаменитого среди всех ныне живущих аквалангистов в мире. Он добился этого не потому, что он искусный пловец, и не потому, что он исследовал красивые коралловые рифы. Он добился этого потому, что побывал внутри самых опасных из всех известных затонувших судов.

Корпуса этих судов представляют собой внутри стальные лабиринты, деформированные, как сдувающиеся надувные зверушки, капризной природой и безжалостным временем. Многие из них лежат на большой глубине, к которой человеческий организм не приспособлен: давление воды может вывести из строя жизненно важные органы, а накапливающийся в организме азот может привести к нарушениям работы мозга и превратить кровь в пену. Тому, кто позанимается подводным плаванием в течение целого сезона, доведется увидеть, как у его коллег-ныряльщиков под водой начинаются галлюцинации, они теряют ориентацию в пространстве, находясь внутри корпусов затонувших судов, запутываются в канатах. Тот, кто в этой сфере дольше одного сезона, наверняка сталкивался с серьезными нервными расстройствами у своих коллег, и видел, как их парализует, как они тонут. Конечно же, он увидит все это, если беда не случится с ним самим. За свои двадцать лет глубоководных погружений и исследования обломков затонувших кораблей Чаттертон стал свидетелем гибели девятерых человек, среди которых были отец с сыном и один из его лучших друзей.

Чаттертон нырял к затонувшим судам, рискуя своей жизнью, не ради того, ради чего это делает большинство других людей – пополнить коллекцию артефактов, получить повод похвастаться и стать героем статей в журналах, посвященных дайвингу. Более того, он просто раздарил многое из найденного – образцы редкого фарфора и прочие старинные предметы, при том, что они стоили немалых денег. Он забирался внутрь корпусов затонувших кораблей потому, что полагал (полагал еще с тех времен, когда добровольцем отправился воевать на передней линии во Вьетнаме), что единственный способ выяснить, что представляет в жизни реальную ценность, – это отправиться в те места, куда добраться труднее всего. После окончания войны во Вьетнаме он находил такие места внутри стальных корпусов кораблей, лежащих на дне морском на глубине сотен футов.

В течение последующего десятилетия Чаттертон спустился внутрь десятка затонувших кораблей, пробираясь в самые опасные места, находиться в которых для человека считалось слишком трудным и даже смертельно опасным. К тому времени, когда ему исполнилось тридцать пять, некоторые из ветеранов такого рода «спорта» уже называли его самым матерым из встречавшихся им ныряльщиков, исследующих затонувшие корабли.

В 1997 году Чаттертон и его коллега-ныряльщик Ричи Колер разгадали загадку международного масштаба, идентифицировав немецкую подводную лодку времен Второй мировой войны, затонувшую у побережья Нью-Джерси. В ходе предпринятой тогда шестилетней экспедиции погибло три ныряльщика. Чаттертону пришлось расстаться со своей женой и своими деньгами, и несколько раз он едва не расстался со своей жизнью. Когда его спросили, ради чего он так охотно ею рискует (на подводной лодке не было ни золота, ни бесценных артефактов, и интерес вызывал лишь ее номер, позволяющий ее идентифицировать), он ответил, что исследование этой подлодки представляет собой ключевой момент в его жизни, что это для него – тот шанс, который человек получает раз в жизни (да и то если ему повезет), позволяющий ему выяснить, что он, этот человек, на самом деле из себя представляет. Именно по этой причине, сказал Чаттертон, он скорее погибнет, чем откажется от исследования этой подлодки только потому, что задание стало трудным, только потому, что оно стало невыполнимым.

Возня с этой подводной лодкой принесла Чаттертону и Колеру международную славу. К 2004 году о них уже написали книгу и сняли документальные фильмы. Их также пригласили на популярное телевизионное шоу на канале «История». Чаттертону – симпатичному, высокому, обладающему красивым баритоном – стали платить деньги за то, чтобы он выступал с речами и рекламировал различные товары. Впервые после Жака Кусто аквалангист вышел из моря и тут же был подхвачен течением, но уже совсем иного рода. Люди начали узнавать его на улице. Дети просили его дать автограф. Женщины присылали ему свои фотографии.

Многие из ныряльщиков, исследующих затонувшие корабли, сочли бы, что это вполне достойное завершение для их карьеры. А вот Чаттертон продолжал выжимать из своего тела, из технологии и из природы все возможное и невозможное, забираясь еще глубже в море и еще дальше внутрь корпусов затонувших судов. Он стал свидетелем гибели еще нескольких ныряльщиков. Он сумел добраться еще до нескольких мест, где до него не бывал никто.

Его последнее серьезное приключение имело место в 2005 году, когда они вдвоем с Колером организовали экспедицию на «Титаник». Эта экспедиция выявила новые аспекты крушения этого судна, однако она в конечном счете не стала для Чаттертона чем-то экстраординарным. Местонахождение этого затонувшего судна было известно давно. «Титаник» лежал на глубине не одной тысячи футов, а это означало, что он, Чаттертон, не мог вылезти наружу из российского подводного аппарата, который доставил его к «Титанику». Сюда уже опускались подобным образом другие люди, и опускались они сюда раньше него.

Вернувшись с «Титаника» домой, Чаттертон стал искать новый проект исследования затонувшего судна. Он хотел, чтобы это было нечто более трудное и своеобразное, чем все то, чем он уже занимался. Более года его усилия ни к чему не приводили. Бухгалтеры и юристы настоятельно рекомендовали ему прекратить эту его деятельность и вложить деньги во что-то прибыльное. И вообще успокоиться. Однако он лишь удвоил свои усилия. Ему не удалось натянуть на лицо маску безразличия, когда Колер сообщил ему, что собирается снова заняться своим семейным бизнесом – ремонтом стекол. Как может человек возиться с разбитыми стеклами в одном из ресторанов быстрого питания «Бургер Кинг» после того, как он проник в немецкую подводную лодку времен Второй мировой войны, о местоположении которой никто не знал?

Тем не менее Чаттертон стал сомневаться. Может быть, Колер прав? Вошедших в историю затонувших судов не так уж много, а потому на поиски можно потратить десятилетия, но так ничего и не найти. Чаттертону в то время уже исполнилось пятьдесят шесть. Десятилетий у него в запасе уже не было.

Именно тогда он и начал сотрудничать с Джоном Маттерой. Они встречались раз или два в начале 1980-х годов, потом не общались двадцать пять лет. В 2006 году на семинаре по дайвингу состоялось их повторное знакомство. Проведя уикенд вместе, они договорились вложить свои сбережения и посвятить свои жизни реализации одной идеи: они решили, что смогут найти испанский галеон на дне моря у берегов Доминиканской Республики. Этот район был одним из немногих мест в мире, где частным лицам еще разрешалось разыскивать затонувшие корабли с сокровищами. Они решили, что найдут такой корабль, чего бы это им ни стоило.

По насыщенности событиями жизнь Маттеры, еще до того, как он получил свои первые водительские права, была ярче, чем жизнь героев голливудских боевиков и триллеров. Будучи сыном мясника со Статен-Айленда, он еще подростком начал заниматься рискованными делами, принесшими ему прибыль в размере нескольких сотен тысяч долларов. Он стал владельцем социальных клубов и баров, в которые ему в силу юного возраста еще не разрешалось законом даже заходить. Когда ему исполнилось двадцать три года, он оказался втянутым в историческую войну между различными группировками внутри нью-йоркского преступного клана Гамбино. Один из представившихся ему вариантов заключался в том, чтобы нырнуть с головой в море насилия. Второй вариант был еще безумнее – стать копом. Маттера сделал свой выбор и вступил в ряды полицейских. К тридцати годам он стал высокооплачиваемым личным телохранителем, обеспечивавшим безопасность знаменитых людей, промышленных и финансовых магнатов.

Все это время история и дайвинг были для Маттеры своего рода отдушиной. Еще в молодости, когда он стоял перед выбором, по какому из двух вышеуказанных путей пойти, он находил нечто среднее в книгах по истории, которые читал десятками, просиживая день за днем в библиотеках. Для Маттеры история была не только кучей рассказов о былых временах – она была для него проникновением внутрь человеческой природы, своего рода волшебным хрустальным шаром, при помощи которого можно очень многое узнать не только о прошлом, но и о будущем. И он научился нырять с аквалангом – не для того, чтобы глазеть на красивеньких рыбок на тропических курортах, а для того, чтобы погружаться на такую морскую глубину, на которой можно поплавать у обломков затонувших кораблей и тем самым лично прикоснуться к истории.

Первым объектом, к которому направился Маттера, был «Орегон» – роскошный лайнер, затонувший в 1886 году. Судно это лежало на морском дне так глубоко, что неопытный ныряльщик вполне мог расстаться возле него с жизнью. Маттере тогда было всего лишь четырнадцать лет от роду. Несовершеннолетних не разрешалось брать на дайв-чартеры, и поэтому как-то раз он появился утром на пристани с ящиком пива и кулером, забитым бутербродами из магазина его отца-мясника. Всем этим он подкупил капитана, и час спустя уже находился в открытом море, сидя на палубе с группой байкеров, заядлых ныряльщиков и прочих видавших виды людей, которые были зачинателями погружения к затонувшим судам у восточного побережья США. В течение трех дней он заглядывал в иллюминаторы в борту «Орегона», пытаясь обнаружить какие-то подсказки, которые помогли бы ему понять, почему это судно затонуло. Данное событие заставило его пристраститься к дайвингу. Независимо от того, куда его после этого забрасывала жизнь – в высокотехнологичные школы стрельбы, в страны третьего мира (где он работал по контракту в интересах правительства Соединенных Штатов), в места проведения каких-то международных торжественных мероприятий (где он прорабатывал вопросы обеспечения безопасности во время предстоящего пребывания там знаменитых людей, охранять которых он подрядился), – он неизменно возвращался к истории и дайвингу. Только они – история и дайвинг – всегда открывали ему в окружающем его мире риска правду.

В возрасте сорока лет он продал свою охранную фирму. Это было ошибкой, но ему предложили слишком большую сумму для того, чтобы от нее можно было отказаться, да и его компаньон загорелся желанием продать фирму. После продажи у Маттеры появилось много денег на банковском счете, и – впервые в жизни – ему было незачем куда-то спешить каждое утро в пять часов. Еще со времен своей юности он мечтал о том, чтобы жить где-нибудь в таком теплом климате, чтобы круглый год можно было читать вечером книги на открытом воздухе. А еще – чтобы вокруг имелось полным-полно обломков затонувших кораблей. Когда-то ему довелось поработать в Доминиканской Республике, и он полюбил ее народ и историю. Кроме того, у ее берегов затонуло немало судов. Именно там высадился на берег Колумб, открыв тем самым ворота в Новый Свет. Несколько месяцев спустя Маттера переехал в Санто-Доминго, столицу Доминиканской Республики, и начал вести праздную жизнь.

Такая жизнь продлилась два месяца. Маттера был по своей психологии «синим воротничком», а потому он нуждался в том, чтобы работать. Он открыл на южном побережье страны центр дайвинга под названием «Пиратская бухточка» и начал доставлять денежных клиентов к обломкам кораблей, затонувших в этом районе еще несколько веков назад. Однако лишь немногие туристы интересовались этими «живыми свидетелями» истории. Большинство клиентов предпочитало плавать под водой поближе к центру дайвинга, где было много красивых кораллов и где, если вдруг захочется выпить виски, сидя на берегу, нужно было плыть к берегу в течение лишь нескольких минут. Маттера, вежливо улыбаясь, устраивал своим гостям тот отдых, который им нравился. Вечером же он находил для себя душевную отдушину в чтении книг.

Но на этот раз он читал уже кое о чем другом, а именно, о римских папах и королях, о путешественниках и конкистадорах, о бесстрашных капитанах, погибших в открытом море. Он читал рассказы о галеонах – легендарных испанских кораблях, которые в шестнадцатом и семнадцатом веках перевозили сокровища из Нового Света в Испанию. Доминиканская Республика – тогда это был остров Эспаньола – стала своего рода перекрестком для снующих туда-сюда кораблей.

У Маттеры возник план: он попытается найти один из затонувших галеонов, чего бы это ему ни стоило. В случае удачи вознаграждение обещало быть потрясающим: он смог бы купить свой любимый бейсбольный клуб «Нью-Йорк Метс», и после этого у него еще осталось бы несколько сундуков с сокровищами. Еще более важным было то, что такая находка стала бы исторической, и ради этого он охотно рискнул бы всем, что у него есть.

Именно тогда в школу дайвинга, которую содержал Маттера в «Пиратской бухточке», зашел Чаттертон. Они не видели друг друга более двух десятков лет, однако хватило всего лишь одного обеда на берегу моря, чтобы Маттера вспомнил, чем он восхищался в этом человеке. Чаттертон был влюблен в обломки затонувших кораблей, однако его интересовали только те из них, которые имели значение для исторической науки и которые были труднодоступными. Как только он начинал заниматься обломками какого-нибудь затонувшего судна, он уже никогда не давал заднего хода, как бы глубоко ни лежало это судно и как бы опасно ни было в него проникать. Он не давал заднего хода, даже если это могло стоить ему жизни. Чаттертона больше всего на свете привлекали те предметы, которые считались очень редкими. Если что-то было «трудно найти», то для Чаттертона это означало, что данный предмет прекрасен. Чаттертон буквально горел желанием рыскать по всему миру в поисках прекрасных предметов, которые не смог бы найти никто другой.

Стоя в очереди в аэропорту Майами, Чаттертон и Маттера раздумывали над пиратской историей, рассказанной им Боуденом. Особенно из поразил этот отчаянный капитан – Джозеф Баннистер. Трудно представить себе, чтобы очень даже приличный английский джентльмен вдруг присвоил себе судно, которым ему поручили командовать, и затем совершил одно за другим множество преступлений и дал бой двум кораблям английского королевского военно-морского флота. И победил в этом бою. Вы ведь не видели ничего подобного даже в фильмах с Джонни Деппом.

В терминале аэропорта Чаттертон и Маттера заглянули в магазин подарков, чтобы купить что-нибудь для жены Чаттертона – Карлы – и для невесты Маттеры – Каролины. Когда они подошли к своему выходу в аэропорту, они оба подумали, что уже пора звонить Боудену. Они будут откровенными с ним и объяснят ему, по какой причине они не могут отказаться от затеянных ими поисков судна, перевозившего сокровища. Никто не сможет понять их лучше, чем такой старый охотник за сокровищами, каким был Боуден. Они связались с ним по телефону через устройство громкой связи, чтобы можно было выразить свои сожаления вдвоем.

Боуден ответил уже после первого гудка.

– Трейси, это Джон и Джон. Мы звоним по поводу того пиратского корабля и его капитана, Баннистера.

– Ну что, ребята, вы уже приняли решение?

– Да, уже приняли.

На табло прилетов загорелись цифры. Объявили посадку на самолет, вылетающий в Санто-Доминго. Чаттертон взглянул на Маттеру. Маттера – на Чаттертона. Каждый из них двоих надеялся, что первым заговорит другой.

– Трейси, – сказал Маттера, – твой пиратский корабль скоро будет найден.

Глава 2

Остров Баннистера

Прямо перед рассветом в марте 2008 года в тропическом раю на северном побережье Доминиканской Республики рыбак в кожаной одежде и с сигаретой в зубах наклонился над бортом своей деревянной гребной лодки и бросил сеть в воду залива Самана. Он сделал это точно так же, как это делали день за днем его предки в этом самом месте на протяжении многих столетий. При этом не ощущалось ни малейшего волнения – ни на море, ни в его душе.

Вскоре его лодка стала раскачиваться – сначала потихоньку, а затем уже так, что он начал волноваться. К нему приближалось что-то довольно большое. Присмотревшись, он разглядел вдалеке фонари быстро движущегося катера и услышал, как надрывно урчат его двигатели. Рыбаку, конечно же, показалось странным, что кто-то так сильно торопится здесь, в заливе Самана. Тут ведь спешить было некуда, и именно в этом заключалась прелесть этого места.

Рыбак встал и включил сигнальный фонарь. Его заметили на быстро приближающемся катере, и тот, резко сбавив скорость, отвернул вправо. Только военные катера двигались здесь подобным образом, однако этот катер не был похож на судно, предназначенное для погонь за контрабандистами и проверки грузов. Со своей длинной задней палубой и низкой осадкой, этот катер, похоже, был создан для того, чтобы заниматься какими-то подводными поисками.

Гребная лодка едва не опрокинулась, когда тридцатифутовый катер с корпусом из стекловолокна пронесся мимо, однако рыбак все же успел прочесть название, написанное красными буквами на его борту – «Исследователь глубин», – и заметить двух человек, помахавших ему рукой с носа катера. Чаттертон и Маттера обычно не ходили на своем катере в темноте, особенно в новом для них районе, но сейчас им было нужно найти пиратское судно, относящееся к золотому века пиратства, а потому ни один из них не мог дождаться рассвета для того, чтобы начать действовать.

Даже сейчас им казалось невероятным то, что они решились взяться за эту работу. Они ведь потратили два года и значительную часть своих сбережений на подготовку к поискам судна, перевозившего сокровища, а затем вдруг забросили все это ради того, чтобы попытаться найти пиратский корабль, о котором никто ничего не слышал и в существование которого верил один лишь старик, хранящий ценности в своей ванне и все еще руководствующийся лишь внешними признаками при поиске обломков затонувших судов.

Тем не менее по мере того как они смотрели на светящиеся красные и синие цифры, показывающие изменяющееся расстояние до острова, возле которого затонул нужный им пиратский корабль («3,8 мили[3]…», «3,7 мили…», «3,6 мили…»), ни у одного из них не было и тени сомнения в том, что они поступили правильно. Пиратский корабль был редчайшим объектом, который труднее всего найти на морском дне и идентифицировать. Пусть о галеонах все уже почти забыли. Но голоса пиратов продолжают звучать из глубины веков, пленяя воображение детей и всех тех взрослых, которые верят, что стоит только решиться погрузиться в морскую глубину, и окружающий мир может стать необычайно интересным.

Когда на линии горизонта появились первые признаки того, что скоро из-за нее начнет выползать красноватое солнце, Чаттертон и Маттера крикнули двум своим членам экипажа, чтобы те осмотрели в бинокль остров, очертания которого виднелись вдалеке. Первым из каюты вышел Хейко Кречмер – тридцативосьмилетний инструктор по нырянию с аквалангом и мастер на все руки. Он родился в Восточной Германии и когда-то, рискуя жизнью, удрал от социалистической действительности на Запад, где надеялся найти для себя более комфортную и более интересную жизнь. Двигатели, регуляторы, трансмиссии, насосы – из всего этого не было ничего такого, чего Кречмер не смог бы отремонтировать при помощи плоскогубцев и герметизирующей ленты для трубопроводов. Поэтому – а также потому, что Кречмер относился к работе очень добросовестно – Маттера считал его самым ценным работником из всех, кого он когда-либо нанимал.

Вслед за Кречмером из каюты появился Говард Эренберг. Ему тоже было тридцать восемь лет от роду. Он родился на Лонг-Айленде и был большим знатоком по части компьютеров. Ему в жизни довелось побыть поклонником рок-группы «Благодарные мертвецы», владельцем магазина принадлежностей для наркоманов и звукооператором. Он познакомился с Чаттертоном на благотворительной акции, посвященной подводному плаванию, и между ними сразу установились хорошие отношения. Увлекшись идеей поиска сокровищ в далекой стране, он спросил, не нужен ли Чаттертону в его работе технический специалист, уже искушенный в нырянии с аквалангом.

– А ты когда-нибудь работал с гидролокаторами с боковым сканированием, магнитометрами и профиломерами твердого дна? – спросил Чаттертон.

– Нет, никогда, – ответил Эренберг.

– Ну что же, ты нам очень даже подходишь, – сказал Чаттертон, и Эренберг стал членом экипажа…

Теперь с катера уже был виден остров Кайо-Левантадо, возле которого вроде бы затонул корабль Баннистера. Чаттертон уменьшил обороты двигателей, и все, кто находился на катере, собрались на носу судна и стали любоваться белым песком острова и развевающимися на ветру ветвями растущих на нем пальм. За несколько лет, прошедших после того, как этот остров стали показывать в рекламах «Бакарди», он превратился в роскошный курорт со сверкающими бассейнами и причалом, предназначенным для швартовки круизных судов.

– Он еще великолепнее, чем на старых рекламных объявлениях в журнале «Плейбой», – сказал Маттера.

– Ты рассматривал эти рекламные объявления? – спросил Чаттертон.

Катер, приближаясь к острову, еще больше сбавил ход. Находившиеся на его носу люди перебрались на корму и стали готовиться к подводным поискам. Где-то до 1970-х годов охотники за сокровищами погружались в воду, имея в своем арсенале лишь маску и трубку, или осматривали морское дно из лодки через ведра со стеклянным дном, или же – как это делал знаменитый Тедди Таккер – раскачивались над поверхностью воды в сиденье мойщика окон на воздушном шаре, наполненном теплым воздухом. Они при этом пытались заметить не столько обломки судов как таковые, сколько прямые линии: природа не создает ничего прямолинейного, и если им удавалось увидеть ровные линии и прямые углы, это означало, что то, что они сейчас видят, было сделано человеческими руками.

Технология все это изменила. На рубеже двадцать первого века охотники за сокровищами применяли два основных устройства при поиске затонувших кораблей. Одно из них – гидролокатор с боковым сканированием – рисует при помощи звуковых волн изображения морского дна, однако от подобного устройства мало толку при обследовании очень неровного и покрытого кораллами дна – такого, как в заливе Самана. Второе – магнитометр – является, пожалуй, самым важным орудием в арсенале охотника за сокровищами, и именно на магнитометр возлагали свои надежды Чаттертон и Маттера, отправляясь на поиски корабля Баннистера.

Магнитометр устанавливают в обтекаемый, похожий на торпеду корпус и тащат вслед за катером. Когда магнитометр оказывается над объектом, в котором имеется что-то железное, он чувствует изменения в магнитном поле Земли, вызванные этим объектом. Наилучшие модели магнитометров обладают очень высокой чувствительностью и могут обнаружить даже лежащую на морском дне отвертку. И хотя они не реагируют на драгоценные металлы – такие, как золото и серебро (в них ведь нет железа), они не имеют себе равных среди других устройств по части обнаружения якорей, пушек, пушечных ядер и других магнитных предметов, которые были частью судов в колониальную эпоху. Самые дорогие модели магнитометров могут стоить больше, чем новый «Мерседес-Бенц», однако без хорошего магнитометра охотнику за сокровищами приходится работать, так сказать, вслепую. Чаттертон и Маттера выбрали одну из лучших моделей, а именно морской цезиевый магнитометр «Джиометрикс Джи-882», снабженный альтиметром, который стоил им почти семьдесят тысяч долларов, включая программное обеспечение и усовершенствования.

Купить магнитометр – это несложно. Труднее обеспечить его правильное буксирование. Оператор заранее рисует на карте прямоугольную сетку, и затем в соответствии с ней буксирует данное устройство медленно и равномерно взад и вперед. Этот процесс называют «стрижка газона». Когда магнитометр обнаруживает под собой железные предметы, их местоположение фиксируется бортовыми компьютерами судна, и те составляют соответствующую карту морского дна. Капитан при этом старается удерживать магнитометр на оптимальном положении по вертикали, а именно на высоте около десяти футов от морского дна. При таком способе осуществления поисков они зачастую превращаются в своего рода вальс, партнером в котором для капитана выступает море. Самые лучшие капитаны – это те, кто хорошо умеет танцевать этот вальс.

Чаттертон, Маттера и члены их экипажа решили, что будут сначала двигаться по полоскам шириной семьдесят пять футов и длиной в милю, а затем станут нырять и осматривать дно в тех местах, где от магнитометра поступил сигнал. Цель – попытаться найти какой-нибудь железный предмет с судна «Золотое руно». Если в пределах первой сетки не удастся найти никаких признаков нахождения там затонувшего судна, экипаж нарисует на карте новую сетку, примыкающую к первой, и станет обследовать морское дно в соответствии с этой сеткой. Он будет делать так, рисуя все новые и новые сетки и «подстригая» все больше и больше «газонов» до тех пор, пока не найдет нужный ему пиратский корабль.

Обычно при такого рода поисках могла возникнуть необходимость исследовать морское дно вокруг всего острова, то есть на очень большой площади. Однако Боуден предоставил Чаттертону и Маттере сведения из архивных записей, которые помогли сузить сферу поиска. Он сообщил им, что «Золотое руно» лежит на глубине двадцати четырех футов, что на его палубе были разбросаны мушкеты и что оно подвергалось процессу кренгования[4] в тот момент, когда к нему приблизились боевые корабли английского королевского военно-морского флота.

Последняя из этих трех подсказок была для Чаттертона и Маттеры самой важной. Деревянные суда, плававшие в тропических водах, были привлекательными объектами для корабельных червей, морских уточек[5] и других представителей морского животного мира, прилипавших к нижней части корпуса судна, замедлявших своем весом его движение и выедавших его древесину. Если с ними не бороться, то эти малюсенькие существа могли постепенно привести в полную негодность даже самый мощный из кораблей. Чтобы это как-то предотвратить, моряки чистили и ремонтировали корпуса своих судов на регулярной основе, и делали они это следующим образом: подплывали поближе к песчаному пляжу при наибольшем приливе и затем сильно наклоняли судно в сторону одного из бортов по мере того, как морская вода при отливе отступала (данная процедура называлась «кренгованием»). После этого начинались чистка и ремонт корпуса. Поскольку «Золотое руно» было потоплено в тот момент, когда его кренговали, это означало, что оно скорее всего находится где-то неподалеку от песчаного пляжа.

Данное обстоятельство больше всего прочего давало Чаттертону и Маттере надежду на то, что они найдут нужный им затонувший корабль довольно быстро. Изучив аэрофотоснимки, они выяснили, что на северном побережье острова нет пляжей. Оно представляло собой сплошные скалы, и никто не стал бы кренговать там свое судно. На южном побережье острова пляжи имелись, но они были созданы в качестве курорта лишь в последнее десятилетие, а потому южное побережье тоже исключалось.

На восточном побережье острова имелся большой пляж, однако данный район был скалистым и открытым для ветра и вообще для всех проявлений непогоды, а потому данная местность была явно не подходящей для пиратов, скрывающихся от представителей власти.

В общем, искать стоило лишь у западного побережья. Находясь с подветренной стороны острова, оно было защищено от ветра и волн. Кроме того, песчаный пляж, похоже, был хорошо скрыт от глаз со стороны океана, и проплывающие суда не могли его заметить. Если бы какой-нибудь пиратский капитан решил кренговать свое судно вблизи Кайо-Левантадо, то он делал бы это возле его западного побережья. Именно туда и направился сейчас Чаттертон.

Достигнув южной оконечности западного пляжа, «Исследователь глубин» лег в дрейф. Когда судно в конце концов остановилось, Кречмер подготовил магнитометр, а Эренберг запустил компьютерную программу, предназначенную для сбора данных. Сразу после восхода солнца температура за бортом достигла восьмидесяти градусов по Фаренгейту[6]. Это была самая низкая температура за весь день.

Маттера напомнил своим людям, что пиратский корабль лежит на глубине двадцати четырех футов. Глубина возле таких вот островов может меняться очень резко, а потому они начнут свои поиски на большом удалении от берега и будут двигаться в сторону пляжа. При таком подходе они не пропустят ни одного из тех мест, где имеется интересующая их глубина.

Экипаж приготовился начать работу. Маттера достал свой фотоаппарат «Никон Д300», установил задержку срабатывания затвора и затем присоединился к остальным для коллективного снимка. Когда фотоаппарат щелкнул, он вынул из кулера четыре бутылки низкокалорийной содовой, раздал их своим коллегам и произнес тост.

– За капитана Баннистера! – сказал он.

– За капитана Баннистера! – подхватили остальные.

– Ох и не повезло же этому сукину сыну! Сначала за ним охотился английский королевский военно-морской флот. Теперь – мы.

Экипаж катера буксировал туда-сюда магнитометр в течение нескольких часов. Они делали перерывы только для того, чтобы слопать бутерброды с мясом тунца, и затем продолжали свои поиски до тех пор, пока на море не поднялось волнение, из-за которого магнитометр начал подпрыгивать на поверхности воды. Было очень обидно прекращать работу так рано, но вода в этой бухте была спокойной лишь где-то до часу дня, а если вода неспокойная, то показания приборов могут сильно отклоняться от объективных. И для Чаттертона, и для Маттеры подобные поиски были настоящей наукой, а потому они считали, что в них нет места для неточностей. Поэтому они вытащили из воды свое оборудование и развернули «Исследователя глубин» на 180 градусов.

Двадцать минут спустя они причалили свой катер к берегу маленького пролива примерно в четырех милях от острова Кайо-Левантадо. По счастливому стечению обстоятельств у будущего тестя Маттеры – бывшего адмирала и начальника штаба военно-морского флота Доминиканской Республики – имелась небольшая вилла на берегу этого пролива, и именно на этой вилле разместился весь экипаж на время поисков «Золотого руна». Дом выходил фасадом на море, был построен на срезе крутого холма, и добраться до него можно было только по узкой дороге, петляющей по саду, в котором росли манговые деревья. Внутри дома имелась большая жилая зона – помещения и внутренний дворик. Все спальни были снабжены отдельными верандами. С них открывался прекрасный вид на живописные закаты. Однако будущим родственникам Маттеры эта вилла, наверное, вскоре и самим могла понадобиться.

Экипаж катера разгрузил свое оборудование, но на этом работа в этот день еще не закончилась. Эренбергу еще требовалось обработать информацию, собранную его коллегами, а именно, используя специальные компьютерные программы, составить карту мест, в которых от магнитометра поступали сигналы. День или два спустя члены экипажа будут нырять в воду и обследовать дно. Они осмотрят даже те места, в которых сигналы магнитометра были очень слабыми.

Чаттертон и Маттера вышли каждый на свою веранду и стали звонить своим «вторым половинкам». В этом удаленном районе, если они стояли в определенном месте и слегка наклонялись в сторону луны, они могли поймать сигнал сотового телефона и проговорить аж целых пять минут, прежде чем он прервется.

Чаттертон позвонил Карле в их дом на побережье штата Мэн. Она лежала на диване и смотрела какой-то фильм. Рядом с ней находился их желтый лабрадор-ретривер по кличке Чили. Карла скучала по Джону и выразила недовольство, когда узнала, что ее муж три вечера подряд ел на ужин глазированные хлопья.

Когда Маттера дозвонился до Каролины, она читала в кабинете их квартиры в Санто-Доминго. Он рассмеялся, когда она спросила, нашел ли он уже «Джона Сильвера»[7], однако в действительности этот вопрос ему очень не понравился. Учитывая те результаты, каких добились охотники за затонувшими судами в поисках настоящих пиратских кораблей, они с Чаттертоном имели не больше шансов на успех, чем если бы они разыскивали Ноев ковчег.

Даже во время золотого века пиратства, то есть между 1650 и 1720 годами, пиратов было довольно мало. Точные цифры найти трудно, однако, по утверждению британского историка Питера Эрла, в 1700 году, «по всей видимости, в любой момент времени вряд ли имелось более двадцати кораблей, а пиратов было менее двух тысяч». Для сравнения, в то время могло насчитываться аж до восьмидесяти тысяч моряков торгового флота и военных моряков, плавающих на обычных – то есть не пиратских – судах в Атлантическом океане и Карибском море. Трудно сказать, сколько пиратских кораблей в общей сложности могло плавать по морям за семьдесят лет золотого века пиратства, но это число в любом случае будет маленьким – наверное, менее тысячи.

Не все из этих кораблей были потоплены или потерпели кораблекрушение. Некоторые были захвачены представителями законных властей, другие были проданы или обменены на что-то самими пиратами и стали использоваться для законных целей. Поэтому число затонувших пиратских кораблей составляет лишь мизерную часть от общего числа всех таких кораблей, которые когда-либо плавали, и шансы найти хотя бы один из них почти равны нулю. Опознать же такой корабль в случае его обнаружения практически невозможно. Причина этого заключается в скрытности всех тех, кто встал на преступный путь.

Незаметность – жизненно важный аспект пиратского корабля. Чтобы выжить, такой корабль должен был быть невидимым и неузнаваемым. Пиратские капитаны не опубликовывали списки членов экипажа, не составляли на бумаге планов плавания и не писали на бортах своих кораблей их названия. Всегда, когда это было возможно, они оправлялись в плавание тайно. Подобные меры предосторожности позволяли им избегать встречи с теми, кто за ними охотился, однако это также означало, что если они тонули, то не просто шли на дно, а исчезали во всех смыслах этого слова. Ни одно правительство не организовывало их поиски, потому что они не являлись гражданами ни одного государства. Свидетели того, как они затонули, в любом случае не могли дать точное описание места их гибели, поскольку измерения долготы в ту эпоху были весьма неточными. Если кому-то из пиратов удавалось выжить, счастливчик, конечно же, даже и не думал сообщать властям о гибели своего пиратского корабля.

Затем в дело вступала природа. Зачастую хватало всего лишь нескольких лет для того, чтобы затонувший корабль полностью исчез под толстым слоем песка и ила.

Это, впрочем, отнюдь не означало, что затонувший пиратский корабль уже никто больше никогда не видел. На протяжении веков почти наверняка случалось так, что исследователи, рыбаки и даже те, кто ради забавы ныряет в море с маской и трубкой, наталкивались на разбросанные обломки пиратских кораблей, затонувших в золотой век пиратства. Однако лишь немногие из этих людей могли осознать, что данные обломки представляют собой нечто особенное, или идентифицировать то, на что они натолкнулись. Многие из предметов, находившихся на пиратском корабле – тарелки, такелаж, инструменты, камни, использовавшиеся в качестве балласта, монеты, стрелковое оружие, даже пушки, – имелись и на торговых судах, а это означало, что если кто-то из нашедших обломки затонувшего судна вдруг вообразил бы, что он обнаружил не какой-нибудь, а именно пиратский корабль, доказать это было бы практически невозможно. Это не было под силу никому.

Никому, кроме одного человека.

Еще мальчиком американец Барри Клиффорд слышал рассказы о пиратском капитане по имени Сэмюель Беллами, носившем прозвище «Черный Сэм», корабль которого затонул в 1717 году неподалеку от полуострова Кейп-Код. Став взрослым, Клиффорд отправился на поиски этого судна – оно называлось «Уида» – и нашел его неподалеку от того места, где он сам, Клиффорд, жил в детстве. Произошло данное событие в 1984 году, и сообщение о нем разлетелось по всему миру, однако воображение людей при этом взбудоражили не артефакты и кучи серебряных монет и даже не рассказы о трагической кончине экипажа этого судна, попавшего в ужасный шторм, – его взбудоражил колокол, который Клиффорд вытащил из обломков и на котором было выбито название судна – «Уида». А еще был выбит год: «1716». Этот колокол помог точно идентифицировать данное судно, и «Уида» стала первым пиратским кораблем, который нашли и однозначно идентифицировали. Никому другому никогда так не везло на данном поприще, как Клиффорду.

Однако это обстоятельство не могло удержать настырных людей от попыток тоже найти подобное судно.

Через несколько лет после находки Клиффорда две группы исследователей заявили, что они нашли обломки затонувших судов двух самых известных в истории пиратов. Ни одна из этих групп, однако, не смогла доказать, что они правильно идентифицировали найденные ими обломки.

Первая из вышеупомянутых находок была сделана в бухте Бофорт у побережья Северной Каролины в 1996 году. Тогда фирма, занимающаяся поисками затонувших судов, обнаружила что-то похожее на обломки флагманского судна Черной Бороды, называвшееся «Месть королевы Анны», которое село на мель и затонуло в 1718 году.

Почти сразу же губернатор штата Северная Каролина публично заявил, что был найден корабль этого знаменитого пирата. Однако некоторые эксперты тут же выразили сомнения по поводу того, что найденные обломки были идентифицированы правильно. Среди их возражений были следующие: те артефакты, которые были найдены, могли находиться на любом торговом судне того времени; «Приключение» – судно, затонувшее вместе с главным кораблем Черной Бороды – нигде поблизости обнаружено не было; на одной из найденных пушек было выбито то ли «1730», то ли «1737», а это по меньшей мере на двенадцать лет позднее гибели «Мести королевы Анны». Разгорелись дискуссии, прозвучало множество аргументов и контраргументов, но все это так и не привело к окончательному разрешению данного спора. В 2005 году эксперты написали в «Международный журнал морской археологии», что «неоспоримым фактом остается то, что ни одно из приводимых доказательств и ни одна из подборок косвенных доказательств не являются однозначным подтверждением того, что данное судно и в самом деле является судном “Месть королевы Анны”». Они также коснулись вопроса денег, отметив, что на финансирование данного проекта уже собрано около одного миллиона долларов и ожидается выделение еще почти четырех миллионов. «Вполне можно предположить, – писали авторы статьи, – что уже полученные инвестиции плюс возможность будущих финансовых выгод могли и в самом деле стать причиной для настойчивости в именно такой идентификации этого затонувшего судна и отказа усомниться в правильности такой идентификации».

Ничто из этого не удержало власти Северной Каролины и предпринимателей от проведения выставок, организации туристических поездок и театрализованных представлений на исторические темы и даже открытия поля для мини-гольфа с названием «Черная Борода» – и туристы хлынули в этот район.

Второй предположительно пиратский корабль был обнаружен у берегов Доминиканской Республики в 2007 году. Когда к месту привезли группу специалистов из Индианского университета, они высказали мнение, что на морском дне покоится затонувшее в 1699 году судно «Кедахский купец», которым командовал знаменитый капитан Уильям Кидд. Средства массовой информации – такие, как радиостанция «Эн-пи-ар», телеканал «Си-эн-эн» и лондонская газета «Таймс» – дружно ухватились за эту историю, рассказывая о том, как исследователи нашли этот корабль, мусоля предположения о возможной невиновности Кидда и подробно излагая обстоятельства казни Кидда британцами. При первой попытке его повесить веревка порвалась, но со второй попытки все получилось, и его тело висело над Темзой в течение трех лет, служа своего рода предостережением тем, кто раздумывал, а не стать ли ему пиратом.

Однако когда на уровне правительства Доминиканской Республики стали обсуждать планы по превращению места обнаружения затонувшего корабля в национальный подводный парк, специалисты из Индианского университета уже не были столь категоричны и воздержались от утверждений, что у них есть серьезные доказательства того, что это обломки именно упомянутого выше корабля. Чарльз Бикер, возглавлявший экспедицию, сказал: «Как археолог я не могу однозначно заявить, что это судно капитана Кидда, но как игрок я готов держать пари, что это именно оно».

Четыре года спустя Индианский университет будет делать уже более уверенные заявления по поводу идентификации этих обломков, хотя никакого однозначного подтверждения так и не было обнаружено. Тем не менее данная находка позволила собрать более двух миллионов долларов пожертвований, добиться содействия со стороны правительства Доминиканской Республики по превращению данного района в туристическую зону и организовать при содействии журнала «Нэшнл джиографик» постоянную выставку «Сокровища Земли» в Детском музее Индианаполиса.

На протяжении последующих нескольких лет еще не раз объявлялось о том, что найдены обломки того или иного пиратского корабля, но все эти заявления базировались лишь на косвенных доказательствах. Однозначных доказательств представлено не было.

Пожертвования, выставки, косвенные доказательства и поля для мини-гольфа – всего этого Чаттертону и Маттере было бы мало. Никто из них двоих не смог бы жить спокойно, если бы ему оставалось лишь предполагать, что он, наверное, нашел пиратский корабль. Никому из них двоих не хотелось, ложась спать ночью, терзаться сомнениями, действительно ли он осуществил то, о чем мечтал.

Но в этом-то и заключалась главная проблема с пиратским кораблем. Как бы ни пыжился тот, кто его обнаружил, он вряд ли смог бы доказать, что это именно пиратский корабль, а не какой-нибудь другой. Даже если Чаттертон и Маттера и в самом деле нашли бы «Золотое руно», даже если историки написали бы о них в книгах, а директора музеев выделили бы им помещения под выставку, без однозначных доказательств развеять сомнения никогда бы не удалось. И это был бы результат, который бы никого из них двоих не устроил.

Когда Чаттертон и Маттера закончили телефонные разговоры со своими «вторыми половинками», Эренберг вышел на веранду, держа в руках свой портативный компьютер. На экране виднелись какие-то хаотичные узоры, похожие на пятна Роршаха[8]. Это было отображение мест и мощности сигналов, поступивших от магнитометра в этот день. Присутствующие невольно уставились с немалым удивлением на то, что было изображено на экране. Некоторые из мест появления сигналов были сгруппированы в зоне, площадь которой примерно равнялась площади большого парусного судна. Чаттертон и Маттера достаточно долго занимались подобными поисками для того, чтобы понимать, что при поиске обломков затонувших судов дела никогда не идут так гладко: никто не находил того, что искал, уже в первый день поисков. Тем не менее, таращась на красивое пятно, они попросту не могли удержаться от мысли о том, что они добились своего, что они уже нашли «Золотое руно». Получалось, что теперь нужно лишь отправиться на это место на следующее утро и убедиться, что это действительно тот самый корабль.

Глава 3

Это все ерунда

Члены экипажа «Исследователя глубин» почти не разговаривали друг с другом, когда на восходе солнца, загрузив свой катер всем необходимым, они направились на нем к нужному им острову. Тем не менее в глубине души каждый из них надеялся, что именно он первым поднимет какой-нибудь крюк или какую-нибудь пушку с «Золотого руна». Впрочем, вполне подошла бы даже и пригоршня бисера – ярких цветных украшений, которые пираты, жившие в золотой век пиратства, нашивали на свою одежду, шевелюры и бороды и которые наводили ужас на их жертв.

Никто не надеялся найти пиратский корабль в таком же состоянии, в каком он затонул: скелеты, застывшие в позе стрельбы из мушкета, и флаг с черепом и перекрещенными костями, болтающийся под полусгнившими реями. Если им повезет, они увидят какую-то часть затонувшего судна, не занесенную илом и песком – лапу якоря, дуло пушки, обломки деревянного корпуса. Еще с большей вероятностью они могли надеяться увидеть маленькие куски – или даже кусочки – предметов, на которые сработал их магнитометр. Однако все, что им было сейчас нужно, – это хотя бы один артефакт. За этим артефактом последовали бы и все остальные.

Не все из них сразу же нырнут в воду. Двое из членов экипажа останутся на судне, следя за тем, чтобы его не отнесло в сторону, и охраняя его от воров, которые могут утащить электронику и оружие. Огнестрельное оружие было очень нужным предметом в такой глуши, и без него никто не выходил в море, не покидал своего дома.

После прибытия катера в нужную точку Чаттертон и Эренберг надели снаряжение для подводного плавания и бросились в воду. Держа в руках металлоискатели, они погрузились на глубину двадцати футов – к месту первого сигнала, обозначенному на их карте. Чаттертон заметил в песке что-то серебристое. Подплывая к этому предмету, он увидел, что тот по форме похож на ящик – а точнее, на сундук, в котором хранились ценности, – и это заставило его двигаться быстрее. Доплыв до этого предмета, он обнаружил внутри него не песо или изумруды, а всего лишь рыбу-попугая. Он всплыл на поверхность моря и, повернувшись в сторону катера, крикнул: «Верша»[9].

Маттера сделал соответствующую пометку на карте. Когда он снова повернулся в сторону Чаттертона, тот уже исчез под водой и направился к месту следующего сигнала. Чаттертон и Эренберг стали плавать над прямолинейным железным предметом, торчащим из коралловой массы на дне моря. Прямые линии – это как раз то, о чем мечтают охотники за обломками затонувших кораблей. Чаттертон подплыл ближе, а затем вытащил грифельную доску и написал большими буквами: «ЯКОРЬ». Глаза Эренберга вспыхнули. Чаттертон подплыл еще ближе к обнаруженному им предмету. Затем он медленно стер написанное им слово и написал другое: «РАБОЧИЙ».

Рабочий якорь – это в данном случае такой якорь, который был спущен с судна в процессе его обычной эксплуатации, но застрял в кораллах или же остался на дне по какой-то другой причине. Чаттертон и Маттера раньше находили немало таких якорей у побережья Доминиканской Республики, когда учились пользоваться своим оборудованием для подводного плавания, и хотя рассматривать эти предметы было интересно, они обычно не имели никакого отношения к затонувшим судам. Если Чаттертону и Маттере и хотелось сейчас найти какой-то якорь, так это такой, который лежал бы плашмя, поскольку это означало бы, что он пошел на дно вместе с кораблем.

Эренберг направился к месту третьего сигнала. Там он тоже обнаружил рабочий якорь. Затем Чаттертон и Эренберг вернулись на катер, и тот поплыл к следующему скоплению сигналов, возле которого нырнуть в морскую глубину предстояло уже Маттере и Кречмеру.

Их погружение было практически безрезультатным: они нашли телефонный кабель и молоток. Тем не менее возвращаясь обратно на виллу, весь экипаж не мог скрыть своего радостного волнения. Магнитометр ведь поработал на славу, и завтра предстоит исследовать другие места, где он подавал сигналы. Никому не хотелось этого говорить, но все они верили, что всего лишь через несколько дней «Золотое руно» достанется им.

Испытывая слишком сильное волнение для того, чтобы оставаться в этот вечер на вилле, они пошли в пиццерию, которую они называли «Фабиос» по имени ее владельца Фабио, волосы которого – но только волосы и ничего больше – были как у итальянского манекенщика. Они заказали по увесистому мясному пирогу и по бокалу пива «Пресиденте лайтс» и стали по очереди рассказывать друг другу, как они потратят те деньги, которые получат, если найдут на «Золотом руне» какие-то сокровища. Вот на что каждый из них намеревался использовать свою долю добычи:

Маттера

– Купит в Пенсильвании ранчо площадью пятьсот акров.

– Купит самолет «Бичкрафт кинг эйр Б200» (такой, на котором можно было бы летать из Майами в Доминиканскую Республику).

– Купит бейсбольную команду «Бингемтон Метс», входящую в низшую лигу бейсбола и относящуюся к клубу «Нью-Йорк Метс» (если на борту затонувшего пиратского корабля и имеются сокровища, их все равно не хватит для того, чтобы приобрести команду главной лиги бейсбола).

Чаттертон

– Купит автомобиль «мазерати» синего цвета, который он видел в автомагазине в городе Форт-Лодердейл (отдав свой автомобиль «Мини Купер» и мешок с золотыми монетами в счет оплаты этой покупки).

– Совершит трехмесячную экскурсионную поездку в Мачу-Пикчу и на Галапагосские острова.

– Наймет шофера (он должен будет носить традиционную шоферскую кепку).

– Купит прочный головной убор для плавания с аквалангом (чтобы был сделан из золота).

Эренберг

– Организует частный концерт с участием еще живых участников рок-группы «Благодарные мертвецы» (группы, которой он в течение трех лет увлекался в конце 1980-х годов).

– Купит «Астон Мартин ДБ5» – знаменитый автомобиль Джеймса Бонда, оснащенный катапультируемым сиденьем, пулеметами, пуленепробиваемыми пластинами и шипами на шинах.

– Купит самую лучшую в мире музыкальную ударную установку, а также дом, который находился бы так далеко от соседних домов, что соседи не стали бы жаловаться, когда он начнет на этой установке играть.

Кречмер

– Перевезет свою жену, дочь и пасынка из Доминиканской Республики в Соединенные Штаты.

Когда пришло время закрывать заведение, они расплатились по счету и нырнули в жаркую и влажную ночь. Они чувствовали, как им повезло, что они расположились на этой вилле, где водопровод и канализация были надежными, а из окон открывался отличный вид на залив. У них, однако, не было никаких сомнений, что будущий тесть Маттеры скоро захочет вернуть эту виллу обратно, чтобы приезжать туда со своей семьей и устраивать развлекательные мероприятия по субботам и воскресеньям, и это было еще одной из причин, заставлявших их стремиться найти нужный им затонувший пиратский корабль как можно быстрее.

На следующее утро они снова направились к острову и стали нырять в море. В этот раз они обнаружили ящик для инструментов, антенну радиоприемника и три верши. Маттера записал результаты и позвал всех остальных в рулевую рубку.

«Я знаю, что такие результаты вызывают разочарование. Но нам нужно продолжать “стричь газон” и нырять там, где были сигналы. Это – часть игры, которую мы затеяли. Поэтому снова займемся всем этим завтра».

Чаттертон запустил двигатели. «Исследователь глубин» сделал большой разворот, в результате которого оказался в пятидесяти ярдах[10] от пляжа острова Кайо-Левантадо. Экипаж уставился на курортников, загоравших под лучами огромного солнца.

«Все женщины – в бикини, – сказал Чаттертон. – Бедняга Баннистер никогда такого не видел».

Поиски были продолжены на следующий день. Чаттертон курсировал на «Исследователе глубин» то в сторону востока, то в сторону запада, укорачивая буксирный трос рядом с зубчатыми рифами и увеличивая скорость, когда глубина становилась небольшой. Экипаж делал то же самое и на следующий день, и еще в один день, пока не насобирал новую группу сигналов, поступивших от магнитометра возле потенциальных интересных находок, ради которых стоило нырять. Некоторые из сигналов были, похоже, всего лишь реакцией магнитометра на никчемные предметы – небольшие железки, находящиеся на слишком большой или слишком маленькой глубине. Однако Чаттертон настоял на том, что нужно нырять к каждому из них. Он заявил, что следующим предметом, который они найдут, может быть мушкетная пуля, которая приведет их к компонентам оснастки корабля, которые приведут их к пушке, которая приведет их к «Золотому руну».

В следующий раз, когда они погрузились в воду, они обнаружили современный топор, банку для краски и кусок водосточной трубы.

Примерно то же самое происходило и на следующей неделе: продолжение поисков, несколько простоев из-за дождя и десятки сигналов магнитометра, но ни малейшего следа корабля Баннистера. Несмотря на это, весь экипаж продолжал пребывать в приподнятом настроении, поскольку полагал, что никуда этому кораблю от них не деться. В любом случае было бы глупостью полагать, что они смогут найти пиратский корабль, относящийся к золотому веку пиратства, всего лишь через несколько дней поисков. Такое происходит только в художественных фильмах.

В течение следующих трех недель экипаж расширил зону своих поисков в сторону запада, но не нашел ничего существенного. Как-то раз во второй половине дня Чаттертон, запустив двигатели катера, направился на восток – в открытый океан. У входа в залив Самана он перешел на холостой ход и дождался, когда судно остановится. Встав затем на носу катера, он и Маттера стали разглядывать остров. Они смотрели на него, пока не зашло солнце.

Зайдя вечером в пиццерию «Фабиос», они вдвоем стали разъяснять ситуацию остальным двум членам экипажа.

«С этим островом что-то не так», – сказал Маттера.

Во времена Баннистера пираты могли кренговать свое судно только возле пляжа на западном побережье острова. Однако этот пляж было видно со стороны Атлантического океана – сегодня они в этом убедились. Баннистер был одаренным человеком, пытающимся ускользнуть от английского королевского военно-морского флота, и вряд ли он стал бы выставлять свой корабль на всеобщее обозрение – то есть так, чтобы его видели проплывающие мимо суда – и тем самым делать себя уязвимым.

Однако это было не единственной проблемой с Кайо-Левантадо. В окружающих остров водах было полно мелких мест с рифами, которые вполне могли пробить обшивку даже большого парусного судна. Поэтому капитан, достаточно смышленый для того, чтобы нанести поражение британским военным кораблям в бою, ни в коем случае не стал бы приводить свое судно в эти рискованные воды, являющиеся своего рода минным полем.

Кроме того, возникала проблема глубины. По словам Боудена, «Золотое руно» лежит на глубине двадцати четырех футов. Глубина морского дна с течением времени, конечно же, может меняться, однако экипажу «Исследователя глубин» пришлось отплыть почти на полмили от берега, чтобы найти глубину двадцать четыре фута, а это уж слишком далеко для того, чтобы кренговать судно.

Принесли заказанную пиццу, и все принялись ее уплетать.

– Возможно, мы сделали какой-то промах, – сказал Маттера. – Что мы знаем о военно-морской стратегии семнадцатого века? Я телохранитель. Чаттертон – профессиональный ныряльщик. Ты, Хейко, механик, а ты, Говард, попрошу не обижаться, просто чокнутый человек.

– Может, ты и прав, – задумчиво произнес Чаттертон. – Однако «Золотое руно» – где-то там. Если мы смогли найти верши и молотки, то, черт возьми, сможем найти и пиратский корабль возле какого-то там дурацкого малюсенького островка.

Стоя на следующее утро на носу «Исследователя глубин», Маттера заметил на расстоянии одной мили двадцатифутовую моторную лодку, которая покачивалась на волнах, но никуда не плыла. Ему подумалось, что это, наверное, туристы, осматривающие местные достопримечательности или приехавшие порыбачить, но никак не местные жители: лодка выглядела уж слишком дорогостоящей. Когда время перевалило за полдень, лодка все еще находилась в том же месте. Маттера обратил на нее внимание Чаттертона, и тот стал наблюдать за ней в бинокль.

– За несколько часов они так и не сдвинулись с места, – сказал Маттера. – Давай приблизимся к ним, но очень медленно. Я хочу посмотреть, что они там делают.

Чаттертон взялся за штурвал и направил катер к лодке. Та тут же начала двигаться прочь, оставляя за собой белый дым.

– Как думаешь, они наблюдали за нами? – спросил Маттера.

– Не знаю, – ответил Чаттертон. – Но теперь я наблюдаю за ними.

Экипаж собирал информацию о сильных сигналах магнитометра в течение еще двух недель, но, ныряя к обнаруженным предметам, не нашел ничего старинного. Каждая новая неудача вызывала у них все большее разочарование, особенно у Чаттертона, который по ночам долго не мог заснуть и ворочался, пытаясь понять, что он и его коллеги сделали неправильно.

«Думай творчески, – говорил он сам себе. – Думай так, как думает Джон Чаттертон». Но никаких ответов на мучающие его вопросы ему в голову так и не приходило.

Однажды вечером, когда экипаж изучал аэрофотоснимки острова, на вилле отключилось электричество. Такое происходило здесь почти ежедневно.

«Черт бы их побрал!» – громко ругнулся Чаттертон, швыряя на стол кипу фотографий. Ему опять придется спать без простыней и с открытыми окнами, и единственной его защитой от москитов и комаров будет противомоскитная сетка. Несколько минут спустя он уже обливался путом от жары и бормотал себе под нос такие ругательства, от которых покраснели бы даже пираты.

Приезд сюда, в Саману, дался всему экипажу нелегко. Неожиданное решение отказаться от поисков судна, перевозившего сокровища, и заняться поиском пиратского корабля заставило их всех сделать резкий поворот на их и без того уже извилистом жизненном пути. Они ведь изначально планировали искать затонувшие сокровища неподалеку от Санто-Доминго – города с населением около трех миллионов человек, всеми современными удобствами и блистательной ночной жизнью. Самана же была своего рода воротами в прошлое: отнюдь не безопасное шестичасовое путешествие на автомобиле на север от Санто-Доминго, дороги с рытвинами размером с тыкву, бегающие где попало по улицам куры… А лед в бокалах с виски – это просто нереальная роскошь.

Уже даже для того, чтобы добраться до этого места, необходимо было быть в душе путешественником и авантюристом. Отправляясь туда, экипаж загрузил свои вещи в грузовичок и поехал по ужасному подобию дороги мимо заброшенных городков, одичавших собак и оврагов, в которых накопилось столько жидкой грязи, что стоило колесу соскользнуть немного в сторону – и они вместе с грузовичком мигом погрузились бы в естественную могилу, в которой их потом никто бы не нашел. На протяжении нескольких миль подряд они не видели ни единой живой души. На полпути к Самане Маттера наехал на дикую свинью, внезапно попытавшуюся пробежать прямо перед колесами грузовичка. Часом позже ему пришлось достать свой пистолет, когда группа мужчин с мачете в руках отказалась отойти в сторону с дороги (он объехал их и ни разу не оглянулся). На окраине Саманы какой-то шатающийся по улицам бык наклонил свои рога, чтобы дать незваным гостям бой. Если бы залив Самана с его выпрыгивающими из воды дельфинами, пожилыми рыбаками и прозрачной водой не был самым красивым из всех мест, которые они когда-либо видели, уже одни только москиты могли бы довести их до бешенства…

Маттера постучал в дверь комнаты Чаттертона и предложил ему отправиться спать в грузовичке вдвоем.

«В этом “мицубиси” слишком мало места, – пробурчал в ответ Чаттертон. – Да и сиденья не откидываются назад. Как два взрослых человека могут умудриться там спать?»

Маттера пожал плечами и ушел. Выйдя на подъездную дорожку, он залез в кабину грузовичка и положил свой пистолет «Глок» себе под правое бедро: автомобиль на ходу очень многие в этой части страны захотели бы угнать. Включив кондиционер, он через несколько минут заснул и спал до тех пор, пока кто-то не стал стучать в окошко с пассажирской стороны. Маттера быстренько достал свой пистолет, но затем, всмотревшись, увидел, что это был Чаттертон: он стоял возле автомобиля в одном нижнем белье, закутанный в противомоскитную сетку.

– О боже, Джон, ты что, нарываешься, чтобы тебя застрелили? – сказал Маттера, опуская оконное стекло.

– Это вывело бы меня из моего унылого состояния. Могу я устроиться здесь спать?

– Конечно. Но только если мы сможем спать в обнимку.

– Не заставляй меня смеяться, Маттера. Я от смеха потею.

Чаттертон залез в кабину грузовичка, и они оба стали глазеть на звезды.

– Мы ищем не в том месте, – сказал Чаттертон. – Я бывал здесь подолгу и могу сказать тебе: это все ерунда.

На следующее утро на Саману обрушился дождь, и впервые за целый месяц экипаж решил устроить себе выходной, тем более что Чаттертону нужно было открыть счет в банке, да и у Маттеры имелись дела в городе.

Приняв, как обычно, холодный душ, Чаттертон пошел позвонить Карле. Однако выяснилось, что его сотовый телефон разряжен. Тогда он открыл свой портативный компьютер, чтобы отправить ей письмо по электронной почте. Но у компьютера тоже села батарея.

В местном банке Чаттертон и Маттера простояли в очереди около часа, прежде чем узнали у менеджера, что Чаттертону для открытия счета требуется представить еще кое-какие документы и что в любом случае ему придется прождать несколько недель, прежде чем будут оформлены все необходимые бумаги. Маттера увидел, как на шее Чаттертона вздулись вены.

– Тебе придется смириться с этим, Джон, – сказал Маттера. – Это тебе не Соединенные Штаты. Мы тут находимся в диких дебрях. Страна третьего мира.

Чаттертон поблагодарил менеджера, а затем вместе с Маттерой вышел на улицу.

– Чтобы открыть какой-то там чертов счет в банке, требуется аж три недели? – возмущенно пробурчал Чаттертон. – Мне, чтобы отдать им свои деньги, нужно еще изрядно поднапрячься?

На следующее утро они опять вышли в море. Оставалось еще обследовать края западного пляжа. Чаттертон остановил катер возле северного края и нарисовал на карте сетку. К восходу солнца они уже «стригли газон». Экипаж за последнее время уже так поднаторел в анализе различных сигналов магнитометра, что теперь мог отличить верши от якорей, всего лишь взглянув на записанные приборами данные. Тем не менее они погружались в море в местах абсолютно всех сигналов, опасаясь, что тот из них, который они умышленно пропустят, может в действительности быть ключом, ведущим к тайне местонахождения нужного им пиратского корабля.

Затем, уже в конце апреля, почти через два месяца после того, как были начаты эти поиски, магнитометр подал особенно сильный сигнал. У Маттеры появилось предчувствие, что они наконец-то нашли что-то стоящее. Они с Кречмером полезли в воду. На не очень большой глубине они увидели предмет характерной формы, торчащий на четыре фута из песка. Маттера написал на своей грифельной доске: «ОСТОРОЖНО!»

Это была абордажная кошка – похожее на якорь приспособление с заостренными «когтями». Такие кошки, отличающиеся грозным – и даже зловещим – видом, часто использовались искателями сокровищ и не брезговавшими ничем пиратами для того, чтобы доставать предметы с затонувших судов.

Маттера медленно подплыл к абордажной кошке и вытащил ее из ила. Четыре лапы расходились от центрального стержня в разные стороны, и когда-то каждая из них была острее бритвы. Тыльный конец кошки, покрытый толстым слоем серого коралла, заставил сердце Маттеры заколотиться быстрее: по его оценке, этому предмету было по меньшей мере триста лет. Маттера посмотрел на свой глубиномер. Двадцать четыре фута.

Он показал жестами Кречмеру, чтобы тот позвал остальных, и вскоре вся четверка уже была в воде и собралась вокруг места находки. Они один за другим завороженно рассматривали черное железо выкованной вручную абордажной кошки и ее старинную конструкцию. Однако больше всего их впечатлил возраст этого предмета. Абордажная кошка являлась наглядным подтверждением того, что они ищут в правильном месте: она была изготовлена во времена Баннистера.

Они многое бы отдали ради того, чтобы забрать абордажную кошку на катер, однако никто не решался вытащить ее из воды, поскольку она могла тут же окислиться и прямо в руках развалиться на кусочки. Поэтому они ее сфотографировали и затем положили обратно на морское дно. Вернувшись на палубу, они сделали лаконичные записи в своих блокнотах, однако не могли скрыть охватившего их волнения. Под ними, как раз на соответствующей глубине, лежал первый найденный ими предмет, свидетельствующий о том, что возле этого острова и в самом деле затонул какой-то корабль конца семнадцатого века. Никто не говорил этого вслух, но все думали об одном и том же: «Мы нашли предмет, находившийся на “Золотом руне”».

В тот вечер они долго не ложились спать и поднимали один за другим тосты за Баннистера и его пиратский экипаж. Вернувшись на виллу и уже собираясь ложиться спать, Маттера нашел в маленькой библиотеке виллы книгу о якорях. Вдруг опять пропало электричество, но Маттера включил фонарик и нашел в книге фото, на котором была изображена абордажная кошка, очень похожая на ту, которую он, Маттера, обнаружил сегодня утром. Держа фонарик в одной руке и книгу в другой, он подошел к комнате Чаттертона и постучал в дверь. Не получив никакого ответа, он без разрешения зашел в комнату. Чаттертон тут же проснулся.

– О боже, Маттера, ты похож на Джейкоба Марли![11]

– Посмотри-ка сюда.

Чаттертон придвинулся поближе к странице и увидел фотографию точно такой же абордажной кошки, какую они нашли в этот день. Автор книги относил этот предмет к концу семнадцатого века.

Чаттертон пихнул Маттеру кулаком.

– Знаешь что, приятель? – сказал он. – Я думаю, что мы сегодня нашли наш затонувший пиратский корабль.

На следующее утро они снова отправились к острову Кайо-Левантадо и нарисовали на карте новую сетку, сделав ее центром то место, где они нашли абордажную кошку. Ширину полос в этой сетке они уменьшили, чтобы тем самым снизить вероятность того, что они что-то пропустят. Если найденная абордажная кошка и в самом деле когда-то находилась на «Золотом руне», где-то поблизости должны были лежать на дне и другие предметы с этого корабля.

Они исследовали морское дно в течение еще нескольких дней, но на этот раз не обнаружили даже вершей. Какое бы судно ни использовало эту абордажную кошку, оно уже давно исчезло. Чаттертон, стащив с себя снаряжение для подводного плавания, уселся на корме катера и сказал, не обращаясь ни к кому конкретно: «Я находил обломки затонувших кораблей посреди Атлантического океане на площади в сотни квадратных миль. Ну почему я не могу найти пиратский корабль на площади, не превышающей площадь Центрального парка?»

Чаттертон был не в настроении управлять катером, а потому Кречмер встал за штурвал и направил судно к вилле. Когда поверхность моря покрылась зыбью, Кречмер сбавил ход, но вода по-прежнему перехлестывала через борт. Чаттертон заскочил в рулевую рубку.

– Что, черт возьми, ты сейчас делаешь, Хейко? Весь нос катера залило водой! У нас тут электроники на сто тысяч долларов! Что с тобой такое?

Маттера поднял руки вверх.

– Тише, тише, Джон. Это все Мать-природа. Никто из нас не виноват. Он управляет катером вполне нормально.

– Нет, не нормально. Стуит соленой воде попасть в электронику – и нам придется выбыть из этой игры. Если ты не можешь управлять судном, Хейко, не становись за этот чертов штурвал.

Маттера жестом показал Кречмеру, чтобы тот вышел из рулевой рубки, и затем закрыл за ним дверь.

– Джон, тебе нужно успокоиться. С тобой может случиться серьезное нервное расстройство, и мне придется кормить тебя из ложечки овсяной кашей, а ты при этом будешь нести всякий бред. Я не желаю, чтобы такое произошло.

Чаттертон сказал Маттере, что он просто хочет, чтобы все делалось так, как оно должно делаться – если не действовать идеально, то вряд ли удастся найти такой неуловимый и эфемерный объект, как пиратский корабль. В былые времена он неизменно стремился к совершенству, и именно его твердый настрой на то, что все нужно делать красиво, а не просто правильно, позволял ему добираться до тех мест, в которые до него не смог добраться никто.

Чаттертон помолчал в течение пары минут, в затем глубоко вздохнул и вышел из рулевой рубки. На корме он увидел Кречмера, курившего «Мальборо».

– Хейко, мне жаль, что я на тебя накричал, – сказал Чаттертон.

– Пустяки, Джон. Не переживай по этому поводу.

– Но мне и в самом деле жаль.

– Считай, что это уже забыто.

– Спасибо. Думаю, я на тебя накричал, потому что у меня сыпь.

Кречмер посмотрел на своего собеседника растерянным взглядом.

– Что у тебя? – спросил он.

Чаттертон медленно повернулся и приспустил шорты, чтобы обнажить свои ягодицы. На его лице появилась широкая ухмылка.

– Хейко, у меня есть сыпь?

На лице у Кречмера появилось выражение удивления, затем – страха. Маттера и Эренберг начали смеяться. Это была отличительная особенность юмора Чаттертона – внезапный переход от напряженности к шутовской выходке.

– Хейко! – сказал Чаттертон, все еще стоя с голой задницей. – Обними меня!

С этими словами Чаттертон потянулся к Кречмеру, и тот бросился прочь так быстро, как только мог. Чаттертон начал гоняться за ним с приспущенными штанами, проявляя большую проворность.

– Удирай, Хейко! – кричали остальные.

– У меня есть пистолет! – предупредил Кречмер, тоже начав смеяться, но Чаттертон продолжал гоняться за ним. Единственный способ удрать для Хейко заключался в том, чтобы прыгнуть в воду, и именно это он и сделал.

Чаттертон крикнул, перевесившись через перила:

– Хейко! Обними меня!

Прошло уже целых два месяца с того момента, как начались поиски возле острова Кайо-Левантадо. И хотя и Чаттертону, и Маттере очень не хотелось огорчать Боудена, они согласились, что уже пора поставить его в известность о текущем положении дел. Связаться с ним не составило большого труда, потому что Боуден находился неподалеку: он делал какую-то работу на своем катере.

Они встретились с ним вечером следующего дня в ресторане «Тонис», который находился на главной улице Саманы, здесь даже клали лед в содовую. Боуден был похож на ребенка, собирающегося открыть коробку с подарком на день рождения, и сообщать ему неутешительные новости стало от этого еще труднее. Но они все-таки это сделали. Если бы «Золотое руно» затонуло где-то неподалеку от западного пляжа острова Кайо-Левантадо, они это судно уже нашли бы.

Боуден стал расспрашивать про другие части острова. Чаттертон изложил точку зрения своего экипажа по данному поводу: никакая другая часть острова не подходила в семнадцатом веке для кренгования, и, кроме того, ни один пиратский капитан – по крайней мере, толковый пиратский капитан – не стал бы выставлять в этих местах свое судно напоказ.

Боуден заказал себе бокал вина. Он старался казаться невозмутимым, но было видно, что он расстроился.

– А вы уверены, что ничего не пропустили? Может, попытаться сделать все заново?

Маттера, увидев, как лицо Чаттертона покраснело, поспешно ответил Боудену еще до того, как Чаттертон успел что-то сказать.

– Абсолютно уверены, Трейси. Но не переживай. Мы найдем это судно.

Всю остальную часть обеда они рассказывали друг другу старые истории о том, как когда-то начинались поиски обломков затонувших кораблей у восточного побережья США. В промежутках между смехом и наполнением бокалов спиртным Боуден иногда заговаривал о том, как важно быть терпеливым, когда разыскиваешь затонувшие суда. В такие моменты всё, что мог сделать Чаттертон, – это стараться не давать волю своему языку.

Возвращаясь в тот вечер на машине на виллу, Чаттертон и Маттера говорили о том, насколько им симпатичен Боуден. Он был любезным и обаятельным, и в его рассказах зачастую содержалось немало мудрых мыслей о поиске затонувших судов, человеческих инстинктах и вообще жизни. Тем не менее не было никакого смысла в том, чтобы, как предложил Боуден, повторить поиски в том же районе возле острова. Маттера сказал, что считает, что им не следует этого делать. Он в последнее время много размышлял, и ему пришло в голову, что ни он сам, ни Чаттертон ничего не знают о Джозефе Баннистере. Возможно, в истории жизни этого пиратского капитана имелось что-то такое, что могло бы им помочь. Поиски «Золотого руна» ни к чему не привели – так может, им лучше заняться поисками не судна, а этого человека.

Чаттертону понравились подобные рассуждения. Он спросил, что Маттере нужно для того, чтобы реализовать свое предложение.

– Всего лишь время на то, чтобы полистать книги, – ответил Маттера.

Они заехали на зигзагообразную подъездную дорожку перед виллой.

– Уже сгораю от нетерпения взглянуть на то, что тебе удастся выяснить про нашего пирата, – сказал Чаттертон.

– Я тоже, – ответил Маттера. – А знаешь почему, Джон? У меня всю мою жизнь были хорошие уличные инстинкты. И у меня насчет этого парня есть кое-какое предчувствие.

Глава 4

Многоуважаемый англичанин

Когда Маттера приехал в Санто-Доминго заниматься своим исследованием, этот город – столица Доминиканской Республики – показался ему похожим на Манхэттен, Лондон и Гонконг, слившиеся воедино. После двух месяцев, проведенных в Самане, ему потребовалось некоторое время на то, чтобы привыкнуть к внешним проявлениям современной цивилизации.

Он сначала заехал к себе домой и пригласил Каролину сходить куда-нибудь позавтракать. Невесту, которая оказывала бы ему еще больше поддержки, чем она, он вряд ли бы где нашел. Вместо того чтобы требовать от него поскорее закончить эти свои поиски пиратов, она в течение двух прошедших месяцев присылала ему на виллу приготовленных дома жареных цыплят, макароны и салат, да еще и обещала лично помочь ему в поисках, если потребуется. Вот он ей сегодня об этом обещании и напомнит. Каролина получила степень магистра экономики в Сорбоннском университете в Париже, свободно владела английским, испанским и французским языками, а также могла общаться на итальянском и китайском. А еще она была красивой и элегантной – с пышными формами, длинными черными волосами и большими черными глазами. Самое же лучшее в ней было то, что у нее вызывали искренний интерес затонувшие корабли.

После завтрака жених и невеста отправились в Музей королевских домов – один из лучших музеев и архивов страны, расположенный в историческом районе Санто-Доминго. Там Маттера и Каролина просмотрели сотни источников информации, пытаясь найти какие-нибудь сведения о пирате Джозефе Баннистере. Однако, кроме всего лишь нескольких кратких упоминаний, они не смогли найти ничего такого, чего Маттера еще не знал. Поэтому, если он хотел узнать что-нибудь новое, ему нужно было расширить сферу поисков.

Несколькими днями позже Маттера сел на самолет, вылетающий в Нью-Йорк. Прибыв туда, он не стал сразу же поселяться в выбранный им отель, а первым делом поехал на такси в одно из своих излюбленных мест – центральный корпус Нью-Йоркской публичной библиотеки на Сорок второй улице. Еще со времен юности ему нравилось это здание, построенное в классическом стиле, и хранящееся в нем огромное – можно сказать, бесчисленное – собрание всевозможных печатных материалов, рукописей и даже старых бейсбольных карточек. Подобно многим другим людям, Маттера считал эту библиотеку самой большой в мире.

Он начал с морского отдела – как он всегда и поступал, еще когда учился в старших классах школы. Он не был в этом месте уже много лет, однако запах здесь был все таким же – благоухание, состоящее из ароматов, исходящих от старых книг, лака, покрывающего деревянные книжные полки, и моющего средства, оставшегося кое-где на недавно вымытых полах. Даже в 1970-е годы, когда Нью-Йорк казался многим людям грязным и неопрятным, это место неизменно сияло чистотой. Хранилище истории, неподвластное времени.

Встав на цыпочки, Маттера начал снимать книги с полок. Он провел здесь весь день, а затем и весь следующий день, проникая в самые дальние уголки библиотеки и делая копии документов, в которых хотя бы вкратце упоминался Баннистер.

На утро третьего дня он был первым в очереди перед магазином «Странд» – знаменитым книжным магазином на углу Двенадцатой улицы и Бродвея. Магазин этот открылся в 1927-м году и, судя по рекламным объявлениям, предоставлял своим покупателям восемнадцать миль новых, уже побывавших в употреблении и редких книг. Маттера был готов пролистать их хоть все. По его оценкам, он уже провел в этом магазине в общей сложности один месяц своей жизни. Самой первой его покупкой в этом магазине была книга Роберта Маркса, посвященная судам, затонувшим в западном полушарии. Он приобрел ее, когда ему было двенадцать лет. В течение нескольких часов он рылся во всех секциях, имеющих отношение к пиратам – «История морских плаваний», «Эспаньола», «Карибское море», «Затонувшие суда», «Английский королевский военно-морской флот». Он нашел только одну или две книги, в которых упоминался Баннистер, но там содержалась кое-какая новая для него информация.

