Паулина Петерс

Рубиновая комната

© Bastei Lübbe AG, Köln, 2016

© DepositPhotos.com / zastavkin, Debu55y, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2016

* * *

Об авторе

Паулина Петерс – журналист по профессии. Родилась в 1966 году. Сторонница британского образа жизни. Писательница любит атмосферу загородных домов и парков, а также послеобеденный чай. В захватывающем романе «Рубиновая комната» она уводит читателя в мир туманных улочек английского рабочего квартала и роскошных загородных резиденций аристократии.

Паулина Петерс живет в Германии. Сейчас она работает над новым романом.

Глава 1

Лондон, 1907 год

Виктория Бредон торопливо шла по Палмер-стрит. Мужчина в темном костюме бросил возмущенный взгляд на ее накрашенные губы и розетку из лиловой, белой и зеленой ткани, приколотую к лацкану пальто, – символ суфражисток.

– Избирательное право для женщин! – крикнула она и задорно помахала ему рукой.

Свернув за угол на следующем перекрестке, Виктория остановилась, вынула из сумочки маленькую камеру «Кодак» и, сосредоточившись, окинула взглядом открывшуюся ей картину. На миг она превратилась из борца за избирательное право для женщин в самого обыкновенного фотографа.

Под бледным февральским солнцем фасад Кокстон-холла, выложенный из кирпича и песчаника, отсвечивал слабым розоватым светом. Перед зданием в стиле необарокко с множеством маленьких мансардных окошек куполообразной формы собралось несколько сотен женщин. В руках они держали плакаты и транспаранты с надписями «Избирательное право для женщин» и «Не будем платить налоги без права участвовать в управлении страной».

Большинство женщин были одеты просто, как работницы, горничные или мелкие служащие, однако на некоторых были элегантные шляпки и пальто. Их можно было отнести к высшим слоям общества. Многие демонстранты, как и Виктория, накрасили губы в знак того, что они больше не хотят вести себя сдержанно, целомудренно и униженно, как того требовала все еще царившая на седьмом году правления Эдуарда VII викторианская мораль. Виктория улыбнулась и сделала снимок. «Благодаря красной помаде лица на фотографиях получатся более контрастными», – подумала она.

– Избирательное право для женщин! Избирательное право для женщин! – начали скандировать отдельные протестующие, их слова подхватили другие, голоса слились, толпа пришла в движение.

Сделав последнюю фотографию, Виктория присоединилась к демонстрации.

– Вы решили идти к зданию парламента? – обратилась она к одной из женщин с выразительными чертами лица.

– Ты не была на собрании?

Виктория покачала головой.

– Нет, нужно было работать.

Она делала фотографии в доках, затем занесла большой фотоаппарат в свою квартиру рядом с Грин-парком – он был слишком тяжелый и дорогой, чтобы брать его с собой на демонстрацию.

Старшая женщина насмешливо скривилась.

– Что ж, мы не пойдем к парламенту. Поскольку все наши петиции не дали результата, нам придется прибегнуть к более сильным средствам. Мы будем брать парламент штурмом. – В ее говоре был слышен сильный диалект кокни.

– Правда? Отличная идея.

Виктория почувствовала, как в душе нарастают волнение и радость. Около года тому назад либералы отстранили от власти консерваторов, одержав сокрушительную победу. Перед выборами свободомыслящие мужчины с удовольствием воспользовались поддержкой женщин – как в роли вербовщиц, так и помощниц во время выборов. Особенно поощряли женщин, которые разливали чай и раздавали пироги. А после победы на выборах либералы стали относиться к избирательному праву для женщин как к одной из второстепенных проблем. Когда же во время королевской речи по случаю открытия парламента не было сказано ни слова о том, что женщины требуют предоставить им право голоса, чаша терпения у многих суфражисток переполнилась.

– Думается мне, у парламента будет довольно жарко, деточка. – Женщина с сомнением оглядела хрупкую фигурку Виктории.

– Не беспокойтесь, я могу постоять за себя, – покачала головой Виктория. – Избирательное право для женщин! Избирательное право для женщин! – И ее голос влился в общий хор голосов, когда демонстранты проходили мимо Вестминстерского аббатства.

Виктория снова почувствовала радостное волнение. Через два года ей наконец исполнится двадцать один год, а значит, она станет совершеннолетней. Вероятно, до тех пор избирательное право для женщин еще не введут. Но сдаваться девушка не собиралась. Ведь участвовать в выборах – это не просто иметь право принимать участие в политической судьбе страны. Кроме этого, это еще и справедливость, и возможность для каждой женщины, богатой или бедной, стать хозяйкой собственной судьбы.

«Однако же довольно иронично, что именно женщина помогла мне в детстве понять, что значит не иметь права распоряжаться собой и быть полностью зависимой», – пронеслось в голове у Виктории.

Те четыре месяца, которые она провела в детстве во Франконии, в Германии, у тираничной бабушки по материнской линии, графини Леонтины фон Марссендорфф, даже спустя столько времени казались сущим адом.

– Избирательное право для женщин! Не будем платить налоги без права участвовать в управлении страной! – Виктория невольно закричала еще громче.

И вот перед ними возникли светлые стены здания парламента, построенного в стиле неоготики. Воздух пронзили сигнальные свистки.

– Назад, леди, немедленно уходите отсюда! – послышался рев мужских голосов.

– Пропустите нас!

– Мы – граждане этой страны, мы платим налоги! Мы требуем права войти в здание парламента! – закричали возмущенные женщины.

– Если премьер-министр откажется принять нас, мы войдем к нему без приглашения!

Демонстранты ненадолго остановились, но вскоре ринулись вперед.

– Женщинам в первом ряду удалось прорвать полицейский кордон! – крикнул кто-то.

Преисполнившись твердой решимости попасть в здание парламента, Виктория стала протискиваться сквозь толпу. Краем глаза она заметила группу язвительно ухмылявшихся мужчин. В одну из женщин перед Викторией бросили тухлое яйцо, в нее саму – гнилой апельсин. Девушка поскользнулась на чем-то скользком и с трудом устояла на ногах.

Едва Виктория обрела равновесие, как сигнальные свистки засвистели громче. До ее слуха донесся топот копыт. На площадь въехали конные полицейские, направляя лошадей прямо в толпу демонстрантов. Послышались панические крики, ругань и яростные вопли.

«Ха, так вот какова эта полиция, будто бы преданная рыцарским идеалам!» – рассерженно подумала Виктория. Пытаясь не паниковать, она пригнулась, прошла под конской шеей, вынула из сумки свой «Кодак» и направила камеру на происходящее.

Перед объективом возник полицейский, державший в руках высоко поднятую дубинку. Она сфотографировала еще двоих полицейских, схвативших под мышки отчаянно отбивавшуюся женщину и потащивших ее по мостовой. От группы зубоскаливших мужчин отделились несколько человек, бросились в толпу, стали хватать и лапать женщин.

– Вот еще одна из тех баб!

Виктория слишком поздно заметила, что перед ней возник мужчина. Он грубо схватил ее за руку, заставив выронить «Кодак».

– Иди сюда, малышка, поцелуй меня!

По-английски он говорил как представитель низшей части среднего класса, в его улыбке чувствовалась неприязнь. В верхнем ряду не хватало многих зубов.

– Руки прочь!

Применив прием джиу-джитсу, Виктория заставила мужчину пошатнуться, затем он упал на землю.

«“Кодак”… Где же “Кодак”?»

Девушка торопливо оглядывалась по сторонам. Протиснувшись между двумя мужчинами, она уже подняла фотоаппарат с земли, когда ее снова схватили, на этот раз сзади. Горло сжал чей-то локоть.

– А ты совсем дикая. Ну что, оттрахать тебя как следует, прежде чем передать полиции?

В нос Виктории ударил запах лука и пива. Девушка смогла немного повернуть голову. Над ней нависло заросшее щетиной красное лицо. Смеясь, мужчина потащил ее прочь, пока она отчаянно пинала его, пытаясь высвободиться.

– Вы ведете себя совершенно неподобающим образом. Немедленно отпустите девушку! – услышала Виктория строгий мужской голос. Она увидела, что на пути у ее обидчика возник молодой мужчина.

– Отвали, франтик. Не то получишь в рожу, – прорычал тот.

– Что ж, если вы совершенно не воспринимаете человеческую речь…

Мимо Виктории просвистел кулак, обрушившись на лицо бородача. Тот попятился. Воспользовавшись возможностью, Виктория вырвалась и свернула на Парламент-стрит. На миг обернувшись, она увидела за спиной своего спасителя, бородача и нескольких его приятелей, следовавших за ним по пятам. В этот миг из-за угла одной из боковых улиц показался кеб.

– Идемте! – Молодой человек схватил Викторию за руку и вместе с ней бросился к карете.

– Куда угодно, лишь бы прочь отсюда! – крикнул кучеру ее спаситель, помогая ей взобраться на сиденье, а затем садясь рядом с ней.

– Как скажете, сэр! – поворачивая коней, кучер щелкнул плетью, обрушив ее на их преследователей, а затем лошади галопом бросились в сторону Ковент-Гардена.

– Иногда в жизни нужно просто немного везения. Мне бы действительно очень не хотелось драться с этим сбродом. К тому же я не совсем в форме, – и молодой человек пошевелил пальцами правой руки, а затем болезненно скривился.

Тут Виктория наконец смогла рассмотреть его. У него были короткие русые волосы и темно-карие глаза. Его нельзя было назвать красавцем, но черты лица у него были правильные. Одна бровь была немного выше другой, из-за чего казалось, что он постоянно над чем-то иронизирует. Небольшие складочки у широких губ заставляли предположить в нем человека с чувством юмора. Девушка решила, что ему уже больше двадцати лет и родом он из образованной семьи, поскольку в речи его слышался оксфордский или кембриджский акцент. Завершающим штрихом в его образе можно было считать коричневое пальто, хоть и немного поношенное, однако сшитое явно на заказ.

– Боже мой, – пробормотал он себе под нос, – никогда бы не подумал, что вывихну руку за сторонницу миссис Панкхёрст[1].

– Значит, вы против избирательного права для женщин? – вспыльчиво воскликнула Виктория.

– Я ничего не имею против…

– Как вы благородны.

– Что вы, не стоит… – Он великодушно махнул рукой. – Однако я имею кое-что против миссис Панкхёрст.

– Потому что она ведет себя не тихо и терпеливо, как того требует всеобщее представление о женщинах, а борется за свои права?

– Нет, потому что я считаю борца за избирательное право женщин ужасно догматичной и самоуверенной особой.

– Ах, вы что же, считаете, что избирательное право для женщин ни в коем случае нельзя вводить прежде общего избирательного права для мужчин? Потому что таким образом ваши собратья по полу останутся внакладе? Хотя вы… – Виктория бросила на него раздраженный взгляд, – …наверняка относитесь к числу мужчин, у которых есть дом или которые снимают квартиру, а значит, имеют право выбирать правительство.

– Признаю, я являюсь владельцем небольшого дома рядовой застройки, – он усмехнулся, вынул из кармана пальто льняной носовой платок и протянул его Виктории.

– Это еще зачем? – удивилась та. – Неужели вас смущают мои накрашенные губы?

– Нисколько. Напротив, я считаю вас весьма привлекательной. Но… если вы захотите почистить плечо…

– О…

Виктория оглядела себя. К пальто прилипли остатки гнилого апельсина. Девушка поспешно стряхнула их.

Только теперь Виктория заметила сложенную газету, торчавшую из кармана пальто молодого человека. В глаза ей бросилась дата под названием газеты «Спектейтор»: 13 февраля.

– Господи боже мой! – Она испуганно прикрыла ладошкой рот. – Который сейчас час?

Ее спаситель вынул из кармана часы.

– Чуть больше половины четвертого.

– Мне срочно нужно в «Риц».

– В «Риц»?

Виктория подавленно кивнула.

– Я совершенно забыла, что в три часа у меня там была назначена встреча.

– Вы преподносите сюрпризы. – Ее спутник выглянул из кеба и крикнул кучеру, куда ему следует направляться. – Кстати, на меня произвело впечатление, как вы уложили того молодчика. Похоже было на захват джиу-джитсу. Если позволите заметить, конечно.

– Это и было джиу-джитсу.

– Неужели? – вот теперь удивился он.

– Меня научил отец.

– Должно быть, он выдающийся человек.

– Да, так оно и было, – негромко ответила Виктория. Она все никак не могла смириться с тем, что ее отец вот уже год как мертв, и до сих пор скучала по нему. Ее мать умерла от лихорадки, когда Виктории было три с половиной года. Заметив сочувствие во взгляде попутчика, она поспешно добавила: – Кстати, как вас занесло к зданию парламента? Вряд ли вы принимали участие в демонстрации за избирательные права женщин.

– Нет, признаю, я был там не поэтому, а по долгу службы. Я работаю на «Спектейтор». Меня зовут Джереми Райдер.

Он извлек из внутреннего кармана пальто визитную карточку и протянул девушке.

– Не хочу быть излишне навязчивым, но, может быть, вы тоже назовете мне свое имя? – чуть помедлив, произнес он.

– О, конечно! – Виктория вынула из сумочки карточку. – Виктория Бредон.

– Бредон… Вы имеете отношение к известному судебно-медицинскому эксперту Бернарду Бредону? – Молодой человек взглянул на нее с удивлением.

– Да, совершенно верно. Он был моим отцом.

Карета пересекла площадь Пикадилли с ее георгианскими домами. Совсем скоро они будут у отеля, открытого всего год назад.

– Простите, я все еще не поблагодарила вас за то, что вы спасли меня от того ужасного типа, – вдруг сообразила Виктория и невольно покраснела.

– Мне всегда приятно вести себя как джентльмен по отношению к дамам. – Джереми Райдер покачал головой, когда Виктория потянулась к своему кошельку. – Я ни в коем случае не допущу, чтобы вы оплачивали поездку.

– Поскольку у вас уже есть избирательное право, а у меня еще нет, я в качестве исключения, так и быть, приму ваше предложение.

На прощание Виктория улыбнулась, а когда карета остановилась, спрыгнула с подножки и торопливо направилась к роскошному входу в отель.

* * *

Привратник в ливрее с мрачным видом преградил Виктории путь, по всей видимости, воображая себя святым Михаилом, защищающим небесные врата от атаки ада. Девушка понимала, что выглядит отнюдь не респектабельно. Пальто ее знавало и лучшие времена, а там, куда попал апельсин, все еще красовалось пятно.

– Послушайте, отправлять меня восвояси бессмысленно. – Она твердо взглянула в глаза портье и произнесла с высокомерной интонацией человека, принадлежащего к высшему классу: – У меня здесь назначена встреча с леди Гленмораг за чашкой чаю.

Привратник молча открыл дверь перед Викторией, пропуская ее в холл, где так же молча, знаком велел подождать. Виктория хорошо знала это здание со строгим респектабельным фасадом, поскольку жила совсем неподалеку, однако внутрь ей входить еще не доводилось. Она не могла позволить себе пить здесь чай или обедать – это значительно превосходило ее финансовые возможности. Девушка с любопытством огляделась по сторонам. Деревянная облицовка была поразительно простой. С ней контрастировали красно-золотой ковер и элегантная люстра, давая гостям небольшое представление о роскоши этого отеля.

– Мисс Бредон… – кто-то откашлялся совсем рядом с ней. Привратник вернулся вместе с официантом, который, судя по его смуглой коже и цвету волос, происходил откуда-то из Южной Европы. – Мисс Бредон, нам очень жаль, что вам пришлось ждать, – официант нервно заморгал. – Леди Гленмораг действительно уже ожидает вас. Вы не хотите немного освежиться, прежде чем я провожу вас в пальмовый дворик? – и он жестом указал на коридор, по всей видимости, ведущий к туалетам. – Если позволите, я приму ваше пальто.

* * *

«Что ж, понятно, что он не хотел пускать меня в пальмовый дворик в таком виде», – подумала Виктория, увидев себя в огромном зеркале над мраморным умывальником в дамском туалете. Девушка скривилась. Шляпка набекрень. Из пучка на затылке выбилось несколько рыжих прядей. Кроме того, помада у нее тоже размазалась.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – К ней подошла юная служанка с серебряным подносом, на котором лежали платки, гребни и щетки для волос.

– Спасибо.

Виктория взяла платок, повернула позолоченный кран с горячей водой – отель «Риц» был первым в Лондоне, где горячая вода была в каждом номере. Стирая помаду, она на миг задумалась, не подвести ли губы заново, однако отбросила эту мысль. Бабушка Гермиона, наверное, тут же направится к ее опекуну и спросит, как он мог допустить, чтобы Виктория вела себя как проститутка. От подобной сцены ей бы очень хотелось избавить несчастного Монтгомери.

Более-менее приведя в порядок волосы и припудрив нос, Виктория на мгновение остановила взгляд на своем отражении в зеркале. Сейчас, зимой, кожа у нее была очень светлой и чистой. Но уже весной, с первыми яркими лучами солнца, на носу снова появятся веснушки. Одноклассница в пансионе как-то сказала, что Виктория похожа на дорогую фарфоровую куклу. Девочка хотела сделать ей комплимент, намекая на остроконечное личико Виктории, ее большие зеленые глаза и красивые очертания губ. Виктории же хотелось выглядеть менее хорошенькой.

«Ну что ж…»

Она снова скривилась, закрепляя шляпку на волосах с помощью шпильки. Пора внутренне подготовиться к разговору с бабушкой.

Глава 2

Пальмовый дворик отеля «Риц» был роскошен: изысканные колонны, золото и стукко[2]. Фонтан в форме ракушки украшала позолоченная нимфа. С потолка свисали массивные хрустальные люстры. Зал утопал в цветах, а большая стеклянная крыша невольно вызывала ассоциации с роскошной теплицей, одновременно создавая светлую и воздушную атмосферу. Оркестр играл веселую легкую музыку.

Виктория предполагала, что ее двоюродная бабушка, леди Гермиона Гленмораг, дочь восьмого герцога Сент-Олдвинского и вдова пятого графа Гленморага, будет восседать неподалеку от широких мраморных ступеней, ведущих в пальмовый дворик, – там, откуда отлично виден весь зал и где ее видели бы все присутствующие. Однако официант повел ее в одну из ниш, где за столом в окружении пальмовых листьев сидела ее бабушка.

Благодаря розовой коже, синим глазам, овальному личику с точеными чертами и белокурым волосам леди Гленмораг в юности считалась красавицей. На картинах ее рисовали с мягкой улыбкой и самоотверженностью во взгляде, однако же Виктория прекрасно знала, что все это было лишь маской. Сейчас, когда ей было уже за шестьдесят, она по-прежнему производила неизгладимое впечатление, несмотря на то что волосы ее уже поседели. Леди Гленмораг была одета в шелковое платье цвета фуксии, подчеркивавшее ее безупречный цвет лица, и такую же шляпку. Все в полном соответствии с новейшей модой.

«Может быть, она не хочет, чтобы ее видели со мной, и поэтому выбрала нишу?» – задумалась Виктория.

– Миледи…

Официант поклонился ее бабушке и только после этого отодвинул стул для Виктории, а затем бесшумно удалился.

– Ты опоздала почти на час. – Леди Гленмораг даже не пыталась скрыть раздражение. – Если бы мне не сообщили, что в «Риц» вошла некая весьма растрепанного вида юная леди, утверждающая, будто является моей внучатой племянницей, я уже давным-давно ушла бы.

Виктория даже пожалела, что не пришла еще позже. Что бы ни собиралась обсудить с ней бабушка Гермиона, эта беседа явно не обещает прелестей милой родственной болтовни.

– Мне очень жаль, меня задержали, – стараясь быть вежливой, произнесла она.

В некотором смысле это даже было правдой. Не обязательно ведь бабушке знать, какое занятие заставило ее совершенно забыть о времени.

– Что ж, теперь ты здесь…

Леди Гленмораг немного смягчилась, поэтому Виктория послушно поднялась, склонилась к ней и подставила щеку для поцелуя. Но тут пожилая леди отпрянула от нее, словно заподозрила, что племянница больна какой-то заразной болезнью.

– У тебя в уголке губ краска, – дрожащим голосом заявила она. – Ты что, пользовалась помадой?

Что ж, значит, можно говорить всю правду…

Виктория села.

– Я принимала участие в демонстрации, устроенной суфражистками, и поэтому накрасилась. А вовсе не потому, что намеревалась заработать денег, став проституткой.

– Если уж ты пачкаешь язык об это невозможное слово, уж хотя бы произноси его тихо, – зашипела бабушка, нервно озираясь по сторонам. – И как это ты принимала участие в демонстрации суфражисток?

– Да, именно так. – Виктория почувствовала, что терпение ее вот-вот лопнет.

– Значит, ты участвуешь в мероприятиях, которые устраивают эти истеричные женщины, самым вызывающим, если не сказать невоспитанным и занудливым образом пытающиеся заинтересовать общественность, дабы привлечь внимание к их так называемым правам?

– Избирательное право – это не так называемое право. Кроме того, попытки добиться чего-либо путем составления и подачи петиций пока что не дали совершенно никакого результата, – повысила голос Виктория. – По этой причине мы вынуждены были прибегнуть к более жестким методам.

Ее бабушка даже вздрогнула.

– Прошу, держи себя в руках! Не обязательно всему пальмовому дворику знать о том, что в семье Сент-Олдвин завелся радикал. Лично мне не понадобилось право голоса, чтобы оставить след в этом мире.

– Будучи дочерью герцога и супругой графа, вам легче сделать это, нежели, к примеру, работнице ткацкой фабрики, – саркастично заметила Виктория.

Леди Гленмораг откинулась на спинку обтянутого кремовым шелком стула.

– Лично я считаю, что это зависит скорее от характера и личной твердости, нежели от положения в обществе.

– Однако работница ткацкой фабрики не принимает по выходным у себя в гостях премьер-министра и не может изложить ему свою точку зрения на политическую ситуацию во время прогулки при луне.

– Ты вульгарна. Ты… – к нише приблизились два официанта, заставив леди Гленмораг умолкнуть. Один из них нес в руках поднос с серебряной посудой для чая, второй – этажерку с уложенными на ней тонкими ломтиками сэндвичей и множеством маленьких и очень вкусных на вид пирожных и тортиков. Когда они закончили накрывать на стол и налили дамам чай в чашки из тончайшего фарфора, Виктория обратила внимание на множество сладостей, только теперь заметив, насколько голодна: она ничего не ела с самого завтрака. Тем временем ее бабушка отпила немного чая «Эрл Грей», молча разглядывая племянницу. – Вам с Хопкинсом… вам приходится считать каждый пенни, верно? – наконец мягко поинтересовалась она.

Встревожившись, Виктория опустила бутерброд с лососем.

– Мы справляемся, – решительно ответила она.

– Милая моя, мы ведь обе прекрасно знаем, что твой отец практически не оставил тебе денег и что квартира обременена ипотекой. Что поделаешь, твой отец вел, так сказать… довольно необузданную и расточительную жизнь.

Виктории снова стало больно при воспоминании об отце, человеке, пытавшемся вырвать у смерти ее тайны и наслаждавшемся каждым мгновением жизни.

– Хоть вы и полагаете, что женщине это совершенно не подобает, я способна заработать деньги.

– Да, я знаю, – отмахнулась бабушка. – Время от времени ты продаешь фотографии в газеты и пишешь путеводитель по Италии.

– Я…

Виктория не стала даже спрашивать о том, откуда леди Гленмораг известно об этом. Что ж, она хотя бы не знает о том, что Хопкинс довольно успешно ведет колонки в газетах, давая советы по домоводству под именем миссис Эллингем, – старый дворецкий ее отца почувствовал бы себя ужасно неловко. Девушка думала, что вот сейчас бабушка отпустит саркастичное замечание насчет того, что на месте мистера Монтгомери никогда не позволила бы своей подопечной заниматься столь постыдной деятельностью, как зарабатывание денег, однако вместо этого на лице леди Гленмораг вдруг появилась встревоженность.

– Виктория, твой дедушка крайне сожалеет, что не смог помириться с твоим отцом, – сказала она.

– П-ф, да он даже на похороны своего сына не пришел…

На самом деле бабушка Гермиона была единственной родственницей, явившейся на похороны на Хайгейтском кладбище.

– Ты же знаешь, что на момент его смерти твой дедушка находился на Ривьере. Он не успел бы приехать в Лондон вовремя. Кроме того, твой отец бывал очень упрям. Возможно, он даже не хотел бы, чтобы его отец стоял у его гроба. – И бабушка рассерженно принялась мешать чай ложечкой.

– Герцог Сент-Олдвинский впервые уважил желание своего младшего сына.

– Виктория, ты ожесточилась. – Леди Гленмораг бросила на нее еще один огорченный взгляд. – Но подумай о том, что твой отец сам принял решение всерьез работать в сфере судебной медицины, – на слове «работать» она едва сдержалась. – Времена изменились, однако же двадцать, тридцать лет назад подобная деятельность была совершенно несопоставима с общественным положением аристократа. Как бы там ни было… Твой дедушка хочет покончить с разногласиями. Он протягивает тебе руку для примирения и приглашает поселиться вместе с ним в Олдвине.

И в этот момент, словно она репетировала эту сцену с оркестром, в зале раздались несколько аккордов, завершившиеся драматичным тремоло[3].

Виктория положила вилочку на тарелку.

– В дело вмешалась графиня? – сухо поинтересовалась она.

Свадьба ее родителей была сущим скандалом как для семьи ее отца, так и для семьи матери. Родственники по отцовской линии были вне себя из-за того, что лорд Бернард Бредон женился на иностранке и католичке. Если бы его к тому времени уже не лишили наследства, это случилось бы самое позднее в тот самый миг. Для графини Леонтины фон Марссендорфф свадьба ее единственной дочери Амелии с протестантом была равнозначна венчанию с самим дьяволом. То, что супруг Амелии был отщепенцем для своей семьи, на фоне столь тяжкого греха имело гораздо меньшее значение. Несмотря на это и тот факт, что графиня Леонтина и леди Гленмораг терпеть не могли друг друга, они временами заключали союз, когда речь заходила о воспитании их внучки и внучатой племянницы. Их представления о том, что подобает ребенку или девушке, а что нет, к вящему неудовольствию Виктории, совпадали.

– Я уже очень давно не писала графине и не получала от нее писем. – Бабушка Гермиона несколько неубедительно наморщила нос. Откинувшись на спинку стула, она сложила руки на коленях. – Виктория, пойми же, будет лучше, если ты продашь квартиру рядом с Грин-парком и будешь жить с родственниками. Я прекрасно знаю, что вам обоим, тебе и Хопкинсу, приходится экономить буквально на всем. Монтгомери мог бы выплатить ипотеку от твоего имени, а твой дедушка каждый месяц выдавал бы тебе весьма щедрые чеки…

– Я ни в коем случае не собираюсь продавать квартиру, – вспылила Виктория. Отец очень любил их дом, да и сама Виктория тоже. Там она выросла, там ее отец умер от рака легких. – И деньги дедушки мне не нужны, – добавила она.

– В городе судачат о том, что ты живешь одна с мужчиной. – Бабушка Гермиона снова принялась размешивать чай в чашке.

Виктория едва сдержала улыбку.

– Хопкинсу почти семьдесят лет. Уже хотя бы поэтому в подобных разговорах нет смысла.

– Милая моя, поверь мне, мужчина может представлять опасность для женщины, даже если ему за семьдесят или за восемьдесят, – отмахнулась бабушка. – Ну да ладно, я не хочу ни в чем подозревать храброго Хопкинса… Однако подумай вот о чем: из той суммы, которая останется от продажи квартиры, ты могла бы выплачивать ему пенсию.

– Хопкинсу совершенно не хочется уходить на покой.

– Что ж, раз ты не хочешь ничего слушать, – бабушка Гермиона вздохнула и грациозно пожала плечами, – я не стану настаивать.

– Правда? – Виктории не верилось, что бабушка признает свое поражение.

– В начале января тебе исполнилось девятнадцать. – Леди Гермиона Гленмораг изящно поднесла ко рту абрикосовое пирожное, покрытое слоем безе. – В прошлом году тебя должны были представить ко двору и ввести в общество, однако из-за смерти твоего отца это было невозможно. Сейчас траур закончился. Поэтому ты отправишься на бал дебютанток в Букингемском дворце. В этом году он состоится уже в конце февраля, поскольку их величества король с королевой в мае и июне намерены объехать земли Соединенного Королевства.

Тут Виктория поняла, что продажа квартиры была лишь прелюдией, а бал является собственно поводом для встречи. Она ведь знала, что предстоит нечто подобное…

– Ваше желание случайно не связано с тем, что за несколько недель до смерти мой отец был награжден орденом Заслуг? – едко поинтересовалась она.

Леди Гленмораг со звоном поставила чашку на блюдце.

– Я тебе уже говорила: ты ведешь себя вульгарно. Твой дедушка искренне хочет помириться с тобой.

– То есть, вы хотите сказать… он хочет пустить обществу пыль в глаза. Лично я считаю эти балы дебютанток, со всеми этими юными, одетыми в белое девушками со страусиными перьями на головах, на которых глазеют все, совершенно глупой затеей.

Бабушка взглянула на нее, слегка склонив голову набок.

– Я могла бы сделать так, чтобы твои фотографии выставили в галерее на Гросвенор-сквер, – мягко произнесла она.

Виктории больше всего на свете хотелось поучаствовать в выставке в знаменитой галерее. После непродолжительной борьбы с самой собой она твердым голосом произнесла:

– Нет, спасибо.

– Да-да, я знаю, что ты хочешь, чтобы твои фотографии выставили там благодаря художественной ценности, а не по моей протекции. – Бабушка Гермиона великодушно махнула рукой, продолжая пристально разглядывать Викторию. – Что ж, если ты согласишься принимать участие в дворцовом бале, твой дедушка готов профинансировать незаконченную книгу твоего отца о его ужасной работе.

– Вы наняли шпионов? – удивленно поинтересовалась Виктория. – Или откуда вам тогда известно, что я говорила об этой книге с издателями?

Хопкинс, который был не только дворецким, но и ассистентом ее отца, вскоре должен был закончить книгу.

– Тебе достаточно знать, что у меня есть связи. – Леди Гленмораг подняла брови, происходящее ее явно забавляло. – Кроме того, я знаю, что до сих пор ни один издатель не согласился потратить деньги за эти труды на совершенно ужасную тему, об отвратительном содержании которых я не хотела бы здесь говорить.

Именно эта книга о разделе судебной медицины, в котором ее гениальный успешный отец не продвинулся дальше основ научных исследований, была ему особенно дорога – например, были выстрелы сделаны вблизи или издалека или как следует толковать распределение брызг крови на месте преступления.

– Можешь ничего не говорить. Я же вижу по твоему лицу, что ты согласна. – Бабушка поднесла чашку к губам и, довольная, отхлебнула. – Конечно же, за твое платье заплатит дедушка. В противном случае вряд ли ты будешь выглядеть достаточно респектабельно.

– Теперь, когда с поводом нашей встречи все ясно, вы, думаю, не будете против, если я попрощаюсь. – И Виктория поднялась. – Мне действительно нужно еще работать.

– Конечно, милая моя. Сказать официанту, чтобы он упаковал для тебя на кухне остатки выпечки? – Бабушка указала на этажерку, на которой еще осталось несколько очень вкусных пирожных и бутербродов. – В конце концов, я не хочу, чтобы ты голодала. Не говоря уже о бедном Хопкинсе.

– Спасибо. – Виктория покачала головой. – В нашей кладовой наверняка найдется пара картофелин на ужин.

Все еще злясь на саму себя, Виктория пересекла холл отеля и вышла на улицу. Тем временем уже стемнело. В туманном воздухе газовые лампы источали желтовато-молочный свет. Гулкие удары Биг-Бена заглушали шум улицы: пробило пять часов.

«Что ж, можно было ожидать, что разговор с бабушкой Гермионой будет весьма неприятным, – подавленно размышляла Виктория. – Но что я позволю убедить себя принять участие в мероприятии, во время которого девушек выставляют, словно скот на рынке, чтобы мужчины могли их оценить, я от себя не ожидала».

То, что в бале дебютанток будет принимать участие ее кузина Изабель, только осложняло ситуацию. Изабель – вернее, леди Изабель Бредон – была дочерью старшего брата отца Виктории и наследника титула. Они терпеть друг друга не могли. В те несколько встреч еще в детстве девушки очень быстро переходили на кулаки, и нянькам с трудом удавалось их растащить. Да и последняя их встреча три года назад закончилась ожесточенным спором. Виктория очень сомневалась, что они поладят.

«Что ж, если мы подеремся в Букингемском дворце, это будет хотя бы отличный скандал, о котором еще долгие годы будут судачить втихомолку…» – Виктория невольно улыбнулась.

– Мисс Виктория Бредон? – На тротуаре к ней подошел широкоплечий полицейский и преградил ей дорогу.

– Да, это я.

– Пройдемте со мной, пожалуйста.

– Зачем это? Я что, арестована? – испугалась Виктория. Во время дневной демонстрации наверняка задержали многих женщин.

– Просто пройдемте со мной, – равнодушно отозвался полицейский.

Положив руку ей на плечо, он проводил ее к карете, стоявшей на обочине дороги, а Виктория тем временем размышляла, не стоит ли попытаться сбежать, но тут же отбросила эту мысль. С одной стороны, подобное поведение будет выглядеть по-детски, кроме того, имя ее полицейскому все равно известно.

Полицейский открыл дверцу кареты, помог Виктории забраться внутрь, обменялся с кучером парой фраз, которых она не расслышала, а затем уселся на деревянную скамейку напротив нее.

Карета покатилась по Риджент-стрит на юг. Не на север или в Айлингтон, где находилась тюрьма Холлоуэй. Обычно именно туда отвозили арестованных суфражисток. В окошко кареты Виктория увидела, как мимо в туманном свете проплывают роскошные магазины. Ко входу в метро Чаринг-кросс стремилась толпа прохожих.

– Куда вы меня везете? – поинтересовалась Виктория.

– Просто подождите, мисс, – равнодушно отозвался полицейский.

И в знак того, что для него разговор окончен, он прислонил голову в шлеме к стенке кареты и принялся жевать усы.

«Я уже не успею отдать в проявку фотографии, чтобы они попали в утренний выпуск “Морнинг Стар”, – пронеслось в голове у Виктории. – Что ж, если меня действительно посадят в тюрьму, я хотя бы сумею отвертеться от участия в бале дебютанток».

Ей не оставалось ничего другого, кроме как ждать и размышлять, в чем ее обвинят. Действовать можно будет только после этого.

Тем временем карета оставила позади Кокспер-стрит и свернула в правительственный квартал Уайтхолл. Даже в дымке здания, построенные в стиле неоготики, казались строгими и неприветливыми. У одной из боковых дверей карета остановилась.

– Вот мы и на месте, мисс. – Полисмен поправил кожаный ремень под подбородком и встал.

Полицейский пригласил Викторию подняться по узкой каменной лестнице черного хода. На втором этаже они пошли по устланному ковром коридору и остановились перед одной из дверей посредине. Он постучал, и дверь открыл бледный мужчина лет сорока, одетый в черный костюм и рубашку с высоким накрахмаленным воротником.

– Я привел мисс Бредон, – заявил полисмен.

– Хорошая работа. – Мужчина кивнул, а затем пригласил Викторию войти за ним в комнату – это было что-то вроде приемной. В одной из обшитых темным деревом стен была еще одна дверь. – Сэр Френсис еще занят. Прошу, присаживайтесь вон там, мисс. – Мужчина, который, судя по всему, был секретарем, указал на группу стульев с высокими спинками, стоявших у камина.

Виктории потребовалось мгновение, чтобы осознать происходящее.

– Неужели, говоря «сэр Френсис», вы имеете в виду сэра Френсиса Сандерленда? – поинтересовалась она.

– Совершенно верно.

Секретарь уселся за свой письменный стол и вернулся к прерванной работе. Перо монотонно царапало бумагу.

«А я-то думала, что встреча с бабушкой станет самым неприятным событием сегодняшнего дня. Как же я ошибалась», – подумала Виктория.

Она никогда не встречалась с сэром Френсисом лично, однако знала, что он – высокопоставленный сотрудник министерства внутренних дел и выступает за суровое обращение с суфражистками.

За второй дверью Виктория услышала приглушенные голоса. Биг-Бен пробил четверть часа, когда дверь открылась. В приемную вышла одетая в черное женщина. У нее было круглое лицо с небольшим ртом и очень бледная кожа, покрытая пятнами. Судя по морщинам, избороздившим ее лоб и щеки, ей было лет шестьдесят. На правой щеке виднелось крупное родимое пятно. Не успела Виктория отметить, что она производит впечатление человека испуганного, как женщина схватила свою шляпку и закрыла лицо вуалью.

– Приведите мисс Бредон, Уолтерс, – раздался из соседней комнаты звучный голос.

Первое, что бросилось девушке в глаза при виде сэра Френсиса, когда она переступила порог, было то, что голова у него совершенно лысая. Чиновник носил очки без оправы с круглыми стеклами. Нос у него был слегка вздернут, из-за чего он невольно напомнил Виктории голову змеи. Рукава темного пиджака были слегка засучены, открывая взгляду манжеты из блестящей льняной ткани, застегнутые тяжелыми золотыми запонками. Когда Виктория подходила к сэру Френсису, тот вдруг повернулся к ней, и глаза его за стеклами очков показались ей просто огромными – девушка несколько растерялась. Она вдруг почувствовала себя беззащитной и тут же разозлилась на себя за неуверенность. Она услышала, как за спиной у нее закрылась дверь.

Сэр Френсис молча указал на стул, стоявший напротив его письменного стола. Виктория нерешительно присела. В двух высоких окнах отражались обитые деревом стены, книжные шкафы и камин с горевшим в нем огнем. Издалека доносился стук колес проезжавших мимо карет. Виктория поймала себя на желании открыть одно из окон и вдохнуть свежего воздуха.

– Значит, вы и есть дочь знаменитого лорда Бернарда Бредона. – Когда сэр Френсис вдруг заговорил, Виктория вздрогнула. – Того самого якобы настолько гениального судебно-медицинского эксперта, который использовал каждое свое выступление в зале суда, чтобы привлечь к себе внимание, хотя тем самым мог помешать наказать преступника. Главное, чтобы лорд Бернард мог представить ошарашенным присяжным один из своих трюков.

Голос сэра Френсиса буквально сочился недвусмысленным сарказмом, и именно это помогло Виктории вернуть душевное равновесие.

– Мой отец никогда не стремился быть на переднем плане, – пылко возразила девушка. – Для него в первую очередь имели значение наука и справедливость.

– Кажется, вы так же слабохарактерны и необузданны, как ваш отец. Кроме того, вам явно не хватает чувства порядочности и знания приличий. – Сэр Френсис скрестил руки и положил их на стол перед собой. Только теперь Виктория заметила, что они тщательно наманикюрены, а пальцы неестественно длинные и скрюченные. При виде этого в душе шевельнулось отвращение.

– Зачем вы велели привезти меня сюда? – резко оборвала его она. – Если вы хотите отдать приказ о моем аресте за то, что я принимала участие в демонстрации перед зданием парламента, то, прошу вас, так и сделайте. Я извещу своего опекуна и адвоката, а тот докажет любому судье, что я не сделала ничего противозаконного.

Некоторое время сэр Френсис молча смотрел на нее, а Виктория в очередной раз пожалела, что не видит его глаз за блестящими стеклами очков.

– Вам было восемь лет, когда вы сбежали от своей бабушки по материнской линии, верно?

– Да, но… – озадаченно пробормотала Виктория.

Он поднял руку, не дав ей договорить.

– Вы никогда не задумывались о том, почему ваш отец, которого вы так боготворите, отправил вас спустя пять лет после смерти вашей матери к той самой женщине, с которой порвала ее собственная дочь?

– Мой отец уехал на несколько месяцев в Дели, собираясь развивать там судебную медицину. Он опасался, что мне не подойдет климат и я заболею. Моя бабушка очень хотела познакомиться со мной, а мой отец хотел, чтобы я выучила язык матери. Он был уверен в том, что бабушка будет вести себя со мной иначе, чем со своей дочерью.

Зачем она вообще рассказывает все это сэру Френсису?

Виктории никак не удавалось отвести взгляд от зеркальных стекол очков собеседника. В камине раздался треск угля. Звук, слегка напоминавший стук колес в отдалении.

– А вас никогда не удивляло, что ваш отец не хотел, чтобы вы рисовали, несмотря на то что вы проявляли определенную склонность к этому?

– Моя мать была художницей. Когда я рисовала, это слишком напоминало ему о ней. – Виктория снова удивилась, что вообще отвечает на вопросы сэра Френсиса. Нужно освободиться от этого странного влияния, которое он на нее оказывает. – Какое вам дело до моих отношений с отцом? – выдавила она из себя. – И откуда вам известна вся эта информация обо мне?

– Откуда мне это известно, к делу не относится. – Высокопоставленный чиновник улыбнулся ей одними губами.

– С меня довольно. – Виктория положила руки на подлокотники кресла и поднялась. – Я ухожу.

Сэр Френсис позволил ей дойти до двери, а затем негромко произнес:

– Временами вы все еще страдаете от удушья, хотя пожар, во время которого вы едва не погибли, случился более четырнадцати лет тому назад. Кроме того, он преследует вас в кошмарах…

– Что, простите? – резко обернулась Виктория.

Лицо сэра Френсиса не выражало ровным счетом ничего. На миг Виктории показалось, что она чувствует жар пламени, как в кошмарах, услышала собственный крик.

– Ваш отец спас вас из горящей квартиры…

– Да…

– …по крайней мере, вы в это верите. – Он провел пальцами по обтянутой кожей подложке для письменного стола, затем взял серебряный нож для писем и повертел в руках. В металле отразился свет стоявшей на столе лампы, по темным углам комнаты побежали зайчики. – Что вы сказали бы, если бы узнали, что на момент возникновения пожара вашего обожаемого, героического отца вовсе не было в квартире?

– Мой отец никогда не стал бы мне лгать!

Сэр Френсис лишь улыбнулся. В камине снова треснул кусочек угля. В нос Виктории ударил дым. Внезапно она почувствовала, что не может дышать. «Спокойно, успокойся, – мысленно приказала она себе. – В сумочке у тебя лежит бумажный пакет. Нужно лишь вынуть его и вдохнуть». Девушка принялась теребить застежку сумочки, но открыть ее не удавалось. Ее захлестнула волна паники. Комната поплыла перед глазами. Она хотела попросить сэра Френсиса открыть ее сумочку и вынуть пакет, однако с губ сорвался лишь беспомощный всхлип.

Внезапно она почувствовала слабый запах бергамота. Заметила, что сэр Френсис возится с ее сумочкой, и вот он уже протягивает ей пакет.

– Вот, возьмите. – В глазах его читалось ликование. Где-то в дальнем уголке сознания Виктория понимала, что он прекрасно знал о ее приступах удушья и довел ее до этого намеренно. Однако страх удушья был сильнее презрения. Вырвав пакет из его рук, она вдохнула, попятилась и наткнулась на письменный стол. По щекам бежали слезы.

– Значит, вы все же не так сильны и самостоятельны, как утверждаете, – услышала она совсем рядом голос сэра Френсиса. – В глубине души вы все тот же избалованный и пугливый ребенок.

Хозяин кабинета обошел вокруг стола и позвонил в колокольчик. Дверь тут же открылась.

– Уолтерс, проводите мисс Бредон на улицу и вызовите ей карету, – приказал он.

Глава 3

В большом здании в георгианском стиле на площади Пикадилли, в доме, где она жила, Виктория остановилась на лестничной площадке второго этажа. Девушка тяжело дышала и передвигалась, цепляясь за перила кованой лестницы. Она с трудом поднялась по высоким ступенькам. В зеркалах на стенах между мраморными колоннами отражалась ее фигурка. Лицо заливала смертельная бледность, глаза были широко раскрыты. Если бы секретарь сэра Френсиса не поддерживал ее, она не смогла бы выйти на улицу из здания правительства. Кроме того, ей пришлось проглотить унижение и позволить ему посадить себя в карету, словно маленького ребенка.

Через некоторое время дыхание Виктории успокоилось настолько, что она смогла подняться по лестнице на четвертый этаж. Едва она вошла в квартиру, как открылась дверь кухни и навстречу ей вышел Хопкинс. Рукава у него были закатаны, он был одет в передник, как бывало всегда, когда он колдовал над одним из своих вкуснейших блюд.

– Добрый вечер, мисс Виктория. – Дворецкий приветствовал ее почтительным кивком и помог снять пальто. Его присутствие действовало на Викторию успокаивающе, и девушка почувствовала, что встреча с сэром Френсисом Сандерлендом уже не настолько пугает ее. – Ужин почти готов. Сядем за стол или вы хотите сначала немного отдохнуть? – Так Хопкинс тактично давал ей понять, что выглядит она просто ужасно.

Виктория не была голодна, однако ей очень хотелось чего-то привычного и успокаивающего, вроде общества Хопкинса.

– Я только быстро сниму шляпку и немного освежусь, – произнесла она.

– Отлично, мисс, – поклонился Хопкинс.

Когда спустя некоторое время Виктория вошла в кухню, Хопкинс уже снял передник и был одет в свою обычную черную визитку[4]. В чугунной печи, которую можно было топить и газом, и дровами и которую одновременно можно было использовать в качестве духовки, горел уютный огонь. Один конец длинного двенадцатиметрового обеденного стола – предполагалось, что за ним будет обедать целая орава слуг – был застелен накрахмаленной скатертью, на которой стояли фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы и серебряные столовые приборы. Хопкинс зажег керосиновую лампу, поскольку использование электрического света, который вообще-то был в этой квартире, стало слишком дорого для их бюджета, и его следовало расходовать очень экономно. Как обычно, горели две свечи в до блеска отполированных серебряных подсвечниках. Одна-единственная роза в хрустальной вазе склонила головку над изысканно уложенными салфетками и мисочкой на плите для подогрева блюд.

Поскольку отопление столовой они позволить себе не могли, Хопкинс упрямо пытался поддерживать определенный стиль в кухне.

– Мисс… – он пододвинул ей стул, а затем снял крышку с мисочки и поднес к ней, чтобы она сама могла положить себе сколько захочет. – Я приготовил макароны по-королевски.

– Пахнет просто восхитительно, Хопкинс.

То, что блюда стояли на столе, а не на буфете, отражало их финансовую ситуацию. Виктория с трудом сумела убедить Хопкинса садиться за стол вместе с ней, с тех пор как не стало отца, вместо того чтобы просто подавать. Привыкал слуга к этому тяжело. Ее предложение называть его «мистером Хопкинсом», а не просто Хопкинсом он вежливо, но решительно отклонил, поскольку для него это было несопоставимо с должностью дворецкого. Садясь напротив нее на табурет – стул со спинкой измял бы фалды его визитки, – он всегда выглядел немного напряженным.

В молодости Хопкинс, должно быть, был очень привлекательным мужчиной. Даже сейчас, когда ему было шестьдесят восемь лет, он со своими ярко-голубыми глазами и серебристо-седыми, аккуратно подстриженными волосами источал очарование высокопоставленного дипломата, всегда изысканного и поддерживающего себя в форме. Хопкинс знал отца Виктории с юности последнего, поскольку несколько лет служил дворецким у герцога Сент-Олдвинского. Вскоре после того, как Ричард, его единственный сын, погиб на службе в Судане во время восстания махдистов, Хопкинс поступил на службу к лорду Бредону. Виктория предполагала, что это произошло потому, что он всегда любил ее отца и тот немного напоминал ему собственного сына. Помимо службы на должности дворецкого, Хопкинс стал его ассистентом в научных изысканиях и ухаживал за ним во время его недолгих страданий.

Виктория знала Хопкинса с пяти лет. Он читал ей вслух, утешал, когда она плакала, и защищал от нянек и гувернанток. Несмотря на то что она не решалась сказать ему об этом, девушка любила его как пожилого эксцентричного дядюшку. А теперь, после смерти отца, он стал ее семьей.

– День был удачным? – С помощью ножа Хопкинс наколол на вилку немного макарон с сыром.

– Кроме прочего, я встречалась с леди Гленмораг за чаем в «Рице».

– Неужели?

Для того, кто плохо знал Хопкинса, его голос мог показаться совершенно нейтральным, и только легкое поднятие правой брови позволяло заподозрить, что он не слишком любит леди Гленмораг.

– Она передала мне от дедушки предложение помириться. Я должна согласиться продать квартиру и жить вместе с ним в семейном поместье.

– Полагаю, вы отказались от этого предложения?

– Конечно.

– Очень рад слышать это.

Виктория задумчиво ковырялась в тарелке.

– Мой дедушка готов профинансировать издание отцовской книги.

– Однако на этот счет, я полагаю, существуют определенные условия?

– Да, я согласилась быть представленной королю и королеве вместе с кузиной Изабель.

– Миссис Доджсон будет в восторге.

Хопкинс позволил себе улыбнуться. Миссис Доджсон, приходящая прислуга, появлялась дважды в неделю, убирала и занималась стиркой, была ярой монархисткой и собирала все газетные статьи о королевской семье, которые только удавалось достать. Как и Хопкинс, она работала безвозмездно – по причине привязанности к отцу Виктории.

– Что ж, хоть кто-то будет радоваться этому событию. – Виктория закатила глаза.

– Вы наверняка будете выглядеть очень красиво в белом платье, мисс Виктория, – с достоинством произнес Хопкинс. – Кстати, я сегодня, после того как закончил главу «Сложности определения мышьяка как яда в теле, захороненном в мышьяксодержащей почве», написал заметку для своей колонки. Вы зайдете в ближайшее время в редакцию «Морнинг Стар» или же мне стоит отправить туда материалы?

Виктория покачала головой.

– Мне все равно нужно будет отнести туда завтра фотографии, так что я захвачу материалы с собой.

– Было бы очень мило с вашей стороны.

Пока Хопкинс, согнувшись, продолжал ужинать, она возила по тарелке макароны с сыром. Она так и не узнала, что думает дворецкий о том, что она участвует в движении суфражисток. Если он не хотел, чтобы кто-то прочел его мысли, его лицо становилось совершенно непроницаемым. Что ж, девушка могла предположить, что он, по крайней мере, не против избирательного права для женщин.

Взяв себя в руки, Виктория рассказала о том, как полицейский перехватил ее у выхода из «Рица» и отвез к сэру Френсису Сандерленду.

– Я думала, что он прикажет арестовать меня, потому что я участвовала в демонстрации под стенами парламента, однако вместо этого он принялся рассказывать обо мне такие вещи, которых вообще не должен знать. Действительно, это очень личное… – Виктория опустила голову. – Сэр Френсис утверждал, что мой отец не спасал меня из горящей квартиры.

Вот она и сказала о том, что мучило ее сильнее всего.

– Мисс Виктория, я убежден, что ваш отец никогда вам не лгал. – Сдержанности в голосе Хопкинса как не бывало. Он говорил очень решительно.

Подняв взгляд, Виктория обнаружила, что дворецкий сидит, прикрыв глаза, и бормочет себе под нос.

– Френсис Сандерленд… Френсис Сандерленд… – Внезапно он поднял веки, словно отыскав нужное место в справочнике. – Если не ошибаюсь, сэр Френсис был молодым адвокатом и проиграл процесс, в ходе которого ваш отец выступал в качестве эксперта и свидетеля со стороны защиты. Несколько лет спустя он занял должность в управлении в Индии. Два года тому назад он вернулся в Англию и стал руководителем отдела в министерстве внутренних дел. Холост, ему около пятидесяти лет, проживает в доме на Сент-Джеймс-сквер. Считаете ли вы возможным, что сэр Френсис велел привести вас к нему потому, что затаил давнюю злобу на вашего отца?

Виктория поспешно отпила воды.

– Честно говоря, я так не думаю, – нерешительно произнесла она. – То есть на месте сэра Френсиса и при желании заставить меня поплатиться за отца я сделала бы так, чтобы меня упрятали в тюрьму Холлоуэй. Должно быть, для него дело в чем-то другом. Он хочет показать мне, что имеет надо мной власть.

– Если бы он приказал арестовать вас, это означало бы то же самое.

– Судя по всему, для него гораздо важнее просто унизить меня.

Виктория снова вспомнила ликование, сверкнувшее в глазах Сандерленда, когда она едва не задохнулась, и поежилась.

– Крайне неприятное поведение. – Хопкинс поднялся и налил ей в стакан свежей воды. – Несмотря на то что сэр Френсис происходит из весьма незначительной семьи мелкопоместных дворян, он сделал хорошую карьеру. И совсем недавно приобрел загородный дом в окрестностях Сайренсестера, что отнюдь недешево.

– Загородный дом в окрестностях Сайренсестера? Вы уверены?

– Вполне, – Хопкинс опустился на табурет. – Я читал о покупке в «Таймс». Со времен королевы Елизаветы дом находился во владении семьи Кэрфекс. Это настоящие аристократы…

Виктория с трудом сдержала улыбку. Иногда Хопкинс становился настоящим снобом.

– Супруг моей подруги, Констанс Хогарт, тоже владеет поместьем в окрестностях Сайренсестера, Айви-манор, – произнесла она.

– Вы говорите о юной леди американского происхождения и супруге десятого графа Хогарта, которая недавно оставила здесь свою визитку?

– Совершенно верно, – кивнула Виктория. Она познакомилась с Хогартами полтора года тому назад во время поездки в Рим, где чета проводила свадебное путешествие. Виктория делала фотографии Римского форума для своего путеводителя, когда Констанс забралась на цоколь колонны и, вытянув вперед сложенный зонтик от солнца, приняла позу римского полководца. Она и ее супруг Луис попросили Викторию сделать фотографию – девушку развеселила подобная просьба, и она ее выполнила, прежде чем рассерженный смотритель успел прогнать Констанс. – Констанс наверняка уже встречалась с сэром Френсисом на каком-нибудь общественном мероприятии, – задумчиво произнесла она. – Интересно, что она о нем скажет.

– Мне поехать сейчас же к леди Хогарт и передать ей сообщение, что вы хотели бы встретиться с ней?

– Было бы очень мило с вашей стороны, Хопкинс. – Виктория улыбнулась дворецкому. – Возьмите карету. Это наш бюджет переживет.

– С удовольствием, мисс. – Виктория знала, что Хопкинс не большой любитель лондонского общественного транспорта.

– Пока вас не будет, я проявлю фотографии.

– Желаю приятно провести время.

Хопкинс поспешно обошел стол и отодвинул ее стул в самый нужный момент.

Чуть позже Виктория в очередной раз наблюдала за чудом, когда на фотобумаге в проявляющей ванночке появились первые черные и белые контуры, а также оттенки серого, постепенно превращаясь в изображение. Она регулярно использовала электричество только при работе в фотокомнате. К счастью, упавший на землю во время демонстрации «Кодак» не пострадал. Кроме того, Виктория обрадовалась, что фотоаппарат оснащен дорогостоящей пленкой, а не стеклянными пластинками, поскольку те обязательно разбились бы при ударе. Некоторые фотографии – например, вроде той, где конный полицейский размахивал дубинкой, или фотографии убегающих от них согнувшись женщин, – по мнению девушки, получились очень хорошо. «Интересно, – подумала она, – напечатают ли их в “Морнинг Стар”».

Выйдя из фотокомнаты, Виктория увидела, что под дверью библиотеки, где обычно до позднего вечера работал над книгой ее отца Хопкинс, не горит свет. В кухне дворецкого тоже не было. Значит, он еще не вернулся из поездки в Хемпстед. Виктория нагрела воду на плите, налила ее в медную грелку.

Комната ее находилась в конце длинного коридора и окнами выходила на Грин-парк. Войдя к себе, Виктория зажгла керосиновую лампу и положила грелку в постель. Затем подошла к изящному письменному столику эпохи королевы Анны, взяла в руки серебряную рамочку с фотографией родителей. Ей говорили, что она как две капли воды похожа на свою мать, Амелию. Однако же, по мнению Виктории, та выглядела значительно менее хорошенькой, чем она сама. Матери она уже почти не помнила, но, думая о ней, чувствовала, что ее любили и оберегали, а это было самое главное. Отец был темноволосым, кареглазым и обладал резкими чертами лица, чем напоминал Виктории портреты аристократов, ставших в елизаветинскую эпоху каперами. «Хопкинс прав, – с симпатией подумала она, – он никогда меня не обманывал».

Переодевшись на ночь, Виктория легла в постель и погасила свет. Через минуту она уже крепко спала…

Она снова была в своей детской в квартире рядом с Холланд-парком. Няня снова уступила ее мольбам и спустилась на улицу, где продавали свежеобжаренные каштаны. Внезапно Виктория почувствовала запах дыма. Дыма и еще чего-то, какой-то цитрусовый аромат. Может быть, это уже вернулась кухарка и возится в кухне? С ней можно будет весело поболтать. И с куклой в руке девочка направилась в кухню.

Однако дым клубился из-под двери в дальней части квартиры. Она еще стояла в коридоре, от волнения закрыв ладошками рот, когда дверь треснула под натиском огня. Виктория бросилась ко входной двери, нажала на ручку, но дверь была заперта. Она кричала и кричала, колотила кулачками по двери, однако на помощь никто не спешил.

Виктория проснулась с бьющимся сердцем. Неужели пахнет дымом? Девушка в панике села на постели, а затем услышала ровные шаги Хопкинса рядом с дверью. Все в порядке. Она в безопасности. Облегченно вздохнув, она опустилась на подушки, чтобы тут же снова начать размышлять о своем кошмаре. Виктория всегда просыпалась в тот самый миг, когда начинала кричать от отчаяния и колотить кулачками по двери. Она не помнила, как выбралась из горящей квартиры, знала только то, что рассказывал о ее спасении отец. И она всегда считала это правдой – до сегодняшнего дня.

В детстве и юности отец казался ей надежным и крепким как скала, она доверяла ему абсолютно во всем. Да, ему не нравилось, когда она рисовала, но зато он научил ее фотографировать. Как только она начала читать достаточно хорошо, всякий раз, беря в руки газету, она просматривала страницы в поисках сообщений о нем. Он не уходил от ответов на ее вопросы о мертвецах, которых исследовал, и терпеливо отвечал. И убийства перестали ее пугать.

Нет, отец ее не обманывал…

В полусне она снова вспомнила, как почувствовала цитрусовый запах. Бергамот… Вдруг Виктория спросила себя, почему отец после пожара уволил всех слуг…

Глава 4

Ровно в восемь часов утра Хопкинс сдержанно, но настойчиво постучал в дверь комнаты Виктории, чтобы разбудить ее. Сонно моргая и зевая, она услышала, как он поставил кувшин с горячей водой в ванной комнате, находившейся по соседству. Войти в ванную можно было также из коридора. Хопкинс никогда не заходил в женскую спальню, когда Виктория еще не вставала с постели, – за исключением неотложных случаев, например во время болезни.

В ванной было холодно, как всегда в это время года. Девушка, дрожа, наливала горячую воду из кувшина с розами в умывальник и с тоской поглядывала на фарфоровую ванну на чугунных ножках в форме львов и душевую кабину.

«Ах, если бы у нас снова было достаточно денег, чтобы включить отопление и водонагреватель», – вздохнула Виктория. Отец был в совершенном восторге от техники и обставил квартиру новейшими достижениями современности. Впрочем, было весьма печально иметь дом, обставленный настолько роскошно, и не иметь возможности пользоваться всеми удобствами.

Однако в кухне было тепло. В конце длинного стола уже стоял прибор для завтрака с фиалковым узором, который она так любила, блюдце с повидлом и тарелочка с серебряным колпаком сверху. На маленькой подставке лежал тост, который Хопкинс обычно делал на открытом огне с помощью трезубой вилки.