Вечером того же дня Маттера встретился со своим другом детства: они поужинали вместе в закусочной на Статен-Айленде. Они разговаривали о былых временах и вспоминали о пиратах, о которых знали еще тогда, когда были детьми. Только лишь на рассвете, когда им обоим уже пора было отправляться по делам, старые друзья обнялись и попрощались друг с другом.

Маттера посвятил следующий день хождениям по торговцам старыми картами, а затем взял напрокат автомобиль и поехал на юго-запад, заглядывая по пути в библиотеки и букинистические магазины. Несколькими днями позже он уже рылся в архивах в колониальном Вильямсбурге, расположенном в штате Виргиния. Там он нашел письма английских чиновников, описывающих их погони за пиратами. Затем Маттера полетел в Лондон и посетил там несколько архивов, в которых он обнаружил важные документы и письма, датируемые семнадцатым веком. В каждом из этих источников информации имелось лишь краткое упоминание о Баннистере, однако в своей совокупности собранные им за время этой поездки сведения складывались в довольно интересную и необычную историю.

Джозеф Баннистер начинал свою карьеру не как пират, а как раз наоборот: он был многоуважаемым капитаном английского морского торгового судна, перевозившего ценные грузы (такие, как звериные шкуры, кампешевое дерево, индиго и сахар) и – иногда – богатых пассажиров по прибыльному торговому маршруту между Лондоном и Ямайкой. К 1680 году он совершал плавания через Атлантический океан, по-видимому, дважды в год. Командовал он тогда судном, которое называлось «Золотое руно» и представляло собой хорошо оснащенный корабль, принадлежащий богатым купцам, жившим, по-видимому, в Лондоне. Эти судовладельцы, должно быть, очень доверяли Баннистеру: каждый перевозимый им груз по своей стоимости равнялся целому состоянию, а само судно «Золотое руно» стоило в несколько раз дороже любого перевозимого им груза.

Это доверие, похоже, было вполне оправданным. Прежде чем Баннистер стал капитаном судна, он в течение многих лет зарабатывал себе репутацию и набирался жизненного опыта, начав ходить в плавания в качестве, наверное, юнги. Благодаря своей расторопности и трудолюбию он, по-видимому, дослужился до помощника и затем до первого помощника капитана. Ему, наверное, удалось сильно отличиться, и он стал капитаном. К тому времени ему было уже за тридцать, и он уже не раз демонстрировал свою преданность хозяевам судна, на котором плавал.

Только самым лучшим капитанам поручали плавать через Атлантику. На такое плавание уходило от трех недель до трех месяцев в зависимости от погодных условий и от того, насколько точно был проложен маршрут. Имея в своем распоряжении где-то шестьдесят или семьдесят человек, капитан вроде Баннистера должен был быть лидером для всех этих людей, а также первоклассным моряком. Такие суда, как «Золотое руно», очень часто оказывались в смертельно опасной ситуации: им угрожали ураганы и рифы, которые могли разнести на кусочки самые прочные корабли, а также пираты, которые рыскали по морям и океанам в поисках добычи. Чтобы устоять перед натиском сил природы, капитан вроде Баннистера должен был обладать многолетним опытом выживания в сложных погодных условиях и хорошо уметь пользоваться различными картами. Чтобы избежать встречи с пиратами, ему следовало научиться думать так, как думают пираты, чтобы всегда опережать их на один ход.

Судя по тому, какими перевозками занимался Баннистер, он, скорее всего, отправлялся в свои плавания откуда-нибудь из окрестностей Лондона или из какого-нибудь другого английского порта – возможно, Бристоля или Ливерпуля. Судно, которым он командовал, обладало внушительными размерами – около ста футов в длину – и имело на вооружении целых двадцать восемь пушек. Тем самым, по своим размерам и огневой мощи оно приблизительно равнялось небольшому боевому кораблю английского королевского военно-морского флота. Пираты, решившиеся напасть на это судно, подвергли бы себя серьезной опасности.

Название судна – «Золотое руно» – в конце семнадцатого века было понятно многим. Древнегреческий миф, в котором Ясон и его отряд героев – так называемые аргонавты – отправились на корабле на поиски золотого руна некоего волшебного барана, был известен образованным людям, жившим в том веке. Подобные названия также широко использовались на Ямайке и в других частях Вест-Индии. Там рабам часто давали широко известные античные имена: Кассий, Геркулес, Брут.

К 1680 году Баннистер совершал плавания по маршруту Лондон – Ямайка и, будучи известным капитаном, получал довольно высокую зарплату. Возможно, с ним даже делились получаемой от этого судна прибылью. Обойди его участь стать жертвой природных катаклизмов или пиратов, а также болезни и увечья, Баннистер продолжал бы совершать плавания до пятидесяти или шестидесяти лет и, возможно, отойдя затем от дел, купил бы себе небольшой дом в Англии, в котором прожил бы до конца своих дней, поглядывая иногда с берега в морскую даль.

Баннистер, похоже, уверенно шел к такой вот «мягкой посадке», когда в марте 1680 года он приплыл в Порт-Ройал, расположенный на Ямайке. Там, когда экипаж «Золотого руна» накренил корабль, чтобы почистить обшивку корпуса, судно потеряло равновесие и шлепнулось на бок мачтами в воду. Баннистер, находившийся в этот момент на рее, сумел спастись, но восемь членов его команды утонули. Экипаж «Охотника» – небольшого боевого корабля английского королевского военно-морского флота – тут же прибыл на место происшествия и помог Баннистеру поднять «Золотое руно» и отремонтировать корабль.

Вскоре судно было полностью восстановлено и в течение следующих четырех лет Баннистер продолжал совершать плавания из Лондона на Ямайку и обратно. Рейсы в западном направлении чаще всего заканчивались в Порт-Ройале – эпицентре торговли и судоходства в бассейне Карибского моря. Там капитанам часто приходилось простаивать неделями или даже месяцами, прежде чем накопится достаточно сахара или другого груза, который нужно перевезти в Англию. Впрочем, лишь немногие из них были недовольны своим пребыванием в Порт-Ройале. В конце семнадцатого века во всем мире не было более оживленного и развратного места, чем это. И именно здесь жизнь Баннистера кардинально изменилась.

В 1655 году Англия высадила свои войска на Ямайке и отобрала ее у испанцев. Данное завоевание позволило англичанам закрепиться в самом центре бассейна Карибского моря, и они получили хорошую базу для подрыва морского могущества Испании и для нападений на ее колонии.

Однако всего лишь год спустя многие из боевых кораблей, принимавших участие в захвате Ямайки, были либо выведены из состава военного флота, либо возвращены в Англию. Английский губернатор Ямайки, чувствуя, что вверенный ему остров стал уязвимым, столкнулся с необходимостью принять какие-то альтернативные меры по обеспечению его безопасности. И сделать это нужно было быстро.

Поэтому он обратил свое внимание на Тортугу – дикий остров, расположенный в трехстах милях к северо-востоку от Ямайки и населенный английскими, французскими и голландскими головорезами, которые занимались тем, что нападали на испанские суда. Этих бандитов называли буканьерами – от французского слова «boucan», обозначающего деревянную раму для копчения и поджарки мяса, использовавшуюся охотниками. Губернатор сделал буканьерам предложение: встаньте на защиту интересов Англии со своими хорошо вооруженными судами – и я разрешу вам использовать гавань Порт-Ройала в качестве базы для ваших пиратских нападений.

Головорезы с острова Тортуга и из других регионов едва ли не выстроились в очередь желающих принять это предложение. Некоторые из них получили от правительства Англии соответствующие официальные разрешения и стали называться каперами. Другие действовали независимо ни от кого и отвечали только перед самими собой. Таких стали называть пиратами. Но каким бы ни был статус всех этих людей, они активно принялись за дело – стали захватывать и грабить испанские суда, а также осуществлять набеги на испанские поселения, оберегая при этом принадлежащую англичанам Ямайку. Многие при этом разбогатели. Самые лучшие из них – в том числе легендарный пират Генри Морган – стали невероятно богатыми.

Дела в Порт-Ройале шли прекрасно, и многие его жители разбогатели. Торговцы, правительственные чиновники и просто горожане наживались на перепродаже превеликого множества награбленных товаров. Город разрастался. На его кривых улочках, тянущихся к пристани, было полно лавок торговцев, в которых покупателю предлагалось все, чего он только пожелает, – и законно купленное, и награбленное. Едва ли не каждую неделю в порт прибывали новые пираты и каперы со свежей добычей. Всем им нужно было где-то тратить свои деньги, и Порт-Ройал помогал им в этом.

В городе повсюду открывались бордели, таверны и игорные дома. Один англичанин, посетивший Порт-Ройал, написал о нем: «Для этого порта характерна свобода нравов, тем более что в нем полно каперов и гуляющих буйных вояк… Он сейчас более разнузданный и дикий, чем был Содом, и в нем процветает всевозможный разврат… В нем сейчас развелось так много злостных проституток и обычных шлюх, что сделать его цивилизованным почти невозможно».

Некоторые из проституток Порта-Ройала стали знаменитыми по обе стороны океана. О Мэри Карлтон – пожалуй, самой известной из них – говорили, что она «такая же доступная, как стул у брадобрея – не успеет один мужчина выйти от нее, как тут же заходит другой». В этом городе с населением менее трех тысяч жителей лишь в одном только борделе, которым управлял человек по имени Джон Старр, «трудились» двадцать три проститутки.

Пиратам всего этого все равно было мало. Поскольку жизнь у них была сопряжена со смертельными опасностями и часто измерялась лишь месяцами, они сорили деньгами направо и налево. Один из живших в те времена историков так высказался о пиратах Порт-Ройала: «Вино и женщины так быстро истощали их богатство, что некоторые из них вскоре опускались до нищенства. Они, насколько известно, тратили по две-три тысячи песо за одну ночь, а один из них дал шлюхе пятьсот, чтобы посмотреть на нее голую. Они, бывало, покупали бочку (105 галлонов[12]) вина, ставили ее на улице и заставляли всех проходивших мимо выпить».

Даже птицы в Порт-Ройале употребляли алкоголь. Голландский путешественник Ян ван Рибек, говорят, описал сцену, в которой попугаи острова «слетаются, чтобы выпить эля из имеющихся больших его запасов, с таким же рвением, с каким устремляются в таверны, в которых подается эль, местные пьяницы».

Алкоголь был везде. Насколько известно, один сорт изготавливаемого на острове рома, называвшийся «Убей дьявола», содержал в себе черный порох, а пили его из массивных глиняных кружек. «Испанцы, – писал губернатор Ямайки, – неимоверно удивлялись болезненному виду наших людей, пока они не узнали, какие крепкие у нас напитки, но затем они были поражены, как это наши люди до сих пор еще не умерли».

А город и его обитатели вовсе не собирались умирать: богатея за счет грабежа, они продолжали процветать. Прошло немного времени – и уже каждое четвертое здание в Порт-Ройале стало либо борделем, либо питейным заведением. Один священник, поднимая в знак бессилия руки, написал: «Этот город – Содом Нового Света, и поскольку большинство его населения состоит из пиратов, головорезов, шлюх и некоторых из подлейших во всем мире личностей, я чувствовал, что мое пребывание там было бесполезным».

Несмотря на всю порочность Порт-Ройала, в нем, похоже, терпимо относились к кому угодно. Квакеры, католики, атеисты, евреи – всем им разрешалось поклоняться кому угодно и верить во что угодно, и они мирно уживались друг с другом по мере того, как Порт-Ройал становился богатейшим городом Нового Света. В него продолжали наведываться пираты и буканьеры. Их с радостью встречали местные жители, прекрасно понимая, что является источником их благосостояния, и которые ели, пили и соседствовали с этими прожигателями жизни.

На протяжении многих лет мало какие места были более подходящими для пиратов и каперов, чем Порт-Ройал. Однако в начале 1670 годов, по мере того как торговля между Ямайкой и остальным миром развивалась, возникало все больше очагов недовольства этими морскими разбойниками. Ямайка превращалась в одного из важнейших производителей сахара, и все, что приводило к хаосу или мешало торговле этим товаром, стало рассматриваться могущественными торговцами и правительственными чиновниками как угроза их интересам. Заключение мирного договора между Англией и Испанией сделало Ямайку менее уязвимой. Были приняты антипиратские законы: тех, кто не отказался от занятия пиратством, могли привлечь к суду и повесить.

Пираты не хотели сдавать своих позиций без сопротивления. Однако поскольку Лондон прислал в Порт-Ройал боевые корабли и военных моряков, статистическая продолжительность жизни пирата резко уменьшилась. К 1680 году – тому году, в который Баннистер едва не угробил «Золотое руно» в гавани Порт-Ройала – многих пиратов и каперов уже вытеснили с Ямайки. Тот, кто продолжал действовать в этом регионе, подвергал свою жизнь очень большой опасности.

Тем не менее пиратство по-прежнему было заманчивым занятием. По мере роста трансокеанской торговли число судов, пересекающих Атлантический океан и Карибское море, значительно возросло, и очень многие из них перевозили ценные грузы и даже настоящие сокровища. Человек, обладающий определенным уровнем отваги и способный завладеть мощным кораблем и подчинить себе экипаж, все еще мог стать очень богатым посредством захвата судов в открытом море. Вопрос в 1680-е годы состоял в том, есть ли еще подобные люди или их больше нет.

К 1684 году Баннистер занимался перевозками из Лондона на Ямайку и обратно по меньшей мере в течение четырех лет, доставляя грузы и укрепляя свою репутацию. В июне того года, однако, лорд-председатель Совета Ямайки получил от губернатора Ямайки Томаса Линча тревожное письмо: «Некий Баннистер бежал с судном “Золотое руно”, вооруженным тридцатью или сорока пушками, подобрав более сотни человек со шлюпов в подветренной стороне [Порт-Ройала] и имея французское каперское свидетельство».

В действительности у Баннистера не было каперского свидетельства, но он действительно присвоил себе «Золотое руно», причем сделал это с одной-единственной целью – стать пиратом. Его действия отличались беспримерной дерзостью. Неслыханно, чтобы капитан, плававший через Атлантику – а особенно такой респектабельный и вроде бы надежный, как Баннистер, – вдруг ушел в пираты. Даже в Порт-Ройале, где случалось всякое, мало кто сталкивался когда-либо с чем-то подобным.

Губернатор Линч отнюдь не стал сидеть сложа руки, дожидаясь, когда Баннистер одумается. Нет, он приказал «Рубину» – самому большому и хорошо вооруженному из всех боевых кораблей, базирующихся на Ямайке, – отправиться в погоню за «Золотым руном». «Рубин» – громадина водоизмещением 540 тонн, с сорока восемью пушками на борту и экипажем в сто пятьдесят человек – был как нельзя лучше приспособлен для охоты на пиратов.

В планы Баннистера не входило позволить людям Линча легко себя настигнуть. После того как он угнал «Золотое руно», он набрал еще людей себе в экипаж, ограбил испанское судно и с целью пополнить запасы черепашьего мяса и древесины направился к островам Кайман. Там «Рубин» и застал его врасплох. Корабль Баннистера был захвачен, чем был положен конец его карьере пирата, продлившейся всего шесть недель.

Линч был в восторге.

«Вчера ночью, – написал он, – “Рубин” привез Баннистера. Его поймали на островах Кайман – его и 115 человек его экипажа, большинство из которых представляют собой самых отъявленных негодяев во всей Вест-Индии. Я приказал доставить судно и экипаж к Адмиралтейству и распорядился, чтобы судья немедленно начал судебный процесс против них, потому что мы не знаем, каким образом нам содержать под охраной такое количество людей. Мы считаем, что он будет признан виновным в том, что занимался пиратством».

Обвинение, предъявляемое Баннистеру, было неопровержимым. Он ведь не только присвоил себе «Золотое руно», но и взял в плен двух испанцев после того, как напал на их судно. Одних только показаний этих двух человек вполне хватило бы для того, чтобы вынести обвинительный приговор. Баннистеру оставалось надеяться только на снисходительность, однако в данном случае ее вряд ли можно было ожидать от губернатора, решительно борющегося с пиратством.

«Я намереваюсь, если обвинение будет подтверждено, всем в назидание очень сурово наказать капитана, его помощника, прочих должностных лиц судна и всех матросов, которые совершили какие-либо другие преступления, а многие из них и в самом деле их совершили, – писал Линч, – и надеюсь, что эта суровость хоть как-то повлияет на других негодяев, которых здесь, в Вест-Индии, полным-полно».

Этим Линч хотел сказать, что Баннистера повесят. Членов же его экипажа, если им повезет, ждет порка, тюрьма и кандалы. Если же им не повезет, они пойдут вслед за Баннистером на виселицу.

Пиратов привезли обратно в Порт-Ройал и держали на борту «Рубина» в ожидании суда. Можно было бы ожидать, что Баннистер будет использовать это время для написания прощальных писем или же станет предаваться размышлениям о вечной жизни после смерти. Однако вместо этого он, дождавшись, когда его стражники хотя бы ненадолго утратят бдительность, умудрился переговорить со своими приятелями, находящимися на берегу, и попросил их подкупить тех двух испанцев, которые должны были дать свидетельские показания против него. Это был очень смелый план, который, скорей всего, был обречен на провал. Допустим, если бы даже удалось наладить контакт с испанцами, но поскольку этих бедняг спас английский королевский военно-морской флот, они вроде бы должны быть признательными за это английским властям.

На суде ситуация поначалу складывалась не в пользу пойманных пиратов. Однако когда стали заслушивать свидетельские показания испанцев, те начали клясться и божиться, что по доброй воле продали свое судно и его груз Баннистеру и что он заплатил им за то, чтобы они стали членами экипажа «Золотого руна».

Хотя такие показания и обескуражили обвинение, губернатор тем не менее все еще мог рассчитывать на присяжных, которые наверняка раскусили уловку Баннистера. Но суд этот происходил-то не где-нибудь, а в Порт-Ройале, а тамошние жители, помня о том, кто сделал их город богатым и знаменитым, все еще считали пиратов своими хорошими соседями и друзьями. Поэтому присяжные вынесли вердикт «Не виновен». Баннистеру, получается, удалось ускользнуть от палача.

Будучи тяжело больным человеком, Линч, узнав о таком решении суда, стал «так сильно переживать», что, судя по архивным материалам, умер от этого неделей позже. Согласно всем существующим правилам, замена губернатора должна была привести к освобождению Баннистера. Вместо этого новый губернатор – им стал Хендер Молсуорт – попытался убедить присяжных изменить их решение, но те даже и не подумали этого делать. Хуже того, Баннистер стал угрожать капитану «Рубина» судебным преследованием, «как если бы [Баннистер] был честнейшим человеком в мире». Это вышло за рамки того, что Молсуорт мог стерпеть. Отодвигая границы закона – а то и переходя их, – он приказал арестовать Баннистера и снова предъявить ему обвинение. Был установлен размер залога – триста фунтов. Это была весьма солидная сумма, если учесть, что в те времена годовой заработок матроса составлял около двадцати фунтов.

Баннистеру каким-то образом удалось собрать такие деньги, и – по крайней мере, временно – он снова вышел на свободу. Ему, однако, не разрешили покидать Порт-Ройал, да у него уже и вряд ли хватило бы на это денег. Чтобы у Баннистера даже не возникало мыслей о побеге, чиновники приказали обрезать на «Золотом руне» паруса. К январю 1685 года, то есть через пять месяцев после того, как Баннистеру было предъявлено первое обвинение, он все еще томился в Порт-Ройале, ожидая нового суда.

Однажды в конце января Баннистер вышел из дома темной ночью и зашагал по узким улочкам Порт-Ройала. Пока он шел мимо таверн, борделей и домов спящих жителей, пятьдесят человек уже вовсю трудились на «Золотом руне», двигаясь энергично, но бесшумно. Баннистер вскоре дошел до улицы Темзы, тянущейся вдоль пристани в северной части города. Там он, ускорив шаг, стремительно подошел к «Золотому руну», стоящему у причала, и взобрался на борт судна, которым когда-то командовал. Выполняя приказ капитана Баннистера, находившиеся на борту полсотни человек команды подняли паруса, обрубили швартовы, и вскоре судно поймало парусами бриз и начало выходить из гавани.

Гавань эта была окружена сушей с востока, и из нее имелся только один выход – на запад, и именно в этом направлении и стало двигаться «Золотое руно». Чтобы беспрепятственно выйти в открытое Карибское море, Баннистеру оставалось лишь молить Бога, чтобы никто в городе не заметил, что «Золотое руно» исчезло, и никто не забил тревогу, увидев, как какое-то судно покидает гавань прямо посреди ночи. Кроме того, ему предстояло проскользнуть мимо двадцати шести пушек, установленных в Форте Джеймс, и, если он каким-то чудесным образом все-таки умудрится остаться после этого в живых, он должен будет повернуть на юг, а затем на восток и проплыть мимо тридцати восьми пушек и сотен вооруженных людей, составляющихся гарнизон Форта Чарльз. В любой точке этого маршрута «Золотое руно» могли обнаружить корабли английского королевского военно-морского флота, стоящие на якоре всего лишь в одной миле к западу, или люди, работающие в находящейся неподалеку гавани Чоколата-Хоул. Если в Порт-Ройале в семнадцатом веке и случались самоубийства, то Джозеф Баннистер как раз собирался умножить их число.

По ночам в Порт-Ройале обычно не бывает ветра, однако в эту ночь Баннистеру удалось поймать парусами довольно сильный бриз, дующий со стороны берега, и «Золотое руно» начало двигаться на запад вдоль городских причалов со скоростью, наверное, узлов пять, то есть шесть миль в час. Прошло немного времени – и он достиг Форта Джеймс. Наверное, из-за того, что уже наступила ночь, или же из-за того, что местные гарнизоны никак не ожидали, что может произойти подобное событие, никто не произвел ни одного выстрела по «Золотому руну» и, похоже, даже не заметил его. Пока что Баннистер и весь его экипаж оставались живыми и невредимыми.

Теперь, повернув на юг, а затем на восток, и продолжая плыть неподалеку от Порт-Ройала, Баннистер взял курс на Форт Чарльз, находившийся на расстоянии полумили. Он, наверное, уже целых пятнадцать минут двигался навстречу своей свободе, но ему оставалось двигаться навстречу ей еще как минимум пятнадцать минут – смертельно опасных пятнадцать минут, в течение которых решится, останутся он и его люди в живых или же умрут.

Вскоре он уже смог увидеть пушки Форта Чарльз – самого мощного фортификационного сооружения на всей Ямайке. Держась на расстоянии нескольких сотен ярдов от берега, он приказал своим людям приготовить «пробки» – куски матрасов и древесины, которыми они станут затыкать пробоины в бортах, если по судну начнут стрелять пушки Форта Чарльз.

Прошло еще немного времени – и он уже достиг южного края форта, выжимая из «Золотого руна» самую большую скорость, на какую оно сейчас было способно, и ожидая в любой момент вдруг услышать грохот пушечного залпа. Однако он не слышал ничего, кроме шума ветра в парусах и шуршания волн, трущихся о корпус его судна. Ему оставалось плыть до своей свободы еще минут десять, но это были самые опасные минуты в его жизни.

Проплывая мимо первой из пушек, он входил в самую опасную для него зону. Любая из пушек, установленных в Форте Чарльз, могла поражать суда на расстоянии полумили. Всего их было тридцать восемь, и если навести все орудия на один-единственный корабль, находящийся на расстоянии каких-то несколько сотен ярдов, то они бы точно не промахнулись.

Баннистер продолжал двигаться вперед, минуя пушки одну за другой и напряженно ожидая, не раздастся ли грохот выстрела. До открытого Карибского моря было все ближе и ближе. Находясь сейчас напротив средней части Форта Чарльз, он, наверное, уже начал надеяться, что ему и в самом деле удастся проскользнуть незамеченным. Однако, когда он проплывал мимо четырнадцатой пушки, кто-то в Форте Чарльз заметил его судно и сообщил об этом майору Бекфорду – коменданту форта. Бекфорд тут же поднял тревогу и приказал своим канонирам открыть огонь.

Одна за другой яростно загрохотали пушки Форта Чарльз, раньше никогда не использовавшиеся для боевой стрельбы, От этого грохота содрогнулся весь Порт-Ройал, и его обитатели, должно быть, подумали, что на город напали какие-то враги. Услышав звуки пушечных выстрелов, дежурный офицер, наверное, поднял по тревоге местных ополченцев, и те, похватав мушкеты, бросились к Форту Чарльз. Теперь, когда город был поднят на ноги, Баннистеру оставалось лишь надеяться на то, что ему удастся скрыться в темноте.

Но ему это не удалось.

Пушечные ядра начали настигать «Золотое руно»: сначала одно попадание, затем другое, третье… Однако люди Баннистера затыкали рваные пробоины «пробками», и судно упорно продвигалось вперед. Хотя пушки продолжали грохотать, их ядра вскоре перестали долетать до судна, и через несколько минут «Золотое руно» вырвалось в открытое море. Еще несколько минут – и корабль растворился в стелющемся над морем тумане. К этому моменту корабли военного флота уже наверняка получили сигнал тревоги, однако они не могли сразу же броситься в погоню, потому что все они скорей всего стояли на якоре, а для того, чтобы поднять якорь, требуется определенное время. Вскоре «Золотое руно» вместе со своим капитаном исчезло в морской дали.

Побег Баннистера стал для Молсуорта тяжким ударом, однако губернатор не смог скрыть возникшего у него невольного уважения к этому капитану. В своем письме одному английскому колониальному чиновнику он так высказался о побеге Баннистера: «[Это стало] для меня большим сюрпризом, поскольку я думал, что отсутствие у Баннистера хорошей репутации не позволит ему когда-либо снова вывести это судно в море… Однако он за последнее время потихоньку добился уважения со стороны некоторых людей и сумел хорошо оснастить свое судно во всех отношениях. Это было сделано так искусно, что никто ничего не заподозрил, а иначе у меня появился бы повод взять его под стражу».

Несмотря на сильное впечатление, которое, по-видимому, произвел этот побег на губернатора, Молсуорт не стал терять времени и сразу же отправил в погоню за «Золотым руном» капитана Эдварда Стэнли на шлюпе «Бонета», вооруженном четырьмя пушками. Это легкое судно с экипажем из десяти человек было, пожалуй, самым маленьким во всем флоте, базирующемся на Ямайке, но Баннистер ведь несколько месяцев назад сдался морякам английского королевского военно-морского флота почти без сопротивления, и Молсуорт, несомненно, надеялся, что и на этот раз произойдет нечто подобное.

Несмотря на свои небольшие размеры, «Бонета» была быстроходным судном, которому не составило труда догнать «Золотое руно». Однако, когда это произошло, капитан Стэнли не решился вступать в бой с более мощным кораблем, вооруженным почти тридцатью пушками. Вместо этого он отправил Баннистеру послание, уведомляющее его о том, что ему предъявят новые обвинения в пиратстве, если он не вернется на «Золотом руне» в Порт-Ройал. Баннистер заявил в ответ, что никакой он не пират и что он просто направляется к побережью Гондурасского залива за кампешевым деревом. Не имея возможности предпринять что-либо еще, Стэнли отправился обратно в Порт-Ройал с пустыми руками.

Баннистер же, не теряя времени, дополнительно набрал в свой пиратский экипаж отчаянных парней, жаждущих приключений и быстрого обогащения. Все они были смелыми людьми, понимавшими, что поступок Баннистера не останется без последствий и что их ждет встреча с английским королевским военно-морского флотом, который будет безжалостно преследовать их и стараться уничтожить.

К этому моменту Молсуорт, должно быть, осознал, что Баннистер отнюдь не намерен вести себя как джентльмен. Поэтому губернатор стал отправлять боевые корабли туда, где, по поступающим сведениям, Баннистер грабил торговые суда. Фрегаты прибывали на место и констатировали, что пиратов и след простыл. Так продолжалось несколько месяцев. Баннистер безнаказанно грабил суда в Карибском море и в Атлантическом океане.

В апреле удача слегка улыбнулась Молсуорту: «Рубин», идя по следам Баннистера, нагнал его у острова Ваш – небольшого острова, который находился возле юго-западной оконечности Эспаньолы (сейчас это территория Гаити), являлся широко известным местом сборищ пиратов и когда-то был облюбован самим Генри Морганом в качестве базы для пиратских походов. Но когда капитан Митчелл подвел свое судно поближе, он увидел перед собой не один, а целых пять пиратских кораблей, причем каждый из них почти равнялся по размерам его судну. Среди этих кораблей находилось и «Золотое руно». Остальные четыре были французскими каперами, одним из которых командовал знаменитый Мишель де Граммон.

Один на один с любым из этих пиратских кораблей «Рубин», пожалуй, справился бы, но вот против всех сразу он, безусловно, не выстоял бы. Поэтому Митчелл максимально возможно сблизился с судном Граммона и стал кричать, что Баннистера необходимо арестовать и передать английским властям за то, что он действовал на основании иностранного каперского свидетельства, а это запрещено. Митчелл, конечно же, ничуть не удивился, когда Граммон и вместе с ним другие французские пираты отказались схватить Баннистера и передать его на «Рубин». Хотя подобное пренебрежительное отношение к английским властям, должно быть, возмутило такого благочинного военно-морского капитана, как Митчелл, он все же решил, что будет благоразумнее «больше не настаивать».

Тремя месяцами позже – а именно в июле 1685 года – Граммон принял участие в историческом пиратском нападении на мексиканский портовый город Кампече, в ходе которого пираты численностью семьсот человек, высадившись на берег, разграбили город, захватили пленников и, прежде чем уплыть восвояси со своей добычей, сожгли город дотла. Вполне возможно – или даже очень возможно, – что Баннистер и его экипаж участвовали в этом набеге, поскольку Баннистер составлял кампанию Граммону в течение нескольких месяцев, предшествовавших данному событию. Однако достоверных сведений об этом нет.

Позднее в том же году «Золотое руно» было замечено у западного побережья Ямайки, причем шло оно в одиночку. На этот раз Молсуорт отправил на поиски Баннистера два корабля, но ни один из них не смог его найти. С каждым месяцем Баннистер захватывал все больше и больше добычи и, проворно маневрируя и умело давая деру, продолжал макать в грязь лицом Молсуорта, английский королевский военно-морской флот и Англию. К январю 1686 года Молсуорт, похоже, уже начал терять всякую надежду. «Капитан Митчелл получит распоряжение… на арест Баннистера, – написал он одному лондонскому чиновнику, – встретить которого в ходе этого его плавания у него столько же шансов, сколько в ходе любого другого». Эти слова означали, что встретить Баннистера у Митчелла шансов нет вообще.

Тем не менее Молсуорт продолжал готовиться к тому дню, когда – пусть даже это и было маловероятным – Баннистер угодит ему в руки. Вместо того, чтобы давать ему возможность подкупить каких-нибудь свидетелей или выйти на свободу под залог, он на этот раз устроит ему судебное разбирательство «совершенно неожиданно», причем не в Порт-Ройале, а в каком-нибудь суде за пределами этого города, и с такими присяжными, которые «лучше осознают тот ущерб, который наносит нам каперство, чем большинство людей в Порт-Ройале».

К маю Молсуорт, возможно, окончательно отчаялся поймать Баннистера, однако именно этом месяце в Порт-Ройал прибыли из Дублина два судна, капитаны которых заявили, что Баннистер отнял у них их груз. Данное известие вряд ли удивило Молсуорта, однако самая последняя из сообщенных ему подробностей заставила его невольно выпрямиться на своем сиденье. По словам этих двух капитанов, Баннистер направился в залив Самана, чтобы кренговать свое судно, на что могла уйти не одна неделя, причем все это время судно будет приковано к одному месту. Молсуорт тут же отдал приказ двум самых мощным боевым кораблям – «Соколу» и «Селезню» – найти и уничтожить Баннистера.

Корабль английского королевского военно-морского флота «Сокол», изображенный голландским художником-маринистом Виллемом ван де Велде Старшим приблизительно в 1677 году. Художник показал, что во всех орудийных люках есть пушки, однако в действительности некоторые из них оставляли пустыми, чтобы некоторые виды оружия можно было перемещать с одного места на другое по мере необходимости.

По приказу Молсуорта эти два фрегата направились в сторону залива Самана. «Сокол», которым командовал капитан Чарльз Толбот, мог иметь на своем борту до сорока двух пушек, а «Селезень», под командованием капитана Томаса Спрейга, – до шестнадцати орудий.

Корабль «Селезень», изображенный Виллемом ван де Велде Младшим приблизительно в 1681 году

Спустя несколько дней они прибыли в залив Самана и обнаружили там Баннистера и «Золотое руно», которое – вместе с каким-то судном поменьше – «подвергалось кренгованию». Это был тот шанс, которого Молсуорт так долго ждал. Судно, которое подвергалось процессу кренгования – даже если у него, как у «Золотого руна», был крепкий корпус и толковый капитан, – становилось очень уязвимым для любого нападения. Боевые корабли начали приближаться к «Золотому руну».

Для заурядного пиратского капитана это означало бы конец. Однако Баннистер принял меры предосторожности: он заранее разместил часть своих пушек на берегу в виде двух отдельных батарей (они были замаскированы среди деревьев и направлены в сторону бухты). Станет ли он использовать их против двух фрегатов английского королевского военно-морского флота, вооруженных пятьюдесятью восемью пушками и имеющих более многочисленный экипаж, чем у него, – это был уже совсем другой вопрос.

Если бы Баннистер в данной ситуации сдался, у него оставались бы кое-какие надежды. Представ перед судом, он мог бы заявить, что не был пиратом, или же сказать, что его заставили быть пиратом французы, или же попросить Молсуорта о милосердии, или же подкупить еще одного свидетеля либо присяжных. Если же он решил бы сейчас оказать сопротивление, у него не могло быть уверенности в том, что его экипаж – уступающий экипажам фрегатов в численности, хуже подготовленный и оказавшийся в ловушке – пойдет за ним в бой и станет сражаться с такой первоклассной военной силой, какую представляли собой корабли английского королевского военно-морского флота. Обычным пиратам наверняка показалось бы, что пусть уж лучше их подвергнут порке в Порт-Ройале, чем они пойдут таким вот образом на верную смерть.

Боевые корабли приближались. Уже было около трех часов дня, и капитаны этих кораблей уже должны были бы увидеть сигналы пиратов о том, что те сдаются. Вместо этого они услышали звуки трубы.

Пушки Баннистера громогласно рявкнули из-за деревьев, и затем затрещали мушкеты: пираты обрушили на военные корабли всю свою огневую мощь. Фрегаты открыли ответный огонь, маневрируя с целью занять подходящую позицию и обмениваясь с пиратами залпами. Противники яростно обстреливали друг друга, с обеих сторон уже появились убитые и раненые. «Золотое руно» и находившееся рядом с ним судно угодили под град ядер и мушкетных пуль, выстреливаемых с двух военных кораблей. По всем существующим правилам, такое сражение должно было продлиться час или два. Однако оно продолжалось до наступления темноты, а утром возобновилось.

На следующий день этот кровавый и неистовый бой продолжался до тех пор, пока на «Соколе» и «Селезне» не закончились запасы пороха, пушечных ядер и мушкетных пуль. К этому моменту пираты уже вывели из строя – то есть убили или ранили – двадцать три военных моряка и были серьезно настроены на то, чтобы убить их еще больше. Оказавшись не в состоянии предпринимать какие-либо дальнейшие наступательные действия, фрегаты ушли прочь. Для пиратов это была удивительная, почти невероятная победа.

По крайней мере, временная победа.

Баннистер понимал, что военные корабли вернутся сюда, как только будет восстановлена их боеспособность. Это означало, что он и его поредевший экипаж должны покинуть залив Самана как можно быстрее. Однако «Золотое руно» было сильно повреждено и частично затонуло. А вот находившееся рядом с ним судно поменьше, по всей видимости, было еще годным для мореплавания. На нем-то Баннистер со своими людьми, похоже, и дали деру.

По возвращении в Порт-Ройал двух вышеупомянутых военных кораблей их капитанов «сильно отругали» за то, что они не смогли схватить или убить Баннистера. Наказание – дело серьезное. Тяжесть наказания варьировались от уменьшения жалования до изгнания из флота или даже казни. Однако чиновники, должно быть, приняли во внимание, что Толбот и Спрейг подчистую израсходовали свои запасы пороха, пуль и пушечных ядер и что им пришлось столкнуться с пиратом, обладающим неординарными способностями. Вместо того чтобы накладывать суровое наказание, Молсуорт приказал восстановить боеспособность этих двух фрегатов и затем отправить их под командованием тех же капитанов обратно к Эспаньоле с целью «найти и уничтожить пирата Баннистера».

Первым залива Самана достиг «Селезень». К этому моменту большинство пиратов уже покинуло остров. На месте сражения капитан Спрейг обнаружил сгоревшее до самой палубы и затонувшее «Золотое руно». Капитан, судя по его отчету, не нашел на этом судне никаких сокровищ (грузовой трюм, возможно, был слишком глубоким для того, чтобы до его содержимого можно было добраться без современного нам снаряжения для подводного плавания), но подчиненные капитана сумели перетащить на свой корабль с «Золотого руна» многие из его пушек. Сам же Баннистер, как всегда, сумел удрать и находился уже где-то далеко.

Губернатора Молсуорта, однако, такой исход не устраивал. Баннистер ведь угнал большое судно (причем английское), сумел избежать повторного суда и – вполне возможно – казни, довел губернатора Линча до преждевременной кончины, угрожал правительственным чиновникам судом, вступил в сговор с широко известными пиратами, грабил суда в открытом море и нанес поражение кораблям английского королевского военно-морского флота. Поэтому Молсуорт решил, что все равно поймает этого пиратского капитана, даже если ему придется потратить на это всю свою оставшуюся жизнь.

Однако у него ушло на это гораздо меньше времени.

Чуть позже, в том же году, «Селезень» настиг Баннистера возле Москитового берега – никому не принадлежащей территории, покрытой тропическими лесами и болотами и тянущейся вдоль восточного побережья современных нам Никарагуа и Гондураса. В январе 1687 года Спрейг и его люди захватили там Баннистера и небольшую группу его людей, притащили их на борт «Селезня» и пошли обратно в Порт-Ройал.

Во время этого плавания Баннистер скорей всего напряжено размышлял о том, как ему вести себя во время предстоящего суда. Однако Молсуорт отнюдь не горел желанием устраивать такое рискованное мероприятие, как судебное разбирательство. Вместо этого он приказал Спрейгу казнить Баннистера на борту «Селезня», когда это судно уже будет входить в гавань Порт-Ройала. Ни официальных обвинений, ни судебного разбирательства, ни вердикта присяжных. Подобный поступок английских официальных лиц по отношению к гражданину Англии был очень даже необычным и абсолютно незаконным. Единственный вопрос состоял в том, решится ли капитан Спрейг исполнить подобный приказ.

Двадцать восьмого января 1687 года, когда «Селезень» вошел в гавань Порт-Ройала, весь город увидел, что на одной из его рей – горизонтальном брусе, к которому крепятся паруса – болтаются мертвые тела пиратов. Предварительно связав руки, Баннистера и трех его сообщников повесили за шею. Через какое-то время тела висельников сняли с реи и выбросили в море.

Молсуорт, придя в восторг, накатал донесение в Лондон. Данная казнь через повешение, писал он, была «зрелищем, вызвавшим большое удовлетворение у всех добропорядочных людей и ужас у всех приверженцев пиратов, поскольку такого рода наказание очень сильно отвадит всех остальных, и именно по этой причине я уполномочил капитана Спрейга применить данное наказание».

Хотя такие действия Молсуорта и были незаконными, он никак не хотел снова попытаться наказать Баннистера при помощи судебного разбирательства. «Я узнал из писем, которые [Баннистер] написал… что он намеревается заявить, что все, что он сделал, его заставили сделать французы. Не знаю, насколько сильно это повлияло бы на присяжных Порт-Ройала, но я рад, что данное дело им на рассмотрение не передавалось».

Больше никакой информации о Баннистере Джон Маттера найти не смог. Поэтому примерно через месяц после того, как он начал эти изыскания, он упаковал свои вещи в сумки и забронировал себе билет на самолет из Лондона в Доминиканскую Республику. Сев в такси и поехав в аэропорт, он отправил Чаттертону письмо по электронной почте.

«Приятель, у меня есть для тебя кое-какая история», – написал он.

Глава 5

Фамильные ценности старых рыбаков

Чаттертон не терпелось поскорее услышать от Маттеры, что же тот узнал о пирате Баннистере, а потому он сел за руль и после шести часов езды добрался до аэропорта Санто-Доминго, чтобы встретить там Маттеру. Но не успели они начать разговор, как зазвенел телефон Маттеры. Ему звонил Виктор Франсиско Гарсиа-Алеконт, его будущий тесть. Он попросил Маттеру и Чаттертона немедленно встретиться с ним в центре города. Такая срочность напугала Маттеру. Однако он подумал, что с Каролиной, по крайней мере, все в порядке, иначе Виктор пригласил бы на встречу его одного.

Вскоре Чаттертон и Маттера приехали в маленький ресторанчик, который от Карибского моря отделяла всего лишь пройзжая часть улочки. Гарсиа-Алеконт уже сидел в этом ресторанчике и был там пока единственным клиентом.

Лишь немногие люди в этой стране вызывали такое уважение, как Гарсиа-Алеконт. Он когда-то был вице-адмиралом и начальником штаба военно-морского флота Доминиканской Республики, заведовал управлением иммиграции, занимал пост атташе по вопросам культуры в посольстве Доминиканской Республики в США и написал несколько книг, посвященных различным церемониям и тактике действий военно-морского флота Доминиканской Республики. А еще Гарсиа-Алеконт был серьезным человеком: данная встреча была организована им отнюдь не для того, чтобы обсудить, каким образом будут сервированы столы во время предстоящей свадьбы его дочери Каролины и Джона Маттеры.

Адмирал сразу перешел к делу. Он узнал от высокопоставленных политиков и военных, что правительство Доминиканской Республики собирается присоединиться к международному соглашению ЮНЕСКО, согласно которому частным лицам будет запрещено вести поиск затонувших судов. Окончательное решение пока еще не принято, и никто не знает, когда это произойдет, однако политические ветры явно дуют именно в этом направлении, а потому уже скоро придет конец тем временам, когда обычные люди – такие, как Чаттертон и Маттера – могут искать затонувшие галеоны в водах Доминиканской Республики.

Данное известие ошеломило Чаттертона и Маттеру. Они ведь намеревались возобновить затеянные ими ранее поиски судна, перевозившего сокровища, после того как наконец-таки найдут «Золотое руно». И хотя они ожидали чего-то подобного от ЮНЕСКО, им даже и в голову не приходило, что гром прогремит так скоро. И раз уж сейчас не кто иной, как Гарсиа-Алеконт – человек со связями в правительстве, – сидит перед ними и говорит им, что нужно выбирать между пиратами и сокровищами, то у них, похоже, и в самом деле уже нет времени на то, чтобы гнаться за двумя зайцами.

На несколько секунд все замолчали. Затем Маттера достал из своей сумки записную книжку, чертежи и карту и разложил все это на столе.

Он стал рассказывать историю жизни Баннистера, причем даже в лицах разыгрывал некоторые из ее эпизодов, выкрикивая приказы об открытии огня по «Золотому руну», когда-то прозвучавшие на «Соколе», и ведя огонь по кораблям английского королевского военно-морского флота из солонок и перечниц, которые он расставил на столе так, как располагались пушки. К тому моменту, когда Маттера закончил свой рассказ, официант уже заменил меню для обеда на меню для ужина, но никто из них, похоже, не интересовался едой. Им хотелось только то и делать, что говорить о Баннистере.

– Этот парень уже был зажиточным, – сказал Чаттертон. – У него имелись деньги, его уважали, им восхищались в обществе. Все, что ему оставалось делать, – так это плавать через Атлантику, пока не придет время отойти от дел, и затем счесть, что жизнь удалась. Но он так не поступает. Его к чему-то тянет. Ему хочется совершить что-то грандиозное – что-то такое, чего он раньше не мог себе даже и вообразить. Ему остается только решить, что же это такое. А в семнадцатом веке самым трудным и грандиозным поступком было уйти в пираты. Целый мир будет преследовать тебя. Страны подписывают договоры, направленные против тебя. Ты знаешь, что тебя повесят, если поймают. Но подумай о жизни, которая тебя ждет, если все-таки не поймают и не повесят.

– Именно в таком свете я все это и вижу, – закивал Маттера. – Мы в данном случае имеем дело с парнем, который старался быть порядочным человеком еще с тех пор, как был малышом: тебе не поручат командовать торговым судном, плавающим через Атлантику, если ты не имеешь репутации ответственного человека. Затем его судно переворачивается в Порт-Ройале, и некоторые из его людей при этом погибают. Он приходит к пониманию того, какой скоротечной может быть жизнь. В то же самое время он видит в Порт-Ройале всех этих пиратов, которые творят историю и в это самое мгновение вписывают свои имена в книги по истории. И он осознает, что у него есть возможность сделать то же самое. У него есть возможность сделать что-то такое, о чем люди будут помнить – а может, даже читать – через столетия.

Затем Чаттертон и Маттера ожидали, что Гарсиа-Алеконт повернет разговор обратно к опасностям, исходящим от ЮНЕСКО.

– Баннистер был прирожденным лидером, – сказал Гарсиа-Алеконт. – У него был инстинкт относительно того, как привести людей к славе. Если у вас имеется подобное качество, вам следует его использовать. Однако вы не сможете этого сделать, если будете перевозить через Атлантику сахар и шкуры животных. Кроме того, если вам тридцать пять или сорок лет от роду – а именно столько, я думаю, было Баннистеру, – то вам уже слишком поздно пытаться реализовать себя через службу в военно-морском флоте. А вот на пиратском корабле вы себя показать можете. И вы сможете делать это до тех пор, пока люди будут в вас верить. Если люди верят в вас, вам по силам нанести поражение кораблям английского королевского военно-морского флота.

Они втроем наконец-таки позвали официанта. Однако даже когда они стали есть жареных осьминогов и говорить о бейсболе и приближающихся выборах, каждый из них думал о Баннистере. Выйдя после ужина на место парковки, Чаттертон и Маттера начали извиняться за то, что так долго занимают виллу, но Гарсиа-Алеконт остановил их жестом руки.

– Mi casa su casa[13], – сказал он. – Идите и найдите этого вашего пирата.

Какой бы захватывающей ни была жизнь Баннистера, в ее изучении не было бы практического смысла, если бы сведения о ней не помогли Чаттертону и Маттере добраться до «Золотого руна». Во время многочасовой поездки обратно в Саману вечером того же дня эти двое разложили между собой на переднем сиденье карту залива Самана и принялись рассуждать.

Теперь им было ясно, что Баннистер был толковым капитаном, который не стал бы кренговать свое судно в таком открытом и уязвимом месте, как воды возле острова Кайо-Левантадо. Однако это не означало, что «Золотое руно» не покоится сейчас на морском дне где-то неподалеку от этого острова. Всего лишь в миле в северном направлении, на берегу главного острова Доминиканской Республики имелось несколько пляжей, на которых пиратский капитан мог кренговать свое судно. Чаттертон отметил каждое из тех мест, которые выглядели достаточно большими для того, чтобы можно было спрятать большое парусное судно. Если «Золотое руно» затонуло в районе какого-нибудь из них, о нем все равно можно было бы сказать, что оно пошло ко дну возле Кайо-Левантадо – как с самого начала и заявлял Боуден. Чаттертон и Маттера решили, что они возобновят поиски на рассвете и не остановятся до тех пор, пока не найдут судно Баннистера.

На следующее утро, когда экипаж загружал свой катер, Клаудио – человек, которого Маттера нанял в качестве своего рода агента безопасности – привел на виллу местного рыбака. Тот рассказал, что несколько дней назад видел у западного пляжа острова Кайо-Левантадо дорогостоящий катер, предназначенный для дайвинга. Он не заметил, чтобы кто-то нырял с него в море, но видел, как экипаж вытягивал из воды какие-то электронные устройства.

У Чаттертона и Маттеры было два возможных объяснения этого факта. Данный катер могли нанять любители подводного плавания по выходным. Электронные же устройства, возможно, представляли собой купленные в каком-нибудь универмаге металлоискатели, при помощи которых эти ныряльщики пытались обнаружить какие-нибудь затонувшие сокровища – обычная туристическая прихоть в этих местах. С другой стороны, этот катер мог принадлежать конкурирующей компании, которая занимается поиском затонувших судов и которая, узнав, что Боуден подбирается к «Золотому руну», захотела его опередить. Первое предположение не вызвало ни у Маттеры, ни у Чаттертона ни малейшей тревоги. Второе же грозило стать для них ударом кинжала в спину.

На протяжении более тридцати лет Боуден имел продлеваемую лицензию, выданную ему правительством Доминиканской Республики и наделяющую его исключительными правами относительно поиска и подъема на поверхность любых обломков затонувших судов в пределах довольно большой акватории, включающей в себя залив Самана. Формально это означало, что никому – ни частному лицу, ни организации не разрешается искать затонувшие суда на этой территории. В действительности же было почти невозможно остановить других претендентов на обнаружение затонувших кораблей. Дело в том, что площадь этой территории была уж слишком большой для того, чтобы ее можно было регулярно патрулировать, и, в любом случае, у тех нескольких судов военно-морского флота, которые базировались в данном районе, не имелось достаточно топлива и прочих ресурсов для того, чтобы защищать законные интересы охотников за сокровищами.

Однако неприятности на этом еще только начинались.

Если какому-нибудь третьему лицу удавалось обнаружить затонувшее судно в пределах территории, на которую распространялось действие выданной кому-то лицензии, оно могло подать ходатайство в Министерство культуры – государственное учреждение, отвечающее за культурное наследие страны, – и попросить предоставить ему права на обнаруженное им затонувшее судно. Обычно Министерство культуры отвергало такие ходатайства, тем самым действуя в интересах обладателя лицензии, однако если это третье лицо обладало хорошей репутацией – например, являлось широко известной компанией, занимающейся поиском и подъемом на поверхность обломков затонувших судов, или исследовательской организацией от университета – и могло доказать, что это затонувшее судно, скорей всего, так никто бы и не нашел, если бы его поисками серьезно не занялось это лицо, то тогда оно могло в этом споре выиграть. Вот это-то и взволновало Чаттертона и Маттеру больше всего. Боуден потратил последние несколько лет на работу с большим галеоном «Консепсьон», затонувшим на Серебряной банке, находящейся более чем в одной сотне миль от залива Самана, а потому любой новоявленный конкурент запросто сможет заявить, что Боуден уже давно забросил поиски «Золотого руна». Если Министерство согласится и предоставит права на затонувшее судно такому конкуренту, это положит конец мечтам Чаттертона и Маттеры о том, чтобы найти пиратский корабль.

Впрочем, присутствие возле этого острова катера, предназначенного для дайвинга, пусть даже напичканного высокотехнологичной электроникой, не должно было волновать Чаттертона и Маттеру. Ученые и исследователи частенько приплывали сюда на своих судах, чтобы изучать китов и других морских живых существ. Однако память об одном инциденте, произошедшем год назад, все еще давила им на психику.

Инцидент этот произошел накануне семинара по дайвингу, который Маттера спонсировал, на курорте Хуан-Долио, расположенном неподалеку от Санто-Доминго. Тогда к Маттере и Чаттертону подошел какой-то незнакомый парень. Попросив их отойти вместе с ним чуть-чуть в сторону, он сообщил, что в Министерство культуры поступила жалоба на Каролину, невесту Маттеры. Ее обвинили в том, что она забрала себе золотые монеты, вынесенные прибоем на берег рядом с центром дайвинга, и не сообщила о них властям, что квалифицируется как хищение культурных ценностей. Некоторые чиновники в Министерстве культуры даже называли ее «пиратской принцессой курорта Хуан-Долио». Данное известие привело Маттеру в ярость: Каролина не находила никаких монет, а «украсть» она могла разве что какую-нибудь ракушку, – и он спросил, кто выдвинул подобное обвинение. Парень, однако, больше ничего не знал. Поэтому Маттера подошел к Гарсиа-Алеконту, который в это время что-то пил в баре.

Гарсиа-Алеконт рассвирепел еще сильнее, чем Маттера. Спустя несколько секунд он уже нервно ходил туда-сюда по пляжу и что-то рычал в свой сотовый телефон. Круг знакомств у Гарсиа-Алеконта был широкий, и не было никаких сомнений в том, что сейчас он звонит кому-то из своих знакомых. Когда он снова подошел к Маттере и Чаттертону, то сообщил им, что жалоба на Каролину была анонимной, и это наталкивает его на мысль, что данная жалоба поступила от местных охотников за сокровищами, которым не понравилось, что им пытаются перейти дорогу американцы. Гарсиа-Алеконт сказал, что ему удалось все уладить и что он потребовал от Министерства культуры никогда больше не очернять имя его дочери. А еще он сказал Чаттертону и Маттере, что, начиная с этого момента, они должны осознавать, что, во-первых, в Доминиканской Республике любой человек – а особенно гринго[14] – может легко угодить в неприятную ситуацию, и, во-вторых, кто-то в этой стране на них уже охотится.

Воспоминание об этом инциденте заставило Маттеру достать из кармана несколько банкнот и дать их рыбаку, который сообщил ему о катере, замеченном возле Кайо-Левантадо. На своем корявом испанском языке Маттера попросил этого человека и его друзей понаблюдать, не появятся ли поблизости еще такие катера. Рыбак пообещал выполнить его просьбу.

Экипаж снова занялся погрузкой в катер снаряжения для подводного плавания и компьютеров, а затем отплыл к новому месту поисков, расположенному в нескольких тысячах футов к северу от Кайо-Левантадо. Потенциальная область поиска включала в себя несколько миль береговой линии, однако экипаж решил, что будет искать только в тех местах, которые: во-первых, имеют пляж, пригодный для кренгования; во-вторых, надежно скрыты от проплывающих мимо судов; в-третьих, имеют площадки на берегу, пригодные для установки пушек в оборонительных целях; в-четвертых, включают участки с глубиной около двадцати четырех футов (глубина, на которой затонуло «Золотое руно»).

Экипаж прибыл к U-образному пляжу длиной около четверти мили. Прошла уже не одна неделя с того момента, как они тащили за катером магнитометр в последний раз, но они еще не потеряли сноровку и действовали сейчас машинально, щелкая выключателями и соединяя кабели так быстро, как это делают очень опытные охотники за затонувшими судами.

С самого начала магнитометр зафиксировал большое количество сигналов, и на следующее утро экипаж приступил к погружениям. В море нырнул Маттера и, руководствуясь сигналами своего ручного металлоискателя, натолкнулся возле берега на целую кучу плоских кусков песчаника. Взяв один из них и поднеся его к своей маске, он разглядел выгравированное на этом камне изображение ангела, а также какие-то нечеткие буквы на языке, которого он разобрать не смог. Он взял второй кусок, который по своей форме напоминал крест, и провел пальцами по очертаниям букв, выгравированных на его поверхности. Ему опять не удалось разобрать слова, но зато он понял, где сейчас находится. Здесь когда-то было кладбище, размещенное несколько веков назад на самом краю берега, который затем ушел под воду.

Данное открытие привело Маттеру и его коллег в восторг, но ничуть не приблизило их к цели затеянных ими поисков. Чаттертон и Эренберг осмотрели дно вокруг этого кладбища, но безрезультатно. Затем они осмотрели каждое из тех мест, где были зафиксированы сигналы магнитометра, но не обнаружили ничего, кроме какого-то барахла.

Это означало, что экипажу придется переместиться дальше на запад, к следующему подходящему участку береговой линии. Изучая на вилле вечером того же дня карты, они обратили внимание на один такой участок, но в этот момент в доме пропал свет.

«Сукины дети!» – пробурчал Чаттертон.

Минутой позже в комнату зашел Клаудио, отвечающий за безопасность. Он держал в руках фонарь и бутылочку лосьона для загара.

«Босс, а в “Гран Баиа” еще есть свет», – сообщил он.

Некоторое время спустя вся компания переместилась в «Гран Баиа» – курортный комплекс, расположенный по другую сторону узкого пролива. По территории комплекса разрешалось ходить только оплатившим свое пребывание там туристам, однако Чаттертон и его коллеги искусно замаскировались под туристов: они нацепили шорты до колен, взяли в руки фотоаппараты и флаконы с лосьоном для загара. Охранники не обратили на них внимания, и они смогли пройти беспрепятственно. Расположившись в углу вестибюля, они разложили на столе свои карты и схемы и стали анализировать участок пляжа, расположенный в полутора милях к западу от обнаруженного ими старинного кладбища. Этот участок был скрыт за небольшим островом, и глубина там, похоже, была как раз подходящая. Кроме того, на одной из имеющихся у Маттеры старых карт этот участок удостоился отдельного наименования – «Каренеро Самана». Маттера заглянул в словарь: «каренеро» означало «место для кренгования». А ведь «Золотое руно» подвергалось кренгованию, когда его вывели из строя подплывшие к нему корабли английского королевского военно-морского флота.

– Лично я стал бы сражаться с британцами здесь, – заявил Маттера.

– Наверное, это и есть то место, – сказал Чаттертон. – Мы отправимся туда завтра утром.

Когда они вернулись на виллу, электричество все еще не появилось, а потому Чаттертон и Маттера легли спать в «мицубиси». Они встали на рассвете и потратили весь день – и еще несколько дней – на поиски на участке «Каренеро Самана». Однако они ничего не нашли.

Чаттертон должен был слетать в Соединенные Штаты, чтобы выступить там с докладом. Это никак не влияло на дальнейшие поиски, потому что никто не мог найти неподалеку от Кайо-Левантадо место, которое соответствовало бы их критериям. Маттера дал Эренбергу и Кречмеру несколько выходных дней, а сам предпринял то единственное, что он мог сделать в одиночку в Самане, – пошел поговорить со старыми рыбаками.

Он отправился к тому месту, возле которого недавно обнаружил старое кладбище. В одной руке у него была бутылка рома «Бругал», а в другой – ржавая канистра с бензином. Он подошел на берегу к двум пожилым доминиканцам, насаживавшим наживку на крючки. Маттера восхищался такими людьми – трудягами, которые, не имея настоящих удочек, наматывали леску на пластиковые бутылки и мастерили для своих лодок паруса из синего брезента, когда у них заканчивался бензин. Некоторые из них даже и в возрасте семидесяти с лишним лет использовали ружья для подводной охоты: они, задержав дыхание, ныряли в воду и охотились с такими ружьями на рыб-попугаев и люцианов.

Маттера передал этим людям ром и бензин и начал разговор на своем корявом испанском языке.

«Dуnde estбn los barcos perdidos?»[15]

Рыбаки попросили уточнить, какие именно корабли он ищет.

«Pirata»[16].

Рыбаки улыбнулись, но ответить ничего не смогли.

Маттера подошел еще к одной группе рыбаков, а затем еще к одной, раздавая ром и бензин. Рыбаки один за другим говорили «Lo siento» («Мне жаль»), никто не знал ответа на все тот же вопрос, который им задавал Маттера. Наконец недалеко от виллы он встретил пожилого мужчину, который начал рассказывать, размахивая при этом руками. Насколько смог понять Маттера, этот человек сказал: «У меня есть двоюродный брат в Ринконе. Его дедушка знал о пиратском корабле в заливе Самана. Мой двоюродный брат сейчас старый, но он поможет вам». Рыбак написал на клочке бумаги номер телефона и протянул этот клочок Маттере, однако деньги за это брать отказался.

Маттера не стал возвращаться на виллу, а прямо из кабины своего автомобиля набрал номер телефона и поговорил с еще одним пожилым мужчиной, который, однако, мог довольно сносно объясняться по-английски. Мужчина этот сообщил, что он действительно кое-что знает о пиратском корабле, затонувшем в заливе Самана. Он согласился рассказать о нем вечером этого же дня и объяснил Маттере, как ему добраться до места предстоящей встречи. До пляжа, расположенного на берегу залива Ринкон, Маттере нужно было ехать на автомобиле минут сорок пять.

Маттера был знаком с заливом Ринкон. Считалось, что в нем затонули какие-то галеоны, и Маттера с Чаттертоном, затевая поиск затонувших сокровищ, рассматривали и этот залив как подходящий район для таких поисков. Ринкон был одновременно и прекрасным, и опасным. Он представлял собой место на краю полуострова – и на краю земли, – где контрабандисты и убийцы обделывали свои делишки в маленьких бухточках, которые были слишком удаленными и слишком опасными для того, чтобы местные власти могли организовать их патрулирование. Маттера горел желанием поехать туда, но отнюдь не без пистолета «Глок 19», который он носил с собой уже немало лет.

Его автомобиль «мицубиси», однако, почему-то не завелся, а потому он решил использовать машину Гарсиа-Алеконта – «Мерседес С230». В такое место, как Ринкон, вряд ли стоило ехать на чем-то более ценном, чем видавший виды драндулет, но разве у Маттеры сейчас был выбор? Если он отложит встречу, рыбак может передумать. «Извини, Виктор, – пробормотал Маттера себе под нос. – Я постараюсь быть с ней максимально аккуратным».

Часом позже он свернул возле Ринкона с основной дороги и поехал по покрытой гравием улочке, ведущей к пляжу. На некотором расстоянии впереди на проезжую часть вышел молодой человек, который помахал Маттере, тем самым призывая его подъехать к нему. Этого парня, возможно, прислал нужный Маттере старый рыбак, однако Маттера предпочел снизить скорость до минимума и осмотреться. Включив дальний свет фар, он увидел, как парень глубоко затянулся сигаретой, а затем бросил окурок далеко в сторону. Когда окурок упал на землю, проезжая часть вспыхнула огнем, и это преградило Маттере путь. Поняв, что попал в засаду, Маттера машинально дал задний ход. Колеса его автомобиля начали пробуксовывать, врезаясь в гравий. Еще шесть человек выскочили на дорогу и побежали к нему, размахивая дубинками и ножами, бросая бутылки с зажигательной смесью. Маттера со скрежетом проехал задним ходом еще ярдов сорок и затем резко развернул автомобиль, однако когда он включил переднюю передачу, чтобы убраться отсюда побыстрее, трансмиссия заскрипела, двигатель заглох и «мерседес» встал как вкопанный. Это был район, где могли убить за десять долларов, поэтому Маттере нужно было срочно принимать решение. Он мог попытаться завести двигатель. Или же «пообщаться» с этими людьми и попытаться их урезонить самым лучшим из известных ему способов.

Он потянул на себя ручной тормоз и приоткрыл дверцу. Поставив одну ногу на проезжую часть, он наполовину вылез из машины, пригнулся, задрал свою футболку, вытащил из-за пояса пистолет и начал стрелять, попадая прямо перед ногами бегущей к нему шайки. При звуке выстрелов нападающие резко остановились и бросились обратно – туда, где горел огонь. Маттера попытался разглядеть, не мелькают ли вспышки выстрелов – признак того, что по нему стреляют в ответ, – но вспышек не было, и спустя несколько секунд на улице, если не считать лая одичавших собак, стало тихо. Тяжело дыша, Маттера сменил обойму своего пистолета, а затем сел за руль и завел двигатель. Если он поедет прочь прямо сейчас, то сможет добраться до дома еще до того, как кто-то вернется сюда, чтобы взять реванш.

И именно так он бы и поступил, если бы ему не нужно было встретиться с человеком, который обещал рассказать ему о затонувшем пиратском корабле.

Он выехал с этой улочки и, найдя другой подъезд к пляжу, направился – чувствуя, как по лицу у него течет пот – к примитивному бару, в котором его должен был ждать старый рыбак. Его там и вправду ждал очень смуглый мужчина лет семидесяти, прихлебывающий пиво из кружки. Они пожали друг другу руки. Когда рыбак спросил Маттеру, не возникло ли у него проблем по дороге сюда, тот ответил: «Мне всего лишь повстречались несколько пиратов».

Они уселись за столик и стали разговаривать. Рыбак сказал, что его дедушка был великолепным рассказчиком, и в одном из его самых лучших рассказов говорилось о пиратском корабле, затонувшем в заливе Самана.

– А как он узнал о том, что там затонул пиратский корабль? – спросил Маттера.

– Ему рассказал об этом его дедушка.

Именно это Маттера и надеялся услышать. Подобные рассказы были в Доминиканской Республике своего рода фамильными ценностями, передававшимися от одного поколения к другому. Именно благодаря таким рассказам и были найдены самые знаменитые затонувшие корабли.

– И что рассказал тебе твой дедушка?

Рыбак, засмеявшись, сказал, что детали данной истории менялись каждый раз, когда его дедушка ее рассказывал, но кое-что в ней все-таки оставалось неизменным. Великий пиратский капитан дал бой своим заклятым врагам. Много людей погибло. Капитан сумел спастись и куда-то уплыть. Но его пиратский корабль затонул в заливе Самана.

– А где именно он затонул? – спросил Маттера.

В ожидании ответа он затаил дыхание. Залив Самана был большим: он вклинивался в землю со стороны Атлантического океана на расстояние около тридцати миль, а его ширина – с севера на юг – превышала пять миль. Если этот рыбак не укажет более точных ориентиров, от его рассказа не будет никакой пользы.

– Возле Кайо-Левантадо, – последовал ответ.

Ура! Прямое попадание! Теперь Маттере нужно было узнать точное место. Похоже, пришло время поговорить так, как говорят деловые люди. Если бы этот рыбак сразу запросил большую сумму денег, это означало бы, что у него, скорей всего, нет никакой действительно ценной информации. За те два года, в течение которых Чаттертон и Маттера работали вместе, несколько раз какие-то местные жители приходили к ним и говорили, что могут показать, где лежат затонувшие суда, причем почти всегда за вознаграждение. Один из них даже обещал показать им, где именно покоится на морском дне «Сан-Мигель» – возможно, самый ценный из всех когда-либо затонувших испанских галеонов – за вознаграждение в размере двух миллионов долларов наличными. Чаттертон и Маттера всегда отвергали подобные предложения. По их мнению, если у человека имеется действительно ценная информация про затонувшее судно, он не станет требовать деньги вперед – он предпочтет заключить сделку, согласно которой ему будет причитаться определенная часть ценностей, которые будут обнаружены на затонувшем судне. Все остальные варианты представляли собой всего лишь стремление быстренько – и незаконно – поживиться, столь популярное в диких районах этой страны.

– Что я могу тебе предложить? – спросил Маттера.

– Дай мне столько, сколько ты сочтешь справедливым, после того как найдешь этот корабль, – ответил старик.

Они ударили по рукам, и Маттера вытащил маленький блокнот с обложкой из черной кожи. Несколькими минутами позже у него уже имелось описание того места, где находился затонувший пиратский корабль – у северного берега залива на расстоянии менее мили от виллы. Поскольку данное место находилось почти в четырех милях от Кайо-Левантадо, это превышало установленные Чаттертоном и Маттерой пространственные пределы поисков, однако глубины там были, похоже, соответствующие, имелся подходящий для кренгования пляж и обеспечивалось прекрасное прикрытие для пиратов, позволяющее им вести огонь по английским военным кораблям.

Поблагодарив рыбака, Маттера попрощался с ним и вернулся к своему автомобилю. Сев за руль, он осмотрел свой пистолет, чтобы убедиться, что магазин заполнен патронами до отказа и что в патроннике есть патрон. Начав движение вдоль по улочке, он крутил руль коленями, поскольку в одну руку он взял пистолет, а другой держал блокнот с информацией о местонахождении затонувшего пиратского корабля. Сейчас Маттере не хотелось выпускать из рук ни одного из этих двух предметов.

Глава 6

Искать уже больше негде

Когда Чаттертон вернулся из Соединенных Штатов, экипаж загрузил свой катер и отправился к тому месту, где, по утверждениям дедушки старого рыбака, затонул какой-то пиратский корабль.

Они начали свои поиски примерно в двухстах ярдах от берега. Глубина там составляла около тридцати футов. Эренберг едва поспевал заносить информацию о сигналах магнитометра. На дне здесь лежало что-то большое и металлическое. В этом сомнений не было. Эренберг позвал своих коллег и сообщил им об этом.

Обычно они тратили день или два на то, чтобы полностью обследовать выбранный ими участок при помощи магнитометра и обобщить полученную информацию. Однако в данном случае Чаттертон и Маттера сразу же стащили с себя футболки и шорты и облачились в снаряжение для подводного плавания. Не успели Эренберг и Кречмер пожелать им удачи, как они уже спрыгнули с борта в воду, чтобы выяснить, что это за массивный объект находится под ними.

Опустившись на мягкое илистое дно, они посмотрели на показания своих глубиномеров. Глубина составляла здесь двадцать восемь футов, а ведь, насколько они знали, примерно на такой глубине и покоилось на морском дне «Золотое руно».

Задача состояла в том, чтобы найти предмет, заставлявший магнитометр подавать сигналы. Они прихватили с собой с катера ручной магнитометр, и когда стали перемещать его вперед и назад, прибор начал свистеть в наушники Чаттертона. Маттера смог услышать это через воду с расстояния в три фута. Они продвигались вперед, руководствуясь этими сигналами, пока не увидели чуть поодаль какой-то предмет. Это была своего рода стена, выступающая из илистого дна на высоту двадцать футов. Объект этот был массивным и, судя по идеальным прямым углам, созданным руками человека. Приблизившись к этому объекту, они смогли получше рассмотреть его верхнюю часть. Им обоим показалось, что это что-то вроде планшира[17] или верхнего края борта судна, и когда они подплыли еще ближе, стало ясно, что они были правы. Это вызвало у них разочарование, потому что данный планшир был изготовлен из стали, а сталь впервые начали производить в промышленных масштабах лишь в середине девятнадцатого века, то есть более чем через сто пятьдесят лет после того, как «Золотое руно» затонуло.

Тем не менее Чаттертон и Маттера решили осмотреть данный объект сверху. Поплыв над ним и глядя вниз, они увидели ряды скамеек, каждая из которых была рассчитана на пять или шесть пассажиров. И Чаттертон, и Маттера выросли в Нью-Йорке, и хорошо знали, как выглядит паром, перевозящий пассажиров через реку. Им оставалось только надеяться на то, что, когда этот паром пошел на дно, он был пуст или же что всем пассажирам удалось спастись.

Им обоим не раз доводилось видеть человеческие останки на затонувших судах, и сейчас они морально приготовились к тому, что увидят их опять. Возле одного из краев парома Маттера заметил что-то такое, что показалось ему бедренной костью человека. Он решил поразгребать обломки в этом месте, но едва он приблизился к этому объекту, как песок и ил возле его руки вдруг разлетелся во все стороны, словно произошел небольшой взрыв, и к его лицу резко придвинулся неизвестно откуда появившийся ряд острых, как бритва, зубов. Маттера невольно отпрянул назад и, потеряв равновесие, опрокинулся на спину. Снова приняв вертикальное положение, он увидел того, кто на него напал. Это была четырехфутовая барракуда, и она, похоже, снова собиралась пойти в атаку. Местные жители поговаривали, что барракуды в этих местах сумасшедшие, что они стали такими потому, что едят рыб-попугаев, зараженных токсинами (эта болезнь называлась «сигуатера»), и что они разорвут лицо человека в клочья, если им представится такая возможность. Маттере не хотелось проверять, правда это или нет. Размахнувшись огромным объективом своего фотоаппарата, он стукнул им барракуду по носу, и та тут же стремительно уплыла прочь.

«Извини, дружище, – мысленно сказал Маттера. – Мы тут просто ищем пиратов».

Ни он, ни Чаттертон не нашли человеческих останков. Они осматривали этот участок в течение еще двух дней, надеясь все-таки обнаружить «Золотое руно», однако все сигналы, полученные от магнитометра, были связаны с найденным ими паромом. Сделав несколько звонков, они выяснили, что какой-то паром затонул в здешних водах в 1970-е годы. Власти Саманы были рады узнать об этой находке, потому что до сих пор место гибели парома было неизвестно. Однако искать больше было негде. И никто из них не знал, что же делать дальше.

Пожалуй, не было смысла в том, чтобы продолжать поиски в заливе Самана в сторону запада – они и так уже слишком сильно удалились от Кайо-Левантадо. На восток от этого острова имелось около одной-двух миль побережья, однако вряд ли Баннистер выбрал бы это место, поскольку оно было открыто для непогоды, частенько надвигающейся со стороны открытых просторов Атлантического океана, и хорошо просматривалось с проплывающих мимо судов. Для Маттеры наступил момент, который он и так долго оттягивал. На вилле он отозвал Чаттертона в сторону.

Он сказал своему компаньону, что ему, Маттере, нужен перерыв – не для того, чтобы отдохнуть или просто развеяться, а для того, чтобы позаниматься подводным плаванием с клиентами, которые за это хорошо платят. Поиск затонувших судов в последнее время стал более затратным, чем они оба предполагали, и каждую неделю их счета с банке уменьшались на тысячи долларов. Катера, генераторы, электронное оборудование, топливные баки, человеческие желудки – все это постоянно нуждалось в наполнении, обслуживании или ремонте, а в здешних местах это стоило недешево. Им уже три раза приходилось менять кабель магнитометра, и каждый новый кабель обходился им почти в четыре тысячи долларов. Они ежемесячно тратили более семисот долларов только на разговоры по мобильному телефону и пользование интернетом. Соленая вода безжалостно разъедала все их имущество. Они – Чаттертон и Маттера – уже более двух лет работают вместе. Их совместные расходы за это время составили около миллиона долларов, но при этом их усилия не принесли им прибыли и на десять центов.

– Ты что, решил соскочить? – спросил Чаттертон.

– Нет, – ответил Маттера. – Но нам необходимо зарабатывать деньги, когда имеется такая возможность. У меня есть клиенты, которые заплатят хорошие деньги за то, чтобы приехать сюда и понырять с нами. Я имею в виду, с тобой. Ты – знаменитость. Ты – прекрасная реклама.

Чаттертон покачал головой.

– Мы здесь боремся за наше с тобой выживание. У Трейси в любой момент могут отобрать его лицензию. ЮНЕСКО уже дышит нам в загривок. Возможно, сейчас, пока мы с тобой разговариваем, какие-то прохиндеи пытаются нас опередить. И в такой ситуации ты хочешь начать возить туристов поглазеть на красивенькие коралловые рифы?