– Доброе утро, мисс Виктория, – Хопкинс склонил голову. – Вы позволите налить вам чаю?

– С удовольствием, и вы выпейте со мной чашечку.

– Если вам так будет угодно. – Таков был их привычный утренний ритуал. Хопкинс завтракал очень рано, однако всегда соглашался выпить чашку чая с Викторией. Вот и сейчас он взял в руки чайник. – Кстати, вчера вечером я смог передать ваше послание лично леди Хогарт. Она спрашивает, не зайдете ли вы к ней на ланч около одиннадцати часов.

– Чудесно, значит, после визита в «Морнинг Стар» я смогу поехать прямо в Хемпстед.

Виктория подняла колпак – под ним скрывалась яичница, которой Хопкинсу удалось придать круглую форму с помощью специальной формочки. Девушка переложила яичницу себе на тарелку и, намазывая маслом тост, заметила свежий выпуск «Таймс». На фото на обложке двое полицейских несли прочь от входа в парламент отчаянно сопротивлявшуюся женщину. Текст под фотографией гласил: «Суфражистки напали на полицейских. Министерство внутренних дел требует отнестись к мятежницам со всей строгостью». Были арестованы пятьдесят восемь женщин, принимавших участие в демонстрации, среди них были также Кристабель и Сильвия, старшие дочери Эммелин Панкхёрст.

– Ха, какое там напали! Полиция набросилась на нас с дубинками, – возмутилась Виктория.

Хопкинс откашлялся.

– Возможно, хм… Я хочу сказать, что менее провокационное поведение со стороны дам пошло бы на пользу их делу.

– Хопкинс, вы все еще живете в XIX веке.

– Минувшее столетие имело неоспоримые преимущества. Например, тогда еще эти отвратительные чатни, соусы и желе, изготавливаемые в промышленных масштабах, рекламу которых я, к сожалению, снова обнаружил на обратной стороне «Таймс», были еще не настолько распространены, как теперь. – Хопкинс отпил глоток чая. – Вчера, возвращаясь из Хемпстеда, я зашел в паб в правительственном квартале, чтобы поговорить с работающим там персоналом. Сэра Френсиса Сандерленда – мне кажется, я все точно запомнил – не любит никто. Его быстрый карьерный рост удивил всех.

– Кажется, у него хорошие связи, – Виктория проглотила и яичницу, и тост. Затем взяла еще один ломтик хлеба и намазала его маслом и желе. – Ах, как вкусно, – произнесла она, съев первый кусочек, – яблочное желе с добавлением имбиря и гвоздики, верно?

– …А также немного кориандра, корицы и бренди, – просиял Хопкинс. – Вчера мне посчастливилось купить в Ковент-Гардене недорогие яблоки. Поэтому я решил воспользоваться возможностью и приготовить желе. Я позволил себе привести рецепт в последней заметке, которую написал для своей колонки.

Туманную ночь сменило солнечное утро. Обычно Виктория ездила в редакцию на велосипеде, однако поскольку после этого она еще собиралась в Хемпстед, то села на Пикадилли на линию метро «Бейкерлоо», а на станции «Набережная» пересела на линию «Дистрикт-лайн». Сойдя на станции «Темпл-стейшн», она увидела на фоне ясного неба купол собора Святого Павла, а также башенки над порталом. По Флит-стрит с ее высокими зданиями в стиле неоготики катились кареты и повозки. Повсюду слышался приглушенный стук печатных станков. Виктория любила оживление, царившее на этой улице, где расположились редакции крупнейших английских газет.

– «Спектейтор», читайте «Спектейтор»! – крикнул мальчишка-разносчик где-то неподалеку. – Премьер-министр Кэмпбелл-Бэннермен отказывается принять делегацию суфражисток!

«Спектейтор» – это же та самая газета, на которую работает Джереми Райдер, – вспомнила Виктория. – Наверное, он написал о демонстрантках столь же нелестные слова, как и его коллега из «Таймс». Купив журнал, она отошла к ближайшему подъезду и с любопытством пробежала глазами передовицу, действительно написанную Райдером. Что ж, он описывал суфражисток как весьма боевых и суровых женщин, но писал также о том, что полиция вела себя так, как привыкли ожидать скорее от полицейских других стран, то есть очень неуважительно, если не сказать грубо.

«Возможно, мне все же стоило бы встретиться с ним, – размышляла Виктория, подбегая ко входу в “Морнинг Стар”. – Разговор с ним мог бы стать весьма занимательным».

Войдя в здание, она почувствовала запах типографской краски. Офис мистера Паркера, дежурного редактора, находился на третьем этаже – вообще-то это было скорее отделенное стеклом помещение в конце большого, заполненного сигаретным дымом помещения, где за письменными столами сидели мужчины и писали статьи – пером или на пишущей машинке.

– О, мисс Бредон… – Когда она вошла в заставленную шкафами комнату, невысокий мужчина с редкими волосами мышиного цвета поспешно поднялся со своего вращающегося кресла. – Надеюсь, вы принесли мне колонку миссис Эллингем? Моя жена в таком восторге от ее советов насчет того, как можно практически незаметно заштопать дырку в шерстяном пиджаке или пальто! И каждую неделю мы получаем не менее пятидесяти писем от женщин, которые с огромным энтузиазмом отзываются насчет ее советов и рецептов.

Виктория и Хопкинс сошлись на том, что миссис Эллингем – это псевдоним женщины, долгие годы работавшей в приличном доме и которая, разумеется, хочет сохранять инкогнито.

– Да, колонка у меня с собой. А также фотографии со вчерашней демонстрации суфражисток, – последние Виктория уже разложила на столе и протянула рецепт Хопкинса мистеру Паркеру. Тот жадно пробежал его глазами и вдохнул. – Яблочное желе с добавлением бренди – как изысканно! Вы наверняка уже пробовали его готовить?

– Э… нет… – в отношении того, что касалось приготовления еды, уборки и стирки, Виктория была ужасно неуклюжей, и всякий раз, когда она пыталась помочь Хопкинсу или миссис Доджсон, ее очень быстро, но решительно прогоняли от плиты или ведра. – Мистер Паркер, вы не посмотрите мои фотографии? Что вы думаете на этот счет?

Девушка переключила его внимание.

– Ваши фотографии… Да, конечно… – Мистер Паркер склонился над фотографиями, затем взял в руки ту, на которой был изображен конный полицейский, размахивавший дубинкой. – Очень впечатляет, очень… Но и смущает тоже… Кроме того, боюсь, в вечернем выпуске мы не станем писать о демонстрации.

– Мистер Паркер, – Виктория не сводила взгляда с невысокого мужчины, – сегодня вечером все газеты будут писать о демонстрациях и реакции премьер-министра. Миссис Эллингем дружит с суфражистками и поддерживает их. Если «Морнинг Стар» действительно откажется подобающим образом осветить события у здания парламента, это может заставить миссис Эллингем в будущем вести свою колонку в другой газете.

Мистер Паркер в ужасе уставился на нее и обмяк.

– Я поговорю с главным редактором и посмотрю, что можно сделать, – пробормотал он.

Медленно поднимаясь по главной улице мимо респектабельных домов георгианской эпохи, Виктория решила прийти как-нибудь в Хемпстед с большим фотоаппаратом и пофотографировать. Солнце, освещавшее светлые камни и окутывавшее все золотисто-желтым светом, отражалось в окнах. Было настолько тепло, что она расстегнула пальто в предвкушении весны. Когда-то Хемпстед был деревней недалеко от Лондона, однако сейчас границы между собственно городом и предместьями уже стерлись. Тем не менее Хемпстед еще сохранил отчасти деревенские черты: чуть дальше по улице, где коттеджи стояли в больших садах, грядки с нетерпением ждали, когда их наконец засадят.

Миссис Эллингем действительно оказалась настолько важна для «Морнинг Стар», что главный редактор согласился напечатать фотографию Виктории. Конечно, не на передовице, а ближе к концу, но тем не менее… Виктория улыбнулась про себя. Конечно же, Хопкинсу она сознается.

Дом семьи Хогарт стоял на холме на краю селения. С верхних этажей, как было известно Виктории по прошлым визитам, хорошо был виден город. За изысканными коваными воротами, обрамленными каменными колоннами и позолоченными еловыми шишками, начиналась небольшая аллея, заканчивавшаяся у дома из красного кирпича. Выкрашенные в белый дверные и оконные рамы и дорический щипец над дверью освежали строгий фасад, придавая зданию изысканность и элегантность.

Дворецкий сообщил Виктории, что леди Хогарт ожидает ее в салоне, а затем провел на второй этаж, в комнату, которой придавали вневременное очарование стены кремового цвета и классическая мебель эпохи регентства.

– Виктория, как я рада наконец снова видеть тебя! – Констанс радостно обняла подругу. Она была всего на несколько лет старше Виктории, однако вела себя всегда уверенно, как зрелая женщина, и даже не пыталась скрыть свой американский акцент. На ней было бордовое бархатное платье простого, но элегантного покроя, черные волосы словно бы причесаны на скорую руку – и все это отлично сочеталось с ее выразительным лицом с ямочками и небрежными манерами. Поздоровавшись, Констанс отстранила Викторию на расстояние вытянутой руки и принялась внимательно разглядывать ее. – Конечно же, англичанка никогда не сказала бы настолько прямо, – заметила она, – но, будучи американкой, я обязана сообщить, что выглядишь ты довольно-таки изнуренной. – И добавила чуть мягче: – Ты все еще переживаешь из-за смерти отца?

– Это тоже, но сейчас меня заботит кое-что другое. И насчет этого я с удовольствием с тобой поговорю, – ответила Виктория.

– В кухне случилась какая-то катастрофа, поэтому ланч немного запаздывает. – Констанс забавно наморщила нос, изображая отчаяние. – Давай немного пройдемся. Во время прогулки нам никто не помешает.

Служанка принесла пальто для Констанс, и девушки вышли из дома. Пока подруга Виктории болтала о последних балах и других событиях общественного значения, они шли по садовым дорожкам, где двое садовников были заняты тем, что подрезали контуры кустов самшита. За высокой живой изгородью расположился небольшой розарий. Констанс провела Викторию к скамье среди клумб, все еще спавших зимним сном.

– Вот, а теперь рассказывай, что у тебя на душе, – велела она.

И Виктория поведала подруге о том, что случилось с ней вчера вечером.

– Поскольку поместье семьи Хогарт находится неподалеку от загородного дома сэра Френсиса, я подумала, что ты могла с ним уже встречаться. Мне просто хочется узнать, что ты думаешь о Сандерленде, – подавленно закончила она.

Констанс нахмурилась.

– Если ты не против, я выражусь совершенно не по-английски прямолинейно и неподобающим для леди образом… Ты же знаешь, мой дедушка был шахтером и ценил прямоту. Я считаю его мерзкой крысой.

– Правда? – Виктория вздохнула. – У меня сложилось похожее впечатление…

– Недостаток принадлежности к аристократии в этой стране заключается в том, что ты практически не можешь выбирать, с кем тебе общаться. Сандерленд не понравился мне еще во время нашей первой встречи. Мне кажется, что из-за лысины и бледной кожи он чем-то похож на личинку. – Констанс вздрогнула и скривилась.

– Как бы там ни было… После охоты, которую устраивали мы с Луисом, один из слуг сообщил мне, что Сандерленд пытался расспросить его о других гостях. Он зашел настолько далеко, что предложил молодому человеку деньги за информацию. После этого мне стало совершенно ясно, что больше Сандерленда мы приглашать не будем. Но Луис, который сам этого типа терпеть не может, сказал, что если мы не будем приглашать его, это может послужить причиной скандала. Я настаивала на своем, и мы сильно поссорились. Я обвинила Луиса в том, что он – твердолобый аристократ, который в любой ситуации пытается придерживаться лживого этикета, принятого в его круге. Он высказал мне, что я совершенно не умею себя вести и все еще не поняла, что Англия – это не Дикий Запад. Мы тогда много чего нехорошего друг другу наговорили. И помирились только на следующий день. – Взгляд Констанс на миг стал мечтательным, и Виктория почувствовала, что подруга действительно очень сильно любит Луиса. – Как бы там ни было, я взяла с Луиса обещание, что он просветит слуг насчет Сандерленда. – Констанс взяла Викторию за руку. – Поверь мне, Сандерленд – человек, который наслаждается властью над другими. По этой же причине он пытается всеми средствами добывать информацию. Кроме того, я полагаю, что он неким странным и болезненным образом быстро находит чужие уязвимые места. В твоем случае это любовь к отцу и воспоминания о том ужасном пожаре.

Констанс задумчиво уставилась на один из голых розовых кустов, а затем пожала плечами.

– Сандерленд – да, я не могу сказать иначе – насквозь фальшив. Из-за него у меня случилась эта отвратительная ссора с Луисом. А ты вдруг усомнилась в отце. Лучше всего просто забыть о встрече с ним.

– Ты права, – Виктория улыбнулась подруге, у нее отлегло от сердца. – Не следовало мне вообще о нем думать. Спасибо за откровенность.

– Не за что. Я же знаю, что с тобой можно говорить обо всем, – и Констанс улыбнулась в ответ.

– Я бы хотела спросить твоего совета и насчет кое-чего другого. – Виктория торопливо поведала ей о бале дебютанток. – Мой дедушка оплатит наряд. Ты не могла бы порекомендовать мне портного? И, честно говоря, хотя я ни за что не призналась бы в этом перед родственниками, я предвкушаю возможность сшить по-настоящему элегантное платье. Хотя мне хотелось бы, чтобы оно шилось не специально для этого бала реакционеров…

– Пусть бальное платье тебе сошьют в ателье Пуаре.

Виктория покачала головой.

– Сейчас Пуаре – самый модный кутюрье Лондона. Его руководитель ни за что не примет меня как клиентку.

– Я сумею переубедить его, – рассмеялась Констанс. – В конце концов, в прошлом году, по мнению Луиса, я потратила там почти целое состояние. Это платье тоже от Пуаре, – и она отвернула полупальто, чтобы стал виден бархат.

– Правда? – Виктория снова вздохнула, на этот раз с восхищением.

Со стороны дома по всему саду разнесся звук гонга.

– Судя по всему, кухарка наконец сумела соорудить что-то съедобное. – Констанс поднялась. – Давай после ланча сразу поедем к Пуаре.

– С удовольствием…

«Ах, как же чудесно будет иметь возможность рассматривать моделей и выбирать ткани», – с тоской подумала Виктория, направляясь обратно к дому.

– Кстати, недавно я встретила Рэндольфа, – услышала она голос шедшей рядом Констанс. – Он спрашивал о тебе…

– Неужели?

Радость Виктории сменили смешанные чувства. Их с Рэндольфом представили друг другу в Риме во время открытия выставки. Рэндольф, лорд Уорвик, седьмой герцог Монтегю, был похож на греческого бога – отметила девушка, обычно не позволявшая себе преувеличений. Он слишком хорошо знал, что выглядит просто сногсшибательно и занимает высокое положение в обществе, поэтому вел себя соответственно вызывающе, хотя рыцарство ему тоже было не чуждо.

Несмотря на то что Виктория не могла объяснить себе, как так вышло, они с Рэндольфом принялись отчаянно флиртовать во время первой же встречи. Несколько недель спустя они снова встретились в умбрийском городе Перуджа, где сошлись ближе. Она понятия не имела, чем бы все это закончилось, если бы ей не пришлось вернуться в Лондон в связи с болезнью отца.

Минувший год Рэндольф, как узнала Виктория из светских разделов газет, провел в своих имениях в Австралии, путешествовал по колониям в Африке и Азии. Он, в свою очередь, из газет же узнал о смерти ее отца и прислал ей трогательное письмо с соболезнованиями.

– Виктория, стоило мне упомянуть о Рэндольфе, как ты тут же замечталась, – Констанс весело посмотрела на нее.

– Вовсе нет, – солгала Виктория. – Лучше расскажи мне о своем благотворительном проекте в Ист-Энде.

Констанс, дедушка которой, прежде чем сделать состояние на нефти, был шахтером, прекрасно помнила о своих корнях и поэтому много времени уделяла социальным проектам.

Виктория пыталась слушать подругу внимательно, однако мысли ее снова и снова возвращались к Рэндольфу. Может быть, он и флиртовал с ней, но серьезных намерений у него не было. Для этого она слишком бедна, а ее положение в обществе как дочери младшего сына лорда с сомнительной репутацией слишком незначительно.

Серьезные намерения…

«Виктория, прекрати вести себя словно героиня романа Джейн Остин», – строго напомнила она себе и тут же украдкой улыбнулась. Что поделаешь, мечтать слишком уж приятно…

Глава 5

Спрятавшись в подъезде, Виктория потянула за шнур фотоаппарата, стоявшего на тяжелом деревянном штативе. Пятеро бедно одетых и грязных мальчиков и девочек, игравших на проезжей части кочаном капусты вместо мяча, оказались запечатлены на стеклянной пластинке. Она надеялась, что ей удалось передать все прелести этого мгновения: тяжелые жизненные условия детей и наслаждение моментом, которое они источали, несмотря на это.

Вот уже несколько часов она работала в районе Бэттерси, поскольку крупноформатные изображения на стеклянных пластинках давали более контрастные снимки, чем «Кодак». Она выбирала укромные места, где можно было поставить фотоаппарат, ловила подобные мгновения. Виктория решила, что на сегодня достаточно. Сняв фотоаппарат и собрав штатив, она осторожно уложила оба предмета в велосипедные сумки, устланные соломой и одеялом, и накрыла резиновой пластинкой.

Она передвигалась, неспешно вращая педали, по улицам района, где в минувшие годы быстро развивалась промышленность – мимо пабов, еще закрытых утром, небольших продуктовых и комиссионных магазинов, – и невольно вспоминала вчерашний визит к Пуаре. За дверями ателье таился мир, наполненный роскошью и красотой.

Виктория испытала приступ угрызений совести, вспомнив, с каким наслаждением она смотрела показ моделей, беседовала с Констанс и хозяином ателье, месье Лашассем, о тканях, подходящих туфлях и других аксессуарах. Месье Лашасс действительно был рад новой клиентке. А лучше всего было то, что выбранное ею бальное платье можно было носить без корсета, поскольку платья Пуаре были настолько изысканны, что для этого не нужно было зашнуровываться. Девушка терпеть не могла носить корсет. Виктория улыбнулась про себя. Бальное платье было легким и воздушным. Она уже предвкушала предстоящие ей примерки. В ателье сказали, что дней через десять платье будет готово.

Оставив позади бедные улочки Бэттерси, она пересекла Темзу по мосту Альберт-бридж. Вскоре показался Кенсингтон с его роскошными кирпичными домами викторианской эпохи. Здесь находилась квартира, в которой был тот пожар.

Проехав следующий перекресток, Виктория заметила отделение полиции. Она замедлила темп, а затем остановилась у бордюра. Должно быть, стражей из этого отделения вызвали тогда в горящую квартиру, они же занимались описанием случившегося несчастья.

Виктория нерешительно взглянула на деревянную дверь с затертой латунной ручкой.

«Констанс права, сэр Френсис сказал неправду», – корила себя девушка. Но раз она уже здесь, может быть, стоит раз и навсегда удостовериться, пока назойливые вопросы снова не возникли у нее в голове? Прошлой ночью ей в который раз снился пожар.

«Не могу же я просто бросить велосипед с фотоаппаратом у бордюра, без присмотра, – размышляла она. – Кроме того, беседовать с полицией совершенно излишне. Наверняка те, кто служил тогда, давно уже на пенсии или забыли о том дне».

Виктория уже хотела нажать на педаль и поехать дальше, когда из дверей вышел молодой полицейский и направился к ней.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, мисс? – приветливо поинтересовался он.

– Нет, то есть… то есть… может быть, и да, – пролепетала Виктория. – Я хотела бы задать пару вопросов вашим коллегам, однако не знаю, куда девать велосипед.

– Поставьте его во дворе, – полицейский указал на деревянные ворота рядом со зданием. – Пойдемте, я помогу вам, – и он крепко ухватился за руль.

Как и в редакции «Морнинг Стар», в участке в воздухе тоже витал дым сигарет и сигар. Над тремя мужчинами, сидевшими за письменными столами, висела пожелтевшая фотография короля. Эдуард VII с широким бородатым лицом снисходительно смотрел на нее со стены.

Один из полицейских, мужчина лет сорока, обладатель тщательно остриженных волос и торчащих ушей, поднялся, поправил пояс и подошел к деревянному заграждению.

– Чем могу помочь, мисс? – весело поинтересовался он.

– Меня зовут Виктория Бредон, – нерешительно ответила Виктория. – Примерно пятнадцать лет назад я жила с отцом рядом с Холланд-парком. В нашей квартире начался пожар. Мне хотелось бы получить информацию о нем. Мой отец умер год тому назад, и у меня не осталось больше никого, кому я могла бы задать этот вопрос.

– Это что же, вашим отцом был судебно-медицинский эксперт Бернард Бредон? – спросил полицейский и, когда Виктория подтвердила его догадку, произнес: – Я очень огорчился, прочитав о его смерти в газете. Человек был что надо. Когда я еще работал на вокзале Пэддингтон, неподалеку от госпиталя Святой Марии, где работал он, я иногда пил с ним пиво после службы, в «Краун». Крепкий он был, отец ваш. Послушай, Нейтан, – и он обернулся к письменным столам, – ты ведь уже служил здесь пятнадцать лет назад…

Седой круглолицый полицейский, обладатель моржовых усов, сержант, насыпал песок на лист бумаги, чтобы чернила побыстрее высохли, а затем подошел к ним.

– Я слышал, что сказала юная леди, – заявил он и с любопытством взглянул на Викторию. – Синклер моя фамилия. Да, я был среди тех коллег, которых вызвали в вашу горящую квартиру. – Дверь участка распахнулась, и внутрь ввалился мужчина, возмущенно кричавший, что ему съездил по уху извозчик. – Пойдемте, мисс, – сержант Синклер открыл дверцу в ограждении, – комната для допросов не слишком уютная, но там нам никто не помешает.

Стены в комнате, куда он проводил Викторию, были выкрашены коричневой краской, деревянный пол был поцарапан, окно закрыто решеткой – не слишком располагающая обстановка. В углу стояла плевательница. Виктория подобрала юбки и села за обшарпанный стол напротив Синклера.

– Я всегда считала, что из горящей квартиры меня спас отец, – произнесла она, – однако недавно кое-кто сказал мне, что это было не так.

К счастью, сержант не стал задавать вопросов и, самое главное, не стал спрашивать, почему это для нее так важно. Полицейский просто провел ладонью по седой бороде и задумчиво посмотрел на Викторию.

– Пожар разгорелся, когда я служил здесь первую неделю. Ваш отец тогда уже был известным человеком, поэтому я хорошо помню обстоятельства того несчастного случая. Нет, не ваш отец, вас из квартиры в последнюю минуту вынесла женщина.

Виктория судорожно сглотнула.

– Вы в этом уверены?

– Да, ваш отец прибыл на место происшествия вместе с пожарными.

– Та женщина была моей няней?

– Нет, другой служанкой.

«Но ведь, когда начался пожар, я была в квартире одна…» – растерянно подумала Виктория.

– А как выглядела та женщина? – спросила она.

Сержант Синклер пожал плечами.

– Ее лицо, волосы и одежда почернели от сажи. Я еще помню, что она была потрясена случившимся и говорила бессвязно. Такое бывает достаточно часто в шоковом состоянии. В любом случае, свидетель видел, как она выбежала из дома с вами на руках.

«Может быть, в квартире была еще одна служанка, которой я не помню? Или та женщина была любовницей моего отца? Но ведь он ни за что не привел бы любовницу, пока я была дома…»

В голове у Виктории роилось множество вопросов. Нужно найти эту женщину и поговорить с ней. Только она сможет объяснить ей, почему отец ей солгал.

– А вы не могли бы назвать мне имя той женщины? – обратилась она к сержанту.

– Если вы немного подождете, мисс. – Он поднялся и вышел из комнаты для допросов.

«Должно быть какое-то объяснение тому, почему отец солгал мне», – пыталась успокоиться Виктория. Ей было дурно от напряжения. Спустя несколько минут сержант Синклер вернулся, неся в руках папку. Открыв ее, он принялся перебирать страницы.

– Женщину звали Энни Шенвик, – наконец произнес он. – Она дала адрес своих родителей: Хокстон-стрит, дом номер десять.

– Отец сказал мне, что, вероятнее всего, пожар начался из-за искр, вылетевших из камина в гостиной, – сказала Виктория, подавленная и готовая осознать, что на этот счет отец ей тоже солгал.

– Во время судебного расследования мисс Шенвик сказала то же самое насчет причины пожара, – кивнул сержант Синклер, но тут же нахмурился и поправился: – То есть сама она в суд не явилась, так как была больна. От ее имени было зачитано нотариально заверенное заявление. День, когда начался пожар, был очень ветреный. По городу было много пожаров, возникших из-за вылетевших из камина искр. Поэтому повода сомневаться в ее словах не было.

Заставив себя улыбнуться, Виктория поблагодарила сержанта Синклера. Да, нужно обязательно поговорить с мисс Шенвик…

Хокстон-стрит находилась в Шордиче. У тамошних доходных домов были строгие фасады из песчаника, из-за чего они скорее напоминали тюрьмы или дома для бедных. Виктория втащила велосипед на две ступеньки ко входной двери дома номер десять и мимо облепленного грязью скребка для обуви в узкий и темный коридор. В этом бедном районе его на улице лучше не оставлять. Свое фотооборудование она отвезла домой, радуясь, что Хопкинс ушел за покупками и они не встретились. Наверх вела деревянная лестница. Пол был выложен затоптанной красной и зеленой плиткой. В воздухе стоял въедливый запах капусты и вареной ягнятины. Собравшись с духом, девушка постучала в первую попавшуюся дверь.

Ей открыла женщина лет сорока, одетая в коричневое шерстяное платье и грязный передник. На лоб свисали растрепанные пряди. Из квартиры слышался детский плач.

– Что вам угодно, мисс? – мрачно поинтересовалась женщина.

– Извините, если помешала, – произнесла Виктория, стараясь говорить так, чтобы не выдать в себе представителя высшего сословия. – Я ищу женщину по имени Энни Шенвик. Она жила здесь лет пятнадцать тому назад.

– Никогда не слышала этого имени.

И женщина уже хотела было захлопнуть дверь, однако Виктория поспешно вставила ногу в дверной проем и вынула из кошелька шиллинг. В ближайшее время им с Хопкинсом придется быть еще более экономными.

– Вы уверены, что никогда не слышали этого имени? – переспросила она.

Женщина уставилась на монету. К огромному удивлению Виктории, она вдруг крикнула:

– Эй, мистер Фиппс, идите-ка сюда!

В коридоре появился мальчик в дырявых чулках, вцепился в подол матери и принялся с любопытством рассматривать велосипед Виктории. Девушка улыбнулась ему.

– Здравствуйте, молодой человек! – произнесла она, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно веселее.

С одного из верхних этажей послышались шаги, а затем по ступенькам шумно спустился краснолицый мужчина в пальто, котелке и грубых сапогах.

– Леди хочет знать, жила ли в этом доме пятнадцать лет назад некая мисс Шенвик, – и женщина показала большим пальцем на Викторию. – Я сказала, что не знаю этого имени. Но она мне не верит, – и, покосившись на Викторию, добавила: – Мистер Фиппс – сборщик квартплаты в этом квартале.

– Кассир, миссис Смит, кассир я, уж попрошу вас. – Мужчина с любопытством уставился на Викторию. – Нет, никакая мисс Шенвик здесь никогда не жила. Ни пятнадцать лет назад, ни позже. Я занимаюсь этой работой на протяжении вот уже двадцати лет, и даже если вы разбудите меня среди ночи, я скажу вам, кто и сколько прожил в этом квартале. А теперь, миссис Смит, раз уж мы заговорили об этом… Прошу вас заплатить арендную плату за неделю.

– Да-да, вы получите то, что вам причитается, – раздраженно отозвалась миссис Смит.

Виктория поспешно вложила монету ей в руку и добавила несколько пенни.

– На яблоко для мальчика, – прошептала она.

Глава 6

Виктория относилась к мистеру Монтгомери, своему опекуну, хорошо и была убеждена в том, что ее благополучие очень важно для него, однако ходить к нему не любила. Он напоминал ей о смерти отца и, кроме того, заставлял осознавать, что она все еще несовершеннолетняя и не может распоряжаться своей жизнью. Однако поскольку он был единственным человеком, который, возможно, мог бы рассказать ей что-то об Энни Шенвик, она в тот же день отправилась в канцелярию, находившуюся в четырехэтажном доме XVIII века, неподалеку от суда по уголовным делам Олд-Бейли.

Мистер Монтгомери был на месте и сразу же нашел время для своей подопечной. Это был высокий мужчина лет шестидесяти, с поразительно маленькими для своих габаритов руками и ногами. Взглядом своих карих глаз он всякий раз напоминал Виктории меланхоличного спаниеля.

– Мисс Виктория! – обрадовано воскликнул он и проводил ее к кожаному уголку в своем опрятном аристократичном бюро. – Как хорошо, что вы пришли навестить меня. Чаю? Нет? Надеюсь, у вас все в порядке и вы с Хопкинсом справляетесь. Вы же знаете, что если будет нужно, я всегда приду на помощь. Ваша двоюродная бабушка, леди Гленмораг, кстати, недавно была у меня и пыталась убедить продать квартиру вашего отца. Конечно же, я отказался.

«Следовало ожидать, что бабушка не признает свое поражение…» – Виктория с трудом удержалась, чтобы не отпустить колкое замечание.

– Кстати, в конце февраля мне нужно будет уехать на десять дней. Пойду на яхте под парусом на остров Мэн. Если в это время вам потребуется поддержка, вы можете обратиться к моему компаньону, мистеру Мак-Аллистеру.

Виктория и не предполагала, что мистер Монтгомери любит ходить под парусом. Что ж, к его партнеру она уж точно обращаться не станет: она недолюбливала этого худощавого шотландца-пуританина.

– Мой отец никогда не говорил с вами о пожаре в квартире? – Девушка не вытерпела и сразу же перешла к делу.

– Он упоминал о пожаре в моем присутствии, однако подробно мы об этом не говорили, я ведь стал его адвокатом несколько лет спустя. А почему вы спрашиваете?

Виктория повторила свой рассказ, выпустив из него встречу с сэром Френсисом. Ей показалось, что это слишком интимная вещь, чтобы говорить о ней с адвокатом.

– Вам ни о чем не говорит имя Энни Шенвик?

– К сожалению, нет, – мистер Монтгомери покачал головой.

Виктория на миг задумалась, а затем решила спросить напрямик о том, что мучило ее больше всего.

– Она могла быть любовницей моего отца?

– Мисс Виктория! – Мистер Монтгомери пришел в ужас. – Юной леди не пристало думать о таких вещах, не говоря уже о том, чтобы произносить их вслух.

– Ах, да бросьте! Мы ведь оба знаем, что у моего отца были любовницы. Он никогда не скрывал этого, и я на него не сердилась. Для него сексуальность не была табуированной темой. Для этого он слишком часто имел с ней дело по работе.

Пожалуй, лучше ей не рассказывать мистеру Монтгомери о том, что в возрасте десяти лет она с восторгом и ужасом смотрела на первый в своей жизни обнаженный труп женщины, когда тайком прокралась в подвал госпиталя Святой Марии.

Однако мистер Монтгомери все равно покраснел и смущенно откашлялся.

– Нет, я ничего не знаю о любовнице по имени Энни Шенвик, но… – пробормотал он.

Виктории показалось, что в его голосе послышалось сомнение, заставившее ее насторожиться.

– Но что? – настойчиво поинтересовалась она.

– Я вообще-то не должен был пока говорить вам об этом. Существует письмо вашего отца, которое я должен вручить вам только в день вашего совершеннолетия.

– Письмо? – Виктория взволнованно выпрямилась.

– О нет, нет, нет, мисс Виктория! – Мистер Монтгомери энергично замахал своими маленькими руками, и во взгляде его появилась стальная воля. – Вы получите это письмо в двадцать первый день вашего рождения. И ни днем раньше.

Поворачивая ключ в дверном замке, она подавленно думала о том, как досадно, что ей не удалось переубедить мистера Монтгомери. Она задействовала все свое красноречие, она умоляла и упрашивала. Но адвокат твердо стоял на своем. «Наверняка он не отдал бы мне письмо даже в том случае, если бы я угрожала ему пистолетом. Он наверняка предпочел бы погибнуть, нежели пойти против своей адвокатской чести», – с горечью размышляла девушка.

Она негромко закрыла за собой дверь; настроение было неподходящим для общения, однако не успела она пройти и нескольких шагов, как дверь кухни распахнулась и в коридор выбежала миссис Доджсон.

– Мисс Виктория, вам принесли письмо, – тяжело дыша и с трудом переводя дух, произнесла полная пожилая женщина. – Идите же, посмотрите, – и она решительно схватила Викторию за руку и потащила ее за собой.

Сидевший за столом Хопкинс поднялся и поклонился.

– Мисс Виктория…

Очевидно, они с миссис Доджсон как раз пили чай, поскольку стол был накрыт на две персоны, на тарелке лежали крошки бутербродов и пирога. Виктория узнала керамическую посуду в цветочный узор. Для посиделок с прислугой, по мнению Хопкинса, фарфор был неуместен.

– Вот, мисс… – приходящая служанка взяла небольшой серебряный поднос и протянула его девушке. На нем лежал конверт исключительного качества с тисненой золотой короной. Виктория сразу узнала корону королевского дома. – Письмо из дворца! – с благоговением в голосе произнесла миссис Доджсон. – Это наверняка приглашение на ваш бал. Открывайте же скорее, мисс Виктория.

Хопкинс извлек откуда-то нож для открывания писем и протянул хозяйке. Он тоже смотрел на нее выжидательно. Виктория разрезала конверт и вынула тяжелый лист бумаги ручной выделки.

– Да, это приглашение на бал. Я приглашена на двадцать седьмое февраля, – сказала она и, вздохнув, добавила: – Мне нравится мое новое платье. Но почему-то я все равно надеялась, что гофмаршал не сочтет меня достойной роли дебютантки.

– В таком случае ваша бабушка, наверное, обратилась бы лично к королю, – заметил Хопкинс.

– Ах, надеюсь, платье будет готово в срок. – Миссис Доджсон хлопнула в ладоши и просияла, словно ребенок при виде рождественской елки. – Конечно же, вам следует тренироваться с Хопкинсом, учиться ходить со шлейфом. Лучше всего прикрепить для этого длинное одеяло к одной из юбок.

«Реверансы… Как будто у меня других проблем мало», – подумала Виктория.

И с мрачным выражением лица обернулась к Хопкинсу.

– Сегодня вечером я иду на собрание суфражисток. Поэтому к ужину меня не будет.

– Мисс Виктория… – Миссис Доджсон уперла руки в бока. – Поскольку ваш отец был за избирательное право для женщин, я принимаю ваше участие в действиях этих женщин. Хоть и не одобряю. Лично я считаю, что эта страна долгое время прекрасно обходилась и без избирательного права для женщин. Если вас арестуют и вы по этой причине не сможете быть представлены ко двору, я вам этого никогда не прощу.

– В этом вопросе вы, пожалуй, сходитесь во мнениях с моей бабушкой, – отозвалась Виктория.

После чая Хопкинс ушел вместе с миссис Доджсон – наверное, им нужно было сходить за покупками. Виктория отправилась в свою комнату, чтобы поработать над путеводителем по Италии, однако, пытаясь описать старый город Флоренции, она снова и снова возвращалась мыслями к разговору с сержантом Синклером и своим тщетным поискам в Шордиче. Наконец она встала, подбежала к окну и посмотрела на Грин-парк, где уже тянули к небу головки первые крокусы. Затем девушка решительно отложила в сторону вечное перо. Возможно, ответ на все ее вопросы обнаружится в кабинете отца.

Виктория давно уже не заходила туда. Слишком много времени она провела в этой комнате вместе с отцом, и там его не хватало ей сильнее всего. Открыв дверь, она почувствовала знакомый запах холодного сигаретного дыма. Тяжелые темно-красные бархатные шторы были задернуты, чтобы защитить от солнца обои и книги. Стоило Виктории открыть их, и комнату залил вечерний свет.

Вдоль стен стояли высокие книжные шкафы. Над старым кожаным уголком висел рисунок лошади, выполненный в манере импрессионистов, а над камином – охотничье ружье. Отец очень любил ездить верхом и осенью всегда принимал участие в охоте на фазанов и уток. Это было одним из того немногого, что у него оставалось общего со своим классом. Когда ей было шестнадцать, он научил ее стрелять.

Виктория, судорожно сглотнув, обвела взглядом комнату. На кожаном диване с потрепанными бархатными подушками она часто сидела в детстве и играла или же листала книжки с картинками, в то время как отец работал. Позднее, во время школьных каникул, она читала там или писала письма. На письменном столе лежало пресс-папье, которое она когда-то подарила отцу еще в детстве, – стеклянный шар с деревянным кораблем внутри, рядом стояли фотографии – ее и матери. На снимке в сепии последняя была совсем юной – судя по всему, фото было сделано вскоре после того, как мать убежала вместе с отцом Виктории в возрасте восемнадцати лет, – и лучилась от счастья. На других фотографиях была изображена Виктория в детстве и юности.

Виктория взяла себя в руки. Она пришла не затем, чтобы погружаться в воспоминания. Скорее всего, ответ на ее вопросы найдется в отцовских дневниках. До сих пор она не осмеливалась заглянуть в них. Он хранил их в старом канцелярском шкафу. Повернув ключ, девушка опустила вниз деревянные ламели. Там на полочках стояли тонкие кожаные томики. Ее отец начал вести дневники во время учебы и перестал лишь незадолго до своей смерти, когда уже был не совсем в себе под воздействием морфия.

Виктория провела пальцем по цифрам на корешках. В 1880 году отец закончил учебу. 1887 – это год, когда они с матерью поженились. В 1888 родилась она. Тома 1889 и 1890 стояли рядом. Виктория замерла. За 1891 год, год, когда умерла ее мать, дневника не было, не было его и за следующий, 1892 год, когда случился пожар в квартире. Более того, следующий дневник датировался только 1895 годом. В душе Виктории еще теплилась надежда, что эти томики хранятся где-то в другом месте.

Она еще раз проглядела один дневник за другим. Но нет, томов за 1891–1894 годы она нигде не нашла. Не было их и в обоих ящиках под полками. Девушка в растерянности закусила губу. По всей видимости, отец действительно хотел что-то скрыть.

Услышав шаги на лестнице, она поспешно встала, закрыла шкаф и выскользнула из комнаты. Сейчас она не могла говорить с Хопкинсом о своем открытии.

Собрание проходило в зале во флигеле на Стренд-стрит. В нем принимали участие около двухсот суфражисток. Выступала сама Эммелин Панкхёрст. Основатель и руководитель Женского социально-политического союза, коротко ЖСПС, была стройной элегантной леди лет пятидесяти. Ее нежные черты лица и проницательный взгляд придавали ей сходство со святой. Несмотря на хрупкость, она обладала железной волей и руководила ЖСПС суровой и твердой рукой. Кроме своих дочерей, Кристабель, Сильвии и Аделы, рядом с собой она не терпела никого. Все это было прекрасно известно Виктории, однако стоило Эммелин Панкхёрст начать говорить, как она снова очаровала девушку. Она забыла о своих тревогах и после доклада побежала домой окрыленная.

Там она обнаружила Хопкинса, сидевшего за кухонным столом с горой бумаг и книг. В холодное время года дворецкий работал над книгой ее отца на кухне – таким образом можно было сэкономить на отоплении библиотеки.

– Вечер был интересным, мисс Виктория? – вежливо поинтересовался он.

– Да. – Виктория села рядом с ним. – Эммелин Панкхёрст говорила о том, что мы, суфражистки, требуем избирательного права для женщин не только по политическим мотивам, но в гораздо большей степени ради его символизма – речь идет о равноправии мужчины и женщины. В этом миссис Доджсон наверняка согласилась бы с ней. Я никогда не видела, чтобы она относилась с уважением к мужчине, за исключением вас и моего отца, – и девушка слабо улыбнулась.

– Боюсь, к своему покойному супругу она тоже относилась без уважения, – Хопкинс улыбнулся ей в ответ. – Однако что поделаешь, миссис Доджсон – роялистка, а поскольку король против избирательного права для женщин, она его одобрять не может.

– А вы что же, не роялист? – решила поддразнить его Виктория.

– Позволю себе сказать, что я ценил королеву Викторию больше, чем ценю ее сына. – Хопкинс откашлялся. – Во многом король, хм… все же очень обыкновенен…

Виктория знала, что тем самым Хопкинс намекает на многочисленные романы короля с замужними женщинами, и это ни для кого не было секретом, да и на его в целом разнузданный стиль жизни. То, что ее отец не придерживался официальных норм морали, Хопкинс, однако же, терпел. Собравшись с духом, девушка все же заговорила о недостающих дневниках.

– Хопкинс… Сегодня днем я была в отцовском кабинете и обнаружила, что не все его дневники на месте. Нет годов с 1891 по 1894. Вы ничего не знаете на этот счет?

Если ее вопрос удивил старика-дворецкого, то он и виду не подал.

– Полагаю, ваш отец передал их мистеру Монтгомери, – ответил он. – Это было бы самым разумным объяснением.

Если отец не уничтожил дневники, а передал опекуну, то она увидит их тоже только в свой двадцать первый день рождения. И ни днем ранее. Виктория едва удержалась, чтобы не вздохнуть.

– Вы не знаете никаких слуг, кто работал бы на моего отца во время пожара? – продолжала прощупывать почву она.

– К сожалению, нет, – Хопкинс покачал головой. – После пожара ваш отец уволил всех слуг.

– А он не говорил вам, по какой причине?

– Что ж, ваша няня оказалась весьма ненадежной особой, оставив вас одну в квартире. Я вполне понимаю, почему ваш отец нанял другую. Поскольку он отправился вместе с вами в путешествие на несколько месяцев, пока была куплена и обставлена квартира рядом с Грин-парком, содержать дворецкого, кухарку и служанку было излишне. С финансами у вашего отца и тогда уже было, если позволите мне такую откровенность, не совсем хорошо. Но, возможно, в этом вопросе вам сможет помочь леди Гленмораг.

– Сомневаюсь, что бабушка знает даже, как зовут ее собственную кухарку. – Виктория покачала головой.

Хопкинс задумчиво обвел взглядом недавно зачерненную печь и посуду для завтрака, стоявшую наготове на серванте.

– Если я правильно помню, тогдашнего дворецкого вашего отца звали Лайонс. Полагаю, он поступил на службу к высокопоставленному дипломату, с которым вскоре после этого отправился в Индию.

– Индию…

«Сэр Френсис много лет жил в Индии, – рассуждала Виктория. – Может быть, он встречался там с Лайонсом и говорил с ним о пожаре? Или я просто распереживалась?»

– Мисс Виктория, можно ли мне узнать, почему вы задаете все эти вопросы?

– Ах, просто потому, что несколько ночей подряд мне снится пожар, – уклонилась от ответа Виктория.

Хопкинс верил в ее отца. Она не хотела, чтобы его воспоминания о нем тоже были омрачены.

Однако, к огромному облегчению девушки, дворецкий был очень тактичным человеком и не стал расспрашивать дальше.

Глава 7

– Вы прекрасны, мисс Виктория, – вздохнула миссис Доджсон.

– Да, вы выглядите очень мило, – подтвердила юная парикмахерша, которую одолжила ей Констанс. – Идите сюда, посмотрите на себя в большое зеркало.

– Хорошо… хорошо…

Виктория отошла от туалетного столика и, осторожно вышагивая в туфлях на высоком каблуке, пересекла комнату. На протяжении минувших двенадцати дней она, если не ходила на примерки в ателье Пуаре, погружалась в работу над путеводителем. Неизвестность, мучившая ее из-за лжи отца, омрачила радостное предвкушение бала. Однако сейчас, когда девушка увидела себя в большом зеркале, сердце ее забилось быстрее. Шелковое платье кремового цвета облегало ее фигуру. Кажущаяся простота покроя только подчеркивала красоту золотых цветов орхидеи, которыми было вышито платье. Поверх него Виктория надела жакет с короткими рукавами – что-то вроде болеро, – сшитый из золотого ламе. Парикмахерша уложила ее рыжие локоны на боковой пробор, распрямила их и завязала на затылке в изысканный узел. От диадемы, которая вообще-то была частью традиционного наряда дебютантки, Виктория решила отказаться. Единственными украшениями, которые она надела, были браслет и подходящая к нему цепочка из массивного красного золота, унаследованные от матери, – подвеска с зеленым драгоценным камнем грубой шлифовки заставляла ее глаза сиять.

– Ну что, мисс Виктория? – нетерпеливо поинтересовалась миссис Доджсон.

– Я себе действительно нравлюсь, – признала Виктория. – Если не обращать внимания на два дурацких страусиных пера на голове.

В обществе было принято, чтобы незамужние дебютантки носили два, а замужние – три пера.

– Ах, мисс, – полноватая служанка погрозила ей пальцем. – Не бывает дебютанток без страусиных перьев. Так, а теперь пойдемте в коридор, чтобы вас наконец мог увидеть мистер Хопкинс. Вероятно, он уже с ума сходит от любопытства, – миссис Доджсон пристально посмотрела на нее. – Вы очень грациозно ходите со шлейфом, – наконец с восхищением произнесла она.

– Да вы же спуску мне не давали. Приходилось часами ходить по квартире с этим жутким одеялом, пришитым к юбке.

– Все ради вашего блага, мисс, – просияла миссис Доджсон. – Все ради вашего блага. Поверьте мне, при дворе вы произведете неизгладимое впечатление. Ах, мистер Хопкинс, какое счастье, что подобное выпало на мою долю!

Сегодня даже Хопкинс не стал скрывать своих чувств.

– Мисс Виктория, – его голос звучал сдавленно, настолько он был растроган, – ваш отец очень вами гордился бы.

Виктория вздрогнула. Она все еще не смогла заставить себя поговорить с Хопкинсом о том, что отец ей лгал, и поэтому очень обрадовалась, когда миссис Доджсон отвлекла ее от мрачных размышлений.

– А теперь покажите, как вы делаете книксен, мисс, – скомандовала она.

Виктория послушно подобрала юбки и присела в низком поклоне.

– Прошу вас, задержитесь ненадолго в этом положении.

Хопкинс скрылся за установленной в коридоре камерой, затем зажег осветительную смесь – и мгновение спустя все погрузилось в ослепительный свет.

– И еще одну фотографию стоя, – велела миссис Доджсон.

– Только если вы будете на фотографии рядом со мной! – Не обращая внимания на протесты служанки, Виктория, смеясь, обхватила ее за бедра и поставила рядом с собой.

– Очень красиво.

Хопкинс посмотрел на них через объектив, проверяя, все ли в порядке, и сразу же сверкнула вспышка. За хлопком последовал стук. Вспомнив о своих настоящих обязанностях, дворецкий неторопливым шагом направился к двери квартиры. За ней оказался молодой лакей в золотисто-синей форме. На груди его красовался герб герцога Сент-Олдвинского.

– Прибыл экипаж герцога, – возвестил он.

Хопкинс поспешно подбежал к Виктории и помог ей надеть подбитое мехом бархатное пальто. Миссис Доджсон подняла шлейф и положила его на правую руку девушки.

– Завтра расскажете нам все в подробностях, мисс, – прошептала она.

– Обязательно, – пообещала Виктория, обнимая сначала миссис Доджсон, а затем немного растерянного Хопкинса. Парикмахерше она просто помахала рукой на прощание.

Ей показалось или Хопкинс действительно прослезился?

Карета, ожидавшая ее у дома, была запряжена шестеркой лошадей. Черное, отполированное до блеска дерево и золотой герб на дверях сверкали в свете газовых фонарей. На запятках позади кареты стоял второй слуга в ливрее. «Кажется, дедушка с бабушкой не пожалели средств…» – Виктория с трудом сдержала вздох.

Лакей, сопровождавший ее от квартиры, опустил подножку кареты, затем распахнул дверцу и поклонился.

– Мисс Бредон…

«Что ж, пора войти в пещеру льва…» – подобрав пальто и платье, Виктория пригнулась, чтобы войти в карету и не растрепать уже успевшие надоесть перья. Ее бабушка и кузина Изабель сидели на одной стороне на мягком сиденье, обитом красным бархатом, дедушка – на другой.

– Сэр, бабушка, Изабель…

Вспомнив о манерах, Виктория приветствовала родственников вежливым кивком, а затем присела рядом с дедушкой. Карета тронулась с места, а девушка тем временем принялась незаметно разглядывать его. Прежде она видела отца ее отца, герцога Хьюго Сент-Олдвинского, только на фотографиях в семейном альбоме и газетах. Герцогу было около семидесяти лет, у него были густая седая шевелюра и седые бакенбарды. Лицо его было шире, чем у ее отца, а черты лица более размытые. Судя по всему, он пил больше алкогольных напитков, чем следовало, – и все же он был очень похож на ее отца.

– Виктория… – Крепко сжимая в руке серебряный набалдашник трости, он обратил свое внимание на нее. Голос у него был низким и хрипловатым. Некоторое время он рассматривал ее, а затем произнес: – Полагаю, твой отец назвал тебя не в честь нашей покойной королевы, а в честь твоей двоюродной бабушки Виктории.

– Да, отец и мать назвали меня в честь бабушки.

– Хорошо, что она умерла десять лет тому назад, в противном случае она тоже, чего доброго, полезла бы в это проклятое женское движение.

– Вероятнее всего, она возглавила бы суфражисток вместо миссис Панкхёрст, – услышала Виктория бормотание своей бабушки Гермионы. – Не понимаю, почему в нашей семье в каждом поколении обязательно должна быть черная овца. В других семьях они каким-то образом появляются лишь раз в столетие.

Виктория потупилась, чтобы скрыть улыбку. Ее двоюродная бабушка Виктория оставила отцу деньги, на которые он смог оборудовать квартиру у Грин-парка по новейшему слову техники. В памяти девушки остались лишь размытые, но добрые воспоминания об эксцентричной старой леди.

Но улыбка исчезла с ее губ, когда она вдруг услышала слова кузины:

– Бабушка, на Виктории нет диадемы.

Виктория была настолько занята дедушкой, что только сейчас обратила внимание на Изабель. Ее пальто и платье были белоснежно белы и украшены стразами, пускавшими блики по всей карете. У нее были медового цвета волосы, уложенные в корону, большие синие глаза и розовые, изысканно изогнутые губы – девушка вполне могла сойти за леди, сошедшую с одной из картин Гейнсборо.

– Надеюсь, тебе не пришлось продавать драгоценности своей матери? – нервно заморгала бабушка Гермиона.

– Я никогда не стану продавать ее украшения, – холодно ответила Виктория.

– Хорошо, что ты все же в некоторой степени ценишь семейные традиции, – облегченно вздохнула леди Гленмораг.

Только Виктория хотела сказать, что она любит украшения просто потому, что они принадлежали ее матери и что она, надевая их, чувствует с ней связь, однако Изабель не дала ей такой возможности.

– У тебя очень красивое платье и пальто, Виктория. Признаться, я опасалась, что ты явишься на бал в одном из этих реформаторских платьев, которые похожи на мешки. У какой портнихи ты шила?

– Она была в ателье этого чертова француза Пуаре, – проворчал дедушка. – Платья для вас обеих стоили мне целое состояние.

– Пуаре… – Изабель удивленно распахнула глаза. – Но ведь там можно шить только по протекции… – в следующее мгновение она умолкла и закусила губу.

– Что ж, у меня не возникло никаких проблем, меня с удовольствием приняли в качестве клиентки, – заявила Виктория. Это была не вся правда, однако же крошечный триумф ей не повредит… и она, не удержавшись, добавила: – Платья Пуаре можно прекрасно носить без корсета.

– Виктория! – Бабушка подскочила от ужаса. – В присутствии мужчин леди не говорят о подобных вещах, даже если этот мужчина – твой родственник.

Дедушка пробормотал под нос что-то невнятное. Его сестра поспешно вовлекла Изабель в разговор о выходных у лорда Роджерса в Саффолке. Потребность дедушки в беседе была, судя по всему, удовлетворена, и Виктория была за это очень благодарна.

Карета двигалась очень медленно. Они выехали на Мэлл, где кареты представителей богатых аристократических семей выстроились в длинную очередь к Букингемскому дворцу. Рядом с каретой то и дело появлялись зеваки, пытавшиеся заглянуть внутрь. Виктория в это время представляла, как сфотографировала бы эти лица, которые были видны сквозь стекло то отчетливо, то размыто. «Зеваки на Мэлл перед балом дебютанток – вот это была бы тема для фоторепортажа», – иронично размышляла она.

Прошла целая вечность, прежде чем впереди показались высокие кованые ворота дворца и перед ними проехала еще одна карета. Внезапно женские голоса заглушили цокот подков и стук колес.

– Избирательное право для женщин! Избирательное право для женщин! – скандировали они.

Виктории стало любопытно, и она выглянула из кареты. И действительно, у ворот собралась группа протестующих. Они показывали плакаты проезжавшим мимо каретам и зевакам.

– Ах, эти ужасные женщины не боятся устраивать переполох даже у ворот королевского дворца, – вздохнула бабушка Гермиона. – Что значит нечто столь маловажное, как позволение женщинам участвовать в выборах, по сравнению с балом?

Виктория уже хотела было возмутиться, однако тут ее дедушка громко заявил:

– Надеюсь, Сандерленд наведет порядок и избавит нас от этих истеричек.

На миг Виктории показалось, что она снова вернулась в кабинет Сандерленда, ощутила запах его туалетной воды, и у нее перехватило дыхание. К счастью, экипаж остановился перед ярко освещенным входом. Дверь кареты распахнулась. Слуги помогли выйти сначала бабушке Гермионе, затем Изабель и Виктории. По бокам от входа стояли королевские слуги в красных ливреях.

«Часть вечера я пережила», – пронеслось в голове у Виктории, когда она шла к двери рядом с Изабель. Но самое трудное было впереди.

Виктория с трудом сдержала вздох. Трудным – точнее, изматывающим – было в первую очередь ожидание. После того как слуги приняли у них пальто в холле, девушки вместе с родственниками поднялись на второй этаж. На обоих изогнутых крыльях лестницы стояло множество людей. Позолота перил, пурпур ковров, свет хрустальных люстр и сверкающие всеми цветами радуги одежды и ливреи создавали палитру красок, достойную импрессиониста, – и белые платья дебютанток напоминали на этом фоне разложенные повсюду салфетки.

Когда девушки поднялись на самый верх, слуги провели их с Изабель по длинному коридору. Этот коридор, на стенах которого висели высокие зеркала, вел к тронному залу. Здесь-то и стояла сейчас Виктория в окружении примерно сотни дебютанток, дожидавшихся, когда их представят королевской чете и обществу. Прошел целый час, прежде чем распахнулась белая дверь с позолотой и первой дебютантке разрешили войти в тронный зал.

Виктории казалось, что она движется мучительно медленно. Дебютантки входили в зал по очереди. Девушка возблагодарила небо за то, что не надела корсет: воздух здесь был ужасно душным. Одна из девушек едва не упала в обморок. Кто-то из слуг вовремя заметил это и провел ее к дивану.

Виктория вздохнула. Перед ней и Изабель были еще четыре женщины. В висевшем на стене зеркале девушка увидела свое отражение.

«С этими перьями на голове мы похожи на кучку нервных куриц, которых вот-вот поведут на убой. Миссис Доджсон ни за что не поверит мне, если я скажу ей, что это ужасно скучно».

– Мисс Бредон, ни за что бы не подумал, что встречу вас на столь формальном мероприятии, – вдруг раздался мужской голос у нее над ухом. Девушка поспешно обернулась. Джереми Райдер, одетый в черную визитку, с улыбкой поклонился ей. – Кстати, я здесь исключительно из профессиональных соображений, поскольку представляю коллегу по цеху, а не по причине каких-то светских амбиций.

– Э… что ж, очень рада слышать это. Ну, что по крайней мере один из присутствующих не пришел в поисках невесты или ради того, чтобы его заметили.

– А что насчет вас?

– Я уж точно не пришла покрасоваться и не хочу, чтобы меня заметили. – Виктория энергично покачала головой, краем глаза заметив, как раскачиваются из стороны в сторону ненавистные перья. – Уж поверьте мне, я здесь исключительно потому, что иногда цель оправдывает средства.

– Должно быть, цель для вас очень важна, если вы решили подвергнуть себя этой процедуре.

– Совершенно верно.

Изабель, стоявшая в очереди перед Викторией и беседовавшая с дочерью герцога, услышала их разговор и с интересом обернулась. С любопытством оглядев Джереми Райдера и решив, что он ей не нравится, девушка прощебетала:

– О, Виктория, поклонник… Ты обязательно должна представить меня.

– Мистер Райдер из журнала «Спектейтор», – несколько натянуто произнесла Виктория. – Мы познакомились на демонстрации суфражисток.

Изабель вздрогнула.

– О, действительно, это так необычно… – и поспешно обернулась к своей собеседнице.

Молодой репортер усмехнулся.

– Ваша фотография конного полицейского, поднявшего дубинку на убегающих женщин, показалась мне весьма примечательной.

– Правда? – переспросила Виктория, невольно разволновавшись.

– Да, очень впечатляющая демонстрация грубой мужской силы. При этом вы, к сожалению, не показали, как женщины колотили полицейских зонтиками…

– Это сделали газеты, в которых всем заправляют мужчины…

– Как бы там ни было, ваша фотография стала поводом к оживленной дискуссии в письмах читателей, считавших, что полицейские все же повели себя слишком грубо.

– Рада слышать это.

Виктория была так увлечена работой над путеводителем, что практически не заметила этой полемики.

Джереми Райдер осторожно тронул ее за рукав.

– Если позволите обратить ваше внимание… Сейчас ваша очередь.

– Что?

Виктория растерянно огляделась по сторонам. Действительно, дочь герцога шла по залу, а Изабель уже стояла ближе всех к двери.

– Удачи! И, если позволите заметить, вы очень красивы.

– Благодарю, – несколько высокомерно отозвалась Виктория, не желая показать, что комплимент ей приятен.

Хорошо, что он не сказал «хорошенькая»…

Теперь Изабель стояла в дверях. К ней подошел слуга, взял ее шлейф, который та несла на руке, расправил на полу складки. Виктория смотрела, как ее кузина грациозно пересекла тронный зал, изящным жестом протянула стоявшему у трона слуге карточку, а когда тот выкрикнул ее имя и титул, присела перед королем и королевой в идеальном книксене.

– Мисс… – кивнул ей слуга.

Виктория вошла в зал. Стоявшие вдоль обтянутых пурпурным шелком стен люди казались размытыми.

«Только бы не поскользнуться на паркете… Миссис Доджсон ни за что не простит, если ты упадешь перед лицом королевской четы… Только бы не поскользнуться…»

И вот она стоит перед троном под пурпурным балдахином. Широкое бородатое лицо короля и узкое королевы словно заволокло пеленой тумана. Внезапно Виктория осознала, что слуга протянул ей руку в перчатке. Господи, она чуть не забыла отдать ему карточку…

– Мисс Виктория Бредон, – пронеслось по залу.

Подобрав юбки, Виктория присела перед королевской четой.

– Полагаю, ты действительно сумела произвести хорошее впечатление.

В голосе бабушки Гермионы слышалось нескрываемое облегчение. Представление дебютанток королевской чете наконец закончилось, и гости направились в бальный зал. Откуда-то слышался звон посуды. Виктория поняла, что голодна.