– Я не хочу, но вынужден это сделать, – заявил Маттера. – В течение всего лишь одной недели, Джон. Улыбайся, ставь свои автографы в каких-нибудь книгах, рассказывай что-нибудь интересное. Нам нужно сделать то, что мы можем сделать.

Залив Самана – это потрясающее место, если вам не нужно искать в нем пиратский корабль. В течение недели Чаттертон и Маттера возили группу состоятельных американцев нырять к обнаруженному им парому, к каким-то затонувшим пушкам на расположенном неподалеку мелководье Банко Пердидо и даже к «Толосе» – одному из галеонов, обследованных Боуденом. Оба компаньона много улыбались и смеялись, а Чаттертон рассказывал душераздирающие истории о том, как он погружался к немецкой подводной лодке и к «Титанику». Однако как только у компаньонов появлялась свободная минутка, они говорили о том, где же им теперь искать «Золотое руно», и никто из них не мог дать ответа на этот вопрос.

Когда «туристическая неделя» закончилась, они повели своих клиентов поужинать в «Тонис». Электричество опять отключили, и поэтому вся компания ела в темноте, стараясь насладиться пивом «Пресиденте лайтс» еще до того, как оно станет теплым. Разговор зашел о недавнем событии, оказавшемся в центре внимания выпусков международных новостей.

В 2007 году «Одисси Марин Эксплорейшн» – публично торгуемая компания, занимающаяся поиском и подъемом на поверхность обломков затонувших судов, – установила в этой сфере деятельности своего рода рекорд, подняв превеликое множество серебряных монет общей стоимостью полмиллиарда долларов с судна, затонувшего в начале девятнадцатого века неподалеку от Гибралтара. Теперь, когда прошло больше года, Испания предъявила свои права на этот затонувший корабль и потребовала вернуть поднятые с него ценности испанскому правительству. «Одисси» с этим не согласилась, и два оппонента начали друг с другом судиться. Данному судебному разбирательству, похоже, предстояло определить будущее поисков затонувших сокровищ частными лицами.

Один из туристов спросил, не боятся ли Чаттертон и Маттера, что какое-нибудь правительство может предъявить свои права на «Золотое руно». Чаттертон отрицательно покачал головой.

– В этом-то и прелесть пиратского корабля, – сказал он. – Такой корабль не принадлежал ни одной стране. Ни одно правительство не может предъявить на него своих прав.

– То есть все найденные на корабле сокровища будут вашими? – поинтересовался турист.

– На нем, возможно, и нет никаких сокровищ, – ответил Маттера. – Кроме того, сокровища – не главное.

На лице туриста появилось выражение недоумения.

– Сокровища то и дело кто-нибудь находит, – пояснил Маттера. – А пиратский корабль, бороздивший моря в золотой век пиратства? Такой корабль можно найти раз в жизни. И это – немеркнущая слава.

Чаттертону и Маттере не терпелось снова заняться поисками пиратского корабля, однако, когда они наконец-таки стали разрабатывать план дальнейших действий, выяснилось, что искать-то уже и негде. Они ведь уже обследовали все подходящие участки возле Кайо-Левантадо и осмотрели морское дно во всех местах, в которых был получен сигнал от магнитометра. Впервые с момента, как они прибыли в Саману пять месяцев назад, у них иссякли идеи.

В течение последующей недели они занимались только тем, что приводили в порядок катер и возились в расположенном рядом с виллой сарае, в котором они хранили свое оборудование. В перерывах между этой рутинной работой они задавались вопросом, кто из них первым скажет, что выбывает из этой игры. Они соскучились по своему дому, денег их теперешняя деятельность не приносила, их живьем съедали москиты, питались они только лишь пиццей и глазированными хлопьями, и вообще находились сейчас черт знает где. Карла, жена Чаттертона, и Каролина, невеста Маттеры, стали задаваться вопросом, а не могли бы их мужчины приезжать домой почаще.

Чаттертон и Маттера зашли в «Фабиос», чтобы покушать и обсудить, что же им делать дальше. Им обоим уже приходило в голову – и не раз, – что им стало бы легче, если бы они выбросили из головы мысли о пиратском корабле и снова занялись поисками судна, перевозившего сокровища, прежде чем ЮНЕСКО прижмет таких, как они, к ногтю. А еще – хотя им обоим очень не нравилась такая мысль – они могли бы даже вернуться к своей прежней жизни – такой, какой она была до того, как они стали работать вместе, – пока у них все еще остается достаточно денег для того, чтобы заняться более надежным бизнесом.

Они заказали пиццу и ели ее в основном молча. Тишину нарушали лишь звуки песни Шакиры, клип которой крутили по старенькому телевизору, установленному над их головами. Однако затем у них завязался разговор. Какие есть данные о том, что этот пиратский корабль лежит именно на глубине двадцать четыре фута? И какие есть подтверждения того, что он затонул именно возле Кайо-Левантадо? Боуден, похоже, был убежден в этом, но на основании чего? В сведениях, собранных Маттерой, этот остров даже не упоминался – в них только сообщалось, что пиратский корабль затонул в заливе Самана. За все то время, которое они занимались данными поисками, они ни разу не подвергли сомнению утверждение Боудена о том, что корабль Баннистера затонул именно возле острова Кайо-Левантадо. Они, кстати, не подвергали сомнению и другие его утверждения. Чаттертон достал свой сотовый телефон и позвонил Боудену. Двумя днями позже Чаттертон и Маттера уже летели на самолете в Майами, чтобы поговорить с Боуденом о том, что ему на самом деле известно.

Они встретились с Боуденом за завтраком в Саут-Майами в ресторане «Деннис». Чаттертон и Маттера сразу перешли к делу. Им нужно было знать, почему Боуден полагает, что «Золотое руно» лежит на глубине двадцати четырех футов. А еще им нужно было знать, почему он уверен, что оно пошло на дно возле острова Кайо-Левантадо.

– А много ли вы знаете о том, что на самом деле произошло с галеоном «Консепсьон»?

Судно «Консепсьон» было одним из трех затонувших галеонов, на которых Боуден заработал себе репутацию. Он стал знаменитым благодаря той многолетней кропотливой работе, которую проделал на обломках этого корабля. Этим его усилиям была затем посвящена очень длинная статья, напечатанная в журнале «Нэшнл джиографик», – статья, которую Боуден сам и написал.

– Нам о его судьбе известно лишь в общих чертах, – сказал Маттера. – Но какое это имеет отношение к «Золотому руну»? Судно «Консепсьон» затонуло за пятьдесят лет до того, как Баннистер заявил о себе.

Боуден ответил, что это действительно так. Однако в течение нескольких десятилетий после того, как судно «Консепсьон» пошло ко дну, никто не мог найти ни само судно, ни тех несметных сокровищ, которые оно перевозило. Ситуация изменилась в 1686 году, когда Уильям Фипс – малообразованный капитан судна и бывший пастух из региона, находившего на территории нынешнего штата Мэн – заключил удивившую всех сделку с самим королем Англии. Согласно этой сделке, Фипсу разрешалось искать это затонувшее судно. Во время своего плавания Фипс зашел в залив Самана, где он надеялся выгодно поторговать с туземцами. Там его экипаж натолкнулся на обломки «Золотого руна».

– Они видели его? – спросил Чаттертон.

– Они не просто видели его, – ответил Боуден. – Они видели его вблизи.

Он засунул руку в огромный карман своей рубашки «Бимини Бэй» и, вытащив из него сложенный лист бумаги и очки, стал читать выдержки из бортового журнала «Генри» – одного из судов Фипса.

В три часа пополудни капитан Фипс отправил баркас и полубаркас с большим количеством людей и оружия проплыть вдоль берега и попытаться найти место, подходящее для кренгования. Примерно в двух милях от нашего судна они обнаружили обломки корабля, находящегося на глубине четырех фатомов[18] воды и сожженного до батарейной палубы. Это, по их мнению, был корабль в четыреста тонн. Они также нашли два или три пушечных ядра, на которых имелась метка в виде широкой стрелки, и несколько кремневых ружей… Сделан вывод, что, судя по всему, этот корабль принадлежал пирату Баннистеру, который кренговал свое судно и был застигнут врасплох какими-то из наших английских фрегатов.

Чаттертона и Маттеру впечатлил тот объем информации, который содержался в этой простенькой записи в бортовом журнале. Эта информация была подробной и, более того, основывалась на словах очевидцев, лично видевших обломки «Золотого руна», причем всего лишь через несколько месяцев после того, как оно затонуло. Один фатом равнялся шести футам – а значит, «Золотое руно» и в самом деле лежит на глубине около двадцати четырех футов. На нем могут находиться пушечные ядра, некоторые из которых имеют метку в виде стрелки – символ, использовавшийся английским королевским военно-морским флотом. На судне должны иметься свидетельства того, что он было сожжено, а также на нем могут находиться мушкеты, из которых пираты стреляли по английским военным морякам.

Все эти подробности заворожили Чаттертона и Маттеру. Тем не менее ни одна из них не давала им подсказки, где могут находиться обломки этого судна. Поэтому Чаттертон и Маттера задали Боудену, пожалуй, самый главный из имеющихся у них сейчас вопросов: почему он, похоже, абсолютно уверен в том, что «Золотое руно» затонуло возле острова Кайо-Левантадо?

У Боудена имелся ответ и на этот вопрос. Именно там охотники за сокровищами осуществляли поиски на протяжении десятилетий и даже столетий, а в сфере поиска сокровищ подобное постоянство на уровне поколений зачастую являлось самым лучшим индикатором. Кроме того, название острова, которое происходило от испанского слова «приподнимать», подсказывало, что это место издавна использовалось для кренгования судов. А еще подтверждением тому стала находка, которую сделала «Мисс Вселенная».

В 1980 году в Доминиканскую Республику приехала бригада кинематографистов, намеревающаяся снять там эпизод телевизионного документального сериала, который назывался «Морские поиски». Ведущая этого сериала – двадцатипятилетняя Шон Уэзерли – незадолго до этого завоевала титул «Мисс Вселенная» и должна была появиться на телеэкранах в сериале «Спасатели Малибу» и других телевизионных передачах. На этот раз ее работа заключалась в том, чтобы надеть акваланг (и обтягивающий костюм для подводного плавания) и, «дрожа от страха», погрузиться в морскую глубину в некоторых самых опасных для человека местах. Работа же Боудена во время съемок заключалась в том, чтобы быть для нее проводником.

Он повез Уэзерли на остров Кайо-Левантадо. Там, ныряя в море у западного края острова, она нашла на дне в иле большой керамический кувшин, который был целым. Боуден встречал фотографии подобных образцов в книгах и аукционных каталогах. По его мнению, этот кувшин был изготовлен в Европе в семнадцатом веке, а значит, он вполне мог когда-то находиться на борту «Золотого руна». Боуден после этого много раз обшаривал дно в данном районе, но ему так и не удалось найти ни одного подобного артефакта.

Маттера в спешке делал короткие записи на салфетке: «люди присматривались к Кайо-Левантадо веками»; «слово “Левантадо” происходит от слова “приподнимать”»; «мисс Вселенная». Чаттертон не записал ни одного слова.

– Ты собираешься все это просто запомнить? – спросил Боуден у Чаттертона.

– Нет нужды. Я не считаю, что эти твои сведения имеют в данном случае какое-то значение.

Потом Чаттертон добавил, что, если люди всегда во что-то верили, это еще не означает, что это было правдой. Его собственный опыт ему подсказывает, что наиболее ценные находки почти всегда делаются именно там, где никому даже и не приходило в голову искать. Что касается данного острова и его названия, то он, возможно, и использовался для кренгования, но не таким пиратом, каким был Баннистер. И, наконец, хотя он и помнил Шон Уэзерли – великолепную женщину, – найденный ею кувшин вполне могли уронить в воду с любого из множества проплывавших мимо острова в ту эпоху судов.

Французская карта залива Самана, около 1802 года. Кайо-Левантадо на ней называется «Cayo Banistre».

Боуден покачал головой и сказал, что у него сильное предчувствие насчет Кайо-Левантадо. Однако для Чаттертона это не имело значения: он не руководствовался в работе никакими предчувствиями. Он сказал, что с уважением относится ко всему тому, чего добился Боуден в своей деятельности, однако с еще бульшим уважением он относится к фактам. А факты, которые он и Маттера собрали за последние пять месяцев, свидетельствуют о том, что «Золотого руна» возле острова Кайо-Левантадо нет.

Боуден, отхлебнув из чашки кофе, надел на свою шариковую ручку колпачок. Затем он вытащил из кармана рубашки еще один листок бумаги, представлявший собой ксерокопию старой карты залива Самана. Карта эта была составлена в те времена, когда на Эспаньоле хозяйничали французы (примерно в 1802 году), и надписи на ней были сделаны на французском языке. Однако когда он расправил листок на столе, ни Чаттертону, ни Маттере не понадобилось переводить название, которое французы дали острову Кайо-Левантадо. Написанное достаточно большими и отчетливыми буквами, оно выглядело так: Cayo Banistre. То есть «остров Баннистера».

Чаттертон и Маттера молча уставились на этот листок бумаги, не находя слов. Данная карта была сильнее каких-либо предчувствий и самых лучших догадок. Она была реальным доказательством, представленным людьми, которые жили давным-давно и которые кое-что знали.

– Не знаю, что и сказать, Трейси, – покачал головой Чаттертон.

Боуден улыбнулся.

– Возможно, вы, ребята, что-то упустили. В этом деле с нами со всеми такое случается.

Когда Чаттертон и Маттера уже летели обратно в Доминиканскую Республику, им обоим казалось, что они еще никогда не испытывали такого чувства растерянности. Они ведь нашли буквально все железяки и верши в радиусе двух миль от Кайо-Левантадо, но тем не менее не смогли обнаружить стофутовый пиратский корабль, на котором имелись стальные мушкеты, пушечные ядра и, возможно, даже пушки. Во время шестичасовой езды на автомобиле обратно в Саману они пытались найти на карте возле острова Кайо-Левантадо новые участки, соответствующие их критериям, однако неохваченными их поисками оставались только места, где во времена Баннистера пляжей не было. Они тем не менее собрали свое снаряжение и отправились и в эти места. В течение нескольких следующих недель они «стригли газон» вокруг каменистых выступов и зазубренных рифов – то есть даже там, куда «Золотое руно» никогда бы даже и не сунулось.

В конце концов у них остался только один вариант: еще раз провести поиски в тех местах, где они уже искали (именно к этому их подталкивал Боуден). Однако у них не поднималась рука это делать. Они осознавали, что не всегда идеально «подстригают газон», но при этом знали, что никак не могли не заметить огромное затонувшее парусное судно на довольно маленькой территории возле Кайо-Левантадо. Никто не знал, что же теперь делать. Они даже вздохнули с облегчением, когда появился повод сделать перерыв: Чаттертону нужно было слетать в Соединенные Штаты, чтобы поучаствовать в шоу, которое было посвящено дайвингу, согласие на свое участие он дал уже давно.

Там он встретил Ричи Колера, вместе с которым когда-то обнаружил затонувшую немецкую подводную лодку. Ужиная вечером в компании Колера, он рассказал ему о своих поисках «Золотого руна» и его выдающегося капитана, добавив, что всецело и полностью углубился в эти поиски и что готов рискнуть чем угодно ради того, чтобы они увенчались успехом. Именно благодаря такому подходу он и Колер когда-то смогли идентифицировать затонувшую немецкую подлодку. И именно благодаря такому подходу он всегда добирался туда, куда не мог добраться никто другой.

– Тебе уже пятьдесят семь, Джон, – сказал Колер.

– Именно так, – кивнул Чаттертон. – И поэтому я не могу отступить ни на шаг.

– А у тебя есть план «Б»?

Чаттертон отрицательно покачал головой.

– У меня не бывает планов «Б».

Глава 7

Джон Чаттертон

Завтрашний день не гарантирован никому

Джон Чаттертон, казалось, был рожден для того, чтобы о его жизни потом писали рассказы. Его отец был симпатичным парнем, авиационным инженером, получившим образование в Йельском университете, а мать – манекенщицей на показах мод международного уровня. Его родители жили со своими детьми в Гарден-Сити на Лонг-Айленде, штат Нью-Йорк. В Гарден-Сити обитало некое привилегированное сообщество, в котором профессионалы строили свою жизнь с размахом, и их дети могли заниматься тем, чем им хотелось заниматься. Джон был сообразительным, забавным и симпатичным. Тем не менее, начиная едва ли не с того дня в 1951 году, когда он родился, он не проявлял никакого интереса к большей части окружающего его мира.

Другие дети казались ему одинаковыми. У него не было любимых книг, не было любимых телепередач, не было любимых команд. Он играл с другими детьми, но лучшего друга у него не было. Уже в возрасте восьми лет все заурядное вызывало у него скуку. Большую часть всего того, с чем он сталкивался в Гарден-Сити, он считал заурядным.

Однако все менялось, когда он видел океан.

Почти каждый летний день мать Джона возила его и его младшего брата на пляж, находившийся на южном берегу Лонг-Айленда. Там, всматриваясь вдаль, Джон видел мир, который простирался перед ним без конца и края. Этот мир казался ему безграничным и бесконечно разным, независимо от того, где он, Джон, в тот или иной момент находился. Когда его спрашивали, почему ему так нравится находиться на пляже, он отвечал, что приезжает туда, чтобы увидеть что-то интересное.

Джон начал исследовать пляж. Он строил лабиринты в песке, охотился на камбалу при помощи гарпунов, которые он полностью мастерил сам, уходил вдоль по побережью так далеко, что потом не мог вспомнить дорогу обратно. Дети в Гарден-Сити недоумевали, слушая его рассказы о том, как он провел лето. Охотился с гарпуном на рыбу? Всматривался в океанскую даль? Чуть не заблудился?

Когда Джону исполнилось девять лет, его родители купили ему маску и трубку для подводного плавания, и все следующее лето он нырял, изучая океан. Под водой, куда бы он ни обращал свой взор, он везде видел что-то неожиданное, что-то неизвестное. Когда осенью снова начались занятия в школе, то, о чем Джону рассказывали на уроках учителя, казалось ему по сравнению с морской стихией неинтересным. Океан был совсем иным миром – его миром, – и теперь Джон знал, как ему проникать в этот мир.

Примерно в это время его родители развелись, и его мать как никогда раньше стала полагаться на своего отца, видя в нем пример для подражания для своих сыновей. Рэй Эмметт Арисон был контр-адмиралом в отставке, которого в годы Второй мировой войны наградили Военно-морским крестом. Когда Джон стал расспрашивать своего дедушку про его героизм, Арисон сказал, что он не совершал ничего особенного, а просто делал то, что считал правильным. Когда Джон поинтересовался, а не сможет ли и он когда-нибудь стать мужественным человеком, его дедушка ответил ему, что обязательно сможет.

В подростковом возрасте Джон начал путешествовать автостопом, уезжая иногда на тридцать или сорок миль в том или ином направлении, пока не оказывался возле какого-нибудь старого заброшенного дома или закрытой фабрики. Он забирался внутрь таких зданий – даже если это было опасно – и рассматривал полупустые помещения, представляя себе тех людей, которые в них когда-то жили или работали. Для Джона это была история – история более интересная, чем книжные рассказы о президентах и королях, потому что он мог лично находиться на месте давних событий, мог рассмотреть и пощупать руками предметы, которые после этих событий остались. Для Джона желание «почувствовать» то или иное место окружающего его мира было главным основанием для того, чтобы это место посетить.

В 1965 году Джон пошел в среднюю школу Гарден-Сити, но там его ждало то же, что и раньше: от него требовали запоминать, зубрить, верить на слово. Он прогуливал занятия и занимался ровно столько, сколько хватало для того, чтобы перейти в следующий класс. И хотя он никогда не создавал учителям серьезных трудностей, они говорили, что он – самый проблемный ребенок, потому что, хотя у него и хорошие мозги, он использует их не в том направлении.

Отец Джона предупреждал его, что при таком подходе он в Йельский университет не поступит, но Джон еще в седьмом классе засомневался, стоит ли ему вообще стремиться поступить в какой-либо вуз. Самые большие вопросы, возникающие тогда, были связаны с Вьетнамом, и те немногие, кто заявлял, что знает на них ответ, сами во Вьетнаме никогда не бывали. Джон добровольно пошел в армию, но не проявлял какого-либо интереса к боевым действиям, пока ему не пришлось почувствовать, что такое война, на собственной шкуре. Будучи внуком героя-моряка, он вполне мог бы пристроиться на какую-нибудь должность в штабе флота, но что бы он там увидел?.. И тут у него в голове возник план.

Он мог бы стать бойцом-санитаром – то есть тем, кто помогает раненым бойцам на поле боя. В этом случае, с чем бы ему ни довелось столкнуться, он мог бы помогать людям, а не убивать их, причем делать это он будет на передовой, а уж там-то многое можно увидеть. Школьные консультанты по профориентации попытались его отговорить: поступай в колледж, твердили они, пережди там войну. Однако мир был охвачен пламенем, и имелись люди и места, с которыми стоило познакомиться. А как он с ними познакомится, если не явится туда, к ним, лично? Вьетнам был одним из таких мест, и он намеревался поехать в эту страну.

В начале 1970 года Чаттертон прибыл в 249-й военный госпиталь, находящийся в городе Асака в Японии. До Вьетнама отсюда было более двух тысяч миль, но Джон каждый день сталкивался здесь с проявлениями войны. Сюда целыми автобусами доставляли молодых американских солдат, которым на войне или снесло часть черепа, или серьезно повредило позвоночник, или изуродовало лицо. Они когда-то жили полноценной жизнью, но теперь такая жизнь для них закончилась. Иногда, когда Чаттертон мыл их, они спрашивали его, ну каким мужем может стать калека и выдержит ли сердце их родителей, когда те их увидят. Чаттертон пошел в армию, чтобы найти там ответы, но сейчас он только и мог, что повторять: «Прости, приятель, но я не знаю. Не знаю».

Однако ему нужно было знать. После шести месяцев пребывания в нейрохирургическом отделении госпиталя он попросил перевести его на передовую во Вьетнам. Раненые, лежащие в госпитале в Асаке, уговаривали его передумать. «Не лезь ты в это дерьмо, – говорили они. – Тебе ведь еще жить и жить». Но с каждой новой партией раненых из Вьетнама Джону все больше и больше казалось, что он все меньше понимает, как это люди могут совершать подобное по отношению друг к другу. Это становилось для него невыносимым. И в один прекрасный день в июне 1970 года он исчез из госпиталя. Когда пациенты спрашивали, куда подевался рядовой Чаттертон, им отвечали, что он улетел на самолете, направляющемся в аэропорт Чулай, расположенный на юге Вьетнама.

Чаттертона доставили на артиллерийскую базу, находящуюся возле лаосской границы. Почти сразу же по приезде туда ему сообщили, что один из бойцов-санитаров был убит. «Собирай свои снаряжение, – сказал ему офицер. – Сейчас пойдешь на задание». Чаттертон стал частью 4-го батальона 31-го полка дивизии «Америкал»[19] всего-то час назад, а уже настала его очередь идти на передовую.

Никто из бойцов взвода, в который угодил Чаттертон, не высказал радости, увидев его. Никто из них не пожал ему руки. Они всего лишь сказали ему: «Пошли!» – и зашагали вперед, ни разу не повернув голову, чтобы посмотреть, идет он за ними или нет, и ни капельки не веря, что он станет рисковать своей задницей на передней линии. Второй санитар этого взвода даже не стал его подгонять.

«Они меня еще не знают», – думал Чаттертон, однако его колени дрожали так сильно, что он невольно задался вопросом, а не известно ли его коленям что-то такое, чего он еще не знает. Преодолевая милю за милей и пересекая при этом реки с крокодилами и разбомбленные деревни, он старался все время помнить о том, что его дедушка верил, что он, Джон Чаттертон, сможет стать мужественным человеком.

Возле одной из деревень взвод остановился. Чаттертону окружающие его сейчас люди казались больше похожими на байкеров из знаменитого мотоклуба «Ангелы ада», чем на солдат: у них были длинные волосы, засаленные бороды и разодранные штаны. И тут вдруг послышались выстрелы. Все упали наземь прямо в грязь и стали стрелять в ответ кто откуда может. Когда вокруг них перестали свистеть пули, они поднялись на ноги и опять пошли вперед, причем выражение их лиц никак не изменилось. Чаттертон едва мог дышать. Когда он перешел на бег, чтобы догнать остальных, он с тревогой подумал о том, что вряд ли сможет заниматься спасением раненого человека под пулями, ибо он знает теперь, как сильно ему охота жить.

На следующее утро, когда взвод пересекал рисовое поле, со склона близлежащего холма по ним открыл огонь снайпер. Две пули впились в бедро командира отделения Джона Лакко – двадцативосьмилетнего оклейщика обоев из Нью-Джерси. Лакко, истекая кровью, лег в траву, чтобы хоть как-то спрятаться, а все остальные укрылись за земляной насыпью. Кто-то громко позвал санитара.

«Черта с два, я туда не пойду», – сказал второй санитар Чаттертону.

Лакко лежал на открытом участке поля. Любой, кто попытается ему помочь, станет легкой целью для противника. «Убив санитара, они деморализуют весь взвод», – сказал как-то раз Джону один его друг, и сейчас вьетконговцы именно это и собирались сделать.

Грудь у Чаттертона тяжко вздымалась. Он не мог глотать. Его тело стало легким, как вата.

Но он бросился вперед.

Он побежал со всем своим снаряжением по открытому полю прямо к Лакко. Пули шлепали по грязи и траве вокруг него, но Чаттертон продолжал бежать вперед. Его ноги сводило от напряжения, а санитарная сумка била его по бедру. Взвод открыл ответный огонь, чтобы его прикрыть. Он ожидал, что вот-вот будет убит – может, он уже убит, – но ноги продолжали нести его вперед, и он не слышал абсолютно ничего, кроме своего собственного дыхания. Наконец он шлепнулся в траву возле Лакко.

«Держись», – сказал он раненому.

Он проверил, не повреждена ли у Лакко артерия, а затем посмотрел назад на то место поля, где залег остальной взвод.

«Нам нужно вернуться туда, – сказал он Лакко. – Нам нужно идти».

Рост Чаттертона составлял шесть футов и два дюйма[20], но при весе 165 фунтов[21] он не мог даже и надеяться на то, что сможет унести более тяжелого человека на своих плечах. Поэтому он просунул свои руки под мышки Лакко со стороны его спины и потащил его через открытое поле. Раздались звуки выстрелов, по грязи и траве зашлепали пули. Чаттертон знал, что он сейчас умрет, но продолжал тащить, пытаясь преодолеть пятьдесят ярдов, которые, как ему казалось, растянулись на весь Вьетнам. Он все время ждал, что вот-вот упадет, сраженный пулей, но его ноги продолжали делать шаг за шагом, и даже когда он уже перестал чувствовать свое тело, он все тащил и тащил раненого, пока не оказался вместе с ним рядом с остальным взводом за земляной насыпью. Изнемогая от жажды и обессилев, он почти не слышал рокота ударных вертолетов «Кобра», прилетевших и открывших огонь по противнику. Однако он почувствовал, как бойцы его взвода хлопают его по плечу и вытирают с его век грязь. А еще он услышал, что его называют «Док».

В течение следующих двух недель Чаттертон участвовал во всех подобных рейдах. Другие военнослужащие говорили ему, что это верный способ побыстрее угодить в мешок для трупа, но он их не слушал. Все, что он сейчас знал наверняка, – так это то, что он хорошо выполняет свою работу и что работа эта важная. Он снова и снова вызывался добровольцем, причем не только пойти вместе со взводом, но и быть первым в цепочке идущих бойцов во время патрулирования, что для санитара было делом неслыханным. Он тем самым подвергал себя опасности нарваться на обычную мину, мину-сюрприз и стать мишенью для снайпера, но он ведь при этом оказывался в первых рядах, где человек может многое увидеть. Снова и снова ему приходилось бегать под пулями, чтобы вытаскивать своих раненых товарищей. Мир оживает, когда человек получает возможность проявить себя с наилучшей стороны.

Чаттертону хватило одной-двух недель для того, чтобы получить ответы, за которыми он сюда приехал: Америке во Вьетнаме места нет; cолдаты – герои; люди – звери. Тем не менее он продолжал идти первым в шеренге бойцов во время патрулирования, продолжал смотреть на то, как люди живут и умирают, как они принимают решения и как они проявляют себя в критических ситуациях. За несколько месяцев он составил короткий перечень истин, которые он увидел отраженными в жизни и смерти окружавших его людей. Истин, которые стали его жизненными принципами:

– если бы данное дело было легким, его уже сделал бы кто-то другой;

– если ты всего лишь идешь по следам другого человека, ты уклоняешься от проблем, которые крайне необходимо решить;

– совершенство достигается подготовкой, настойчивостью, концентрацией и стойкостью. Стоит отступиться хотя бы от одного пункта из этого перечня – и ты станешь заурядным;

– жизнь то и дело предоставляет человеку возможность принимать кардинальные решения. Это своего рода перекресток, на котором человек решает, идти ли ему дальше или остановиться. Эти решения оказывают влияние на всю его последующую жизнь;

– проверяй все: не все является таким, каким оно тебе кажется, или таким, каким его описывают тебе другие люди;

– легче всего ужиться с таким решением, которое основано на искреннем чувстве правильного и неправильного;

– зачастую погибает именно тот, кто начал нервничать. Тот, кто уже не переживает, кто сказал себе: «Я уже мертвый. Живу ли я или умираю – это не имеет значения. Единственное, что имеет значение, так это та оценка, которую я даю самому себе» – является самой грозной силой в этом мире;

– самое худшее решение – это отказаться от дальнейших попыток.

После года, проведенного в основном на полях сражений, Чаттертон поехал в Гарден-Сити в отпуск, чтобы увидеть, как отразится его пребывание в армии на дальнейшей жизни.

Он едва мог говорить и проводил бульшую часть дня в лежачем положении, причем прямо на полу. Иногда он начинал рыдать, а затем снова замолкал. Обратно во Вьетнам он не поехал. Вместо этого он дослужил положенный срок в воинской части, расположенной возле старинной крепости Форт-Гамильтон в Бруклине (рассказывая там психиатрам то, что они хотели от него услышать), женился на женщине, с которой был едва знаком, и вскоре развелся с ней. При этом он не прекращал удивляться тому, что стало с человеком, который когда-то хотел найти ответы на многие вопросы.

В течение пяти лет Чаттертон перескакивал с одной работы на другую, нигде не задерживаясь подолгу и нигде не пуская корней. К 1978 году ему пришло в голову, что жизнь может вот так ускользнуть от него, пока он терзается мрачными воспоминаниями, и что такой своей беспутной жизнью он позорит память тех, кто не вернулся из Вьетнама.

Он пошел работать рыбаком, занимающимся ловлей гребешков[22] в округе Кейп-Мей, в самой южной точке побережья Нью-Джерси. Работа состояла в том, чтобы рыться в кучах ила, намытого у берега землечерпалками, собирая гребешки и отбрасывая в сторону всякий «мусор». Чаттертона же, наоборот, привлекал именно такой мусор. «Не возражаете, если я заберу вот это себе?» – то и дело спрашивал он. Вскоре в его доме было полным-полно пушечных ядер, мушкетов, битого фарфора и кремневых пистолетов.

Ловля гребешков была очень прибыльным делом вплоть до 1981 года. В этот год рынок моллюсков обвалился, но к этому времени Чаттертон уже осознал, что хочет зарабатывать себе на жизнь с помощью моря. Он записался в частную школу водолазов в Камдене. Когда его подруга Кэти спросила, какую это даст ему профессию, Чаттертон признался, что даже и понятия не имеет.

Инструктор в этой школе говорил, что, чтобы преуспеть в качестве водолаза, нужно научиться производить под водой сварочные, строительные и ремонтные работы. А вот чтобы добиться грандиозного успеха, нужно уметь импровизировать в неблагоприятных условиях окружающей среды, находить способы делать возможным то, что кажется невозможным, решать проблемы, характер которых меняется буквально каждую минуту.

«Именно это я и делал во Вьетнаме, – подумал Чаттертон. – И именно в этом я могу проявить себя лучше всего».

Закончив курс обучения в школе водолазов в 1982 году, он устроился на работу в частную компанию, выполняющую подводные работы в Нью-Йоркской бухте. Там он стал заниматься разрушением бетонных конструкций, сваркой опорных балок под Саут-стрит и установкой ограждений на столбах под вертолетной площадкой, принадлежащей администрации порта. Каждый час работы требовал от него мышечного напряжения и умения ориентироваться вслепую, поскольку работать зачастую приходилось в больших полостях или туннелях, в которых ничего не было видно из-за плавающих в воде частичек ила. Бригадиры быстро заметили, что Чаттертон отличается от остальных работников, причем не потому, что он забирался в самые труднодоступные места и не отступал даже тогда, когда его тело немело от холода, а потому, что он по-особенному ориентировался в окружающем его пространстве. В условиях нулевой видимости он использовал свое тело, свой водолазный шлем и даже свои ласты для того, чтобы определить контуры своего рабочего пространства, составляя в уме трехмерные схемы из тех форм, которые он так или иначе нащупывал. Освободив себя от зависимости от обычного зрения, он научился видеть при помощи своего воображения, а это означало, что нет такого места под водой, в которое Чаттертон не смог бы добраться.

Даже дома он мысленно находился под водой. Принимая душ, он видел мысленным взором, как различные предметы опускаются на дно. Сидя за завтраком, он прокладывал пути экстренной эвакуации на светокопиях, которые он брал домой с работы. За период времени, когда он каждое утро погружался в реку Гудзон, у него испарились даже малейшие основания для страха. Не потому, что он не верил, что самое плохое с ним не может случиться – побывав во Вьетнаме, он знал, что еще как может. Он просто знал, что, если он завязнет в тине – или потеряет возможность дышать, или зацепится за острый выступ на какой-нибудь стене, – он сумеет выкарабкаться, потому что он мысленно уже побывал в этом трудном месте и заранее продумал, как ему из него выбраться.

Следующие несколько лет были для Чаттертона очень даже удачными. Он женился на Кэти и добился больших успехов в работе. Впервые в своей жизни он получал высокую зарплату, имел стабильную загрузку и пользовался щедрыми льготами – и это все на работе, которую он любил.

Чаттертон начал участвовать в устраиваемых местными магазинами оборудования для дайвинга развлекательных поездках по морю, программа которых включала погружение к затонувшим судам. В такие поездки обычно отправлялись крепкие мужчины (а иногда и крепкие женщины), которые запросто удерживали в руках молоты и ломы и на обеих ногах у них висело по большому ножу в ножнах. На глубине они рассчитывали только на себя (нырять вместе с инструктором – это для заурядных туристов) и не совались туда, куда только что полез перед ними кто-то другой. Эти ныряльщики заранее изучали конструкцию судов, потерпевших кораблекрушение и унесших с собой на дно немало жизней, а затем в субботу и воскресенье они плавали внутри этих судов рядом с костями тех, кто нашел свою смерть в море.

Вскоре Чаттертона потянуло погружаться в море еще глубже, однако развлекательных поездок, предусматривающих ныряние на большую глубину, организовывалось очень мало, и на то имелась своя причина. На глубинах свыше 130 футов люди начинают умирать – умирать от декомпрессионной болезни, нервных расстройств, потери сознания, галлюцинаций, паники и страха. Иногда даже не удавалось найти их тела. Капитаны остерегались таких людей, как Чаттертон, – фанатиков, не понимавших, что глубина может убить. Чаттертон все равно прорывался на развлекательные поездки по морю, предусматривающие ныряние на большую глубину. Однако единомышленников у него было мало. Из имеющихся в США десяти миллионов сертифицированных аквалангистов лишь несколько сотен ныряли на глубину более 130 футов – то есть на настоящую глубину.

Большой интерес у Чаттертона вызывали затонувшие суда. Покореженные и изогнутые (у некоторых из них прогнулись борта), они были своего рода стоп-кадрами тех моментов в жизни, в которые люди утрачивали всякую надежду, когда рушились все планы и мечты, и их самих, и тех, кто ждал их на берегу. Каждое затонувшее судно постепенно изменялось, причем каждый день, и это зависело от настроения океана. Многие ныряльщики гонялись за артефактами, которые можно было достать с этих судов – чашками, блюдами, иллюминаторами, – но для Чаттертона такие предметы не имели почти никакого значения. Затонувшие суда были для него головоломками, которые вознаграждали человека ровно в такой степени, в какой он был готов рискнуть самим собой ради того, чтобы их разгадать: чем дальше человек заплывал внутрь затонувшего судна, тем больше своих секретов оно ему раскрывало. Вскоре Чаттертон смог увидеть такое, чего до него еще никто не видел.

Многое из того, что делало его особенным человеком, происходило еще до того, как он являлся на причал. Он готовился очень напряженно, изучая чертежи палуб, отрабатывая свои действия при различных вариантах развития событий и представляя себе затонувшее судно не просто как какой-то сложный материальный объект, а как целую историю – историю со своим началом, своей кульминацией и своим концом. Мысленно представляя себе последние моменты существования судна перед тем, как оно затонуло, он видел, как он начинает идти на дно, и это означало, что в своем воображении он мог переместиться в те места, которые уже не существовали, и мог добраться до участков, доступных только тем, кто способен бросить взгляд назад, в прошлое.

Вскоре он почувствовал, что уже способен бросить вызов судну «Андреа Дориа», считавшемуся многими специалистами самым опасным из затонувших у побережья Америки судов. Это массивное итальянское пассажирское судно затонуло неподалеку от острова Нантакет в 1956 году после столкновения с лайнером «Стокгольм» и лежало на правом борту на глубине 250 футов. Внутренние помещения судна были длинными, темными и опасными. Малейшая ошибка могла привести к потере сознания и декомпрессионной болезни. Ориентироваться в изогнутых коридорах и на деформированных лестницах было очень трудно. Из-за ила и плавающих в воде различных частичек видимость была весьма ограниченной и иногда составляла лишь несколько дюймов. «Андреа Дориа» имело репутацию судна, которое предоставляет ныряльщикам очень хорошую возможность расстаться с жизнью, в какое бы из его внутренних помещений они ни заплыли.

Чаттертон стал забираться в такие части «Андреа Дориа» и других знаменитых затонувших судов, в которые до него не отваживался сунуть свой нос ни один ныряльщик. Для него весь смысл как раз и заключался в риске: если он отправляется в легкодоступное место, то знает, что он там встретит, а как может человек испытывать к этому интерес? В 1991 году некоторые уже называли Чаттертона величайшим из всех ныряльщиков, которых они когда-либо видели. Билл Нейгл, капитан судна, вывозившего ныряльщиков-любителей в море, сделал ему самый лучший комплимент: «Когда ты погибнешь, твое тело никто никогда не найдет».

Летом 1991 года Нейгл услышал от одного рыбака, что в шестидесяти милях от побережья Нью-Джерси вроде бы лежит какое-то затонувшее судно. Нейгл позвонил Чаттертону, и они решили выяснить, так ли это. Данная затея должна была обойтись им в несколько сотен долларов только по расходам на топливо, а вероятность того, что они обнаружат что-то стоящее, почти равнялась нулю, однако, с точки зрения Чаттертона и Нейгла, человек должен стремиться увидеть интересные объекты. Кто ты есть, если появился какой-то интересный объект, а ты не пошел на него посмотреть?

Они собрали десяток других ныряльщиков, каждый из которых заплатил им по сто долларов, чтобы компенсировать расходы, и отправились к затонувшему судну. Прикрепив баллоны акваланга себе на спину, Чаттертон в одиночку опустился на глубину 230 футов и обнаружил там очень хорошо сохранившуюся немецкую подводную лодку времен Второй мировой войны. Чаттертон знал прилегающий к Соединенным Штатам район Атлантического океана и знал его историю: считалось, что в радиусе 100 миль от данного места нет ни одной затонувшей немецкой подлодки. Ныряльщики, интересующиеся затонувшими судами, мечтали о том, чтобы найти на морском дне еще никем не обнаруженную немецкую подлодку времен Второй мировой войны. Найти такую подлодку возле побережья Америки – это неслыханная удача. Все, что оставалось сейчас Чаттертону и его коллегам, – это идентифицировать данную подводную лодку. Тогда они войдут в историю.

Однако когда вся кампания снова прибыла на место затопления этой подлодки, один из ныряльщиков скончался на глубине, и его тело унесло прочь течением. Чаттертон и его коллеги, рискуя жизнью, стали искать тело, но так и не смогли его найти. Данная трагедия очень болезненно отразилась на психологическом состоянии всей группы.

Нейгл решил заменить погибшего ныряльщика на Ричи Колера – владельца местной стекольной фирмы и члена организации «Ныряльщики к судам, затонувшим в Атлантике», которая представляла собой лихое сборище крутых парней, носивших идентичные куртки с черепом и костями и шаривших по затонувшим судам вдоль всего восточного побережья США. Колер и его сотоварищи были опытными ныряльщиками, однако они воплощали в себе все то, к чему Чаттертон относился с презрением. Они, похоже, интересовались только артефактами, рискуя своими жизнями ради того, чтобы достать двадцатую чашку, когда они уже положили себе в рюкзак девятнадцать. Они выставляли голые задницы, когда мимо них проплывали круизные суда, использовали чучела животных в качестве целей при стрельбе навскидку, прыгали в море голыми. Они возвращались к тем же самым затонувшим судам, чтобы снова и снова делать то же самое. Из-за всего этого Чаттертону сотрудничать с ними не хотелось.

Впрочем, Колер презирал Чаттертона еще больше.

«Да кто он такой, этот твердолобый кретин, разглагольствующий о совершенстве и мастерстве?» – спрашивал Колер.

Он знал Чаттертона как незаурядного ныряльщика, но полагал, что тот упускает главное. Развлекательные поездки по морю с нырянием к затонувшим судам вообще-то предполагали шумное веселье, панибратство, фамильярность. Без этого данное занятие становилось тяжким трудом, а суббота и воскресенье ведь предназначены не для того, чтобы трудиться.

«Представьте себе, какую жизнь ведет этот парень, – говорил Колер своим приятелям. – Пусть идут к черту и он сам, и то судно, на котором он сейчас плавает».

Несмотря на возражения Чаттертона, Нейгл все же привлек Колера к работе над идентификацией немецкой подводной лодки. Работая раздельно, Чаттертон и Колер забирались в нее и видели там торчащие оборванные трубы и провода (в которых они запросто могли запутаться и в результате этого навсегда остаться внутри этой затонувшей подлодки), тупики, лабиринты ходов и хорошо сохранившиеся взрывчатые вещества, способные разнести все вокруг лишь от случайного прикосновения к ним. По всему корпусу подлодки они наталкивались на останки пятидесяти шести немецких моряков, некоторые из которых были полностью одеты. Их туфли были расставлены попарно на полу – левая и правая, левая и правая… Однако нигде не виднелось ничего, что могло бы помочь идентифицировать эту подводную лодку.

Чаттертон и Колер стали работать вместе, причем не только под водой, но и в государственных архивах и библиотеках. А еще они общались с историками и дипломатами и связывались по телефону со старыми специалистами по немецким подводным лодкам времен Второй мировой войны. Мало-помалу они начали собирать воедино историю, которая не находила подтверждения в официальных версиях событий тех лет. И начали понимать друг друга. Время текло месяц за месяцем и затем уже год за годом. Они проделали огромную работу и пришли к выводу, что если они не найдут однозначного подтверждения внутри самой подводной лодки, их предположения о том, что это за подлодка, останутся всего лишь предположениями, а ни одному из них не хотелось, чтобы получилось так, что он рисковал своей жизнью всего лишь ради того, чтобы потом, говоря о результатах этой своей работы, использовать слово «возможно». Для Чаттертона и Колера все сводилось к следующему: у человека могут иметься предположения относительно того, кто он такой, и он может делать предсказания о том, чего он сумеет добиться в какой-либо определенной ситуации, однако он никогда не узнает этого, пока не испытает себя. И эта немецкая подлодка была для Чаттертона и Колера испытанием. Эта подлодка была ключевым эпизодом в их жизни.

Поэтому они продолжали возвращаться на эту затонувшую подводную лодку, тратя деньги – которых у них не было – на топливо и прочие потребности и подолгу не видясь со своими семьями. Еще два ныряльщика – отец и сын – погибли, погружаясь к этой подводной лодке. Чаттертон и Колер, конечно же, могли бы порыться в останках погибших моряков или залезть в карманы одежды этих мертвецов в поисках карманных часов или зажигалки, на которых было бы выгравировано что-то такое, что могло бы помочь идентифицировать подводную лодку. Такие предметы, бывало, хорошо сохранялись в холодной морской воде в течение нескольких десятилетий. Однако ни один из них двоих упорно не желал этого делать. Плавая среди человеческих останков, Чаттертон и Колер начали воспринимать этих мертвых моряков не только как бывших врагов, но и как чьих-то братьев, отцов и мужей. А еще – как молодых людей, чья страна была угроблена каким-то сумасшедшим и чьи родственники так и не узнали, где они, эти моряки, погибли. Обыскивать мертвые тела – это значит тревожить усопшие души. Поэтому Чаттертон и Колер не трогали эти тела. Такое их решение повышало риск того, что и они тоже погибнут внутри этой затонувшей подлодки. Однако они уже вот-вот должны были совершить нечто замечательное, а потому они скорее расстались бы со своей жизнью, чем стали бы делать это неблаговидным способом. Они упорно продолжали свои поиски.

Вскоре в этом проекте остались только Чаттертон, Колер и еще несколько человек. Чаттертон начал забираться в самые опасные уголки затонувшей подлодки, в которых было так тесно и в которых имелось так много торчащих во все стороны обломков, что даже поселившиеся там угри – и те, наверное, с трудом выбирались наружу. Однако при каждом погружении он, казалось, лишь все больше и больше удалялся от ответа, которого так напряженно искал.

Их отношения с женами становились все более холодными и напряженными. Чтобы спасти свой брак, Колер перестал заниматься этой подводной лодкой и вообще подводным плаванием. В 1995 году Чаттертон оказался на таком перепутье, на котором еще ни разу в своей жизни не бывал. Он задействовал для работы над этой немецкой подводной лодкой всего себя и все, что он знал о подводном плавании и жизни. Но его усилия по-прежнему были безрезультатными.

В приступе ярости и негодования он нашел и идентифицировал несколько других затонувших судов – что другие ныряльщики сочли бы вполне достаточным для того, чтобы считать свою карьеру ныряльщика успешной, – но он лишь еще больше впадал в отчаяние. В 1996 году его брак с Кэти распался, он почти обанкротился, а Нейгл – которого он обожал – умер полным банкротом. Когда кто-нибудь пытался утешить Чаттертона, тот говорил: «Я уже больше не знаю, кто я такой».

Однако к 1997 году Колер уладил свои семейные проблемы и вернулся в проект. Чаттертон разработал окончательный план по идентификации этой затонувшей немецкой подлодки – план, который воплотил в себе все жизненные принципы Чаттертона и который, как показалось Колеру, мог привести к трагическому исходу. Проникнув в помещение, из которого, казалось, выбраться было невозможно, Чаттертон нашел там ящик, по которому можно было идентифицировать подлодку, но тут вдруг заметил, что у него в баллоне уже не осталось воздуха. Задержав дыхание, он вытолкал ящик через узкое отверстие Колеру, а затем сбросил с себя свой баллон и изо всех сил поплыл к своему товарищу. Некоторое время спустя ящик раскрыл секрет подлодки, и ее обозначение стало известным. Данный проект забрал шесть лет работы, три жизни, два брака и все сбережения двух человек. Однако Чаттертон все-таки получил ответ, который искал.

Весной 1998 года один из друзей Чаттертона пригласил его на вечеринку в отеле на Манхэттене, обещая вкусную еду и возможность встретиться с одной женщиной, с которой этот друг был знаком. Чаттертон ненавидел торжественную одежду и всякие формальности, но он с симпатией относился к этому своему другу, а потому согласился прийти.

В тот субботний вечер он подъехал к отелю на своем мотоцикле «Харлей-Дэвидсон Роуд Кинг» коричневато-оранжевого цвета и оставил ключ от него служащему отеля. На вечеринке его познакомили с Карлой Мадригал – сорокашестилетней женщиной, которая работала менеджером операционных систем в крупной частной авиакомпании, базирующейся в городе Вашингтон. Карла обладала такой красотой, какая нравилась Чаттертону – красотой естественной, без лишней косметики и украшений. Эта женщина была стройной, с еле заметными веснушками и высокими скулами. Она носила на шее ожерелье с золотой буквой «С», которое невольно привлекло его внимание.

Они стали разговаривать и проговорили несколько часов, почти не замечая окружавших их людей. В конце вечеринки Чаттертон предложил Карле встретиться еще раз. Она спросила, почему он то и дело поглядывал на ее ожерелье. Он рассказал ей об одном затонувшем судне, которое он обнаружил в тот период своей жизни, когда ему казалось, что он уже не знает, как ему жить дальше. Этим судном был пароход «Каролина», название которого на английском языке начиналось на букву «С». Он узнал об этом, обнаружив на кормовой части его корпуса латунные буквы, представляющие собой название судна. Выполнены эти буквы были весьма своеобразным шрифтом, которого он никогда не видел раньше и который был точь-в-точь таким, как у буквы «С» на ее ожерелье.

В то лето Чаттертон согласился присоединиться к элитной команде американских и британских ныряльщиков, отправляющихся в экспедицию к судну «Британник» – своего рода брату-близнецу знаменитого «Титаника». Это судно затонуло неподалеку от греческого острова Кея и лежало на правом борту на глубине четырехсот футов – то есть на глубине, являющейся почти предельной даже для самых лучших ныряльщиков мира. Даже еще до начала этой экспедиции ее стали называть одной из самых амбициозных за всю историю дайвинга. Чаттертон в этой экспедиции должен был стать первым в истории ныряльщиком, который будет использовать на «Британнике» изолирующий дыхательный аппарат – ребризер.

Ребризеры, основанные на использовании соленоидов, датчиков и химических абсорбентов для обработки выдыхаемого газа, позволяют ныряльщикам погружаться глубже и работать с большей эффективностью, чем раньше. Данная технология тогда была самой передовой, но пока еще толком не отработанной: уже несколько ныряльщиков погибли, используя это новое устройство. Экспериментируя с ребризером во время подготовки к экспедиции на «Британник», Чаттертон более десяти раз едва не расстался со своей жизнью, и ему было нужно, чтобы при погружении к «Британнику» данное устройство работало безупречно.

Для многих его план казался самоубийством. Он собирался забраться в котельное отделение, чтобы попытаться найти там ответ на вопрос, почему данное судно затонуло так быстро. Более опасного на этом судне места для ныряльщика никто не мог себе даже и вообразить. Судя по схемам палубы, ныряльщику пришлось бы протиснуться через пожарный туннель, который был таким узким, что повернуть назад в нем было попросту невозможно. В практике ныряния на большую глубину невозможность повернуть назад была зачастую самым последним ощущением, которое ныряльщик испытывал в своей жизни.

Чаттертон не стал попусту тратить время, когда он нырнул в море и доплыл до этого затонувшего судна. Пробравшись через трещину в носовой части «Британника», он выяснил, где находится пожарный туннель, и стал протискиваться в него. Он оказался еще более узким, чем Чаттертон предполагал: слева и справа от него оставалось лишь по нескольку дюймов свободного пространства. Он проверил показания своего глубиномера: 375 футов. Сумасшедшая глубина.

Он стал медленно продвигаться вперед мимо зазубренных труб, перепутавшихся проводов, обвалившихся поручней и острых, как бритва, кораллов. Это было самым худшим местом из всех, в каких он когда-либо бывал на затонувших судах. Стоит ему допустить всего лишь одну оплошность: например, зацепиться за невидимый ему опасный объект или запутаться в свисающих проводах – и он окажется в ловушке. А ведь пройдет не один час, прежде чем его приплывут искать, да и то если кто-нибудь правильно определит, где он может находиться.

В течение некоторого времени он потихоньку пробирался вперед. Преодолев более ста футов, он оказался в котельном отделении и сразу же проверил панель управления ребризером.

Его экран ничего не показывал.

Это означало, что компьютер, управляющий ребризером, вышел из строя. Теперь у него не имелось никакой информации о том, какой концентрацией кислорода он дышит и что ему нужно делать, чтобы поддерживать нормальное функционирование своего организма и избежать смерти. Кроме того, у него не имелось при себе запасного баллона: пожарный туннель был таким узким, что Чаттертон оставил свой запасной баллон возле якорного каната. У него мелькнула мысль, что пора прощаться с самим собой.

Но разве он был из тех людей, которые станут сдаваться и царапать предсмертную записку родственникам в ожидании своей скорой гибели? Он видел, как другие ныряльщики делали это. Но он не собирался погибать подобным образом. Он начал добавлять кислород вручную. Если он станет добавлять слишком много, он может отравиться, судорожно задергаться, потерять свой регулятор и утонуть. Если он станет добавлять слишком мало, он может потерять сознание и опять же утонуть. Ему нужно как-то умудриться выбрать правильную дозу. Он подрегулировал процесс смешения и замер в ожидании того, сможет его организм функционировать нормально или нет.

Сознания он не потерял.

Теперь ему было нужно как-то отсюда выбраться. Он не мог повернуть назад, а потому стал потихоньку пятиться дюйм за дюймом по туннелю, в который он с таким большим трудом забрался. Все его инстинкты призывали его поторопиться, но он знал, что в результате порывистых движений он может за что-нибудь зацепиться и застрять.

Он выбрался из туннеля некоторое время спустя, напряженно думая при каждом вдохе, а не станет ли этот вдох для него последним. Доплыв до якорного каната, он схватил запасной баллон и начал подъем на поверхность, который – чтобы обеспечить декомпрессию – должен был занять три часа.

Вечером того дня Чаттертон поехал на такси в маленький магазинчик компьютерной и бытовой техники и купил там ножовочное полотно и паяльный пистолет. Вернувшись в свой гостиничный номер, он стал ремонтировать ребризер. Это едва не привело к пожару (из-под двери его номера в коридор уже даже повалил дым), но через несколько часов он каким-то чудом восстановил работоспособность ребризера.

Чаттертон вернулся на исследовательское судно и снова отправился на затонувший «Британник». Всего за эту экспедицию он совершил шесть погружений. Ребризер выходил из строя при трех из них. Чаттертон так и не выяснил, почему «Британник» затонул так быстро, но он побывал в таких местах этого судна, добраться до которых под водой считалось невозможным. И хотя в журналах были напечатаны фотографии, сделанные во время этой экспедиции, ни один фотограф не смог бы запечатлеть чувство, которое Чаттертон при этом испытывал.

В ноябре 2000 года служба телевещания «Пи-би-эс» показала специальный двухчасовой выпуск своего научно-популярного документального телесериала «Нова», посвященный той таинственной немецкой подводной лодке. Чаттертон и Колер были в нем ключевыми фигурами, и этот выпуск получил один из самых высоких рейтингов за всю историю данного телесериала. Некоторое время спустя Чаттертон, бреясь как-то утром, почувствовал, что у него на шее появилось утолщение размером с яйцо. Хирург сделал пункционную биопсию, а затем позвонил на следующий день и попросил Чаттертона прийти к нему в клинику.

«Я сейчас немного занят, можно я приду завтра?» – спросил Чаттертон. Доктор ответил отрицательно, и Чаттертон осознал, что речь пойдет о какой-то серьезной проблеме.

Когда он явился в клинику, хирург сообщил ему, что у него сквамозная клеточная карцинома, то есть рак. Врач объяснил, как это могло возникнуть и что это означает, и посоветовал немедленно сделать операцию.

– Вы не сказали, какая это опухоль – доброкачественная или злокачественная.

– Злокачественная. Вам необходимо пройти химиотерапию и лечение рентгеновскими лучами. Вероятность того, что вы останетесь в живых – пятьдесят на пятьдесят.

Чаттертон не знал, что и сказать. Ему ведь было всего лишь сорок девять лет от роду. Однако когда он надел пальто, чтобы выйти из клиники, он подумал: «Пятьдесят на пятьдесят – это не так уж и плохо. Может, мне удастся выкарабкаться».

Сделав операцию, он вскоре стал проходить курс химиотерапии, приезжая в клинику по снегу на своем мотоцикле «Харлей-Дэвидсон» и отправляясь в тот же день заниматься строительными работами под водой, хотя и чувствовал себя слишком слабым для того, чтобы плавать. Карла сопровождала его на сеансы химиотерапии. Она высмеивала его за то особенное внимание, которое уделял ему фармацевт-гомосексуалист. «Думаю, больше никто не появляется здесь в одежде из черной кожи», – шутила Карла, хотя в глубине души она дрожала от волнения.

После химиотерапии Чаттертон начал лечение рентгеновскими лучами – пять раз в неделю на протяжении двух месяцев. К концу этого курса он уже не мог поднять свой водолазный шлем. Однако доктора проявляли сдержанный оптимизм. Они говорили, что немножечко везения – и все закончится благополучно.

Несколько недель спустя Чаттертон руководил бригадой водолазов, занимавшихся грандиозной работой в квартале Бэттери-Парк-Сити на Манхэттене. Данная подводная строительная площадка отличалась от обычных площадок такого рода: работы на ней велись под Всемирным финансовым центром, находящемся совсем рядом – по другую сторону улицы Вест-стрит – от Всемирного торгового центра.

Одиннадцатого сентября 2001-го года Чаттертон находился в вагончике своей компании. Вдруг он услышал гул, а затем грохот взрыва. Выскочив наружу и посмотрев вверх, он увидел оранжево-черный огненный шар, вырвавшийся из стены северной башни Всемирного торгового центра. Когда вокруг начали падать обломки, он заскочил обратно в вагончик. Обломки затарабанили по рифленой жестяной крыше вагончика. Когда эти звуки прекратились, он снова вышел наружу и попал в мир хаоса и пронзительных криков. Он помог подняться на ноги четырем японским туристам, обрызганным кровью. Кругом валялись мертвые тела.

Чаттертон, пробежав полсотни ярдов, заскочил в будку, в которой находились средства связи, и схватил трубку переговорного устройства: десять его водолазов находились в воде, и нужно было срочно вернуть их на поверхность. Он приказал им бросить все и вернуться на базу. Затем он снова выбежал наружу.

После того как все его водолазы вылезли из воды, один из них показал на южную башню: «Еще одна!»

Чаттертон увидел, как в здание ударяется второй самолет и как оттуда падают люди. К этому времени вагончик Чаттертона «реквизировало» пожарное депо: оно разместило в нем свой командный пост. Некоторое время спустя южная башня упала на вагончик, убив при этом пятерых из нью-йоркских пожарных высшего ранга. Неподалеку какой-то мужчина свалился в реку. Чаттертон и его водолазы вытащили его из воды.

В течение нескольких следующих часов Чаттертон помогал людям садиться на паромы, пока эти паромы не перестали прибывать. Он сел на последний из прибывших в этот день и оглянулся на изуродованный Нью-Йорк. Оказавшись в Нью-Джерси, он нашел транспорт, на котором можно было добраться домой, и позвонил оттуда Карле, уехавшей по делам в Аргентину. Карла начала плакать и сказала ему, что видела все по телевизору. Слушая репортаж корреспондента, она боялась, как бы с ним, Чаттертоном, не произошло самого ужасного, однако у нее не появилось ощущения, что он погиб – она лишь чувствовала, что он помогает людям. А еще она сказала ему, что любит его.

Чаттертон вернулся к своей работе несколькими неделями спустя, однако душа у него к ней не лежала. Ездить на работу ему было далеко, развалины небоскребов вызывали горькие воспоминания, да и занят он был главным образом организацией труда подчиненных ему водолазов, а не погружениями в воду. В январе 2002 года он женился на Карле. А затем он разработал план.

Он станет преподавателем истории. Еще после возвращения из Вьетнама он прослушал в колледже ряд лекций по истории и полюбил этот предмет после того, как совершил множество погружений к затонувшим судам, имеющим историческое значение. Он поступил в университет Кин в Нью-Джерси и перестал работать водолазом. Чаттертон занимался этой работой в течение целых двадцати лет, но интерес к ней у него уже пропал.

Он закончил первый семестр только на отличные оценки и готовился приступить ко второму, когда ему позвонили с телеканала кабельного телевидения «История». На этом канале создавали передачу, посвященную затонувшим кораблям, и им требовались ведущие. Несколькими днями позже Чаттертон и Колер – которые когда-то были заклятыми врагами – были заслушаны в качестве претендентов на двух телеведущих, работающих вместе.

Они понравились продюсерам, и те подписали с ними контракт на восемь выпусков программы. Программа эта должна была называться «Детективы морских глубин», а ее незатейливая суть заключалась в том, что раз в неделю два ныряльщика рассказывают о том, как они расследовали тайну, связанную с тем или иным кораблекрушением, то есть как они искали соответствующие сведения на суше и погружались к затонувшему судну в морскую глубину. Чаттертон со своим зычным баритоном идеально подходил для роли рассказчика.

Эту программу начали показывать по телевидению в 2003 году, и она сразу завоевала огромную популярность. Чаттертон успевал участвовать в съемках между занятиями в университете, а вот Колеру было трудно сочетать участие в съемках со своей семейной жизнью и бизнесом, а потому после восьми выпусков он сказал, что с него хватит. Его заменили тридцатипятилетним Майклом Норвудом – симпатичным и опытным британским ныряльщиком, который удачно дополнял Чаттертона на телеэкране.

Чаттертон и Норвуд очень быстро подружились. В декабре 2003 года участники программы отправились в Палау (островное государство, находящееся в западной части Тихого океана), чтобы совершить ряд погружений к судну «Перри» – американскому боевому кораблю времен Второй мировой войны, затонувшему на глубине 270 футов. К ведущим должен был присоединиться кинооператор Дэнни Кроуэлл – опытный ныряльщик и ветеран событий, связанных с попытками идентифицировать затонувшую немецкую подводную лодку.

Погрузившись в воду возле затонувшего корабля, Кроуэлл стал двигаться вниз вдоль якорного каната. За ним последовали Норвуд и Чаттертон. Находясь уже возле дна, Норвуд вдруг стал двигать ладонью возле своего горла, подавая сигнал о том, что нет воздуха. Это показалось Чаттертону странным: ведь все трое пробыли в воде лишь несколько минут.

Через пару секунд регулятор Норвуда выпал из его рта. Чаттертон немедленно заменил его на свой собственный запасной регулятор. Норвуд стал дышать нормально, но вел себя очень вяло, а выражение лица у него было отрешенным. Чаттертон попытался помочь Норвуду двигаться вверх вдоль якорного каната. Он делал знаки руками и дергал Норвуда за руку, но тот на это никак не реагировал.

Чаттертон и Кроуэлл изо всех сил попытались поднять Норвуда на поверхность. Они стали тащить его вдоль якорного каната, но левая ладонь Норвуда так сильно сжимала канат, что было трудно сдвинуть его с места. Чаттертон и Кроуэлл стали разжимать его пальцы и силой поднимать его вверх – по нескольку футов за раз. Минутой позже он перестал дышать. Его глаза оставались открытыми: в них не было ни страха, ни паники. Он просто смотрел куда-то в пустоту. Еще пара секунд – и Норвуд начал опускаться на дно, а его легкие, по-видимому, стали наполняться водой.

Теперь жизнь Норвуда зависела от того, насколько быстро удастся поднять его на поверхность. Однако если поднять его очень быстро, это может привести к декомпрессионной болезни с летальным исходом, но он ведь уже тонул, а потому Чаттертон надул компенсатор плавучести Норвуда, и тот стал стремительно подниматься вверх, к судну. Сам же Чаттертон и Кроуэлл остались на глубине, чтобы дать возможность азоту выйти из их организма – тягостное, но необходимое ожидание. Чаттертон молил Бога о том, чтобы, когда он, Джон, окажется на поверхности, он увидел Норвуда пьющим пиво и рассказывающим какой-нибудь анекдот. Этот парень и вправду умел загнуть хороший анекдот. Однако Чаттертон только что видел глаза Норвуда: из такого состояния люди к жизни обычно уже не возвращаются.

Когда Чаттертон в конце концов вернулся на судно, Норвуд лежал на палубе в своем снаряжении ныряльщика, он был мертв. Чаттертону рассказали, что пловец-спасатель попытался сделать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, но это не помогло. Норвуду было тридцать шесть лет. Он пребывал в хорошей физической форме, не курил и отличался большой энергичностью.

Чаттертон стал таращиться в воду, восстанавливая в памяти ход событий, пытаясь найти какое-то объяснение случившемуся или понять, кто виноват, но винить в случившемся было некого. Норвуд все делал правильно. Это была уже девятая по счету смерть под водой, свидетелем которой Чаттертону довелось стать. Да, прямо на его глазах погибли в разное время девять человек, которые имели какие-то свои жизненные планы и у которых были близкие люди, любившие их.

Чаттертона прямо здесь, на борту судна, стали одолевать вопросы.

«Хочу ли я заниматься этим и дальше? Не слишком ли я очерствел от смертей, свидетелем которых был, и не понимаю, что это вполне может произойти и со мной? Стоит ли дайвинг того, чтобы ради него умирать?»

На эти вопросы он смог ответить самому себе, когда состояние шока прошло.

«Никто не живет вечно. Человек должен быть тем, кто он есть. Я – ныряльщик».

Местные власти в Палау списали данную смерть на сердечный приступ, однако это было всего лишь предположением. Когда Чаттертон вернулся в Соединенные Штаты, он и Карла решили, что переедут в штат Мэн, чтобы оказать помощь вдове Норвуда, которую звали Диана.

Рождество в тот год воспринималось как-то совсем по-другому. В течение менее трех лет Чаттертону довелось одолеть рак, увидеть, как неподалеку от него падают башни Всемирного торгового центра, и стать свидетелем смерти близкого друга. Под звон бокалов и громкие тосты, предвещающие скорое наступление нового 2004 года, он сделал дополнение к своим жизненным принципам: сделай это сейчас. Завтрашний день не гарантирован никому.

Для Чаттертона смерть Норвуда означала конец программы «Детективы морских глубин», но телеканал «История» затем возобновил съемки данного телесериала, уговорив Колера снова стать вторым ведущим. Летом 2004 года книга «Ныряющие в темноту» (моя книга о попытках Чаттертона и Колера идентифицировать затонувшую немецкую подводную лодку времен Второй мировой войны) стала бестселлером и была издана на нескольких языках. Программа «Детективы морских глубин» по-прежнему добивалась высоких рейтингов, а выпуск телесериала «Нова», посвященный попыткам идентификации затонувшей немецкой подлодки, снова и снова показывали на «Пи-би-эс». Менее чем за два года Чаттертон и Колер превратились из обычных, никому не известных работяг в знаменитых на весь мир аквалангистов.

Телесериал «Детективы морских глубин» показывали по телевидению до конца 2005 года, когда телеканал «История» решил прекратить его съемки. Данный сериал не сходил с телеэкранов в течение пяти сезонов и насчитывал в общей сложности пятьдесят пять выпусков. После закрытия проекта Чаттертон остался без работы – впервые за более чем двадцать лет. Друзья и коллеги уговаривали его расслабиться, перевести дух и закончить с дайвингом. Ему уже исполнилось пятьдесят четыре года, всего лишь четыре года назад он поборол рак и пережил теракт во Всемирном торговом центре. В общем, в силу его возраста и состояния здоровья ему было весьма нежелательно продолжать заниматься рискованными погружениями на морскую глубину, хотя они его и прославили.

Чаттертон, однако, решил вместе с Колером отправиться на «Титаник». Работа над этим проектом завершилась в 2006 году. Друзья Чаттертона снова стали уговаривать его успокоиться и перестать рисковать.

«Потрать свои деньги на то, чтобы приобрести себе будущее, – говорили они ему. – Купи себе прачечную самообслуживания или многоквартирный дом – ну то есть что-нибудь такое, за чем нужно будет только присматривать».

Он приценивался и к этим, и к другим вариантам. Во всех них имелся смысл. Ни один из них, правда, не позволял ему чувствовать себя Джоном Чаттертоном. Но что еще остается ныряльщику, который сумел найти и идентифицировать затонувшую немецкую подводную лодку, проделал новаторскую работу на «Титанике», исследовал «Лузитанию» и «Британник», одолел «Андреа Дориа»? Ему что, опять нырять к тем же затонувшим судам? Ему ведь скоро исполнится пятьдесят пять лет. Максимум, что сможет выдержать его организм, – это еще одну грандиозную экспедицию.

Поэтому он стал собирать информацию о других затонувших судах и звонить знаменитым ныряльщикам, живущим в различных странах мира. За несколько месяцев он составил список потенциальных проектов работы на затонувших судах. Каждый из этих проектов был достойным его, Чаттертона, и интересным, но ни один из них не был грандиозным. Чаттертон ежедневно занимался с гирями и гантелями, ел салаты и бегал на рассвете на большие дистанции – то есть делал все для того, чтобы быть в хорошей физической форме, когда наступит его момент. Он попытался быть вежливым, когда его консультант по финансовым вопросам посоветовал ему приобрести франшизу компании «Данкин Донатс»[23].

И так продолжалось месяцами, пока в Доминиканской Республике Чаттертон не встретил Джона Маттеру и не услышал от него рассказы о нескольких затонувших испанских галеонах – судах, перевозивших редкие сокровища невообразимой ценности и красоты. Кораблях, которые никто до сих пор не смог найти. Чтобы заняться поисками такого галеона, Чаттертону пришлось бы вложить в этот проект все накопленные им деньги, объединить усилия с малознакомым человеком, отправиться в страну третьего мира и взяться за задачу, которую никто не мог решить на протяжении уже не одного столетия. Однако когда он протянул свою руку над обеденным столом, чтобы пожать руку Маттере, у него мелькнула в мозгу только одна мысль: «Сделай это сейчас, ибо завтрашний день не гарантирован никому».

Глава 8

Место, достойное этого человека

Превышая разрешенный предел скорости и делая остановки только на придорожных автозаправках и в точках продажи чизбургеров, Карла Чаттертон примчалась из штата Мэн в Нью-Йорк. Она едва успела на последний день мероприятия, посвященного дайвингу, в котором ее муж принимал участие. На подобных форумах Карла всегда была центром притяжения: она легко заговаривала с участниками и знакомила их с Джоном Чаттертоном или же зазывала публику на стенды своих друзей (а иногда и незнакомых людей), помогая тем сбывать выставленные ими товары. Карле предстояло пробыть здесь с Джоном лишь несколько часов, потому она старалась вдоволь насладиться общением с ним. Долгие месяцы разлуки с мужем были для нее отнюдь не легкими.

Карла и Джон с трудом выкроили один час для того, чтобы поужинать вместе в отеле: самолет, на котором Джон возвращался в Доминиканскую Республику, вылетал всего лишь через несколько часов. За те семь месяцев, которые прошли после начала поисков «Золотого руна», супруги виделись друг с другом лишь несколько раз. Даже экспедиция на «Титаник» – и та вырвала его из дому всего лишь на один месяц.

Когда ужин уже заканчивался, к столу четы Чаттертон подошли отец с сыном. Они были его почитателями и хотели знать, над чем он работает сейчас.

«А ты умеешь хранить тайны?» – спросил своего юного поклонника Чаттертон.

Когда мальчик кивнул, Чаттертон сказал, что он пытается найти пиратский корабль, который принадлежал одному из величайших авантюристов всех времен. Мальчик попросил автограф. В дополнение к своей подписи Чаттертон добавил: «Не теряй вдохновения»…

На следующее утро Чаттертон приземлился в Санто-Доминго и сразу же отправился в Саману. Дорога – как и многое другое в Доминиканской Республике – была одновременно и прекрасной, и опасной. Она представляла собой что-то вроде полосы препятствий, на которой встречались грязевые оползни, бродячие собаки и – иногда – тела, лежащие рядом с завалившимся на бок мотоциклом (дорожно-транспортные происшествия с мотороллерами и мотоциклами здесь случались довольно часто). К тому моменту, когда Чаттертон подъехал к ресторану «Тонис», чтобы пообедать там со своими друзьями, ему хотелось только одного – выпить бокал холодного пива. Однако во время отключения электричества холодильник в этом ресторане разморозился, и Чаттертону пришлось довольствоваться теплым пивом, к которому Маттера еще и добавил довольно кислые новости.

Во время отсутствия Чаттертона произошла поломка в блоке цилиндров одного из двигателей «Исследователя глубин», и на ремонт нужно было потратить пять тысяч долларов. Чтобы получить сменную деталь, уйдет неделя. Но это было еще не все. Кабель магнитометра снова истрепался. Маттера заказал новый кабель, и это обойдется почти в четыре тысячи долларов.

Чаттертон уткнулся в свое меню. Маттере и остальной компании было ясно, что такие расходы – и такие разочарования – становятся для Чаттертона чрезмерными, и они опасались, что этот последний финансовый удар может вышибить его из данного проекта.

– Я очень много размышлял в последнее время о нашей работе, – сказал Чаттертон. – Мне нужно быть честным с самим собой. И мне нужно быть честным с вами, ребята.

У сидящих за столом коллег Чаттертона похолодело в груди. Все подумали, что Чаттертон, нашел в себе силы приехать сюда и при личной встрече сообщить им, что выходит из проекта.

– Мы искали не в том месте, – продолжил Чаттертон. – Все наши рассуждения по данному поводу были неправильными.

Он стал настаивать на том, что обломки «Золотого руна» никогда не будут найдены возле Кайо-Левантадо – острова, возле которого они искали это судно уже несколько месяцев. Неважно, что историки твердят, что оно затонуло именно здесь. Неважно, что так полагает Боуден. Историки и Боуден ошибаются.

– Все искали пиратский корабль, – сказал Чаттертон. – Однако в данном случае задача не в том, чтобы найти корабль. Задача заключается в том, чтобы найти человека.

Чаттертон предложил своим коллегам поразмышлять о Джозефе Баннистере. Всего лишь за несколько лет этот капитан успел угнать корабль, которым сам и командовал, обхитрить двух губернаторов Ямайки, ускользнуть от всех охотившихся на него кораблей из разных стран и в конце концов – даже имея меньше людей и меньше пушек – нанести поражение в бою кораблям английского королевского военно-морского флота. Чтобы совершить что-то одно из этого перечня, капитан должен был бы очень тщательно все планировать, всесторонне готовиться и требовать от своих людей наивысшего мастерства. На подобное способен только великий капитан.

– Поэтому мы должны подыскать место, достойное этого парня, – заключил Чаттертон.

Остров Кайо-Левантадо не дотягивал до уровня такого места. Вот почему Чаттертон полагал, что никто не найдет «Золотое руно» возле этого острова. Поступки Баннистера были самыми важными в его жизни. На кону стояла сама его жизнь. И он не стал бы отправляться со своими людьми в место, которое не считал бы для себя идеальным.

– Поэтому наша задача заключается в том, чтобы найти это идеальное место, – подытожил свои рассуждения Чаттертон.

– А как же тогда карта, которую нам показал Трейси, где Кайо-Левантадо назван островом Баннистера? – поинтересовался Кречмер.

– Забудь про это, – отрезал Чаттертон. – Обломков «Золотого руна» там нет.

– Тогда где же они? – спросил Кречмер.

Чаттертон в ответ пояснил, что данный пиратский корабль заходил в залив Самана, и это подтверждается заявлениями охотника за сокровищами по фамилии Фипс, экипаж которого видел обломки «Золотого руна» через несколько месяцев после того, как оно затонуло. Однако если его, Чаттертона, рассуждения верны, судно находилось далеко от Кайо-Левантадо – где-то там, где увидеть его почти невозможно.

Ширина залива Самана составляет около двадцати пяти миль, а на такой большой площади найдется с сотню хороших мест для кренгования пиратского корабля. На обследование всех их могут уйти годы. Однако это не беспокоило Чаттертона. Ему и его коллегам нет необходимости исследовать каждое из таких мест – они ограничатся лишь самыми лучшими из них. Теми, что были почти невидимыми.

– Прекрасно, – проворчал Эренберг. – Теперь мы ищем места, которых сами не видим.

– Баннистер же смог туда добраться, – сказал Маттера. – Кто из присутствующих будет утверждать, что мы не сможем?

Никто не захотел этого говорить.

Однако оставался открытым вопрос о том, как быть с Боуденом, который, похоже, был уверен, что «Золотое руно» затонуло возле Кайо-Левантадо, и не желал слушать возражений на этот счет. Боуден ведь был для них боссом: его лицензия, его участок моря, его пиратский корабль.

– Это важнее, чем мнение Трейси, – сказал Маттера. – Если мы станем продолжать делать так, как хочет он, мы все еще будем торчать возле Кайо-Левантадо до тех самых пор, когда нам уже придет время носить старческие подгузники. Чаттертон прав. Нам нужно поменять свой образ мышления. Теперь все зависит от нас.

Они разработали план. Чаттертон и Маттера станут искать новые подходящие места в стороне от Кайо-Левантадо, но в пределах залива Самана. Эренберг и Кречмер займутся ремонтом «Исследователя глубин». И никто из них не остановится, пока они не найдут место, которое отражало бы гений Баннистера – место, достойное этого человека.

В конце обеда, когда все пошли к своим машинам, Маттера окликнул Чаттертона.

– Джон, – сказал он. – Я рад, что ты вернулся.

На следующее утро Чаттертон и Маттера пришли на маленький каменистый пляж ниже виллы и спустили на воду свою надувную лодку «Зодиак». Эта двенадцатифутовая резиновая лодка, имеющая твердое дно из стекловолокна, была подобна тем, что использует спецназ военно-морских сил США. На ней можно было маневрировать на глубинах менее одного фута. Такая лодка идеально подходила для перемещения по заливу Самана и являлась прекрасной заменой для «Исследователя глубин» на период, пока катер ремонтировался.

Задача Чаттертона и Маттеры теперь заключалась в том, чтобы взглянуть за пределы практичного в сторону прекрасного. На протяжении нескольких месяцев они ограничивались в своих поисках хорошо скрытыми участками возле Кайо-Левантадо, на которых имелись хорошие пляжи для кренгования, удобные места на берегу для размещения пушек в оборонительных целях и глубины около двадцати футов. На этот раз они отбросили в сторону все критерии и решили руководствоваться исключительно интуицией.

В первый день они обследовали бухточки и малюсенькие островки, и каждое последующее местечко было более живописным и менее испорченным людьми, чем предыдущее. Но ни одно из них не показалось им подходящим. Уже перед закатом они увидели вдалеке Гарсиа-Алеконта: он стоял на песке и махал им рукой. Когда они приблизились к нему, он сообщил им кое-какие новости.

Один его знакомый в правительстве предупредил его, что по меньшей мере еще одна группа охотников за сокровищами собирается искать в заливе Самана «Золотое руно». Подробностей источник Гарсиа-Алеконта не знал, однако полагал, что эти конкуренты из числа «тяжеловесов», имеющих серьезное финансирование и своих людей в правительстве.

– А где именно в заливе Самана? – спросил Маттера.

– Возле Кайо-Левантадо. Кто-то вел наблюдение за тем, как вы там работали. Они полагают, что вы поторопились оттуда уйти.

– Ты, наверное, надо мной издеваешься.

– Нет. И это еще не все. Они думают, что «Золотое руно» может стать одной из величайших находок в сфере поиска затонувших кораблей.

– Возле Кайо-Левантадо они не найдут и куска дерьма, – сказал Чаттертон. – Но мне все равно не хочется, чтобы здесь кто-то ковырялся.

– По крайней мере, до тех пор, пока здесь ковыряемся мы, – добавил Маттера.

Гарсиа-Алеконт спросил у своих собеседников, как они собираются помешать своим конкурентам.

– Еще не знаю, Виктор, – ответил Чаттертон. – Я могу смириться с очень многим, но я не буду мириться с ворами. Никто не украдет «Золотое руно» у Трейси. И никто не украдет его у нас.

В тот вечер Гарсиа-Алеконт устроил на вилле вечеринку для своих родственников и друзей. Он частенько устраивал такие вечеринки по субботам и воскресеньям. Гости веселились до первого часа ночи. На следующее утро Чаттертон объявил, что он, Эренберг и Кречмер съезжают с виллы. Единственное объяснение, которое он дал, заключалось в том, что он, по его мнению, уже слишком долго злоупотребляет гостеприимством, и ему больше не хочется быть для Гарсиа-Алеконта обузой. Они собрались переехать в маленькую квартиру, находящуюся в центре Саманы. Платить за нее нужно было четыре тысячи песо (около сотни долларов), и в ней не было горячей воды. Когда Маттера потребовал более подробных объяснений, Чаттертон сказал ему, что продолжительные вечеринки на вилле отрицательно сказываются на их работоспособности и отвлекают их от выполнения главной задачи, которая состоит в том, чтобы найти «Золотое руно».

Вскоре они снова сели в «Зодиак» и вышли в залив. На этот раз они отправились к внешней границе зоны своих поисков, пролегающей в нескольких милях к западу от Кайо-Левантадо вдоль северного побережья главного острова. Им опять не встретилось идеальное место, которое Баннистер выбрал бы для кренгования, и так продолжалось в течение следующих нескольких недель: их лодка заходила в такие места, которые поначалу казались им очень даже подходящими, но потом они не находили там ничего экстраординарного.

Как-то раз во второй половине дня Чаттертон заглушил двигатель «Зодиака» и пустил лодку в дрейф. И он, и Маттера были не из тех, кто станет жалеть самого себя, но им все же хотелось, чтобы им хотя бы чуточку повезло так, как повезло Уильяму Фипсу, когда тот, зайдя в залив Самана, наткнулся на судно Баннистера.

Вспомнив об этом историческом эпизоде, они невольно задумались.

Направляясь на поиски затонувшего галеона «Консепсьон», Фипс зашел в залив Самана, чтобы поторговать с местными жителями. Это означало, что в то время в данном районе должны были жить сотни туземцев, и почти наверняка некоторые из них – или даже большинство – видели, как пираты Баннистера сражались с моряками английского королевского военно-морского флота. Поскольку Эспаньола в те времена принадлежала испанцам, вполне возможно, что отчеты о данном сражении были отправлены соответствующим властям в Испанию.

«Я знаю, где можно получить эти отчеты, – сказал Маттера Чаттертону. – Заплати за мой ужин в пиццерии, и я тебе расскажу».

Несколькими часами позже Маттера изложил свой план. Несколькими днями позже он уже летел в самолете в Мадрид.

Маттере в его жизни мало что нравилось так, как европейские скоростные поезда, и в течение двух с половиной часов своей поездки из Мадрида в Севилью он в основном смотрел в окно на то, как оливковые плантации и земля цвета ржавчины проносятся мимо него со скоростью около двухсот миль в час. Под ритмичное покачивание вагона ему очень хорошо думалось, и его мысли сейчас были о том, что он поступил правильно, отправившись искать пиратский корабль в Испанию.

В Севилье Маттера поехал на такси в Главный Архив Индий[24]. Стоя у входа в это величественное здание, построенное еще в 1584 году, он мысленно представил себе, как сюда приезжали верхом гонцы, привозившие документы, написанные путешественниками, конкистадорами и теми, кто выжил при кораблекрушении. Он бывал здесь раньше, собирая сведения о судах, перевозивших сокровища, и мечтая о золоте.

Переступив порог, он вскоре почувствовал растерянность. В этом величественном здании хранились сотни тысяч оригиналов документов, насчитывающих в общей сложности более восьмидесяти миллионов страниц, и любой из них вполне мог быть отправной точкой для затеянных Маттерой поисков. Он казался самому себе лодкой, которая отвязалась от причала и плывет неизвестно куда по волнам. И тут вдруг его слегка похлопала по плечу какая-то симпатичная женщина. Ей, похоже, было уже за тридцать. Она сказала на хорошем английском языке, что она архивариус, и спросила, может ли она ему чем-нибудь помочь.

– Да, я ищу…

Голос Маттеры прозвучал в этом пещерообразном помещении так громко, что Джон невольно перешел на шепот.

– Я ищу отчеты о событиях, происходивших в заливе Самана, на северном побережье Эспаньолы, в период примерно с июня 1686 года по июнь 1688 года. Эти отчеты могли поступить от купцов.

Маттера рассчитал, что любое донесение о сражении Баннистера с английскими военными моряками могло прибыть в Испанию в течение одного года после даты сражения. Он добавил еще один год, чтобы уж точно ничего не упустить.

– Вы – охотник за сокровищами? – спросила женщина.

Никто никогда не задавал Маттере такого вопроса.

– Думаю, что да, – ответил он.

Женщина улыбнулась и затем повела Маттеру через здание мимо высоких – до самого потолка – стеллажей с документами и прочими бумагами. Она объяснила, что только малая часть всего этого была отсканирована и занесена в электронном виде в компьютер или же сохранена в виде микрофиш, а все остальное пока что доступно только в бумажном виде – так, как это было на протяжении сотен лет. Здесь хранилась разгадка многих тайн галеонов, но, насколько видел Маттера, серьезной системы охраны не имелось. Маттера всегда обращал внимание на систему охраны – он ведь когда-то был в этой сфере профессионалом.

Женщина помогла Маттере порыться в старых книгах и папках. Она усадила его за стол, который, как ему показалось, был длиной с футбольное поле, и оставила его наедине с документами, к некоторым из которых никто не прикасался веками.

Маттера просидел несколько часов за этим столом, пытаясь найти упоминания о Баннистере, о пиратах или сражениях, в которых участвовали военные корабли. Женщина-архивариус часто подходила к нему: она переводила непонятные и замысловатые слова и фразы, написанные на староиспанском языке, и приносила новые папки с документами. Она прочла ему несколько отрывков: письмо пассажира, исповедующегося перед церковниками в то время, как ураган терзал его корабль; сомнения штурмана относительно решения его капитана; опасения члена судовой команды о том, что близлежащие острова заселены каннибалами. Все это было интересным и даже захватывающим, но Маттера искал нечто совсем иное.

На следующее утро Маттера первым явился к входной двери архива, но его новая знакомая еще не пришла, а потому он сам отправился в путешествие – а в таком громадном здании это и в самом деле было путешествие – в отдел, который он посетил еще тогда, когда приезжал сюда, в Севилью, в прошлый раз, чтобы собрать сведения о затонувших галеонах, которые он и Чаттертон могли бы попытаться найти. Это было еще в самом начале их совместной работы, когда они мечтали о сотнях миллионов долларов и когда им казалось, что затонувшие испанские суда, перевозившие сокровища, взывают к ним из морских глубин. Вспомнив о том, как он действовал в тот раз, он разыскал папку, в которой содержались сведения о его самом любимом из всех затонувших испанских галеонов – «Сан-Мигель».

Судно это затонуло из-за урагана аж в 1551 году. Оно стало одним из самых первых больших испанских судов, которые перевозили сокровища и пошли при этом ко дну. На его борту находилось в основном золото, а не серебро. Уже одного только этого факта было достаточно для того, чтобы привлечь внимание Маттеры. Однако больше всего его воображение поразила перевозившаяся на этом судне контрабанда. Предыдущие поиски, осуществленные Маттерой, показали, что на «Сан-Мигеле», возможно, также везли бесценные сокровища инков и ацтеков, которые присвоили конкистадоры и которые можно было очень выгодно продать на черном рынке в Европе. Это не смутило Маттеру: он вырос среди грабителей и контрабандистов, некоторые из которых были широко известными. Он знал, что такое грабеж и что такое контрабанда.

По его оценкам, стоимость перевозимого на «Сан-Мигеле» груза составляла по меньшей мере пятьсот миллионов долларов. Исходя из рассказов об этом судне, Маттера полагал, что оно может затмить даже знаменитую «Аточу», обнаруженную Мелом Фишером неподалеку от города Ки-Уэст в 1985 году. Самым же интригующим было то, что Маттера полагал, что «Сан-Мигель» затонул где-то в районе залива Самана – то есть на территории, на которую распространялась лицензия Боудена. Насколько было известно Маттере, Боуден никогда не занимался всерьез поисками этого судна.

Когда Маттера стал рыться в папке с документами, посвященной «Сан-Мигелю», на него нахлынули воспоминания. Когда он был здесь в прошлый раз, ему казалось, что ничто не сможет отвлечь его от попыток найти затонувший галеон. Сложив документы обратно в папку, он поставил ее на место. Хотя ему и казалось, что в этой папке еще можно найти ответы на вопросы относительно «Сан-Мигеля», его знакомая женщина-архивариус уже пришла, и ему нужно было снова заняться поисками пиратского корабля.

Маттера опять принялся рыться в различных папках с документами. К полудню ему стало ясно, что он не найдет никаких испанских упоминаний о судне Баннистера. Тем не менее он внимательно просмотрел каждый из попавших ему в руки документов, пытаясь найти упоминание хотя бы от пиратских кораблях. Ему встретилось несколько таких упоминаний, но ни одно из них никак нельзя было связать с «Золотым руном». К концу дня Маттера уже чувствовал себя изможденным, а ему ведь еще нужно было успеть в тот вечер на поезд до Мадрида.

Уже собираясь покинуть архив, он остановился возле стола архивариуса и, засунув руку в свою сумку, достал из нее и протянул своей новой знакомой маленький сувенирчик, завернутый в кусок материи. Это была керамическая плитка площадью около десяти квадратных дюймов, на которой была воспроизведена картина Сальвадора Дали «Женская фигура у окна». На этой картине была изображена молодая женщина, смотрящая в окно через бухту на испанский прибрежный город. Маттере всегда нравилась эта картина, потому что изображенная на ней женщина, казалось, была полна надежд – как будто она знала, что грядет что-то очень хорошее, хотя она пока и не могла разглядеть, что именно. Маттера испытывал похожие чувства, когда находился в библиотеках и архивах. Ему всегда удавалось получать пользу от этих учреждений, находить в них истории, которые трогали его за душу, и спасать в них самого себя от опасностей реальной жизни. Помахав рукой на прощанье своей новой знакомой, он вышел и погрузился в тревожные мысли о самом себе. До всей этой эпопеи с Баннистером он полагал, что нет ничего такого, чего бы он не смог рассмотреть, если только найдет правильное окно. Теперь же ему казалось, что освещение вокруг него становится все более и более тусклым.

Глава 9

Джон Маттера

В ожидании встречи с Жаком Кусто

В семье Джона Маттеры все целовались. Его отец целовал своих троих сыновей, когда они приходили к нему в его лавку мясника. Его мать Энн целовала своих детей, когда они приезжали на автобусе домой из католической начальной школы. Два младших брата Джона целовали его, когда он давал им попользоваться бейсбольной перчаткой. Как-то раз, когда к ним домой вдруг наведался страховой агент, Джон поцеловал его на прощанье.

Вот такие порядки были в квартале Саут-Бич на восточном берегу острова Статен-Айленд, являющемся частью Нью-Йорка. В этом квартале жили семьи итальянского и ирландского происхождения, и в конце 1960-х годов он представлял собой одно из самых безопасных мест Нью-Йорка. Женщины запросто могли в одиночку идти домой по улицам в полночь. Владельцы оставляли входные двери своих домов незапертыми. В квартале Саут-Бич проживали некоторые из главных фигур преступного клана Гамбино – самого могущественного мафиозного клана страны. Глава этого клана Пол Кастеллано жил в двух милях от Джона, а дом его заместителя Аньелло Деллакроче находился на той же улице, на которой жил Джон.

Эти люди – и их мир – казались Джону такой же естественной частью окружающего его пространства, как и бетонная площадка для игры в мяч возле местного отделения «Американского легиона» – организации ветеранов войны – или песчаные площадки вокруг Миллз-авеню. Стоя в очереди в супермаркете, он слышал, как женщины говорят о преданности; сидя в школьном автобусе, он слышал, как ребятишки обсуждают, что такое уважение. Люди с красивыми прическами и новыми машинами завтракали вместе в местных закусочных-вагончиках, причем завтракали они иногда уже ближе к вечеру.

Отец Джона – Джон-старший – работал более семидесяти часов в неделю в «Мэттис Кволити Митс» – принадлежавшей ему мясной лавке, находившейся на бульваре Хайлен, – но при этом успевал каждый день поиграть на заднем дворике в мяч с Джоном и его братьями. Джону нравилось слушать рассказы отца о его детстве, особенно про то, как ему приходилось пускать в ход кулаки, чтобы постоять за себя возле Проспект-парка в Бруклине. Поскольку он был единственным итальянцем в этом районе, он, чтобы как-то выживать, был вынужден научиться эффективно использовать свои кулаки и мозги.

«А если бы я тогда был вдвоем с тобой? – не раз спрашивал отец у Джона. – Нас никто не смог бы одолеть».

Как-то раз после занятий в начальной школе Джон-младший и несколько его друзей бросили дымовую шашку в местный ресторанчик. Бросившись наутек по улицам квартала, Джон уже было удрал с места преступления и остался незамеченным, но тут вдруг путь ему преградил темно-синий автомобиль «Линкольн-Континенталь». С сиденья водителя на него пристально смотрел Томми Билотти – один из заправил в клане Гамбино, имевший репутацию крутейшего парня в очень крутом квартале.

– Иди сюда! – приказал Билотти.

Джон подошел к окошку автомобиля.

– Это ты сделал там, в ресторане?

– Да.

– Почему ты это сделал?

– Не знаю.

Билотти смотрел в упор на Джона. Даже в своем возрасте восьми лет Джон уже слышал рассказы о том, что делал Билотти с теми людьми, которые совершали плохие поступки.

– Ты сын Мэтти?

– Да.

– Тогда убирайся отсюда нафиг. Живо.

Джон побежал прочь, причем так быстро, как еще никогда не бегал. Чувствуя, как ветер дует ему в лицо, а его ноги не бегут, а летят над тротуаром, он вдруг осознал, что некоторые плохие парни, которые живут рядом с ним, обладают немалой властью и могут делать то, чего полицейские и даже его отец делать не могут, и что для этих парней имеет большое значение понятие «уважение». Теперь он знал это точно, потому что он сейчас уже никуда бы не бежал, если бы Томми Билотти не уважал его отца.

Родители Джона платили немалые деньги за то, чтобы он ходил в католическую школу, но ко второму классу стало ясно, что Джон не очень-то старается этим пользоваться. Тем не менее очень часто после занятий в школе, когда его друзья шли играть в баскетбол или обмениваться бейсбольными карточками, Джон отправлялся на своем зеленом велосипеде «Швинн пи пикер» в местный филиал Нью-Йоркской публичной библиотеки, который состоял всего из двух помещений, где с головой погружался в чтение книг по истории – а особенно в те из них, которые были посвящены войне за независимость США. Ему очень нравилась идея восстания против короля, которое, казалось, было обречено на провал (каким же нужно было обладать мужеством, чтобы затеять такое!), и хотя другие мальчики высмеивали его за то, что он проводил свое время подобным образом, он прощал их, потому что они не знали, какие удивительные истории скрываются внутри этого маленького здания.

Как-то раз вечером отец усадил Джона перед телевизором, насыпал в чашу картофельные чипсы «Вайз» и показал ему новую телепередачу. В ней фигурировали миниатюрные подводные лодки, аквалангисты, подводные дирижабли, далекие страны, вертолеты, энергичная музыка и большая белая акула, причем все это промелькнуло уже в первые две минуты. Передача эта называлась «Подводный мир Жака Кусто». Начиная с того дня, Джон не пропустил ни одного выпуска данной передачи и планировал свою жизнь, подстраивая ее под время показа следующих передач, не только на несколько дней, но и на несколько месяцев вперед. Деятельность Кусто и его кругосветное путешествие на судне «Калипсо» были для Джона одновременно и прыжком в историю, и игрой с опасностью, и проявлением бесстрашия, и разгадкой тайн, и проникновением в новые миры.

Большинство детей, восхищавшихся Кусто, мечтали о таком путешествии. Чего больше всего хотел Джон – так это отправиться в подобное путешествие со своим отцом. Однако даже в возрасте восьми лет он очень сильно сомневался, что у его отца когда-нибудь появится такая возможность. Джон-старший работал шесть с половиной дней в неделю по двенадцать-тринадцать часов в день. Его напряженная работа обеспечивала Джону-младшему и его братьям хорошую жизнь, но какая при этом была жизнь у их отца?

На четвертом году обучения в школе класс Джона отправился на экскурсию в Форт-Водсворт – бывший военный объект, расположенный неподалеку от моста Верразано-Нарроус. Экскурсовод сказал, что данное место сыграло свою роль в войне за независимость США. Это было все, что Джону требовалось услышать: теперь, куда бы он не смотрел, ему везде мерещились солдаты-патриоты, чистившие свои мушкеты, набивавшие свои трубки табаком и собиравшиеся бросить вызов английскому королю. Джон прислушивался к каждому слову экскурсовода, но что его интересовало больше всего – это как такое историческое место могло оказаться здесь, всего лишь в шести кварталах от его дома.

После школы Джон и его друзья поехали на велосипедах обратно в Форт-Водсворт, где они стали лазать по укреплениям, все рассматривать и представлять себе, что стреляют по врагам. Они занимались этим до тех пор, пока не наступила ночь – и пока не победила Америка. Такой была жизнь Джона в последующие четыре или пять лет: посещение школы без желания, посещение библиотеки или крепости Форт-Водсворт с большим желанием, ожидание встречи с Жаком Кусто.

В возрасте тринадцати лет Джон устроился на работу в местный цветочный магазин, чтобы получить прибавку к тем деньгам, которые он получал за работу в мясной лавке своего отца. Другие мальчики насмехались над ним из-за того, что он возится с цветами. Он в глубине души удивлялся, почему он не решается пустить в ход кулаки, чтобы заставить этих насмешников заткнуться, – так, как когда-то делал его отец.

Как-то раз на спортивной площадке несколько семиклассников – в том числе некий Альберт, самый крупный мальчик в школе, – стали дразнить Джона из-за гвоздик. Ему хотелось сказать им, что работа в цветочном магазине свидетельствует о добром нраве человека, но вместо этого он заявил: «Я собираюсь подраться с каждым из вас отдельно. В субботу утром – после службы в церкви алтарником – я приду на вершину холма». После этого его коленки дрожали так сильно, что он едва смог дойти домой.

В субботу утром отец Джона отвез его к месту предстоящей драки. Подъехав к подножию холма, он положил руку ему на плечо и сказал: «Тебе совсем не обязательно туда идти».

Джон молча вылез из машины и зашагал вверх по склону.

Альберт уже ждал его там вместе с несколькими прихвостнями.

– Ты готов? – спросил Джон.

– Да.

Тогда Джон, размахнувшись и вкладывая в удар впечатления от рассказов своего отца о его детстве в районе Проспект-парка, всю силу своих рук, которые поднимали телячьи ноги еще с первого класса начальной школы, боевой дух солдат крепости Форт-Водсворт и решительность экипажа «Калипсо», врезал Альберту в челюсть и свалил его с ног. После этого он спустился с холма и сел в машину своего отца. По его щекам текли слезы.

«Я победил», – сказал он отцу.

Энн Маттера росла в бедности, и поскольку покушать вне дома было для нее в детстве недоступной роскошью, она с удовольствием водила своих сыновей к автофургону «Скиппис», с которого продавали хот-доги, когда этот автофургон припарковывался где-нибудь неподалеку. Именно в одну из таких «вылазок» Джон заметил на витрине какого-то магазина рекламное объявление об уроках ныряния с аквалангом.

«Зайди туда и узнай, что они там предлагают», – сказала Энн.

Джон поспешно доел хот-дог, вытер с губ кетчуп и луковый соус и забежал в магазин. Внутри он почувствовал запах неопрена новых водолазных костюмов и увидел вставленные в рамку фотографии аквалангистов. Из-за прилавка на него смотрел человек лет тридцати.

– Что здесь понадобилось такому крутому парню, как ты? – спросил он.

– Я хочу научиться плавать с аквалангом.

Мужчина смерил Джона взглядом, явно обратив внимание на его униформу ученика католической школы.

– А сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

Мужчина протянул Джону бланк заявления, а затем начал объяснять все подробно. Его зовут Флойд Ван Нейм, и он является владельцем данного магазина, который называется «Бухточка ныряльщика». Уроки ныряния с аквалангом стоят сорок долларов за урок, и в случае пропусков деньги не возвращаются. Продолжительность курса обучения – шестнадцать недель. Акваланг – не для робких. По крайней мере, при той манере обучения, которая используется в «Бухточке ныряльщика». В случае отказа от дальнейших занятий деньги не возвращаются. Ему, Джону, придется пройти медосмотр. Его родителям придется заполнить соответствующие бланки – «даже и не думай о том, что ты поставишь подпись сам».

– И мне наплевать на то, что ты носишь костюм с галстуком, понятно? – сказал в заключение владелец магазина.

Джон кивнул и пошел было к двери, но тут же повернул назад.

– Вам нравится Жак Кусто? – спросил он у Ван Нейма.

– А ты как думаешь?

Все лето Джон занимался тем, что посещал занятия по нырянию с аквалангом, расставлял в цветочном магазине цветы и срезал мясо с телячьих ног. Осенью он начал ходить на занятия в Мужскую среднюю школу Святого Петра на Статен-Айленде. Учителя в этой школе были толковыми, а учебная база – прекрасной, но мысли Джона чаще всего были где-то под водой. При каждой возможности он отправлялся на автобусе в «Бухточку ныряльщика», задавал там вопросы ветеранам ныряния с аквалангом и разглядывал оснащение, купить которое он смог бы только в том случае, если очень долго повкалывал бы в две смены. Его «выпускным» погружением при завершении обучения нырянию с аквалангом стало погружение к старому деревянного судну, покоящемуся на дне озера Спринг, штат Нью-Джерси. Спустившись на глубину, он нашел среди обломков стеклянную бутылку, которой было на вид лет сто или больше.

– А что это за судно? – спросил Джон у Ван Нейма, поднявшись на поверхность.

– Его называют затонувшим судном озера Спринг.

– А откуда стало известно, что оно здесь затонуло?

– Не знаю. Мы просто его так называем. Оно лежит здесь уже давным-давно. Никто не знает его настоящего названия.

Учителя в школе продолжали заваливать учеников домашними заданиями, но Джон теперь был занят более серьезной проблемой. Просмотрев множество микрофишей, справочников и даже старый журнал «Кольеровский еженедельник», он нашел ответ на заинтересовавший его вопрос и, записав его на своем читательском билете, отправился в «Бухточку ныряльщика».

– Вы помните то судно, затонувшее в озере Спринг? – спросил он у Ван Нейма.

– А что с ним не так?

– Это старинное торговое судно. Оно затонуло в 1853 году. А называлось оно «Западный мир».

Второй год обучения в средней школе начался с кулачных боев. Старшеклассники, входящие в школьные команды по бейсболу и борьбе, узнали о том, что Джон пользуется репутацией крутого парня, и решили лишить его этой репутации. Джон одолел в поединке каждого из них. На Рождество его уже три раза временно отстраняли от занятий за драки.

На это обратил внимание один новичок, которого звали Джон Билотти. Он и Джон Маттера были давно знакомы и всегда симпатизировали друг другу, однако в этом году они впервые стали ходить в одну и ту же школу. Когда-то отец Джона Билотти – Томми – преградил на своем автомобиле путь Джону Маттере, после того как тот бросил дымовую шашку в ресторанчик и пустился наутек. С тех пор Томми Билотти стремительно поднялся в иерархии клана Гамбино и был теперь одним из самых известных гангстеров Нью-Йорка.

Как-то раз между Джоном Маттерой и Джоном Билотти состоялся долгий разговор. В школе были ребята, которые нуждались в деньгах, чтобы тратить их на автомобили, девочек, билеты на концерты. Они же оба где-то работали и копили заработанные деньги. Почему бы им не одалживать свои деньги под проценты одноклассникам? Они могли бы давать кредит под четыре процента в неделю: именно такая ставка существовала тогда в квартале Саут-Бич. Общий срок возврата займа вместе с набежавшими процентами – двадцать шесть недель.

Они начали с того, что стали одалживать под проценты небольшие суммы – пятьдесят долларов одному однокласснику, сто долларов другому. Все шло хорошо, а потому они стали расширять дело. Если бы их отцы узнали об этом, возникли бы серьезные проблемы: ни один из этих двух отцов не хотел, чтобы его сын зарабатывал деньги подобным образом. Но пока что недостатка в клиентах не было.

Через несколько месяцев подобной деятельности Джон Маттера стал зарабатывать уже по сотне-другой долларов в неделю. К концу второго года обучения в средней школе он и его товарищ ворочали уже тысячами долларов, давая их взаймы и получая проценты. Бизнес этот был отнюдь не пыльным. Им не приходилось ломать кому-то ноги или хотя бы угрожать. Должники и сами возвращали им деньги в оговоренный срок.

Однако по-настоящему они раскрутились после того, как Джон получил водительские права. Теперь у него и его компаньона появилась возможность добираться до большего числа клиентов, и они начали давать взаймы под проценты уже десятки тысяч долларов. Они полагали, что не приносят этим никому вреда. И они успешно занимались этим делом.

Преисполнившись самоуверенности, эти два друга начали вкладывать деньги в легальный бизнес и даже купили социальный клуб, лично посещать который им запрещалось законом, поскольку они были еще слишком юными. К своему семнадцатилетию Джон зарабатывал больше денег, чем директор школы, в которой он учился. Тем не менее он не пропустил ни одной своей рабочей смены в мясной лавке отца.

Часть заработанных денег Джон Маттера тратил в уикенд на чартер в море, с рискованными погружениями в местах кораблекрушений у побережья штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси. Хотя он уже мог водить автомобиль и сам, он всегда просил своего отца отвезти его туда. Ему нравилось делиться своими приключениями – нравилось ехать вместе с ним в какие-нибудь замечательные места. Возвращаясь с сыном с пристани, отец просил Джона рассказать ему о своих впечатлениях поподробнее. Ему хотелось знать обо всем, что происходило под водой. Джон-старший зачастую знал историю того или иного затонувшего судна лучше, чем любой другой участник поездки. Джону-младшему нравилась подобная осведомленность его отца, но ему при этом становилось его жалко.

«Пройди курс обучения нырянию с аквалангом – и будешь погружаться со мной к затонувшим судам», – иногда говорил он, а его отец неизменно отвечал: «О да, я сделал бы это с удовольствием, малыш. Когда у меня будет свободное время, я так и поступлю». Однако Джон прекрасно понимал, что его отцу необходимо обеспечивать свою семью, что «Мэттис Кволити Митс» не сможет существовать без Мэтти, и поэтому единственное, что оставалось Джону-младшему, – так это продолжать подробно рассказывать отцу о своих погружениях в море.

Пока Джон делал ставку на свой ростовщический бизнес, его одноклассники выбирали, в какой колледж пойти учиться. Он тоже об этом подумывал, однако его разочаровали результаты его учебы: он получил одни лишь удовлетворительные оценки, если не считать историю, которую он сдал на «отлично». Однако Джон осознавал, что люди не поступают в колледж, если разбираются в одной лишь истории.

Закончив школу, он купил себе белый «Форд Мустанг Босс 351» 1971 года – автомобиль его мечты. Как-то раз утром он поехал на нем вместе со своим отцом позавтракать в их любимой закусочной – «У Джин и Тони». Когда после завтрака они сели в машину, та почему-то не завелась. Джон попросил отца подтолкнуть автомобиль сзади, чтобы он смог завести ее с толчка. Когда автомобиль поехал, Джон посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что его отец наклонился вперед и очень тяжело дышит.

Энн повела своего мужа к докторам, и те поставили диагноз: рак легких. Джона это известие очень сильно удивило: хотя его отец выкуривал по три пачки сигарет в день, ему было всего лишь сорок шесть лет и он всегда отличался силой и вообще хорошей физической формой. Джон сам для себя решил, что его отец сумеет побороть эту болезнь.

Они снова стали работать вдвоем в мясной лавке, каждый день. В течение нескольких месяцев отец выглядел прекрасно, и это его внешнее благополучие Джона не удивляло: он уже сталкивался с раком, когда в мясную лавку его отца привозили большие куски говядины, которые выглядели нормальными, пока он не разрезал их и не замечал внутри огромные желтые опухоли. В подобных случаях он просто снова заворачивал мясо, звонил тому, кто его привез, и отправлял это мясо назад.

Некоторое время спустя отец начал худеть. Он умер в начале 1981 года в возрасте сорока семи лет. Джону тогда было восемнадцать. На похоронах он не плакал. Он просто смотрел на окружающий его мир и осознавал, что его отец уже не успеет поучаствовать в каком-нибудь приключении. И поэтому мир вокруг него казался ему не цветным, а черно-белым.

Джон Маттера принял дела в мясной лавке своего отца. Но это был уже не тот парень, который точными движениями разделывал мясо с неизменной улыбкой на лице. Теперь он чаще всего угрюмо смотрел куда-то в пол. Четыре месяца спустя его мать продала мясную лавку. Люди начали сторониться вечно мрачного Маттеру. Кто не стал этого делать, так это Томми Билотти, отец его друга. Когда бы Маттера ни оказался возле дома этого человека, тот неизменно обхватывал его рукой за плечи, справлялся о его матери и интересовался, не может ли он, Томми, чем-то помочь Джону и его родственникам. Иногда он клал по нескольку сотен долларов в карман Маттеры, и когда Джон некоторое время спустя пытался вернуть эти деньги, Томми говорил: «Убирайся отсюда, пока я тебе не врезал». Томми теперь жил в особняке площадью двенадцать тысяч квадратных футов, находящемся на берегу моря.

Джон Маттера и Джон Билотти еще больше сблизились и стали лучшими друзьями. Их бизнес по выдаче займов набирал обороты. Если кто-то обвинял их в том, что они переманивают чужих клиентов, они отвечали следующим образом: «Мне на тебя начхать». Если же кто-то пытался на них давить, Маттера обычно говорил: «Ну так сделай что-нибудь по этому поводу». Почти никто ничего даже и не пытался сделать.

Одно исключение имело место, когда Маттере было уже двадцать лет и когда он сцепился с двадцатишестилетним отпрыском клана Гамбино, который был племянником одного из заправил другого нью-йоркского преступного клана. Несколькими днями позже Маттера обнаружил, что дверь его квартиры взломана и что его пистолеты – которыми он, кстати, владел законно – украдены. В ответ он взломал дверь квартиры того человека, с которым недавно поругался. Там он нашел один из своих пистолетов и сорок тысяч долларов наличными. Он забрал и то, и другое.

Некоторое время спустя этот человек и два его приятеля, застав Маттеру врасплох и наставив на него пистолет, отвезли его в здание закрытого супермаркета «Файн Фэр». Затолкав его в помещение для хранения мяса, они привязали его к стулу и приставили к его голове пистолет.

– Где деньги?

– Какие деньги?

Они начали бить Маттеру кулаками и ногами.

– Где наши чертовы деньги?

Они опрокинули привязанного к стулу Маттеру и начали топтать его голову, бить коленом в лицо и швырять его о стену. Он подумал, что они наверняка его убьют.

– Где, мать твою, наши деньги?

– Да пошли вы…

Один из них вытащил девятимиллиметровый «смит-вессон» 59-й модели.

«Я труп», – подумал Маттера. Но вместо того, чтобы нажать на спусковой крючок, этот парень замахнулся и ударил им Маттеру позади уха. На пол помещения для хранения мяса потекла кровь.

Другой из этих парней вытащил электрошокер и шандарахнул им Маттеру. Затем он сказал своим приятелям: «Пошли отсюда».

Они покинули холодильник. Лежа в луже собственной крови, Маттера подумал: «Если бы они хотели меня убить, я давно был бы мертвым. Когда я выберусь отсюда, им конец».

Эти парни больше не появились. Владелец соседнего магазина пришел с пакетом льда, усадил Маттеру в такси и сказал таксисту отвезти Маттеру в больницу. Доктора в отделении неотложной помощи наложили Маттере швы и сказали ему, что ему очень повезло, что он остался в живых.

Несколько часов спустя к нему приехал Джон Билотти.

«Мой отец хочет тебя видеть», – сказал он.

К этому времени Томми Билотти исполнял обязанности заместителя главы клана Гамбино, то есть занимал второе по значимости место в иерархии клана. Он вершил дела в значительной части Статен-Айленда, в части Бруклина и Манхэттена, а также в порту. Стоя у входной двери своего дома, он внимательно посмотрел на повязку на голове Маттеры и попросил свою жену оставить их одних.

– Расскажи мне, что произошло, и не вздумай мне врать. Ты торговал наркотиками?

– Нет, Томми. Клянусь, я никогда этого не делал.

– Не ври мне, черт тебя побери.

– Томми, клянусь, не было никаких наркотиков. Он взломал мою входную дверь и залез ко мне домой, а я затем взломал его входную дверь и залез к нему домой.

– И ты взял у него сто пятьдесят тысяч баксов.

– Нет. Я взял сорок тысяч.

– Что еще ты взял?

– Свои пистолеты.

– Ты нашел там свои пистолеты?

– Да.

– Хорошо. Я этим займусь.

Маттера знал, что разговор на этом можно считать законченным, однако он не мог оставить все таким, как есть.

– Томми, при всем уважении, это нечто такое, чем я должен заняться сам.

Билотти некоторое время молча размышлял.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Но я скажу тебе две вещи. Во-первых, я хочу, чтобы твоя ответная реакция была соразмерной – не выходи из себя, не убивай никого, не калечь себе жизнь. Во-вторых, когда ты поправишься, я устрою тебе трепку. Потому что так поступил бы твой отец.

В действительности отец Маттеры никогда не стал бы его бить, однако Джона растрогало, что Томми пытается относиться к нему по-отцовски.

Маттера встал и направился к выходу. Томми окликнул его и сказал:

– Ответная реакция должна быть соразмерной.

Маттера узнал, что четвертого июля парень, который украл его пистолеты и избил его, собирается пойти со своей невестой поглазеть на салют возле пляжа. Ближе к вечеру Маттера сел в «кадиллак» Джона Билотти, и они поехали вдвоем к пляжу. К тому времени, когда они приехали туда, уже опустились сумерки. Никто не сказал и слова, когда Маттера протиснулся сквозь толпу, держа в руках бейсбольную биту. Он увидел, что нужный ему парень пьет самбуку с друзьями.

«Что за…» – начал было говорить этот парень, увидев Маттеру, но Джон, не дав ему договорить, с размаху врезал ему битой по зубам, выбив при этом их почти все и сломав ему челюсть и скуловую кость. Он снова замахнулся, чтобы ударить еще раз, но тут ему пришло в голову, что его ответная реакция и так уже получилась не очень-то соразмерной. Он бросил биту на землю и пошел обратно к автомобилю. Несколько минут спустя появилась полиция. Хотя данный инцидент произошел на глазах у сотен людей, никто из них не признался, что что-то видел.

Двумя неделями позже дядя этого парня связался с Томми Билотти и договорился с ним о встрече. Встреча эта должна была состояться на Статен-Айленде в пиццерии, принадлежавшей тому парню, которого избил Маттера. Этого парня на данной встрече должен был представлять его дядя, а Маттеру – Томми.

Встреча состоялась несколько недель спустя. Маттеру, Джона Билотти и Томми завели в дальнюю комнату пиццерии, украшенную стеклянными панелями и зеркалами. Мебель там была обшита кожей лосося.

– Отвратительно, – сказал Томми. – Это ведь Статен-Айленд, а не внутренняя часть бутылки из комедии «Я мечтаю о Дженни»[25].

Избитый Маттерой парень заговорил первым. Он перечислил обиды, нанесенные ему Маттерой. Маттера, в свою очередь, перечислил обиды, которые этот парень нанес ему. Затем заговорил дядя этого парня.

– Томми, я полагаю, что в данном случае требуется определенная компенсация, – сказал дядя. – Этот малыш украл много денег и причинил большой ущерб. Его нужно хорошенько наказать. Правила есть правила.

Билотти некоторое время молча размышлял.

– Я скажу тебе, как все будет, – затем сказал он. – Эта пиццерия принадлежит твоему племяннику, да? Она закрывается. Вон тот торговый центр принадлежит твоему племяннику? Теперь он принадлежит мне. Это твой родственник? Ты его любишь? Забирай его. Он уезжает отсюда в другой район Нью-Йорка вместе с тобой. Сегодня последний день, когда ему разрешается находиться на Статен-Айленде. Если я увижу его здесь снова, можешь устроить на меня охоту, потому что в этом случае я его убью. А все, что взял малыш Маттера, принадлежит ему.

Дядя покраснел от злости, но промолчал, зная, что Томми не превысил своих прав, регулируемых неписаными и старинными законами организованной преступности. Маттера не мог поверить своим ушам. Он ведь сейчас оказался в самом центре типичных гангстерских разборок, которые раньше видел только в фильмах. И в этом противостоянии он победил.

Несколько месяцев спустя Маттера заглянул в дом Билотти. Томми, как всегда, пригласил его позавтракать. Зайдя вместе с Маттерой на кухню, Томми приготовил омлет и положил ломтики хлеба в тостер. Затем он, сделав рукой резкое движение снизу вверх, с силой ударил Маттеру ладонью по лицу, отчего Джон свалился на пол.

– Это та трепка, которую я обещал тебе устроить, – сказал Томми. – Твой отец не хотел, чтобы ты угодил в какие-либо неприятности. А теперь поднимайся и садись есть омлет.

Бизнес Маттеры после этого резко пошел в гору, и хотя Джон был молодым, холостым и с набитыми деньгами карманами, тяжелые воспоминания о кончине отца все еще омрачали ему жизнь. По вечерам он писал письма в Лондонский Ллойд[26] и просил в этих письмах прислать ему копии списков затонувших судов, которые были там застрахованы. Он был на седьмом небе от счастья, когда приходили ответы в конвертах с разноцветными английскими марками. В этих плотно набитых листками бумаги конвертах зачастую содержалась информация о том, где именно некоторые из затонувших судов могут сейчас находиться.

Вскоре после того, как Маттере исполнилось двадцать два, он избил одного крутого парня, который украл у него деньги. На улице поговаривали, что у этого парня есть пистолет и что он ищет Маттеру, а потому Джон тоже ходил с пистолетом. Они случайно встретились на авеню Мак-Клин. Находясь на расстоянии десяти ярдов от Маттеры, этот парень выхватил свой пистолет и начал стрелять в Джона, и Маттера ответил тем же. Как ни странно, они оба израсходовали все свои патроны, но так друг в друга и не попали. Тогда они пустили в ход кулаки. Нанося удар за ударом, Маттера почему-то при этом думал: «Что я здесь делаю? Какой меня ждет конец в этой жизни?»

Но когда он делал попытку вырваться из этого мира – то открывал компанию по буксировке автомобилей, то обзаводился своей собственной мясной лавкой, – его неизменно сносило обратно в ростовщический бизнес. Именно в это время Томми Билотти снова сделал шаг вверх в иерархии преступного клана Гамбино, став уже не исполняющим обязанности, а постоянным заместителем главы клана – Пола Кастеллано. Если у Джона Маттеры когда-то и могла появиться возможность заработать по-настоящему большие деньги, то время для этого, похоже, пришло.

Однако ни Джон Маттера, ни Джон Билотти не предпринимали никаких шагов для расширения своего бизнеса. Маттера продолжал заведовать новой мясной лавкой, которую он открыл, и именно в эту лавку в середине сентября 1985 года забежал один его друг и сообщил, что Томми Билотти убит прямо посреди Манхэттена: его хладнокровно застрелили возле ресторана «Спаркс Стейк Хаус» вместе с Полом Кастеллано. Это было дерзкое убийство, совершенное прямо на глазах у нью-йоркцев, делающих рождественские покупки. Дикторы на радио и телевидении назвали это самой грандиозной гангстерской разборкой со времен так называемой бойни в День святого Валентина в 1929 году.

Маттера снял с себя фартук, достал из помещения для хранения мяса пистолет «Браунинг Хай Пауэр» калибра девять миллиметров и закрыл свою лавку. Он подъехал к дому Томми, зашел в него и, увидев там Джона Билотти, обнял его. В течение следующих восьми часов он стоял за входной дверью с пистолетом в руках и ждал: он намеревался защитить своего друга в том случае, если кому-то придет в голову расправиться еще с одним Билотти.

Вскоре после убийства Пола Кастеллано и Томми Билотти его сына Джона Билотти позвали на встречу с Сэмми Гравано по прозвищу «Бык» – новым заместителем главы преступного клана Гамбино. Назревала гангстерская война, и ходили слухи, что Джон Готти, организовавший убийство Кастеллано и Билотти и ставший новым главой клана, захотел заключить мир с теми, у кого мог иметься на него зуб. Многие считали Джона Билотти хитроумным человеком и преданным сыном, который вряд ли допустит, чтобы его убитый отец остался неотмщенным. С точки зрения Маттеры и Билотти, от встречи с Гравано можно было ожидать только два результата: либо Билотти будет убит, либо ему предложат солидный пост в клане. Билотти все никак не мог решить, какой из этих двух вариантов ему не нравится больше.

Поэтому он решил не пойти на встречу.

Такое его решение наверняка рассердило Готти, а потому Маттера и Билотти стали скрываться. В течение нескольких месяцев они колесили между сельской местностью Пенсильвании, северной частью штата Нью-Йорк и Статен-Айлендом, никогда не оставаясь в одном месте дольше чем на один день и никогда не расставаясь со своим оружием. В ходе этих бесконечных переездов они разговаривали друг с другом о бейсболе и автомобилях, встречались с девушками и строили планы относительно того, каким новым бизнесом они будут заниматься.

Гравано снова настоятельно пригласил Билотти встретиться с ним, и тогда между Маттерой и Билотти состоялся серьезный разговор.

Жизнь в среде организованной преступности – пусть даже и на ее краю – редко заканчивалась хорошо. Многие парни из их района один за другим либо попадали в тюрьму, либо оказывались закопанными где-нибудь на песчаных равнинах. Жить им приходилось в постоянном страхе. Да, конечно, если Билотти отправится на встречу с Гравано, есть вероятность того, что его, Билотти, убьют. Но есть также и вероятность того, что заправилы клана Гамбино отнесутся с пониманием, если он им скажет, что он и Маттера не хотят жить такой жизнью – жизнью гангстера.

Время встречи было согласовано. Билотти решил, что не станет давать клятву верности Готти и не будет просить дать ему солидный пост в клане. Он просто скажет, что хочет завязать.

В тот вечер, в который должна была состояться встреча, Маттера и еще один его друг набрали с собой оружия на тот случай, если произойдет самое плохое. Они решили, что поедут вслед за Билотти и станут ждать его снаружи. Если после завершения встречи он выйдет к ним живым и невредимым, то они все отправятся поужинать в пиццерию. Если же он не появится, Маттера и его друг зайдут в помещение и начнут стрелять во всех подряд.

За Билотти заехали на желтовато-коричневом «кадиллаке» и повезли его в сторону Бруклина. Маттера и его друг поехали на некотором расстоянии следом. Они потеряли «кадиллак» из виду, когда ехали по мосту Верразано-Нарроус, но снова увидели его на выезде с Девяносто второй улицы, и затем подъехали вслед за «кадиллаком» к маленькому бруклинскому бару, который назывался «Девятнадцатая нора». Билотти и еще три человека зашли в этот бар.

Прошло полчаса.

Затем час.

Друг Маттеры уже хотел было ворваться внутрь и открыть огонь, но Маттера его удержал: возможно, разговор все еще продолжается. Наконец из бара вышли и направились к «кадиллаку» четверо силуэтов, но в сгустившихся сумерках Маттера не смог разглядеть, есть ли среди них Билотти. Поэтому Маттера и его друг поехали вслед за «кадиллаком». На Восемьдесят шестой улице «кадиллак» переместился на край проезжей части и остановился.

Сердце у Маттеры заколотилось. Единственное, чего он хотел сейчас, – так это увидеть лицо своего друга Джона Билотти, но из «кадиллака» никто не выходил.

Затем послышался какой-то щелчок.

Одна из дверей «кадиллака» медленно открылась, и из него появился какой-то человек. Он быстро пошел в сторону Маттеры.

Маттера схватил было свой пистолет, но тут он узнал походку этого человека. Это был Билотти.

– Ты чуть было не вынудил их открыть по тебе огонь, – сказал Билотти. – Но я люблю тебя.

– С тобой все в порядке?

– Да. Поехали закажем пиццу.

Они уселись за малюсенький стол пиццерии «Спумони Гарденс» в Бруклине, и Билотти рассказал своим друзьям, что произошло. Его разговор с Гравано длился более часа. Гравано сказал ему, что клан не может существовать в условиях внутренней междоусобицы. Ребята убивают друг друга, и он, Гравано, хочет быть уверенным в том, что Джон Билотти не будет вовлечен в подобные разборки. Билотти посмотрел в глаза одному из самых безжалостных убийц в сфере организованной преступности и сказал: «Я не хочу никакой части этого бизнеса. Мой отец не желал, чтобы я был вовлечен в этот бизнес. Не вовлекайте в него моих друзей и моих родственников, а у самих у нас нет никакого желания в нем участвовать». Гравано смерил Билотти взглядом и сказал: «Ну что же, хорошо, на этом мы с тобой расстаемся».

Несколько месяцев спустя Маттера зашел на Статен-Айленде в «Магнум Спортс» – самое большое крытое стрельбище в Нью-Йорке. Там он подружился с Патом Роджерсом – сорокалетним сержантом уголовной полиции Нью-Йорка и самым лучшим стрелком из всех, кого Маттера когда-либо видел. Роджерс редко промахивался – почти всегда в яблочко – и был умным и занятным. Он был человеком, с которым Маттера мог поговорить.

Роджерс стал обучать Маттеру стрельбе. Эти занятия начинались ежедневно ровно в пять часов утра, и они оба выстреливали по несколько сотен патронов каждый, пока у них не уставала рука. Некоторое время спустя владелец стрельбища предложил Маттере работу – работу, на которой он за месяц будет зарабатывать меньше, чем раньше за день. Маттера согласился.

Как-то раз, находясь на стрельбище, Маттера стал – охотно и бесплатно – помогать одному клиенту, у которого сломалась боевая пружина в его пистолете 45-го калибра. Этот клиент спросил Маттеру, не хотел бы тот стать полицейским. Вопрос этот был вполне уместным, если учесть, в каком месте он был задан. Маттеру заинтриговала данная мысль. Он, конечно же, полагал, что его никогда не возьмут в полицию, если учесть, какие дела он творил в своей жизни. Но затем он начал размышлять. Несмотря на все его «шалости», он никогда не попадал в поле зрения полиции за что-либо более серьезное, чем нарушение правил дорожного движения.

Он пришел на следующий день в полицейский участок городка Саутгемптон-Бич, расположенного на Лонг-Айленде. Тот клиент с поломанным пистолетом 45-го калибра оказался начальником этого полицейского участка. Он взял фотографию Маттеры и дал ему подписать какие-то бумаги, а затем повел его через улицу в здание суда, где какой-то судья сказал Маттере поднять свою правую ладонь и поклясться, что он будет бороться за соблюдение законов штата Нью-Йорк всем населением штата и всеми приезжими.

«Никто там, на Статен-Айленде, не поверит в это, – подумал Маттера. – Я и сам в это не верю».

Он произнес клятву. Ему дали значок и удостоверение личности полицейского, а затем сказали, чтобы он через месяц явился в полицейскую академию.

В классе Маттера чувствовал себя как рыба в воде. На момент выпуска из академии его средний балл был очень близок к максимально возможному, и ему поручили произнести прощальную речь от имени выпускников. Саутгемптон-Бич взял его на работу со статусом временного сотрудника. Прием на работу на постоянной основе был тогда ограничен, но статус «временщика» не должен был повлиять ни на рабочее время, ни на зарплату, а потому Маттера устроился на эту работу. Вскоре он уже работал на улицах, и работал хорошо.

Другие полицейские не могли добиться того, чего добивался Маттера. Если где-то какие-то злоумышленники скрывали оружие, Маттера об этом знал. Если учащиеся колледжа приторговывали наркотиками, Маттера об этом знал. Если какой-нибудь пожилой дядька делал вид, что вышел прогуляться, а на самом деле высматривал, какой бы дом ему обворовать, Маттера об этом знал.

Никто на Статен-Айленде не мог поверить, что Маттера стал полицейским. Воротилы клана Гамбино дружески пихали его в плечо и говорили: «Что мы с тобой не так сделали?» Единственным человеком, который, похоже, был очень рад его видеть, был Джон Билотти. «Меня это не удивляет», – сказал он Маттере, который как-то раз приехал к нему на полицейской машине и повез его в кондитерскую.

Маттере нравилось быть полицейским – арестовывать тех, кого не удавалось арестовать другим копам, и думать как плохой парень, чтобы делать хорошие дела, – и он проработал в полиции два года, пока не стало ясно, что он так всегда и будет временным сотрудником. К этому времени он, однако, уже несколько расширил свой кругозор по части обеспечения правопорядка.

Он отправился жить в Миссури и Аризону, чтобы поучиться у Джеффа Купера и Рэя Чэпмена – отцов современной боевой стрельбы. Это была своего рода «Лига плюща»[27] в сфере боевой стрельбы, и Маттера сразу же там прижился. И завел себе в этой сфере друзей. Один из них, имея связи в правительственных учреждениях, помог Маттере завербоваться для выполнения секретной работы за границей – работы, для которой требовался человек, который не струсит и не повернет назад.

Работая по контракту с правительством США, Маттера ездил в Никарагуа, Турцию, Черногорию и в десяток опасных стран, занимаясь там распределением пропагандистских материалов, охраняя перевозимые грузы и решая прочие вопросы безопасности. Он работал преимущественно в районах боевых действий и всегда в качестве тайного агента.

Когда ему уже перевалило за тридцать, он поехал в одну из стран третьего мира, которая враждебно относилась к Соединенным Штатам и в которой ему надлежало вести тайное наблюдение. Одно контактное лицо, которому он доверял, предало его, в результате чего он очутился в полусгоревшем здании, взятом в кольцо вооруженными повстанцами, которые жаждали получить немалое вознаграждение, обещанное за голову американца.

Его единственная надежда на спасение заключалась в том, чтобы как-то добраться пешком до посольства США, находящегося на расстоянии более одной мили. Попытаться сделать это днем он не осмелился, а потому в ожидании наступления темноты стал коротать время тем, что вспоминал составы команды бейсбольного клуба «Нью-Йорк Метс», которые выучил наизусть когда-то в детстве, и составлял в уме список того, что он собирался сделать в свой жизни, но пока что еще не успел. Когда ему требовалось успокоить самого себя и морально подготовиться к предстоящей ночной попытке пробраться в посольство – в ходе которой ему вряд ли удастся остаться в живых, – он начинал думать о затонувших кораблях и о том, как было бы замечательно найти такой из них, о местонахождении которого раньше никто не знал.

С наступлением темноты Маттера пошел – медленно и целеустремленно – в сторону посольства. Он ожидал, что вот-вот прогремят выстрелы, но на дороге царила тишина. Шестью часами позже он уже летел в самолете, возвращаясь в Соединенные Штаты. Сидя в этом государственном самолете, он держал ладонь на своем пистолете и мысленно обещал себе, что, что бы ни происходило, никогда больше не будет откладывать на завтра то, что, как станет подсказывать ему его сердце, нужно сделать сегодня.

После того, как Маттера вернулся домой, от рака легких умер его дядя – точно так же, как десятью годами раньше умер от рака легких его отец. Люди на похоронах пытались утешить Маттеру, но как бы они ни старались, он не мог сдержать слез. Он плакал впервые с того времени, когда умер его отец.

К 1992 году Маттера поучился уже в десятке специализированных учебных заведений, имеющих отношение к обеспечению правопорядка, изучив при этом буквально всё – от стрельбы из различных автоматов до проделывания проломов в стене помещения, в котором хранятся взрывчатые вещества, и до новейшей методики ведения переговоров с правонарушителями, захватившими заложников. В тот год он устроился на работу в охранную фирму в штате Виргиния.

Он лично обеспечивал безопасность генеральных директоров, знаменитостей и высокопоставленных чиновников, и весьма преуспел в этом деле. Вскоре он уже получал плату по высшим расценкам, делая при этом то, к чему у него имелись природные способности. Он занимался этой работой на протяжении ряда лет, зарабатывая себе репутацию и обеспечивая безопасность тех людей, чьи фотографии появляются на обложке журнала «Тайм».

В 1998 году Маттера женился на Денизе – женщине со Статен-Айленда, у которой имелась пятилетняя дочь по имени Даниэлла. На своей ферме в Виргинии он периодически разворачивал «карту сокровищ» (вообще-то это была карта его земельного участка), сажал Даниэллу на свой трактор и отправлялся вместе с ней искать золото. Они время от времени находили иностранные монеты (их Маттера заранее прятал в определенных местах), и это приводило малышку в восторг. Однажды, посмотрев на год выпуска, выбитый на очередной найденной монете, она спросила, почему этой монете всего лишь три года. «Не знаю, – ответил Маттера. – Сокровища – это такая загадочная штука!»

В 2000 году у Маттеры появилась маленькая дочка – Дана. Полагая, что он мог бы сделать что-нибудь особенное для своей семьи, он вместе с одним своим партнером купил охранную фирму, в которой работал. Вскоре их буквально завалили заказами, и Маттера стал зарабатывать более миллиона долларов в год. Если какая-нибудь знаменитость или какой-нибудь генеральный директор нуждались в охране, Маттера вызывался охранять их лично за такую плату, что вскоре попал в число самых высокооплачиваемых телохранителей Америки.

Теперь он мог уже четко видеть свои перспективы: если он и его компаньон продолжат активно развивать свой бизнес, то уже ничто не сможет их ограничить. Гиганты в сфере охраны стали нащупывать, а не продадут ли им Маттера и его компаньон свой бизнес, но Маттера уже давно принял решение: создание такой вот компании было его шансом сделать что-то такое, что войдет в историю.

Это, правда, требовало определенных жертв. Он часто работал по двадцать четыре часа в сутки. Очень рискованные проекты – «изюминка» в деятельности его фирмы – привели к проблемам с желудком и прочим недомоганиям, и он теперь был вынужден «подсесть» на молочный коктейль «Миланта», средство от головной боли «Экседрин» и болеутоляющее средство «Эдвил». Отношения с Денизой становились напряженными.

Когда в 2002 году один из гигантов мирового масштаба в сфере охраны предложил Маттере и его партнеру продать ему их компанию, они призадумались. Если Маттера подпишет договор продажи на предложенных ему условиях, он получит три миллиона долларов наличными. Кроме того, покупатель станет платить ему за консультации. В своем возрасте сорока лет он вполне сможет жить на одни лишь проценты от своих сбережений.

Данное предложение было щедрым, однако шансы довести свой бизнес до мирового уровня выпадают так редко, что Маттере не хотелось от них отказываться. Его компаньон, однако, настаивал на продаже, и не он один. Некоторые из друзей и родственников Маттеры тоже уговаривали его уйти из этого бизнеса, приводя ему примеры из жизни тех их общих знакомых, которые кусали себе локти из-за того, что когда-то отказались от чего-то надежного. Потенциальный покупатель требовал от него ответа.

Наконец в конференц-зале одной юридической фирмы на Манхэттене Маттера подписал кучу документов, и с этого момента его фирма перестала существовать. Бродя затем по улицам без определенной цели, он никак не мог избавиться от ощущения, что, пожив в мире великих устремлений, он дал задний ход и продал себя задешево.

Его брак – и так уже непрочный – начал разваливаться. В конце концов он и Дениза расстались. Даже пистолеты Маттеры – и те его подвели: он взял их с собой на стрельбище, но не смог заставить себя достать оружие из кобуры. Он ждал, когда все его неприятные ощущения пройдут, напоминая себе, что у него теперь имеется целое состояние. Тем не менее когда пришло время сесть за руль своего «мерседеса» стоимостью 125 тысяч долларов, ему не захотелось никуда ехать, кроме как все в ту же закусочную «У Джин и Тони», где он заказал все ту же яичницу с беконом в виде рулета, которую они с отцом любили есть там по субботам утром в те времена, когда он был мальчиком.

Время шло месяц за месяцем, и как-то раз Маттере пришло в голову, что он, возможно, стремится в жизни совсем не к тому, что ему действительно нужно. Деньги – это здорово, успех – это важно, но в глубине своей души он очень любил историю. Только она вызывала у него настоящий интерес, но он, однако, никогда не пытался заняться ею основательно. Временами он приближался к истории – например, ныряя к еще не исследованным обломкам затонувших судов и раскрывая маленькие тайны в больших архивах, – но даже тогда он не делал к ней самого последнего шага и оставался своего рода наблюдателем, взирающим на нее издалека. Чего ему по-настоящему хотелось, причем еще с начальной школы, – так это сделать что-то такое, что войдет в историю. Добавить в историю свой собственный эпизод.

Он мог бы сделать это, выбившись в воротилы организованной преступности, но ему не хотелось вести жизнь, наполненную насилием. Он мог бы сделать это, выведя свою охранную фирму на мировой уровень, но какой школьник захотел бы читать про это через сотню лет?

Вот тогда-то он и переехал в Доминиканскую Республику. Ныряя в море возле Санто-Доминго, он снова начал чувствовать себя самим собой. Он создал «Пиратскую бухточку» – эксклюзивный курорт для аквалангистов. И стал встречаться с Каролиной Гарсиа. Она была влюблена в историю так же, как и он, Маттера. Вскоре Маттера влюбился и в Каролину.

И тогда у него появился план.

Он займется поисками какого-нибудь галеона – корабля, перевозившего золото и серебро и курсировавшего между Новым Светом и Испанией в шестнадцатом или семнадцатом веке. Маттера купил катер и необходимое оборудование и потратил тысячи часов на исследования. В 2006 году он объединил свои усилия с Чаттертоном – самым энергичным и настойчивым человеком из всех, кого он когда-либо встречал. Они вдвоем вложили значительную часть своих сбережений в проект, который должен был принести им богатство и превратить их в людей, в честь которых ныряльщики по всему миру будут поднимать тосты.

А затем, перед самым началом уже подготовленной экспедиции, он пожертвовал ею ради поисков пиратского корабля.

Данное внезапное изменение планов поставило под серьезную угрозу его сбережения и мечты о богатствах: нынешние политические ветры были отнюдь не попутными для охотников за сокровищами, а каждая неделя поисков в море стоила многие тысячи долларов. Но у Маттеры не было другого выхода. Обнаружение пиратского корабля, плававшего в золотой век пиратства, – событие не менее редкое, чем высадка человека на Луну. Пока что только один такой корабль был найден и однозначно идентифицирован как таковой. Однако увлек Маттеру не столько сам пиратский корабль, сколько его капитан-пират. В понимании Маттеры Джозеф Баннистер не смог бы стать самым разыскиваемым преступником во всем регионе Карибского моря и не смог бы нанести поражение кораблям английского королевского военно-морского флота, если бы у него самого не было намерения сделать что-то такое, что вошло бы в историю. И именно поэтому Маттера был готов рискнуть чем угодно, лишь бы добраться до этого пирата.

Единственное, что ему оставалось, – это рассказать Каролине о своем плане. Сидя с ней за ужином в прибрежном ресторане, он рассказал ей все, что знал о Баннистере и «Золотом руне». А еще он сказал ей, во что ему обойдутся подобные поиски.

Каролина пожала ему руку.

«Я тебя поддерживаю, – сказала она. – Мне кажется, ты ищешь этого пирата уже давным-давно».

Глава 10

Оракулы

Маттера прилетел обратно в Санто-Доминго после своего посещения архива в Севилье, но не поехал в Саману к остальному экипажу. Вместо этого он стал звонить в Америку старикам, которые увлекались поисками сокровищ и знали кое-что такое, о чем невозможно прочитать в книгах. Он сомневался, что кто-нибудь из них разыскивал раньше какой-нибудь пиратский корабль (эти люди жаждали только серебра и золота), но он верил в мудрость и жизненный опыт, и в этом отношении они были для него настоящими оракулами. Вскоре он уже договорился о встрече с самыми лучшими из них.

Он прилетел во Флориду и поселился в отеле в Ки-Ларго. Подойдя в вестибюле к киоску, он увидел листовку, рекламирующую «Музей пиратской души» в городе Ки-Уэст: «Посмотрите на настоящие пиратские сокровища золотого века пиратства!», «Пощады не будет!» и т. п. Маттера засунул рекламную листовку себе в карман. Ки-Уэст находился в ста милях к югу, а на следующий день у него уже были назначены встречи. Однако пираты взывали к нему, а потому он сел за руль и поехал.

Стоя в очереди возле музея, он смотрел на проходящих мимо представителей богемы, артистов и туристов. Ки-Уэст казался ему тихим и милым населенным пунктом – местом, в котором он мог бы прожить аж целую неделю, прежде чем стал бы изнывать от безделья и желания ну хоть чем-нибудь заняться.

Он заплатил 13 долларов 95 центов за вход и переместился в прошлое. В первых нескольких помещениях он увидел настоящие пиратские сабли, пистолеты, украшения, пушки, бутылки из-под рома и инструменты (в том числе ужасное устройство, предназначенное для ампутации конечностей). В музее имелся даже шарик ртути, захваченный у пиратов и размещенный в маленьком кувшине с водой. Все эти экспонаты относились к золотому веку пиратства, то есть периоду с 1650 по 1720 годы. Однако самые редкие экспонаты ждали Маттеру впереди.

На одной из стен висел настоящий пиратский флаг с «Веселым Роджером» – печально известным символом пиратов, представляющим собой череп с перекрещенными под ним костями. Флаг этот был специально подсвечен в зловещей манере. Таких флагов, насколько было известно, во всем мире сохранилось только два. Возле него лежал единственный имеющийся в Америке сундук для хранения сокровищ, который был снабжен потайными отделениями и который когда-то принадлежал капитану Томасу Тю, занимающему третье место в напечатанном в журнале «Форбс» списке двадцати самых успешных в финансовом отношении пиратов (считается, что за свою пиратскую деятельность он заграбастал ценностей аж на 103 миллиона). О его судьбе сообщалось, что во время битвы в него угодило пушечное ядро, от которого все его кишки вылетели наружу. На другой стене Маттера увидел оригинал английского объявления, которое было датировано 1696 годом и в котором предлагалось пятьсот фунтов за голову пирата Генри Эвери. Данное объявление было, пожалуй, самым старым из сохранившихся плакатов о розыске.

Этот музей был создан Патом Кроче, бывшим владельцем баскетбольного клуба «Филадельфия Севенти Сиксерс», на основе его собственной коллекции.

«Этому парню, наверное, нравился баскетбол, – подумал Маттера, стоя перед экземпляром первого издания книги Эксквемелина “Пираты Америки”. – Но пираты ему нравились еще больше».

Маттера не выходил из музея, пока не прочитал про великих пиратов, а здесь они так или иначе были представлены все: Морган, Черная Борода, Уильям Кидд, Энн Бонни, Сэмюель Беллами по прозвищу «Черный Сэм», Джек Рэкхем по прозвищу «Калико»… Их пиратские судьбы были одна интереснее другой. Тем не менее выходя из музея под ослепляющее южное солнце, Маттера не смог удержаться от надменной усмешки, потому что он знал пиратского капитана, который был покруче их всех.

На следующий день Маттера зашел в ресторан «Мэнни энд Айзас» в поселке Исламорада, расположенном в двадцати пяти милях к югу от Ки-Ларго, и пожал руку спокойному и щупленькому восьмидесятилетнему мужчине, которого звали Джек Хаскинс. Мало кто был более известен в мире охотников за сокровищами, чем этот человек, хотя Хаскинс никогда не был классическим охотником за сокровищами. Он представлял собой скорее исследователя и проделал работу, которая привела к обнаружению некоторых из самых знаменитых затонувших испанских галеонов. Разговаривая с другими людьми о затонувших сокровищах, Маттера всегда слышал про Хаскинса одно и тоже: во-первых, что он знает про обнаружение старых затонувших судов больше, чем кто-либо другой в мире; во-вторых, что он порядочный и честный человек, а в мире бизнеса это редкость; в-третьих, что его бесстыдно использовали на протяжении всей его карьеры, связанной с поиском затонувших судов.

Хаскинс порекомендовал заказать похлебку из моллюсков, и затем завязался долгий разговор. Хаскинс сказал, что при поиске затонувших сокровищ ключевое значение имеет информация. Можно обладать самой современной технологией, плавать на самом прекрасном катере и иметь серьезнейшее финансирование, но никакого толку от этого не будет, если не знать, где именно следует искать. А такая информация всегда добывается путем соответствующих исследований.

Свои исследования Хаскинс начал в Севилье, в Главном Архиве Индий – то есть в том месте, из которого Маттера только что вернулся. Еще в молодости Хаскинс совершил туда поездку, имея в своем арсенале лишь англо-испанский словарь да огромное желание найти галеон. За несколько последующих лет он хорошо освоил староиспанский язык и шрифт, которые использовались при написании истории великих испанских флотилий, перевозивших сокровища.

Вскоре охотники за сокровищами стали платить Хаскинсу за то, чтобы он проводил для них исследования в Севилье. Он пребывал там по нескольку недель за один приезд, выполняя заказанную ему работу и затем копируя тысячи прочих документов (некоторые из которых он выбирал произвольно, наугад), пока не создал благодаря подобным усилиям свой собственный архив – архив, который занял в его маленьком доме во Флориде не только жилые помещения от пола до потолка, но даже и ванные комнаты. Он использовал некоторые из собранных ими сведений для того, чтобы искать затонувшие суда лично: по свидетельствам многих людей, он был таким же прекрасным охотником за сокровищами непосредственно в воде, каким он был в архиве в Севилье. Однако наибольшие достижения Хаскинса заключались в новаторских исследованиях, которые он провел и которые помогли найти затонувшие галеоны «Аточа», «Консепсьон», «Толоса», «Гуадалупе», «Сан-Хосе» и «Маравильяс».

Многие полагали, что Хаскинс за всю свою жизнь не получил ни признания, ни вознаграждения, которых он заслуживал. Иногда его финансовое положение становилось таким плачевным, что он как-то раз даже был вынужден продать свой акваланг. Благожелатели убеждали его бороться за свои права, подавать в суд, драться – в общем, пытаться принимать какие-то меры. Адвокаты предлагали вести его дела в суде бесплатно. Однако он и так уже достаточно много поучаствовал в вооруженной борьбе на патрульных торпедных катерах во время Второй мировой войны, да и был по своей природе человеком добрым. Вместо того чтобы за что-то бороться, он снова отправлялся в архивы, находил то, чего до него не мог найти никто, лично нырял к обломкам затонувших судов, продавал старинные монеты в таком количестве, которое помогало ему сводить концы с концами. Сейчас, в возрасте почти восьмидесяти лет, он был широко известен в мире охотников за сокровищами – не только по причине его таланта находить ценные сведения о затонувших судах, но и из-за его способности прощать тех, кто поступил с ним нехорошо.

Маттера заказал кусок пирога с лаймовой начинкой, откинулся на спинку стула и стал слушать рассказы Хаскинса о сокровищах.

– Современные золото и серебро, – сказал Хаскинс, – не могут сравниться по красоте и экстравагантности со старинными золотом и серебром, найденным на галеонах, поскольку те были получены при помощи ртути. Это был опасный процесс, который сейчас запрещен, но который обеспечивал поразительную чистоту. Несовершенство изготовлявшихся вручную старинных испанских монет – абсолютно одинаковых не было даже и пары штук – делало обнаружение каждой из них бесконечно интересным.

Масштабы контрабанды, перевозимой некоторыми судами, использовавшимися для транспортировки ценностей, поражали воображение Хаскинса.

– Но вы, насколько я понял, хотите поговорить про пиратов, – сказал Хаскинс. – Почему бы вам не поехать ко мне домой, и там мы про них и поговорим. Я хочу вам кое-что показать.

Маттера, сидя за рулем автомобиля, свернул на подъездную дорожку, ведущую к скромному дому, построенному на сваях – непременная особенность дома в районе, в котором случаются наводнения. К входной двери вела узенькая лестница, и Хаскинс поднялся по ее ступенькам очень осторожно: перил здесь не было, а потому ему при этом пришлось держаться за стену дома. Внутри дома в каждой комнате лежали высокими стопками копии испанских документов, составленных несколько столетий назад: сотни тысяч листков бумаги, исписанных малоразборчивым почерком. Свободного места в доме было мало, и в нем не имелось даже телевизора.