– Герцогиня Дорсет прошептала мне на ухо, что моя внучатая племянница Виктория весьма очаровательна. – Бабушка улыбнулась ей одними губами. – Что ж, Изабель она сочла восхитительной.

– Полагаю, миссис Доджсон гордилась бы мной, – ответила Виктория. – В конце концов, я сумела отойти от трона спиной вперед и не наступить на собственный шлейф.

– Кто такая миссис Доджсон?

– Наша приходящая прислуга.

– О…

Судя по всему, бабушка Гермиона сочла за благо не углубляться в эту тему. Наверняка это произошло исключительно потому, что она опасалась, что кто-то может подслушать их разговор. Пожилая леди отошла от нее, присоединившись к даме в фиолетовом шелковом платье, полная фигура которой буквально сверкала от усеянных бриллиантами украшений. Виктория с улыбкой предположила, что титул у нее никак не ниже герцогини, если не члена королевской семьи. Девушка принялась с любопытством осматриваться по сторонам. Ее отец не любил общество. Гленфилд-скул неподалеку от Солсбери, в которую ее отдали, хоть и обладала исключительной репутацией, однако же респектабельной не считалась, поэтому лишь немногие семьи аристократов и высших слоев общества отправляли туда своих дочерей. Нет, за исключением своих родственников, она никого из присутствующих не знала.

Или нет?

Сердце Виктории забилось быстрее. Сквозь толпу пробирался высокий светловолосый мужчина, направляясь к ней. Он обладал почти классической красотой, был уверен в себе и ослепителен. Он привлекал к себе внимание всех присутствующих. Рэндольф, седьмой герцог Монтегю.

– Виктория… – и вот он перед ней, кланяется с улыбкой. – Леди Хогарт сообщила мне, что сегодня вы предстанете перед королем как дебютантка, поэтому я тоже позаботился о том, чтобы получить приглашение на этот бал.

– Как это мило с вашей стороны, – с гулко бьющимся сердцем ответила Виктория.

«Ах, почему в голову лезут только глупые избитые фразы?» – отругала она себя, одновременно радуясь тому, что Рэндольф обратился к ней по-дружески, как было, когда они общались в Италии.

– Мне по-настоящему не хватало восхитительного общения с вами. Я сожалею, что вам пришлось тогда столь поспешно уехать из Перуджи. Я почти не знаю людей, с которыми можно было бы вести столь острые дискуссии. Как вы тогда назвали картину Данте Габриэля Россетти? Пошлой?

– Вычурной, – поправила его Виктория.

– Верно, как я мог забыть! К Уильяму Блейку Ричмонду вы тоже были безжалостны. Кстати, ваш снимок в «Спектейтор» кажется мне весьма удачным. Очень четкая композиция. Хотя, конечно же, я не разделяю ваших политических убеждений.

«Он тоже заметил мой снимок…»

Виктория снова взяла себя в руки.

– Конечно, а как же иначе. Полагаю, вы все равно выступаете за то, чтобы лишить избирательного права вообще всех и снова ввести монархию в ее чистом виде.

– Я все же выступаю за то, чтобы сохранить Палату лордов, – рассмеялся Рэндольф.

– Герцог… – к ним подошла Изабель и бросила на Рэндольфа пристальный взгляд своих синих глаз. – Вы обязательно должны внести себя в мою танцевальную карточку.

– С радостью… – Рэндольф принял карточку и несколько раз вписал в нее свое имя. Виктория осознала, что ни о чем подобном даже не подумала. Смолкли звуки музыки. Сейчас откроют бал.

– Леди Изабель, надеюсь, вы простите меня за то, что я уже обещал первый танец вашей кузине?

Рэндольф хочет танцевать со мной первый танец… в животе у Виктории вспорхнула целая стайка бабочек.

– Конечно… – Изабель грациозно обмахнулась веером. – В конце концов, это первый бал нашей милой Виктории.

Виктория даже не обратила внимания на колкое замечание кузины, поскольку Рэндольф протянул ей руку и они вместе пошли на середину зала. Зазвучала музыка. Вальс.

Виктория почувствовала руку Рэндольфа на своей спине, легкую и в то же время требовательную. Кружась на паркете, она полностью положилась на него. Бальный зал сверкал восхитительным светом и красками. Важны были лишь музыка, гармония их движений и лицо Рэндольфа со сверкающими синими глазами, смотревшими на нее весело и внимательно. Танец закончился слишком быстро.

Рэндольф повел ее в конец зала.

– Один из последующих танцев снова за мной, Виктория, – прошептал он. – Это вы должны мне обещать.

– С удовольствием, – одними губами ответила она.

Отпустив ее руку, Рэндольф поклонился Изабель, которая ослепительно улыбнулась ему. К Виктории с выжидательным выражением лица направился прыщавый юнец, однако девушка решила, что у нее нет ни малейшего желания ни танцевать с ним, ни смотреть, как кружат по паркету Изабель и Рэндольф. Она поспешно вышла из зала и направилась на поиски буфета.

«Хм… как вкусно… Наверняка было бы здорово сделать фотографии буфета», – размышляла Виктория.

Среди множества тарелок, ломившихся под грузом яств, возвышались серебряные этажерки, на которых вокруг роскошных ананасов лежали яблоки, груши и дыни. Здесь было холодное и горячее мясо, курица в желе, ветчина, различные виды жаркого и жареная утка – фазанов украсили хвостовым оперением. А между всеми этими блюдами лежали красные омары, устрицы, лосось и форель, здесь же стояла огромная тарелка с тушеной камбалой. Салаты были уложены маленькими горками и украшены ломтиками лимона или дольками яиц и фруктами. Были здесь говяжьи языки на овощной подушке, паштеты, разноцветные желе в форме замков и украшенные яркой сахарной глазурью торты.

Слуга протянул Виктории тарелку. Девушка медленно направилась к буфету, не зная, выбрать ли ей птицу или рыбу, когда к ароматам блюд вдруг примешался запах бергамота. Девушка подумала, что фантазия сыграла с ней злую шутку, однако уже в следующий миг она услышала хорошо знакомый надтреснутый голос.

– Мисс Бредон, как удачно, что мы с вами встретились! Мне довелось узнать, что вы наводили справки о пожаре в квартире в полицейском участке в Кенсингтоне. – Виктория резко обернулась. Перед ней действительно стоял сэр Френсис Сандерленд. Фиолетовый цвет его бархатного придворного костюма и накрахмаленный пластрон подчеркивали его бледность. – Вас встревожило то, что я рассказал о вашем отце, не так ли? – Улыбка его была насмешливой. – Вы не хотите поговорить еще раз со мной, чтобы узнать о том, что действительно произошло во время пожара? Хотите узнать правду о своем отце и наконец поверить, что вся ваша жизнь была построена на лжи? Вы готовы принять тот факт, что он постоянно обманывал вас, самого близкого ему человека?

– Как вы смеете… Вы, подлый… – Виктория заметила, что некоторые гости обернулись и смотрят на них.

– Я знаю правду, – взгляд его был настороженным, а губы прошипели: – Не обманывайтесь, я знаю, что рано или поздно вы придете ко мне.

Виктории хотелось закричать, однако девушка почувствовала, что не может дышать. «Прочь, прочь отсюда… Только бы не упасть в обморок у него на глазах… – Тарелка выскользнула у нее из рук и со звоном разбилась об пол. С трудом переводя дух, она пыталась вздохнуть. – Воздух, мне нужен воздух, я задыхаюсь…»

Она обернулась, оттолкнула слугу, спешившего к ней на помощь, и, спотыкаясь, побежала прочь.

Виктория дрожала от холода. Освещенные горящими факелами живые изгороди отбрасывали длинные причудливые тени. Чуть впереди на фоне черного неба вздымались очертания статуи. Девушка понятия не имела, сколько просидела на скамье. После того разговора она спустилась по широкой каменной лестнице на заднем дворе дворца и, едва не упав в обморок, успела вытащить из шелковой сумочки свой бумажный пакет. Долгое время она стояла, прислонившись к стене, и просто вдыхала воздух. А затем побежала в парк.

За лужайкой и постриженными живыми изгородями она видела ярко освещенные окна дворца. До ее ушей доносилась музыка. Хуже всего было даже не то, что сэру Френсису Сандерленду снова удалось совершенно сбить ее с толку и унизить.

«Хуже всего, что он прав, – подавленно думала Виктория. – Возможно, вскоре я не смогу выносить чувства неуверенности, смирюсь с унижением и пойду к нему. Наверняка он с самого начала собирался мучить меня, такова была его коварная цель. Я ведь уже во всем вижу тайны. Мой отец был не тем человеком, каким я его считала».

Нет, встречаться сейчас со своими родственниками и Рэндольфом она не могла. Виктория решила пойти домой.

Расстроенная, она поднялась. Девушка проделала примерно половину пути до дворца, когда ей снова показалось, что она слышит голос Сандерленда. Но нет, этого не может быть! А потом она увидела его чуть поодаль в свете факелов, рядом с другим мужчиной. На нем тоже был выходной костюм. Уверенная осанка. Мужчина немного обернулся, и Виктория увидела его профиль. У него был орлиный нос, волнистые волосы, и он показался Виктории смутно знакомым, однако же мужчина говорил слишком тихо, чтобы можно было разобрать его слова. Слышно было лишь, что он очень зол.

– Ах, да бросьте, Блейкенуэлл, – произнес Сандерленд, и в смехе его послышалась насмешка.

Потом он заговорил тише, и до Виктории доносилось лишь невнятное бормотание. Это что же получается, собеседник Сандерленда – маркиз Блейкенуэлл?

«Странно…»

Внезапно Виктория осознала, что Сандерленд снова полностью завладел ее вниманием. Разозлившись на себя, она пошла дальше, стараясь идти по щебенке как можно тише. Сандерленд не должен знать, что она видела его. Вскоре она, вздохнув с облегчением, поднялась на ступеньки террасы.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, мисс? – в холле к ней подошел слуга и неуверенно посмотрел на девушку.

– Принесите мне, пожалуйста, мое пальто, – поспешно попросила Виктория и назвала свое имя. – И, прошу вас, передайте моей бабушке, леди Гленмораг, что я иду домой.

– Как вам будет угодно, мисс.

Когда слуга ушел, Виктория вдруг почувствовала, что что-то щекочет ей шею. Протянув руку, она обнаружила, что одно из страусиных перьев выпало из прически. Неудивительно, что слуга вел себя так неуверенно. Протянув руку, она вынула оба пера из волос.

«Давно нужно было сделать это, – мрачно подумала она. – Ах, скорее бы оказаться дома и лечь в постель!»

Глава 8

Виктория снова почувствовала запах дыма, побежала по коридору к двери квартиры, принялась дергать дверную ручку, но дверь была заперта.

– Виктория!

Кто-то позвал ее по имени. Всхлипнув, девочка обернулась. Ей показалось, что сквозь клубы дыма она видит силуэт женщины. Внезапно она услышала другие голоса.

Проснувшись от кошмара, Виктория заморгала. Сквозь щель между шторами нежно-зеленого цвета в комнату проник солнечный свет. Стрелки на циферблате маленьких золотых часов, стоявших на ее ночном столике, показывали девять.

Она пришла домой около трех часов ночи. Хопкинс и миссис Доджсон были еще на ногах и ждали ее. Девушка заявила, что слишком устала и расскажет о бале завтра.

Из коридора действительно доносились голоса. Один из них принадлежал Хопкинсу, а второй – бабушке Гермионе. «Господи!» – Виктория застонала. Скорее всего, леди Гленмораг приехала, чтобы отчитать ее за ссору с сэром Френсисом. Больше всего на свете ей хотелось натянуть на голову одеяло и спрятаться от всех.

«Хопкинс, кажется, растерян», – подумала она, но ведь Хопкинс никогда не бывает растерян. Это просто невозможно. Встревожившись, Виктория поднялась. Это невозможно. В этот же миг в дверь постучали.

– Войдите! – произнесла она, дверь распахнулась, и в дверном проеме действительно появился Хопкинс. Взгляд его был устремлен на воображаемую точку где-то у нее над головой, его обычно бесстрастное лицо выражало встревоженность.

– Хопкинс, что случилось? – испугалась Виктория.

– Простите, что помешал вам, мисс Виктория, – он поклонился, – однако ваша бабушка, леди Гленмораг, только что сообщила мне, что сегодня ночью был убит сэр Френсис Сандерленд. Скотленд-Ярд хочет допросить вас на этот счет.

Виктория широко раскрыла глаза.

«Мне это снится, – подумала она, – кошмар не отпускает меня». Однако тут рядом с Хопкинсом появилась ее бабушка Гермиона. Вид она имела крайне рассерженный.

– Виктория, – резко произнесла она, – твое поведение снова было неприемлемым. Мало того что тебе обязательно нужно было публично поругаться с сэром Френсисом, нет, тебе нужно было сделать это незадолго до того, как он был убит. Немедленно одевайся, я буду сопровождать тебя на беседу с комиссаром.

Этого не может быть, это все неправда…

– Мне известить мистера Монтгомери, мисс Виктория? – услышала она слова Хопкинса.

– Да, пожалуйста, сделайте это. Ах нет, он на острове Мэн, – вспомнила она.

Впервые со дня смерти отца Виктория пожалела, что рядом нет мистера Монтгомери: не как ее опекуна, а как адвоката.

«Уж лучше бы меня эскортировал в Скотленд-Ярд полицейский, чем бабушка Гермиона», – мрачно подумала Виктория, сев в карету рядом с леди Гленмораг. Убийство сэра Френсиса все еще не укладывалось у нее в голове. Карета резко тронулась с места. Небо было затянуто тучами, по окнам и крыше барабанил дождь.

Ее бабушка выглядела свежей и отдохнувшей, несмотря на то что, скорее всего, спала лишь несколько часов, и была одета идеально. На ней было светло-серое пальто с изысканным узором из волнистых линий и кругов. Воротник и длинные чашеобразные рукава и такая же светло-серая шляпа были оторочены мехом. Женщина смотрела на внучатую племянницу все так же с возмущением.

– Твоя бабушка Виктория тоже постоянно устраивала скандалы. Твой отец не просто выбрал омерзительную профессию, – слово «профессию» она произнесла с отвращением, – своим аморальным образом жизни, который он выставлял напоказ, он компрометировал свою семью. Но даже эти двое не сумели добиться того, что их будут допрашивать как свидетелей по делу об убийстве.

– Я не убивала сэра Френсиса, – поспешила заявить Виктория.

– Что ж, я очень на это надеюсь. Процесс по делу об убийстве с тобой в качестве обвиняемой – только этого нашей семье и не хватало, – леди Гленмораг подняла брови. – Как бы там ни было, ты совершенно разрушила то хорошее впечатление, которое успела произвести на гостей бала, и испортила вечер своей кузине.

Виктория решила промолчать и не напоминать о том, что не хотела участвовать в бале.

Бабушка погрузилась в укоризненное молчание, и Виктория была ей за это очень благодарна. Поскольку, как это часто бывало, когда она оказывалась заперта в замкнутом пространстве и волновалась, ей стало не хватать воздуха. Девушка заставила себя дышать ровно и спокойно.

Сквозь деревья Грин-парка Виктория краем глаза увидела Букингемский дворец. Под дождем он тоже казался серым. Ничто больше не напоминало о ярко освещенном бальном зале минувшей ночью. Ей казалось невообразимым, что не прошло и дня с тех пор, как она предстала перед королем в бальном платье, флиртовала и танцевала с Рэндольфом.

Постепенно шоковое состояние отступало, и она мысленно вернулась к убийству сэра Френсиса. Она презирала его, и его смерть от чьей-то руки не тревожила ее. И все же девушке было жаль, что она больше не сможет прийти к нему, чтобы узнать, кем была та загадочная женщина, которая спасла ее из горящей квартиры.

«Теперь я никогда не узнаю, почему отец лгал мне. Никогда больше я не смогу вспоминать о нем с легкостью…»

Мгновение спустя Виктория уже презирала себя за такие размышления и только потом заметила, что карета едет не в сторону площади Пикадилли, а сворачивает на Сент-Джеймс-стрит.

– Разве мы едем не в Скотленд-Ярд? – удивленно поинтересовалась она. – Вы же говорили, что со мной хочет поговорить комиссар.

– Мы встретимся с ним в доме твоего дедушки. У Скотленд-Ярда наверняка кишмя кишат журналисты. – Бабушка Гермиона наморщила нос, словно от неприятного запаха. – Секретарь твоего дедушки все утро провел, звоня главным редакторам всех лондонских газет с просьбой не упоминать твоего имени в связи с убийством. Тем не менее будет лучше, если нас не увидят возле Скотленд-Ярда.

«Наверное, при разговоре с комиссаром будет присутствовать не только бабушка Гермиона, но и дедушка, – подумала Виктория. – А я-то думала, что хуже уже быть не может…» Бабушка снова бросила на Викторию возмущенный взгляд.

– Конечно же, все узнают, что тебя допрашивали в связи с убийством. Однако есть разница, будут ли люди говорить об этом скандальном происшествии шепотом или же открыто.

Пока карета катилась дальше по Сент-Джеймс-стрит с ее домами в стиле классицизма, а затем повернула на Пэлл-Мэлл, где находился Олдвин-хаус, лондонская резиденция семьи, Виктория пыталась вспомнить, что знает из газет о сэре Артуре Стэнхоупе, главе Скотленд-Ярда. Он был старшим сыном баронета во втором поколении, семьи, которая обзавелась титулом не так давно. На должность он вступил лишь несколько месяцев тому назад. Сделав военную карьеру, он несколько лет возглавлял родезийскую полицию. Он, как и сэр Френсис, придерживался строго консервативных убеждений.

Нет, разговор точно будет не из приятных. Особенно в присутствии бабушки и дедушки.

Со стороны Пэлл-Мэлл Олдвин-хаус был огорожен высокой кованой решеткой. Семейная резиденция была построена в конце XVIII века, однако в ней не было ничего от легкого изящества георгианской архитектуры. Фасад из песчаника и два коротких крыла, похожие на башни, придавали ей сходство с крепостью.

Виктория слышала разговоры о том, что внутри дом прежде был совсем не таким, как неприятный фасад. Что холл был окрашен в светлые, приветливые цвета в стиле рококо, на верхние этажи вела воздушная парадная лестница. Однако ее дедушка, следуя викторианской моде, приказал перестроить холл и остальные комнаты. Вместо парадной лестницы в доме появилась деревянная лестница с двумя крыльями, стены первого этажа были обшиты темными панелями и оклеены фиолетовыми обоями. Камин был облицован черным мрамором. Над ним висела голова медведя, убитого кем-то из мужских представителей семейства.

Виктория знала, что ее отец терпеть не мог этот дом. В детстве она несколько раз была здесь в гостях у бабушки – во время этих визитов дедушки не было никогда – и всегда чувствовала себя неуютно.

«Изабель наверняка рада тому, что у меня неприятности», – подумала Виктория.

Вот дворецкий открыл дверь, и Виктория глубоко вздохнула, прежде чем войти вслед за бабушкой в просторную гостиную. Ее дедушка и комиссар сидели у камина, в котором горел огонь. Когда женщины вошли в комнату, оба мужчины поднялись со своих мест.

– Леди Гленмораг, мисс Бредон, – мужчина почтительно поклонился бабушке Виктории, а Викторию приветствовал лишь сухим кивком.

– Комиссар, с вашей стороны было очень любезно приехать сюда.

Бабушка Гермиона улыбнулась ему ослепительной улыбкой. И Виктория не без сарказма отметила, что это оказало свое воздействие на сэра Артура, поскольку теперь на его лице читалось откровенное восхищение. Ее красавицу бабушку окружала аура аристократичности и элегантности, и Виктория была уверена, что та об этом знает.

– Давайте присядем и покончим как можно скорее с этим неприятным делом, – натянутым тоном произнес дедушка. Виктория присела на бархатный диванчик рядом с бабушкой. – Комиссар, можете спрашивать мою внучку обо всем. А ты, – дедушка обернулся к Виктории, – будешь сотрудничать с сэром Артуром, иначе получишь у меня.

– Что ж, мисс Бредон, – комиссар поклонился и взглянул на Викторию, – мы знаем, что за минувшие недели вы не менее двух раз встречались с сэром Френсисом. Первый раз – когда он вызвал вас в свой кабинет, и вчера вечером на балу.

– Да, все верно, – кивнула Виктория.

– Вы встречались с ним еще?

– Нет.

– Зачем сэр Френсис вызывал вас к себе и насчет чего вы с ним спорили?

– Оба раза из-за моего участия в движении суфражисток, – солгала Виктория. Она никогда не признается комиссару и родственникам в том, что сэр Френсис знал некую тайну ее отца и из-за этого преследовал и запугивал ее. – Сэр Френсис угрожал, что бросит меня в темницу, если я буду продолжать участвовать в демонстрациях суфражисток. Он… он утверждал, что сражаться за избирательное право для женщин безнравственно и порочит имперские ценности…

– И был чертовски прав, – фыркнул ее дедушка. – Полагаю, я могу не подчеркивать, сэр Артур, что семья Виктории глубоко порицает ее деятельность.

– Мой отец одобрял ее, – яро возразила Виктория.

– У твоего отца было много причуд, – отмахнулся дедушка.

– Возможно, ваш отец, мисс Бредон, имел заслуги в области науки и юстиции, однако придерживался, к сожалению, излишне либеральных политических взглядов, – комиссар пренебрежительно скривился. – Что ж, то, что вы сообщили мне о своем разговоре с сэром Френсисом, совпадает с тем, что сказал мне секретарь сэра Френсиса. Поэтому я склонен поверить вам относительно случившегося во дворце.

«Значит, сэр Френсис не сообщил секретарю об истинной причине того, что вызывал меня к себе…» – Виктория вздохнула с облегчением.

– Мисс Бредон, почему вы столь поспешно покинули бал?

– Мне стало нехорошо. У меня был приступ удушья, – ответила Виктория правду. – Поэтому я решила отправиться домой.

– Почему вы не попросили помощи у семьи?

– Я…

– Глупышка Виктория не хотела показаться назойливой, – вдруг вмешалась бабушка Гермиона. – Она боялась испортить нам бал. Не так ли, милая моя?

– Понимаю, – комиссар кивнул еще прежде, чем Виктория успела ответить. – Значит, вы пошли домой. В квартиру рядом с Грин-парком, полагаю? Когда вы пришли туда?

– Я была там около трех часов.

– Кто-нибудь может подтвердить это?

– Хопкинс и миссис Доджсон.

– И эти двое у нас… – сэр Артур вопросительно поднял брови.

– Хопкинс – дворецкий моего покойного племянника, а миссис Доджсон у них вроде экономки, – поспешно вставила леди Гленмораг.

– Конечно же, их мы тоже допросим. Мисс Бредон, вы воспользовались каретой, чтобы доехать до дома? – Это было утверждение, а не вопрос.

Виктория покачала головой.

– Нет, я пошла пешком.

– Что ты хочешь этим сказать? – Бабушка смотрела на нее с ужасом.

– Что я пошла домой пешком. – Виктория начала проявлять нетерпение. – Я боялась, что в карете мне снова станет плохо. Кроме того, местность вокруг Букингемского дворца – это не Ист-Энд какой-нибудь. Шансы на то, что на меня могли напасть, не слишком велики.

– Мисс Бредон, ваше поведение очень необычно для девушки из хорошей семьи. Но если вас кто-то видел, значит, у вас есть алиби на момент убийства, – комиссар взглянул на дедушку и бабушку Виктории и, поясняя, добавил: – Сэр Френсис был убит около трех часов.

– Молодая девушка на улице в бальном наряде, одна, среди ночи – это уж точно кто-то да заметил, – возмутился дедушка Виктории.

На миг сэр Артур замолчал, а затем спросил:

– Мисс Бредон, вы никогда не слышали на собрании суфражисток или во время других акций о том, что на сэра Френсиса планируется покушение?

– Нет, конечно нет, – удивилась Виктория.

– Обещаю вам, что если вы будете сотрудничать, вам нечего бояться наказания за это. Вы знаете так же хорошо, как и я, что ваши соратницы не так давно привлекли к себе внимание насильственными действиями.

– Суфражистки добивались лишь права доступа на собрания либеральной и консервативной партий, чтобы привлечь внимание к своим целям, – рассердилась Виктория. – Напрямую они не применяли силу. Кроме того, либералы нарушили свое обещание предоставить женщинам избирательное право.

– Виктория, нам не нравятся твои сумбурные политические тирады, – ее дедушка постучал ладонью по подлокотнику кресла. – Как бы там ни было, одна из этих баб действительно напала на Уинстона Черчилля два года тому назад. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

– Энни Кенни просто раз или два ударила его плеткой для собак, он вряд ли почувствовал хоть что-то, – взволнованно отозвалась Виктория.

– Что ж, возможно, она стала бы угрожать ему пистолетом, если бы вовремя не вмешалась полиция и не арестовала ее. – Бабушка вздохнула и покачала головой. – Я бы не удивилась, если бы Эммелин Панкхёрст подложила в Тауэр бомбу, как ирландские террористы в 1885 году. Или если сейчас она попытается взорвать здание парламента.

– Но ведь это абсурд! – возмутилась Виктория.

– Мисс Бредон, сейчас Скотленд-Ярд действительно предполагает, что сэра Френсиса убили его политические противники, – оборвал ее комиссар. – А их немало. В конце концов, он отличался строгим и последовательным отношением ко всем врагам нашей страны. Итак, подумайте еще раз, не слышали ли вы чего-нибудь о планах покушений на него.

– У сэра Френсиса наверняка были и личные враги.

– Что вы хотите этим сказать, мисс Бредон?

– Я стала свидетелем того, как сэр Френсис ссорился с маркизом Блейкенуэллом в дворцовом парке.

– Ты что же, намекаешь, что это маркиз убил сэра Френсиса? – всполошилась бабушка Гермиона.

– Я не утверждаю, что убийцей был он. Я просто хочу сказать, что они с сэром Френсисом спорили и что маркиз был очень взволнован. На вашем месте я, – Виктория взглянула на комиссара, – допросила бы по этому делу маркиза.

– Виктория, я уверена, что сэр Артур знает, что ему делать, и в твоих советах не нуждается.

– От леди Констанс Хогарт я узнала, что сэр Френсис пытался подкупить ее слуг, – не сдавалась Виктория. – Он хотел собрать информацию о ней и ее супруге. Я уверена, что сэр Френсис точно так же расспрашивал слуг других представителей аристократии и высших слоев общества.

«Как бы там ни было, информацию о моем отце он тоже собирал», – мысленно добавила она.

Да, она вполне представляла себе, что кто-то настолько сильно ненавидел сэра Френсиса, что решил убить его.

– Чтобы сэр Френсис подкупал слуг? – ужаснулась леди Гленмораг. – Комиссар, вы должны знать, что леди Хогарт – американка и, как и многие ее соотечественники, обладает весьма бурной фантазией. Виктория, постыдилась бы распространять такую ложь!

– Могу лишь согласиться с вашей бабушкой, – холодно произнес комиссар. – Поскольку маркиз Блейкенуэлл – заядлый противник избирательного права для женщин, мисс Бредон, смысл ваших обвинений кажется мне весьма прозрачным.

– Но что, если сэр Френсис пытался шантажировать кого-то и потому был убит… Сэр Артур, нельзя же забывать о такой возможности.

– Довольно этих выдумок и обвинений, Виктория! – набросился на нее дедушка. В этот миг в гостиную вошел дворецкий, и герцог недовольно поинтересовался: – Что, Уоткинс?

Уоткинс поклонился.

– Милорд, только что прибыл инспектор Эрмитейдж. Проводить его сюда или в другую комнату?

– У вас еще есть вопросы к моей внучке, сэр Артур?

Комиссар покачал головой.

– Пока нет, герцог. Дальнейшими расспросами может заняться инспектор. Он ведет расследование и является очень заслуженным человеком.

– А мой отец считал иначе, – вырвалось у Виктории. На миг в гостиной повисло молчание. Затем дедушка Виктории произнес, обращаясь к Уоткинсу:

– Проводите инспектора в мой кабинет. Моя внучка сейчас придет к нему.

Когда дверь за дворецким закрылась, он мрачно уставился на Викторию. Лицо его было красным от гнева.

– Я не намерен более терпеть твое бесстыдное поведение. Судя по всему, Монтгомери не может справиться с тобой, – возмущенно говорил он. – Если ты наконец не возьмешь себя в руки и не будешь вести себя, как подобает юной леди твоего происхождения, не перестанешь общаться с этими бунтарками, я позабочусь о том, чтобы Монтгомери лишили опекунства и передали его мне.

– Но… как… вы не можете этого сделать, – растерялась Виктория.

– Поверь мне, могу и сделаю, – и дедушка обернулся к сестре. – Сделай мне одолжение, уведи ее с глаз моих долой.

– Конечно, – бабушка Гермиона встала и измученно улыбнулась комиссару. – Простите, что вам пришлось стать свидетелем столь неприятной сцены.

Виктория была слишком рассержена и растеряна, чтобы что-то возразить, поэтому молча вышла за бабушкой в холл. Она не сомневалась в том, что дедушка приведет свою угрозу в исполнение. Он был пэром, обладал связями с весьма влиятельными людьми, и шансы на успех у него были весьма высоки.

У дверей кабинета леди Гленмораг остановилась и, склонив голову, посмотрела на Викторию.

– Полагаю, герцог Монтегю будет не в восторге от твоей ссоры с сэром Френсисом и того, что тебя допрашивал Скотленд-Ярд, – язвительно заметила она.

«О господи, Рэндольф!» – промелькнуло в голове у Виктории, однако девушка тут же сказала себе, что сейчас у нее есть проблемы поважнее, чем размышлять о привлекательном и заносчивом герцоге, который, вероятно, никогда не интересовался ею всерьез.