– Я когда-то был один раз женат, но недолго. Детей у меня никогда не было, – сказал Хаскинс. – Бульшую часть времени я проводил наедине с самим собой, моим котом и моими исследованиями.

Каждые несколько минут Хаскинс брал наугад какой-нибудь лист бумаги из какой-нибудь коробки и читал Маттере вслух – то про груз, утраченный на затонувшем галеоне, то про переживания капитана накануне его плавания обратно в Испанию, то про показания людей, выживших при кораблекрушении, но при этом видевших, как их близкие люди в ходе этого кораблекрушения погибли. Все эти сведения были почерпнуты из бортовых журналов судов, которые перевозили сокровища и многие их которых еще пока не были найдены.

Зайдя с Маттерой на кухню, Хаскинс предложил ему выпить чашечку кофе.

– Вы трудитесь сейчас в Самане и ищете там какого-то пирата, – сказал Хаскинс. – Это означает, что вы, должно быть, ищете нашего друга господина Баннистера.

Маттера улыбнулся.

– Вам известно про Баннистера?

Хаскинсу было про него известно. Он натолкнулся на упоминание об этом пирате и о его корабле – «Золотом руне», когда он, Хаскинс, искал сведения, относящиеся к затонувшему испанскому галеону «Консепсьон». Он даже поискал в Севилье сведения о «Золотом руне» – точно так же, как это сделал на прошлой неделе Маттера. Уже от одного этого факта у Маттеры возникло ощущение, что он «играет в высшей лиге». Однако это еще и встревожило его. Если такой историк, как Хаскинс, не смог найти следы корабля Баннистера, то какие тогда шансы сделать это у него, Маттеры?

– Что мне делать, Джек? – спросил Маттера. – У меня становится уже туговато с идеями.

Хаскинс отхлебнул кофе из своей чашки и задумался. Затем он сказал, что исследования, связанные с поиском затонувшего судна, заключаются не только в том, чтобы рыться в книгах и архивных материалах. Применительно к испанским галеонам эти исследования заключаются еще и в попытках понять саму суть событий, связанных с разыскиваемым судном: почему оно отправилось в плавание именно в то время, в которое оно в него отправилось, а не в какое-нибудь другое; что ему угрожало; по какому маршруту оно двигалось, чтобы доплыть побыстрее; чем оно рисковало. То же самое, наверное, нужно понять и применительно к пиратскому кораблю.

Хаскинс показал Маттере еще множество документов и карт, которые он собрал за свою многолетнюю работу, а затем проводил Маттеру к его автомобилю. Стоя на подъездной дорожке, они пожали друг другу руки. Маттере пора было уезжать: он видел, что Хаскинс уже устал, – однако он не мог покинуть этого человека, не задав ему еще одного – последнего – вопроса.

– У вас нет ощущения, что у вас украли все эти годы, Джек?

Хаскинс несколько секунд молчал, а затем улыбнулся и сказал:

– Мне просто очень нравились затонувшие суда.

Намеченная встреча Маттеры должна была состояться на следующее утро. Ради нее ему предстояло ехать на автомобиле три часа на север от Ки-Ларго, но он ждал ее с большим нетерпением. Семидесятипятилетний Боб Маркс был одним из самых успешных охотников за сокровищами. Он – бывший моряк, специалист по подводной археологии и автор десятков книг, посвященных затонувшим судам и сокровищам, – имел в своем «послужном списке» около ста значительных находок, и это был лишь сокращенный список. Этот человек, проявляющий то высокомерие, то эрудированность, то нечестивость, открыл – помимо всего прочего – ушедший под воду в результате землетрясения город Порт-Ройал на Ямайке, испанский галеон «Нуэстра Сеньора де лас Маравильяс», забытые храмы майя в джунглях Центральной Америки и древние финикийские порты и обломки затонувших финикийских судов в Ливане.

Лишь немногие знали больше, чем Маркс, о поисках затонувших судов и видали больше него в данной сфере деятельности. Он нашел сокровищ на миллионы долларов, читал лекции более чем в сорока странах и был посвящен в рыцари испанским правительством за плавание, которое он совершил на точной копии корабля Колумба «Нинья» из Испании на остров Сан-Сальвадор и в ходе которого он рисковал своей жизнью. Когда клиенты покупали у него найденные им старинные ценности, он выдавал им сертификат подлинности, на котором стояла подпись: «Сэр Роберт Маркс».

В последние несколько месяцев между Маттерой и Марксом установились дружеские отношения, однако так было не всегда. В 1998 году Маркс, подписывая свою книгу, оскорбил Маттеру, с которым он тогда не был знаком. Несколько лет спустя, когда Маркс появился на конференции по дайвингу, которую Маттера организовал и спонсировал в Доминиканской Республике, Маттера сказал ему: «Вы слишком стары для меня, чтобы врезать вам по физиономии, Боб, но накричать на вас я все еще могу», – и затем, не стесняясь в выражениях, высказал ему все, что он о нем думает. К удивлению Маттеры, Маркс извинился за давнишний инцидент. Это очень много значило для Маттеры, поскольку у него имелось двадцать восемь написанных Марксом книг, и он считал этого человека заслуженным первопроходцем. Кроме того, Маркс, по всей видимости, уже и не помнил, что это был за инцидент.

Однако это произошло давно. Теперь же Маркс ждал его на подъездной дорожке к своему дому и махал ему рукой.

– У тебя есть ствол? – спросил Маркс. Он хотел знать, привез ли Маттера с собой пистолет.

– Да, он в бардачке.

– Хорошо. Он может нам понадобиться. Меня преследует один чокнутый ублюдок, не спрашивай почему. Просто прихвати эту штуку с собой.

Маркс был для Маттеры героем, и поэтому Маттера сделал так, как попросил его Маркс.

Они пошли по дорожке, по обеим сторонам которой лежали черепки старинных керамических изделий, тоже относящиеся к бесчисленным находкам Маркса.

– В былые времена все, кто занимался поиском сокровищ, жили в радиусе двух-трех миль вот от этого места, – сказал Маркс. – Независимо от того, работали ли они на Багамских островах, во Флориде или на Кубе, они базировались здесь. Здесь побывали все космонавты, Халиган по прозвищу «Горячие Губки» из телесериала «Чертова служба в госпитале МЭШ»… В общем, пройти мимо этого места было трудно.

Войдя вместе с Маттерой в дом, Маркс познакомил его со своей женой – и соавтором – Дженифер. Маттера читал ее книги и разговаривал с ней по телефону. Она вообще-то производила даже большее впечатление, чем ее муж. Эта семейная пара хотела было показать Маттере свой дом, но он стоял как вкопанный в столовой и глазел на поставленный высоко на полку бронзовый диск диаметром с грейпфрут.

– Вот она какая, – сказал Маттера.

Морская астролябия предшествовала секстанту и использовалась еще с конца четырнадцатого века для определения географической широты в море. Она вызывала большой интерес у охотников за сокровищами, археологов, коллекционеров и музеев, и один экземпляр мог стоить на аукционе до полумиллиона долларов. У Маркса их имелось штук десять. Они лежали на полке в ряд, и на одну из них смотрел Маттера.

И это были всего лишь самые первые из целого собрания ценных предметов, которые Маттера увидел затем по пути на кухню: кусок фарфора с изящными танцующими дельфинами, изготовленного в Китае еще до воцарения там династии Мин (он, по-видимому, был изготовлен приблизительно в 1200 году нашей эры); хорошо сохранившиеся банки для оливок, поднятые с затонувших галеонов; погребальный комплект из нефрита, относящийся, по оценке Маттеры, примерно к 200 году до нашей эры и использовавшийся членами царской семьи китайской династии Хань. Маттера не мог даже и попытаться оценить стоимость этого предмета, если его вообще можно было оценить.

Они вышли из дома и прошли по узкой дорожке в офис Маркса – офис, который когда-то был бараком для рабов на плантации сахарного тростника. Там Маттера увидел еще более ценное сокровище – десятки тысяч книг, стоящих в два ряда на полках, которые, казалось, были бесконечно длинными.

– Не прикасайся к этим лошадям! – воскликнул Маркс, когда Маттера проходил мимо скульптур, поднятых с затонувшего несколько веков назад португальского корабля. – Они стоят по сотне тысяч баксов за штуку, так что смотри не сломай их!

На скамье возле рабочего стола Маркса Маттера заметил экземпляр иллюстрированного подарочного издания книги Маркса, посвященного обнаружению им финикийских артефактов. На еще одном столе, стоявшем рядом, он увидел сотни этих артефактов: они были аккуратно разложены рядом с другими аналогичными предметами, возраст которых насчитывал тысячи лет.

– Я продам тебе все, что захочешь, – сказал Маркс. – По цене, действующей для друзей и родственников. И предоставлю сертификат подлинности. Там, в дальнем помещении, есть и порнография с эротикой. Древним все такое нравилось.

В течение следующих нескольких часов Маркс рассказывал истории про охоту за сокровищами, описывая события, произошедшие и очень давно, и совсем недавно. В каждой из этих историй было полно приключений и опасностей, и в большинстве из них подтверждалось то, что Маркс сказал еще несколько десятилетий назад: «Сокровища – это неприятности». Эта его сентенция стала абсолютной истиной в данном бизнесе. Люди со стороны думали, что она означает, что охотники за сокровищами обычно становятся банкротами (что было правдой), однако Маркс имел в виду совсем другое. Неприятности, которые он имел в виду, грозили тем немногим несчастным, которым удавалось находить сокровища. Они тяжким грузом – соразмерным с весом найденного золота и серебра – ложились на их душу. На протяжении истории человечества найденные сокровища снова и снова делали ранее вполне порядочных людей скаредными и трансформировали изначально благонамеренных людей в негодяев. Один лишь их вид заставлял вроде бы разумного человека жертвовать своим семейным благополучием, дружбой и товариществом, обманывать инвесторов и стремиться урвать себе больше полагающейся ему доли. Тем самым золото и серебро творили свое собственное колдовство. В совокупности с человеческим инстинктом они могли даже самого праведного человека сделать подлым.

Маттера слушал бы рассказы Маркса хоть весь день, но он ведь пришел сюда поговорить о пиратах, а потому попытался перенаправить разговор в нужное русло. Маркс как-то коротко упомянул о Баннистере и «Золотом руне» в одной из своих книг, и теперь Маттера хотел узнать об этом пирате поподробнее.

– Нет никакой карты и никаких секретных инструкций относительно того, как найти «Золотое руно», – сказал Маркс. – Если ты хочешь добраться до него, тебе следует понять, чем эти ребята занимались. Тебе следует понимать пиратов.

Марксу и самому довелось узнать очень многое о пиратах, когда в 1964 году он осуществил мечту своего детства и исследовал ушедший под воду город Порт-Ройал на Ямайке – знаменитое пристанище пиратов, исчезнувшее в результате землетрясения в 1692 году. Именно в Порт-Ройале Баннистер присвоил себе судно, которым командовал, и стал пиратом. Именно из Порт-Ройала на него была организована охота.

– Пираты со всего мира прибывали в Порт-Ройал, – сказал Маркс. – Там вершились великие дела. Этот твой парень был частью всего этого. Он находился там в период расцвета этого города. Это должно тебе что-то сказать.

Маттера провел весь остаток дня, разговаривая с Марксом и слушая его рассказы. Ближе к вечеру они поехали в еще один из офисов Маркса в городе, где этот старый охотник за сокровищами показал фотографии, относящиеся к его деятельности. К тому времени, когда они вышли из этого офиса, было уже почти темно, но Маркс все еще выглядел очень даже бодреньким, запросто перепрыгнул канаву, когда они шли к машине, и неутомимо продолжал рассказывать, сквернословя при этом, про храбрость и безрассудство, проявленные при поиске сокровищ. Для Маттеры было очевидно, что этот человек никогда не отойдет от дел и что поиски сокровищ – это не то, чем Маркс занимается, а то, что составляет его сущность как человека. Подобно Уильяму Фипсу, жившему в конце семнадцатого века, Маркс, похоже, был человеком самоуверенным и считал, что у моря нужно забирать, а не клянчить. Отойти от дел? И чем тогда заниматься? Отправиться в поездку по Европе на автобусе туристической фирмы «Перильо»? Ходить по магазинам и выискивать новые продукты питания, которые, чтобы привлечь внимание покупателей, продаются первое время со скидкой? Маттере пришла в голову мысль, что, по большому счету, не имело значения, станут ли люди вроде Маркса слишком старыми для того, чтобы и в самом деле находить и поднимать с морского дна какие-либо старинные ценные предметы, ибо такие люди занимались подобной деятельностью отнюдь не ради сокровищ. Они, по большому счету, занимались этим делом ради того, чтобы выходить в море, чтобы искать предметы, которые никто другой искать не отваживался, чтобы быть «сэром Робертом», а не просто «Бобом».

Маттере оставалось явиться еще на одну назначенную встречу. Он в какой-то мере ждал этой встречи больше, чем всех остальных.

Карл Фисмер по прозвищу «Физз» имел репутацию великого мастера в сфере деятельности, в которой имелось огромное множество великих выдумщиков. Он был также известен своей честностью и искренностью, и так же, как и для Хаскинса, его близкого друга, эти его качества обошлись ему в несколько состояний. Он когда-то работал на некоторых из самых знаменитых затонувших судов, в том числе на галеоне «Консепсьон». А еще он когда-то работал в заливе Самана. Многие говорили, что Физз знает о человеческой природе даже больше, чем он знает о сокровищах.

Целые поколения охотников за сокровищами знали историю жизни Физза. Он когда-то работал в корпорации «Дженерал моторс» в городе Цинциннати, но презирал свою работу: каждый день казался ему похожим на предыдущий. В 1968 году он переехал во Флориду после того, как его жена – в которую он влюбился еще в школе – погибла в результате автомобильной катастрофы. Ей было всего лишь двадцать шесть. После этого жить своей прежней размеренной жизнью Физзу уже не хотелось. Он упаковал вещи и загрузил их в свой автомобиль, усадил в него своих двух маленьких детей и поехал на юг.

В городе Сарасота он поступил на работу в пожарное депо, то есть на самую лучшую из подвернувшихся ему работ, которые были связаны с теми или иными приключениями. Тренируясь на пожарном судне поднимать из глубины моря тела людей, он натолкнулся на обломки затонувшего корабля – маленького грузового судна, корпус которого развалился и внутри виднелись медные трубки. Физз и другие пожарники вытащили с этого судна все, что смогли. В результате этих их усилий им удалось разжиться аж на шесть долларов сорок центов, однако сама мысль о том, что деньги можно доставать из морской глубины, вдохновила Физза, и с того самого дня он стал заядлым ныряльщиком.

За несколько последующих месяцев он посетил все библиотеки и книжные магазины в радиусе одного дня езды на автомобиле от Сарасоты, читая все имеющиеся там материалы про испанские галеоны и затонувшие сокровища. Он изготовил свой собственный магнитометр – несуразную конструкцию, состоящую из транзисторов и проводов, который улавливал не столько металл, сколько местные радиостанции, но это еще больше раззадорило Физза. В течение шести лет он рыскал по морскому дну в окрестностях Сарасоты, но не нашел почти ничего. Только тогда, уже в возрасте тридцати шести лет, он отправился на архипелаг Флорида-Кис, но не для того, чтобы искать сокровища, а для того, чтобы найти там человека, который фактически придумал такое понятие, как охота за сокровищами.

Арт Мак-Ки считался отцом американских охотников за сокровищами. В 1940-е годы он нашел у побережья Флориды несколько затонувших испанских галеонов – часть знаменитой флотилии 1733 года. О нем написали в журнале «Лайф», его показали в шоу Дейва Гарроуэя, его имя стало фигурировать в прочих газетах, журналах и киножурналах. До Мак-Ки лишь немногие в Америке знали, что на свете существуют такие люди, как охотники за сокровищами. Мак-Ки построил музей найденных сокровищ рядом со своим домом в поселке Исламорада, и именно там Физз нашел его: он орудовал возле своего дома газонокосилкой. К тому времени Мак-Ки уже перевалило за шестьдесят.

– Я хочу стать охотником за сокровищами, – заявил ему Физз, – и готов работать бесплатно, чтобы освоить это дело.

– Готов поспорить, что ты ныряльщик, – сказал Мак-Ки.

– Да, сэр.

– А что ты еще умеешь делать? Ты можешь быть капитаном катера? А механиком? У тебя есть какое-нибудь медицинское образование? Ты умеешь готовить еду?

– Нет, ничего из этого.

– Сейчас уже все ныряльщики. Их развелось слишком много.

Физз сел в свой автомобиль и вернулся в Сарасоту. Там он стал ходить на курсы оказания экстренной медицинской помощи, освоил специальность капитана катера и получил соответствующее свидетельство, научился обращаться с малогабаритными двигателями и вызвался готовить каждый рабочий день еду для пятнадцати пожарных в пожарном депо. Два года спустя он снова приехал в Исламораду и снова нашел Мак-Ки, который и на этот раз орудовал газонокосилкой.

– Я Карл Фисмер. Я хочу стать охотником за сокровищами и горю желанием работать бесплатно, чтобы освоить это дело.

– Готов поспорить, что ты ныряльщик.

– Да, сэр.

– А что еще ты можешь делать?

– Я – капитан катера, я могу ремонтировать малогабаритные двигатели, у меня есть государственное свидетельство, что я прошел курс обучения по оказанию экстренной медицинской помощи, я умею готовить пищу. Особенно вкусно я готовлю мясные рулеты.

– Хорошо. Беру тебя с собой в следующую экспедицию.

И Физз начал учиться у этого мастера. Это было начало карьеры охотника за сокровищами, в ходе которой его будут ждать приключения в различных уголках мира…

Маттера нашел адрес Физза в Тавернье – маленьком городке, расположенном в семи милях к югу от Ки-Ларго, – и постучал в дверь небольшого дома, стоящего на берегу петляющего канала. Дверь открыл коренастый, загорелый и симпатичный шестидесятивосьмилетний мужчина. Маттере бросились в глаза его аккуратно подстриженная серая бородка, гавайская рубашка, шорты цвета хаки, кожаные туфли на резиновой подошве и тяжелая серебряная монета на цепочке вокруг шеи.

– Заходи, и давай поговорим о затонувших судах, – сказал Физз.

Маттера посмотрел по сторонам. На каждой полке, на телевизоре, за кофеваркой – везде виднелись артефакты с затонувших кораблей. На столике, на котором стоял телевизор, он заметил серебряную монету и даже рассмотрел дату ее выпуска – 1639 год.

– Это вторая по ценности из монет, которые я нашел, – усмехнулся Физз.

– А самая ценная, я думаю, – это та, которая висит у вас на шее.

– Правильно думаешь.

Физз знал, что Маттера хочет поговорить о пиратах, а потому он пригласил своего гостя присесть с ним за кухонный стол, за которым, по словам Физза, рассказывались самые интересные истории.

– Я хотел бы услышать, что ты накопал, – сказал Физз.

Маттера рассказал ему и про Баннистера, и про «Золотое руно», и про свои поиски вместе с Чаттертоном в заливе Самана, и про поиски в библиотеках, архивах, букинистических магазинах, и про свое общение с продавцами редких карт.

– Я зашел в тупик, Физз. Я не знаю, что мне делать дальше.

Физз налил Маттере пива.

– А в чем ты лучше всего проявляешь себя, Джон?

– Что вы имеете в виду?

– Что тебе больше всего нравится делать, когда ты ищешь затонувшее судно? Исследовать морское дно при помощи различных устройств? Нырять в морскую глубину? Копать на дне? Что тебе по душе?

– История. Исследования.

– Тогда тебе нужно продолжать ими заниматься.

Однако Маттера и так уже потратил не один месяц на исследования и прочел все, что он только смог найти. Он сказал об этом Физзу. И тогда Физз поведал ему историю Джека Хаскинса.

Подобно многим охотникам за сокровищами в конце 1960-х годов, Хаскинс пытался найти «Аточу» – испанский галеон, затонувший неподалеку от архипелага Флорида-Кис в 1622 году. Не одно столетие считалось, что данное судно пошло ко дну возле поселка Исламорада, расположенного в центре архипелага Флорида-Кис, но никто не смог найти там от него и следа. Поэтому Хаскинс – который был историком в душе – отправился в Севилью.

Там он стал рыться в архивных материалах, просматривая тысячи страниц различных документов, ко многим из которых никто не прикасался аж с семнадцатого века. Он потратил несколько лет на изучение старинных документов, но не обнаружил ничего такого, что могло бы ему помочь в поисках «Аточи».

– В подобной ситуации большинство людей на этом бы остановились, – сказал Физз. – А Джек не остановился.

Хаскинс продолжал изучать архивные документы, причем даже самые вроде бы никчемные из них – такие, которые вряд ли стоили бы даже того, чтобы делать с них в Севилье ксерокопию. Однажды он натолкнулся на один интересный факт, затерявшийся в этих тысячах страниц – упоминание о некоем месте, которое называлось Маркесас-Кис и находилось неподалеку от Ки-Уэст, примерно в восьмидесяти милях от того района, где большинство охотников за сокровищами пытались тогда найти «Аточу». Хаскинс поделился данной информацией – ему вообще было свойственно делиться, – и это помогло охотнику за сокровищами по имени Мел Фишер, который когда-то разводил на ранчо кур, обнаружить место, где лежит судно. Вскоре «Аточа» стала одним из самых знаменитых затонувших судов всех времен.

– На сегодняшний момент его стоимость достигла уже половины миллиарда, – сказал Физз. – Джек не получил почти ничего, но это уже другая история. Это затонувшее судно было найдено потому, что Джек не прекратил рыться в документах.

На берег начали возвращаться первые рыбацкие лодки, поэтому собеседники вышли на застекленное крыльцо Физза, чтобы посмотреть, как они причаливают. Физз и Маттера разговаривали несколько часов кряду. Физз вспоминал различные случаи, произошедшие с ним за долгие годы поисков сокровищ. В его шутках и недомолвках Маттера искал скрытый смысл, и смысл всего сказанного Физзом показался ему таким: «Сокровища показывают, кто ты на самом деле такой. Они удаляют любой фасад, который ты воздвиг, любой вымысел, в который ты веришь относительно самого себя, и открывают, кто ты есть на самом деле. Если ты ничтожный, лживый, жадный, презренный придурок, сокровища сообщат тебе об этом. Если ты добрый и порядочный человек, сокровища тоже не будут молчать. Чтобы узнать об этом, не нужно находить даже и одну монету. Вполне достаточно просто приблизиться к сокровищам – так, чтобы казалось, что до них уже можно дотянуться рукой, – и ты получишь ответ. Как только это произойдет, уже никому не соврешь и не навешаешь лапшу на уши. По этой причине сокровища чреваты кризисом, потому что в конечном счете ты получаешь самого себя, причем таким, какой ты есть на самом деле».

Когда пришло время расставаться, Маттера спросил про монету, висящую у Физза на шее. Физз взял ее в руки и стащил с шеи. Это была монета номиналом в восемь эскудо, найденная на галеоне «Консепсьон» – затонувшем судне, которое он обожал, потому что оно было дважды утеряно для истории, но о нем в конце концов вспомнили.

Мчась на автомобиле по длинным мостам, по дороге в свой отель, Маттера наблюдал в зеркало заднего вида, как за его спиной постепенно исчезает архипелаг Флорида-Кис. Типичные местные заведения – такие, как ресторан «Крейгс» и закусочная «Докс» – постепенно сменялись кофейнями «Старбакс» и ресторанами «Деннис». Время общения Маттеры с оракулами подошло к концу, и хотя ни один из них не смог подсказать ему, где же находятся обломки затонувшего судна Баннистера, все указали ему в одном и том же направлении – в сторону истории – и посоветовали ему не сдаваться.

Глава 11

Золотой век

Потрепанное штормами судно плывет по Карибскому морю в конце семнадцатого века. Его палубы заставлены клетками для кур и пустыми бочками. Несколько грубоватых на вид моряков драят палубу, красят и возятся с канатами. Один матрос, сидя на мачте, всматривается в морскую даль, пытаясь увидеть другие корабли.

В середине дня наблюдатель замечает вдалеке белые паруса судна размером поменьше, и вскоре он уже даже различает, что над ним развивается английский флаг. Он подает сигнал капитану, и тот достает свою подзорную трубу. С ее помощью ему удается разглядеть, что это судно вооружено шестью пушками (что типично для торгового судна), однако еще больше его интересует, насколько глубоко корпус погрузился в воду. Осадка судна свидетельствует, что оно перевозит большой груз, а это для капитана – самое главное.

Капитан отдает распоряжения, и экипаж начинает действовать. Двое моряков открывают сундук, в котором лежит целая коллекция флагов различных стран мира, достают из него английский флаг торгового флота и вешают его на вершину мачты. Трое других надевают женские одежды и начинают прохаживаться по носовой части судна. В трюме корабля 130 мужчин срочно разбирают оружие и порох. Капитан, стоя у штурвала, приказывает взять курс на замеченное вдали торговое судно.

К этому моменту капитан торгового судна тоже достал свою подзорную трубу и смотрит в нее. Он с радостью замечает вдали красный английский флаг. Это дает возможность его экипажу из сорока человек устроить торговлю всякой всячиной, почесать языком и выпить по стаканчику со своими соотечественниками. Но его также охватывает тревога. Ведь на борту у него ценный груз – серебро, сахар, индиго, – и ему известно, что на данном морском пути можно нарваться на пиратов.

Поэтому капитан торгового судна очень внимательно разглядывает второе судно в подзорную трубу. Когда два корабля сближаются до расстояния в пятьсот ярдов, женщины на борту бульшего из них сбрасывают с себя одежды и куда-то мчатся, причем бегают они совсем не так, как это делают женщины. Вскоре они срывают окрашенную под дерево парусину с бортов своего судна, в результате чего взору открываются двадцать четыре пушки. Изнутри большего судна на палубу выскакивают десятки мужчин: одни бегут к бортам, другие – к мачтам, третьи – на корму. Они очень быстро ставят паруса так, чтобы это большое судно рвануло вперед по морской поверхности, вздымая белую пену и стремительно сближаясь с торговым судном.

Капитан торгового судна что-то кричит своему экипажу. Затем он видит то, чего боялся всю свою карьеру капитана: на приближающемся корабле убирают английский флаг и заменяют его другим: песочные часы на кроваво-красном фоне. Этот флаг – пиратский. Таким образом команда и капитан получают предупреждение: «Если станете сопротивляться, ваша оставшаяся жизнь в этом мире будет короткой. И кровавой».

Капитан торгового судна приказывает своим людям приготовить оружие к бою. Однако прежде чем они начинают действовать, пираты производят выстрел из одной пушки. Над морем раздается грохот – грохот такой громкий, что кажется, что обрушились небеса, – и из разрастающегося облака серого дыма вылетает черное шестифунтовое чугунное ядро. Оно со свистом пролетает над носовой частью торгового судна. Это – второе предупреждение о том, что произойдет, если будет оказано сопротивление. Воздух наполняется запахом горящей серы.

Проходит несколько минут, прежде чем дым рассеивается, и когда это происходит, пиратский корабль находится уже на расстоянии трехсот ярдов от торгового судна и приближается к нему неумолимо быстро. Теперь капитану торгового судна видно, как из трюмов выскакивают пираты по двадцать человек за раз, и вот уже на палубе их собралось больше сотни. Они кричат, размахивают саблями и стреляют из мушкетов в воздух.

Капитану торгового судна хочется обратиться в бегство, но его корабль тяжело нагружен и движется медленно. Тем не менее, если бы ему удалось дать деру и не позволить пиратскому судну догнать его в течение хотя бы нескольких часов, наступила бы ночь, и он смог бы улизнуть под покровом темноты. Ночь всегда дает надежду на спасение. Капитан приказывает своим матросам побыстрее выжать из их судна такую скорость, на какую оно только способно, но как бы быстро это судно ни плыло, пиратский корабль не отстает от него, все больше приближаясь при каждом маневре. Сейчас, когда расстояние между судами составляет всего двести ярдов, перед взором преследуемых наконец-таки предстает пиратский капитан: он появляется на носу судна, одетый в серые штаны и желто-коричневый камзол. На его шее висит толстая золотая цепь. Поднеся ко рту рупор, пиратский капитан требует, чтобы капитан торгового судна сдался. В противном он обещает показать им адово пламя.

Капитану торгового судна нужно принять решение, оказывать сопротивление или нет. Один точный выстрел одной из его пушек может остановить пиратов. Два таких выстрела могут уничтожить их. Однако он знает, что произойдет в том случае, если выстрелы будут неточными: с самого своего детства он неоднократно слышал рассказы о нападении пиратов.

Пираты дадут залп из пушек по мачтам, чтобы лишить его судно хода, но не уничтожить его и перевозимый на нем груз. Они откроют огонь по его палубе из мушкетов, стараясь убить и ранить как можно больше матросов. Подойдя еще ближе, они станут бросать начиненные чугунной картечью ручные гранаты, зажигательные бомбы и горящие горшки с тошнотворной смесью гниющей плоти животных, дегтя, смолы и других вонючих компонентов. Одни из этих пожароопасных предметов убьют или ранят его матросов, другие – покроют его судно пеленой дыма.

Когда пираты подплывут на расстояние всего лишь в несколько ярдов, они пустят в ход абордажные кошки, сабли, топоры, пики и пистолеты, чтобы заставить защитников судна отступить, чтобы подтащить пиратский корабль вплотную к торговому судну. Перепрыгивая на торговца, они станут рубить, колоть и стрелять, убивая и калеча всех, кто попытается им сопротивляться. Даже если капитан торгового судна и его экипаж будут самоотверженно сражаться, дело обычно заканчивается очень плохо для тех капитанов, которые принимают решение дать пиратам бой.

И ему еще повезет, если он погибнет в бою.

Если же он выживет и попадет в плен, пираты могут сварить его заживо, вырвать и съесть его еще бьющееся сердце, отрезать ему язык, размозжить ему череп так, что его глазные яблоки вылезут из орбит, повесить его за половые органы, сыграть в кости на его голову (победитель получит право ее отрубить). Если же капитан торгового судна сдастся без боя, пираты могут отпустить его и его экипаж на шлюпках на все четыре стороны, могут предложить им тоже стать пиратами и могут даже вернуть им судно. Ничто из этого, правда, не гарантировано, и это является самой ужасной чертой пиратов.

«Отвечайте, собаки!» – приказывает пиратский капитан, и его люди наводят свои пушки и мушкеты на торговое судно.

У капитана торгового судна больше нет времени на размышления. Если он капитулирует, то отдаст свою собственную жизнь и жизни членов своего экипажа в руки безумцев. Но он ведь умеет считать. Пиратов раза в три больше, чем его людей. У пиратов тридцать пушек, а у него – шесть. Он помнит те рассказы, которые слышал в детстве. Поэтому, как поступали большинство капитанов торговых судов в подобной ситуации, он принимает решение сложить оружие и сдаться.

Пираты перебираются на его судно и берут в плен и его самого, и его экипаж. Их связывают и привязывают друг к другу на палубе. Никто не удивляется тому, что пираты забирают у них их одежду и ценные вещи, а затем перетаскивают перевозившийся на торговом судне груз на свой корабль. Однако пленные матросы испуганно вздрагивают, когда пиратский капитан обращается непосредственно к ним.

«А ну-ка рассказывайте, ребята. Как к вам относился ваш капитан?»

Матросы торгового судна сначала стоят молча, а затем – один за другим – начинают рассказывать пиратам о своем капитане. Когда они заканчивают, пиратский капитан подходит к капитану торгового судна.

«Ну что же, сэр, – говорит он, – с вами мы поступим следующим образом…»

– Джон!

Сердце Маттеры при звуках его имени резко забилось. Он, готовясь встретить свою собственную судьбу, взглянул прямо в лицо пиратскому капитану. Однако вместо него он увидел Каролину – с затуманенными глазами и в неглиже.

– Сейчас уже два часа ночи, – сказала Каролина.

– Я тут занимаюсь кое-какими исследованиями. Неужели в самом деле так поздно?

– Да, и в самом деле. Можешь освободить местечко и для меня?

Маттера сидел, скрестив ноги, на полу столовой своей квартиры в Санто-Доминго, а вокруг него лежали со всех сторон стопки книг и различных бумаг, посвященных пиратам. Прошла уже неделя после того, как он съездил поговорить с «оракулами» во Флориду, и все это время он только то и делал, что читал историю пиратства.

– Иди сюда, моя пиратская принцесса, – сказал он.

Он отодвинул в сторону стопку книг и потянул Каролину в свой кружок свободного пространства. Он описал ей нападение пиратов, которое он только что мысленно представил себе и элементы которого он почерпнул из этих книг. Он в своей жизни сталкивался с крутыми парнями, некоторые из которых были легендами, но лишь немногие из них могли сравниться с настоящими пиратами.

Каролина сказала, что даже пиратам нужно спать, а потому она стала настаивать, чтобы он сделал перерыв и лег отдохнул. С тех пор, как он начал эту фазу своих исследований, он работал каждый вечер допоздна и ложился спать за полночь.

Маттера быстренько принял душ, почистил зубы и надел свои длинные трусы и футболку. Улегшись в постель, он поцеловал Каролину, пожелал ей спокойной ночи и стал ждать, когда заснет.

Ожидание затянулось.

Он перевернулся на другой бок и поправил свою подушку. Затем он опять перевернулся на другой бок и поправил простынь. Возможно, ему нужно выпить воды…

– Джон! – позвала Каролина. – Я вот тут думала… Если ты не слишком устал и можешь со мной поговорить… Что такого интересного в этих пиратах?

Маттера улыбнулся и сел в постели.

– Ты и в самом деле хочешь это знать?

– Угу.

– Тогда слушай.

Пираты появились в древние времена – в тот день, когда люди впервые погрузили на свои суда что-то ценное (а может, и на день раньше). Они были родом из Греции, Рима, Китая, Северной Америки и почти всех других регионов мира. Эти бандиты, жившие во все времена и эпохи, отправлялись в море с одной-единственной целью – захватить все, что только можно, на судах, которые вооружены слишком слабо или у экипажей которых не хватает мужества дать отпор.

Пираты, которыми интересовался Маттера, жили в особенное время и в особенном месте. Они рыскали в поисках добычи по Карибскому морю и Атлантическому океану с середины семнадцатого века до начала восемнадцатого века. Этот период считается золотым веком пиратства. Именно об этих людях, убивавших и грабивших, из поколения в поколение писались книги и снимались фильмы. Именно эти люди вызывали восторг и восхищение у подростков. Именно такими людьми командовал Баннистер.

Они процветали значительную часть семнадцатого века, захватывая ценности и вселяя ужас в сердца моряков торгового флота, особенно испанского, поскольку именно испанцы контролировали существенную часть торговли и судоходства в Карибском море и Атлантическом океане. Во многих странах пиратов считали карой, наложенной на человечество. В Англии же их обожали: нападая на испанские суда, пираты освобождали место для английской торговли и экспансии. Кроме того, пираты переманивали к себе жестоких и склонных к насилию людей с улиц городов и заставляли их заняться делом, а награбленные пиратами товары привозились на рынки Англии и продавались задешево. Пираты тратили немалые деньги на оснащение своих кораблей и платили большие взятки английским чиновникам. Они опустошали свои кошельки в портах с щедростью людей, которые всего лишь через несколько дней могут оказаться на виселице (многие из них в самом деле вскоре там оказывались). Если Англия и грозила кулаком этим негодяям, она делала это весьма неискренне, набивая свои сундуки деньгами, поступающими от пиратов, и заботясь о расширении своей империи.

Многие пираты разбогатели. Если они при этом еще и терроризировали или вообще убивали испанских моряков, то мало кто в Англии из-за этого расстраивался.

А пираты могли наводить ужас. В письме госсекретарю один очевидец-англичанин написал: «У каперов является обычным делом… разрубить человека на куски – сначала отрезать часть его плоти, затем ладонь, руку, ногу, а иногда обвязать веревку вокруг его головы и затягивать ее при помощи палки до тех пор, пока не повылазят глаза, и это называется “вулдинг”».

Еще один современник описал методы одного печально известного французского пирата: «Олоне ужасно рассвирепел – рассвирепел так сильно, что выхватил свою абордажную саблю, рассек ею грудь одного из этих бедных испанцев и, вытащив его сердце своими кощунственными руками, начал кусать и грызть его зубами, как изголодавшийся волк, говоря при этом остальным: “Я обойдусь так же и со всеми вами, если вы не станете вести себя по-другому”».

Годы, последовавшие за завоеванием Ямайки англичанами, были весьма благодатными для пиратов и каперов, которые нападали на испанские суда, когда им вздумается. Даже испанские города не были надежно защищены от этих грабителей, которые были способны собраться в количестве одной тысячи человек и больше и захватить даже те города, которые считались неприступными. Испанцам зачастую не оставалось ничего другого, кроме как сдаваться и просить пощады. В Порт-Ройале золото и серебро потекло в тавернах и публичных домах рекой. Золотой век пиратства начался.

А вместе с ним пришли и выдающиеся капитаны – харизматические и проницательные люди, которые совершали авантюры грандиознейших масштабов. Никто из них не мечтал о большем и не вел за собой так много людей, как уэльсец Генри Морган, совершивший ряд крупномасштабных набегов на испанцев. Всего лишь за четыре года он успел сводить отряды грубых и бесшабашных людей, иногда насчитывавшие тысячи человек, в набеги на Пуэрто-Бельо, Маракайбо и – добившись при этом одной из величайших военных побед того времени – Панаму. Благодаря этому он стал очень богатым человеком и героем как в Порт-Ройале, так и в Англии.

Рассказов о жестокости Моргана было не счесть. Один очевидец сообщал, что, когда какой-то пленник отказался сообщить нужные им сведения, люди Моргана:

«…подняли его на дыбу так, что обе его руки выскочили из суставов, а затем обвязали веревку вокруг его головы и стянули ее так сильно, что его глаза выпучились и стали большими, как яйцо. Поскольку он по-прежнему отказывался сообщать им, где находится сундук, они повесили его за мужские органы, и затем один ударил его, другой отрезал ему нос, третий – ухо, четвертый обжег его пламенем. Это были такие варварские пытки, до каких только можно додуматься. Наконец, когда этот несчастный уже не мог больше говорить, а они не смогли придумать какие-нибудь новые пытки, они позволили негру проткнуть его копьем и тем самым убить».

Когда еще один человек отказался им что-то сообщить:

«Они привязали длинные веревки к большим пальцам на его руках и ногах и растянули между четырех столбов. Затем четверо из них подошли и стали бить по веревкам палками, тем самым заставляя его тело дергаться и вздрагивать и растягивая его сухожилия. Не удовлетворившись этим, они положили камень весом не менее двух центнеров на его поясницу и развели под ним костер из пальмовых листьев, отчего загорелись его лицо и волосы».

Если кто-то лично видел подобные ужасы, от него потом о них узнавали тысячи людей. Репутация стала самой острой саблей пиратов.

Некоторое время казалось, что пираты будут процветать вечно. Однако к 1670 году над Карибским морем и Атлантическим океаном задули новые экономические ветры. Законная торговля становилась для купечества и правящих классов все более и более выгодной. Отсутствие безопасности в океане и на морских путях отрицательно сказывалось на торговых операциях и подвергало риску не только состояния влиятельных купцов, но и даже благополучие самой Англии. А больше всего угрожали безопасности на море пираты и каперы.

В 1670 году Англия и Испания подписали Мадридский договор, который, помимо всего прочего, обязывал Англию ликвидировать пиратство – больше никаких лицензий на каперство, никаких безопасных гаваней для пиратов, никаких рынков для награбленных испанских товаров. Испания в ответ делала уступки английской торговле и судоходству.

Данный договор обеспечивал для Англии новые коммерческие возможности, некоторые из которых были столь существенными, что позволяли создать империю. Однако для их реализации требовалась мирная и предсказуемая обстановка на морях. Английские чиновники размахивали кулаками и клялись искоренить пиратство, но на протяжении 1670-х годов почти ничего не предпринимали. Пираты все еще крепко сидели в регионе Карибского моря. Они продолжали снабжать местных жителей дешевыми товарами и контрабандой и обеспечивать им устойчивый доход. Для широких слоев населения – а особенно простолюдинов – пираты оставались славными ребятами.

И они совершенствовались в своем мастерстве. К 1680 году пираты наносили существенный ущерб законной торговле между Ямайкой и внешним миром. Губернатор Ямайки призвал на помощь боевые корабли английского королевского военно-морского флота. В 1683 году прибыло четыре корабля, среди которых был «Рубин» – гигантский 125-футовый смертоносный корабль, на котором можно было разместить 48 пушек и 150 человек экипажа. Это судно стало на якорь в Порт-Ройале и поступило в распоряжение губернатора Ямайки Томаса Линча, на которого возложили задачу покончить с пиратством.

Однако для того, чтобы разогнать пиратов, этим боевым кораблям требовалось сделать нечто большее, чем просто поднять паруса, ведь в одном лишь только Порт-Ройале действовало около 1200 пиратов. Пираты имели в своем распоряжении быстроходные суда, могли плавать на них по мелководью, лучше всех знали водные пути, бухты и различные лазейки, по которым можно было удрать, а их капитаны были самыми опытными. Кроме того, пираты прекрасно понимали, что с ними произойдет, если их поймают.

Однако даже и просто демонстрации мощи фрегатов военно-морского флота оказалось достаточно для того, чтобы отпугнуть многих пиратов. Для тех, кто остался, грохот пушек, установленных на кораблях военно-морского флота, стоящих на якоре возле Порт-Ройала, сообщил очень простую правду: «Охотниками теперь являемся мы. И охотимся мы на вас. Мы вас поймаем – это всего лишь вопрос времени. Когда мы вас поймаем, вы умрете».

Губернатор Линч отправил военные корабли на интенсивное патрулирование, причем не только вокруг Ямайки, но и рядом с Эспаньолой, Кубой и другими опорными пунктами пиратов. Фрегаты зачастую возвращались ни с чем, однако с каждым плаванием их экипажи приобретали все больше опыта и становились все более расторопными. Вскоре они уже стали брать в плен пиратов, большинство из которых предпочитало сдаться, а не рисковать своей жизнью в неравном бою. Пираты продолжали покидать Порт-Ройал и другие «безопасные гавани». Для тех, кто там оставался, перспектива угодить на виселицу становилась все более реальной. Англия, казалось, с каждым месяцем все эффективнее уничтожала этих морских разбойников.

Тем не менее, если бы какой-нибудь человек загорелся желанием выступить против английского королевского военно-морского флота, бросить вызов воле нации, плюнуть в лицо богатым торговцам и плантаторам, показать средний палец губернатору и отправиться в плавание по миру, который относился к таким, как он, все более враждебно, он все еще мог стать пиратом Карибского моря и разбогатеть. Однако чтобы преуспеть в этом деле в 1684 году, он должен был быть не просто хорошим, а очень хорошим пиратом, и проявлять необычайное мужество.

«И именно в это время Баннистер совершил свой отчаянный поступок, – сказал Маттера. – У него имелось все, Каролина, – уважение, восхищение, деньги, будущее. Он рискнул всем этим ради того, чтобы стать пиратом. Зачем он это сделал?»

Невеста Маттеры ничего не ответила на его вопрос.

«Каролина!»

Маттера понял по звукам ее дыхания, что она уже уснула. Наклонившись над ней, он поправил на ней покрывало и поцеловал ее в щеку.

«Баннистера что-то звало, – тихо сказал он сам себе, отворачиваясь и кладя голову на подушку. – Что-то более важное, чем деньги и власть. С этим парнем происходило что-то еще».

Чем больше Маттера узнавал о пиратах, тем более интересным казалось ему то, как их изображали в голливудских фильмах и в массовой культуре. Что-то из показанного в фильмах было правдой, что-то – вымыслом, а что-то в них почти не показывалось.

Пираты, например – насколько это известно, – не заставляли пленников ходить по рее. Они полагали, что если нужно убить человека, то гораздо проще зарубить его саблей или пристрелить, а затем просто выбросить труп за борт – и никаких театральных представлений. Более того, они никогда не закапывали награбленное и не составляли карт, позволяющих отыскать эти – якобы спрятанные – ценности: наоборот, они старались тратить свои денежки, причем зачастую делали это так же быстро, как и разживались ими.

Но им действительно нравилось заводить себе попугаев и разговаривать с ними, и они брали их с собой в свои плавания. Они и в самом деле прихватывали с собой в бой столько огнестрельного оружия, сколько могли унести – не для того, чтобы выглядеть эффектно, а потому что пистолеты и мушкеты того времени часто давали осечку, а чтобы заново зарядить их, требовалось время.

Маттере нравился жаргон пиратов, и он даже отыскал книгу, посвященную этому жаргону. Пираты никогда не говорили «Аррр!» и «Черт бы меня побрал!» (эти выражения, скорей всего, впервые прозвучали – как и многое другое из так называемого «пиратского жаргона» – в голливудских фильмах 1950-х годов). Однако пираты и в самом деле использовали такие фразы, как «Эй, на судне!» и «Жизнь веселая, но короткая», а также целый ряд ругательств, клятв, угроз и приветствий, несколько из которых Маттере очень нравились. Он записал эти выражения, чтобы выкрикнуть их Чаттертону, когда снова его увидит:

– Жри то, что падает у меня из-под хвоста!

– Будь проклята твоя кровь!

– Я разрежу тебя на куски, по фунту каждый!

– Я явился из ада и скоро утащу тебя туда!

И кое-что другое, что Маттера видел в фильмах, тоже оказалось правдой. Пираты использовали крюки и деревянные ноги в качестве протезов и прикрывали клочком материи глазницы с поврежденным глазом – зачастую из-за увечий, полученных в бою. Они носили самую разную одежду – от тускло-коричневой и простенькой до самой причудливой и разноцветной, сочетающей в себе золотой, малиновый, голубой и красный цвета, птичьи перья, золотые цепи, шелковые рубашки и бархатные штаны (при этом стиль их одежды зачастую зависел не столько от их вкуса, сколько от того, какое имущество они недавно захватили). Они сквернословили, напивались, играли в азартные игры и распутничали так, как будто эта ночь могла стать для них последней. «Когда бы им ни удавалось чего-нибудь награбить, они долго не держат это у себя, – писал один очевидец. – Они все время играют в кости, распутничают со шлюхами и пьянствуют до тех пор, пока им есть чем платить. Некоторые из них запросто тратят по две или три тысячи песо за один день, а на следующий день на них нет даже рубашки». Маттера сталкивался в детстве с подобными людьми.

Взгляды пиратов на расу и пол очаровали Маттеру. В золотой век пиратства на пиратских кораблях часто плавали и чернокожие. Более того, чернокожие матросы зачастую составляли хотя и меньшую, но значительную часть экипажа. Их статус, однако, зависел от эпохи, в которую они жили. В начале золотого века пиратства чернокожие на борту пиратских кораблей были скорей всего рабами: их захватывали на других судах и затем либо использовали на своем судне в качестве рабов, либо везли, чтобы продать где-нибудь на невольничьем рынке. Позднее, однако, многие чернокожие – а может, даже большинство из них – были на пиратских кораблях полноценными членами команды, у которых имелись такие же права и привилегии, как и у их белых коллег. Они возглавляли атаки, получали равную со всеми долю добычи, стояли плечом к плечу во время сражений с самим Черной Бородой. Все это – за 150 лет до того, как их освободили от рабства в Соединенных Штатах.

Проявляя расовую терпимость, пираты, однако, почти никогда не брали с собой в плавания женщин. Насколько известно, лишь четырем или пяти женщинам довелось побыть пиратами в золотой век пиратства. Две из них – Мэри Рид и Энн Бонни – стали знаменитыми. Они облачались в мужскую одежду и сражались рядом с одним из самых прославленных из всех пиратских капитанов – Джеком Рэкхемом по прозвищу «Калико». Почти все без исключения пираты считали, что присутствие на их кораблях женщин будет отвлекать их и являться потенциальной причиной конфликтов и ревности. На некоторых пиратских кораблях тех, кто тайно приводил на них женщин, карали смертью.

Маттера все читал, и читал, и читал про этих людей. Он изучал пиратские обычаи, составлял каталог их оружия, рисовал схемы их кораблей. При этом он восторгался их ловкостью и интуицией. Про какого бы пирата он ни читал, он узнавал в нем Гамбино.

Как и гангстеры, с которыми Маттера был знаком в свои юные годы, пираты старались избегать насилия и вооруженных столкновений. Они поступали так не потому, что боялись этого (нет, они не боялись), и не потому, что не верили в свою победу (у них почти всегда были бульшие по размерам корабли, более сильные бойцы и более эффективное оружие, чем у их потенциальных жертв). Они поступали так потому, что любое кровопролитие имело для них негативные последствия. Морское сражение могло привести к потерям в живой силе с их стороны и к утрате груза, который они пытались захватить. Более того, мог пойти ко дну и их собственный корабль. Кровопролитие также привлекало внимание блюстителей закона. Грабить без лишнего шума – вот самое разумное и выгодное занятие.

Большинство из жертв пиратов сразу понимали, с кем они имеют дело, и сдавались без сопротивления. За такой поступок пираты относились к ним по-справедливости и даже великодушно. Однако пиратам случалось сталкиваться и с теми, кто – ради денег, из принципа или из самолюбия – пытался удрать или дать бой. Именно в таких случаях пираты проявляли жуткое неистовство и безжалостность, о которых затем разносились слухи по обе стороны океана.

Выдавливая глаза из глазниц человека, поджаривая его на раскаленном камне или вырывая и съедая его еще бьющееся сердце, пираты не просто наказывали упрямцев и не просто заставляли их признаться, где находятся спрятанные ценности, – они тем самым также слали остальному миру послание: «Не сопротивляйтесь нам. Мы – сумасшедшие. Вам же будет лучше, если вы просто сдадитесь нам». Чтобы это их послание дошло до адресатов, они зачастую оставляли в живых нескольких счастливчиков и отправляли их домой, чтобы те рассказали там обо всех тех ужасах, которые им довелось увидеть.

Не все пиратские капитаны пытали и карали тех, кто оказывал им сопротивление, с подобной жестокостью. Однако многие из них делали это в достаточной степени для того, чтобы в семнадцатом веке зачастую единственным оружием, в котором нуждался пират, было красноречивое изображение на его флаге. Хорошо различимое даже на больших расстояниях, это изображение сообщало не о свершившемся факте, а о том, что капитану преследуемого пиратами судна пришло время сделать выбор.

Маттера с головой погрузился во все эти пиратские истории. Однако он искал в сведениях о пиратах нечто еще более глубокое: он пытался понять саму суть их образа жизни. Поэтому он стал задаваться вопросом уже совсем иного типа – вопросом, который он задавал всем интересным людям, которых встречал в своей жизни, начиная с юных лет: как это с тобой случилось? Голоса, раздавшиеся изнутри его книг, стали рассказывать ему удивительную историю.

Молодой англичанин, живший в конце семнадцатого века, мог надеяться заработать себе на жизнь, став фермером, плотником или пекарем. Если он хорошо работал руками, то он мог стать портным или кузнецом. Однако если он обладал крепким телосложением и жаждал приключений, он мог решиться покинуть пределы своей страны и найти работу на одном из многочисленных торговых судов, перевозивших грузы и пассажиров в новый мир, который стремительно рос с каждым днем. Матрос торгового флота ходил в неведомые земли, глазел на красоты природы, видел таких живых существ, которых его соотечественники, оставшиеся на родине, вряд ли смогли бы себе даже и представить. Он постепенно осваивал морское дело и становился первоклассным моряком, способным плавать на судне по опасным водам и определять маршрут по звездам.

Такая жизнь могла оказаться чрезвычайно трудной. Работа зачастую была непосильной, условия – ужасными, а плата – достаточной только для того, чтобы как-то сводить концы с концами. Но, пожалуй, самое худшее заключалось в том, что капитаны торговых судов обладали абсолютной властью над своими экипажами и часто обращались с матросами грубо и несвоевременно выдавали даже ту мизерную плату, которая была им положена. Если кто-то пытался огрызаться – и даже если и не пытался, – то капитан мог приказать выпороть этого человека, подвергнуть его пыткам, посадить под замок и заставить голодать. Многие из аспектов подобного обращения защищались морским правом, которое наделяло капитана судна почти абсолютной властью над его экипажем. Такие законы считались необходимыми для того, чтобы поддерживать порядок на борту судна (и обеспечивать его рентабельность), однако подобная неограниченная власть открывала двери для злоупотреблений и создавала условия для появления целой оравы стяжателей, стоящих у штурвала.

Обиженные моряки могли бросить такую работу, но у тех, кто хотел остаться моряком, выбор был небольшим. Один из возможных вариантов заключался в том, чтобы поступить на службу на военно-морской флот, в котором условия и плата были чуть-чуть получше, а нагрузка – не такой изнурительной. Дисциплина, правда, на военно-морских судах была более суровой. Кроме того, всегда существовала опасность, что матрос погибнет в бою, сражаясь за что-то такое, чего он не поддерживает или даже не понимает.

Второй вариант заключался в том, чтобы пойти в пираты. Он импонировал отважным людям и обещал совсем другую жизнь. Чтобы выбрать этот вариант, матросу торгового флота нужно было, образно говоря, всего лишь перебраться на другую сторону гавани, на другую сторону мира – туда, где жили пираты, в место, где простолюдин мог стать предводителем большого числа людей.

Многие пираты несказанно разбогатели, заработав в сотни или даже в тысячи раз больше моряка торгового флота, причем иногда буквально за один день. Они собирались в большие экипажи, численность которых зачастую превышала сто человек, что позволяло уменьшить нагрузку на каждого из них и создать более непринужденную психологическую атмосферу. Они искали приключений, становились боевыми товарищами, жили такой жизнью, какой им самим хотелось жить. Пиратские капитаны, насколько известно, почти никогда не проявляли жестокости по отношению к подчиненным им пиратам.

Конечно, судьба пирата была сопряжена с опасностями, а особенно в конце семнадцатого века. Пираты рисковали своей жизнью и своим здоровьем в каждом плавании, и их часто вздергивали за те или иные преступления на виселицу. Тем не менее, если человек был достаточно смелым и мечтал покрыть себя славой, можно было рискнуть уйти в пираты и попытаться при этом не угодить в петлю. Во времена Баннистера около трех четвертей всех пиратов были бывшими моряками торгового флота – сильные молодые люди, которые хорошо освоили морское дело, которые устали от плохого обращения с ними и которым почти нечего было терять. Все это превращало их во внушительную силу еще до того, как они выходили из порта. Эта была своего рода банда осерчавших парней, которые – в подходящий день и с достойным вожаком – смогли бы бросить вызов даже английскому королевскому военно-морскому флоту.

Из всех имевшихся у Маттеры книг про пиратов ему больше всего нравилась самая старая и самая маленькая из них – «Пираты Америки». Ее написал бывший пират Александр Эксквемелин, а впервые опубликовали ее в 1678 году. Она была такой маленькой, что умещалась в карман, и Маттера как-то раз взял ее с собой, направляясь утром в продуктовый магазин вместе с Каролиной. Пока Каролина выбирала продукты, он стал перелистывать эту книгу и натолкнулся на такое предложение: «После захвата того или иного судна люди решали, должен ли капитан оставить его у себя или нет».

«Каролина!» – громко позвал Маттера.

«Siento»[28], – сказал он затем вздрогнувшим от его крика покупателям и пошел мимо бананов и папайи туда, где он смог бы поговорить с Каролиной шепотом.

«Мне кажется, я понял. Мне кажется, я нашел то, что так долго искал».

Вернувшись в свою квартиру, он стал листать книгу Эксквемелина и другие книги. Он уже читал многие из них раньше, но всегда уделял при этом главное внимание сражениям и бесчинствам пиратов. На этот раз он стал читать главы, посвященные их самоорганизации и политике. Раньше ему всегда казалось, что это самые скучные разделы. Но как только он начал читать их вдумчиво, они открыли ему глаза.

Перед каждым из своих плаваний пираты устраивали собрание, на котором совершали немыслимое действие: они делали всех членов экипажа равными. Начиная с самого юного из матросов и заканчивая самим капитаном, никто не будет обладать бульшими правами, чем кто-либо другой, и не будет обладать привилегиями, недоступными для всех остальных. Все они будут есть одну и ту же еду, получать сопоставимые доли добычи, жить в одинаковых помещениях. Капитан будет обладать абсолютной властью только в бою. В любое другое время он будет командовать судном так, как того пожелает большинство команды.

И с этого сумасбродство еще только начиналось.

Объявив всех равными, пираты затем буквально все вопросы, относящиеся к плаванию, ставили на голосование. Они голосовали за то, где им искать свою добычу. Они голосовали за то, нападать им на повстречавшееся судно или нет. Они голосовали за то, какие порядки установить на судне, каким образом наказывать нарушителей, как делить добычу, каким образом высаживать на необитаемом острове или убивать трусов и предателей. И каждый пират обладал при этом только одним голосом.

Вполне можно было бы ожидать, что эти люди, которые совершали преступления и по которым плакала виселица, будут вести себя при голосовании непредсказуемо. Однако снова и снова на протяжении нескольких десятилетий, составляющих золотой век пиратства, они голосовали всегда практически одинаково. Маттера сразу же заметил характерные тенденции. Вооружившись своим оранжевым маркером, он стал выделять цветом правила, которые, похоже, действовали на каждом пиратском корабле, плававшем в ту эпоху:

– Капитаны должны получать долю, которая не более чем в два или три раза превышает долю самого последнего палубного матроса.

– Все должны получать равную порцию еды, алкоголя и других припасов.

– Размер компенсации, выплачиваемой за боевые ранения и увечья, зависит от того, какая часть тела повреждена. На одном пиратском корабле за ранения и увечья платили следующим образом:

За утраченную правую руку – 600 серебряных монет или шесть рабов.

За утраченную левую руку – 500 серебряных монет или пять рабов.

За утраченную правую ногу – 500 серебряных монет или пять рабов.

За утраченную левую ногу – 400 серебряных монет или пять рабов.

За утраченный глаз (правый или левый) – 100 серебряных монет или один раб.

За утраченный палец – 100 серебряных монет или один раб.

За повреждение внутренних органов – до 500 серебряных монет или пяти рабов.

За утраченный крюк или деревянную ногу – столько же, как за утрату нормальной конечности.

– Любого, кого уличат в краже находящейся на судне добычи, в качестве наказания высадят на необитаемом острове.

– Любому, кого уличат в обмане другого члена экипажа, пострадавший отрежет уши и нос, и затем наказанного высадят в ближайшем порту.

– Женщинам находиться на судне запрещено. Любой, кто тайно приведет на судно женщину, будет убит.

– Споры между членами экипажа будут решаться на берегу посредством поединка.

– Тем, кто проявит в бою мужество, первым заметит потенциальную добычу, первым заскочит на борт атакуемого судна или совершит какой-либо другой геройский поступок, будет выплачиваться вознаграждение.

– Те, кто проявит трусость, будет пьянствовать, станет вести себя дерзко, откажется подчиняться или совершит какой-либо поступок, мешающий выполнению экипажем судна его главной задачи (грабить другие суда), будут наказываться.

– Неразрешенные вопросы будут ставиться на голосование.

– Голос каждого человека имеет равный вес.

Все эти принципы вместе и каждый из них в отдельности казались Маттере невероятными. Он пытался представить себе, что Пол Кастеллано соглашается получать прибыль лишь в два раза больше, чем рядовой член клана Гамбино, или что Джон Готти учитывает голоса уличных букмекеров. Известные Маттере главари преступников убивали тех, кто стремился быть с ними на равных. И вот теперь он, Маттера, читает про пиратских капитанов, которые не получали дополнительно даже и свиной ножки и у которых не имелось индивидуальной каюты.

Маттера все читал и читал с неугасающим интересом про этих капитанов. Каждый из них должен был производить впечатление бесстрашного и решительного человека, готового проявить огромную жестокость по отношению к экипажам тех судов, которые оказали ему сопротивление. При этом капитан старался угодить своему экипажу и подчинялся ему. Капитана выбирали посредством голосования и в любой момент могли отстранить от власти – тоже посредством голосования. Если он оказывался слишком мягким или слишком жестоким, слишком агрессивным или слишком пассивным, если он отказывался подчиняться воле экипажа, его смещали и могли наказать – например, высадить на необитаемом острове. Именно так все происходило даже в том случае, если капитан являлся собственником судна.

Все это произвело очень сильное впечатление на Маттеру. Голосование, равенство, отсутствие «королей» – это и была демократия, возникшая за целое столетие до того, как демократические идеи укоренились в Америке.

С точки зрения Маттеры, для обычного парня был смысл пойти в пираты. А для Баннистера? Он и так уже обладал и деньгами, и властью, и определенной независимостью. Его будущее уже было обеспечено. Уходя в пираты, он рисковал всем этим. Более того, он ставил на кон свою жизнь. Раньше Маттера не мог уяснить, зачем обеспеченный человек стал бы совершать подобный поступок. Теперь же он понял. На борту пиратских кораблей царствовала свобода, и все сто с лишним человек экипажа были одержимы идеей о том, что всем можно всё. Баннистер, возможно, был человеком благородных кровей и уже обеспечил себе безоблачное будущее, однако он, наверное, никогда раньше не испытывал таких чувств, какие можно испытать на пиратском корабле.

Маттера мог читать про пиратов и дальше, но ему показалось, что он уже получил ответ, который искал. В конце недели он присоединится к Чаттертону, и они возобновят поиски «Золотого руна». Однако на этот раз все будет по-другому. На этот раз они будут искать нечто совершенно иное.

Глава 12

«Сахарное судно»

«Джентльмены, я знаю, в каком направлении нам двигаться».

Председательствуя на совещании по выработке стратегии дальнейших действий, устроенном во время завтрака в ресторане «Тонис», Маттера попросил своих коллег мысленно перенестись в золотой век пиратства, когда самые знаменитые и отважные пираты покрывали себя славой.

«Нам нужно думать так, как думали они, – сказал Маттера. – Если мы научимся думать так, как думали пираты, мы сможем их найти».

Затем он начал рассуждать о демократии.

Пираты бороздили моря в семнадцатом веке, но они были людьми, намного опередившими свое время. Они были профессиональными правонарушителями, создавшими для себя законы, которые нарушать нельзя. Маттера зачитал своим коллегам выдержки из свода правил пиратов, рассказал об их праве участия в голосовании и обратил особое внимание на их фундаментальную идею: любой человек может стать богатым, если проявит смелость, но никто никогда не должен становиться королем.

Коллеги Маттеры очень внимательно выслушали весь его рассказ. Затем они поинтересовались, а как это может помочь им найти «Золотое руно».

Ответ Маттеры был очень простым: все дело сводится к Баннистеру и его мотивации.

Баннистер был не просто великим пиратом – он был для Маттеры человеком, очарованным демократией. Никакой другой мотив не дает более красивого объяснения тому, почему капитан благородных кровей, которому, по-видимому, уже перевалило за тридцать или даже за сорок и у которого имелось обеспеченное будущее, стал бы рисковать этим будущим ради того, чтобы заняться грабежом на морских просторах. Возможно, он любил деньги. Возможно, он любил приключения. Но он наверняка знал одну вещь: люди активизируются, когда их делают равными. Сто таких людей, собравшись вместе, могут бросить вызов всему миру.

Тем не менее в 1680-х годах, когда империи объединили свои усилия с целью отправить пиратов на морское дно, человек вроде Баннистера не мог быть уверенным в том, что демократия сумеет выжить, а будущие поколения узнают о том, что такая смелая идея когда-то была реализована на практике. Чтобы заставить людей помнить об этом, ему требовалось совершить нечто эпическое – что-то такое, о чем историческая наука умолчать не сможет. Ограбление еще большего числа судов этому бы не помогло. Накопление сокровищ вообще не оставило бы никакого следа. А вот сражение с английским королевским военно-морским флотом возымело бы большой эффект. Если при этом еще и была бы одержана победа, то рассказы о ней, о пиратах и о существовавшем среди них равенстве пережили бы века.

И это, по мнению Маттеры, должно кардинально изменить подходы их команды к поиску «Золотого руна». В течение девяти месяцев они искали место, которое идеально подходило бы для кренгования. Теперь же они будут искать место, которое идеально подходило бы для пиратского корабля в качестве места сражения, – участок суши, на котором Баннистер разместил своих людей с пушками и мушкетами и приготовился дать такой бой, слава о котором потом гремела бы в веках.

Чаттертон согласился с предположениями Маттеры.

«Баннистер верил в самого себя и в своих людей, – сказал Чаттертон. – Он не драпал от кораблей военно-морского флота – он ждал их. Если мы найдем поле боя Баннистера, где-то поблизости мы найдем и его корабль».

Они разложили вчетвером на столе карту залива Самана, но никто из них не смог сразу же показать на какой-нибудь участок, на котором они еще не занимались бы поисками. Однако это ведь была всего лишь бумага. Вооруженные новым видением проблемы, они решили, что снова сядут в свою лодку и осмотрят берега.

Когда они вышли из ресторана, Хейко Кречмер отозвал Маттеру в сторону и сказал ему, как сильно взволновала его эта пиратская история. В возрасте восемнадцати лет он, рискуя жизнью, убежал из Восточной Германии: сначала заскочил на поезд, едущий в Чехословакию, а затем спрятался на поезде, направляющемся оттуда в Западную Германию. После этого, скорей всего, уже никогда не привелось бы увидеть родных ему людей, и поступил он так исключительно из стремления быть свободным и желания увидеть мир.

«В те дни, – сказал Кречмер, – я мечтал о демократии».

В течение следующей недели Чаттертон и Маттера прочесывали берега залива Самана. Они нашли несколько мест, подходящих для сражения, но ни одно из них не было достаточно хорошим для того, чтобы вдохновить пиратов на историческую вооруженную схватку с двумя боевыми кораблями английского королевского военно-морского флота.

В конце недели Гарсиа-Алеконт опять устроил вечеринку на своей вилле. Чаттертон пришел на нее одним из первых, держа в каждой руке по бутылке вина. Он не намеревался здесь долго задерживаться, поскольку они с Маттерой договорились начать поиски в бухте на следующее утро в пять тридцать, но не стал возражать, когда жена Гарсиа-Алеконта позвала его и стала знакомить с гостями. В течение нескольких часов он рассказывал о нырянии на морскую глубину и вспоминал о своих приключениях под водой. Когда он, посмеиваясь, описывал кульминационные моменты, ему казалось, что все это произошло уже очень-очень давно.

Когда вечеринка наконец-то подошла к концу, Чаттертон взял еще один – уже последний – бокал вина и, выйдя на веранду, при ярком свете луны стал смотреть на другой берег пролива. К нему подошел Маттера.

– Что мы упускаем? – спросил Чаттертон.

Маттера не смог ничего ответить. Он просто молча смотрел на воду. Затем он поставил на стол свой бокал с вином.

– Садись в лодку, – наконец сказал Маттера. – И прихвати с собой Виктора.

– Сейчас два часа ночи… – покачал головой Чаттертон.

– Нам нужно туда съездить. Сейчас.

Через двадцать минут они уже сидели втроем в «Зодиаке» и двигались через пролив к маленькому острову Кайо-Вихия, находящемуся всего лишь в шестистах ярдах от виллы. Маттера заглушил двигатель и остановил лодку на песчаной отмели напротив возвышения на северном краю острова.

– Черт побери… – ругнулся Чаттертон.

Все трое встали в лодке и осмотрелись. В какую бы сторону они ни смотрели, было видно, что здесь их лодка скрыта от окружающего мира.

– Если бы я был пиратом и искал бы место для кренгования, то я выбрал бы вот это место, – сказал Гарсиа-Алеконт.

– И если бы я собирался устроить историческое сражение, я сделал бы это вот здесь, – сказал Чаттертон.

Они втроем осмотрели остров. Он простирался с востока на запад ярдов на пятьсот, не больше, а с севера на юг – ярдов на сто. Однако глубина моря возле него была довольно большой – около двадцати пяти футов, – причем почти до самой линии берега. Его восточная оконечность вздымалась высоко над водой, и на ней можно было спрятать в густой растительности пушки и стрелять потом из этого укрытия по противнику. Кроме того, остров находился менее чем в полумиле от большого острова, на котором можно было разжиться питьевой водой.

Маттера невольно рассмеялся. Они с Чаттертоном в течение последних нескольких месяцев чуть ли не ежедневно смотрели на этот остров с виллы, но им даже и в голову не пришло, что такое большое парусное судно, как «Золотое руно», смогло бы к нему подплыть. Однако если встать на самом острове, становится ясно, что даже и большое судно сможет это сделать, если им будет управлять человек смелый и хладнокровный. Малейшая ошибка или внезапный накат волны – и большое парусное судно может сесть здесь на мель.

Маттера начал делать какие-то записи в своем блокноте с кожаной обложкой, но Чаттертон удержал его руку.

– Заводи двигатель, – сказал он. – Нам пора ехать.

Маттера завел двигатель. Чаттертон, ухватившись за румпель, направил «Зодиак» в точку, находящуюся примерно в 125 ярдах от северо-восточной оконечности острова.

– Ребята, – торжественно сказал Чаттертон, – мы сейчас находимся над обломками так называемого «сахарного судна».

Чаттертон имел в виду участок морского дна с какими-то корабельными обломками, на котором в середине 1980-х годов поработал в течение нескольких дней Карл Фисмер. Он узнал о нем от одного охотника за сокровищами из Доминиканской Республики, семья которого владела землями в Самане на протяжении столетий. Когда Физз погрузился здесь на дно, он нашел сахарницу – изящной формы и хорошо сохранившуюся, – которая, по-видимому, была изготовлена в конце семнадцатого века. Отсюда и появилось название «сахарное судно». Физз показалось, что эта сахарница и прочие обломки, валявшиеся вокруг нее в радиусе сотни ярдов, относятся к какому-то затонувшему торговому судну, и поскольку он, Физз, искал в то время галеоны, перевозившие сокровища, он решил, что займется этим затонувшим судном когда-нибудь потом. Физз так и не вернулся сюда до того момента, как истек срок действия его лицензии, но сюда явился Боуден. Он исследовал данные обломки и нашел изделия из делфтского фарфора, пистолет, пушечные ядра, бутылочки с какими-то медикаментами, топоры и несколько изготовленных вручную винных бутылок в форме луковицы. Чаттертон и Маттера видели эти артефакты в лаборатории Национального управления подводного культурного наследия в Санто-Доминго: они лежали там в углу помещения и явно уступали по своей ценности некоторым другим более известным находкам Боудена. Тем не менее Чаттертону и Маттере они запомнились. Все они датировались концом семнадцатого века. Ни один из них не был изготовлен уже после 1686 года – того самого года, в который Баннистер дал бой кораблям английского королевского военно-морского флота.

– Ребята, – сказал Чаттертон, – а может, «сахарное судно» – это и есть «Золотое руно»?

Все трое теперь видели эту картину. Баннистер кренговал свое судно возле этого острова – самого подходящего и невидимого места в заливе Самана. Корабли английского королевского военно-морского флота настигли его здесь, однако высота острова, ограниченность свободного пространства и густая растительность обеспечивали пиратам преимущество в бою, и те использовали это в самой полной мере для того, чтобы отразить натиск военных кораблей. В какой-то момент этого сражения – а может, уже после него – «Золотое руно» отплыло в сторону от острова и затонуло вот в этом самом месте. Возможно, Баннистер пытался дать на нем деру. А может, на этому судне сгорели якорные канаты, и оно отдрейфовало в сторону, прежде чем пойти на дно.

Трое переглянулись: была большая вероятность того, что «Золотое руно» находится сейчас прямо под ними.

Маттера достал бутылку пива, которую он прихватил с собой. Он открыл ее и выплеснул немного пива в воду.

– Это для мертвецов, которые покоятся там, внизу, – сказал он.

Гарсиа-Алеконт завел двигатель и направил лодку к берегу. Сойдя с нее на пляж, Чаттертон и Маттера встали неподалеку от накатывающихся на берег волн, чувствуя себя такими счастливыми, какими они оба уже давно себя не чувствовали, размышляя о своем будущем и глядя на этот островок, который все эти месяцы, пока они вели поиски, находился так близко.

Если бы люди все еще использовали телеграммы, Чаттертон и Маттера отправили бы телеграмму Боудену, задав в ней ему критически важный вопрос: а не может ли «сахарное судно» быть «Золотым руном»? По телефону или электронной почте они этого, конечно же, делать не стали. Только поездка в Санто-Доминго и разговор наедине с Боуденом по поводу данного предположения казались им в данной ситуации приемлемыми.

Поэтому они поехали на автомобиле по ухабистым и опасным дорогам в столицу Доминиканской Республики, восхищаясь находчивостью Баннистера, выбравшего остров Кайо-Вихия, и представляя себе, как похолодело на душе у экипажей кораблей английского королевского военно-морского флота, когда на них обрушился огонь невидимых ими пушек, установленных на довольно большой высоте где-то на острове, с которого, казалось, никто на них напасть не может.

И что это был за остров! Чаттертон и Маттера еще раньше рассматривали его на картах и снимках, сделанных со спутника. Остров был узким – всего лишь тридцать восемь ярдов с севера на юг в самой узкой части, – но довольно длинным – почти четверть мили с востока на запад. С воздуха он был похож на кита: его мощная передняя часть постепенно сужалась, переходя в стройное элегантное туловище, которое затем расширялось как плавник хвоста. Казалось, что «кит» плывет в сторону Атлантического океана. Благодаря этому Кайо-Вихия казался движущимся островом, хотя он, конечно же, был абсолютно неподвижен.

К нему даже вел пешеходный мостик.

Данное железобетонное сооружение, воздвигнутое в 1960-х годах и тянущееся на полмили, соединяло остров Кайо-Вихия с главным островом Доминиканской Республики, но им мало кто пользовался. На этом острове не имелось интересных пляжей, и он был почти полностью покрыт растительностью. По мостику сюда иногда забредали туристы или влюбленные парочки. Большую же часть времени мост пустовал, и поэтому жители Саманы называли его «Мостом в никуда». Чаттертона и Маттеру же как раз таки и влекло в это «никуда»…

С каждой милей, которую они проезжали, им все сильнее не терпелось увидеть, каким будет выражение лица Боудена, когда они ему скажут, что он уже и сам когда-то добрался до «Золотого руна». Он, несомненно, станет задавать им вопросы, но они уже приготовили ответы на них. Это были факты, спорить с которыми будет трудно даже человеку, упорно настаивающему на своем.

Они зашли с Боуденом в «Адриан Тропикал» – престижное кафе в центре Санто-Доминго. Чаттертон не стал терять времени.

– Трейси, позволь мне задать тебе один вопрос, – сказал он. – А не может ли «сахарное судно» быть «Золотым руном»?

Боуден удивленно приподнял одну бровь.

– Кайо-Вихия – идеальное место для того, чтобы кренговать судно, установить береговые орудия и дать бой кораблям английского королевского военно-морского флота, – продолжал Чаттертон. – Кроме того, все артефакты, которые ты взял с «сахарного судна», относятся к тому времени, в которое жил Баннистер.

Боуден улыбнулся. Достав из кармана своей рубашки маленькую записную книжку и карандаш, он жестом руки показал своим собеседникам, чтобы они рассказали ему поподробнее. Чаттертон и Маттера изложили свое видение произошедших в то далекое время событий.

Баннистер кренговал свое судно на северной стороне острова Кайо-Вихия. Заплыв в это место, «Золотое руно» стало невидимым, причем не только для проплывающих мимо кораблей, но и вообще для всего остального мира. У пиратов имелась возможность брать питьевую воду из протекающего неподалеку на главном острове ручья. В спокойных водах пролива пираты ловили черепах и скоблили корпус своего судна без излишних усилий.

Но Баннистер отнюдь не благодушничал. Он разместил две орудийные батареи – и, возможно, большинство своих пиратов – на заросших деревьями холмах на восточной оконечности острова. Находясь на высоте ста футов над водой, эти люди вглядывались в морскую даль – кто при помощи подзорной трубы, а кто просто пользуясь острым зрением. Они высматривали там своих врагов, зная, что увидят надвигающуюся опасность за несколько часов до того, как она приблизится к ним вплотную. Через некоторое время вдалеке замаячили два фрегата английского королевского военно-морского флота, плывущие по направлению к острову. Если бы к ним приближался только один такой фрегат, у них были бы небольшие шансы его одолеть. Одолеть два таких фрегата им могло помочь только чудо.

Даже в такой ситуации можно было бы не доводить дело до вооруженного столкновения. Сдавшись, Баннистер отдал бы свою судьбу и судьбу своих людей в руки присяжных Порт-Ройала. Однако Баннистер прибыл на этот остров вовсе не для того, чтобы сдаваться. Он приказал своим людям занять заранее подготовленные боевые позиции. Затем он протрубил сигнал открыть огонь.

С острова густым облаком полетели пушечные ядра и мушкетные пули. Экипажам военных судов, наверное, показалось, что на них напал сам лес. Открыв ответный огонь, фрегаты зашли в пролив неподалеку от того места, где сейчас находится вилла Гарсиа-Алеконта, и, расположившись так, чтобы было легче уничтожить огнем «Золотое руно», бросили якорь. Сражение продолжалось два дня. Пираты в максимальной степени использовали те преимущества, которые давал им остров, а военные корабли вели ответный огонь, пока у них не закончились пушечные ядра, пули и порох. Тогда фрегаты, потеряв двадцать три человека убитыми и ранеными, ушли обратно на Ямайку. В какой-то момент времени «Золотое руно» отплыло в сторону от острова и, будучи сильно поврежденным, затонуло на расстоянии менее двух сотен ярдов от берега – как раз в том месте, где впоследствии было обнаружено так называемое «сахарное судно».

Этот рассказ, похоже, взволновал Боудена. Он то и дело писал что-то в своей записной книжке.

– Так что ты по этому поводу думаешь, Трейси? – спросил Маттера. – Этот пиратский корабль, похоже, уже давно у тебя в руках. «Сахарное судно» – это и есть «Золотое руно».

Боуден намазал на гренку масло.

– Баннистер и вправду был офигенным капитаном, – сказал он. – Но, знаете ли, мне хотелось бы поговорить о вас, ребята.

Затем он произнес много похвальных слов Чаттертону и Маттере: о том, что они проделали огромную работу, продемонстрировали настойчивость, творческое мышление и мужество и о том, что немногие смогли бы так долго продержаться при таких трудных поисках.

В заключение он сказал им, что они… ошибаются.

«Сахарное судно», по его мнению, не может быть «Золотым руном», и он стал приводить свои доводы:

– Кайо-Вихия не фигурирует ни в каких исторических повествованиях, в которых упоминается «Золотое руно».

– Охотники за затонувшими судами всегда искали обломки корабля Баннистера возле Кайо-Левантадо.

– Многие артефакты, взятые с «сахарного судна», ничуть не повреждены, а это весьма странно для корабля, уничтоженного в бою.

– «Мисс Вселенная» нашла английский кувшин той эпохи возле Кайо-Левантадо.

– «Сахарное судно» находится в стороне от острова, а не в месте кренгования.

– На французской карте Кайо-Левантадо называется «Кайо-Банистре», то есть «остров Баннистера».

Самый же главный довод заключался в том, что «сахарное судно» лежит на слишком большой глубине.

– Прекрасные доводы, Трейси, – сказал Чаттертон. Затем он прокомментировал все доводы Боудена, коротко и ясно:

– Это верно, что Кайо-Вихия не фигурирует ни в каких исторических повествованиях, в которых упоминается «Золотое руно», но в них ведь не фигурирует и Кайо-Левантадо, да и вообще не указывается какое-либо конкретное место.

– Толпа обычно ошибается.

– Никому не известно, в какой степени было повреждено «Золотое руно». Известно только, что оно сгорело и затонуло.

– Кувшин, который нашла «Мисс Вселенная», вполне мог упасть с какого-нибудь другого судна, проплывавшего мимо острова в ту эпоху.

– «Золотое руно» могло успеть прекратить кренгование, чтобы вступить в бой с военными судами или попытаться спастись бегством.

– Та французская карта была составлена в начале девятнадцатого века, то есть более чем через сто лет после данного сражения – а значит, людьми, которые при нем не присутствовали.

– «Сахарное судно» принадлежит к тому же периоду истории и к той же цивилизации, что и «Золотое руно», и считать, что оно не имеет никакого отношения к произошедшему здесь тогда сражению, – это значит уж слишком верить в совпадения.

Боуден записал все эти комментарии, кивая и бормоча «А-а, теперь мне понятно» и «Об этом я не подумал». Затем он еще раз обратил внимание собеседников на глубину, на которой находится «сахарное судно». Он напомнил, что люди, работавшие на Уильяма Фипса, всего лишь через несколько месяцев после сражения видели, что «Золотое руно» лежит на глубине двадцати четырех футов. «Сахарное судно» же находится на глубине сорока четырех футов.

– Это верно, – сказал Чаттертон.

Однако он затем отметил, что люди Фипса не указали, имели ли они в виду расстояние от поверхности воды до верхней части корабля или расстояние от поверхности воды до его нижней части. Если они имели в виду верхнюю часть, то вполне можно полагать, что обломки «Золотого руна», полностью разрушенного природой за прошедшие три с лишним сотни лет, лежат на глубине сорока четырех футов – то есть как раз на такой глубине, на какой находится «сахарное судно».

Боуден положил на стол свой карандаш и сказал своим собеседникам, что они работали очень воодушевленно, однако он настаивает на том, что они ошибаются. «Сахарное судно» – это не «Золотое руно». Было бы замечательно, если бы они вернулись к Кайо-Левантадо и продолжили свои поиски там.

Чаттертон, казалось, вот-вот перепрыгнет через стол и начнет душить Боудена, а потому Маттера, наклонившись вперед, стал говорить нарочито спокойным тоном. Он сказал Боудену, что, при всем уважении к нему, они уверены абсолютно точно в том, что «Золотого руна» нет возле Кайо-Левантадо. Прежде чем Боуден успел что-то возразить, в разговор снова вступил Чаттертон.

– Все, что ты хочешь делать, – так это искать там, где все уже искали, Трейси, где все уже были. С таким подходом ты никогда не найдешь это затонувшее судно. Ты никогда не найдешь вообще ничего.

Лицо Боудена покраснело. Его, похоже, возмутил тон Чаттертона, но он спокойно объяснил, что у него нет ощущения, что «сахарное судно» – это и есть «Золотое руно». Тут ведь имеют место несоответствия и относительно глубины, и относительно местонахождения, и относительно прочих связанных с ним обстоятельств.

– Дело не в ощущениях! – воскликнул Чаттертон. – Дело в доказательствах, тяжелой работе и исследованиях.

– Это всего лишь твое личное мнение, – сказал Боуден.

– Нет. Дело в доказательствах, тяжелой работе и исследованиях. Все кусочки информации должны четко вписываться в одну общую картину. Я ведь и сам нашел не одно затонувшее судно, Трейси, и находки эти были значительными. Но я ни разу не полагался ни на ощущения, ни на интуицию, ни на какую-либо другую подобную чушь.

У Чаттертона и Боудена был такой вид, как будто они сейчас встанут и уйдут – уйдут не только из-за стола, но и из проекта. Пока этого не произошло, Маттера сказал Боудену, что хочет обсудить с ними еще один вопрос, причем не постесняется говорить откровенно.

– До нас дошли вроде бы достоверные слухи, что другие экипажи могут прибыть к Кайо-Левантадо и начать искать там «Золотое руно». Как тебе уже известно, мы не верим, что это судно находится где-то возле этого острова. Но иногда такие слухи очень сильно действуют на нервы.

Боуден кивнул: до него тоже доходили такие слухи. Но Маттера еще не закончил. Он сказал, что слышал, что Министерство культуры намеревается урезать все лицензии, выданные охотникам за сокровищами, в том числе и лицензию Боудена, и что оно хочет привлечь «свежую кровь» – молодых парней, которые могут охватить поисками обширные территории, на которых в течение многих лет таких поисков проводилось меньше, чем хотелось бы. По выражению лица Боудена Маттера понял, что тому об этом известно и это вызывает у него страх.

– И что я, по-твоему, должен делать? – спросил Боуден.

– Согласиться, что нашего пиратского корабля возле Кайо-Левантадо нет, – сказал Чаттертон. – Он находится возле острова Кайо-Вихия.

– Нужно поработать над «сахарным судном», – сказал Маттера. – Поднять со дна больше артефактов. Доказать, что это и есть «Золотое руно».

Однако Боуден явно не горел желанием этого делать. Он, видимо, опасался, что если он станет транжирить время на поиски возле Кайо-Вихия, а кто-нибудь другой при этом вдруг найдет «Золотое руно» возле Кайо-Левантадо, то все, над чем он работал на протяжении многих и многих лет, будет поставлено под угрозу: его репутация, его послужной список, его честь. А еще ему, наверное, не хотелось полагаться на предположения, которые могли оказаться ошибкой. Он хотел опираться на абсолютно достоверную информацию – и никак не меньше. Поэтому он считал, что Чаттертону и Маттере следует вернуться к Кайо-Левантадо и окончательно доказать, что «Золотого руна» там нет, прежде чем он переключится на другое предположение.

Чаттертон аж подскочил со своего стула.

– Ты просишь нас доказать обратное! Как же мы можем доказать тебе то, чего там нет?

– Продолжайте поиски, – сказал Боуден. – Может, вы что-то упустили. Может, магнитометр барахлит…

– А как насчет четырех сотен других предметов, которые мы там нашли? – спросил Чаттертон. – Ты что, хочешь сказать, что мы нашли все эти чертовы верши и номерные знаки по всему периметру Кайо-Левантадо, но каким-то образом умудрились пропустить стофутовый пиратский корабль?

– Нам просто нужно быть абсолютно уверенными…

Чаттертон, едва не выходя из себя, встал и пошел в туалет.

– Твой компаньон очень вспыльчивый, – сказал Боуден. – Не знаю, смогу ли я работать с ним и дальше.

Маттера наклонился вперед.

– Послушай, Трейси. У меня появилась идея. Почему бы нам не пройтись с магнитометром над «сахарным судном». Поподнимаем там со дна побольше артефактов. Найдем доказательства. Это не займет много времени.

Но Боудена, похоже, никакие доводы переубедить не могли. Если уже вот-вот появятся конкуренты и если Министерство культуры урезает лицензии, то сейчас совсем не подходящий момент для того, чтобы покидать воды возле Кайо-Левантадо, в которых, по мнению всех остальных исследователей, затонуло «Золотое руно». Боуден сказал обо всем этом Маттере, заплатил по счету и отправился домой. Когда Чаттертон вернулся из туалета, он даже не спросил, куда ушел Боуден.

Глава 13

Надеюсь, мы сможем остаться друзьями

Чаттертон и Маттера потратили остаток дня на закупку припасов в Санто-Доминго. Ни тот, ни другой даже не упоминали об обеде с Боуденом, но каждый из них знал, о чем думает другой: их договоренность с этим старым охотником за сокровищами уже изжила себя.

Каролина приготовила для них обед в своей квартире. Маттера и Чаттертон увели разговор в сторону от дел, но когда Каролина все же спросила, как у них дела, Чаттертон не смог смолчать. Он сказал, что Боуден упорно не хочет отказываться от своего убеждения в том, что «Золотое руно» находится возле Кайо-Левантадо.

«Однако этого затонувшего судна там нет, и я в данном случае не ошибаюсь, – сказал Чаттертон. – Все, я с этим упрямцем больше сотрудничать не буду».

Маттера не мог поверить своим ушам. Чаттертона можно было обвинить в чем угодно, но только не в том, что он пасует перед трудностями. После ужина Маттера увел Чаттертона в кабинет и попросил его быть терпеливым. «Трейси – упрямый старик, – но он не дурак. Тебе нужно дать ему возможность самому прийти в решению, что нужно переключиться на “сахарное судно”. Тебе нужно сделать так, чтобы это была и его идея тоже».

Это только еще больше расстроило Чаттертона, и он дал это понять, перейдя на крик. Маттера не всегда мирился с подобными проявлениями характера его компаньона, но в данный момент он понимал, что Чаттертон сейчас орет вообще-то не на него, а на Боудена. А еще он понимал, что его компаньон прав.

«Успокойся, Джон, не кричи на меня, – сказал Маттера. – Трейси тут все равно нет».

Но Чаттертон все никак не успокаивался. Он заявил, что, окажись Боуден посреди ушедшей под воду Атлантиды, он не поверил бы в это, если бы перед этим уже решил, что Атлантида находится в каком-то другом месте.

Почистив в тот вечер зубы, Маттера выпил немного болеутоляющего средства «Эдвил», а затем запил его молочным коктейлем «Миланта». Он поступал так еще во время работы в своей охранной фирме, когда приходилось вкалывать по двадцать четыре часа в сутки и когда одна-единственная оплошность могла стоить ему будущего.

Его разбудили на следующее утро звуки сообщения по голосовой почте, которое пришло от Боудена и в котором он сообщал, что хочет поговорить. Поговорить без Чаттертона.

«Ну вот, – сказал Маттера Каролине, – Трейси выходит из игры. Он разрывает отношения с нами. Все разваливается».

Маттера и Боуден встретились и выпили вместе кофе часом позже. Однако Боуден не говорил с Маттерой о делах. Вместо этого он рассказал ему о своей жизни.

Ныряние с аквалангом вдруг стало очень популярным в Америке в 1950-е годы, и Боуден очень быстро приобщился к этому занятию. Окончив в 1957 году среднюю школу в городе Абингдон, находящемся неподалеку от Филадельфии, он купил себе свой первый комплект снаряжения ныряльщика – легкий водолазный костюм с широкой желтой полосой, которая должна была приклеиваться вручную – и отправился нырять в речках и залитых водой карьерах в горах Поконо. Тогда плавать с аквалангом никто не учил: человек пытался научиться сам в объеме, вроде бы достаточном для того, чтобы не погибнуть, и затем погружался в воду, чтобы проверить, получится у него это или нет.

Чтобы зарабатывать себе на жизнь, Боуден работал учеником электрика. Он получал неплохую зарплату и имел неплохие перспективы на будущее. Однако его мысли были направлены не на диоды, а на дайвинг. Когда кто-то сказал ему, что у побережья Нью-Джерси есть сотни затонувших судов, он загрузил свой автомобиль снаряжением для ныряния с аквалангом и без единой остановки доехал до самого океана. Там он стал погружаться к затонувшим судам, некоторые из которых никто не видел с тех самых пор, как они пошли на дно. С каждым годом он добавлял к своему резюме ныряльщика все новые и новые затонувшие суда. Однако он дистанцировался от других ныряльщиков. С его точки зрения, все они были скрытными и мелочными (на тоже самое жаловался Чаттертон относительно той же категории людей почти два десятилетия спустя).

Поэтому Боуден занимался нырянием в морскую глубину преимущественно в одиночку. Он мечтал о том, чтобы найти что-нибудь старинное – не времен Первой или Второй мировой войны, а действительно старинное, то есть относящееся к тем эпохам, в которые цивилизации еще только создавались. Но как это сделать? В то время не было ни курсов, ни учебных пособий, предоставляющих информацию о том, каким образом искать суда такого типа. Не было и корифеев в этом деле, ищущих себе учеников. Боудену пришлось пытаться разобраться во всем самому, а сделать это отнюдь не легко, если у тебя есть другая работа и вкалываешь ты на ней полный рабочий день. Боуден к тому времени уже стал старшим электриком, однако – как никогда раньше – его сердце к работе электрика не лежало. Даже светокопии, которыми он пользовался в этой своей работе, казались ему морскими картами.

В 1969 году, когда Боудену исполнилось тридцать лет, он сказал своему начальнику, что берет двухнедельный отпуск и отправляется искать «Браак – судно восемнадцатого столетия, которое вроде бы затонуло в устье реки Делавэр и на котором вроде бы перевозились какие-то ценности. Начальник попытался было отговорить Боудена, но тот уже направился к двери.

Он не нашел никаких ценностей. Он не нашел и самого этого судна. Однако страсть с подводным поискам в нем не иссякла. В 1976 году он отправился в Доминиканскую Республику, у берегов которой покоились на морском дне знаменитые галеоны, и получил эксклюзивные права на поиск и подъем затонувших судов в пределах весьма обширной территории. Это была первая подобная лицензия, выданная в этой стране. Однако чиновники заявили, что будут вести за ним наблюдение. Одна-две оплошности – и лицензию у него отнимут. Если его уличат в жульничестве, то выдворят из страны.

Менее чем за два года Боуден нашел и идентифицировал обломки двух испанских галеонов, затонувших в заливе Самана и лежавших на дне на расстоянии восьми миль друг от друга. Галеонами этими были «Нуэстра Сеньора де Гуадалупе» и «Конде де Толоса». На этих судах в момент кораблекрушения находилось более 1200 человек (включая членов экипажа и пассажиров), многие из которых намеревались осесть за границей. Большинство из них превратили все свое имущество в золото, драгоценности и монеты, перевозить которые было легче, чем объемные предметы, и которые они прихватили с собой вместе со своей мечтой о лучшей жизни. После того, как Боуден нашел эти затонувшие суда, значительная часть обнаруженных на них сокровищ стала его собственностью.

В 1979 году в журнале «Нэшнл джиографик» напечатали на двадцати шести страницах статью, которая называлась «Кладбище галеонов с “живым серебром”» и была посвящена деятельности Боудена. Статью эту написал знаменитый специалист по морской истории Мендель Петерсон. В ней читатели как бы погружались в море вместе с Боуденом, и им при помощи красочных иллюстраций показывалось, что может найти человек, если он посвятит свою жизнь подобным поискам. Иллюстрации эти включали в себя фотографию золотого медальона с крестом Ордена Святого Иакова, обрамленного двадцатью четырьмя бриллиантами, который Петерсон позднее назвал величайшим из всех артефактов, когда-либо извлеченных из моря. Маттера прочел данную статью еще в подростковом возрасте, воображая себя при этом Боуденом.

Многие полагали, что Боуден занимается подобной деятельностью ради денег, но в действительности он редко продавал то, что находил на дне моря. Он говорил людям, что гоняется за ощущением – ощущением, которое возникает в тот момент, когда, после нескольких лет напряженной работы и после того, как тысяча человек скажет, что ты сумасшедший, ты видишь, как какой-то предмет сверкает в воде, и берешь его своей рукой. Сокровища. Человек после этого момента чувствует себя уже совсем по-другому.

Боуден проработал на выделенной ему лицензией территории еще несколько лет, немало потрудившись над французским боевым кораблем восемнадцатого века «Сипьон» и над другими знаменитыми затонувшими судами, но при этом он зачастую не находил вообще ничего. Это не мешало другим людям завидовать его жизни: они ведь полагали, что его жизнь заключается в том, чтобы плавать по Карибскому морю туда-сюда с развевающимися на ветру волосами и с бутылкой коньяка в руке на быстроходном катере, выискивая очередные затонувшие сокровища. Мало кто из них знал о том, какова в действительности его повседневная жизнь.

Он почти всегда находился вдали от своего дома, в результате чего нормальная жизнь становилась для него невозможной, а брак ставился под вопрос. Ему было трудно найти собеседника, с которым можно было бы вести вразумительный разговор о его работе – почти никто в мире не делал того, что делал он, и не мог себе этого даже вообразить. Кроме того, найденные им сокровища зачастую несли на себе отпечаток трагедии: многие из них обнаруживались на судах, на которых люди умерли в море мучительной смертью.

Тем не менее ему даже не приходило в голову, что он может заниматься чем-то другим. Поэтому он продолжал трудиться, и в конце 1980-х годов ему снова повезло – на этот раз с галеоном «Консепсьон» – одним из самых знаменитых затонувших судов, перевозивших сокровища.

Уильям Фипс первым добрался до этого затонувшего судна еще в 1687 году и забрал с него столько серебра, сколько ему позволила забрать технология семнадцатого века. Вскоре об этом судне все забыли, и оно покоилось в забвении на морском дне почти три сотни лет, пока исследования, проведенные Джеком Хаскинсом, не помогли охотнику за сокровищами Берту Уэбберу отыскать это судно в 1978 году в квадрате моря, который расположен примерно в восьмидесяти милях от ближайшей суши и называется Серебряная банка. Уэббер поднял со дна столько, сколько смог, после чего правительство в скором времени наделило соответствующими правами сначала Карла Фисмера, а затем Боудена. Хотя это затонувшее судно нашел вообще-то не Боуден, именно его работа над ним дала экстраординарные результаты: с морского дна были подняты тысячи монет, которые в совокупности стоили миллионы долларов и которые были скрыты от человеческого глаза аж с 1641 года.

Однако Боудену и его экипажу все это далось нелегко. Радио и телевидение на Серебряной банке не работали. На борту катера Боудена не было ни кино, ни видео – только старые газеты. Никто не мог отправиться на легкую пробежку и хотя бы выйти покурить наедине с собой. Во время этих двухнедельных экспедиций из года в год на его шестидесятипятифутовом катере находилось только восемь или девять человек, отчего там одновременно и было тесно, и ощущался недостаток общения с людьми.

Ночью к этим неудобствам добавлялись другие: с наступлением темноты Боудена начинали одолевать мысли о том, что он бросил якорь над местом массового захоронения. Более трехсот человек погибли на борту судна «Консепсьон», и их останки покоились на дне морском рядом с бесчисленными останками тех, кто погиб неподалеку, на кораблях, тонувших в Серебряной банке на протяжении нескольких столетий. Иногда Боуден просыпался в два или три часа ночи, вставал и шел проверять снасти катера. Но он волновался не по поводу снаряжения – оно было надежно закреплено, – причиной страхов было это проклятое место в море, где могло произойти все что угодно. Особенно в безлунную ночь.

В одну из таких экспедиций пожилой инвестор, поехавший вместе с Боуденом, разбудил его посреди ночи.

– Трейси, – сказал он. – Я стоял на корме и услышал голоса. Целый хор голосов.

Боуден посоветовал ему держаться подальше от поручней, однако оспаривать его заявления не стал.

– Большинство из затонувших здесь судов потерпели кораблекрушение в ураган, – сказал ему Боуден. – Не могу себе даже и представить, что довелось испытать находившимся на них людям.

В течение нескольких лет Боуден продолжал трудиться над судном «Консепсьон», поднимая на поверхность серебро, продавая незначительную его часть, борясь с ураганами и одиночеством. Кинематографисты снимали о нем документальные фильмы. Обнаруженные им артефакты поступали в музеи. В 1996 году в журнале «Нэшнл джиографик» напечатали еще одну статью о Боудене, но на этот раз написанную им самим и посвященную его исследованиям и экспедиции на «Консепсьон». Он все работал и работал над этим галеоном, извлекая с морского дна ценности и просто артефакты, до которых никто другой добраться не смог. Во время своего неоднократного пребывания в Серебряной банке он много размышлял о Фипсе и о том, что значит для обычного парня отправиться на поиски чего-то выдающегося…

Боуден мог бесконечно рассказывать эти истории Маттере, но он остановил сам себя.

«Я и так уже отнял у тебя слишком много времени, Джон, – сказал он. – На самом деле я хочу сказать тебе главное – я надеюсь, что мы все сможем остаться друзьями».

Чаттертон потратил следующие несколько дней на чтение книг о конкистадорах, а особенно о Франсиско Писарро, который прибыл в Перу менее чем с двумя сотнями человек и нанес поражение тысячам воинов противника. Он покорил целую империю за считанные дни.

Маттера тем временем сочинял за компьютером текст рекламных объявлений, намереваясь разместить их в журналах, посвященных нырянию с аквалангом. Надо было подогреть интерес к «Пиратской бухточке» – его некогда процветавшему центру дайвинга. Он сказал Каролине, что пришло время посмотреть действительности в глаза. «Золотое руно», похоже, так и не удастся найти, причем не потому, что его нет на дне залива Самана, а потому, что его, Маттеры, компаньоны не могут найти общий язык. Чаттертон, по его мнению, уже потерял терпение и готов послать куда подальше и Боудена, и поиски пиратского корабля, и Доминиканскую Республику. Боуден тоже вроде бы потерял терпение – ему надоели и Чаттертон, и он, Маттера, и их безумные идеи.

В общем, Маттера решил облагоразумиться. Возродив «Пиратскую бухточку», он мог заняться тем, чем изначально и планировал – зарабатывать на жизнь в Карибском раю, доставляя денежных клиентов в живописные места, к знаменитым затонувшим кораблям.

На следующее утро он проснулся на три часа позже обычного. Не став ни бриться, ни чистить зубы, он сел за кухонный стол и принялся читать в лежащей у него на коленях газете о бейсбольном клубе «Нью-Йорк Метс» и есть холодные хлопья.

Затем он поехал в Саману, где должен был встретиться с Чаттертоном за обедом. Но что это будет за обед? Без экипажа, записных книжек и схем, составленных на основе показаний магнитометра, остается лишь пицца в пиццерии «Фабиос», однако ради пиццы вряд ли стоит ехать черт знает куда.

Тем не менее он туда поехал. Несколькими часами позже, когда он оказался в зоне покрытия сотовых телефонов, он прослушал пришедшее по голосовой почте сообщение от Боудена, который говорил, что все обдумал и согласен возобновить работы над «сахарным судном». Они – Маттера и Чаттертон – могут поработать над ним в течение двух недель (обычный срок для такого рода работ) и поднять со дна на поверхность все, что успеют за это время найти. Маттере это показалось чудом, ведь именно этого он и Чаттертон хотели больше всего.

Он тут же связался со своим компаньоном по телефону.

Еще по телефону они быстренько выработали план. Они тщательно обследуют дно в районе местонахождения «сахарного судна» при помощи магнитометра и гидролокатора с боковым сканированием. Затем начнут погружения и постараются поднять на поверхность как можно больше артефактов, пытаясь найти что-нибудь такое, что подтвердит, что данное затонувшее судно – не что иное, как «Золотое руно». Если им попадется какая-нибудь монета, куски гончарных изделий или иные предметы, изготовленные позднее 1686 года – года, в который затонуло «Золотое руно», – это будет свидетельством того, что «сахарное судно» не может быть судном Баннистера. Однако Маттера и Чаттертон верили, что этого не произойдет.

Серьезная работа над «сахарным судном» началась несколько дней спустя. Чаттертон и Маттера, обследовав морское дно при помощи гидролокатора и магнитометра, составили подробные карты, которые Боуден мог бы использовать для того, чтобы выделить отдельные участки для дальнейших поисков. Вскоре после этого они начали поднимать со дна артефакты. Боуден тоже принял участие в этой работе. Отрадно, что с самого начала между ним и Чаттертоном установились товарищеские отношения.

В течение следующей недели они подняли с илистого дна сотни артефактов, многие из которых были неповрежденными: мушкеты, ножи, палаш с костяной рукояткой, кувшины, фаянсовую посуду, бутылки с мадерой и пушечные ядра. Каждый последующий из этих предметов казался еще более впечатляющим, чем предыдущий, причем не только по причине его изящества и красоты, но и из-за его возраста. Ни один из них не относился к периоду более позднему, чем 1686 год.

Вечером Чаттертон и Маттера отдыхали на вилле, глядя на место своей работы. Вдали появилось большое парусное судно. Его белые паруса, казалось, устремлялись в небо. Компаньоны смотрели, как оно приближается. Наконец оно вошло в пролив. Судно это было длиной футов сто, то есть по своим размерам примерно равнялось «Золотому руну», и оно уверенно маневрировало в узком проливе. Едва миновав остров, оно расположилось параллельно пешеходному мостику и бросило якорь. Возможно, оно прибыло сюда, чтобы пополнить запасы продовольствия и питьевой воды – так, как это делали здесь суда на протяжении столетий. Чаттертону и Маттере этот парусник показался подарком судьбы, своего рода демонстрацией того, во что они оба верили. Получалось, что корабль такого размера может заходить сюда, если им управляет толковый капитан.

Двухнедельная работа над «сахарным судном» в конце концов подошла к концу. Когда экипаж вытаскивал оборудование из воды, Чаттертон и Маттера поинтересовались мнением Боудена: является ли «сахарное судно» «Золотым руном»?

Боуден ответил им, что, хотя все артефакты относятся к периоду, в который плавало «Золотое руно», его, Боудена, по-прежнему смущает то обстоятельство, что обломки данного затонувшего судна находятся в стороне от острова, а не на месте кренгования, и – что еще более важно – они лежат на слишком большой глубине. По этой причине ему все еще нужно убедиться в том, что обломки нужного им пиратского корабля находятся не возле Кайо-Левантадо, прежде чем он продолжит работу над «сахарным судном».

Чаттертон молча развернулся и пошел прочь. Маттера посмотрел Боудену прямо в глаза.

«Трейси, тебе известно, что какие-то люди намереваются украсть у тебя это затонувшее судно. Тебе также известно, что правительство хочет аннулировать все выданные лицензии. Ты реально можешь помочь самому себе, если сообщишь Министерству культуры, что нашел этот пиратский корабль. Его обломки находятся не возле Кайо-Левантадо. Они находятся здесь».

Но Боуден твердо стоял на своем.

Несколькими днями позже Чаттертон вернулся в штат Мэн, где занялся подготовкой к погружениям к уже идентифицированным затонувшим судам, снова став Джоном Чаттертоном. Маттера тоже вернулся в Соединенные Штаты. Там он приехал на стрельбище в Пенсильвании и стал стрелять по мишеням. При этом он продолжал нажимать на курок даже после того, как мишень падала и уже переставала быть мишенью.

Так прошел один месяц. Затем, в начале декабря 2008 года, Маттере позвонил Боуден. Он сказал, что ему сообщили интересную новость из Министерства культуры: какой-то археолог нашел «Золотое руно».

Возле Кайо-Левантадо.

Глава 14

Уплывая прочь

По голосу Боудена во время этого телефонного разговора чувствовалось, что он шокирован. Он сообщил, что ему стало известно, что в лабораторию Национального управления подводного культурного наследия в Санто-Доминго поступило заявление от археолога, живущего в Доминиканской Республике, который уже давно занимается в этой стране поисками затонувших судов и перевозившихся на некоторых из них сокровищ. Археолог этот не только заявил, что нашел «Золотое руно» возле Кайо-Левантадо, но и указал его точное местонахождение.

Маттера почувствовал приступ тошноты. Он тут же поклялся Боудену, что такое попросту невозможно, ведь они с Чаттертоном обшарили вокруг Кайо-Левантадо каждый квадратный фут. Однако мысли у него путались. Он лихорадочно вспоминал все события, которые происходили возле Кайо-Левантадо, когда они обследовали морское дно вокруг этого острова при помощи магнитометра. Здравый смысл, какой только можно было отыскать в окружающем его мире, кричал ему, что этого не может быть: чтобы вблизи этого острова они с Чаттертоном нашли все, кроме одного – того, что искали.

Маттера спросил, нельзя ли ему узнать координаты места, которые назвал археолог, где якобы лежит пиратский корабль. Боуден еле слышным голосом ответил, что попытается эту информацию раздобыть.

Поговорив с Боуденом, Маттера тут же позвонил Чаттертону и изложил ставшие ему известными факты. Чаттертон лишь поинтересовался, через какое время Маттера сможет приехать в международный аэропорт Майами, если поторопится.

– А зачем? – спросил Маттера.

– Чтобы мы могли полететь туда и доказать, что это все ерунда.

Уже сев в самолет, Чаттертон и Маттера стали анализировать ситуацию. Никто из них двоих никак не ожидал, что какой-то археолог вдруг покусится на «Золотое руно», однако в этом его заявлении имелся определенный смысл. Объявив о таком своем открытии, этот человек мог вынудить правительство Доминиканской Республики – «во имя науки!» – передать ему права на «Золотое руно» (а для этого забрать их у Боудена). Этот археолог, надо полагать, пользуется хорошей репутацией. Нет никаких сомнений в том, что, дабы оправдать передачу прав, он пообещает передать артефакты какому-нибудь музею или университету.

Во время полета Чаттертон и Маттера также попытались догадаться, где именно возле острова Кайо-Левантадо этот археолог сделал свое открытие. Им не верилось, что в ходе своих поисков они могли что-то упустить. Каждые несколько минут кто-нибудь из них двоих уже в который раз спрашивал: «Неужели этот сукин сын и в самом деле его нашел?» – а второй уже в который раз отвечал: «Этого не может быть».

Они встретились с Боуденом в конце дня в Санто-Доминго. Тот выглядел измученным, но пришел на встречу с важной информацией: он выяснил, в каком именно месте археолог, по его словам, нашел «Золотое руно». Археолог этот представил не координаты в системе GPS, а всего лишь фотографию и описание некоей территории возле западного пляжа острова Кайо-Левантадо. Этого для Чаттертона и Маттеры было вполне достаточно. Они вспомнили это место. Там ничего не было.

«Дай нам несколько дней, – сказал Маттера. – Мы это докажем».

Не успел Боуден что-то возразить, как Чаттертон и Маттера уже направились к входной двери, полные решимости опровергнуть заявление археолога.

Когда они ехали в Саману, им позвонил Гарсиа-Алеконт. Он поговорил с одним своим знакомым в правительстве и кое-что выяснил. На основании поступившего от археолога заявления на Министерство культуры оказывалось давление с целью «отнять» «Золотое руно» у Боудена и объявить место нахождения этого судна местом проведения археологических раскопок – независимо от того, где это судно в действительности находится. Чиновникам втолковали, каким редким и важным объектом являются обломки корабля Баннистера, и подтолкнули их к выводу, что пусть лучше ими займется ученый, а не охотник за сокровищами. Как Чаттертон и Маттера и опасались, не за горами было то время, когда политики и кабинетные ценители старины вмешаются и отнимут сокровища у настоящих трудяг, рискующих каждый день в морской глубине.

Однако имелись еще кое-какие плохие новости.

По мнению Гарсиа-Алеконта, через Министерстве культуры усиленно проталкивается идея о том, что необходимо урезать территорию, которая покрывается выданной Боудену лицензией. Недавно министерство совершило подобное действие в отношении еще одного обладателя такого рода лицензии и, похоже, намеревалось поступить так же со всеми остальными охотниками за сокровищами, уже работающими в этой стране. Путем привлечения большего числа охотников за сокровищами на все тех же территориях Министерство культуры рассчитывает на бульшую результативность и увеличение лицензионных платежей. Пока что еще не было разговоров о том, какую именно территорию начнут кромсать в первую очередь.

«Ну и что нам делать?» – спросил Маттера.

Гарсиа-Алеконт не дал на этот вопрос ответа, а всего лишь высказал свое мнение: он посоветовал отправиться к Кайо-Левантадо и найти наиболее убедительные доказательства того, что заявления археолога о том, что он нашел затонувший пиратский корабль, не соответствуют действительности. Чем дольше сотрудники лаборатории Национального управления подводного культурного наследия будут верить утверждениям археолога, тем больше вероятность того, что «Золотое руно» заберут у Боудена. И тогда все остальное уже не будет иметь значения.

«Мы уже едем туда, Виктор, – сказал Маттера. – Едем так быстро, как только можем».

На следующее утро Чаттертон, Маттера, Кречмер и Эренберг отправились на «Исследователе глубин» к Кайо-Левантадо. Их терзала мысль, как им теперь самих себя уважать, если кто-то нашел пиратский корабль там, где, по их недавним клятвенным заверениям, его попросту не может быть.

Когда катер достиг западной оконечности острова, Чаттертон снизил обороты двигателей и затем стал маневрировать, держа в руках предоставленную Боуденом фотографию, пытаясь найти изображенный на ней участок острова и давая указания Кречмеру, стоящему за штурвалом. В конце концов они нашли нужное им место – оно находилось в паре сотен ярдов от берега – и бросили якорь. Эренберг просмотрел на своем ноутбуке файлы с собранными ранее данными. Несколько месяцев назад они обследовали весь этот участок и не обнаружили вообще ничего – а значит, здесь нет затонувшего судна.

Тем не менее они приготовили свое снаряжение ныряльщиков, чтобы окончательно в этом убедиться.

Нарисовав для себя сетку, они обследовали в соответствии с ней морское дно – и визуально, и при помощи металлоискателей.

Очень тщательно.

Уже во второй раз.

Они обнаружили керамические кирпичи и куски древесины, все из которых относились к какому-то судну, затонувшему здесь столетия назад. Однако никого из них это не обеспокоило. Они находили эти обломки и несколько месяцев назад, во время одного из этапов своей поисковой работы возле этого острова. Судя по форме и площади залегания этих обломков, они принадлежали кораблю, который по своим размерам был не больше одной трети «Золотого руна». Это были обломки небольшого суденышка шестнадцатого или семнадцатого века, которое перевозило грузы и пассажиров между местными островами и которому было далеко до большого парусного корабля, способного пересечь океан и разместить на своем борту сотню пиратов.

Вернувшись на катер, они разработали план. Они отправят в лабораторию Национального управления подводного культурного наследия отчет, в который включат фотографии, результаты батиметрических исследований, записи показаний магнитометра и цветные гидроакустические изображения. Этот отчет будет таким всеобъемлющим, что навсегда исключит данное место из перечня потенциальных мест нахождения «Золотого руна».

Направляясь обратно на виллу, они серьезно призадумались. Не было никакой гарантии того, что Министерство культуры примет их доказательства того, что заявления археолога – пустышка. А даже если и примет, то, вполне возможно, свои права на «Золотое руно» вскоре попытаются предъявить какие-нибудь другие ученые или же охотники за сокровищами. Чаттертон и Маттера полагали, что их конкурентам есть смысл заявить о себе именно сейчас, поскольку, должно быть, побежали слухи, что Боуден уже вот-вот найдет «Золотое руно». Если достаточное число конкурентов сделает заявления, подобные заявлению археолога, – пусть даже эти заявления и будут чушью, – то Министерство культуры может решить забрать права на «Золотое руно» у Боудена. Единственный способ защиты заключался в том, чтобы найти «Золотое руно», а самый лучший шаг в этом направлении – это убедить Боудена возобновить работу над «сахарным судном», причем сделать это немедленно. Если под донным илом все еще находятся неопровержимые доказательства, они их найдут.

Позвонив Боудену, Маттера уверил его, что заявление археолога не может быть правдой, и стал уговаривать его возобновить работы над «сахарным судном». Боуден, как показалось Маттере, слегка воспрял духом, но снова стал переживать, что кто-нибудь еще может заняться поисками «Золотого руна» возле Кайо-Левантадо.

«Совершенно верно, – сказал Маттера. – Именно поэтому нам следует предпринять что-то прямо сейчас».

Боуден соглашался с тем, что нужно что-то предпринять. Однако он хотел, чтобы Чаттертон и Маттера возобновили поиски возле Кайо-Левантадо. Маттера рассердился так сильно, что у него даже помутнело в глазах.

– Это никуда не годится, Трейси. Чаттертона к тому острову уже не затащишь.

– Он очень вспыльчивый…

– Я не собираюсь больше этого слушать, – перебил его Маттера. – Чаттертон – мой компаньон. Тебе нужно забыть про Кайо-Левантадо.

Однако Боуден, похоже, и не собирался забывать про этот остров. Когда разговор был закончен, Маттера подумал: «Он потерял к нам доверие. Он в нас уже больше не верит».

Во второй половине дня, сидя с Чаттертоном в пиццерии «Фабиос», Маттера рассказал ему о телефонном разговоре с Боуденом. Он ожидал, что его компаньон вспылит, или вскочит и выбежит на улицу, или позвонит Боудену и начнет на него орать, или заявит, что уходит из данного проекта. В действительности вышло еще хуже: Чаттертон просто продолжал сидеть за столом и есть пиццу, глядя то куда-то сквозь него, Маттеру, то на улицу. Текли минуты, одна длиннее другой, пока из телевизора, стоящего в углу пиццерии, не послышались знакомые звуки. Чаттертон, подняв взгляд, увидел самого себя в одном из выпусков «Детективов морских глубин» – телесериала канала «История», в котором два ныряльщика разъезжают по всему миру и разгадывают тайны затонувших кораблей. Он стал смотреть эту передачу – не потому, что ему нравилось видеть самого себя на экране, а потому, что каждый из таких документальных фильмов, снятых на кинопленку с его участием, имел свое логическое завершение.

Чаттертон позвонил Маттере поздно вечером по сотовому телефону. Он сказал, что не хочет иметь никаких дел с Боуденом, но не может смириться с мыслью о том, что какие-то жулики заграбастают то, над чем они, Чаттертон и Маттера, работали – нечто такое, чего сами они найти не смогли. А ведь наверняка рано или поздно заграбастают, поскольку уже расползлись слухи о том, что Трейси Боуден занимается поисками «Золотого руна».

Как-то раз утром, после того как Эренберг случайно стер какие-то данные на компьютере, Чаттертон вспылил и обвинил своего друга и соседа по каюте в небрежном отношении к работе и отсутствии целеустремленности.

«Попридержи этого парня. Я отправляюсь домой. Мне здесь нет смысла оставаться, – сказал Эренберг Маттере. – Мне здесь не платят. Я не получу никакой платы, пока мы чего-нибудь не найдем. И мы пока что не обнаружили никаких сокровищ. Мне такое не нужно».

Прежде чем Чаттертон успел вышвырнуть Эренберга с веранды виллы, Маттера разнял их, а затем отвел Эренберга в сторону и уговорил его остаться.

Эренберг зашел внутрь виллы, чтобы успокоиться. А несколько минут спустя Чаттертон пошел за ним, и они пожали друг другу руки.

Однако установившийся мир длился недолго. В тот же самый день Чаттертон набросился на Кречмера, попросившего позволить ему сделать передышку, чтобы он смог съездить к своей семье.

– Сейчас? – завопил Чаттертон. – Черт бы тебя побрал, Хейко, ты что, издеваешься надо мной?

– Знаешь, что, Джон, – сказал Кречмер, – с меня хватит. Меня приглашают на работу на нефтеперегонный завод. Это постоянная работа. Там хорошо платят. Я ухожу.

И на этот раз Маттера вмешался и попросил Кречмера остаться. Кречмер отрицательно покачал головой. Ночью его мучают москиты. В его квартире нет интернета и нет горячей воды. Он скучает по своей семье, и ему предлагают хорошую работу, на которой не будет чокнутых боссов.

Маттера не мог позволить себе потерять Кречмера точно так же, как он не мог себе позволить потерять Эренберга: Кречмер все ремонтировал, первым приступал к работе утром и последним заканчивал ее вечером. Кроме того, он был одним из самых приятных и уживчивых из всех людей, с которыми Маттера когда-либо был знаком.

– Тебе нужно воспринимать Чаттертона таким, какой он есть, со всеми его достоинствами и недостатками, – сказал Маттера. – У нас с ним разная линия поведения. Но он выжимает из людей больше, чем кто-либо другой во всем мире. Он добивается того, чтобы работа была выполнена.

– Он доводит меня до бешенства, – пожаловался Кречмер.

– Меня тоже, – усмехнулся Маттера. – Но мы должны помнить, что этот сукин сын – как раз тот человек, который поможет нам войти в историю. Он выжимает из трехнедельной экспедиции столько, сколько большинство людей не осилят и за год. Ты не можешь с этим не согласиться, Хейко.

Кречмер кивнул.

– Если ты уйдешь, нам конец, – сказал Маттера. – Хуже того, я потеряю хорошего друга, потому что мне придется тебя убить. Так что оставайся.

Кречмер вздохнул и рассмеялся.

– Хорошо, – сказал он. – Ради тебя я остаюсь.

Лежа в постели в тот вечер и обливаясь путом, потому что кондиционер вышел из строя, Маттера открыл книгу, которую он читал уже два раза: «Флот Бенедикта Арнольда». В этой книге рассказывалось о боевых действиях, которые вел американский генерал Бенедикт Арнольд против британского флота на озере Шамплейн в 1776 году. Маттера читал ее до глубокой ночи, переживая за Арнольда – участника войны за независимость США – и за его роковое решение, превратившее его из героя в предателя[29].

Через неделю наступало Рождество, и все они и без слов понимали, что им нужен перерыв, что им нужно отдохнуть от этого места, от этих поисков, друг от друга. Поэтому они решили разъехаться по домам, чтобы побыть со своими семьями и заняться личными делами. Никто из них не верил, что какие-нибудь другие охотники за сокровищами могут появиться возле Кайо-Левантадо в праздничные дни: ленивые люди ведь так не работают.

У Чаттертона ушло более двадцати часов на то, чтобы добраться из Саманы в штат Мэн. Зайдя к себе домой, он поцеловал жену, лег на диван в гостиной и стал упиваться мыслями о том, что тут и освещение, и домашняя техника, и туалет всегда работают исправно. Затем он насобирал гребешков возле скалистого берега, находящегося за его задним двориком, набрал хвороста для костра и выбрал подходящую бутылку вина. Ночью он лежал молча в постели, и его не донимали москиты и жара. Утром он долго принимал горячий душ.

Лишь после Рождества, когда Чаттертон пробыл дома уже целую неделю, Карла спросила у него: «Ну и где же наш пират?» Она, конечно же, знала, что он еще не нашел корабль Баннистера, но отнюдь не выражала никакого недовольства. Ему очень нравилась эта ее черта характера с тех самых пор, когда они познакомились. Карла никогда не жаловалась по поводу его работы – на то, что он часто уезжает, подолгу не бывает дома, подвергает себя опасности – и никогда не требовала изменить самому себе. Однако теперь он чувствовал, что его образ жизни начинает ее утомлять. Во время поисков пиратского корабля Карла не один и не два раза говорила ему, что он все время только то и делает, что работает, и это было правдой. Он уже почти не появлялся дома, понимая, что стоит ему чуть-чуть недоработать – и он потеряет «Золотое руно». Каждый день ему хотелось сказать Карле, что ему уже больше не нужна эта дурацкая возня в Доминиканской Республике, что его решение отправиться на поиски пиратов и сокровищ было, похоже, ошибкой. Что он сам не может поверить, что принял подобное решение на таком этапе своей жизни, когда уже нельзя разбрасываться не только годами, но даже днями. Но что толку от нытья? Поэтому он всего лишь говорил ей, что одно дело тягаться с океаном – если океан победит тебя, в этом нет ничего унизительного, и совсем другое – оказываться бессильным в противостоянии с упрямым стариком. Такого в этом мире быть не должно.

Люди, собравшиеся в магазине оборудования для дайвинга, с нетерпением ждали выступления Чаттертона, и он их не разочаровал. Начав без долгих вступлений рассказывать об обнаружении таинственной немецкой подводной лодки, он жестикулировал, описывая первые моменты своего пребывания внутри этой подлодки, и изгибался всем телом, чтобы показать, как он ухитрился вовремя выбраться наружу и тем самым спас себе жизнь.

После его выступления слушатели выстроились в очередь, чтобы он подписал им книги, обложки DVD-дисков и футболки. Они обращались к нему за советами и признавались, что он является для них источником вдохновения. Время здесь для Чаттертона пролетело быстро.

Когда он вернулся домой, ему позвонил Терри Керби, директор лаборатории подводных исследований на Гавайях. Керби задумал снять документальный телевизионный фильм, в котором проводилось бы расследование относительно того, могла ли двухместная японская миниатюрная подводная лодка выпустить торпеды по боевому кораблю военно-морского флота США «Аризона» во время нападения японцев на Пёрл-Харбор. Чаттертону эта идея показалась замечательной. В ней содержалось все, что он любил: история, тайна, ныряние глубоко под воду. И логическое завершение. Чаттертон подумал, что такой фильм прекрасно подойдет для службы телевещания «Пи-би-эс» и ее документального сериала «Нова», в котором он, Чаттертон, уже когда-то снимался.

«Это может быть замечательным проектом, Терри. Я с тобой свяжусь через некоторое время».

В предновогодний вечер Карла устроила дома званый ужин для ближайших друзей, на который пришла и Диана Норвуд, вдова бывшего коллеги Чаттертона по программе «Детективы морских глубин». Карла подала на стол сыр «Стилтон», арктическую форель и домашний творожный пудинг со свежими ягодами местной голубики. Именно о такой еде мечтал Чаттертон, когда находился в Самане.

Вскоре после этого Чаттертон и Карла приняли участие в мероприятиях, проводимых организацией, которая обучала нырянию с аквалангом группу людей, ставших инвалидами во время службы в армии. Данной группе предстояло нырять к затонувшему судну в Карибском море. Будучи ветераном боев во Вьетнаме, Чаттертон счел своим почетным долгом помочь этим людям.

Находясь уже в море на катере рядом с другими армейскими ветеранами, он стал надевать на себя оснащение для ныряния с аквалангом. Он размышлял о том, каким образом он мог бы помочь им под водой и как ему следует действовать в том случае, если кого-то придется спасать. Группу повел за собой в воду другой инструктор по нырянию с аквалангом, а Чаттертон стал замыкающим. Вскоре его внимание привлек к себе один молодой человек, который был парализован ниже уровня талии и использовал только руки для того, чтобы передвигаться в воде. К тому времени, когда вся группа добралась до затонувшего судна, этот парень уже почти выбился из сил. Чаттертон спросил его при помощи жестов, не хочет ли он вернуться на поверхность, но понял по выражению его глаз, что тот не намерен сдаваться, и поэтому Чаттертон поплыл вслед за ним внутрь корпуса затонувшего судна.

Не имея возможности работать ногами, это парень ухватился за какие-то поручни и начал двигаться вдоль них. Когда эти поручни закончились, он стал хвататься за трубы и дверные рамы и благодаря этому без особого труда перемещался внутри судна. Таким способом он двигался даже быстрее, чем Чаттертон мог плыть. Используя выступающие части корпуса судна для того, чтобы приводить самого себя в движение, этот парень стал проворно петлять по проходам и коридорам. Когда Чаттертон наконец-таки его догнал, он увидел в его глазах гордость и вспомнил о том, как чувствует себя человек, когда он находит способ сделать что-то такое, что поначалу казалось всем невыполнимым.

Находившийся в Санто-Доминго Маттера занимался регистрацией свежих заявок от желающих воспользоваться услугами принадлежащего ему центра дайвинга. Каждая транзакция была совсем не трудной: звонок по телефону, галочка напротив какой-то даты в календаре, «спасибо». По утрам он гулял по пляжу, после обеда курил сигары «Коиба», вечером ужинал с Каролиной при свечах. Его невеста ни разу не вышла из себя, не обругала Трейси Боудена и не пожелала, чтобы вся эта страна ушла под воду. Возможно, она не осознавала, какое умопомрачительное фиаско предстояло потерпеть им с Чаттертоном.

Иногда мысли Маттеры снова обращались к галеонам, и ему становилось интересно, сумел бы он уже найти сокровища, если бы они с Чаттертоном не переключились на поиски пиратского корабля. Однажды утром он позвонил Франсиско – одному своему знакомому инструктору по дайвингу – и пригласил его в гавань Санто-Доминго, до которой можно было добраться из его квартиры, всего лишь пройдя вниз по улице. На протяжении многих лет Маттера слышал рассказы о галеонах, которые затонули, будучи пришвартованными у причала в этой гавани. Он даже когда-то нырял там с аквалангом. Сейчас – просто в силу своей прихоти – он решил еще раз прочесать это место.

Расположившись в устье реки Осама, они надели свои легкие водолазные костюмы. Всего лишь в нескольких ярдах от них по проспекту, названному в честь президента Биллини, проезжали легковые автомобили и грузовики. Их водители, куда-то торопясь, сигналили и мигали другим водителям фарами. Глядя на этих водителей, Маттера задавался мыслью, сколько из них могут представить себе, что здесь, совсем рядом, четыре сотни лет назад затонул какой-то галеон и что он покоился все это время возле этого города, жизнь в котором течет очень быстро.

Вскоре они с Франсиско опустились на глубину двадцати футов. Со дна поднялись частицы песка и ила, в результате чего они оба стали видеть на дистанции не более нескольких ярдов от надетой на голову маски. Через минуту они уже потеряли друг друга из виду.

Маттера начал водить металлоискателем над дном, прислушиваясь, не раздадутся ли звуковые сигналы, свидетельствующие о наличии здесь сокровищ. Интересно, какие его охватят чувства, если он найдет вот прямо здесь золотую монету? Сможет ли он различить выбитую на ней дату? Будет ли эта монета блестеть?..

Маттера остановился: впереди себя он различил еле заметный контур массивного объекта. Этот темный тяжелый объект двигался по направлению к нему медленно, но неуклонно – так, как будто хотел настичь его. Когда этот объект подплыл поближе, он показался Маттере старинным деревянным брусом – таким, какие он, Маттера, видел в своих книгах про галеоны. Он подплыл к этому объекту и протянул к нему руку – протянул руку к своему сокровищу. Однако когда его пальцы прикоснулись к этому объекту, они нащупали какую-то морду, у которой там, где когда-то были глаза, теперь зияли пустые глазницы-дыры. Через секунду этот объект навалился на Маттеру, вырвав регулятор из его рта и заставив его потерять равновесие. Невольно вскрикнув (его крик поглотила вода), Маттера увидел, что этот «деревянный брус» в действительности был лошадью, которая когда-то утонула и теперь, разлагаясь, плыла прочь, в Карибское море.

Когда Маттера поднялся на поверхность, ему первым делом захотелось позвонить Чаттертону, который любил подобного рода истории, но он не стал этого делать. Он с тревогой подумал, что это будет выглядеть так, как будто он тоже уплывает прочь из их проекта по поиску пиратского корабля, и – хуже того – он с еще большей тревогой подумал, что это вообще-то правда.

Глава 15

Я чувствую, что тону

Когда Чаттертон вернулся в Саману в начале января 2009 года, он узнал, что Маттера набрал множество клиентов для своего центра дайвинга. Таким сердитым и таким громким голосом, который отнюдь не понравился Маттере, Чаттертон обвинил его в том, что он отвлекается от единственного объекта, которым им сейчас следует заниматься, – затонувшего пиратского корабля. Однако когда Маттера спросил Чаттертона, как, с его точки зрения, им следовало бы сейчас распорядиться временем, тот не смог ничего ответить.

Во второй половине дня Маттере позвонил Кречмер. Он сообщил, что возле Кайо-Левантадо туда-сюда плавает катер, принадлежащий Берту Уэбберу, одному из знаменитейших охотников за сокровищами. Было непонятно, что этот катер там делает, но Кречмеру это показалось подозрительным.

Маттера позвал Чаттертона и Эренберга, и они помчались на своем катере к Кайо-Левантадо. Там они увидели, что катер Уэббера бросил якорь в том месте, в котором, судя по заявлению археолога, поданному в Министерство культуры, затонуло «Золотое руно» и которое они совсем недавно обследовали и ничего там не нашли. Это разозлило Чаттертона и Маттеру. Они разозлились еще больше, когда, подплыв поближе, увидели в воде аквалангистов.

«Давай протараним их чертов катер», – сказал Чаттертон.

Маттера отнюдь не был уверен в том, что Чаттертон всего лишь шутит. Шутит или не шутит, а для него было очевидно, что люди Уэббера прибыли сюда для того, чтобы затем заявить, что это они нашли «Золотое руно». Или, по крайней мере, почти нашли его. Уже одно это обстоятельство могло подтолкнуть Министерство культуры забрать права на «Золотое руно» у Боудена и передать их Уэбберу – еще одному заслуженному охотнику за сокровищами, у которого имелось серьезное финансирование и первоклассный экипаж.

Чаттертон направил свой катер к катеру Уэббера. Подойдя на расстояние ста футов, он расположил свой катер так, чтобы прямо по курсу у него был борт катера Уэббера, и потянулся рукой к рукоятке, регулирующей скорость движения катера. Затем он, посмотрев на Маттеру, очень медленно потянулся к другому своему оружию – сотовому телефону – и стал фотографировать. Переслав затем сделанные фотографии Боудену, он позвонил ему. Боудену очень не понравилось то, о чем он узнал от Чаттертона. Он сказал Чаттертону, что очень сильно опасается, что люди Уэббера что-то вынюхивают возле Кайо-Левантадо.

«Это все глупости, – заявил Чаттертон. – Пиратского корабля там нет».

Однако в таком случае оставался открытым вопрос, почему Уэббер – или кто-нибудь еще – вдруг воспылал желанием прибыть к тому самому месту, на которое указал археолог.

С точки зрения Чаттертона, ответ был простым: слухи. Расползлись слухи о том, что Боуден занялся поисками «Золотого руна». Все, кто сумеет искусно сделать вид, что активно участвует в поисках корабля Баннистера, могут подать в Министерство культуры ходатайство о том, чтобы им предоставили часть прав – или даже все права – на это затонувшее судно. Если они найдут хотя бы кусок дерьмовой древесины (а таких кусков на морском дне вокруг Кайо-Левантадо имелось полно), то это послужит дополнительным аргументом в пользу их притязаний. Если у них имеются инвесторы, уже одни лишь слухи о том, что они, возможно, найдут «Золотое руно», могут помочь им увеличить объемы финансирования.

«Мне неизвестны мотивы Уэббера, – сказал Чаттертон Боудену. – Возможно, его ребята явились сюда всего лишь для того, чтобы поплавать и позагорать. Но тебе необходимо вытурить его отсюда ко всем чертям».

Боуден позвонил в Министерство культуры. Знакомый ему министерский чиновник сообщил, что Уэбберу дали разрешение испытывать в данном районе оборудование. Однако когда Боуден спросил, почему Уэббер испытывает это оборудование именно в том месте, в котором археолог, по его заявлению, нашел «Золотое руно», чиновник в ответ лишь сказал, что разберется с этим.

В тот вечер Маттера поехал на автомобиле в Санто-Доминго, чтобы купить продукты и расходные материалы. Чаттертон пошел вместе с Кречмером и Эренбергом поужинать в ресторан «Тонис». Там они увидели нескольких людей Уэббера: те сидели за столом и пили пиво. Уже одно только присутствие этих людей разозлило Чаттертона: получалось, что даже его любимый местный ресторан – и тот доступен для таких вот непрошеных гостей. Чаттертон сел спиной к стене в место, с которого он мог видеть весь ресторан. Кто-то из людей Уэббера крикнул в сторону стола Чаттертона:

– Сосунки, возомнившие себя охотниками за сокровищами!

Чаттертон молча смотрел на этих людей. Кто-то другой из людей Уэббера крикнул ему:

– На что ты таращишься, придурок?

– Да пошел ты!.. – сказал Чаттертон.

– Вот подойти бы да дать тебе ногой по твоей чертовой заднице! – крикнул кто-то еще.

– Ну так подойди, – сказал Чаттертон.

Он посмотрел на Эренберга и Кречмера. Оба они относились к числу самых толковых и способных из всех людей, которых он когда-либо знал. Перед ними были открыты в жизни различные пути. Здесь они не зарабатывали много денег, да и условия проживания здесь были тяжелыми. А еще они, конечно же, были не из тех, кто ввязывается в драку в баре. Однако они оба сжали кулаки и отодвинулись назад от стола с таким видом, как будто были готовы вступить в бой. Они все втроем могли выступить в данной ситуации единой силой.

– Они пьяные, а мы – нет, – сказал Чаттертон. – У нас с собой оружие. Им всем наверняка уже хочется сходить по малой нужде. Так на чьей стороне преимущество? Если они дернутся, я им очень быстро остужу мозги своим пистолетом.

Но тут вдруг Чаттертон осознал, что если он сейчас спровоцирует драку, это даст повод людям Уэббера обратиться с жалобой на Боудена. Он уже даже слышал, как каждый из этих придурков вопит в Министерстве культуры: «Эти негодяи Боудена напали на меня в тихом ресторанчике!» Поэтому он, Чаттертон, и его коллеги не могут быть теми, кто нанесет первый удар.

– Мы будем спокойно сидеть и есть свой ужин, – сказал Чаттертон Кречмеру и Эренбергу. – Если же они подойдут, нам придется сделать то, что мы должны сделать.

Однако никто к ним не подошел. В конце концов люди Уэббера покинули ресторан, бормоча при этом какие-то оскорбления и угрозы.

– Они бахвалятся, как моряк Попай[30], – сказал Чаттертон, – но в глубине души они все – Олив Ойл[31].

Коллеги Чаттертона засмеялись. Серьезного конфликта удалось избежать, но ночью они все спали плохо. Если на следующее утро катер Уэббера снова появится возле Кайо-Левантадо, это, скорей всего, будет означать, что Министерство культуры повторно разрешило ему пребывать там и отклонило жалобу Боудена. Если же катера не будет, значит, данная территория все еще как бы принадлежит Боудену.

Экипаж в полном составе отправился к Кайо-Левантадо с восходом солнца. Маттера управлял катером, а Чаттертон стоял возле ограждения борта и смотрел в бинокль. Он заметил какой-то катер возле западного пляжа Кайо-Левантадо.

– Сукин сын! – воскликнул Маттера.

Он увеличил обороты двигателей до максимума.

– Нехорошо забираться в дом другого человека и брать его имущество…

Чаттертон, продолжая смотреть в бинокль, поднял руку и крикнул Маттере, чтобы тот замедлил ход.

– Это не Уэббер, – сказал он.

Маттера заглушил двигатели. Когда катер остановился, Чаттертон смог получше рассмотреть непрошеного гостя. Это было уже знакомое им университетское судно, занимающееся изучением китов. Катера Уэббера поблизости не наблюдалось.

Экипаж вернулся к своему сараю, расположенному возле виллы, и занялся техническим обслуживанием и ремонтом в ожидании того, когда Боуден образумится и даст согласие возобновить работу над «сахарным судном».

На следующее утро Маттере позвонил один его друг-рыбак, который сообщил, что возле западного пляжа острова Кайо-Левантадо появился новый катер, занимающийся обследованием дна, – такой, какого местные жители раньше не видели.

Маттера и его коллеги помчались на своем катере к острову. Там они увидели, что неподалеку от того места, на которое указал археолог и где недавно возился экипаж Уэббера, бросил якорь катер, принадлежащий каким-то американским охотникам за сокровищами, которых Боуден некоторое время назад привлекал к работе над другим затонувшим судном.

Маттера резко свернул влево и маневрировал до тех пор, пока его катер не расположился борт к борту с катером этих непрошеных гостей. Чаттертон, стоя в носовой части своего катера, стал звать экипаж второго судна. Маттере Чаттертон показался похожим на пирата семнадцатого века, приготовившегося перебраться на борт торгового судна.

– Что, черт бы вас побрал, вы здесь делаете? – крикнул Чаттертон.

– Мы ныряем к обломкам затонувшего судна, – ответил кто-то из экипажа.

– Я знаю, что вы ныряете к обломкам затонувшего судна. Я спрашиваю, почему вы ныряете на нашей территории?

Капитан катера вышел вперед. Чаттертон вспомнил, что Боуден когда-то познакомил его с этим человеком и что тот ему сразу не понравился.

– Я гражданин этой страны и живу в городе Самана, – сказал капитан, – а потому могу нырять везде, где захочу. Кроме того, у нас есть разрешение. Вы поговорите-ка лучше с Боуденом.

Эти слова ошеломили Чаттертона. А что, если Боуден прислал сюда этот экипаж, чтобы тот занялся поисками «Золотого руна»? Что, если он поручил этим людям осмотреть данную территорию и попытаться найти пиратский корабль? Если это и в самом деле так, то Чаттертон и Маттера уже выведены из игры. Боуден просто об этом им еще не сообщил.

Маттера попытался связаться с Боуденом по мобильному телефону, но тот не принял вызов. В данный момент Маттера и Чаттертон были бессильны что-то сделать с этими новым экипажем: тот ведь просто нырял в морскую глубину, и законодательно это никак не было запрещено. Маттера поставил катер на якорь неподалеку от носовой части этого нового катера и стал ждать, когда ему перезвонит Боуден.

Когда Боуден наконец-таки позвонил, Маттера рассказал ему о новом экипаже и прямо спросил его:

– Это ты прислал сюда этих ребят?

– Я с ними разберусь.

– Это ты прислал их?

– Нет. Но я с ними разберусь.

Маттера нажал на кнопку прекращения разговора. Чаттертон спросил у него, не думает ли он, что за этим новым экипажем стоит Боуден.

– Он говорит, что он тут ни при чем, – ответил Маттера. – Не знаю, правда это или нет.

Чаттертону и Маттере не оставалось ничего другого, кроме как понаблюдать за своими конкурентами. Уже само то, что эти непрошеные гости хотели воспользоваться результатами тяжелой работы других людей, было мерзко. Однако еще хуже было то, что им было абсолютно наплевать на Баннистера – человека, которому вряд ли хотелось бы, чтобы его нашли такие вот люди.

Новый катер уплыл несколько часов спустя. Теперь все стало понятно. Поползли слухи о «Золотом руне», всем захотелось урвать от него кусочек, а потому сюда явятся и другие любители поживиться. Если Боуден в ближайшее время не заявит о том, что уже нашел пиратский корабль Баннистера, Министерство культуры рано или поздно передаст права на это затонувшее судно – или даже на всю территорию, на которой оно может находиться, – одному или нескольким из таких вот недавно появившихся претендентов. Однако теперь было ясно, что Боуден не уступит: он хочет, чтобы они вернулись к Кайо-Левантадо.

За ужином в тот вечер Чаттертон и Маттера придумали простое и эффективное решение для всей этой проблемы. Вместо того чтобы ждать, когда Боуден наконец-таки согласится возобновить работу над «сахарным судном», они возобновят ее сами, не спрашивая у него разрешения, и постараются найти какой-нибудь артефакт, который подтвердит, что «сахарное судно» – это не что иное, как затонувшее «Золотое руно». Им нужно найти неопровержимое доказательство. Уже, похоже, чуть ли не полмира занимается поиском этого пиратского корабля без каких-либо разрешений. Почему же тогда те, кто уже выполнил огромную работу, потратил большие деньги и создал столько неудобств своим семьям, не могут беспрепятственно заняться этим затонувшим кораблем? Итак, решено: они отправятся к «сахарному судну» на следующее утро.

Однако когда они встали утром с постели, никто из них не сделал и одного шага в сторону катера. Вчера они оба сгоряча не приняли во внимание то, что Боуден может воспринять их поступок как бунт, а Министерство культуры может счесть их действия дерзким вызовом местным властям. Кроме того, поступить так было бы попросту нечестно.

Но и возвращаться к Кайо-Левантадо они тоже не могли. Они попытались придумать для себя какое-нибудь полезное занятие – во всяком случае, более полезное, чем просто чего-то ждать. В течение нескольких дней они плавали на своем катере по заливу, не выискивая там ничего конкретного. Затем в одно утро они попросту перестали выходить на катере в залив. То им не хотелось тратить кучу денег на отнюдь не дешевое топливо, то выходил из строя насос, то шел дождь. У Чаттертона имелись дела в Соединенных Штатах. Маттере нужно было заведовать своим центром дайвинга. Эренберг нуждался в отдыхе. Кречмер хотел повидаться со своей семьей. «До скорой встречи!» – сказали они друг другу, однако для всех для них эти слова прозвучали как «Прощай!»

Вернувшись в штат Мэн, Чаттертон поговорил со своими друзьями, работающими в телевизионных компаниях, и обсудил с ними ряд проектов, которые казались многообещающими. Он оценил свое финансовое состояние и выяснил, что уже потратил на авантюру с поисками пиратского судна несколько сотен тысяч долларов, а это был серьезный вычет из его активов. Он не мог тратить деньги в таком темпе, не получая при этом никаких доходов и не имея реальной надежды на то, что его усилия окупятся. Теперь все становилось на свои места.

Маттера, приехав на Статен-Айленд, сходил на прием к терапевту, и тот сообщил ему, что у него, Маттеры, очень высокое кровяное давление и что это опасно. Когда Гарсиа-Алеконт позвонил ему из Санто-Доминго и сказал, что появились слухи о том, что еще больше охотников за сокровищами появляются возле Кайо-Левантадо и ищут там «Золотое руно», Маттера не стал даже задавать вопросов.

Через несколько дней к Маттере прилетела Каролина, решившая побыть со своим женихом. Он показался ей не просто уставшим – он показался ей изможденным. Когда она спросила, как у него обстоят дела с Трейси, «Золотым руном» и Джоном Чаттертоном, он рассказал ей одну историю.

Еще учась в средней школе, он, чтобы потренироваться в нырянии с аквалангом, нанимался на работу по чистке и замене гребных винтов на катерах в гавани Грейт-Киллс, где имелась самая лучшая пристань для яхт на всем Статен-Айленде. При выполнении этой работы ему иногда приходилось находиться под водой по нескольку часов подряд, однако плата за нее была хорошей, а глубина – небольшой. В субботу, занимаясь чисткой последнего катера, он взглянул на манометры своих баллонов и увидел, что осталось только пятьсот фунтов воздуха. Этого хватило бы минут на восемнадцать – немного, но вполне достаточно для того, чтобы закончить работу. Он снова стал скоблить, мечтая о том, как он потратит те четыреста долларов, которые получит в конце рабочего дня. Это в 1980 году была очень даже неплохая сумма.

И тут вдруг он почувствовал в левой руке острую боль. Она отдавалась в его голове и была такой жгучей, что у него аж свело коленки. Он отпрянул в сторону, но его левая рука осталась на месте: в запястье вонзился на всю свою длину ржавый двухдюймовый крючок, предназначенный для ловли луфарей. Кровь потекла в воду, образуя в ней коричневые полосы. Маттера понимал, что дергать рукой смысла нет: этот крючок был привязан к рыболовной леске, намотавшейся на гребной винт, – а потому он достал нож, чтобы обрезать леску. Однако как он ни пытался это сделать, леска не поддавалась, и тогда он осознал, что она изготовлена не из моноволокна, а из нержавеющей стали. Такая леска использовалась рыбаками для того, чтобы акулы и луфари не могли перекусить ее и уплыть. Маттера посмотрел, сколько у него еще есть воздуха. Если дышать так же интенсивно, как он дышал, пытаясь перерезать леску, то воздуха оставалось минуты на две. А может, и на одну.

Он посмотрел вверх и увидел, что его голова находится менее чем в футе от поверхности воды, однако подняться хотя бы чуть-чуть выше он не мог. Он попытался вытащить крючок из своего запястья, но шипы на его стержне оказались совсем рядом с веной, и он не решился тащить крючок дальше. Он снова проверил наличие воздуха в своих баллонах. Они были уже почти пустыми. Ему нужно было срочно принимать какое-то решение. Он мог либо резким движением вырвать крючок из своего запястья, либо попытаться распутать леску. Если он выберет первый вариант, может начаться сильное кровотечение, и он тогда умрет. Если он выберет второй вариант, у него может закончиться воздух, и он задохнется всего лишь в нескольких дюймах от поверхности воды.

Маттера схватил крючок правой рукой и, сделав последний глубокий вдох, дернул его так сильно, как только мог. Этим рывком он порвал себе кожу и вену, и вода вокруг него окрасилась кровью. Наконец-таки высвободившись, он рванулся к поверхности воды, стащил с себя маску и стал жадно хватать ртом воздух. Находившиеся поблизости люди сбежались к нему и стали бросать ему полотенца и предлагать отвезти его в больницу, но он, только что второй раз родившись на свет в возрасте семнадцати лет, заверил их, что с ним все в порядке.

«Послушай меня, малыш, – сказала одна женщина. – Если ты когда-то верил кому-то в своей жизни, то поверь сейчас мне. Ты умрешь от потери крови, если не поедешь немедленно в больницу. Ты должен туда поехать».

Он взял полотенце, замотал им себе запястье и побежал к своей машине. Приехав в больницу на Статен-Айленде, он зашел в нее прямо в своем легком водолазном костюме. Врачи зашили его вену, сделали укол против столбняка и сказали, что ему очень повезло, что он остался жив. В тот же вечер он купил себе два профессиональных секатора (европейские модели, которые могли перекусить что угодно) и стал брать их с собой при всех своих последующих погружениях в воду – и глубоких, и не очень, и обычных, и экстраординарных.

Взглянув в глаза Каролине, Маттера почувствовал, что к горлу у него подступил ком.

«Вот и сейчас я тоже чувствую, что тону, – сказал он. – Нам нужна всего лишь неделя для того, чтобы добраться до “Золотого руна”. Но ничего не происходит. Я нахожусь всего лишь в нескольких дюймах от поверхности, но не могу вытащить крюк».

Несколькими неделями позже – в середине февраля 2009 года – Чаттертон и Маттера решили, что им нужно серьезно поговорить. Они оба снова направлялись в Доминиканскую Республику и поэтому договорились встретиться там и пообедать вместе на следующей неделе.