Глава 9

«Разговор с инспектором Эрмитейджем прошел неудачно, как я и опасалась. Что ж, по крайней мере, бабушка Гермиона решила не сопровождать меня домой», – подумала Виктория, когда слуга закрыл за ней дверцу и карета тронулась с места.

Ее отец, время от времени сталкивавшийся с Эрмитейджем на месте преступления или в суде, описывал его как узколобого самоуверенного идиота с характером бульдога. Виктория улыбнулась про себя. Такое описание она могла только подтвердить. Эрмитейдж был полным упрямым человеком за сорок. Это был коренастый мужчина с крепко посаженной круглой головой, выпяченным подбородком и маленькими глазками под густыми темно-рыжими бровями. Темно-рыжими были также остатки волос на его почти лысой голове и бакенбарды.

Он снова и снова пытался заставить Викторию сказать, что она знала о готовящемся покушении на сэра Френсиса. Спустя час Эрмитейдж отпустил ее, заявив, что она должна быть готовой к дальнейшим допросам.

Виктория была убеждена, что Эрмитейдж не раскроет дело об убийстве сэра Френсиса. Он тоже ничего не захотел слышать о ссоре в дворцовом парке и о том, что сэр Френсис пытался подкупить слугу Констанс, заявив, что это поклеп.

В окно кареты Виктория увидела, как из одной из узких улочек, расположенных между особняками и ведущих к конюшням и черным входам, вышло несколько полисменов.

«Конечно! – поняла она. – Сент-Джеймс-сквер, где был убит сэр Френсис, находится совсем рядом. Полицейские наверняка опрашивают слуг, живущих в домах неподалеку».

Повинуясь внезапному импульсу, Виктория открыла окно над козлами кареты.

– Остановите, пожалуйста, – приказала она кучеру. – И нет, меня ждать не нужно.

Карета замедлила ход, и Виктория распахнула дверцу. Прежде чем возница успел возразить, она спрыгнула на мостовую и побежала прочь.

Теперь Виктория знала, что сэр Френсис жил на Сент-Джеймс-сквер, но не знала, где именно. Однако довольно большая группа людей, собравшихся перед огражденным садом в середине площади, перешептывавшихся и с любопытством поглядывавших на одно из георгианских зданий кремового цвета, выдала, где произошло убийство. И действительно, на широких ступеньках, ведущих ко входу, стоял молодой констебль. Он несколько нерешительно поглядывал на собравшихся людей и, казалось, не знал, стоит ли ему попросить их идти своей дорогой.

Над дверью висела траурная лента, ставни на высоких окнах были закрыты, как было принято в доме, где объявлен траур. Подойдя ближе, Виктория увидела, что на мостовой у подножия лестницы видны нарисованные мелом линии. Наверное, так обозначили положение тела сэра Френсиса.

«Значит, здесь он был убит…»

Виктория поежилась. Жить на Сент-Джеймс-сквер было дорого, и девушка невольно задумалась, купил сэр Френсис свой особняк или унаследовал. Это здание было одним из самых больших на улице. Портик над широкой входной дверью вытянулся на два этажа и был увенчан фронтоном в античном стиле, благодаря чему фасад казался респектабельным и в то же время неприступным.

– Мисс… – услышала Виктория мужской голос.

Обернувшись, она увидела рядом с собой полисмена и сначала подумала, что полиция решилась все же разогнать зевак, а затем узнала усатого сержанта, с которым говорила о пожаре в Кенсингтонском участке. Он смотрел на нее неуверенно.

– Сержант Синклер, – удивленно воскликнула она, – что вы здесь делаете?

– Из-за убийства сэра Френсиса вызвали полицейских из других районов города, чтобы помогать вести расследование. И, увидев здесь вас, я подумал, что с вами стоит поговорить. – Он почесал подбородок. – Я узнал одну странную вещь насчет пожара, но не знал, стоит ли ставить вас в известность. В конце концов, вы – юная леди, а, хм, то, что я узнал, бросает странную тень на вашего отца. Несмотря на, конечно же, известный факт, что он вел весьма вольный образ жизни.

– О чем идет речь? – Сердце Виктории едва не выпрыгнуло из груди.

Сержант Синклер отошел подальше от толпы и остановился у ворот в небольшой парк. Подавленная Виктория шла за ним, дожидаясь, когда он заговорит снова, а затем заметила, что из-за туч вышло солнце и отразилось в лужах на обочине улицы.

– Спустя несколько дней после того, как вы навестили меня, я случайно встретил прежнего коллегу, которого тогда вызвали вместе со мной к горящей квартире, – начал сержант Синклер. – Рейнольдса, так его зовут, вскоре перевели, он работал в участке Ньювингтон на другом берегу Темзы. Мы не виделись много лет, – сержант Синклер обвел взглядом небольшой парк, где порыв ветра растрепал ветви кустов, обрушивая вниз каскады блестящих капель. – Как часто бывает, мы заговорили о старых деньках, и я рассказал ему, что вы приходили в участок, и о нашем разговоре. Рейнольдс тоже вспомнил, что вас спасла молодая женщина. И, опрашивая свидетелей, он заметил, что ваш отец обнял и поцеловал ту женщину, словно они были парой. Рейнольдс совершенно уверен в этом. Прошу, простите меня, мисс Бредон. Он сказал, что был потрясен и неприятно поражен тем, что ваш отец при всех продемонстрировал, что у него есть любовница. Рейнольдс еще в молодости был тем еще пуританином, – сержант усмехнулся.

«Значит, мнимая служанка, которая спасла меня, была любовницей отца, – поняла Виктория. – По всей видимости, он перестал приводить в дом женщин только после пожара».

Сержант Синклер смущенно потеребил ремешок шлема, поправляя его.

– Вскоре после этого пришла другая женщина, так сказал Рейнольдс, и увела вашу спасительницу. Он практически уверен в том, что никто, кроме него, не видел этой сцены. Я ведь тоже ничего не заметил.

У Виктории голова шла кругом.

– А ваш коллега не вспомнил, как выглядела та, другая женщина?

– Об этом я его тоже спросил. Он сказал, что ей было лет тридцать, а может, сорок. Внешность он не запомнил. Еще он вспомнил, что спросил у вашего отца насчет этой женщины, и тот ответил ему, что она служанка, работает неподалеку и дружит с Энни Шенвик. Что она увела Энни, поскольку та была очень расстроена. Ваш отец был человеком известным, у нас не было причин сомневаться в его словах. Поэтому Рейнольдс не стал спрашивать насчет личности той женщины. Кроме того, ведь выяснилось, что причиной пожара стали вылетевшие из камина искры.

Сержант Синклер заметил потрясение Виктории и с сожалением покачал головой.

– Мне очень жаль, мисс. Как я уже говорил… Если бы я случайно вас здесь не встретил, то, наверное, ничего бы и не сказал. Поверьте мне, возможно, ваш отец совершил некоторые ошибки, но в целом он был хорошим человеком, – и полицейский перевел взгляд на дом сэра Френсиса. Молодой констебль, судя по всему, все же набрался смелости разогнать толпу, поскольку принялся нерешительно спускаться по ступенькам.

– Думаю, мне стоит помочь тому парню, – произнес он, прикоснувшись к краю шлема. – Все к лучшему, мисс.

«Даже если моя спасительница была любовницей отца, это не могло стать причиной того, что он спрятал дневники, которые вел после смерти матери». Подавленная, Виктория пошла дальше. Сейчас она уже не думала, что Энни Шенвик было настоящим именем ее спасительницы, сомневалась она и в том, что женщина, которая позаботилась о ней после пожара, действительно была служанкой и работала по соседству. Что же хотел скрыть от нее отец и что знал о нем сэр Френсис?

Внезапно ей показалось, что она видит перед собой насмешливо улыбающееся лицо сэра Френсиса и слышит его слова: «Вы не хотите узнать правду о своем отце и наконец поверить в то, что вся ваша жизнь была построена на лжи?»

Виктория еще успела заметить белые колонны Карлтон-хауса в конце улицы шедших ей навстречу и смотревших на нее прохожих, когда вдруг у нее закружилась голова. Девушка покачнулась и попыталась ухватиться рукой за стену дома.

– Господи, мисс Бредон! – Кто-то обнял ее и удержал на ногах. Виктория заморгала и с удивлением обнаружила, что прислонилась к груди Джереми Райдера. Выглядел он крайне испуганным. – Вам нехорошо? – встревоженно поинтересовался он. – Может быть, отвести вас к врачу?

– Благодарю, в этом нет необходимости. – Виктория встряхнула головой, которая все еще немного кружилась. – Просто я сегодня еще не завтракала, поэтому у меня потемнело в глазах.

– Этому легко помочь. Я знаю очень милую чайную здесь неподалеку.

Виктория помедлила: их с Хопкинсом средства были на исходе. Из-за подготовки к балу в последнее время ей было не до занятий фотографией.

– Вы окажете мне большую услугу, если пойдете со мной. Я еще не обедал, а я не люблю делать это в одиночестве, – приветливо пояснил журналист.

Виктории показалось, что он сказал это не только из вежливости.

– Хорошо, – согласилась она. – В таком случае я иду с вами.

Чайная, в которую ее привел Джереми Райдер, была действительно неподалеку и казалась очень уютной. Здесь пахло чаем, кофе и свежим пирогом. При виде аппетитных пирожных, стоявших на этажерках в витрине, Виктория вдруг осознала, что ужасно голодна. Зал был декорирован в светло-зеленом цвете, как и горбыльки оконных переплетов. В небольших оранжевых бархатных креслах сидели несколько дам, судя по одежде и шляпкам, представительниц среднего класса. Круглые столики были украшены вазочками с подснежниками.

Юная девушка в черном платье с белым передником провела Викторию и ее спутника к свободному столику у окна. Виктория выбрала жареный пирог с маслом к чаю, Джереми Райдер заказал сендвич с яйцом и салатом для себя и чайник чая для них обоих. Его каштановые волосы, как она только что заметила, были растрепаны, как и во время их первой встречи у здания парламента. На нем был коричневый твидовый костюм.

– Кстати, я как раз направлялся к дому сэра Френсиса на Сент-Джеймс-сквер, когда встретил вас, – сказал он.

– Вы что же, освещаете убийство сэра Френсиса?

– Да, как я уже вчера говорил вам, моя вылазка в свет была данью обстоятельствам. Хотя я, конечно же, не хотел бы пропустить встречу с вами в бальном наряде.

Виктория скрестила руки на груди.

– О, вы во фраке тоже смотрелись хорошо.

– Спасибо за комплимент.

К ним подошла официантка и принесла заказ. Пирог был намазан топленым маслом и посыпан корицей. Виктории пришлось сдержаться, чтобы не проглотить все целиком. Девушка принялась наблюдать за тем, как ее спутник добавляет молоко в чай и медленно помешивает его.

– Вы не согласитесь удовлетворить мое любопытство и сообщить мне, допрашивал ли вас уже Скотленд-Ярд по поводу убийства сэра Френсиса? – поинтересовался он.

– Зачем бы Скотленд-Ярду допрашивать меня? – надменно переспросила Виктория.

Джереми Райдер поднял брови.

– Ну, не считая того, что борьба за избирательные права женщин совершенно не находила поддержки в лице сэра Френсиса, а вчера вечером у буфета в королевском дворце вы с ним ссорились…

«Кажется, сейчас уже все, кто был в Букингемском дворце, знают о ссоре», – расстроенно подумала Виктория.

– …секретарь вашего дедушки сегодня утром звонил главному редактору нашей газеты с просьбой о том, чтобы ваше имя не упоминалось в связи с расследованием дела об убийстве. И какие бы вы сделали выводы?

– Да, меня допрашивал комиссар, – призналась Виктория.

– Поскольку вы на свободе, полагаю, сэр Артур всерьез вас не подозревает? – усмехнулся молодой человек.

– К счастью, у меня есть алиби, – сухо ответила Виктория. – Но комиссар действительно хотел знать, не слышала ли я о планах суфражисток совершить покушение на сэра Френсиса.

– И как? Вы слышали?

– Конечно же нет! – возмутилась Виктория, отпив чаю. – Для меня действительно загадка, почему женщин, которые борются за свои политические права, считают потенциальными убийцами.

– Что ж, вы и ваши соратницы были настроены довольно свирепо у здания парламента.

– Потому что нас вынудили!

Джереми Райдер промокнул рот накрахмаленной салфеткой.

– Чисто из журналистского интереса и просто ради информации… о чем вы, кстати, спорили с сэром Френсисом?

– Об избирательном праве женщин, – продолжала лгать Виктория. – Но теперь настала моя очередь спрашивать, – и она откинулась на спинку кресла. – Что вам удалось узнать в ходе журналистского расследования?

Молодой репортер положил недоеденный сендвич на тарелку.

– В основном, что сэра Френсиса не слишком любили даже за пределами тех политических групп, против которых он боролся. Мои собеседники отделывались намеками. Ничего конкретного мне никто говорить не хотел. Кроме того, я знаю, что Скотленд-Ярд распорядился провести обыски в домах людей, которых считал подозрительными по политическим причинам. Многих из них допрашивали. Причем могу сказать, что для комиссара члены лейбористской партии уже, по всей видимости, являются радикалами, – и молодой человек весело улыбнулся.

– Что вы думаете об этом направлении расследования?

– Что ж, честно говоря, оно кажется мне чересчур однобоким. Не считая покушений Ирландского республиканского братства, политические убийства в Англии, в отличие от России или Италии, не слишком распространены, – и он пожал плечами.

Виктория лихорадочно размышляла.

– Мистер Райдер, а если бы я сообщила вам информацию, указывающую на личный мотив убийства, вы сохранили бы конфиденциальность? – спросила она.

– Уверяю вас, мисс Бредон, что никогда не выдаю свои источники, – и Джереми Райдер положил руку на грудь.

– Хорошо, поскольку в противном случае мне, возможно, угрожает обвинение в злонамеренной клевете.

О том, что ее бабушка обещала вмешаться, а дедушка грозился взять на себя опекунство, Виктория решила умолчать, это было действительно слишком постыдно.

Молодой журналист вынул из портфеля блокнот.

– Звучит так, будто вы собираетесь сказать что-то весьма важное.

Виктория сообщила ему о ссоре между сэром Френсисом и маркизом Блейкенуэллом, а также о том, что сэр Френсис пытался подкупить слуг лорда и леди Хогарт.

– Комиссар не поверил мне, – с горечью в голосе заключила она. – Он полагал, что я хочу оклеветать сэра Френсиса и маркиза.

– Значит, вы считаете, что сэра Френсиса убил кто-то из тех, кого он шантажировал?

– Да, – кивнула Виктория.

Ее собеседник задумчиво умолк. По улице проехала машина. На миг звук мотора заглушил разговоры и звон посуды в чайной.

– Это довольно смелое утверждение, – произнес он.

– Значит, вы мне не верите? – возмутилась Виктория.

Как она могла так сильно ошибиться в своем спутнике?

– Мисс Бредон, – Джереми Райдер поднял руки, защищаясь, – прошу, не смотрите на меня так сердито, словно я только что приговорил к заключению миссис Панкхёрст. Просто мысль о том, что представитель английской аристократии следит за равными себе и шантажирует их, из-за чего и был убит, – как бы так выразиться… – необычна. Но это не значит, что я вам не верю.

– Правда?

– Да, – он кивнул. – Конечно, пока я не смогу написать об этом, однако поспрашиваю и попытаюсь узнать, были ли другие попытки шантажа со стороны сэра Френсиса.

– Спасибо, – Виктория улыбнулась с облегчением. – Вы ничего конкретного об обстоятельствах убийства не знаете?

– Я не знаю ни одной другой юной леди, которая задала бы такой вопрос, – и Джереми Райдер весело покачал головой.

– Мой отец часто обсуждал со мной и Хопкинсом дела, над которыми работал.

– Конечно, как я мог забыть! Сэр Френсис был убит несколькими выстрелами с близкого расстояния, когда вышел из кареты у своего дома. Заключение судебного следователя будет опубликовано завтра.

– Есть свидетели?

– Да, но ничего достойного упоминания они сказать не могли. – Джереми Райдер отодвинул тарелку и оперся локтями на стол. – Слуга, открывший дверь кареты сэру Френсису, в панике бросился на землю, едва услышав выстрелы. Из-за шума лошади понесли. Как слуга, так и кучер видели только закутанную фигуру. Да и ту лишь размыто. Других свидетелей нет. Судя по всему, убийца ждал сэра Френсиса у его дома.

– Похоже на хладнокровный расчет, – задумчиво произнесла Виктория.

– Мне тоже так кажется.

– Кто же проводил вскрытие сэра Френсиса?

– Доктор Эш.

– О…

– Вы его знаете?

– Он был другом моего отца.

– Я слышал, что комиссар не слишком рад тому, что аутопсию проводил именно доктор Эш. По всей видимости, он опасался, что тот может подделать результаты из-за своей принадлежности к партии лейбористов.

– Он никогда бы так не поступил.

– Я знаю, у него безупречная репутация.

В чайной послышались гулкие удары Биг-Бена.

– Три часа, – Джереми Райдер положил блокнот в сумку, – мне пора. Было очень приятно пообщаться с вами, мисс Бредон. Вы же знаете, что всегда можете найти меня в редакции газеты «Спектейтор». Просто заходите как-нибудь. Ах, я чуть не забыл дать вам вот это, – он вынул из портфеля газету, раскрыл ее и протянул Виктории. – Пробный экземпляр вечернего выпуска.

– Но ведь это же я! – удивленно воскликнула Виктория.

На большой фотографии была изображена она, делающая книксен перед королевской четой. На других фотографиях, поменьше, были ее кузина Изабель и другие дебютантки.

– Конечно же, я велел своим фотографам запечатлеть этот памятный момент, – усмехнулся Джереми Райдер. – У вашей кузины Изабель, кстати, имелась возможность быть избранной дебютанткой года, если бы бал не прервали раньше времени, когда известие об убийстве сэра Френсиса дошло до дворца. Однако сначала вы собрали достаточно много голосов в свою пользу. Мой в любом случае был отдан вам. К сожалению, своим не слишком женственным поведением у буфета вы лишили себя шанса.

– Я вполне могу обойтись без того, чтобы меня награждали, как племенной скот, – поморщилась Виктория. – Может быть, я могла бы оставить газету себе? Миссис Доджсон, наша приходящая прислуга, будет очень рада увидеть фотографию.

«А может быть, я и сама сохраню ее…»

Девушка сочла, что выглядит очень мило на фотографии, невзирая на дурацкие страусиные перья.

– Конечно, он мне уже не нужен. – Джереми Райдер кивнул и встал с кресла. – А ваша подруга, леди Хогарт, о которой вы говорили, случайно не супруга лорда Луиса Хогарта?

– Да, это она, – удивленно отозвалась Виктория, вынула из сумочки кошелек и подозвала официантку. – А вы знаете лорда Хогарта?

– Мы вместе учились в Итоне. И конечно же, чай за мой счет. Дело не только в моей потребности повести себя как рыцарь. В конце концов, вы предоставили мне важную информацию.

И не успела Виктория возразить, как Джереми Райдер направился к стойке и рассчитался за них обоих. Вернувшись, он протянул ей руку и сердечно попрощался с девушкой. Дойдя до двери чайной, он еще раз помахал ей рукой.

Да, она правильно сделала, рассказав о своих подозрениях Джереми Райдеру. Он точно займется расследованием вопроса, не был ли сэр Френсис убит жертвой собственного шантажа.

Виктория обнаружила, что по-прежнему голодна, и с трудом устояла перед искушением заказать еще один пирог к чаю. Поспешно поднявшись, она поправила юбки. Ничего не поделаешь. Если в будущем она не хочет жить на хлебе и сухарях, придется зарабатывать деньги. Девушка решила зайти в «Морнинг Стар» и спросить у мистера Паркера, нет ли у него для нее поручений.

Глава 10

В редакции «Морнинг Стар» царило обычное оживление. Виктория нашла мистера Паркера в кабинете.

– О, мисс Бредон… – Он бросил на нее удивленный взгляд. – Я совершенно не предполагал, что вы сегодня зайдете. Мистер Вендергарт, главный редактор, проинформировал меня насчет того, что вы вовлечены в… как бы так выразиться… неприятную ситуацию. Но вы не волнуйтесь, конечно. «Морнинг Стар» не станет писать об этом.

– Э… спасибо… – уклончиво отозвалась девушка.

– Как бы там ни было, на балу во дворце вы выглядели восхитительно, – мистер Паркер, испытывая явное облегчение от того, что неприятную тему получилось обойти, выпрямился. – Конечно же, мы тоже разместим вашу фотографию. Полагаю, вы пришли по поводу нового задания?

– Совершенно верно, – кивнула Виктория.

– Как насчет темы «Весна»? – мистер Паркер задумчиво закусил нижнюю губу. – Либо о том, что весна заставляет себя ждать – и сейчас очень на это похоже, – либо, если в ближайшее время действительно потеплеет, что-то на тему весеннего расцвета? Первые цветы и так далее, и тому подобное… Наверняка найдется много приятных сюжетов. Наши читатели любят такое, вы наверняка придумаете что-нибудь красивое, – и он ослепительно улыбнулся Виктории. – Кстати, по поводу колонки миссис Эллингем мы снова получили множество восторженных отзывов. Может быть, мы могли бы сократить промежуток между двумя выпусками? Два вместо одного раза в неделю, как прежде?

– Миссис Эллингем очень занята, но я поговорю с ней на этот счет, – заверила Виктория.

– Прекрасно, конечно же, мы увеличим ей гонорар.

Первая хорошая новость за сегодняшний день…

Попрощавшись с мистером Пакером, девушка направилась к стеклянной двери, когда в нее постучали, и, услышав «входите» от мистера Паркера, в кабинет вошел долговязый молодой человек, судя по возрасту, ученик. Он с любопытством взглянул на Викторию.

– Фотографии выловленного из воды трупа, сэр, – произнес он и в следующий же миг споткнулся о складку на ковре и уронил снимки, которые держал в руках.

Мистер Паркер недовольно хмыкнул, и Виктория поспешно наклонилась, чтобы помочь зардевшемуся юноше собрать снимки. Это были крупнозернистые черно-белые снимки лица женщины. Оно выглядело немного раздутым – вероятно, это было связано с тем, что умершая некоторое время пролежала в воде. Глаза ее были закрыты, седые волосы зачесаны назад. Под маленькими губами и носом картошкой Виктория отметила вялый подбородок.

«Неприметная женщина», – подумала Виктория и тут же вздрогнула. Что-то в лице покойной показалось ей знакомым – родинка на правой щеке. Внезапно она поняла, что уже однажды встречалась с этой женщиной. Тогда, когда сэр Френсис вызвал ее к себе, эта женщина вышла из его кабинета, и выглядела она не слишком счастливой.

– Мистер Паркер, кем была покойная? – Виктория оторвала взгляд от фотографии.

– Личность не установлена. – Мистер Паркер вышел из-за стола и тоже принялся рассматривать снимки. – Тело было выловлено из Темзы сегодня ночью. Поскольку заявлений о пропаже с описанием, подходящим под личность умершей, не поступало и у нее не было с собой ничего, что указывало бы на ее имя или место жительства, полиция попросила опубликовать фотографию. Вы знаете умершую, мисс Бредон? Вы так побледнели! – Он встревоженно взглянул на девушку.

– Возможно, но я не уверена, – солгала Виктория. – Вы знаете, кто проводил вскрытие?

Мистер Паркер вернулся за стол, покопался в лежавших на нем бумагах. Наконец вынул лист бумаги. Пробежав по нему глазами, он произнес:

– Доктор Тимоти Мортон из госпиталя Святой Марии.

Доктор Мортон был учеником ее отца. Нельзя сказать другом, но Виктория помнила, что он приходил на похороны.

Попрощавшись с мистером Паркером и пройдя по заполненному стуком печатных машинок большому кабинету по соседству, Виктория решила навестить мистера Мортона и спросить его, как погибла эта женщина. Не может быть совпадением, чтобы они с сэром Френсисом погибли недавно и насильственной смертью.

Госпиталь Святой Марии, где уже давно работал судебным экспертом доктор Тимоти Мортон, находился неподалеку от вокзала Пэддингтон, примерно в трех милях от редакции. Пешком Виктории пришлось бы идти больше часа, поэтому девушка решила поехать на метро. Сойдя на станции, она увидела, как сквозь крышу вокзала пролился поток солнечного света. Эту конструкцию из стекла и стали разработал Изамбард Кингдом Брюнель, один из гениальнейших британских инженеров минувшего века. Отлитые в форме арок металлические опоры казались легкими, почти воздушными и отбрасывали на пол тень, напоминавшую узор переплетенных ветвей.

Больницу Виктория увидела еще с площади перед вокзалом. По сравнению со светлым зданием вокзала сооружение из песчаника в стиле неоренессанса казалось довольно мрачным, несмотря на аркады на втором этаже, источником вдохновения для создания которых послужила южная архитектура.

Привратник сразу же узнал Викторию и пропустил в здание. Она нашла доктора Мортона в выложенной кафелем подсобке зала судебно-медицинской экспертизы, где тот мыл руки и предплечья над фарфоровым умывальником. Запах карболовой кислоты был довольно неприятным, однако он был настолько хорошо знаком Виктории, что от воспоминаний у нее на миг сжало горло.

Тимоти Мортону было под сорок, он был высоким, стройным и привлекательным, из семьи зажиточных врачей.

– Мисс Бредон, чем могу быть полезен? – вежливо поинтересовался он, вытирая руки льняным полотенцем. – К сожалению, времени у меня немного. Мне нужно читать лекцию.

Речь его была изысканной, и девушка услышала легкий оксфордский акцент.

Виктория решила сразу перейти к делу.

– Буквально только что я была в редакции «Морнинг Стар» и увидела фотографию умершей, которую нашли в Темзе, – произнесла Виктория. – Вы не могли бы мне рассказать, как эта женщина рассталась с жизнью? Она утонула?

– Могу ли я узнать, по какой причине вас интересует умершая? – Доктор Мортон повесил полотенце на край умывальника и внимательно взглянул на Викторию.

– Некоторое время назад я встречалась с ней в приемной сэра Френсиса.

– До меня дошли слухи, что Скотленд-Ярд допрашивал вас по поводу убийства сэра Френсиса, поскольку вы являетесь активным членом движения суфражисток. Это правда?

– Да, меня допрашивал Скотленд-Ярд, – призналась Виктория.

– Я бы не позволил своей дочери общаться с этими женщинами, – свысока заметил судмедэксперт. – Не считая того, что я против избирательного права для женщин.

Вертевшийся на языке колкий ответ Виктория проглотила.

– Пожалуйста, разрешите мне взглянуть на умершую, – попросила она.

– Вы упоминали, что встречались с этой женщиной в приемной сэра Френсиса.

– Совершенно верно.

– И долго вам удалось рассматривать ее?

– Пару секунд.

– Вот как. Пару секунд… и с учетом обстоятельств вы утверждаете, что узнали умершую? – Доктор Мортон недоверчиво покачал головой.

– Обычно я очень хорошо запоминаю лица. Кроме того, у той женщины и умершей была родинка на правой щеке, – Виктория не стала говорить, что в тот вечер была очень взволнована и поэтому смотрела на все вокруг чрезвычайно внимательно.

Однако, к ее огромному сожалению, доктора Мортона она не убедила.

– Пожалуйста, я только одним глазком взгляну на тело. Это ведь недолго, – упрашивала она.

– Выдержите ли вы вид трупа?

– Я частенько приходила к отцу на работу и довольно часто видела трупы. – Виктория изо всех сил старалась вести себя вежливо, хотя больше всего на свете ей хотелось взять доктора Мортона за плечи и встряхнуть как следует. – Я не упаду в обморок при виде трупа, обещаю.

– Я никогда не разрешаю дочерям навещать меня здесь.

– Что ж, так уж вышло, что мой отец воспитал меня иначе. – Виктория вызывающе взглянула на медика. – Кроме того, он считал, что не стоит бояться трупов и что при гниении тел и других на первый взгляд отвратительных явлениях происходят сложнейшие химические процессы, в которых есть особая красота.

Кажется, доктор Мортон вспомнил, что кое-чем обязан своему учителю, доктору Бернарду Бредону. А возможно, ему просто надоело спорить с Викторией. Как бы там ни было, он вздохнул и обернулся к двери, ведущей в морг.

– Хорошо, – произнес он. – В таком случае пойдемте со мной.

В комнате, где лежали трупы до завершения судебно-медицинского исследования, был арочный свод, напоминавший церковную крипту. В стене имелся целый ряд зарешеченных окон. Поскольку комната находилась в подвале и окна выходили на север, здесь дополнительно горели газовые лампы. В воздухе витал сладковатый запах разложения, затмевая запах карболовой кислоты. На четырех грубо сколоченных деревянных столах под простынями лежали человеческие тела.

Доктор Мортон подошел к столу, стоявшему ближе всех к двери, и отбросил простыню ровно настолько, чтобы Виктория смогла увидеть лицо умершей. Несмотря на то что доктора Мортона она убеждала в своей уверенности, Викторию терзали смутные сомнения относительно того, действительно ли ту самую женщину на крупнозернистых снимках она встретила в приемной сэра Френсиса. Нервничая, она наклонилась вперед и взглянула на тело. Газовый свет слегка мерцал, из-за чего лицо женщины казалось почти живым.

– Ну что? – поинтересовался доктор Мортон.

Виктория глубоко вздохнула.

– Это она, – негромко произнесла она. – Я не ошиблась.

– При всем уважении, мисс Бредон. Позвольте напомнить, что вас допрашивал Скотленд-Ярд насчет сэра Френсиса. Возможно, поэтому на протяжении последних нескольких часов вы мысленно возвращались к этому разговору и не могли успокоиться. Наше восприятие иногда способно сыграть с нами злую шутку. Особенно женщины, которых легко запутать, зачастую становятся жертвами подобных иллюзий.

Саркастичное замечание, которое вертелось на языке, Виктория проглотила.