В Самане они поехали в ресторан, находящийся возле дороги километрах в пятнадцати от города. Никто из них почти ничего не говорил, когда Чаттертон, сидя за рулем своего белого пикапа, повез Маттеру по улице мимо покосившихся домов, клеток для кур и сохнущего белья. При этом ему периодически приходилось объезжать открытый канализационный люк, крышка которого была украдена и продана на металлолом.

И тут вдруг Чаттертон заметил, что на некотором расстоянии перед пикапом едет и, оборачиваясь назад, сердито машет ему рукой появившийся непонятно откуда мужчина на мотоцикле.

– Взгляни на этого парня, – сказал Чаттертон. – Он, похоже, чем-то недоволен.

– Что ты ему сделал? – спросил Маттера.

– Ничего.

– Ты его не подрезал? Не наезжал на каких-нибудь кур? Не показывал ему средний палец?

– Нет, ничего такого я не делал.

Рассерженный мотоциклист, петляя то влево, то вправо, еще несколько раз обернулся и помахал рукой.

– Джон, у него пистолет, – сказал Чаттертон.

Маттера присмотрелся и увидел никелированный пистолет «Беретта 92». Дорогая игрушка.

Маттере подумалось, что все это не предвещает ничего хорошего. Либо этот человек был психически неуравновешенным, либо он хотел ограбить двух гринго, которые забрались слишком далеко в глубинку этой страны. В этой холмистой местности жили контрабандисты, торгующие наркотиками. Они убьют двух богатых на вид американцев и даже глазом не моргнут.

Маттера достал свой девятимиллиметровый «Глок».

– Держи его прямо перед нами, – сказал Маттера. – Не проезжай мимо него и не позволяй ему приблизиться к нам сбоку.

Мотоциклист, снизив скорость и продолжая петлять то влево, то вправо, размахивал своим пистолетом, выкрикивая всякие непристойности и показывая жестами, чтобы Чаттертон проехал мимо него. Но Чаттертон упорно этого не делал. Тогда этот мужчина снизил скорость своего мотоцикла сначала до двадцати миль в час, а затем до пятнадцати, петляя и пытаясь пропустить пикап вперед себя, но Чаттертон тоже соразмерно снижал скорость, не позволяя мотоциклисту оказаться сбоку от пикапа. Чаттертон хотел было вообще остановиться, но затем передумал: у него мелькнула мысль, что кто-то, возможно, притаился в засаде и только этого и ждет. В движущемся же автомобиле у них с Маттерой имелись в активе три тысячи фунтов ударного веса.

Мотоциклист снизил скорость до пяти миль в час.

– Посмотри на его руки, – сказал Маттера.

Снизив скорость до такого минимального значения, которое позволяет мотоциклу не упасть на бок, мотоциклист теперь махал пистолетом над своим левым плечом, направив его ствол приблизительно в сторону пикапа. Люди на улице стали останавливаться, чтобы поглазеть на происходящее. Маттера приоткрыл свою дверцу и поставил ступню между корпусом кабины и дверцей так, чтобы та не закрылась, а затем навел ствол своего «Глока» на мотоциклиста.

– Держись позади него. Он у меня на прицеле.

– Ты только скажи – и я его раздавлю, – заявил Чаттертон.

Женщины кричали, дети бегали туда-сюда, собаки лаяли. Мотоциклист ехал со скоростью всего лишь две-три мили в час. Белый пикап находился уже ярдах в десяти позади него. Мотоциклист и Маттера размахивали оружием, выкрикивая по-испански всевозможные непристойности. Маттера не хотел стрелять, а особенно вблизи толпы, однако с каждой секундой этот мотоциклист оставлял ему все меньше выбора.

– Немедленно брось пистолет! – рявкнул Маттера, но мотоциклист продолжал размахивать своим оружием и орать.

Маттера положил палец на предохранитель пистолета.

– Если он прицелится в нас, я его завалю, – сказал Маттера.

– Я дам газу и прикончу его, – заявил Чаттертон.

Мотоциклист остановился, а затем медленно слез с мотоцикла и сделал шаг в сторону пикапа. Чаттертон тоже остановил пикап. Это давало Маттере шансы уж точно не промахнуться, пусть даже такая ситуация и продлится не дольше доли секунды. Однако у него имелся уже немалый жизненный опыт, который подсказывал ему, что даже если совершенное убийство и можно считать оправданным, память о нем потом всю жизнь будет лежать на душе тяжким грузом. Сейчас он имел тактическое преимущество, его защищал пикап, а враг находился прямо перед ним у него на прицеле, но… Как он потом объяснит полиции, что ему приходилось видеть в его жизни, как парни погибали из-за того, что раздумывали слишком долго?..

– Pon tus malditas manos en tu cabeza![32] – рявкнул Маттера.

Мотоциклист медленно запихнул пистолет сзади за пояс своих штанов. Повернувшись на 180 градусов, он сел на свой мотоцикл, сделал такой жест, как будто машет на прощание рукой, затем съехал с дороги и помчался куда-то прочь. Грязь и пыль полетели из-под колес его мотоцикла. Вскоре он исчез из виду.

Минуту-другую Чаттертон и Маттера ехали молча. Затем один из них сказал: «Послушай, приятель, а ведь мы показали себя неплохо». Второй из них ответил: «Черт возьми, и в самом деле неплохо».

Глава 16

Сражение

За столиком в ресторане Чаттертон и Маттера обсуждали одно за другим все те действия, которые они совершили во время инцидента с агрессивно настроенным мотоциклистом. Изначально они вообще-то намеревались использовать встречу в ресторане для того, чтобы поговорить об очевидном – а именно о том, что ничего у них двоих не получается. Но в этот самый день с ними двоими произошло подобное приключение, поэтому ни у одного из них не хватило духу заявить своему компаньону, что им пора поставить крест на сотрудничестве.

После этого они не виделись друг с другом несколько дней. Затем Чаттертон позвонил Маттере и сказал ему, что пришло время поговорить. Встретившись на вилле, они сели на веранде, держа в руках покрытые холодными каплями баночки низкокалорийной содовой. Каждый из них двоих надеялся, что первым вопрос о прекращении их сотрудничества поднимет не он, а его компаньон.

– Дай мне три дня, – сказал Маттера. – У меня появилась еще одна идея.

Они оба посмотрели через пролив на остров Кайо-Вихия.

– Я вообще-то думал, что мы, возможно, расстанемся, – сказал Чаттертон.

– Может, и расстанемся, – пожал плечами Маттера, – но не прямо сейчас.

Несколько дней спустя Маттера полетел в Нью-Йорк. Обычно он, сидя в самолете, держал перед собой на откидном столике три или четыре книги, блокнот, карандаши и какую-нибудь еду. На этот раз перед ним не лежало ничего: он всего лишь смотрел из окошка на находившийся далеко под ним океан.

На Манхэттене Маттера стал рыться на стеллажах Нью-Йоркской публичной библиотеки, расположенной на Сорок второй улице. Он взял с полок и перелистал столько книг, посвященных морским сражениям семнадцатого века, сколько только смог найти. Ни в одной из них не упоминалось сражение кораблей английского королевского военно-морского флота с Баннистером, однако некоторые фрагменты из них, собранные воедино, позволяли воссоздать общую картину этого сражения. Это давало Маттере возможность понять суть того, что тогда произошло. Он переписал себе все эти фрагменты, пытаясь найти в них подсказки, которые помогли бы ему ответить на мучающие его вопросы.

Из собранных ранее Маттерой сведений ему уже было известно, что непосредственно предшествовало этому сражению. Действуя по приказу губернатора Ямайки, два фрегата английского королевского военно-морского флота – «Сокол» и «Селезень» – вошли в залив Самана, чтобы поймать пиратского капитана Джозефа Баннистера и уничтожить «Золотое руно». Капитаны этих фрегатов надеялись, что застанут судно в тот момент, когда оно будет проходить процесс кренгования – то есть когда его положат на борт у самого берега и начнут очищать обшивку корпуса от морских моллюсков и различных наростов, появляющихся после длительного плавания по морю.

Маттера и раньше всегда полагал, что преимущество было у военно-морских судов. Фрегаты могли иметь на своем борту в общей сумме пятьдесят восемь пушек (сорок две на «Соколе» и шестнадцать на «Селезне»), тогда как у Баннистера пушек было вроде бы тридцать. Однако лишь открыв эти книги, Маттера начал осознавать, каким значительным было это преимущество.

Фрегаты отличались от других судов быстротой хода и высокой маневренностью. Их конструкция предусматривала низкую осадку и возможность установки тяжелых пушек. Они также имели красивую обтекаемую форму, в которой чувствовались их стремительность и мощь. Это были своего рода охотничьи псы английского флота. Самый большой по размеру фрегат – такой, как «Сокол» – был достаточно мощным для того, чтобы сражаться в одном строю с самыми могучими английскими боевыми кораблями. «Сокол» и «Селезень» вместе могли иметь на борту 250 человек – то есть по меньшей мере в два раза больше, чем имелось людей у Баннистера. В дополнение к своей скорости и маневренности эти трехмачтовые фрегаты имели внушительные размеры. Длина «Сокола» составляла 130 футов, а «Селезня» – 125 футов. Для региона Карибского моря это были очень даже массивные корабли. В сравнении с ними «Золотое руно» при своей длине где-то в 100 футов казалось малышом. Уже одними своими размерами эти фрегаты свидетельствовали о серьезности намерений приславшего их губернатора Ямайки: «Золотое руно» будет уничтожено, а Баннистер – убит.

Преимущество в мощи кораблей отнюдь не было единственным. Если пираты на борту «Золотого руна» стреляли из пушек, наверное, довольно редко, то канониры на борту фрегатов тренировались регулярно. Капитаны этих военно-морских судов – Чарльз Толбот на «Соколе» и Томас Спрейг на «Селезне» – офицеры, искушенные в военном искусстве. Баннистер же, наоборот, был ранее капитаном торгового судна, обученным ремеслу перевозки шкур и сушеного мяса. Военно-морские суда были намного лучше обеспечены продовольствием, оружием и боеприпасами. Наилучшее же для фрегатов обстоятельство заключалось в том, что Баннистер был, можно сказать, прикован к одному из островов. Пираты славились своим умением ускользнуть, но Баннистеру бежать было некуда.

Маттере, однако, во время его работы в сфере охраны достаточно часто приходилось размышлять над проблемами тактики в ходе вооруженных столкновений, а потому он прекрасно понимал, что кое-какие преимущества имелись и у пиратов. Баннистер разместил на острове две орудийные батареи (одна состояла из десяти пушек, а вторая – из шести) и, несомненно, укрыл их за деревьями и в бункерах из бревен, земли и песка, в результате чего военным морякам было трудно увидеть его людей и подавить огнем его пушки. Пираты стреляли из своего оружия с высокого места на суше, а не с качающейся палубы корабля. Кроме того, для пиратов в этой схватке на кону стояла их собственная дальнейшая судьба, а это всегда очень сильная мотивация. Главное же заключалось в том, что ими командовал Джозеф Баннистер – человек, который уже доказал, что он может добиться невозможного, поскольку ему удалось избежать неминуемой виселицы и снова угнать свое судно из Порт-Ройала.

Продолжая рыться в книгах, лежащих перед ним на столе, Маттера представлял себе, как могли разворачиваться события в ходе этой битвы. Фрегаты, по-видимому, вошли в залив Самана с попутным ветром и стали продвигаться вперед вдоль северного берега залива – то есть по единственному участку залива, в котором было достаточно глубоко и на котором почти не имелось рифов, в результате чего там могли беспрепятственно проплыть такие большие корабли. При устойчивом ветре фрегаты могли идти со скоростью девяти или десяти узлов (десять или одиннадцать миль в час). На корме у них развевался на ветру красный английский торговый флаг, а на бушприте[33] в носовой части судна красовался «Юнион Джек» – государственный флаг их страны (он был похож на современный государственный флаг Великобритании, но на нем тогда еще не было красных ирландских диагональных полос).

Войдя в пролив возле острова Кайо-Вихия, где, по мнению Чаттертона и Маттеры, и произошло это сражение, фрегаты приготовились к бою: с их батарейных палуб быстренько убрали столы, гамаки и другие предметы, используемые в повседневной жизни во время плавания. Часам к трем дня они находились менее чем в миле от «Золотого руна», но все еще его не видели. Этот пиратский корабль, спрятавшийся в углублении острова, был невидим для всех – кроме тех, кто оказывался так близко, что на них уже можно было напасть из засады.

К этому моменту наблюдатели пиратов уже подняли тревогу, и Баннистер приказал канонирам и стрелкам занять свои места. Канониры приготовили пушки, стрелки – мушкеты. Оставалось только выбрать момент, в который следует открыть огонь по военным кораблям.

Фрегаты подплывали все ближе и наконец оказались в четверти мили от «Золотого руна». Вряд ли Баннистер успел к этому моменту прекратить кренгование своего судна и вернул ему способность плавать, но если бы даже он и успел это сделать, было уже слишком поздно для того, чтобы это имело какое-то значение. После того, как фрегаты вошли в пролив, наблюдатели на их мачтах заметили пиратов в свои подзорные трубы. И пираты знали, что они уже обнаружены.

Маттера не мог выяснить, что произошло дальше. Если бы он был Баннистером (а ему казалось, что мыслят они одинаково), он открыл бы огонь по фрегатам именно в этот момент, целясь в их носовую часть, которая была защищена хуже, чем борта. Поступил ли Баннистер именно так или же позволил фрегатам подойти поближе, чтобы его канонирам было легче по ним попасть, очевидным казалось то, что обе противоборствующие стороны находились не более чем в пятистах ярдах друг от друга, и расстояние это быстро сокращалось.

Теперь капитанам фрегатов нужно было решить, насколько близко им следует подойти к пиратам, прежде чем завязать с ними бой. У любого варианта их решения имелись свои минусы и плюсы.

В 1680-х годах пушки были не очень точными, а особенно на дистанциях, превышающих несколько сотен ярдов. Чаще всего бульшая точность стрельбы и не требовалась: в ту эпоху корабли враждующих сторон обычно сближались друг с другом на расстояние прямого выстрела, что могло составлять всего лишь пятьдесят футов. Иногда канониры не открывали огонь до тех пор, пока не увидят пряжек на башмаках противника, и это не было всего лишь образным выражением.

Вести огонь из пушек на большой дистанции было чрезвычайно трудно. Орудийный порох различался по качеству и количеству от выстрела к выстрелу, и это сказывалось на скорости, с которой пушечное ядро вылетало из ствола, и соответственно на способности канонира вести точную стрельбу. Пушечные ядра изготавливались таким образом, чтобы их диаметр был примерно на четверть дюйма меньше диаметра канала ствола и чтобы благодаря этому ядра не застревали в стволе (иначе ствол разорвало бы на куски). Это приводило к тому, что ядро при выстреле ударялось о стенки канала ствола и вылетало из него под небольшим углом – не очень большим, но зачастую достаточным для того, чтобы оно летело так, как летит мячик для гольфа при резаном или левом боковом ударе. Стрелять очень точно при такой манере стрельбы было попросту невозможно.

Если пушечные ядра попадали в цель, они могли причинить очень большой ущерб. Имея вес как минимум шесть фунтов (а то и больше), они могли пробить насквозь толстые корпуса и срезать мачты вражеских кораблей. При этом крупные деревянные щепки разлетались во все стороны, раня всех, кто попадался им на пути. Маттера с удивлением узнал, что такие щепки вызывали больше всего потерь в живой силе при попадании в судно пушечных ядер, выпущенных с вражеского корабля. Пушечные ядра с меньшей скоростью полета зачастую причиняли наибольший ущерб, потому что при пробивании ими древесины получались отверстия с наиболее рваными краями, что приводило к образованию большего числа щепок, и это означало, что самой смертоносной стрельбой была стрельба из пушек с большого расстояния.

Для Маттеры было очевидным, что капитаны фрегатов отдали предпочтение ближнему бою. Судя по архивным материалам, пираты открыли по ним огонь из мушкетов. Этого бы не произошло, если бы фрегаты находились на расстоянии более 150 ярдов от острова. Именно такой была дальность эффективной стрельбы из мушкетов. Когда Маттера мысленно представлял себе начало этого боя, ему казалось, что стороны были еще даже ближе друг к другу.

Приближаясь к «Золотому руну», фрегаты повернулись к нему боком – своим бортом – и приготовились открыть огонь. Большая часть их пушек располагались вдоль бортов, и хотя такой маневр делал их большей по размеру целью для противника, он позволял им открыть максимально интенсивный огонь. Именно так были сконструированы военные корабли в эпоху парусных кораблей: они становились борт к борту с противником и вступали с ним в ближний – и очень жестокий – бой.

Маттера знал из архивных материалов, что Баннистер открыл огонь первым. Однако канонирам на фрегатах не потребовалось много времени на то, чтобы открыть орудийные люки и навести пушки на цель. Боевое применение пушек требовало большой физической силы и было очень опасным. Вопрос жизни и смерти для противоборствующих сторон определялся тем, какая из них эффективнее применит свои пушки.

Большинство пушек того времени было изготовлено из чугуна, и для стрельбы из них применялись круглые железные ядра. В названиях многих пушек отражался вес выстреливаемого из них ядра: например, пушку, стреляющую двенадцатифунтовыми ядрами, называли просто «двенадцатифунтовиком». На «Соколе» имелись «двенадцатифунтовики», «шестифунтовики» и несколько пушек, стреляющих ядрами весом в пять фунтов с четвертью. Вооружение «Селезня» было более легким: на нем имелось несколько пушек, стреляющих ядрами весом в пять фунтов с четвертью, и несколько «трехфунтовиков». У Баннистера, по всей видимости, имелись все эти типы пушек (на «Золотом руне», когда оно было еще торговым судном, наверняка имелось несколько пушек, а после того, как Баннистер стал пиратом, он, по всей видимости, захватил и присвоил еще несколько орудий). Независимо о своего калибра пушки могли причинить существенный ущерб вражеским кораблям и их экипажам. Задача каждого орудийного расчета – обычно численностью в три или четыре человека – состояла в том, чтобы их пушка стреляла без каких-либо задержек.

Маттера, пожалуй, не смог бы представить себе более впечатляющего сражения, чем бой между канонирами военно-морского флота и канонирами пиратов. Военные моряки были лучше подготовлены, но пираты расположились на возвышенности, и стреляли они не с покачивающегося на волнах корабля.

На борту фрегатов юнги в возрасте всего лишь десяти лет бегом носили порох из сухих отсеков трюма к канонирам. Порох чаще всего хранился в похожих на сосиску холщовых, называемых «картузом» мешках и запихивался в ствол с дульной стороны. Размер картуза зависел от размера выстреливаемого ядра: обычно порох весил чуть больше половины того, сколько весило пушечное ядро (например, для ядра весом двенадцать фунтов требовалось около семи фунтов пороха). Вслед за порохом в ствол забивался пыж, изготовленный из старых веревок или холста, его толкали вместе с картузом к казенной (задней) части пушки при помощи длинного шеста, называемого досыльником. После этого заряжалось пушечное ядро, за ним – еще один пыж, для чего в ход снова пускался досыльник.

Теперь центральной фигурой становился командир орудия. Он, стараясь действовать так, чтобы не дай бог не образовались искры, запихивал железный стержень[34] в маленькое отверстие, находящееся в казенной части пушки, и сильно надавливал на находящийся в стволе картуз с порохом. Затем, используя гораздо более мелкий порох, он заполнял им отверстие до самого верха. Вот теперь пушка была уже полностью подготовлена к стрельбе.

Налегая на толстые веревки, привязанные к деревянному лафету, на котором была установлена пушка и у которого имелись колеса, матросы военного корабля тянули пушку вперед, пока ствол не высовывался из орудийного порта – отверстия в борту судна. Теперь, невзирая на килевую и бортовую качку, на тряску, вызванную стрельбой соседних пушек, и на вражеский огонь, орудийный расчет наводил свою пушку так точно, как только мог. После этого командиру орудия оставалось лишь, подойдя к пушке с фитильным запальником (длинной палкой с горящим фитилем на ее конце), поднести его к отверстию, заполненному мелким порохом – и пушка выстреливала. Если когда-то и нужно было молиться, то именно в этот момент.

Пушку, даже если она и была заряжена должным образом, могло при выстреле разорвать – и тогда все, кто находился в непосредственной близости с ней, погибли бы. От разрыва находящихся неподалеку прочих членов экипажа могло обжечь, оглушить или контузить. Открытые орудийные порты делали канониров более уязвимыми для огня из вражеских пушек. И даже если выстрел был выполнен идеально, пушка весом три тысячи фунтов при своем мощном и резком откате могла покалечить медлительного матроса, не успевшего отскочить в сторону.

Поднося фитиль к отверстию с мелким порохом, командир орудия воспламенял этот мелкий порох. Через мгновение мир содрогался от грохота выстрела: из дула пушки вырывались черное ядро, желтое пламя и серо-белый дым. Пушка тут же резко откатывалась назад, удерживаемая лишь веревками, привязанными изнутри к корпусу корабля. Находившиеся на острове пираты Баннистера – а точнее, те из них, у кого хорошее зрение, – могли увидеть, как пушечное ядро устремляется со скоростью семьсот миль в час[35] к «Золотому руну». Или же к ним самим.

В то же самое время стрелки обеих противоборствующих сторон заряжали свои мушкеты (этот процесс был похож на процесс заряжания пушек: для заряжания мушкетов тоже использовались пыжи и досыльники), а затем прицеливались. Дальность эффективной стрельбы из этого длинноствольного стрелкового оружия составляла не более полутора сотен ярдов, однако никто даже и не пытался вести огонь из мушкетов с большой точностью. Вместо этого стрельба велась залпами: десятки пуль одновременно выстреливались куда-то в сторону противника. Всего лишь одна тяжелая свинцовая пуля могла оторвать человеку руку. Десятки же таких пуль, сыплющиеся, словно град с неба, могли вызвать замешательство даже у самых смелых вояк.

Бой продолжался. Чтобы уничтожить «Золотое руно» и огневые позиции пиратов, канониры на фрегатах, по всей видимости, стреляли классическими круглыми пушечными ядрами. Для стрельбы по живой силе они, однако, могли использовать другие типы боеприпасов, а именно цепные ядра (два ядра – или две половинки ядра, – соединенные друг с другом цепью), книппели (примерно то же самое, что и цепные ядра, но вместо цепи использовался металлический стержень) и боеприпасы с картечью[36] (металлические сосуды, наполненные мушкетными пулями или камнями, которые разлетались, как шрапнель). Пираты, стреляя в ответ, скорей всего использовали круглые ядра, пытаясь поразить ими корпус и мачты фрегатов.

К этому моменту матросы военных кораблей, по-видимому, бросили якорь и с носа, и с кормы, чтобы придать своим судам бульшую устойчивость, и сражались плечом к плечу, стараясь вести максимально интенсивный огонь по Баннистеру и его людям. В эпоху парусных кораблей суда редко давали залп сразу из всех орудий одного борта, потому что деревянный корпус судна мог не выдержать такой нагрузки. Однако на «Соколе» и «Селезне», вполне возможно, стреляли несколько пушек одновременно, посыпая ядрами остров вместе с теми целями на нем, которые им удалось засечь.

Для фрегатов было очень важно уничтожить орудийные батареи пиратов (по мнению Маттеры, Баннистер разместил их на возвышенности в восточной части острова). Уже сама высота этой возвышенности – более ста футов над линией берега – очень сильно затрудняла прицеливание из тяжелых пушек через узкие орудийные люки фрегатов. Зачастую, чтобы иметь возможность вести огонь по цели, расположенной высоко, кораблю приходилось становиться на якорь подальше от нее, а это отрицательно сказывалось на точности стрельбы. Поэтому, с точки зрения Маттеры, высота расположения орудийных батарей Баннистера давала пиратам серьезное преимущество.

Однако, пожалуй, самая серьезная проблема при стрельбе по пиратам из пушек заключалась в килевой и бортовой качке фрегатов. Ведя огонь «с воды», канониры часто были вынуждены дожидаться момента, пока их судно займет положение, подходящее для осуществления выстрела из пушки. Тем самым наводить на цель им приходилось не только пушки, но и – причем даже в большей степени – само судно.

Обе противоборствующие стороны наверняка при большинстве своих выстрелов промахивались. В случае же попаданий наносился очень большой ущерб. «Золотое руно», с которого сняли не меньше половины его пушек (их переместили на остров) и которое, возможно, все еще лежало с большим боковым креном на песке, было скорей всего очень быстро выведено из строя (хотя вполне возможно, что во время боя на нем людей вообще не было). Ряды военных моряков, поражаемых мушкетными пулями и большими щепками, начали редеть. Те, кому пуля или щепка попадала в голову, шею или туловище, зачастую умирали (в лучшем случае немедленно, без долгих мучений). Тех раненых, которые были все еще живы, переносили к корабельному врачу (или цирюльнику), чтобы тот наложил повязки или, если рана была серьезной, произвел ампутацию. Именно в том помещении, в котором находился врач со своей хирургической пилой, решалась дальнейшая судьба тяжелораненых.

В семнадцатом веке моряки, участвовавшие в морских сражениях, вполне могли потерять какую-нибудь из своих конечностей. Военно-морским врачам приходилось сталкиваться со всевозможными серьезными ранениями, и они часто ампутировали морякам изувеченные руки и ноги. Во времена Баннистера для неотложной хирургии использовались сырые и не отличающиеся особой чистотой помещения боевого корабля военно-морского флота. Если кому-то было необходимо расстаться с какой-либо частью своего тела, то делалось это именно там.

Ампутации проводились часто, хотя решиться на ампутацию врачам было не так-то легко. Такая хирургическая операция «не могла быть выполнена без того, чтобы не подвергнуть раненого очень сильной и неописуемой боли», писал Пьер Дионис, выдающийся французский врач того времени и автор учебника по хирургии. Кроме того, у врачей не имелось никаких иллюзий относительно результатов операции: была большая вероятность того, что пациент в результате нее умрет (впрочем, без такой операции он умер бы почти наверняка). Поэтому врачи делали то, что было необходимо сделать.

Быстрота играла решающее значение. Любое промедление повышало риск чрезмерной потери крови, заражения, шока и потери сознания. Оставленные без присмотра беспомощные раненые – и их раны – часто становились объектом внимания корабельных крыс, ищущих, чем бы им поживиться. Кроме того, промедление могло позволить раненому увидеть то, что ждет его на операционном столе, и воображение иногда оказывалось еще более безжалостным, чем медицинская пила. Промедление также лишало врача, пожалуй, самого эффективного медицинского средства – собственного адреналина раненого. Этот гормон в дополнение к обезболивающему эффекту мог придать человеку мужества, а уж в нем-то он в подобной ситуации нуждался, потому что в конце семнадцатого века еще не существовало анестезии. В лучшем случае, человеку могли дать выпить алкоголя, да и то немного, поскольку могло выйти так, что алкоголь не только не успокоит, но и, наоборот, вызовет у раненого сильное волнение.

У корабельных врачей имелось совсем немного времени на то, чтобы объяснить раненому, почему необходимо сделать ампутацию, и им при этом, по-видимому, приходилось быть честными и откровенными. Джон Вудал – англичанин, писавший в начале семнадцатого века книги о хирургии – давал следующую рекомендацию: «Если вам приходится использовать пилу, сначала поставьте раненого в известность о том, что он в результате такой операции может умереть, объясните ему, что жизнь его на волоске, и сделайте так, чтобы данная операция проводилась по его собственной воле и просьбе, а не наоборот».

Раненого приходилось удерживать силой. Для этого врач использовал нескольких помощников – желательно тех, кто посильнее. Уложив раненого на операционный стол (зачастую представлявший собой широкую доску, установленную на двух сундуках и покрытую большим куском холста), помощники занимали свои места и старались встать поустойчивее. Один из них держал раненого за туловище, другие удерживали его целые конечности, и еще один удерживал его поврежденную конечность, которую зачастую располагали на самом краю операционного стола, чтобы хирургу было удобнее делать свою работу.

До сего момента врач старался ни в коем случае не показывать раненому хирургические инструменты: иногда один уже только вид медицинской пилы или кривого ножа мог вызвать у бедняги больше страха, чем сама операция как таковая. Только после того, как раненого крепко схватили помощники врача, тот доставал свои инструменты. Они включали в себя ампутационный нож, медицинскую пилу, хирургические щипцы, иглы, бинт и инструменты для прижигания. Их старались содержать в чистоте (насколько это было возможно в те времена), зачастую применяя для этого смесь уксуса и воды.

Многие хирурги предпочитали отрезать и немного здоровой плоти, чтобы обеспечить гарантированное удаление поврежденной плоти и кости, но при этом стараясь не отрезать от конечности раненого больше, чем это было необходимо. Выбрав надлежащее место, врач стягивал конечность неким подобием кровоостанавливающего жгута (зачастую представлявшим собой полосу материи, вырванную из одежды раненого), а затем становился так, чтобы можно было компенсировать качку корабля. Каждый врач надеялся, что ему удастся провести операцию быстро и эффективно, но ему могло помешать волнение моря.

Врач сначала пускал в ход свой нож, делая круговой надрез до самой кости вокруг всей конечности – так, чтобы затем было удобнее пилить кость. Если имелась такая возможность, он делал это всего лишь двумя движениями – одно сверху, другое снизу. Вся данная процедура, если выполнять ее умело, могла занять одну-две минуты. Тем не менее раненый испытывал при этом мучительную боль. Некоторые из раненых даже теряли сознание.

Заменив нож на пилу, врач приступал к перепиливанию кости. Сделав сначала несколько медленных и осторожных движений, чтобы зубья пилы проделали для себя борозду в каком-то одном месте, он затем переходил к длинным и сильным движениям, стараясь как можно быстрее и аккуратнее перепилить кость. Почти перепилив ее, он снова начинал двигать пилой медленно и осторожно, чтобы кость не треснула и не образовалось острых выступов.

Когда ампутируемая конечность наконец-таки была отделена, врач или его помощник бросал ее в стоящее рядом ведро с водой или опилками, в которой, возможно, к тому моменту уже лежали ампутированные конечности других раненых. Содержимое этого ведра впоследствии выкидывалось за борт, где его скорей всего съедали акулы.

Теперь врачу нужно было остановить кровотечение – не только потому, что раненый мог умереть от потери крови, но и потому, что уже один только вид крови мог сломить его волю. Чтобы остановить кровотечение, врач прижигал рану различными медицинскими средствами, кислотой, раскаленным железом или чем-нибудь еще. Затем он сшивал края плоти, натягивая края кожи на конец оставшейся кости, и тут же накладывал повязку. Если все шло гладко, ампутация могла занять менее пяти минут. В случае, если все это происходило в разгар боя – такого, как, например, между людьми Баннистера и экипажами фрегатов, – врач вытирал свои инструменты, переводил дух и отдавал распоряжение нести на операционный стол следующего раненого.

Уничтожив «Золотое руно», фрегаты получили возможность сосредоточить огонь своих батарей на небольшом судне, которое, судя по архивным материалам, также имелось у Баннистера, и по находившимся на берегу пиратам. Однако теперь Маттере было понятно, что, стреляй корабли английского королевского военно-морского флота хоть целую вечность, им все равно было бы трудно уничтожить всех людей Баннистера. Расположившись за насыпями из песка и земли и за деревьями, пираты тем самым защитили себя от пушечного и мушкетного огня. Ядра и пули, с шумом ударяясь в эти преграды и постепенно разрушая их, не наносили, однако, самим пиратам почти никакого урона.

Так, по-видимому, продолжалось в течение следующих нескольких часов: военные моряки вели шквальный огонь, но никак не удавалось сломить пиратов. Запасы пороха, пушечных ядер и мушкетных пуль на фрегатах постепенно уменьшались, а их корпуса и мачты были повреждены пушечным огнем пиратов. Капитанам фрегатов, должно быть, казалось, что Баннистер, стоявший на берегу по ту сторону узкого пролива, находится аж за океаном, и им до него не добраться.

Если только они не высадятся на остров.

Высадившись на берег, экипажи фрегатов вступили бы в рукопашную схватку с пиратами, используя в ней сабли, пистолеты, мушкеты, пики, топоры и кулаки и пытаясь сделать то, чего они не смогли сделать при помощи пушек. Будучи лучше подготовленными, чем люди Баннистера, и превосходя их числом про меньшей мере в два раза, на острове военные моряки наверняка одолели бы пиратов в любой схватке лоб в лоб.

Проблема заключалась в том, чтобы как-то добраться до острова. Фрегаты были слишком большими судами для того, чтобы подойти по мелководью близко к берегу. Это означало, что матросам пришлось бы грести к берегу на баркасах (по-видимому, по тридцать человек на баркас), а это делало их фактически беззащитными перед прицельным огнем (получилась бы миниатюрная версия событий в секторе «Омаха-Бич»[37]). Моряки английского королевского военно-морского флота славились – и гордились – тем, что они всегда были готовы вступить в бой даже в самых тяжелых для них условиях. Самоубийство, однако – это уже нечто совсем иное. Если Толбот и Спрейг и рассматривали возможность высадки на острове, то, скорей всего, недолго.

Вместо этого военные моряки перезаряжали свои пушки и стреляли по тем местам острова, где – главным образом благодаря дыму и пламени – они обнаружили присутствие пиратских пушек. В ту эпоху скорострельность была низкой (на то, чтобы перезарядить пушку, уходило пять или шесть минут), однако фрегатам и не требовалось стрелять быстро, поскольку после того, как «Золотое руно» получило сильные повреждения в результате стрельбы с фрегатов, пиратам удрать было уже не на чем. Поэтому канониры на фрегатах старались стрелять настолько точно, насколько это только было возможно.

Пираты время от времени стреляли в ответ. Им не требовалось стрелять очень часто – они стреляли ровно столько, сколько было достаточно для того, чтобы давать понять военным морякам, что у них, пиратов, все еще имеются боеприпасы, и тем самым отбивать у экипажей фрегатов охоту попытаться высадиться на острове.

Когда над заливом Самана стемнело, бой прекратился: обеим сторонам не было смысла тратить порох, ядра и пули на стрельбу по целям, которых они не видят, – но обе стороны продолжали непрерывно наблюдать друг за другом. Экипажи фрегатов, по-видимому, занялись устранением причиненного их судам ущерба и подготовкой к предстоящему продолжению боя. Во время затишья они, вероятно, поспешно ели соленую говядину, соленую рыбу, соленую свинину, горох, сыр, сухари (зачастую изъеденные долгоносиками) и пиво (один галлон на человека в день). Если появлялась возможность хоть немного поспать, они ее не упускали.

Возможно, ночью экипажи фрегатов уделили внимание и своим погибшим. Англичане в те времена были религиозными людьми, и они делали все, что могли, чтобы провести заупокойную службу. Учитывая численность экипажей фрегатов (около 180 человек на «Соколе» и около 75 человек на «Селезне»), на них имелся по меньшей мере один священник. Он провел, как мог, богослужение. Члены экипажа сняли с себя головные уборы, и тела погибших были сброшены с борта в воду.

Маттере очень хотелось почитать еще, но библиотека уже закрывалась, а потому он отправился на встречу с другом своего детства Джоном Билотти в «Элейнс» – знаменитый ресторан в районе Второго авеню и Восемьдесят восьмой улицы на Манхэттене. Они заказали мидий и других моллюсков, и Маттера рассказал своему другу о том, как проходили морские сражения в семнадцатом веке. Маттера и Билотти сошлись во мнении, что английский королевский военно-морской флот был офигенной военной силой и в плане оснащенности, и в плане боевой подготовки личного состава. Однако никто из них двоих не пошел бы в семнадцатом веке в военные моряки.

– Мы были бы пиратами, – сказал Билотти.

– Мы ими когда-то уже были, – ответил Маттера.

Когда пришло время расставаться, Билотти спросил Маттеру, как у него дела. Маттера не смог соврать своему другу. Он рассказал, что вкладывает кучу денег в проект, толку от которого пока не видно. Рассказал, что работает со стариком, который всегда упорно настаивает на своем. Рассказал, что его компаньон уже теряет терпение.

– Я знаю, что ты не дашь задний ход, – усмехнулся Билотти. – И я не говорю, что тебе следовало бы это сделать. Но и ты, и я – мы оба знаем, что иногда человеку попросту необходимо с чем-то распрощаться.

Маттера в течение нескольких секунд не знал, что и ответить. Затем он сказал своему другу, что через несколько месяцев ему исполнится сорок семь – то есть он достигнет возраста, в котором умер его отец.

– Поэтому я сейчас не могу дать задний ход, – заявил он.

Маттера продолжил свои изыскания на следующее утро – точно также на следующее утро фрегаты английского королевского военно-морского флота продолжили бой с пиратами. Толботу и Спрейгу нужно было принять решение. Они сделали все, что могли, для того, чтобы потопить «Золотое руно», но им ведь также был отдан приказ схватить или убить Баннистера. Им было бы легче сделать это, если бы они подобрались поближе к пиратам, однако в этом случае их фрегаты могли получить новые – и более серьезные – повреждения.

В архивных материалах не указывалось, насколько близко фрегаты подошли к пиратам на второй день боя, но одно Маттера знал точно: военные моряки продолжали без особой спешки стрелять из пушек и мушкетов, неся при этом потери, пока не наступил вечер и пока у фрегатов не закончились пушечные ядра, мушкетные пули и порох. Именно тогда капитаны Толбот и Спрейг приняли единственно возможное в данной ситуации решение – возвратиться на Ямайку и отдать себя на милость губернатору. Молсуорт, конечно же, придет в бешенство. Экипажи фрегатов потеряли двадцать три человека убитыми и ранеными, но до Баннистера так и не добрались. Подобный провал мог стоить капитанам жизни.

После возвращения Толбота и Спрейга в Порт-Ройал их «очень сильно отругали», но им удалось избежать более сурового наказания. Молсуорт, видимо, поверил, что фрегаты и в самом деле подвергли засевших на острове пиратов ожесточенному обстрелу и сделали все, что могли. Карьера обоих капитанов продолжилась (о чем впоследствии придется узнать Баннистеру).

Упаковав целую стопку ксерокопий документов и статей, Маттера вышел из Нью-Йоркской публичной библиотеки и поехал на такси в аэропорт. При этом у него было такое ощущение, как будто он сам только что покинул поле битвы.

Несколькими днями позже он встретился с Чаттертоном в Самане. Он описал ему то, что привез из Нью-Йорка: исторически правдивое видение сражения пиратов Баннистера с фрегатами английского королевского военно-морского флота. Чаттертон слушал, как зачарованный. Однако он знал, что Маттера ездил в Нью-Йорк не только за этой историей.

– Ну, и какой же из этого вывод? – спросил Чаттертон.

– Еще не знаю, – ответил Маттера. – Но я уже близок к нему.

Во второй половине следующего дня к нему приехала Каролина, но Маттера все еще работал. Он попросил Кречмера прийти к нему в центр дайвинга, расположенный неподалеку от виллы: он чувствовал, что Кречмер, которому надоели распри внутри их экипажа и многомесячные безрезультатные поиски, уже вот-вот уедет и больше не вернется, а Маттера не мог позволить себе его потерять. Подходя к центру дайвинга, Маттера увидел, что Кречмер уже находится в сарае и возится с двигателем.

Маттера не пошел в сарай сразу же. Ему нужно было подобрать подходящие слова для разговора с Кречмером, а потому он остановился на пляже и стал размышлять. По другую сторону пролива он видел то место, где, возможно, кренговали «Золотое руно», тот лес, в котором укрылись стрелки пиратов, тот холм на восточной оконечности острова, на котором Баннистер разместил свои пушки.

И тут он увидел нечто такое, чего раньше не замечал.

– Хейко! – крикнул он.

Кречмер выбежал из сарая.

– Брось там все, – сказал ему Маттера. – Приведи сюда Каролину, она на вилле. Я теперь все понял. Я знаю, где искать.

Глава 17

Другой способ

Маттера и Каролина зашли по колено в воду и побрели к «Зодиаку», неся в руках корзинки для пикника, в которых лежали бутерброды, вино, холодная вода и лосьон для загара. На «Зодиаке» их ждал Кречмер, который уже загрузил свой вклад в предстоящий «пикник» – ручной металлоискатель, лопату и топор. У Маттеры на шее висели два фотоаппарата. Каролина надела себе на голову огромную шляпу со свисающими полями.

Они поплыли на «Зодиаке» с небольшой – «туристической» – скоростью через пролив к восточной оконечности острова Кайо-Вихия. Сойдя на берег на крошечном участке песка, они выгрузили свое оснащение и стали всячески стараться вести себя так, как будто они прибыли сюда с расположенного неподалеку курорта: Каролина позировала фотографировавшему ее Кречмеру, а Маттера собирал длинную удочку. Когда они убедились в том, что за ними никто не наблюдает, они нырнули в густой лес и стали карабкаться вверх по крутому склону холма.

У них ушло двадцать минут на то, чтобы пробиться сквозь буйную растительность – и сквозь полчища насекомых размером с птицу – на высоту более ста футов над водой. Бросив взгляд назад на пролив, Маттера смог увидеть окружающий его сейчас мир глазами Баннистера. Пожалуй, во всем Карибском море не было более подходящего места для того, чтобы кренговать судно или чтобы победить в битве, победить в которой невозможно. С этого места пираты могли попасть по какой угодно цели, а любой, кто открыл бы ответный огонь, был бы вынужден стрелять почти вслепую.

Кречмер собрал металлоискатель и надел на голову наушники. Водя металлоискателем по грязи и кустам, он прислушивался к его сигналам, но не услышал вообще ничего. Тогда вся эта группа стала продираться дальше сквозь заросли, жадно вдыхая при этом струйки свежего воздуха, которым удавалось просочиться сквозь густую листву джунглей. Даже Каролина уже вспотела, однако группа продолжала продвигаться вперед, напрягаясь изо всех сил и обливаясь путом. Их гнала вперед их страстная мечта о пиратском корабле.

Кречмер остановился.

– Тут что-то есть, – сказал он.

Он стал медленно водить металлоискателем над участком примерно три на три фута. Он очень внимательно прислушивался к звуковым сигналам, пока они не подсказали ему, где именно нужно искать.

– Вот здесь, – показал Кречмер.

Маттера взял лопату, а Кречмер – топор, и они оба начали копать. По мере того как яма становилась все глубже и все шире, Кречмер опускал в нее металлоискатель, чтобы определить, где следует копать дальше. Однако как бы много земли они ни выгребали, ничего другого, кроме новых слоев влажной земли, они не обнаруживали. Они продолжали копать еще минут тридцать, выгребая землю, перерубая корни, прислушиваясь к сигналам металлоискателя и снова копая, пока наконец лезвие лопаты не ударилось обо что-то твердое на глубине примерно одного фута от дна ямы – что-то такое, чего оно не смогло сдвинуть с места.

– А теперь поосторожнее! – воскликнул Маттера.

Используя уже саперную лопатку, Кречмер стал потихоньку выгребать землю вокруг центральной части ямы, пока не начал вырисовываться какой-то округлый предмет. Он был не таким темным, как земля, и имел круглую, как у луны, форму.

– Ага, добрались до него, – сказал Маттера.

Засунув топор позади округлого предмета, Кречмер поднатужился-поднатужился и высвободил этот предмет из земли. Все три участника «пикника» уставились в на него. Их взору предстало шестифунтовое пушечное ядро.

– Последний раз к нему кто-то прикасался аж в 1686 году, – сказал Маттера.

Он поднял с земли это пушечное ядро. Его вес напугал Маттеру: он мог и по виду ядра сказать, что это «шестифунтовик», однако только взяв его в руку, он почувствовал его потенциальную разрушительную силу.

Они все трое начали на радостях обниматься и целоваться (Кречмер провел рукой по своей щеке там, где его поцеловал Маттера, как бы стирая его поцелуй), а затем выпили по стаканчику вина. Каролина перед этим расстелила одеяло, которое она прихватила с собой, чтобы они могли присесть на него и выпить в комфортных условиях. Кречмер вслух спросил сам себя, а смог бы Баннистер представить себе эту сцену: два охотника за сокровищами и красивая женщина пьют вино там, где когда-то он, Баннистер, устроил сражение. Маттера заверил его, что кто-кто, а Баннистер смог бы.

Когда они закончили, они полезли вниз по крутому склону холма, стараясь не упасть и умудряясь при этом использовать металлоискатель. На середине склона металлоискатель снова подал сигнал – и снова они откопали пушечное ядро, причем уже побольше размером, чем первое.

После того как каждый из них попозировал с этими ядрами перед фотоаппаратом, они вернулись на пляж и затем поплыли на лодке через пролив на виллу. Маттера отправил по электронной почте письмо Чаттертону. В строке темы письма он написал: «Приятель, мы нашли его».

Однако у Чаттертона не было возможности принять это сообщение.

Некоторое время назад на автомобиле «рейндж ровер» он поехал за различными припасами. На одной разбитой дороге возле дальней оконечности залива Самана он влетел в яму, заполненную острыми камнями, и один из таких камней порезал ему боковину шины. Ему кое-как удалось доехать до пляжа, но когда он попытался заменить шину, домкрат сломался и погнулся, а колесо погрузилось по самое крыло в песок. Чаттертон проверил свой сотовый телефон: сигнала не было. Он, наверное, находился в нескольких милях от ближайшего города. Поэтому он пошел по дороге пешком.

Пройдя какое-то расстояние, он увидел четырех местных жителей, один из которых был стариком. Они играли в карты возле маленького магазина. У них не было домкрата, и они не знали, где можно найти домкрат, однако они сказали Чаттертону, что помогут ему решить проблему с его автомобилем. Он попытался объяснить им, что «рейндж ровер» вообще-то тяжелый, но они, похоже, этого не поняли. Отправившись пешком вместе с Чаттертоном к его автомобилю, старик жестом показал американцу, чтобы тот не переживал.

Четверо доминиканцев стали внимательно рассматривать поломавшийся автомобиль, вполголоса переговариваясь по-испански слишком быстро для того, чтобы Чаттертон мог что-то понять. Затем они начали собирать подручные средства – большие ветви и множество камней. «Я оказался в каменном веке», – подумал Чаттертон. Доминиканцы, используя ветви в качестве рычагов, а камни в качестве точки опоры и в качестве молотка, попытались вернуть домкрату его первоначальную форму. «Ничего не выйдет», – подумал Чаттертон, но вскоре домкрат уже стал выглядеть почти как новый. Однако когда они поставили его под автомобиль, домкрат не выдержал и снова сломался – причем так, что теперь уже ремонту не подлежал.

Чаттертон стал благодарить доминиканцев и засунул руку в карман, чтобы достать деньги, но никто из них брать с него денег не захотел. Вместо этого они снова стали собирать подручные средства, уходя на этот раз за ними уже дальше и принося крупные пальмовые ветви и огромные камни. Чаттертон попытался объяснить, что домкрат уже не спасти, но они вознамерились сделать совсем не это. При помощи стеблей пальмовых листьев они вырыли яму под амортизационной стойкой автомобиля, а затем заменили песок на камни. Чаттертон тоже взял пальмовый лист и принялся помогать. Под спущенной шиной начало появляться свободное пространство, а рама автомобиля оказалась лежащей на подпорке из камней.

Теперь Чаттертон увидел всю прелесть этого плана – она была у него прямо перед глазами. А еще ему пришла в голову мысль, что он часто наблюдал подобный подход у доминиканцев: у них редко имелось то, что им было нужно (у них зачастую не было вообще ничего), но они, похоже, не замечали этого или же, по крайней мере, не очень по данному поводу расстраивались. Они всегда сосредотачивались на том, что у них в данный момент есть: если не домкрат, то ветка, если не деньги, то время, – и находили какое-то решение. Они решали проблему другим способом. Чаттертон раньше отрицательно высказывался об их образе жизни (они всегда все откладывали на «maсana», то есть на завтра) и заявлял, что эти люди никогда ничего не достигнут, потому что они никогда никуда не спешат, но, наблюдая теперь, как старик снимает поврежденное колесо и меняет его на запасное, он мог видеть то, что ему всегда нравилось в доминиканцах – они не переживали по поводу своего будущего, потому что знали, что всегда найдется какой-то другой способ для того, чтобы добиться нужного им результата.

Доминиканцы напихали под колеса автомобиля камней, чтобы они не буксовали в песке, и затем Чаттертон выехал на нем задним ходом с пляжа. Он настоял на том, чтобы они взяли у него деньги – около двадцати долларов, – и они сделали это, бормоча «gracias, gracias»[38], а затем пошли туда, откуда пришли – в место, где они жили нищенской жизнью, но при этом всегда могли найти какой-то свой способ для решения тех или иных проблем, появляющихся у них, и выглядели более счастливыми, чем любой из людей, с которыми Чаттертон был знаком.

Когда Чаттертон получил фотоснимки пушечных ядер, сделанные Маттерой, уже наступило утро. К тому времени он уже ехал в аэропорт, чтобы вылететь в Майами, где ему предстояло уладить кое-какие личные дела, которые он откладывал уже слишком долго. Полет длился более двух часов, и бульшую часть этого времени он таращился на снимки, присланные ему компаньоном.

Приземлившись в Майами, он позвонил Маттере, и тот рассказал ему об этой находке и о том, как все выглядело с вершины острова – места, достойного «самых отъявленных негодяев во всей Вест-Индии» (как отозвался губернатор Ямайки о Баннистере и его экипаже).

И для Чаттертона, и для Маттеры эти пушечные ядра являлись доказательством того, что сражение и в самом деле произошло возле острова Кайо-Вихия и что так называемое «сахарное судно», покоящееся на морском дне на расстоянии менее двухсот ярдов от этого острова, – это и есть «Золотое руно». Было необходимо, чтобы Боуден согласился возобновить работу над «сахарным судном» немедленно, причем не только для того, чтобы доказать, что это судно является «Золотым руном», но и для того, чтобы положить конец, можно сказать, целому «параду» новых претендентов на обнаружение судна Баннистера возле Кайо-Левантадо. Однако Маттере не хотелось сообщать Боудену о найденных пушечных ядрах. Он знал, что Боуден не хочет, чтобы кто-то работал на суше – то есть на территории, которая выходила за пределы, указанные в выданной ему лицензии.

«Давай я поговорю с ним, – предложил Чаттертон. – Я поеду к нему лично».

Маттера понимал все риски, связанные с этой идеей. Чаттертон при разговоре с Боуденом мог выйти из себя и накричать на него. Или же Боуден мог разочароваться в Чаттертоне и окончательно поставить крест на поиске пиратского корабля. До этого момента Маттера был своего рода буфером между этими двумя людьми, но он будет находиться на расстоянии восьмисот миль от места этой потенциальной встречи. Тем не менее он согласился с предложением Чаттертона.

– Джон, позвони мне сразу после того, как ваша встреча закончится. И держи знаменитую чаттертоновскую вспыльчивость под контролем.

Чаттертон рассмеялся:

– Какую еще вспыльчивость?

Он встретился с Боуденом днем позже в ресторане «Деннис» в Майами и рассказал ему о находках Маттеры. Он мысленно провел Боудена от берега острова Кайо-Вихия к вершине холма, описывая события в точности так, как ему описал их сам Маттера. Чаттертону при этом казалось, что Боуден становится все более и более взволнованным с каждой сообщенной ему подробностью.

– Сколько пушечных ядер нашел Маттера? – спросил Боуден.

– Два. В течение одного часа. Ты можешь себе представить, что еще там есть, Трейси? Оружие, кости, сокровища – кто знает? Отдай этот остров Министерству культуры. Обломки затонувших судов они находят часто. Они находят затонувшие галеоны. А сколько они нашли пиратских островов?

Боуден выглядел встревоженным. Он когда-то предупредил Чаттертона и Маттеру, что его лицензия не распространяется на сушу и что он не хочет переступать установленные для него границы, чтобы не рассердить чиновников Доминиканской Республики. Чаттертон попытался успокоить его: в конце концов, будут ли в Министерстве культуры и в самом деле расстраиваться из-за того, что он раскрыл тайну исторической битвы военных моряков с пиратами?

– Это твой остров, Трейси, – сказал Чаттертон. – «Золотое руно» – это твоя идея. Однако теперь ты можешь представить тамошним чиновникам не только обломки пиратского корабля – ты можешь представить им пиратский лагерь. Сколько таких лагерей имеется в мире? Отдай Министерству культуры этот остров. И давай закончим работу над «сахарным судном».

Однако Боуден, похоже, все еще сомневался, и Чаттертонподумал, что знает почему. Обломки «сахарного судна» лежали на глубине сорока четырех футов, тогда как охотник за сокровищами Уильям Фипс сообщал, что видел затонувшее «Золотое руно» всего лишь через несколько месяцев после того, как оно пошло на дно, и что оно лежало при этом на глубине двадцати четырех футов. Данное несоответствие, как Боуден часто говорил Чаттертону и Маттере, смущало его.

– Я не думаю, что «сахарное судно» – это «Золотое руно», – сказал Боуден.

Чаттертон некоторое время посидел молча.

– Ну хорошо, Трейси, – сказал он. – Спасибо, что потратил на меня время.

Уже сев в автомобиль, Чаттертон позвонил Маттере и рассказал ему о своей встрече с Боуденом. Лично ему, Чаттертону, теперь стало ясно – Боуден никогда не согласится возобновить работу над «сахарным судном», какие бы доказательства ему ни предъявляли. Ведь старик убежден, что раз глубина там уж слишком большая, то «Золотое руно» там затонуть никак не могло. После этого разговаривать было уже не о чем.

Маттера знал, что в понимании Чаттертона это должно означать конец всего проекта. Он проработал с этим человеком уже два года и по некоторым аспектам знал его даже лучше, чем своих родных братьев. Нельзя требовать от такого человека, который был готов размахивать молотом возле боевых взрывчатых веществ в затонувшей немецкой подводной лодке, отказаться от того, что взывает к нему, – от чего-то такого, что является грандиозным и редким и до чего, по его мнению, он вполне может добраться.

– На этом, видимо, все заканчивается, Джон, – сказал Маттера.

Но Чаттертон его не слушал.

– Я думаю, есть другой способ, как сделать это, – сказал он. – Я возвращаюсь.

Глава 18

«Золотое руно»

Члены экипажа «Исследователя глубин» еще ничего не знали о плане Чаттертона, когда садились в свой катер в конце февраля 2009 года, но было ясно одно: Чаттертон вернулся в залив, чтобы снова заняться поисками. Магнитометр, хранившийся на вилле, был извлечен из чехла и принесен на катер. Он теперь лежал в деревянном ящике и казался экипажу старым другом.

Чаттертон запустил двигатели и затем, сделав крутую дугу, направил катер прочь от виллы в сторону «сахарного судна». Маттера опасался, что это в конце концов может произойти – что упрямство Боудена заставит их с Чаттертоном зайти слишком далеко и попытаться взять все дело в свои руки. Бунт, однако, не относился к числу допустимых вариантов. И Маттера, и Чаттертон любили и уважали Боудена и считали его своим другом. Идея разыскать обломки этого затонувшего пиратского корабля принадлежала Боудену, а не им, и поэтому начать самовольничать – это было бы с их стороны нечестно. Кроме того, они сами презирали тех, кто пытался перехватить что-то у других. Маттера уже собирался напомнить обо все этом своему компаньону, когда тот вдруг резко повернул штурвал вправо и, проследовав мимо «сахарного судна», направил катер прямо к острову. Двумя минутами позже они уже пристали к берегу.

– Что мы сейчас будем делать? – спросил Эренберг.

– Пушечные ядра являются неопровержимым доказательством, – сказал Чаттертон. – Они подтверждают, что Баннистер был на этом острове. Это первое веское доказательство за более чем триста лет – с того самого времени, когда здесь побывал Фипс. Но мы так сильно сконцентрировались на «сахарном судне», что не прошлись с магнитометром вдоль берега этого острова. Сегодня это изменится.

– И что мы будем искать? – спросил Кречмер.

– Не знаю, – ответил Чаттертон. – Думаю, возьмем все, что остров нам отдаст.

Они начали обследовать морское дно при помощи магнитометра вдоль берега острова. Такая работа была трудной: остров имел неправильную форму, с резкими перепадами глубин возле берега, а валяющиеся возле него на дне современные обломки могли повредить их чувствительное оборудование. Чаттертон, однако, не прекращал эту работу, пока не охватил ею все побережье острова – даже его обратную сторону, на которой, как всем им было известно, ничего не происходило.

Закончив обследование морского дна, экипаж вернулся в центр дайвинга, чтобы обработать полученные данные. Эренберг начал фиксировать аномалии в средней части северной стороны острова, где, по мнению Чаттертона и Маттеры, и произошел бой пиратов с военными моряками. Всем не терпелось помчаться на «Зодиаке» обратно к острову и побыстрее осмотреть те места морского дна, над которыми поступали сигналы от магнитометра, но им пришлось ждать, когда Эренберг закончит обработку данных. К концу дня результаты их работы с магнитометром были уже полностью готовы: они представляли собой электронную карту с крестиками в местах, в которых еще никто никогда раньше не проводил поисков.

Члены экипажа охотно заложили бы часть сокровищ, которые они надеялись найти, в обмен на дополнительные восемь часов светлого времени, но у них не было другого выбора, кроме как подождать до следующего утра. А еще им в любом случае нужно было позвонить Боудену. Они чувствовали, что подбираются к чему-то важному, и его следовало об этом уведомить. Маттера связался с ним по телефону. Боуден сказал, что скоро приедет.

На следующее утро экипаж прибыл на катере к северному берегу острова Кайо-Вихия. Несколько туристов шагали по пешеходному мосту, соединявшему курортный комплекс с островом, и любовались восходом солнца. Все выглядело так, как будто это всегда было самое тихое и мирное место на планете.

Кречмер бросил якорь, а затем еще и привязал корму катера веревкой к растущей на берегу пальме. После этого они с Маттерой сняли «Зодиак» с крыши катера и спустили его на воду. Проплыв над всеми местами морского дна, отмеченными на их карте крестиками, и пометив каждое из них при помощи буйка, Чаттертон и Эренберг надели свои водолазные костюмы и погрузились в воду, чтобы поочередно осмотреть все эти места.

На дне они заметили множество покрытых илом камней, которые лежали грудой такой формы, которая всегда вызывала наибольший оптимизм у охотников за обломками затонувших судов. Это, похоже, был балласт, предназначенный для того, чтобы придавать судну устойчивость в воде. Подобное скопление камней не было случайным, и собрала их в одну кучу отнюдь не природа. Здесь наверняка затонуло какое-то судно. И произошло это примерно в том месте, в котором Баннистер вполне мог кренговать «Золотое руно».

В иле вокруг этого нагромождения камней Чаттертон и Эренберг стали замечать на глубине около двадцати футов бутылки объемом в один галлон, многие из которых были целыми. У некоторых из них на боках имелись выдавленные надписи. Эренберг, взяв и поднеся одну из таких бутылок к своей маске, различил написанные по-английски слова: «Пёрл-стрит – Нью-Йорк». Остальные бутылки были аналогичными. Все они были такими красивыми и так хорошо сохранившимися, что изготовили их, пожалуй, где-то в девятнадцатом веке, а не в золотой век пиратства.

Впрочем, эти бутылки, возможно, не относились к обломкам затонувшего корабля, лежащим под обнаруженным балластом, – их, возможно, сбросили с проплывавшего мимо судна. Чаттертон и Эренберг стали двигать камни, пытаясь найти более древние артефакты, но нашли лишь еще больше точно таких же бутылок. В течение всего оставшегося дня они так и не нашли ничего значительного. Когда экипаж уже возвращался ближе к вечеру на виллу, никто ничего не говорил, если не считать фраз типа: «Черт возьми, а я ведь думал, что мы его уже нашли».

К тому времени, когда на следующее утро они отправились к острову Кайо-Вихия, Боуден уже приплыл на своем катере и бросил якорь над обломками «сахарного судна». Если бы Чаттертон и Маттера не нашли бы сейчас ничего возле острова Кайо-Вихия, то искать уже больше было бы попросту негде.

Погрузившись в воду, Чаттертон и Эренберг стали водить ручными металлоискателями над дном, выискивая предметы, на который два дня назад отреагировал магнитометр. Вскоре они услышали слабые сигналы, которые затем привели их к еще одному нагромождению камней. Однако когда они начали раздвигать эти камни и отгребать в сторону ил, они нашли только стальную балку и старый навигационный буй. Это был всего лишь современный «мусор» – такой же, на какой они все время наталкивались во время своих поисков уже целый год.

И тут внимание Чаттертона привлекли виднеющиеся поодаль расплывчатые очертания груды камней, лежащих на расстоянии около двенадцати футов от берега. Когда он подплыл поближе, эти очертания стали более четкими. Это была не просто груда камней – это было нагромождение камней в форме парусного судна, причем такого большого, что на нем можно было пересекать океаны.

Чаттертон и Эренберг поплыли над этим нагромождением. Глядя на него сверху, они подумали, что это уж точно балласт судна. Нагромождение это было массивным – около пятидесяти футов в длину и сорок в ширину. Один его край находился на глубине всего лишь шести футов, но бульшая его часть располагалась на резко уходящим вниз склоне. Чаттертон проверил глубину на другом конце данного нагромождения. На его приборе высветились показания: двадцать четыре фута.

Чаттертону и Маттере сразу же стали попадаться артефакты: банка из-под краски, шезлонг, кодовый замок. Однако их впервые за все время поисков не раздосадовал этот мусор. Они стали копать глубже. Возле одного конца нагромождения камней Эренберг нашел трубку длиной в три фута, почти полностью покрытую кораллами. Чаттертон подплыл поближе и жестом показал Эренбергу, чтобы тот дал ему посмотреть на этот предмет.

Располагая его под разными углами в лучах солнечного света, пробивающегося с поверхности моря сквозь толщу воды, Чаттертон и Эренберг разглядели сквозь трещины в покрывающих эту трубку кораллах металл, который имел не круглую, как у труб форму, а был выкован в форме восьмиугольника.

Чаттертон положил эту трубку обратно на груду балластных камней и всплыл на поверхность. Взобравшись на лестницу на борту катера, он позвал Маттеру и сказал:

«Джон, тебе нужно туда спуститься. Ты должен там кое на что взглянуть».

Несколько минут спустя Маттера был уже в воде. Плавая над грудой балластных камней, он разглядел пять или шесть таких трубок. Он поднял одну из них. По своей длине и весу она была похожа на ствол мушкета. Маттере уже не одно десятилетие приходилось сталкиваться со стрелковым оружием. Он посмотрел повнимательнее. Насколько он мог судить, данный предмет был изготовлен в конце семнадцатого века. И тут ему припомнилось то, что сказали люди Фипса, видевшие затонувшее «Золотое руно»: на его палубе были разбросаны кремневые ружья.

Маттера поплыл обратно к катеру. Взобравшись на его борт, он схватил свой сотовый телефон.

«Кому ты звонишь?» – спросил Чаттертон.

Маттера показал на катер Боудена, находящийся на расстоянии всего лишь пятидесяти ярдов от него.

Маттера поначалу не знал, что и сказать – тем более что от спешки он все время запинался, – но в конце концов он стал задавать Боудену вопросы, полившиеся непрерывным потоком. Можно ли им с Чаттертоном поднять трубку на поверхность? Можно ли подержать ее в соляной кислоте, чтобы удалить кораллы и получить возможность получше рассмотреть металл?.. Он опасался, что Боуден захочет вмешаться и взять все в свои руки, а ведь ему, Маттере, очень хотелось, чтобы именно его экипаж поднял со дна на поверхность первое подтверждение того, что здесь находятся обломки пиратского корабля.

Наконец Маттера нажал на кнопку прекращения разговора.

«Мы сделаем это сами, – сказал он своим коллегам. – Трейси разволновался не меньше нас».

Чаттертон засунул регулятор обратно себе в рот и снова погрузился в воду.

Три минуты спустя он появился на поверхности, держа трубку в руках так аккуратно, как акушерка держит новорожденного. Маттера взял ее у него – тоже очень аккуратно – и стал рассматривать.

«Я видел их в книгах, на выставках и аукционах, – сказал Маттера. – Я не специалист, но могу тебе сказать, что, по моему мнению, это конец семнадцатого века».

Он сфотографировал данный артефакт камерой, встроенной в его сотовый телефон, и отправил получившийся фотоснимок по электронной почте знакомым ему коллекционерам и специалистам по старинному оружию. В строке темы сообщения он написал: «На что, по-твоему, это похоже?» В тексте сообщения он указал размеры и вес, но больше не написал ничего.

Рассевшись на «Зодиаке» (Маттера при этом очень осторожно держал в руках найденный артефакт), они поспешно поплыли через пролив в расположенный возле виллы центр дайвинга, где Кречмер затем смастерил ящик из досок сечением два на четыре дюйма и покрыл внутренние поверхности этого ящика толстым полиэтиленом. Эренберг налил в ящик два литра соляной кислоты и, попросив всех присутствующих встать с той стороны, откуда дует ветер, дабы не вдыхать ядовитые пары, взял трубку у Маттеры и положил в самодельную ванну. Коралл в кислоте начал растворяться, придавая кислоте коричневый цвет. Это было довольно грубое обращение с артефактом, и он мог от этого пострадать, однако эту трубку в любом случае было невозможно сохранить без больших усилий и затрат. Кроме того, на обнаруженном нагромождении камней имелись и другие такие трубки, и ее ценность, в таком вот состоянии и без деревянной ружейной ложи, была скорее доказательственной, чем финансовой.

Последние кусочки коралла растворились через десять минут. Эренберг достал трубку из кислоты и промыл ее в холодной воде. Теперь уже стало отчетливо видно, что ее сечение имеет восьмиугольную форму.

«Эта штука была сделана не для того, чтобы по ней текла вода, – сказал Эренберг. – Она была сделана для того, чтобы с ее помощью убивать».

Маттера взял этот артефакт и поднес его близко к своему лицу. По всей длине этого металлического предмета виднелись изящные вьющиеся узоры – такие, какие он когда-то видел на мушкетных стволах, выкованных молотком столетия назад. Он не знал, откуда взялся и как попал в море этот предмет, но для него было очевидно, что это ствол огнестрельного оружия. Старинного оружия.

Всем хотелось снова поплыть к острову и нырнуть в глубину, но Чаттертон подумал, что нужно подождать. Необходимо было сделать так, чтобы Боуден тоже был причастен к данным находкам, а потому Чаттертон попросил Кречмера смастерить небольшой деревянный контейнер для найденного ствола и закрепить его в этом контейнере при помощи кабельных стяжек. Только после этого экипаж сел в «Зодиак» и направился к катеру Боудена. Тем временем Маттера получил по электронной почте письмо от Дьюка Мак-Каа – опытного торговца редкими и дорогими ружьями, предназначенными для охоты на крупную дичь. Он также являлся специалистом по старинному огнестрельному оружию. В своем письме Мак-Каа написал, что, по его мнению, на присланной Маттерой фотографии запечатлен ствол мушкета, изготовленного в Европе в конце семнадцатого века.

На «Зодиаке» послышались радостные возгласы. Маттера поспешил добавить, что это всего лишь личное мнение одного человека, но никто не придал этому обстоятельству значения (в том числе и сам Маттера). Минутой позже они уже вскарабкивались на борт катера Боудена. Боуден осмотрел данный артефакт, поворачивая его в деревянном контейнере, проводя пальцами по его узорам и углублениям и заглядывая внутрь канала ствола.

– На какой глубине вы это нашли? – спросил он.

– Шестнадцать футов, – ответил Чаттертон. – Но мы видели другие такие предметы на большей глубине.

Несмотря на охватившую их эйфорию, Чаттертон и Маттера знали, что такой ствол не будет достаточным доказательством. Даже если он и относится к эпохе, в которую жил Баннистер, это еще не означало, что он находился на «Золотом руне». Неопровержимое доказательство не может основываться всего лишь на полудюжине мушкетных стволов и предположении. Министерству культуры – и исторической науке – требуются гораздо более веские доказательства – что-то такое, чего никто не сможет опровергнуть даже в условиях, когда так много конкурентов рыщут по окрестностям. Маттера напомнил всем, что вряд ли они найдут колокол, на котором выгравировано название судна – «Золотое руно». На большинстве торговых судов того времени не было колокола.

Поэтому был разработан план. Боуден присоединится к поискам на обнаруженной груде балластных камней, на которой были найдены мушкетные стволы. Оба экипажа будут работать рядом, пытаясь обнаружить что-нибудь такое, что однозначно докажет, что перед ними именно то затонувшее судно, которое они искали. Однако начало этой работы они были вынуждены отложить до следующего утра: погода портилась. Чаттертон и Маттера ждали этого момента целый год, но им обоим казалось, что потерпеть еще всего лишь до следующего утра они не смогут.

На этот случай, конечно же, имелся антидот. Экипаж мог устроить вечером попойку, потому что следующий день станет одним из самых счастливых – или самых мрачных – дней их жизни.

К тому времени, когда они приготовились пойти на ужин, Маттере пришло еще несколько ответов на отправленное им по электронной почте письмо. Во всех этих ответах говорилось, что запечатленный на его фотоснимке предмет представляет собой ствол мушкета, изготовленного в Европе в конце семнадцатого века. Это само по себе уже было поводом для того, чтобы выпить, но в ходе ужина общее настроение постепенно изменилось. Проблема заключалась не только в том, что будет трудно доказать, что найденные мушкеты находились на «Золотом руне», но и в том, что это будет трудно доказать и относительно всех других артефактов, которые они, возможно, найдут. Когда Чаттертон много лет назад в конце концов идентифицировал таинственную немецкую подводную лодку, ему удалось это сделать благодаря тому, что он нашел на ней жетон, на котором был выбит ее номер. Однако на пиратских кораблях семнадцатого века не было никаких жетонов. Чтобы получить неопровержимое доказательство, им требовалось найти колокол или что-нибудь не менее значительное, а это означало, что им было нужно почти что чудо. Они, конечно, всегда это понимали, но это не очень волновало их до тех самых пор, пока они не обнаружили эти мушкетные стволы.

Погода на следующее утро была слишком дождливой для того, чтобы можно было возобновить поиски. Экипаж попытался найти себе какое-нибудь занятие в центре дайвинга Маттеры, однако большей частью они занимались тем, что то и дело поглядывали на небо и бормотали ругательства.

Вскоре после полудня Маттере позвонил Боуден.

«У меня есть новости, – сказал он. – Приходите поговорить в ресторан “Тонис”».

Когда Чаттертон и Маттера подошли к этому ресторану и стали ждать Боудена у входа, они с тревогой думали, что им сейчас скажут, что Министерство культуры передало права на поиски «Золотого руна» какой-то другой компании или же урезало выданную им Боудену лицензию. Они ведь в своей жизни слышали немало рассказов об охотниках за сокровищами и знали, что многих из них отпихивали в сторону буквально за день до успешного завершения поисков.

Подойдя к ресторану и увидев у его входа Чаттертона и Маттеру, Боуден тут же открыл полиэтиленовый пакет с застежкой «Зиплок» и достал из него листок бумаги. Это была ксерокопия рисунка, который изображал эпизод сражения между «Золотым руном» Баннистера и кораблями английского королевского военно-морского флота и который был выполнен Джоном Тейлором, служившем на «Соколе» и находившемся на этом корабле во время его сражения с пиратами. Рисунок, выполненный очевидцем. На нем была изображена группа парусных кораблей на фоне острова. Рисунок этот прислал Боудену один историк, которому он недавно сделал заказ на проведение исследований относительно «Золотого руна». Историк нашел этот рисунок в недавно опубликованной книге, которая называлась «Ямайка в 1687 году», написанной известным историком Дэвидом Буиссеретом.

Чаттертон и Маттера не могли поверить своим глазам. На черно-белом рисунке, выполненном с удивительной детализацией, были изображены корабли английского королевского военно-морского флота «Сокол» и «Селезень», которые находились в маленьком проливе и неподалеку от которых стояли у берега «Золотое руно» Баннистера и еще одно судно, которое называлось «Шаваль». Все эти суда были нарисованы очень красиво и правдоподобно, однако наибольшее впечатление на Чаттертона и Маттеру произвела топография.

Рисунок сражения между кораблями английского королевского военно-морского флота «Сокол» и «Селезень» и судном Баннистера «Золотое руно», выполненный очевидцем Джоном Тейлором. Июнь 1686 года.

«Золотое руно» располагалось возле средней части острова, подписанного на рисунке как «остров Банистера», который по форме, размеру и очертаниям был похож на остров Кайо-Вихия. Северное побережье пролива и западная часть залива тоже были такими же, как в действительности. К востоку от «Золотого руна» Тейлор изобразил на карте небольшой массив суши под названием «остров Боров». Чаттертону и Маттере он был известен под названием «остров Палома», то есть «остров Голубь» в переводе с испанского. Его называли так, видимо, потому, что на нем гнездились сотни белых голубей. Названия разные, но это один и тот же остров. Даже то место возле острова, где Тейлор нарисовал «Золотое руно», совпадало с местом, в котором были найдены балластные камни и мушкетные стволы. Тейлор, казалось, протянул этот рисунок Чаттертону и Маттере из глубины веков, чтобы тем самым сказать им: «Вы были правы».

Но это было еще не все. Тейлор сделал описание битвы, и он тоже приводилось в книге Дэвида Буиссерета, но Боуден еще не получил ни экземпляр этой книги, ни хотя бы копию описания.

– У меня есть один знакомый торговец книгами в Лондоне, который немедленно пришлет все, что мне захочется, – сказал Маттера. – Завтра у нас будет это описание.

Они уселись за столик и стали рассматривать рисунок. На нем не было изображено никаких кораблей в том месте, где находилось «сахарное судно» – то есть приблизительно между «островом Банистера» и «островом Боров». Но это никого не смущало. «Сахарное судно» – что бы оно собой ни представляло – либо затонуло в начале сражения, либо было слишком незначительным для того, чтобы очевидец сражения счел нужным изображать его на своем рисунке, либо вообще ни имело к этому сражению никакого отношения.

Но что собой представляло второе судно – «Шаваль»? Его название было вроде бы французским, но Маттера не припоминал, чтобы, читая про «Золотое руно», он наталкивался где-то на упоминание французского судна. Он, однако, вспомнил, что Баннистер сотрудничал с несколькими французскими пиратами, в том числе со знаменитым Мишелем де Граммоном, и что французские пираты никогда не предавали его.

– Вот каким образом, наверное, Баннистеру удалось удрать, – сказал Чаттертон. – Он, видимо, удрал на судне «Шаваль».

Чаттертон и Маттера удивленно покачали головой, не веря своей удаче: им в руки попали иллюстрация и описание сражения, сделанные очевидцем. Боудену этот рисунок тоже очень нравился. Тем не менее он хотел найти еще какие-нибудь доказательства среди обломков затонувшего судна.

– А вот это, – сказал Маттера, показывая в окно пальцем на все еще хмурое небо, – зависит от местных богов.

Встав на следующее утро рано, Маттера спустился на пляж и стал смотреть на пролив, представляя себе фрегаты английского королевского военно-морского флота и «Золотое руно» там, где расположил их на своем рисунке очевидец сражения. Все выглядело так, как он и раньше представлял себе на основе своих предположений и чтения исторических материалов. Ему подумалось, что кости погибших военных моряков и пиратов, наверное, до сих пор лежат под слоем ила на дне пролива.

Небо было чистым, и немного времени спустя экипаж Маттеры и Чаттертона и экипаж Боудена расположили свои катера напротив средней части острова над грудой балластных камней. Вскоре в воде находились уже девять или десять ныряльщиков.

Значительная часть работы в этот день была посвящена тому, чтобы сдвинуть в сторону балластные камни. Одни из этих камней были размером с гальку, другие весили более двадцати фунтов. Переместить их все – дело нелегкое. Мелкие камни, конечно, можно было перемещать просто руками или при помощи ведра, но таких камней ведь было несколько тысяч. Более крупные камни перемещались в сторону при помощи транспортного буя – устройства, основанного на использовании ремней и надувного шара и предназначенного для перемещения тяжелых предметов под водой. С большими камнями нужно было обращаться осторожно: если их уронить, они могут повредить артефакты, покоящиеся на дне под слоем ила. Ил, песок и кораллы удалялись при помощи эрлифта – устройства, использующего сжатый воздух и длинную полихлорвиниловую трубу для создания вакуума под водой.

Когда балластные камни были перемещены в сторону, ныряльщики начали находить артефакты. Многие из них представляли собой современные предметы, выброшенные рыбаками, моряками и туристами. Однако они также нашли и черепки гончарных изделий, изготовленных не одно столетие назад, еще один мушкетный ствол и железный цилиндр, который, по мнению Боудена, был похож на компонент кластерных боеприпасов, которые содержали в себе поражающие элементы типа шрапнели и которыми стреляли из пушек в эпоху парусных кораблей.

На следующее утро работа по перемещению балластных камней возобновилась. Во второй половине дня из-за усилившегося волнения работать стало трудно, а потому Чаттертон и Маттера предложили Боудену высадиться на острове и поискать еще какие-нибудь пушечные ядра. Они ожидали, что Боуден откажется: имеющаяся у него лицензия не распространялась на сушу, – однако Маттера получил такое удовольствие от своей предыдущей «экспедиции» на остров, что попросту не мог не сделать такого предложения. Часом позже Боуден уже продирался вместе с ними через заросли в восточной части острова, водя над землей металлоискателем. Чаттертон нашел два пушечных ядра и половинку третьего, которое, похоже, развалилось на две части при ударе о препятствие. Маттера тщетно попытался припомнить, видел ли он когда-нибудь раньше, чтобы Боуден улыбался так широко.

Когда они уже ближе к вечеру вернулись к катерам, им показали несколько артефактов, которые в их отсутствие подняли со дна и очистили от ила другие ныряльщики. Среди них имелись бутылки в форме луковицы, в которых когда-то находилось вино, а именно мадера. Одна из этих бутылок все еще была полной. Все эти предметы представляли собой историческую ценность. Все они относились к эпохе, в которую жил Баннистер.

«Поберегите это вино, – сказал Эренберг. – Оно может понадобиться нам завтра».

Девятого мая 2009 года экипажи возобновили работу на груде балластных камней. Ковыряясь в донном грунте, кто-то из экипажа Боудена увидел какие-то мелкие предметы коричневато-оранжевого цвета, которые бросались в глаза на фоне окружавших их темно-зеленых и желто-коричневых кораллов и камней. Он положил несколько из этих коричневато-оранжевых предметов в свою перчатку и затем, всплыв на поверхность, забрался на борт катера. Когда он там снял перчатку, эти предметы посыпались на стол. Это был бисер – как раз такой, какой носили пираты. Он имел форму трубочек, длина каждой из которых составляла четверть дюйма. Этот коричневато-оранжевый с черными прожилками бисер был таким же блестящим, как в тот день, в который его изготовили, и все еще смог бы приводить в ужас капитанов торговых судов, которые видели его висящим вокруг шеи или вплетенным в бороды отчаянных головорезов.

Однако этот бисер был лишь предвестником того, что еще предстояло обнаружить глубже в донном грунте. Ныряльщики начали находить пики, абордажные сабли, кинжалы, мушкетные пули, пушечные ядра, рукоятки сабель, сделанные из крупной кости. А еще они нашли изготовленное из кованого железа пятнадцатифунтовое лезвие абордажного топора – самого грозного из всех этих видов холодного оружия. Пираты использовали его для того, чтобы подтягивать захватываемое судно поближе, обрубать канаты и поражать противника во время боя (поскольку лезвие топора было тяжелым и острым, удар получался очень мощным). Ныряльщики могли бы часами рассматривать каждый из этих предметов, однако они боялись упустить даже малейшую возможность найти что-нибудь еще. Они подняли со дна изделия из делфтского фарфора, курительные трубки, маленькие бутылочки с лекарствами, изготовленные в форме песочных часов (они были герметично закрыты свинцовыми пробками, и внутри них все еще находилось лекарство), подошвы сапог и монеты нескольких стран (что было отнюдь не удивительно, поскольку пираты были готовы грабить суда любой государственной принадлежности). Все эти предметы имели историческое значение. Все они относились к концу семнадцатого века. Все они когда-то были собственностью пиратов.

Ближе к концу дня Маттера нашел простенькую деревянную доску длиной около трех футов и шириной примерно в один фут. У этой доски имелась одна интересная особенность: она была обгорелой. Маттере припомнилось, что Спрейг, капитан «Селезня», после ремонта своего судна и пополнения запасов на Ямайке вернулся на место сражения и увидел, что «Золотое руно» сожжено аж до палубы.

«Я держу в руках кусочек корабля Баннистера, – подумал Маттера. – Я держу в своих руках кусочек “Золотого руна”».

Обгорелая доска рассыпалась в прах, и этот прах унесло течением. Она пролежала под водой 323 года, пока ее не нашел Маттера.

Поднимаясь из воды на палубу катера, ныряльщики не переставали восторгаться качеством и количеством своих находок.

– Ну, что ты думаешь, Трейси? – спросил Маттера.

Боуден уже не выглядел таким сдержанным, как раньше.

– Это даже превосходит мои ожидания, – сказал он. – Ребята, мы нашли «Золотое руно».

Оба экипажа отметили это событие вечером, отправившись поужинать в изысканный итальянский ресторан, в котором подавали морепродукты. Когда они поднимали тосты за пиратов, живших в далекие времена, им, однако, приходила в голову мысль о том, что остается нераскрытой еще одна тайна, а именно тайна «сахарного судна». Это судно затонуло на расстоянии менее двухсот ярдов от острова, и среди его обломков имелось много артефактов, которые были изготовлены в основном в Голландии и ни один из которых не датировался позднее 1686-го года, то есть года сражения пиратов Баннистера с военными моряками. Боуден всегда настаивал, что «сахарное судно», находящееся на глубине сорока четырех футов – то есть на слишком большой глубине, – не может быть «Золотым руном», и, как выяснилось, он был прав. Ныряльщики подняли тост за Боудена. Но если «сахарное судно» – это не «Золотое руно», то что же тогда это за корабль? И как он там оказался?

У Боудена имелось на этот счет свое предположение. Тот историк, которого он нанял провести исследование относительно «Золотого руна», разыскал бортовой журнал Чарльза Толбота, капитана «Сокола». В этом журнале было записано, что стрельба велась не только по «Золотому руну», но и по другому судну, которое имело меньшие размеры и которое было голландским. Поэтому вполне возможно, что «сахарное судно» присутствовало при этом сражении.

– Баннистер, наверное, захватил какое-то голландское судно, прежде чем прибыл к этому острову, – сказал Чаттертон. – Английский королевский военно-морской флот наверняка сразу же потопил такую беззащитную посудину. Возможно, именно поэтому тот очевидец не стал рисовать это судно на своем рисунке.

– Все сходится, – сказал Маттера. – С исторической точностью.

После ужина Чаттертон и Маттера доставили Боудена обратно на его катер. Однако когда они затем вернулись на берег, они были слишком взбудоражены для того, чтобы ложиться спать, а потому пошли на виллу пропустить еще по паре бокальчиков.

Сидя на веранде под почти полной луной, Чаттертон, Эренберг и Кречмер видели очертания острова Кайо-Вихия такими, какими они, должно быть, были после первого дня той битвы. К ним подошел Маттера, но бокала с алкоголем у него в руке не было. Вместо него он держал в руке экземпляр книги «Ямайка в 1687 году» – книги, которую недавно написал Дэвид Буиссерет и которая содержала в себе не только рисунок Тейлора, но и составленное им описание битвы. Маттера стал читать вслух выдержки из этого описания:

«Через некоторое время после полудня шлюпки вернулись и сообщили нам, что в глубине той бухты, в заливе, находится Банистер, и что с ним есть еще одно малое судно, и что их кренгуют, и еще что они установили свои палатки на острове, перетащили свои пушки на берег и расположили их там в виде двух укрепленных батарей, одна из которых в составе шести пушек, а другая – десяти…

Узнав об этом, «Сокол» и «Селезень» пришли в движение примерно в три часа, и все было приведено в боевое положение, и менее чем через полчаса мы встали на якорь на расстоянии мушкетного выстрела от Банистера. Они немедленно стали стрелять по нам (не поднимая никакого флага) из своих батарей, и поскольку их пушки стреляли неистово, они ранили одного из наших людей. Решив стать на якорь там, где глубина воды составляла 5 фатомов, мы со всей поспешностью спустили наш запасной становой якорь, навели пушки одного борта на них и выстрелили с верхней и нижней орудийных палуб и из стрелкового оружия на квартердеке[39] с хорошим результатом, а именно, разнесли всю носовую часть «Руна» на куски и полностью вывели из строя большое судно «Руно» и вскоре заставили их отбежать и бросить свои орудия, из которых они яростно стреляли по нам, но причиняли лишь малый ущерб.

Тем не менее, хотя мы и заставили их бросить свои орудия малого калибра, они с величайшей решительностью, какую можно только себе представить, продолжали стрелять по нам из своего стрелкового оружия (прячась и укрываясь в густом лесу), пока такое время суток, как черная ночь, не покрыло землю своим тихим покрывалом; тогда они прекратили упорствовать в своем сопротивлении, и стало совсем тихо. В этом столкновении мы потеряли три человека убитыми, и два человека были ранены; сколько было убито людей Банистера, мы узнать не могли. После того, как настала ночь, мы почистили свое судно и отремонтировали все, чтобы быть готовыми сражаться на следующее утро.

В четверг, первого июля, утром, еще до того, как Аврора полностью отдернула черный занавес ночи и осветила этот западный мир своими блистательными лучами, этот упрямый пират протрубил подъем своими трубами и стал стрелять по нам из четырех пушек, и сделал несколько залпов, причиняя мало ущерба и не раня даже и одного человека. Тогда «Сокол» повернулся к ним своим правым бортом и вскоре выстрелил в ответ из своих пушек, после чего они бросили свои батареи и прибегли к стрелковому оружию, ибо наши орудия обеих батарейных палуб одного борта и мушкеты причинили им большой ущерб, но они все еще продолжали стрелять в нас залпами по шесть мушкетов из леса где-то в средней части острова, тем самым отвлекая нас от уничтожения нашими пушками их батареи (которая была укреплена камнями и рухнувшими деревьями). Поэтому мы весь день стреляли по «Руну» и тем самым привели его в такое состояние, что на нем уже больше нельзя было плавать. Мы неоднократно выстреливали по 20 боеприпасов с нашей нижней батарейной палубы по его носу и корме, причем так, что мы видели, как из него вылетают доски и бревна. А вот что касается французского капера «Шаваль», то это судно подошло так близко к берегу, что мы причинили ему лишь малый ущерб.

В конце концов мы уничтожили их батареи и разбили их суда в куски. Однако они продолжали стрелять по нам из мушкетов, а мы по ним – из пушек, пока еще было достаточно светло. Ночью все время шел дождь, и дул ветер с севера и северо-востока. Когда ветер стих, мы подняли наш запасной становой якорь и (вместе с «Селезнем») стали верповать[40] ночью, пока не оказались за пределами дальности их стрельбы (ибо мы не могли больше находиться здесь, потому что у нас оставалось очень мало пороха и ядер). Но потом, когда ветер усилился, мы встали на якорь на расстоянии около двух кабельтовых к западу от острова Капуста там, где была глубина 75 фатомов, возле острова Боров.

В субботу, второго числа, было много дождя, грома и молний, а ветер дул с востока, и поэтому мы не могли выйти из залива Самана на рассвете. Банистер выстрелил по нам несколько раз из большого и малого калибра, но не причинил нам ущерба, и поэтому мы продолжали верповать, пока не оказались примерно в двух милях от острова…

В воскресенье, третьего числа, было много дождя, грома и молний, хотя солнце светило большую часть дня, и ветер был с востока и северо-востока (ближе к востоку). В это утро мы услышали с острова Банистера сильный шум и увидели большой дым, который поднимался около получаса. Я полагаю, что они что-то взорвали и сожгли свое большое судно».

Когда Маттера закончил читать, все остальные заставили его прочесть все это еще раз. Им нравился драматизм описываемых событий, непреклонность пиратов, объективная оценка действий Баннистера. Правда, автор данного описания упомянул не все потери военных моряков: согласно официальному отчету, те потеряли двадцать три человека убитыми и ранеными, – но в общем и целом Маттера и его коллеги не могли упрекнуть его в том, что он описывает события необъективно. Кроме того, они узнали о факте, который мог им сообщить только этот очевидец: Баннистер стрелял по фрегатам даже тогда, когда те решили уплыть прочь. А еще – что Баннистер сам сжег «Золотое руно».

Маттера проверил по алфавитному указателю, нет ли в книге каких-либо других упоминаний о Баннистере, и выяснил, что в ней еще есть раздел, посвященный гибели этого пиратского капитана. В этом разделе говорилось, что большинство людей Баннистера дезертировало от него после того, как фрегаты уплыли прочь, и что ему пришлось передать командование капитану французского пиратского корабля, который увез его и часть его людей с острова. Захватив какое-то небольшое судно, французский капитан посадил на него Баннистера и его людей, дал им немного провизии и оружие и отправил их восвояси.

Чтобы «как-то прийти в себя», Баннистер приплыл к Москитовому берегу, где его радушно приняли местные индейцы. Вскоре почти все его люди – кроме шестерых – дали деру на его судне, оставив Баннистера на милость туземцам. Капитан Спрейг, командовавший кораблем «Селезень» английского королевского военно-морского флота, выяснил, где скрывается Баннистер, и приплыл туда на своем судне. Там он нашел пиратского капитана переодетым в индейца и поджаривающим бананы в индейской хижине. Один из людей Баннистера выстрелил в Спрейга из мушкета, но промахнулся и всего лишь легко ранил другого военного моряка. Баннистер вместе с тремя своими соратниками и двумя юнгами был схвачен и доставлен на борт «Селезня». Когда это судно подплыло к Порту-Ройалу, Баннистера и других пиратов у всех на виду повесили, а их тела затем сбросили в море возле островка Ган-Кей.

Однако что-то в этой части данной пиратской истории было не так. Она не соответствовала историческим описаниям характера Баннистера, да и тому боевому духу, который Тейлор приписывал этому пиратскому капитану в своем повествовании о сражении Баннистера с английскими военными моряками.

– Вы думаете, Баннистер и в самом деле сдался без сопротивления? – спросил Маттера. – Этот парень взял и просто так сдался? Парень, который дважды угонял судно, которым когда-то командовал? Парень, который дал достойный отпор двум боевым кораблям военно-морского флота?

– Ну так они же его повесили, – сказал Эренберг.

– А повесили ли? – спросил Маттера.

Выдержав паузу и не получив ответа на этот вопрос, он изложил свои соображения по данному поводу.

Английским властям было нужно, чтобы Баннистер отправился на тот свет. Эта задача считалась приоритетом номер один. Он доставил им серьезные неприятности, причем дважды: угнал судно, которым командовал, и выскользнул из рук палача прямо у них под носом. Затем он еще нанес поражение кораблям английского королевского военно-морского флота в сражении. Может, Спрейг и в самом деле схватил его на Москитовом берегу. А может, и нет. Может, Баннистер просто удрал и исчез после боя с фрегатами. Захотели бы англичане это признать и тем самым, возможно, поспособствовать тому, чтобы Баннистер навсегда стал народным героем?

Чаттертон поддержал рассуждения Маттеры.

Военные моряки вроде бы повесили этих пиратов на своем судне возле Порт-Ройала. Но кто это видел? И как очевидцы могли определить, что это был именно Баннистер? А может, это был какой-нибудь несчастный индеец, которого военные моряки выдавали за Баннистера? Тела ведь были сняты с веревок и выброшены за борт. Кто может с полной уверенностью сказать, чьи это были тела?

Маттера открыл книгу и снова прочел последние строки того, что Тейлор написал о Баннистере:

«Таким образом мы дали вам полное описание поражения несчастного Банистера, который не так давно был богатым капитаном с хорошей репутацией на Ямайке и мог бы жить долго и счастливо, если бы не стал пиратом».

Для Маттеры эти слова звучали как предупреждение тем, кому хотелось бы стать пиратом. И написано оно было под диктовку, в угоду властям.

– Так что же, по-вашему, с ним произошло? – спросил Кречмер.

Чаттертон предположил, что Баннистер, возможно, взял себе новое имя, подобрал новый экипаж и снова стал пиратствовать, захватывая еще бульшие по размеру суда и, может быть, переместившись в Средиземное море или к восточному побережью Северной Америки.

Маттере казалось, что Баннистер мог стать капитаном большого китобойного судна и иметь в такой ипостаси даже более серьезного противника, чем английский королевский военно-морской флот.

– А может, он отошел от дел и, снова став английским джентльменом, зажил спокойной жизнью в доме на берегу моря, – сказал Кречмер.

Чаттертон и Маттера задумались над этим вариантом судьбы Баннистера. Они посмотрели на пролив. При лунном свете им было видно, как волны катятся над обломками затонувшего корабля Баннистера.

Затем оба компаньона в один голос сказали:

– Нет, такой вариант отпадает.

Эпилог

Работа на груде балластных камней возле острова Кайо-Вихия продолжалась и выполнялась очень тщательно. Все обнаруженные ныряльщиками артефакты относились к эпохе, в которую плавало «Золотое руно». За два последующих месяца Чаттертон, Маттера, Боуден и их экипажи нашли золотые обручальные кольца, серебряные и бронзовые монеты, маленькую золотую статую, абордажные топоры, множество бисера, латунный ствол, ножи, курительные трубки (на рукоятке некоторых из них были выцарапаны инициалы владельца), драгоценности, фарфор и красивую маленькую бронзовую статую, изображающую английского джентльмена в высокой шляпе, который держал в руках мушкет с кремневым замком, а рядом с ним в выжидающей позе стояла его собака. Ныряльщиков тешила мысль о том, что статуэтка эта, возможно, принадлежала самому Баннистеру.

Экипажи горели желанием поднять со дна и почистить побольше таких артефактов. Почерневшие блюда из делфтского фарфора, если их вымыть теплой водой с туалетным мылом, показывали свои настоящие цвета: голубой и белый, голубой и желтый, а также – реже всего – красный и черный. Вся эта посуда была изящной и ценной: она, если учесть, откуда она взялась, стоила, наверное, по три тысячи долларов за штуку, а может быть, и больше. В одной оловянной миске, после того как ее слегка ополоснули, были обнаружены куски недоеденной каши. Музеи и аукционные дома с удовольствием приобрели бы любой из этих предметов. Коллекционеры заплатили бы за них немалые деньги. Мало кому удавалось приобрести добро, когда-то награбленное пиратами, и никто не знал, появится ли еще когда-нибудь такая возможность.

Чаттертон и Маттера стали наставать на том, что им нужно хорошо заработать на этих находках. Боуден без долгих разговоров пожал им руки и подтвердил свое изначальное намерение дать им долю от стоимости поднятых со дна ценных предметов. Однако, подсчитав, сколько каждый из них уже потратил на поиски «Золотого руна», они засомневались в том, что хотя бы компенсируют свои расходы. В ближайшее время предстояло составить список и описание всего найденного, принять меры к тому, чтобы оно не повредилось, и передать его на хранение в лабораторию Национального управления подводного культурного наследия. Когда работа над данным затонувшим судном будет закончена (а это могло произойти через несколько месяцев и даже лет), найденные предметы будут поделены между властями Доминиканской Республики и Боуденом. Вот тогда-то Чаттертон с Маттерой и смогут потребовать у Боудена свою долю. В этом бизнесе стороны часто выбирали себе артефакты по очереди и «по кругу», то есть так, как профессиональные спортивные команды делят игроков: Боуден, например, выбирает себе абордажный топор и саблю, затем Чаттертон, например, выбирает себе кремневый ружейный замок и пригоршню бисера, затем Маттера, скажем, выбирает себе пистолет и изделие из делфтского фарфора, затем очередь снова доходит до Боудена – и начинается новый «круг». Все это делалось в соответствии с их заранее оговоренными долями.

В мае 2009 года Маттера и один из членов экипажа Боудена начали раскапывать из ила корпус пиратского корабля Баннистера – а точнее, самую нижнюю его часть. Вскоре к ним присоединился Чаттертон. Убрав в сторону балластные камни, они увидели, что поперечные балки судна остались целыми и вся нижняя часть корпуса тоже сохранилась. Это было настоящим чудом. Если бы данное судно затонуло в любом другом месте (или почти в любом другом), его корпус уже давно рассыпался бы в прах. Однако вода вокруг этого острова была намного менее соленой, чем чуть дальше от него, поскольку с острова в нее впадал пресноводный ручей (это являлось еще одной причиной, почему остров Кайо-Вихия был прекрасным убежищем для пиратов: на нем имелся источник пресной воды). Кроме того, песок и ил, в которых было погребено «Золотое руно», в силу своей плотности почти не перемещались движущейся над ними водой и благодаря этому служили прекрасным консервантом для судна и имевшихся на нем артефактов. Плавая над обломками пиратского корабля, Чаттертон и Маттера смогли увидеть «Золотое руно» таким, каким оно когда-то было, – прочным и мощным судном. Может, даже самым крепким деревянным судном из всех, которые они в своей жизни видели. Несколько дней спустя они нашли среди обломков судна пушечное ядро, на котором имелась отметина в виде широкой стрелки, являвшейся знаком английского королевского военно-морского флота. Именно такое ядро упоминал и охотник за сокровищами Уильям Фипс, видевший затонувшее «Золотое руно» всего лишь через несколько месяцев после того, как оно пошло ко дну.

В конце мая на место, где было найдено «Золотое руно», прибыли представители лаборатории Национального управления подводного культурного наследия и археологи. Они осмотрели артефакты и прошлись по острову. То и дело щелкая фотоаппаратами, они поздравили Боудена, Чаттертона, Маттеру и их людей с этой находкой. Никто не выражал никаких сомнений по поводу того, что именно было найдено. К этому моменту ныряльщики подняли со дна уже тысячи артефактов. Ни один из них не датировался позднее 1686 года – того года, когда затонуло «Золотое руно».

Известие об этой находке очень быстро разлетелось по кругам охотников за сокровищами и археологов. Те из них, кому удалось взглянуть на эти артефакты в лаборатории Национального управления подводного культурного наследия или даже на одном из катеров, снимали шляпу перед Чаттертоном, Маттерой и Боуденом. Однако, пожалуй, самая лучшая похвала поступила от Боба Маркса – великого охотника за сокровищами, открывшего ушедший под воду город Порт-Ройал на Ямайке. Он позвонил Маттере после того, как посмотрел на присланные ему по электронной почте фотографии изделий из делфтского фарфора и оловянной миски с остатками каши. «Черт возьми, ты все-таки это нашел, – сказал он. – Мне хотелось бы, ребята, чтобы вы были сейчас рядом со мной и увидели мою улыбку».

Маттера и Чаттертон и сами никак не могли перестать радостно улыбаться. Они ведь нашли пиратский корабль, который бороздил моря в золотой век пиратства и представлял собой самый редкий, самый труднодоступный и самый умопомрачительный из всех объектов, которые исследователь может найти под водой – а может, не только под водой, но и вообще везде. Иногда – во время обеда или после работы на катере – кто-нибудь один из них двоих поворачивался ко второму и говорил: «У нас получилось». А второй отвечал: «Да, получилось».

Примерно в это время Маттера полетел в Нью-Йорк, чтобы навестить своих родных и друзей. Последним местом, которое он посетил во время этой поездки, было Моравское кладбище, расположенное в районе Тодт-Хилл на Статен-Айленде. Он обратился громким голосом к похороненному там отцу и рассказал ему о Каролине, детях и бейсбольном клубе «Нью-Йорк Метс», игроки которого в этом сезоне прилично сыграли.

«И еще кое-что, папа, – сказал Маттера. – Я нашел по-настоящему крутой пиратский корабль. Мне очень хотелось бы рассказать тебе об этом. Это было настоящее приключение. Тебе бы оно очень понравилось».

Работа на «Золотом руне» должна была продолжаться еще не один месяц, но ею активно занимались Боуден и его экипаж, а потому Чаттертон и Маттера снова переключились на поиски сокровищ, а именно, на судно «Сан-Мигель» – испанский галеон, который, по их мнению, мог стать самой ценной находкой из всех затонувших судов такого рода, поскольку на нем могли перевозить золото, бесценные произведения искусства инков и ацтеков и впечатляющую контрабанду. На аукционе стоимость всего, что находилось на галеоне «Сан-Мигель» и ушло на дно вместе с ним, возможно, перевалила бы за пятьсот миллионов долларов. Однако тот, кто найдет этот знаменитый корабль, не только разбогатеет благодаря сокровищам, перевозившимся на нем, но и, получается, прославится, потому что сможет явить миру самый старинный из всех известных затонувших кораблей в западном полушарии. Обломки этого судна тут же приобретут большую ценность для историков, археологов, университетов и правительств, а его название – вместе с именами тех, кто его нашел, – станет известным всему миру.

Многие охотники за сокровищами мечтают о богатствах. Другим хочется поучаствовать в торжественных открытиях выставок в музеях или в специализированных аукционах, проводимых аукционными домами «Сотбис» и «Кристи». Третьи жаждут славы и мечтают стать человеком-легендой. Для тех, кто найдет судно «Сан-Мигель», все эти мечты станут явью.

Поэтому Чаттертон и Маттера договорились с Боуденом, что займутся поисками судна «Сан-Мигель», которое, по их мнению, затонуло где-то на территории, на которую у Боудена имелась лицензия, а точнее – менее чем в сотне миль от залива Самана. Район там был такой, что судов плавало мало, да и море было неглубоким. Однако они понимали, что действовать нужно быстро.

В начале июня 2009 года суд американского штата Флорида обязал компанию «Одисси Марин Эксплорейшн» (компанию с публично торгуемыми акциями, занимающуюся поиском и подъемом на поверхность обломков затонувших судов), которая нашла испанский боевой корабль, затонувший несколько столетий назад, и подняла с него множество серебряных монет общей стоимостью полмиллиарда долларов, вернуть найденные ею ценности Испании.

Это было одним из тех зловещих предзнаменований, с которыми сталкивались Чаттертон и Маттера еще с самого начала их сотрудничества. Сейчас, когда компаньоны приступали к новым поискам, ситуация складывалась отнюдь не в пользу охотников за сокровищами.

Следующие два с половиной года они потратили на поиски судна «Сан-Мигель». На это у них ушла львиная доля их сбережений. Они рассчитывали поправить свое финансовое положение за счет ценностей, найденных на корабле Баннистера, однако большинство артефактов, найденных на «Золотом руне», все еще находилось в лаборатории Национального управления подводного культурного наследия в ожидании дележа. Расходы росли. Их катер во время шторма затонул, и только одно это обошлось им более чем в сто тысяч долларов. Они подняли катер на поверхность, но он затонул снова, причем когда они оба находились на борту.

Тем не менее они не жалели о потраченном времени и деньгах. Оно того стоило. Выискивая, где же все-таки затонул «Сан-Мигель», они в конце концов оказались в восточной части северного побережья Доминиканской Республики. Там они нашли якорь шестнадцатого века, точь-в-точь такой, какой был на борту нужного им галеона. Вскоре после этого их добычей стали черепки керамических изделий, вполне возможно, с судна «Сан-Мигель». Рядом с этими черепками лежали сотни балластных камней размером с гальку – эти камни использовались для заполнения пространства между более крупными камнями на таких парусных судах, как галеон. Чаттертон и Маттера, принимая во внимание все то, что они узнали о судне «Сан-Мигель», теперь даже и не сомневались, что уже почти нашли этот знаменитый корабль, полный сокровищ.

Они уже готовились заняться подъемом со дна артефактов, как вдруг между ними и Боуденом возникли серьезные разногласия. В течение нескольких месяцев Чаттертон и Маттера пытались их уладить. В конце концов дело дошло до судебного разбирательства. Не верилось, что они могли оказаться в подобной ситуации. Они ведь полагали, что, можно сказать, уже почти сидят на самом ценном из лежащих на дне галеонов, но при этом они не имели права ничего из него взять до тех пор, пока не разрешится спор относительно юридических прав на это затонувшее судно.

Судебная тяжба продолжается и по сей день. Если Чаттертон и Маттера выиграют суд, они возобновят поиски этого затонувшего судна. Если же одержать победу не удастся, «Сан-Мигель», возможно, так никогда и не будет найден.

Большинство артефактов, найденных на «Золотом руне», оставались в лаборатории Национального управления подводного культурного наследия в Санто-Доминго. Чаттертон и Маттера попросили тамошних чиновников отложить дележ до того момента, когда как-то разрешится их спор с Боуденом. Поскольку данная находка была редкой, было трудно оценить в денежном исчислении реальную стоимость предметов, найденных на затонувшем пиратском корабле. По некоторым оценкам, их совокупная стоимость может составлять несколько миллионов долларов.

Однако даже в том случае, если ни один предмет с «Золотого руна» так и не будет продан, Чаттертон и Маттера все же считали себя вознагражденными. Чаттертон ведь, получалось, нашел самый редкий и самый впечатляющий из всех типов затонувших судов. Маттера собрал по кускам историю одного из великих пиратских кораблей золотого века пиратства, изменив представления исторической науки о том, что происходило с этим судном и как оно затонуло. Самое же главное заключалось в том, что они нашли Джозефа Баннистера.

Они оба, сами того не желая, получили от этой своей экспедиции и нечто такое, что не имело прямого отношения к затонувшим судам и пиратам.

Чаттертон получил возможность научиться кое-чему у доминиканцев. Прибыв в Саману, он полагал, что всегда есть только один способ чего-то добиться – а именно, пойти напролом прямо вперед, используя свою мускульную силу и силу воли. Затем он начал наблюдать за местными жителями. Многие из них были почти нищими, но им удавалось обходиться и тем барахлом, которое они могли раздобыть. Если у них не было домкрата для того, чтобы заменить шину, они использовали камни и палки. Если им, чтобы поймать рыбу, было необходимо нырнуть поглубже, они мастерили себе систему подачи воздуха из старого компрессора для краски и садового шланга. Чаттертону казалось, что даже у самых бедных из них есть все, что им нужно, причем не потому, что они не жаждали многого, а потому, что они всегда находили другие способы, как добиться нужного результата.

Добиться прорыва в поисках «Золотого руна» Чаттертону помог именно такой подход. И он остался в его арсенале и после того, как он наконец-таки нашел затонувшее пиратское судно. Чаттертон со страхом ждал наступления дня, когда он станет настолько старым, что не сможет больше нырять в море с аквалангом – то есть не сможет заниматься тем, к чему у него есть призвание. Он осознавал, что его сотрудничество с Маттерой, которое он начал в возрасте пятидесяти пяти лет, было в каком-то смысле попыткой поучаствовать в грандиозном приключении, пока не стало слишком поздно. Понаблюдав за доминиканцами, он перестал верить в какие-либо «слишком поздно». Он знал, что не за горами тот день, когда он уже не сможет надеть на себя баллоны акваланга. Однако когда этот день наступит, он найдет другие способы того, как получать те ощущения, которые давало ему пребывание возле обломков знаменитых затонувших судов. Море – это большое пространство, и он найдет другие способы, как в него проникнуть.

Для Маттеры «Золотое руно» стало ответом на принципиальный вопрос: бывает ли когда-нибудь слишком поздно следовать зову своего сердца? Даже и после нескольких месяцев поисков пиратского корабля взгляды Маттеры на данный вопрос были расплывчатыми. Он к тому моменту потратил не один год и более миллиона долларов на погоню за мечтой – сначала мечтой о сокровищах, а затем мечтой о пиратах, – но так пока и не нашел ничего значительного. Хуже того, по мере того как провалы и стрессы следовали один за другим, ему стало казаться, что лично ему, возможно, уже не суждено найти ничего значительного.

Именно в это время он нашел Джозефа Баннистера, история которого была похоронена в архивных материалах, к которым никто не прикасался на протяжении столетий. Этому пиратскому капитану было уже за тридцать или даже за сорок, когда он забросил свою успешную карьеру и отказался от обеспеченного будущего ради того, чтобы совершить дерзкий поступок – то, к чему его звало его сердце. С точки зрения Маттеры, сердце Баннистера звало его к демократии, однако самое главное заключалось в том, что он ответил на этот зов.

Поначалу дела у Баннистера шли из рук вон плохо, но затем в его жизни последовала целая череда удивительных приключений, в ходе которых было проявлено немало отваги и пролито немало крови. В кульминационной точке своей судьбы он совершил почти невозможное – нанес поражение кораблям английского королевского военно-морского флота. Для Маттеры урок, извлекаемый из истории Баннистера, был очевиден: человек должен отправиться в путь, если сердце призывает его это сделать. Даже если он не знает, что ждет его в конце этого пути.

Открыв для себя Баннистера, Маттера стал совсем другим. Находясь в Самане, он, преодолевая трудности – а иногда охватывающее его отчаяние, – потратил еще больше своих денег, но наконец-таки нашел «Золотое руно». Он оставил у себя одно из найденных среди обломков корабля Баннистера пушечных ядер, чтобы оно напоминало ему о том, как важно слушать свое сердце. И услышать его клич, когда оно позовет отправиться в путь в следующий раз.

В 2013 году Чаттертон перебрался обратно в Соединенные Штаты, а Маттера, женившись на Каролине, остался в Санто-Доминго. Весной того же года Чаттертон приехал в Доминиканскую Республику, чтобы повидаться с Маттерой. Вдвоем они решили устроить себе в субботу и воскресенье отдых: слоняться без дела, болтать, есть жареного осьминога. В общем, они собирались вести себя так, как это было в самом начале их сотрудничества. Тогда им казалось, что каждый затонувший в Новом Свете корабль запросто может стать их кораблем. Однако вместо праздных выходных они поехали в Саману, сели в «Зодиак», переплыли пролив и бросили якорь над обломками «Золотого руна». Туристический сезон уже наступил, и на пляжах вроде бы должно было быть полно народу. Однако в тот день вокруг было безлюдно. В месте, где затонуло «Золотое руно», были только Чаттертон, Маттера и капитан Баннистер.

Выражение признательности

Я благодарен за помощь и содействие со стороны Кейт Медины, моего редактора в компании «Пенгуин рэндом хаус», за ее неизменную веру в меня, большую проницательность относительно данной истории и доброту, которую она проявляла по отношению ко мне на протяжении прошедших лет. Я много узнал от Кейт о том, как нужно писать книги, и еще больше о том, что значит иметь замечательное сердце.

Я также хочу поблагодарить нижеупомянутых сотрудников компании «Пенгуин рэндом хаус», начиная с Деррилл Хагуд, помощника редактора, которая без устали и с энтузиазмом работала со мной над этой книгой и была своего рода двигателем, все время заставлявшим данный проект продвигаться вперед.

Заместитель главного редактора Деннис Амброуз очень продуктивно работал над моими рукописями – и рассказывал мне о нырянии с аквалангом – на протяжении не одного года.

Мне посчастливилось поработать с Сэлли Марвин, директором по рекламе в компании «Рэндом хаус», и Томом Перри, заместителем директора издательства в компании «Рэндом хаус/Дайал», – самыми лучшими специалистами в своей области. Я считаю их своими друзьями. Не могу даже и приблизительно описать, как много значило для меня подбадривание с их стороны.

Джина Сентрелло, президент и директор издательства в компании «Рэндом хаус паблишинг груп», верила в меня с самого начала, и это помогло мне поверить в себя.

Мне также хотелось бы поблагодарить следующих замечательных людей, работающих в компании «Пенгуин рэндом хаус»: Барбару Бачман, Лауру Баратто, Санью Диллон, Ричарда Элмана, Кристин Фасслер, Карен Финк, Каролин Фоули, Сару Голдберг, Рут Либманн, Пунам Мантху, Лей Марчант, Тома Невинса, Аллисон Пёрл, Бриджит Пекарж и Эрику Сейфрид.

Благодарю Флип Брофи, моего литературного агента в компании «Стерлинг лорд литеристик». Ни один писатель не может даже и мечтать о более верном и более энергичном защитнике его интересов. Люди всегда говорят, что мне повезло, когда они узнают, что моим агентом является Флип. И они правы. Она для меня как близкий родственник.

Джон Чаттертон и Джон Маттера в течение более чем двух лет отвечали на мои вопросы – при личных встречах, по телефону, в самолетах, на катерах, стоя по колено в воде в заливе Самана в снаряжении аквалангиста, в поездах наземного метро в Чикаго, во время бесплатных завтраков в недорогих отелях, в которых я останавливался, в автомобиле «Мини Купер» Чаттертона во Флориде, на коварных дорогах в Доминиканской Республике или же дома у этих легендарных охотников за сокровищами. Я и раньше знал, что Чаттертон является великолепным рассказчиком, поскольку некоторое время назад работал с ним над книгой «Ныряющие в темноту», а вот Маттера стал для меня открытием. Он рассказывает артистично, описывая события не сухо, а живо и очень красочно. Он прекрасно умеет структурировать свое повествование. Поэтому я не удивился, когда узнал, что Маттера замечательно проявил себя как писатель. Для меня было большой честью прочесть то, что он написал, – как было для меня большой честью и общение с этими выдающимися людьми.

Карла Чаттертон и Каролина Гарсиа де Маттера всегда любезно делились со мной воспоминаниями своих мужей о поисках сокровищ. Нужно быть специфическим человеком, чтобы неизменно поддерживать мужа в его стремлении поехать что-то искать.

Виктор Франсиско Гарсиа-Алеконт, бывший вице-адмирал и начальник штаба военно-морского флота Доминиканской Республики, отвечал на мои вопросы с проницательностью, терпением и хорошим чувством юмора. В Санто-Доминго он и его жена – прекрасная Франсиска Перес де Гарсиа – заставили меня почувствовать себя их близким родственником.

Трейси Боуден радушно принял меня в своем доме во Флориде, где рассказал мне о своей жизни исследователя, охотника за сокровищами и обломками затонувших судов. Люди занимаются поисками сокровищ, наверное, с древнейших времен, но лишь немногие из них добились при этом успеха, а из тех, кто его добился, лишь немногие могут сравниться с Боуденом. Его рассказы о подъеме ценностей с морского дна поражают воображение, однако становится еще интересней, когда он заводит разговор о жизни охотника за сокровищами – о том, каким одиноким иногда приходится себя чувствовать, о трудностях и лишениях, связанных с такой жизнью, о голосах, которые слышит по ночам человек, бросив якорь над братской могилой на расстоянии восьмидесяти миль от берега. Боуден был истинным первопроходцем, и мне посчастливилось услышать его рассказы об экспедициях.

Говард Эренберг – один из самых толковых людей среди всех, кого я встречал. Более того, он – искатель приключений, а его любопытство является для него источником вдохновения. Трудно себе и представить, что поиски «Золотого руна» могли бы состояться без мастерского умения Говарда обращаться с новейшим оборудованием и знания новейшей технологии – или же без его добродушного нрава. Не менее трудно представить себе, каким образом я смог бы зафиксировать без него все подробности данной истории. Сколько бы раз я ему ни звонил, он всегда охотно разъяснял мне то, что было мне непонятно. Спасибо также и его жене, Меган Эренберг, прекрасной ныряльщице (и очень хорошему человеку).

Хейко Кречмер встречался со мной в Санто-Доминго и в Самане. Я и раньше слышал о его неутомимости в работе и способности отремонтировать все что угодно, или почти все, но чего я не знал о нем до встречи с ним – так это того, что он обладает тонким умом. Он поведал мне о таких нюансах и особенностях поисков обломков затонувшего судна Баннистера, на которые никто, кроме него, даже не обратил внимания. История его собственной жизни – бегство на поезде в возрасте восемнадцати лет из Восточной Германии на Запад в поисках лучшей жизни – стоит того, чтобы рассказать ее отдельно. Как и без Эренберга, без Кречмера поиски затонувшего пиратского корабля вряд ли увенчались бы успехом.

Не припомню, чтобы я когда-либо встречал лучшего рассказчика – и более приятного человека, – чем охотник за сокровищами Карл Фисмер по прозвищу «Физз». Он открыл передо мной двери своего дома, показал мне, где можно хорошо позавтракать на архипелаге Флорида-Кис, и в течение двух лет отвечал на мои вопросы по телефону. Когда бы я ни разговаривал с Физзом, он вел себя так, как будто это я делаю ему одолжение, а не он мне.

Роберт Маркс встречался со мной и у себя дома, и в своем офисе во Флориде. Я к тому времени прочел уже несколько его книг, но ничто не смогло подготовить меня к встрече с этим знаменитым охотником за сокровищами. Первым делом он попросил меня не мешать его в общую толпу «охотников за сокровищами». «Многие люди охотятся за сокровищами, но сколько из них нашли их? – сказал он. – Я же не просто охотился, но и нашел сокровища». С этого момента разговор пошел легче. Я провел у него целый день, и мне ни минуты не было скучно. Дженифер Маркс, жена Роберта, была очень любезной. Еще до встречи с Робертом я прочел ее прекрасную книгу «Магия золота», выпущенную в свет издательской компанией «Даблдей», и для мне было честью встретиться с автором этой книги.

Мне также уделили внимание и погрузили меня в мир охоты за сокровищами и ныряния к затонувшим судам следующие люди: Дейв Крукс, президент книжного клуба «Затонувшие сокровища»; Джо Портер, издающий журнал «Ныряние к затонувшим судам»; Ким Фишер и Шон Фишер, работающие в «Морском музее Мела Фишера» в городе Ки-Уэст; Дэвид Хоран из общества с ограниченной ответственностью «Хоран, Уоллес энд Хиггинс».

Я бесконечно благодарен профессору Дэвиду Буиссерету, старшему научному сотруднику в чикагской библиотеке «Ньюберри», за ту помощь, которую он оказал мне в изучении Джозефа Баннистера и судна «Золотое руно». Думаю, что не совру, если скажу, что без усилий Буиссерета мало что было бы сейчас известно об этом пиратском капитане и его корабле. В силу счастливого стечения обстоятельств оказалось, что профессор Буиссерет живет неподалеку от моего дома в Чикаго. Более того, он всегда соглашался встретиться со мной у него дома или в кафе или же поговорить со мной по телефону каждый раз, когда у меня возникала потребность что-либо у него выяснить, причем он неизменно относился ко мне с любезностью и душевной теплотой. Для меня было большим удовольствием смотреть на то, как он работает, и большой честью познакомиться с таким замечательным человеком.

Специалисты по военно-морской истории Сэм Уиллис, Джонатан Далл и Фрэнк Фокс согласились пообщаться со мной по телефону и помогли разобраться в том, как велись боевые действия на море, какими были корабли, оружие и тактика в семнадцатом веке. Я особенно много почерпнул у Фокса, поразившего меня обширными познаниями в данной области и своей способностью ответить на любые вопросы, какими бы трудными они ни были. Когда бы я ни позвонил, он всегда находил для меня время, и за это – а также за его любезное со мной обращение – я ему очень благодарен.

Из числа жителей Доминиканской Республики я хочу поблагодарить министра культуры Хосе Антонио Родригеса, заместителя министра Луиса Бреа Франко и директора кабинета министров Карлоса Салседо.

Выражаю большую благодарность нижеупомянутым людям за их комментарии по различным главам, подсказки и беседы о писательском мастерстве: Дику Бабкоку, Энди Сичону, Кевину Дэвису, Айвану Ди, Кейтлинд Дункан, Джонатану Эйгу, Джозефу Эпштейну, Роберту Федеру, Брэду и Джейн Гинсберг, семейству Гловер, Кену Голдину, Эллиоту Харрису, Майлзу Харви, Райану Холидею, Лен и Пам Каспер, семейству Кэрсон, Дэвиду Шапсону, Джо Таю, Рэнди и Робу Валериосу и Биллу Цеме.

Митч Лопата из фирмы «Лопата Дизайн» в Скоки, штат Иллинойс, прекрасно поработал над иллюстрациями, фотографиями и картами. Каролина Гарсиа де Маттера, Селия Рейес и Вирджиния Рейес оказали оперативную и толковую помощь с переводом с испанского языка.

В некоторых из моих изысканий мне оказали грандиозное содействие Эв Браун из агентства, оказывающего услуги по поиску нужных материалов в библиотеке, и Эндрю Льюис из агентства, занимающегося историческими исследованиями. Редактор Мишель Дэниел хорошо поработала над моей рукописью. Тодд Эрхардт – замечательный парень – предоставил мне фотографии залива Самана и помог мне поискать там сокровища.

Стивен Турефф значит для нашей семьи очень и очень много. Мы не могли бы даже и мечтать встретить более доброго и более заботливого человека.

Выражаю особую благодарность Сэму Соммеру по прозвищу «Супермен». Он был одним из первых среди тех, кому я рассказал эту пиратскую историю. Выражение его лица помогло мне поверить в нее. Мне будет его не хватать.

Также благодарю Кена Андре, Стюарта Бермана, Митча Кассмана, Пата Кроче, Майкла Дэвидсона, Сэмюеля Голдмана, Дэвида Грейнджера, Питера Гриффина, Рича Хануса, Джордана Хеллера, Джона Джейкобса, Ричи Колера, Джеффа Лешера, Джона Либмана, Энн-Мари Маттеру, Дейну-Лорен Маттеру, Роберта Неймана, Гила Неттера, Скотта Новоселски, Джона Паккела, Трейси Патиса, Скотта Розенцвейга, Дэна Шварца, Криса Зегера, Джейни Смирин, Джейсона Стейгмана, Гэри Тобса, Марка Уоррена, Дэна Уорша, Филлипа Вернера, Виктора и Сэлли Рейес и Вирджинию Рейес.

Мои близкие родственники поддерживали мои писательские потуги с того самого момента, когда я распрощался с юриспруденцией и взялся за перо. Я очень люблю Джейн, Ларри, Сэма и Майка Гловеров, а также Кена, Бекки, Стива, Кэрри и Чайа Кэрсонов. Моя мама – Аннетта Кэрсон – умерла, когда я писал эту книгу, но я всегда чувствовал, что она по-прежнему находится рядом со мной. Она и мой отец – Джек Кэрсон – были двумя самыми лучшими рассказчиками из всех, кого я знал. Жаль, что их уже нет с нами.

Выражаю особую благодарность моему брату Кену Кэрсону. Как бы он ни был занят, он никогда не отказывал мне в том, чтобы прочесть мои черновики или поговорить со мной о написании книг, бейсболе или вообще о жизни.

И, наконец, выражаю самую большую благодарность Эми, Нейту и Уиллу Кэрсонам. Они – мой мир и моя самая искренняя любовь. Оба моих мальчика редактировали написанный мной текст, и я – в большинстве случаев – соглашался с предложенными ими правками. Они также частенько сиживали со мной вечером допоздна (даже если на следующее утро им нужно было идти в школу), давая мне возможность изложить им общее содержание всей этой истории и увидеть Баннистера и «Золотое руно» их широко раскрытыми глаза. Эми является моим лучшим другом, редактором, наперсницей и родственной душой. Когда я нуждаюсь в ней, она увозит меня на автомобиле в одно местечко, которое нависает над дорогой, где мы можем перекусить и поговорить, даже если на часах пять утра. Я не могу представить себе написание какой-либо книги – да и вообще свою жизнь – без нее.

Примечание относительно источников информации

В Нью-Джерси, где я сидел и ел гамбургеры вместе с профессиональными ныряльщиками Джоном Чаттертоном и Джоном Маттерой, они рассказали мне о своих попытках найти пиратский корабль – и пиратского капитана, который был непохож на всех других, известных историкам. В течение следующих двух с половиной лет я потратил сотни часов на разговоры с этими двумя людьми – и при личных встречах, и по телефону.

Я также ездил с ними два раза в Доминиканскую Республику. В Санто-Доминго я подержал в руках множество найденных ценных предметов и бесценных артефактов, поговорил со специалистами в области археологии и истории мореплавания, почитал книги в зданиях, построенных аж в шестнадцатом веке. В Самане, на северном побережье Доминиканской Республики, я увидел, как Баннистер воскресает. Именно там Чаттертон и Маттера предоставили мне возможность поплавать вместе с ними по заливу Самана, осмотреть острова, полазать по коварным джунглям и походить по колено в воде там, где неподалеку лежат на морском дне обломки затонувших кораблей, – то есть сделать все то, что они делали во время своих поисков пиратского капитана и его корабля, который назывался «Золотое руно». «Чтобы получить представление об этом пирате, нужно получить представление о среде, в которой он находился», – сказали они мне. И они были правы.

Трейси Боуден и члены экипажа Чаттертона и Маттеры Говард Эренберг и Хейко Кречмер отвечали на мои вопросы и при личных встречах, и по телефону. Виктор Франсиско Гарсиа-Алеконт общался со мной в кафе и у себя дома в Санто-Доминго. Карла Чаттертон и Каролина Гарсиа де Маттера встретились со мной и поделились услышанными ими воспоминаниями своих мужей об их приключениях.

О такой сфере деятельности, как поиски сокровищ, а также связанных с ней бесчисленных происшествиях, легендах и профессиональной специфике мне поведали во Флориде Карл Фисмер, Роберт Маркс, Шон Фишер, Ким Фишер и Дейв Крукс. Я убежден в том, что охотники за сокровищами являются непревзойденными рассказчиками.

О текущем состоянии быстро меняющегося международного морского и военно-морского права, а также права, связанного с подъемом имущества, находящегося на затонувших судах, мне рассказал адвокат Дэвид Хоран из Майами, который выиграл в Верховном суде Соединенных Штатов дело в пользу Мела Фишера, охотника за сокровищами, нашедшего и поднявшего с морского дна на поверхность множество предметов с «Аточи» – самого богатого на ценные предметы из всех найденных до сего дня затонувших судов.

Значительная часть исторических исследований, фигурирующих в этой книге, была первоначально выполнена Джоном Маттерой в рамках проводимых им и его коллегами поисков «Золотого руна». Я заглянул во все его источники информации, а также воспользовался своими собственными источниками (включая мои беседы со специалистами), чтобы убедиться в достоверности сведений, добытых Маттерой, и – при необходимости – добавить кое-какие подробности.

Многое из того, что сейчас известно о Джозефе Баннистере, было почерпнуто из писем губернаторов Ямайки в 1680-е годы. Эти письма имеются в хранящейся в Национальном архиве Великобритании подборке государственных бумаг колониального периода, относящихся к Америке и Вест-Индии, и в коллекции рукописей, хранящейся в Колониальном Вильямсбурге, расположенном в штате Виргиния. Многие из такого рода писем, а также прочие подробности преследования Баннистера английскими властями можно найти в двух замечательных книгах, написанных историком Дэвидом Буиссеретом: «Порт-Ройал, Ямайка» (в соавторстве с Майклом Поусоном), опубликованная издательством университета Вест-Индии, и «Ямайка в 1687 году», опубликованная тем же издательством. Во второй из этих книг приводятся сделанный очевидцем рисунок и описание сражения между Баннистером и фрегатами английского королевского военно-морского флота. Эти рисунок и описание являются еще одним подтверждением того, что обнаруженное возле острова Кайо-Вихия затонувшее судно – это и есть «Золотое руно». Профессор Буиссерет также потратил не один десяток часов на общение со мной при личных встречах и по телефону, отвечая на мои вопросы, помогая мне в моих изысканиях и ориентируя меня в нужном направлении. Его помощь была бесценной.

(Примечание по поводу орфографии. Современники Баннистера часто писали фамилию этого пиратского капитана с одной «н», то есть «Банистер». В современных источниках информации – в том числе в публикациях, авторами которых являются историки Дэвид Буиссерет и Питер Эрл – эта фамилия почти всегда пишется с двумя «н», то есть «Баннистер». Причина этого, как объяснил мне Буиссерет, заключается в том, что в семнадцатом веке написание имен и фамилий было зачастую произвольным и что второй вариант написания этой фамилии выглядит для современных читателей более правильным и более привычным).

В книге «Пираты Америки», которую написал Александр Эксквемелин, которую впервые напечатали в 1678 году и которую впоследствии снова напечатало издательство «Пенгуин букс», я почерпнул фундаментальную информацию о золотом веке пиратства. Эта книга читается на одном дыхании и представляет собой описание пиратской жизни, сделанное очевидцем, плававшим по морю с Генри Морганом. В книге Питера Эрла «Пиратские войны», напечатанной издательством «Томас Данн букс», я нашел очень ценные и изложенные в доступной форме сведения о том, как и почему корабли военно-морских флотов вели боевые действия против пиратов. В книге «Невидимый крюк», написанной Питером Лисоном и напечатанной издательством Принстонского университета, я познакомился с экономическими аспектами жизни пиратов и с новым объяснением того, почему – помимо очевидных причин – пираты выбирали для себя такую рискованную жизнь. Необходимую мне базовую информацию о пиратах я обнаружил в книге Дэвида Кордингли «Под черным флагом», напечатанной издательством «Рэндом хаус». Читать эту книгу было очень интересно. Колорита к моему пониманию пиратской эпохи добавили две забавные и полезные книги о жаргоне пиратов, их терминах и поговорках: «Учебник для начинающих пиратов», написанный Джорджем Чундасом и напечатанный издательством «Райтерс дайджест букс», и «Словарь пирата», составленный Терри Бревертоном и напечатанный издательством «Пеликан». Также полезными для меня были следующие книги: «История пиратства», написанная Филипом Госсом (издательство «Берт Франклин»); «Пираты Карибского моря», написанная Крузом Апестеги (издательство «Чартвелл букс»); «Пираты: хищники морей», написанная Ангусом Констамом (издательство «Скайхорс»); «Злодеи всех национальностей», написанная Маркусом Редикером (Издательство «Бикон пресс») и «Охота на пиратов», написанная Бенерсоном Литтлом (издательство «Потомак букс»).

Военные действия на море в семнадцатом веке, оружие, корабли и тактика той эпохи – это очень объемная и интересная тема. Много сведений обо всем этом я почерпнул, читая книгу Джонатана Далла «Эпоха линейных кораблей», напечатанную издательством университета штата Небраска. Господин Далл любезно согласился побеседовать со мной по телефону, и я извлек из этого разговора много пользы. Я частенько обращался к следующим публикациям: «Иллюстрированная история королевского военно-морского флота» (составлено в Оксфордском университете, отредактировано Дж. Хиллом и напечатано издательством Оксфордского университета); «Боевой порядок в линию: парусный боевой корабль в 1650–1840 гг» (отредактировано Робертом Гардинером и напечатано издательством Военно-морского института); «Господство в океане: военно-морская история Британии, 1649–1815 гг» (написано Н. Роджером и напечатано издательством «Нортон»); «Артиллерия на протяжении веков» (маленькая брошюра, написанная Альбертом Мэньюси и напечатанная издательством правительства США). Со мной, помимо господина Далла, согласились побеседовать еще два эксперта: я пообщался по скайпу с британским специалистом по морской истории Сэмом Уиллисом и по телефону – несколько раз – со специалистом в области военно-морских исследований Фрэнком Фоксом, чьи яркие и артистичные описания помогли мне живо представить себе, каким образом происходило сражение между пиратами Баннистера и моряками английского королевского военно-морского флота. Фокс, будучи также экспертом по творчеству голландских художников-маринистов Виллема ван де Велде Старшего и Виллема ван де Велде Младшего, прислал мне копии сделанных этими художниками рисунков фрегатов военно-морского флота «Сокол» и «Селезень». После нескольких месяцев регулярного чтения про эти знаменитые корабли мне даже показалось небольшим чудом то, что мне в руки попали их изображения, сделанные людьми, видевшими эти суда лично.

Информацию о том, насколько трудно найти и идентифицировать затонувший пиратский корабль, я почерпнул в статье «“Господствующие теории не сдаются”: к вопросу об идентификации затонувшего судна, обнаруженного в бухте Бофорт». Эта статья была написана Брэдли Роджерсом, Натаном Ричардсом и Уэйном Лузарди и напечатана в апреле 2005 года в «Международном журнале морской археологии». По данной теме я также прочел книгу Барри Клиффорда «Экспедиция “Уида”: рассказ о первых в мире раскопках пиратского корабля с сокровищами и о человеке, нашедшем это судно», напечатанную издательством «Харпер Коллинс»; книгу «Сокровище зарыто в этом месте: археология пиратства», написанную Расселом Сковронеком и Чарльзом Юэном и напечатанную университетским издательством Флориды; статью авторства Майкла Джарвиса, посвященную вышеуказанной книге Рассела Сковронека и Чарльза Юэна (эта статья была напечатана в журнале «Карибские исследования», серия 36, номер 2, июль-декабрь 2008 года). (Когда я писал книгу «Охотники за пиратами», я время от времени искал в средствах массовой информации сообщения о вновь обнаруженных пиратских кораблях. Как я и предполагал, таких сообщений почти не было. В 2011 году исследователи Техасского государственного университета нашли в Панаме пушки и корабельные обломки, которые, по мнению этих исследователей, могли когда-то быть частью одного из кораблей Генри Моргана, но, как и почти при всех других подобных находках, не было представлено никаких серьезных доказательств, позволяющих однозначно идентифицировать данный корабль как пиратский).

Информацию об ампутациях на морских судах в семнадцатом веке можно найти на прекрасном веб-сайте: «Дневники пиратского хирурга» (piratesurgeon.com). Автор данного сайта приводит цитаты из нескольких сочинений морских хирургов, живших в золотой век пиратства. Я при помощи одного научного ассистента сумел добраться до этих сочинений в коллекции книг, опубликованных в Великобритании в восемнадцатом веке и размещенных в сети Интернет издательской компанией «Гейл», а также при помощи сервиса «Гугл Букс». Эти сочинения включают в себя: «Военно-морской хирург, или Практическая система хирургии» (написано Джоном Аткинсом и напечатано по заказу Генри Вудгейта и Сэмюеля Брукса в «Голден болл» на улице Патерностер-роу в Лондоне в 1758 году); «Курс занятий по хирургическим операциям, продемонстрированным в Королевском саду в Париже» (написано Пьером Дионисом и напечатано Джейкобом Тонсоном в Лондоне возле ворот Грейс-Инн, неподалеку от улицы Грейс-Инн, в 1710 году); «Хирургические воспоминания: описание множества экстраординарных успешных операций, которые были проведены во время работы автора, особенно в море» (написано Джоном Мойлом и напечатано в Лондоне в 1708 году); «Chirurgus Marinus, или Морской хирург. Поучения молодым практикующим хирургам, которые намереваются работать в данной ипостаси в море» (написано Джоном Мойлом и напечатано в Лондоне издательской конторой «Три Библии на Лондонском мосту» в 1702 году). Более поздними сочинениями, чтение которых тоже принесло пользу, были «История ампутации конечностей», написанная Джоном Киркупом и напечатанная издательством «Спрингер», и «Международная энциклопедия хирургии: систематический трактат о теории и практике хирургии» (том 6), написанная Джоном Ашхерстом и напечатанная У. Вудом в 1886 году.

Изучить историю Саманы и текущую ситуацию в ней мне помогли «Энциклопедия Британника» (ее вариант, размещенный в интернете) и книга «История Панамского канала – его строительство и его строители», написанная Айрой Беннеттом и напечатанная компанией «Хисторикал паблишинг компани». Я также прочел исследование «Исторический синтез биофизической информации региона Самана, Доминиканская Республика», которое написал Алехандро Эррера-Морено и издал в 2005 году Центр по сохранению и экологическому развитию залива Самана и его окрестностей. (В данном исследовании отмечается, что 34 процента рыбаков в Доминиканской Республике трудятся в Самане и что большинство из них занимаются рыбной ловлей на деревянных гребных лодках или каноэ. Эти рыбаки зачастую знают о местонахождении обломков затонувших в старину судов больше, чем все археологи, историки и охотники за сокровищами вместе взятые). Наконец, я прочел сомнительную книгу «Samanб, Pasado y Porvenir»[41], написанную Эмилио Родригесом Демориси и напечатанную Географическим обществом Доминиканской Республики. Мне попало в руки ее второе издание, вышедшее в 1973 году. Маттера обнаружил экземпляр этой книги в маленькой доминиканской гостинице и, несмотря на имеющийся на ней штамп со словами «Por favor no retirar de esta area» – «Пожалуйста, не забирайте ее отсюда», – взял эту книгу себе и позднее дал ее мне. Она написана большей частью на испанском языке. В ней упоминается Баннистер и делаются некоторые интересные заявления, лишь немногим из которых мне и Маттере удалось найти подтверждение в архивных материалах. Если вам нужна более подробная информация, посетите мой веб-сайт: www.robertkurson.com/piratehunters.

Информацию о Порт-Ройале – «самом грешном городе на Земле» – я почерпнул из книги Поусона и Буиссерета «Порт-Ройал, Ямайка», книги Буиссерета «Ямайка в 1687 году», книги Кордингли «Под черным флагом», книги Бревертона «Словарь пирата», книги Эрла «Пиратские войны» и книги Буиссерета «Историческая Ямайка с воздуха», напечатанной издательством «Иан Рэндл». Роберт Маркс любезно согласился поговорить со мной во Флориде об исторических раскопках, которые он проводил в Порт-Ройале в 1960-х годах. Я также посмотрел познавательный документальный фильм «Город греха на Ямайке», снимавшийся телеканалом «Нэшнл джиографик», начиная с 1998 года.

Историческая работа Трейси Боудена над тремя испанскими галеонами освещена в двух статьях, напечатанных в журнале «Нэшнл джиографик». Первая из них – «Кладбище галеонов с “живым серебром”» – была написана Менделем Петерсоном и опубликована в номере журнала, вышедшем в декабре 1979 года. Вторая – «Подъем сокровищ с Серебряной банки» – была написана самим Боуденом и опубликована в номере, вышедшем в июле 1996 года. Кроме того, Боуден любезно согласился ответить на мои вопросы относительно этих затонувших судов при моей личной встрече с ним.

Относительно истории поисков затонувших судов и сокровищ меня консультировали Джо Портер, Дейв Крукс, Роберт Маркс и Карл Фисмер. Я также прочел книгу «Дьявольское золото», написанную Тедом Фалькон-Баркером и напечатанную издательством «Нотикал», книгу «Песо: подъем богатств затонувшей испанской флотилии, перевозившей сокровища», написанную Кипом Вагнером и опубликованную издательством «Даттон», и две книги, написанные Робертом Марксом – «Притягательность затонувших сокровищ» (напечатано издательством «Дэвид Мак-Кей») и «Затонувшие суда в обеих Америках» (напечатано издательством «Довер»).

Следующие замечательные книги помогли мне изучить историю затонувшего испанского галеона «Консепсьон» и деятельность целых поколений охотников за сокровищами, включая Уильяма Фипса, который разыскивал это затонувшее судно: «Сокровища Эспаньолы» (автор – Сайрус Карракер, напечатано издательством Пенсильванского университета); «Сокровища судна “Консепсьон”» (автор – Питер Эрл, напечатано издательством «Вайкинг пресс»); «Рыцарь Новой Англии: сэр Уильям Фипс, 1651–1695 гг» (авторы – Эмерсон Бейкер и Джон Рид, напечатано издательством Торонтского университета).

Относительно жизни историка и исследователя затонувших судов Джека Хаскинса я полагался на воспоминания его ближайшего друга Карла Фисмера. Каждому из нас следует иметь друга, который станет говорить о нас так, как Физз рассказывает о Джеке.

Многие из событий, описанных в этой книге, были рассказаны мне их участниками, попытавшимися вспомнить все поподробнее. Если при этом возникали сомнения относительно хронологического порядка событий, я располагал их во времени на свое усмотрение.

Маттера продолжал разыскивать новые сведения о Джозефе Баннистере и «Золотом руне» даже после того, как были обнаружены обломки затонувшего корабля этого пиратского капитана. Ему, в частности, удалось найти бортовые журналы фрегата «Сокол», которым командовали капитан Толбот и его помощник Смит. Эти журналы относятся как раз к тому периоду, когда данный корабль английского королевского военно-морского флота вступил в бой с Баннистером. Маттера также нашел письма английских чиновников и других людей, упоминающих об этом сражении и его последствиях, и даже запись в бортовом журнале, в которой сообщалось о том, что Баннистера повесили, когда корабль уже подплыл к Порт-Ройалу. Все это добавляло новые подробности и колорит и не противоречило тому, что узнал Маттера в ходе своих поисков «Золотого руна». Если вам нужны более подробные сведения или иллюстрации, посетите мой веб-сайт: www.robertkurson.com/piratehunters.

Во время своих поездок в Доминиканскую Республику я видел и держал в руках артефакты, найденные среди обломков «Золотого руна». Те артефакты, которые мне не довелось увидеть собственными глазами, я видел на прекрасных фотографиях, сделанных Маттерой и Эренбергом. Имеющаяся у Маттеры коллекция старых карт и схем Эспаньолы и залива Самана, вывешенная на стене его квартиры в Санто-Доминго, также помогла мне мысленно переместиться в ту эпоху и в те места, которые я описал в этой книге.

Я даже немножко поохотился за пиратскими сокровищами и сам.

Туманным весенним утром Чаттертон, Маттера, Кречмер и еще один опытный ныряльщик к затонувшим судам Тодд Эрхардт повели меня за собой сквозь густые джунгли острова Кайо-Вихия вверх по крутому склону холма на восточной оконечности этого острова, где пираты Баннистера когда-то вырыли земляные укрепления, готовясь к сражению с кораблями английского королевского военно-морского флота. Мы цеплялись руками за ветки, чтобы не свалиться со склона на находившийся ниже нас каменистый берег. Оказавшись на вершине холма, мы увидели пролив таким, каким его, возможно, видел Баннистер. Будь у нас пушки и мушкеты, мы могли бы попасть из них по любой цели в любом направлении. Кречмер распаковал металлоискатель «Аква палс Эй-Кью-1-Би» и начал водить им туда-сюда над землей. Пару минут спустя мы уже копали, пустив в ход большой нож, лопатку и топор. Я не помню, как долго мы ковырялись в земле. Я не помню, кто что при этом делал. Я всего лишь помню, что я уже больше не боялся свалиться с крутого склона холма вниз и что нам пятерым тогда удалось найти в земле четыре или пять пушечных ядер. В качестве писателя вы, конечно, можете проводить изыскания, задавать вопросы и записывать ответы на них. Однако ничто не позволяет так глубоко погрузиться историю, как обнаружение вами самими пушечного ядра, которым когда-то выстрелили во время боя по пиратам.

Об авторе

Роберт Кэрсон получил степень бакалавра философии в Висконсинском университете, а затем еще и юридическое образование на юридическом факультете Гарвардского университета. Его произведения, удостоенные наград, печатались в журналах «Роллинг стоун», «Нью-Йорк таймс магазин» и «Эсквайр», в которых он работал внештатным редактором. Является автором книг «Напролом» и «Ныряющие в темноту». Последнюю Американская ассоциация продавцов книг объявила в 2005 году книгой года в области документальной литературы. Роберт Кэрсон – лауреат Национальной журнальной премии 2006 года. Живет в Чикаго. Сайт автора: www.robertkurson.com

Примечания

1

Песо – серебряная монета средневековой Испании и ее колоний. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Один фут приблизительно равен 30 сантиметрам.

3

Международная морская миля равна 1852 метрам.

4

Кренгование – наклон судна без выхода киля из воды, применяемый для чистки подводной части от раковин морских моллюсков, а также для мелкого ремонта обшивки корпуса. Наросты снижали ходовые качества судна, а для пиратского корабля скорость и маневренность играли решающую роль. По понятным причинам воспользоваться для проведения работ портовыми доками пираты не могли.

5

Морские уточки – усоногие ракообразные, обитающие в море.

6

Приблизительно 27 градусов по Цельсию.

7

Джон Сильвер – вымышленный пират XVIII века, персонаж романа Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ».

8

Пятна Роршаха – психодиагностический тест для исследования личности, разработанный швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом и представляющий собой десять симметричных относительно вертикальной оси чернильных клякс, дать интерпретацию которых предлагается испытываемому с целью исследования его психики и ее нарушений.

9

Верша – разновидность рыболовной снасти.

10

Один ярд приблизительно равен 91 сантиметру.

11

Джейкоб Марли – персонаж англо-американского кинофильма «Скрудж», представляющий собой призрак умершего человека, являющийся к своему живому компаньону.

12

Один английский галлон приблизительно равен четырем литрам.

13

Мой дом – ваш дом (исп.).

14

Так местные в разговорной речи обозначают иностранца, чаще всего белого, а еще чаще – американца.

15

Где пропавшие корабли? (исп.)

16

Пиратский (исп.).

17

Планшир – горизонтальный деревянный брус или стальной профиль (стальной профиль может быть обрамлен деревянным брусом) в верхней части фальшборта или борта шлюпок и небольших беспалубных судов.

18

Один фатом равен 182 сантиметрам.

19

Англ. Americal – сокр. от «American, New Caledonian Division» – 23-я пехотная дивизия армии США.

20

Один дюйм равен 2,54 сантиметра.

21

Один фунт приблизительно равен 450 граммам.

22

Гребешок – двустворчатый моллюск.

23

Dunkin’ Donuts (англ.) – одна из крупнейших в мире сетей кофеен, основу меню которых составляют кофе и пончики.

24

Здесь собраны воедино документы по заморским владениям Испании в «обеих Индиях»: Испанская Ост-Индия и «Индия», открытая Х. Колумбом, – Новый Свет. Король Испании традиционно называл себя «королём восточных и западных Индий».

25

Имеется в виду бутылка, в которой жила женщина-джинн.

26

Лондонский Ллойд – рынок страхования в Лондоне.

27

Лига плюща – объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Считается, что члены лиги отличаются высоким качеством образования.

28

Извините (исп.).

29

Бенедикт Арнольд, сначала покрыл себя славой в боях на стороне американских повстанцев, а затем перешел на сторону Великобритании.

30

Попай – персонаж американских комиксов и мультфильмов, обладающий способностью превращаться в суперсилача каждый раз, когда он съедает банку консервированного шпината.

31

Олив Ойл – возлюбленная моряка Попая, персонаж американских комиксов и мультфильмов.

32

Положи свои чертовы руки себе на голову! (исп.).

33

Бушприт – горизонтальное либо наклонное древо, выступающее вперед с носа парусного судна.

34

Так называемый «протравник» – небольшая палка с острым шипом на конце. С помощью шипа сквозь запальное отверстие прокалывался картуз, а потом туда насыпался запальный порох. (Прим. ред.)

35

700 миль в час – ошибочное значение. Для малокалиберной корабельной артиллерии тех лет начальная скорость ядра не превышала 70 миль в час. (Прим. ред.)

36

Очевидно, автор имел в виду вингарды – бумажные, деревянные или матерчатые пакеты, начиненные небольшими металлическими пулями или камнями. При выстреле пули разлетались, нанося большой урон противнику. (Прим. ред.)

37

«Омаха-Бич» – кодовое название одного из пяти секторов вторжения сил союзников на побережье оккупированной нацистами территории Франции во время Второй мировой войны. В данном секторе высаживающиеся американские войска понесли тяжелые потери.

38

Спасибо, спасибо (исп.).

39

Квартердек – помост либо палуба в кормовой части парусного корабля.

40

Верповать – перемещать судно по морю, завозя на шлюпке в определенное место его вспомогательный якорь (верп), связанный с судном якорным канатом, закрепляя этот якорь на морском дне и затем подтягивая судно к этому месту. Данная операция повторяется необходимое количество раз.

41

«Самана. Будущее и настоящее» (исп.).

Content

Роберт Кэрсон
Охотники за пиратами

Примечание автора

Глава 1 Величайшая из всех пиратских историй

Глава 2 Остров Баннистера

Глава 3 Это все ерунда

Глава 4 Многоуважаемый англичанин

Глава 5 Фамильные ценности старых рыбаков

Глава 6 Искать уже больше негде

Глава 7 Джон Чаттертон Завтрашний день не гарантирован никому

Глава 8 Место, достойное этого человека

Глава 9 Джон Маттера В ожидании встречи с Жаком Кусто

Глава 10 Оракулы

Глава 11 Золотой век

Глава 12 «Сахарное судно»

Глава 13 Надеюсь, мы сможем остаться друзьями

Глава 14 Уплывая прочь

Глава 15 Я чувствую, что тону

Глава 16 Сражение

Глава 17 Другой способ

Глава 18 «Золотое руно»

Эпилог

Выражение признательности

Примечание относительно источников информации

Об авторе

Примечания