– Как именно умерла эта женщина? – поинтересовалась она.

– А вы действительно столь же настойчивы, как отец. – Доктор Мортон снова покачал головой. Раньше Виктория обрадовалась бы такой ремарке, а сейчас ей стало неприятно. Доктор Мортон снова накрыл умершую простыней. – Ее ударили тупым предметом, и она была уже мертва, когда ее бросили в Темзу, потому что воды в ее легких не было, – ответил он, даже не стараясь скрыть нетерпение.

Но Викторию было не запугать.

– Почему тело не утонуло? – не отставала она. – И сколько оно пролежало в воде, прежде чем его нашли?

– Судя по состоянию тела, всего несколько часов. Вероятно, женщина была убита днем или вечером, между четырьмя и восемью часами. Кринолин надулся и удержал тело на поверхности воды, пока оно не запуталось в цепи лодки, пришвартованной у берега Саутуарка, неподалеку от лондонского моста. И, опережая ваш следующий вопрос: судя по всему, имело место убийство с целью ограбления, поскольку при умершей не было ни денег, ни украшений.

– Но женщина не была изнасилована?

Доктор Мортон замер, по всей видимости, придя в ужас от того, что молодая леди затронула эту тему, затем глубоко вздохнул.

– Нет, не была, – только и сказал он. Виктория не предполагала этого всерьез, однако хотела удостовериться. – Мисс Бредон, мне действительно пора идти, – и судмедэксперт устремился к двери. – Как уже говорилось, я уверен, что вы стали жертвой обмана чувств. Не думайте об умершей. И передавайте от меня привет Хопкинсу. Я с нетерпением жду, когда выйдет в свет книга с записками вашего отца, над которой он трудился.

Погруженная в свои размышления, Виктория пробормотала, что непременно передаст привет. Мысли ее уже были заняты другим.

– Мисс Виктория, как хорошо, что вы наконец дома, – приветствовал ее Хопкинс, не ставший скрывать встревоженность, вопреки своей обычной сдержанной манере. На нем были передник и нарукавники. – Где же вы были? Я как раз собирался отправиться в Скотленд-Ярд, чтобы узнать, не задержали ли вас.

Сведения, полученные от доктора Мортона, настолько взволновали Викторию, что девушка решила пойти домой пешком. Ей срочно нужно было привести в порядок свои мысли. И по пути она действительно приняла решение.

– Хопкинс, мне так много нужно вам рассказать! – импульсивно воскликнула Виктория. – У вас найдется время для разговора?

– Конечно, мисс Виктория. Вы предпочитаете для этой цели кухню или библиотеку?

– Только кухню. Я достаточно намерзлась за сегодняшний день.

Виктория сняла шляпу, вымыла руки и причесалась. Когда она вошла в кухню, Хопкинс уже сменил нарукавники и передник на серый пиджак. Как обычно, он подставил ей стул и только после этого сел сам.

На буфете стояло серебро, которое он чистил. Жалкие остатки былой роскоши. Пахло мастикой и свежей выпечкой. Только теперь, в тепле, исходившем от печи, Виктория заметила, насколько сильно промерзла.

«Как приятно снова быть дома…»

Она улыбнулась Хопкинсу. На миг в его глазах промелькнула приязнь, а затем выражение лица снова стало вежливо-сдержанным.

– Ах, Хопкинс, я даже не знаю, с чего начать, – вздохнула Виктория. – Голова идет кругом.

– Что ж, из вашей краткой беседы с бабушкой сегодня утром я заключил, что во время бала между вами и сэром Френсисом произошла некая ссора. Возможно, это может послужить отправной точкой?

– Вы правы. – Виктория рассказала ему о ссоре, о приступе удушья и о том, как позднее, в парке, она подслушала разговор сэра Френсиса и маркиза. После этого она поведала Хопкинсу о разговоре с комиссаром в доме ее дедушки и о том, что вскоре после того узнала, что женщина, с которой она встретилась в приемной сэра Френсиса, тоже была убита. Хопкинс сосредоточенно слушал ее, чуть прикрыв глаза. – Доктор Мортон не поверил мне, но я совершенно уверена, что та женщина и умершая – одно лицо, – заключила Виктория.

– Ваш отец не слишком уважал доктора Мортона. Он полагал, что тот всегда мыслит шаблонами. – Хопкинс пренебрежительно махнул рукой. – Кстати, я не сомневаюсь в том, что вы узнали ту женщину.

– Правда?

– У вас еще в детстве была очень хорошая визуальная память. Я хорошо помню, как вы, например, однажды описывали мне фигуры кукольного театра, куда ходили со своей няней. Через несколько дней я увидел плакат того представления на стене дома. Все было в точности так, как вы мне рассказывали. Кроме того, вы частенько описывали мне людей и места, которые фотографировали. Стоит мне потом увидеть фотоснимок, как я узнаю все детали. Полагаю, вы сделали вывод, что сэр Френсис и неизвестная женщина стали жертвой одного и того же убийцы?

– Да, случайно их обоих убить не могли, к тому же с промежутком всего в несколько часов, – кивнула Виктория. Она была очень рада, что Хопкинс поверил ей и придерживается ее точки зрения. Так было легче говорить о том, что тревожило ее больше всего.

– Ах, Хопкинс, я вам так и не рассказала, что я пыталась расследовать пожар в квартире рядом с Холланд-парком, – призналась Виктория. И, собравшись с духом, сообщила дворецкому о том, что узнала от сержанта Синклера. – Я знаю, Хопкинс, вы уверены в том, что мой отец никогда не хотел мне навредить. И тоже хочу верить в это. Но не могу. Я постоянно спрашиваю себя, был ли мой отец тем человеком, которым я его считала, или я ужасно ошибалась в нем. Я просто обязана выяснить правду о нем и пожаре. Возможно, эта неизвестная женщина была той самой, которая увела мою спасительницу, или знала еще что-то о пожаре и сообщила об этом сэру Френсису. Я должна выяснить, кем она была и кто убил ее и сэра Френсиса. Возможно, эти убийства как-то связаны с тайной моего отца. – Виктория на миг умолкла, а затем продолжила: – Хопкинс, я знаю, что это звучит безумно, но я решила искать убийцу, и я найду его.

Виктория умолкла. Казалось, ее слова эхом отозвались в тихой кухне. Из-за воображаемого эффекта план показался девушке совершенно абсурдным. Что думал дворецкий, узнать было невозможно. Лицо его снова стало совершенно непроницаемым.

«Вероятно, Хопкинс просто слишком вежлив, чтобы дать мне понять, что считает меня ненормальной», – встревожилась она.

Напольные часы в библиотеке пробили восемь. Капли из крана на кухне падали в такт ударам.

– Что ж, я считаю это прекрасной идеей, – нарушил тишину Хопкинс. – Я и сам уже наводил справки относительно убийства сэра Френсиса.

– Что вы хотите этим сказать? – растерялась Виктория.

Хопкинс положил руки на кухонный стол.

– После того как вы со своей бабушкой, леди Гленмораг, вышли из квартиры, я отправился на улицу, послушал, что говорят, и узнал, что исследованием руководит инспектор Эрмитейдж. Мы оба знаем, что ваш отец был о нем невысокого мнения, и я тоже полагаю, что он с этим делом не справится. Поэтому я счел целесообразным навестить доктора Эша, который проводил вскрытие тела сэра Френсиса. От него я узнал, что сэр Френсис был убит пятью выстрелами.

– Да, я тоже слышала, – кивнула Виктория.

На губах Хопкинса мелькнуло что-то вроде улыбки.

– Но самое интересное то, что три из этих пяти выстрелов угодили в грудь сэра Френсиса и были уже смертельны. Убийца выстрелил еще дважды в лицо сэра Френсиса, из-за чего его разнесло в клочья. Доктор Эш показывал мне фотографии. Неприятное зрелище. – Хопкинс откашлялся.

– Убийца уничтожил лицо сэра Френсиса, чтобы никто не узнал, что это он? – задумчиво произнесла Виктория.

– Совершенно верно. Значит, вы еще помните статью, которую написал ваш отец по психологическим мотивам убийства.

– Что говорило бы в пользу личного, а не политического мотива убийства…

– Кроме того, я не знаю ни одного убийства, при котором анархисты или сторонники Ирландского республиканского братства обошлись бы таким образом с одной из жертв.

Виктории потребовалось мгновение, чтобы осознать, о чем он говорит.

– Хопкинс, я вас правильно понимаю? Вы предлагаете мне свою поддержку? – спросила она.

– Для меня это было бы честью, мисс Виктория, – поклонился Хопкинс.

– Вы даже не представляете себе, насколько я вам благодарна, – просияла Виктория. Только сейчас она осознала, каким пугающим представлялся ей собственный план.

– Вы же знаете, что для меня значит работа над редакцией и выпуском книги вашего отца. Однако в последние годы я иногда начинал жалеть о том, что не могу заняться преступлениями с более практической точки зрения, – на лице Хопкинса появилось мечтательное выражение, а глаза засверкали. – Ах, откровенно говоря, я чувствую себя подобно старой гончей, которая наконец-то снова учуяла след. – Он умолк, затем откашлялся, словно вдруг осознал, что зашел слишком далеко. – Как бы там ни было… Я полагаю, что к расследованию убийства нам следует подойти со стороны неизвестной женщины. Что вы думаете насчет того, чтобы выпить за наше решение начать собственное расследование? – Хопкинс примирительно взглянул на нее. – В кладовой еще осталось несколько бутылок великолепного красного вина, принадлежавших вашему отцу. Я уверен, что он более чем одобрил бы повод, по которому мы открыли одну из них.

– Я тоже так считаю, – улыбнулась Виктория. В этот миг, несмотря на все сомнения, она чувствовала близость к отцу.

– Полагаю, красное вино отлично подойдет к паштету из ягнятины, который я приготовил сегодня. – Хопкинс снял с кухонного шкафа накрахмаленное льняное покрывало. – Мне повезло, удалось приобрести мясо недорого. Не хочу хвастаться, но замечу, что паштет очень удался. Рецепт мог бы выйти в моей колонке.

– Полагаю, мистер Паркер будет этому очень рад. Кстати, о газетах…

Виктория вскочила и бросилась в свою комнату, где лежал пробный выпуск «Спектейтора». Вернувшись в кухню, она показала Хопкинсу фотографию, на которой была изображена она, присевшая в книксене перед королевской четой. Взяв газету у нее из рук, Хопкинс принялся пристально изучать снимок.

– Вы выглядите просто чудесно, мисс Виктория, – заявил он. Ей показалось или голос его действительно прозвучал несколько сдавленно? – Миссис Доджсон, полагаю, будет вне себя от радости, когда увидит фотографию.

– Да, я тоже так думаю, – с улыбкой отозвалась Виктория. – Так она, по крайней мере, будет знать, что ее усилия по обучению меня этому проклятому книксену не пропали втуне.

Теперь Хопкинс принялся накрывать на стол, как всегда, с любовью. Украшением стола в этот вечер был небольшой букет гиацинтов. Свет керосиновой лампы отражался в отполированных хрустальных бокалах. Хопкинс повязал льняную салфетку вокруг горлышка бутылки, которую принес из кладовой, однако потом снова поставил ее на буфет.

– Простите, мисс Виктория, совершенно забыл сказать вам, что сегодня днем вас спрашивала леди Хогарт и, кроме того, оставила для вас письмо, – произнес он, протягивая ей серебряный поднос.

Рядом с ножом для писем лежал конверт из тяжелой бумаги. Крупным размашистым почерком на нем было выведено: «Мисс Виктории Бредон». Сердце Виктории забилось быстрее. Почерк показался ей знакомым, она узнала фамилию и герб Рэндольфа. Неужели он написал, чтобы сообщить ей, что после устроенного ею публичного скандала с сэром Френсисом и ее допроса офицерами Скотленд-Ярда он не хочет больше иметь с ней ничего общего? Поспешно разрезав конверт, она вынула из него сложенный лист бумаги.

«Милая Виктория, – прочла она, – был очень рад снова встретиться с вами вчера на балу. Не согласитесь ли вы доставить мне радость покататься со мной в Гайд-парке в ближайшее время? Прошу, скажите “да” и не заставляйте меня ждать слишком долго. Искренне ваш Рэндольф».

«Рэндольф хочет со мной встретиться», – подумала Виктория.

Если неженатый мужчина приглашал на конную прогулку в Гайд-парке незамужнюю девушку, это прямо не означало, что он официально ухаживает, однако в глазах общества свидетельствовало о непосредственном интересе к ней. О подобных прогулках целыми днями сплетничали в салонах аристократии и высших слоев общества.

– Мисс Виктория… – Хопкинс протянул ей наполненный бокал вина. Казалось, он не заметил, как сильно она покраснела. – За наше совместное расследование.

Виктория склонила голову над бокалом. В свете лампы вино казалось темно-красным, почти фиолетовым, а его аромат был головокружительным.

– Да, за наше расследование, – отозвалась она.

«А еще за письмо Рэндольфа, и нашу прогулку, и за то, во что это, возможно, выльется», – девушка решила позволить себе немного помечтать.

«Какой чудесный день!» – позднее вечером Виктория сидела перед туалетным столиком и расчесывала волосы. В свете керосиновой лампы они отливали темно-рыжим.

После ужина они с Хопкинсом размышляли, как лучше всего действовать дальше. Хопкинс раздобыл карту Лондона и расписание приливов и отливов Темзы, а затем на основании сложных расчетов, которые Виктория не совсем поняла, пришел к выводу, что убийца сбросил тело в Темзу где-то между Беттерси и Саут-Бэнк. Поэтому они приняли решение зайти в полицейские участки указанных районов и выяснить, не подавал ли кто-нибудь заявлений о пропаже.

Взгляд Виктории переместился на письмо Рэндольфа, лежавшее на комоде, она осторожно коснулась его рукой. Да, девушка знала, что склонна слишком многого ждать от приглашения прокатиться, но тем не менее ей хотелось помечтать.

«Мое платье для верховой езды!» – вдруг вспомнила она. Вскочив, Виктория подбежала к шкафу. Она любила ездить верхом, но предпочитала делать это в брюках, поскольку полагала, что в дамском седле неудобно и непрактично. В последний раз она надевала платье для верховой езды года два тому назад. Поспешно сняв его с вешалки, девушка сбросила ночную сорочку и халат и надела его. Оно было очень узким, рукава и подол юбки – короткими. Оставалось надеяться, что миссис Доджсон сумет что-нибудь сделать с этим.

Однако когда Виктория попыталась застегнуть на спине пуговицы, шов и ткань под мышкой порвались. Негромко выругавшись себе под нос, девушка снова надела ночную рубашку и легла в постель. Слушая, как возится на кухне Хопкинс, она закрыла глаза и вскоре провалилась в сон. В ту ночь кошмары ей не снились.

Глава 11

Когда на следующее утро Виктория вошла в кухню, миссис Доджсон как раз собиралась выпить чашку чаю. Это был ее перерыв. На столе уже стоял поджаренный хлеб. Хопкинс налил чаю и Виктории, а затем направился к плите и принялся жарить яичницу.

– Мне кажется очень волнующим, что вы с мистером Хопкинсом решили найти убийцу сэра Френсиса и этой леди из Темзы. – Миссис Доджсон бесшумно поставила чайную чашку. – Мистер Хопкинс сообщил мне, что Скотленд-Ярд подозревает в убийстве сэра Френсиса суфражисток. Не то чтобы я не думала, что миссис Панкхёрст способна на подобный поступок. Но даже она заслуживает более компетентного расследования.

В то утро Виктория чувствовала себя еще слишком сонной и голодной, чтобы спорить с миссис Доджсон об Эммелин Панкхёрст и правах женщин.

– Миссис Доджсон, вчера вечером я впервые за долгое время примерила свое платье для верховой езды и порвала его. Кроме того, оно мне коротко, – сказала она. – Может быть, вы могли бы его подлатать и перешить?

– О, вы планируете верховую прогулку? – заинтересовалась миссис Доджсон.

– Да, с леди Хогарт, – солгала Виктория, чтобы не дать служанке забросать ее вопросами о Рэндольфе.

– Платье лежит в вашей комнате?

Виктория кивнула.

– Да, на стуле.

– Сейчас посмотрю, – миссис Доджсон поднялась и вышла из кухни.

– Я подумал, что вы ничего не будете иметь против того, если я сообщу миссис Доджсон о нашем расследовании. – Хопкинс поставил перед Викторией нагретую тарелку с яичницей. – Ведь в некотором роде миссис Доджсон…

– …часть семьи. Кроме того, рано или поздно она все равно узнала бы, – улыбнулась Виктория. – В газетах ничего нового об убийстве сэра Френсиса не писали?

На буфете лежало несколько недавно проглаженных экземпляров утренних выпусков. Все передовицы были посвящены убийству.

– Нет. – Хопкинс тоже присел и налил себе чаю. – Скотленд-Ярд, как и прежде, предполагает, что убийство имело политическую подоплеку. О том, что сэру Френсису выстрелили в лицо, в полицейском отчете упоминается, однако только в качестве еще одного доказательства того, что сэра Френсиса буквально казнили. Указания на личные мотивы инспектор Эрмитейдж в этом не усматривает, – и Хопкинс неодобрительно приподнял бровь.

– Ничего иного и ожидать не стоило.

В кухню вернулась миссис Доджсон и прервала их беседу.

– Мне очень жаль, мисс Виктория, однако ваше платье для верховой езды уже не спасти, – сообщила она. – Кайма недостаточно широка, чтобы его можно было удлинить. А на разрыв под мышкой мне пришлось бы нашить кусок ткани, что выглядело бы просто отвратительно.

«Вот и конец моей мечте поехать покататься с Рэндольфом, – расстроилась Виктория. – Новое платье для верховой езды я не могу себе позволить…»

– Кстати, фотография в «Спектейторе» действительно восхитительна, – просияла миссис Доджсон. – Как я и говорила вечером перед балом, ваш отец вами очень гордился бы. Что же до пожара в квартире рядом с Холланд-парком… Я разбираюсь в мужчинах, мисс Виктория. Ваш отец был джентльменом до мозга костей. Как и Хопкинс, я твердо уверена, что он никогда не сделал бы ничего бесчестного.

Ах, как бы ей хотелось на это надеяться…

Внезапно Виктория почувствовала, что у нее пропал аппетит. Положив нож и вилку на тарелку, она взглянула на Хопкинса.

– Я закончила завтракать. Как по мне, мы можем отправляться в путь.

– Прекрасно, мисс Виктория. – В его глазах блеснуло предвкушение.

Конка остановилась на Акр-лейн в Брикстоне. Хопкинс поднялся с деревянного сиденья, провел рукой по пальто, словно намереваясь стряхнуть грязь, – чисто инстинктивный жест. Несмотря на то что их расследование в районах Беттерси, Найн Элмс и Воксхолл результатов не дало, Виктория едва сдержалась, чтобы не улыбнуться. Хопкинс действительно относился к общественному транспорту с нескрываемым презрением, однако расстояния между районами города были слишком велики, чтобы их можно было пройти пешком, а в бюджете не осталось денег на извозчика.

– Полицейский участок находится сразу за углом, – произнес Хопкинс, сверившись с картой.

Виктория обвела взглядом улицу. На железнодорожном виадуке большими буквами была выведена реклама «Брикстониан», местной дневной газеты. Вплоть до середины XIX века Брикстон был деревней, однако от прежнего пригорода почти ничего не осталось. Многие георгианские дома лишились своих палисадников – за их счет расширили улицу. На первых этажах зданий почти везде расположились магазины и пабы.

Едва они свернули за ближайший угол, оставив позади оживленную улицу, как над дверью двухэтажного здания из песчаника увидели синий фонарь с белой надписью: «Полицейский участок».

В участке был такой же деревянный барьер, отделявший письменные столы полицейских от посетителей, как и в Кенсингтоне. Когда Виктория и Хопкинс подошли ближе, полный полисмен поднял взгляд от печатной машинки. Рот его искривился в удивленной гримасе.

– Мистер Хопкинс, что же привело вас с северного берега Темзы на юг? – спросил он.

– Сержант Мэннингс, я полагал, вы несете службу в Ист-Энде, – Хопкинс пожал ему руку. – Мы с мисс Бредон разыскиваем женщину, которая недавно пропала, однако, по новейшей информации, жила в Брикстоне. Ее семья поручила нам провести расследование. Это в некотором роде весьма деликатное дело… – поведал он выдуманную ими историю.

Виктория снова развеселилась, отметив, что в приглушенном тоне голоса Хопкинса слышатся самые страшные семейные скандалы – от безумия и измены до двоеженства. В нем действительно умер великий актер. Он рассказывал эту историю и в тех участках, где они бывали прежде, в надежде, что комиссар и инспектор Эрмитейдж не узнают, что они занимаются собственным расследованием.

– …примерно лет шестидесяти, неприметная внешность, невысокого роста, на правой щеке родинка, – закончил описание Хопкинс.

– М-да, вероятно, вам придется сообщить родственникам плохую новость, – почесал подбородок сержант Мэннингс. – Потому что женщину, подходящую под ваше описание, вчера выловили из Темзы мертвой.

Это они и так знали.

– А что, о пропаже той женщины никто не заявлял? – Виктория не смогла сдержать нетерпение.

Хопкинс мягко коснулся ее руки, напоминая об осторожности.

– Конечно, было бы очень грустно, если бы та женщина, которую мы разыскиваем, оказалась этой умершей, – он вздохнул. – Однако если бы мы могли узнать, где она провела последние несколько недель, возможно, это стало бы утешением для семьи.

Виктория уже начинала опасаться, что они с Хопкинсом зря приехали и в участок в Брикстоне, однако, к огромному облегчению девушки, сержант кивнул и произнес:

– О пропаже той женщины, которую выловили из Темзы, сегодня утром заявила ее квартирная хозяйка, некая миссис Грант. Я показал миссис Грант фотографию тела, и она опознала ее. Квартирная хозяйка знала умершую под именем миссис Оливер. Сейчас найду вам ее адрес.

– А почему миссис Грант не обратилась в полицию еще вчера? – полюбопытствовала Виктория. – Ведь ее квартирантка не явилась домой еще прошлой ночью – респектабельная леди не могла себе этого позволить без ущерба для репутации.

– Миссис Грант ездила на несколько дней в гости к дочери в Брайтон и вернулась только вчера вечером. Она думала, что ее квартирантка просто вышла по своим делам. И она заметила ее отсутствие только сегодня утром, когда хотела принести ей завтрак, – сержант Мэннингс подошел к письменному столу и полистал папку. – Нехорошее это дело, ну, насчет сэра Френсиса, – произнес он, обращаясь к Хопкинсу. – Я бы не удивился, если бы он оказался на совести у суфражисток. Жуткие бабы. До сих пор эта страна прекрасно обходилась без избирательного права для женщин. Только подумать, однажды они еще будут сидеть в парламенте или, чего доброго, женщина станет премьер-министром…

– Но ведь на протяжении шестидесяти лет Великобританией правила женщина, – вырвалось у Виктории. – Вы что же, забыли о королеве Виктории?

Сержант перевел на нее непонимающий взгляд.

– Ну, – пожал он плечами, – королева – это все же другое…

– Вы хотели дать нам адрес, – Хопкинс успел помешать Виктории сделать саркастичное замечание.

– Ах да, конечно. Миссис Грант живет на Миллбрук-роуд, номер двадцать два.

– Бабушка Гермиона сказала бы то же самое, что и этот сержант, – взволнованно сказала Виктория, когда они вышли из полицейского участка. – Вы можете назвать мне разумную причину того, Хопкинс, почему многие люди в этой стране считают королеву Викторию хорошим регентом, но выступают против избирательного права для женщин?

– Не считая того, что вашей бабушке вряд ли понравилось бы, что ее упоминают рядом с каким-то сержантом, люди зачастую мыслят просто нелогично, – Хопкинс снова вынул из кармана пальто карту города и развернул ее. – Вот Миллбрук-роуд, – он указал на улицу на юге Брикстона. – Туда мы сможем дойти пешком, – и он вздохнул с облегчением.

Миллбрук-роуд находилась настолько далеко от делового центра Брикстона, что палисадники еще не успели пасть жертвой оживленного движения.

«Можно будет как-нибудь сделать серию фотоснимков, чтобы задокументировать изменения в различных районах города», – размышляла Виктория, идя вместе с Хопкинсом по тихой мощеной улочке. В садиках росли гортензии, клематис и розы, на которых уже появились первые почки. Узкие двухэтажные дома рядовой застройки конца XVIII века были выложены из медово-желтого камня, и почти у всех них были большие скругленные ланцетовидные окна – что-то вроде эркера.

Дом, который они искали, оказался в конце улицы. К солнцу тянулись желтые нарциссы, росшие рядом с голым кустом сирени. Хопкинс открыл калитку. Они с Викторией поднялись по ступенькам к двери, где дворецкий воспользовался латунным дверным молоточком. Ответом была тишина. Хопкинс постучал еще раз, сильнее – реакции снова не последовало.

Виктория уже стала опасаться, что миссис Грант нет дома, когда услышала за дверью робкие шаги, и дверь слегка приоткрылась. Над цепочкой показалось бледное лицо пожилой женщины.

– Что вам угодно? – испуганно поинтересовалась она.

– Моя фамилия Бредон. Я дочь судмедэксперта доктора Бернарда Бредона, – представилась Виктория. – Возможно, вы слышали о моем отце. Это Хопкинс, мой дворецкий, – она указала на Хопкинса, который снял шляпу и поклонился миссис Грант.

– Мадам…

– Мы опасаемся, что убийство вашей квартирантки, миссис Оливер, связано с другим убийством, которое мы хотим раскрыть. Поэтому мы были бы вам очень благодарны, если бы вы согласились ответить на несколько вопросов о миссис Оливер.

– Я уже рассказала полиции все, что знаю о миссис Оливер, – миссис Грант неприветливо покачала головой. – Кроме того, я вас не знаю. Может быть, вы заодно с убийцей! – в ее голосе послышались истеричные нотки. – Я ни в коем случае не стану с вами разговаривать, – и женщина хотела закрыть дверь.

– Мадам, вы выписываете «Спектейтор», не так ли? – к огромному удивлению Виктории вдруг спросил Хопкинс.

– Да, верно, – удивленно отозвалась миссис Грант.

– Если у вас еще остался вчерашний выпуск, вы найдете в нем фотографию мисс Бредон как дебютантки в королевском дворце. Возможно, это развеет ваши сомнения в нашей репутации?

Входная дверь захлопнулась.

– Как вам пришла в голову идея с выпуском «Спектейтора»? – удивленно поинтересовалась Виктория. Хопкинс показал на трубку для газет рядом с дверью, в которой как раз лежал свежий выпуск.

– О, а я и не увидела.

Дверь снова открылась, изнутри сняли цепочку. В руке у миссис Грант был выпуск «Спектейтора». Она переводила взгляд с дебютантки на фото на Викторию.

– Это действительно вы, перед… перед королевской четой, – пролепетала она. – Теперь я вас узнаю. Входите же, прошу!

В глазах Хопкинса сверкнуло нечто похожее на довольную улыбку. «Значит, от этого проклятого бала есть какая-то польза», – язвительно подумала Виктория. Кроме того, что она снова встретилась с Рэндольфом…

Миссис Грант провела Викторию и Хопкинса по коридору, выложенному коричневым и синим кафелем, в гостиную, обставленную в мелкобуржуазном стиле. Там она пригласила обоих присесть на диван, а сама опустилась в одно из кресел.

– Миссис Грант, – Хопкинс остался стоять, – я уверен, что с учетом потрясения вам пойдет на пользу крепкий чай. Если позволите, я возьму на себя смелость и воспользуюсь вашей кухней.

– Очень мило с вашей стороны, – апатично отозвалась миссис Грант. – Кухню вы найдете за второй дверью слева по коридору.

Хопкинс поклонился и вышел из комнаты.

Только теперь Виктория заметила, что гостиная располагается за большим ланцетовидным окном. В комнате слабо пахло мастикой, пол был отполирован до блеска. На диване лежало шерстяное одеяло с аппликацией из набивного ситца. Стеклянный колпак защищал стоявший на комоде букет из сухих цветов. Рядом стояла тарелка с портретом королевы Виктории и датой ее шестидесятой годовщины на троне. В камине горел слабый огонь.

– У вас нет служанки, которая помогала бы вам? – мягко поинтересовалась Виктория.

Обычно у женщин среднего класса были служанки, помогавшие им выполнять тяжелую работу по дому, готовить и открывать дверь посетителям.

– Эмили уехала к больной матери, – миссис Грант обмякла. – Поэтому в последнее время миссис Оливер и оставалась в доме одна. Я была у дочери в Брайтоне, – голос ее прервался.

Миссис Грант была полной женщиной под пятьдесят, с пышным бюстом и примечательным двойным подбородком. В обычной ситуации она наверняка была энергичной и активной женщиной. Виктория услышала, как в кухне негромко возится Хопкинс.

– Убить такую женщину, как миссис Оливер… Кто это сделал? – Миссис Грант недоуменно покачала головой. – Когда сегодня утром я хотела принести завтрак ей в комнату – обычно это, конечно же, делает Эмили, – а миссис Оливер не было, и записки от нее я не нашла, то сразу подумала, что с ней что-то случилось. Но я и подумать не могла, что ее убили…

Пока Виктория подбирала слова утешения, Хопкинс вошел в гостиную, держа в руках поднос. Налив чай в коричневую фаянсовую чашку, он добавил молока и сахара, осторожно перемешал все и протянул чашку миссис Грант.

– Большое спасибо. – Миссис Грант отпила чаю. Виктория и Хопкинс не спешили, дожидаясь, пока на ее бледное лицо вернутся краски. – Извините, я все еще совершенно не в себе. Я правильно поняла вас, вы говорили, что убийство миссис Оливер связано с каким-то другим? – Она растерянно переводила взгляд с Хопкинса на Викторию и обратно.

– Да, таково наше предположение. Надеюсь, вы понимаете, что мы не можем сообщить вам подробностей этого другого ужасного дела. – Хопкинс еще раз подлил чаю миссис Грант.

– О, да я и не хочу их знать, – женщина испуганно прикрыла рот полной рукой.

– Давно ли миссис Оливер снимала у вас комнату? – поинтересовался Хопкинс.

– Месяца три. Ее муж недавно скончался. Сама я вот уже пять лет как вдова, а когда моя дочь, Бриджит, вышла замуж в прошлом году, я подумала, что могу пока что сдавать комнату. По крайней мере, пока у нее не появятся дети и она не станет навещать меня вместе с ними. Сейчас она беременна и чувствует себя нехорошо. Поэтому я к ней и поехала. – Миссис Грант откинулась на спинку кресла и принялась эмоционально рассказывать: – Мой супруг был помощником в канцелярии. Поэтому доходы у меня, как вы наверняка понимаете, не слишком высоки. Так что деньги от сдачи комнаты пригодились бы. Кроме того, мне хотелось хоть какого-то общения. С тех пор как Бриджит уехала, мне иногда бывает очень одиноко. Собственная служанка – не тот собеседник, если вы понимаете, о чем я…

– Конечно, – Хопкинс кивнул. – И миссис Оливер оказалась той самой компаньонкой, которой вам не хватало?

– О, она была безупречна, – поспешно ответила миссис Грант. – У меня никогда не было причин жаловаться на нее. Жила очень уединенно. Обычно ела в своей комнате. Полагаю, она все еще скорбела о своем муже.

Виктория сомневалась, что уединенность образа жизни была связана с трауром по супругу. Ей казалось, что правильнее будет предположить, что миссис Оливер не хотела вступать в разговоры, чтобы как можно меньше рассказывать о себе. Ответ миссис Грант на вопрос Хопкинса о том, не знает ли она чего-то еще о жизни своей квартирантки, кроме того, что та была вдовой, подтвердил ее предположение.

– Вообще-то она очень мало рассказывала о себе. – Миссис Грант задумчиво нахмурилась. – Я знаю лишь, что они жили с супругом на севере Англии, когда он скончался, и что она много лет работала в домах высшей аристократии. Когда Эмили убирала у нее в комнате, миссис Оливер всегда была очень придирчива, ей трудно было угодить.

– Неужели? – голос Хопкинса прозвучал так, словно ответ его совершенно не интересует. – А миссис Оливер никогда не говорила, в каких семьях и в какой должности она работала?

– Наверное, камеристкой хозяйки дома или экономкой. Миссис Оливер очень хорошо умела шить. Когда несколько недель тому назад я порвала угол шелковой шали, она была настолько любезна, что залатала его так, что шов был практически не заметен. Она всегда была очень аккуратной и ухоженной и выражалась очень изысканно.

– А она не рассказывала вам, почему приехала в Лондон и снимала здесь комнату? – вмешалась в разговор Виктория.

– Да, она сказала мне, что в ближайшем будущем собирается переехать в Йоркшир, к своей племяннице. Дом, в котором живет ее племянница со своей семьей, требует ремонта. Поэтому миссис Оливер временно приехала в Лондон. Судя по всему, у нее здесь были знакомые, о которых она, однако же, тоже не рассказывала, – опередила миссис Грант дальнейшие расспросы. – Как я уже говорила, она была очень сдержанной. Несколько раз вечером приезжала карета и увозила ее куда-то.

– А вы не помните, когда это было? – поинтересовался Хопкинс.

– Не знаю… – Миссис Грант вздохнула и отпила из чашки. – Подождите… в последний раз за ней приезжали, когда эти ужасные женщины устроили демонстрацию у здания парламента. Я запомнила, потому что на следующий день я спросила у нее, не была ли она в городе и нет ли там беспорядков. А она ответила, что проезжала мимо здания парламента и там все было спокойно.

«Вечером после демонстрации меня вызвал к себе сэр Френсис, – промелькнуло в голове у Виктории. – Теперь я понимаю…» – Они с Хопкинсом переглянулись.

– А миссис Оливер общалась, кроме вас и своих… – Хопкинс ненадолго замялся, – …знакомых с другими людьми?

– Она часто ходила в церковь Сент-Джонс. Была очень набожной. Я сама занимаюсь благотворительностью в общине. Насколько я знаю, она, кроме «добрый день» и «до свидания», ни слова никому там не сказала.

– Миссис Грант, – Хопкинс наклонился вперед, – попробуйте вспомнить точно. Вам не показалось, что миссис Оливер кого-то боится?

Его голос был настолько спокойным и проникновенным, как у врача, расспрашивающего больного о его симптомах. «Не хватало еще, чтобы он взял миссис Грант за руку», – развеселилась Виктория.

На улице раздался цокот копыт; торговец овощами, продававший свой товар с повозки, расхваливал капусту, картофель и свеклу.

– Сейчас, когда вы спросили меня об этом… – миссис Грант беспомощно взглянула на Хопкинса. – Да, возможно… Миссис Оливер всегда выходила из дома в вуали, однако я сочла это проявлением траура…

– А мы могли бы осмотреть ее комнату – конечно же, в вашем присутствии?

– О, я вам доверяю, мистер Хопкинс, и вашей спутнице тоже. – Миссис Грант тепло улыбнулась Хопкинсу. – В отличие от того молодого и невежливого полицейского, который сопровождал меня домой после того, как я сделала заявление.

– Полицейский обыскал комнату миссис Оливер? – спросил Хопкинс.

Миссис Грант покачала головой.

– Нет, лишь бегло осмотрелся.

«Конечно же, ведь полиция предполагает, что миссис Оливер стала жертвой ограбления. – Виктория и дворецкий снова переглянулись. – Возможно, эта их ошибка окажется удачей для нас».

Комната, в которой жила миссис Оливер, находилась с обратной стороны дома, окно выходило в сад. Сердце Виктории забилось быстрее. Неужели женщина, жившая здесь, действительно знала тайну ее отца? Найдет ли она указание на то, почему он ей лгал?

– Пока закипал чайник, я осмотрел замок на задней двери с помощью увеличительного стекла, – произнес Хопкинс, направляясь к шкафу. – На нем были небольшие царапины. Их могла оставить отмычка.

– О, в таком случае можно предположить, что комнату миссис Оливер обыскивали…

Мебель была белого цвета, крепкая и покупалась еще наверняка для дочери миссис Грант, Бриджит. Только стул с подлокотниками с темно-зеленой обивкой и вязаным покрывальцем, стоявший у окна, казался новее. Рядом с ним стояла корзина с приготовленным рукоделием – обитательница комнаты шила лоскутное одеяло из небольших кусочков ткани.

– Мисс Виктория, посмотрите на это! Ничего не замечаете? – Хопкинс открыл платяной шкаф и указал на два ящика, в которых лежали сложенные блузки и хлопчатобумажное белье.

– Мне кажется, что блузки и белье не лежат ровно друг на друге, – после некоторых колебаний ответила Виктория.

– Совершенно верно, – кивнул Хопкинс.

Виктория улыбнулась.

– А я и не знала, что вы так хорошо разбираетесь в дамском белье.

– Что ж, когда-то я был женат. – Хопкинс откашлялся. – По словам миссис Грант, миссис Оливер работала на высокой должности в семье аристократов. Я склонен предположить, что женщина, когда-то работавшая камеристкой хозяйки дома, в личной жизни будет обращаться со своей одеждой очень аккуратно. Кроме того, миссис Грант говорила, что миссис Оливер была очень скрупулезной женщиной. Если позволите заметить – личные и профессиональные стандарты оказывают влияние друг на друга.

– Значит, вы намекаете на то, что кто-то обыскивал шкаф миссис Оливер?

– Совершенно верно. Мисс Виктория, давайте вы осмотрите шкаф и ящики стола, а я займусь остальными предметами мебели.

Виктория подошла к шкафу. В нем лежало лишь несколько книг, среди которых была Библия и наставительные религиозные трактаты. Девушка тщательно пролистала книги, однако среди страниц ничего не обнаружила.

В одном ящике стола лежали бумага для писем, вечное перо и чернильница. В другом была оклеенная красивой бумагой картонная коробка. Виктория предположила, что в ней фотографии, однако, к огромному разочарованию девушки, здесь оказались лишь швейные принадлежности.

В ящиках комода лежали полотенца, мыло, а также ночные сорочки миссис Оливер. В самом верхнем ящике Виктория наткнулась на украшенную инкрустацией деревянную шкатулочку. В ней были украшения. Большинство брошей и подвесок не представляли никакой ценности и были украшены черными или лиловыми стразами, однако Виктория увидела среди них и несколько серебряных вещей. Их миссис Оливер наверняка надевала по особым поводам.

В самом низу шкатулки лежал маленький пакетик из шелковой бумаги. Развернув ее, Виктория увидела аккуратно сплетенную из волос брошь. Такие броши часто изготавливали из волос после смерти близкого человека. Виктория осторожно провела по ним пальцем. Пряди были светло-рыжего цвета. Весьма вероятно, что они принадлежали женщине. Виктория представила себе, что, когда на волосы падал солнечный свет, они сверкали как золото.

«Интересно, не волосы ли это той женщины, которая спасла меня от пожара? И если это так, какие отношения были у них с миссис Оливер?»

Виктория обернулась к Хопкинсу.

– Ну что? Нашли что-нибудь интересное? Письма, фотографии, дневник? – Дворецкий стоял на коленях у кровати, застеленной покрывалом из шерстяной ткани пастельного цвета, и рассматривал серые половицы через увеличительное стекло. Она попыталась скрыть улыбку. – Боже мой, Хопкинс, вы ведете себя словно Шерлок Холмс.

– Кровать сдвигали с места, как видно по отпечаткам, оставленным ножками на краске, – Хопкинс показал пальцем на покрытие, на котором действительно видны были отпечатки в паре миллиметров от круглых ножек, – что подтверждает наше предположение, что кто-то – вполне вероятно, убийца – обыскал эту комнату. Что до вашего вопроса относительно писем, фотографий или дневника… Нет, я тоже не нашел ничего подобного.

Скорее в отчаянии, нежели в надежде что-то найти, Виктория вынула из корзины лоскутное одеяло. Она никогда не взялась бы за такую работу добровольно. В школе она терпеть не могла заниматься рукоделием. Но ее тронуло, с какой тщательностью миссис Оливер нашивала маленькие лоскутки ткани на лиловую подкладку, украшала кантами, кружевами и отделочными швами. Девушка невольно представила себе, что пожилая леди время от времени поднимала голову от шитья и смотрела в сад, где вдоль длинного газона росли кусты гортензии и сейчас птица чистила перышки в поилке.

– Вы верите, что миссис Оливер действительно была вдовой? – спросила она у Хопкинса, который поднялся и отряхнул брюки. – Лично я – нет.

– Я тоже полагаю, что она выдумала эту историю, чтобы объяснить свой уединенный образ жизни. И «знакомых» ее я тоже считаю выдумкой.

Виктория сложила одеяло и хотела было вернуть его в корзину, когда на пол упала фотография, лежавшая, по всей видимости, среди складок ткани. Наклонившись, девушка увидела, что на ней изображен особняк. Трехэтажный дом из обожженного кирпича был построен в стиле классицизма. Несколько ступеней вели к пристройке в античном стиле. Не считая этой довольно помпезной пристройки, здание выглядело весьма уютным. На первом этаже были французские двери. Как и окна на остальных этажах, они были выкрашены в белый цвет. Низкие боковые крылья здания, тоже выложенные из кирпича, прилегали к основному зданию и обрамляли просторный передний двор. За одним из зданий рядом виднелся пурпурный бук. На обратной стороне фотографии не было штампа с данными фотографа. Значит, снимок сделан в частном порядке.

– Может быть, вам знакомо это имение? – Виктория показала снимок Хопкинсу.

Тот взял фотографию в руки и присмотрелся.

– Почему-то дом кажется мне знакомым, – произнес он. – Но сейчас, к сожалению, я не могу вспомнить откуда. Как бы там ни было, этот снимок был важен для миссис Оливер, если она спрятала его в корзине с рукоделием.

– Значит, у нас все же есть указание на ее личность? – решила уточнить Виктория.

– Да, – кивнул Хопкинс. – Убийца кое-что пропустил.

Глава 12

Вообще-то Виктория вернулась в квартиру только затем, чтобы взять свое фотооборудование, однако в коридоре столкнулась со взволнованной миссис Доджсон.

– Мисс Виктория, леди Хогарт ожидает вас в библиотеке, – объявила она.

В библиотеке – в качестве исключения – в камине горел огонь. Миссис Доджсон разожгла его специально для посетительницы. Здесь, как и в кабинете, еще стоял слабый запах сигаретного дыма. По крайней мере, Виктория убеждала себя в этом всякий раз, когда входила в эту комнату. Констанс, сидевшая у камина и листавшая книгу, вскочила, едва Виктория открыла дверь, и обняла подругу.

– Поскольку ты не отреагировала на мой визит, я решила зайти еще раз и спросить, как у тебя дела, – спросила она. – Я беспокоилась о тебе.

– Прости, – Виктория села рядом с Констанс в старое кожаное кресло. – Вчера вечером я очень устала, а сегодня мы полдня ходили по делам вместе с Хопкинсом.

– Значит, миссис Доджсон сказала правду. Вы с Хопкинсом хотите раскрыть убийство сэра Френсиса и женщины, личность которой не была установлена? Ушам не верю.

– Да, так и есть, – и Виктория рассказала Констанс, что заставило ее вести расследование вместе с Хопкинсом, на свой страх и риск, коротко обрисовала сложившуюся на данный момент ситуацию.

Констанс слушала ее внимательно.

– Если вы правы, у этого убийцы на совести две смерти, – произнесла она, когда Виктория закончила рассказ. Молодая женщина посерьезнела. – Мне кажется, ты ввязалась в очень опасное дело.

– Если убийца что-то знает о тайне моего отца, риск того стоит, – запальчиво возразила Виктория.

– Да я ведь все понимаю. Тем не менее я предпочла бы, чтобы Хопкинс был более бодр, а ты была, хм, не хрупкой молодой женщиной, а плотным полицейским двухметрового роста.

Виктория рассмеялась.

– Спасибо, мой рост меня вполне устраивает. В число множества талантов Хопкинса входит и то, что он умеет отлично стрелять, да и я прекрасно владею оружием. Надеюсь, тебя это несколько успокоит.

– Не совсем, – вздохнула Констанс и покачала головой. Взяв Викторию за руку, она крепко сжала ее. – А что, если ты выяснишь, что твой отец был не тем человеком, которым ты его считала? – мягко поинтересовалась она. – Возможно, ты пожалеешь, что раскрыла тайну.

Взгляд Виктории упал на каминную полку. Там стояли часы с корпусом из эбенового дерева и циферблатом из белого фарфора, украшенным стилизованным голубым цветком. Виктория вспомнила, как купила эти часы вместе с отцом два года назад на рынке в Париже. Она провела там с ним неделю. Они вместе бродили по музеям, гуляли вдоль Сены и в парках. Отец много рассказывал, раскрывая перед ней красоту этого города.

Несколько мгновений она прислушивалась к тиканью часов, а затем ответила:

– Возможно, я узнаю о своем отце что-то такое, что глубоко ранит и разочарует меня. Но все же я предпочту знать правду, нежели жить в неведении до своего двадцать первого дня рождения. У моего опекуна есть для меня письмо, которое, возможно, раскроет тайну. Но он отдаст мне его лишь в день моего совершеннолетия. Вот только я ждать столько не хочу. Нет, чем раньше я узнаю правду, тем лучше.

– Ты очень мужественный человек.

– Ах, я не знаю! – Виктория пожала плечами. – Бывший ученик моего отца вчера назвал меня упрямой. Пожалуй, это более точное определение.

– Виктория, ты еще так юна и пережила по-настоящему тяжелый год…

– Ты говоришь как настоящая матрона, Констанс, – улыбнулась Виктория.

– Как бы там ни было, я на три года старше тебя и замужняя женщина. Поэтому у меня больше жизненного опыта. – Констанс улыбнулась в ответ, нисколько не обидевшись. – Пообещай, что не посвятишь себя исключительно поискам убийцы, а будешь наслаждаться жизнью.

– Обещаю.

– Тогда я предлагаю тебе сопровождать меня завтра на показ мод в «Хэрродс».

– Я бы с удовольствием, но мне нужно сделать снимки для «Морнинг Стар». Мистер Паркер, заместитель главного редактора, предложил весеннюю тему.

– Может быть, на этом показе ты найдешь подходящий сюжет.

– Сомневаюсь, – рассмеялась Виктория. – Но мне бы так хотелось снова посмотреть на красивые платья!

«Если уж я не могу их себе позволить», – мысленно добавила она с некоторой тоской. Констанс была одета в ржаво-красный бархатный плащ, густо вышитый стилизованными листьями, и элегантную шляпку в тон. По сравнению с ней Виктория показалась себе скучной в своих белой блузке и серой юбке.

– Тогда я приняла решение, ты идешь со мной сейчас. – Констанс схватила ее за руки и подняла. – Внизу нас ждет шофер на «даймлере».

– У вас есть автомобиль?

Виктории нечасто доводилось ездить на автомобиле, и она согласилась, тем более что, как она вполне самокритично призналась себе, это давало дополнительный повод еще немного оттянуть выполнение своих обязанностей.

– Да, Луис по нему с ума сходит, – как всегда, когда Констанс говорила о муже, голос ее прозвучал очень тепло. – Я тайком беру уроки вождения у Баррета, нашего шофера. Однако Луису пока говорить об этом нельзя. Я хочу удивить его тем, что умею водить автомобиль.

«Даймлер» с серебристым капотом и покрытым синим лаком кузовом действительно впечатлял. Виктория наслаждалась поездкой. Сквозь черные кожаные сиденья она чувствовала пульсацию мотора. Мимо проплыл Грин-парк, где сейчас, после обеда, гуляли няни со своими подопечными. Шофер, отделенный от них с Констанс стеклом, даже обогнал карету.

– Баррет любит быструю езду, – нахмурила лоб Констанс. – Я не удивлюсь, если рано или поздно у него возникнут неприятности с полицией. Но Луис ничего не имеет против его бесшабашной манеры езды.

– Я где-то читала, что король всегда выезжает на двух автомобилях на тот случай, если у одного из них откажет мотор.

– «Даймлер» очень надежен. Луис ведь надеется, что однажды мы сможем приветствовать короля на выходных в нашем Айви-маноре. Но я, честно говоря, готова от этого отказаться. Целые выходные развлекать короля и постоянно следить за тем, чтобы не вызвать недовольство Эдуарда – мне кажется, это не слишком увлекательно. Ах, тут волей-неволей начнешь мечтать о республике! – Констанс скривила свое хорошенькое личико в притворной гримасе.

– Миссис Доджсон пришла бы в ужас, если бы услышала это, – улыбнулась Виктория. – Для нее возможность работать в доме, где на пару дней останавливался король, стала бы вершиной карьеры.

«Даймлер» остановился на перекрестке, чтобы пропустить повозку, доверху груженную бочонками. На другой стороне перекрестка показались первые дома Найтсбриджа. Высокие здания в викторианском стиле, к которому примешивались готические элементы.

– Кстати, ты выглядишь очень красиво на той фотографии, где присела в книксене перед королем.

– Кажется, эту фотографию видели уже все, – Виктория невольно почувствовала себя польщенной. – Думаю, моя кузина Изабель никогда не простит мне, что моя фотография, по крайней мере в «Спектейторе», была больше, чем ее.

– О, в «Таймс» тебя тоже показали крупным планом, – рассмеялась Констанс. – Я никогда не встречалась с твоей кузиной лично, однако, судя по тому, что ты мне о ней рассказывала, я склонна с тобой согласиться. Я слышала, что Рэндольф, герцог Монтегю, танцевал с тобой первый танец… – Констанс даже не пыталась скрыть свое любопытство. Это было одно из многих качеств, которые Виктория любила в ней.

– Он пригласил меня на прогулку верхом в Гайд-парк.

– О…

– Но у меня нет платья для верховой езды. – Виктория пристыженно потупилась, уставившись на свои поношенные туфли. – Поэтому я не могу принять его приглашение.

– Моя милая, я была бы рада подарить тебе платье для верховой езды. Или занять тебе на него денег, если ты предпочитаешь такой вариант. Я ведь вижу, как ты влюблена.

– На платье я деньги занимать не стану. – Виктория энергично покачала головой. – В последнее время я ездила верхом в костюме для верховой езды и в мужском седле. Дамское седло кажется мне ужасно непрактичным. Но если я появлюсь в таком виде перед Рэндольфом, он наверняка будет шокирован.

– Возможно, тебе стоит рискнуть и шокировать его.

– Что ты имеешь в виду? – удивленно переспросила Виктория.

Констанс улыбнулась.

– Если он примет тебя в брюках, это будет доказательством того, что вы друг другу подходите.

– Возможно, ты права, – задумчиво произнесла Виктория.

– Я наверняка права.

«Да, возможно, так я быстрее пойму, влюблен в меня Рэндольф или мне стоит окончательно выбросить его из головы…» На миг Виктория полностью отдалась этой мысли, с гулко бьющимся сердцем, а затем обернулась к подруге.

– Кстати, на балу я снова встретилась с Джереми Райдером, журналистом, который спас меня во время демонстрации перед зданием парламента. Он учился в Итоне с Луисом.

– Правда? Нужно будет обязательно спросить о нем у Луиса.

«Даймлер» остановился перед «Хэрродсом», самым известным универмагом Лондона. Здание из песчаника было настолько большим, что занимало целый квартал по Бромптон-роуд, а в высоту уходило на целых шесть этажей. Венчал здание большой купол. На первом этаже было множество витрин. Виктория с трудом удержалась, чтобы не ахнуть при виде шикарных платьев и прочих предметов роскоши.

Баррет открыл дверь салона. Виктория повесила на плечо сумку с фотооборудованием и направилась вместе с Констанс ко входу, рядом с которым стоял мужчина в зеленой ливрее.

– Чуть не забыла… – Констанс взяла Викторию под руку. – Ты же знаешь, я вхожу в состав благотворительного комитета, который, кроме прочего, держит бесплатную столовую для бездомных в Ист-Энде. Послезавтра моя очередь раздавать еду вместе с тремя другими леди. Одна из них передала свои извинения. К сожалению, она мне больше всех нравится. Две остальные леди, боюсь, имеют некоторое сходство с твоей кузиной Изабель.

– Вероятно, ты хочешь этим сказать, что социальная деятельность не имеет для них никакого значения и они работают в благотворительной организации просто потому, что так принято в обществе, – сухо заметила Виктория.

– Иногда ты поразительно прямолинейна для англичанки, – рассмеялась Констанс. – Да, именно это я и хотела сказать. Может быть, ты нашла бы время помочь мне?

– Конечно, с удовольствием.

Привратник поклонился им и широко распахнул входную дверь. Виктория и Констанс вошли на первый этаж, пересекли знаменитый продуктовый отдел с его стилизованными под пальмы колоннами и кафелем в стиле модерн, где продавались самые изысканные вкусности со всех концов света. На лифте они поднялись на третий этаж, где проходил показ мод. Там усердный работник провел их и усадил на два места в первом ряду.

– Надеюсь, ты не жалеешь, что пошла со мной? – чуть позже негромко поинтересовалась у подруги Констанс.

Молодая девушка показывала первую модель – шелковый плащ в форме колокола с павлиньим узором, надетый поверх узкого платья из такой же ткани. Красная подкладка пальто, отворотов рукавов и лацкана создавала поразительный контраст с основным цветом модели.

– Нет, – Виктория откинулась на спинку кресла и покачала головой. – Ни капельки.

Во время показа мод она не хотела думать о сэре Френсисе, миссис Оливер и более чем волнующей информации, которую раздобыли они с Хопкинсом.

Глава 13

Экспонированную фотобумагу Виктория обмакнула в проявляющий раствор, затем окинула взглядом снимки, висевшие на веревке в фотокомнате.

Нет, она действительно не жалела, что сходила на показ мод вместе с Констанс. Не только из-за платьев, которые все были просто чудесны. Она смогла сделать несколько снимков для «Морнинг Стар». После показа они с Констанс бродили по отделу флористики. Там Виктория наткнулась на мужчину, который как раз принес свежие срезанные цветы. Крупный парень с руками, покрытыми татуировками, не обращая внимания на роскошь вокруг, нес на голове стопку пустых корзин, как делали рабочие в Ковент-гардене. В петельке его жилетки торчал подснежник.

Контраст между неуклюжей фигурой мужчины и нежным цветком показался Виктории восхитительным, и она запечатлела его. Затем она обнаружила сосредоточенно разглядывавшую горшочек с гиацинтами пожилую леди, которая, судя по ее простой одежде, лишь изредка могла себе позволить купить что-то в «Хэрродсе». Весенние платья она тоже сфотографировала.

«Завтра утром я отнесу снимки мистеру Паркеру, – решила Виктория, – а затем пройдусь по центру города и паркам, чтобы сделать и другие снимки». Снова обратив внимание на снимок в проявляющем растворе, она осторожно передвинула его из стороны в сторону. На нем появилось лицо миссис Оливер. Виктория и раньше несколько раз экспериментировала с коллажами, поэтому ей пришла в голову идея снять фотографию в газете и заменить закрытые глаза миссис Оливер открытыми глазами с другого женского портрета. Воротничок одежды служанки она добавила с другой фотографии.

Виктория щипцами вынула снимок из ванночки и тоже повесила сушиться на веревку. Результат получился неплохим. По крайней мере, при виде фотографии никто не подумает, что на ней изображена мертвая женщина. Девушка собиралась развесить снимки на жилых домах вокруг Холланд-парка в надежде на то, что, если миссис Оливер – та женщина, которая увела Энни Шенвик после пожара, кто-то сможет узнать ее. Фотография умершей не совсем подходила для этой цели. Люди наверняка сообщили бы в полицию, а Виктория хотела этого избежать.

Делая следующие снимки, она снова мыслями вернулась к показу мод. При виде элегантного черного платья для верховой езды с черной бархатной юбкой и бархатной оторочкой на воротнике и рукавах она с трудом удержалась, вспомнив о решении не занимать деньги у Констанс. И одно вечернее платье понравилось ей особенно сильно, хотя его, судя по узкой талии, можно было носить только с корсетом. Перед был выполнен из серебристого шелка в складку, спина и рукава, доходившие до локтей, – из темно-зеленого бархата с вплетенными в него крупными цветами. Воздушное серебристое кружево обрамляло декольте и края рукавов. «Ах, какой смысл снова мечтать об этом платье! Для меня его стоимость совершенно неподъемна», – меланхолично размышляла Виктория.

Она только что выудила из проявляющего раствора добрую дюжину снимков, когда услышала, как в замке повернулся ключ. Вернувшись домой, она нашла на кухонном столе загадочную записку. В ней Хопкинс сообщал ей, что намеревается посетить паб под названием «Золотой лев», чтобы навести там справки о сэре Френсисе. Девушке не терпелось узнать, что же ему удалось выяснить.

– Я принимал участие во встрече слуг мужского пола, занимающих высокую должность, то есть дворецких и личных камердинеров хозяев дома, – с достоинством сообщил Хопкинс, придя на кухню.

Он вытер посуду, стоявшую рядом с умывальником. Очевидно, ближе к вечеру он занимался выпечкой, поскольку по возвращении домой в нос Виктории ударил аромат свежего пирога.

– А я и не знала, что бывают такие встречи. – Девушка едва удержалась, чтобы не заметить, что, на ее взгляд, они должны быть очень чопорными.

– Встречи проходят каждые две недели. – Хопкинс поставил белую чашу для взбивания на предназначенное для нее место в кухонном шкафу. – Причем «Золотой лев» – это весьма респектабельный паб. Там бывают в основном служащие высшего ранга и адвокаты. Он находится на окраине судебного квартала. На таких встречах представляется возможность навести справки об освободившихся должностях, там обсуждаются самые свежие сплетни. Не все слуги соблюдают строгую конфиденциальность, хотя высокая должность к этому вообще-то обязывает. Как бы там ни было… Я подумал, возможно, кто-то из дворецких знает какие-то подробности о частной жизни сэра Френсиса.

Поскольку лицо Хопкинса выражало удовлетворение, Виктория сказала:

– Полагаю, вам сопутствовала удача?

– Совершенно верно, – Хопкинс смахнул пылинку с медной формочки и повесил ее на предназначенный для нее крючок на стене, а затем присоединился к сидевшей за столом Виктории. – Я встретил одного из своих бывших коллег, мистера Мерримена, который сейчас служит дворецким у лорда Эрандела. В юности мы оба два года работали лакеями.

– Неужели вы когда-то были лакеем, Хопкинс? – решила поддразнить его Виктория.

– О, я, как и многие дворецкие, начинал в должности помощника слуги. – Хопкинс махнул рукой. – Как того хотел случай или, быть может, сама удача, мистер Мерримен хорошо знает мистера Гордона, дворецкого сэра Френсиса. По словам мистера Гордона, слуги не слишком любили сэра Френсиса.

– Вряд ли это должно удивлять нас, – ответила Виктория. – Я пока не встречала человека, которому бы по-настоящему нравился сэр Френсис.

– Но это не самое важное из того, что я узнал, – покачал головой Хопкинс. – Дом на Сент-Джеймс-сквер обставлен с большим шиком, как и загородный дом сэра Френсиса под Сайренсестером. Кроме того, у министерского чиновника значительное количество слуг, гораздо больше, чем требовалось бы холостяку. Мистер Гордон выразил удивление насчет того, как сэр Френсис умудрялся все это финансировать. Его семья была не слишком зажиточной, а должность в министерстве внутренних дел хоть и была значительной, однако же, как это часто бывает, не слишком высокооплачиваемой. Кроме того, ничего не известно о том, чтобы мистер Сандерленд получил богатое наследство.

– Что опять же может указывать на то, что сэр Френсис был вымогателем, – задумчиво произнесла Виктория.

– Я тоже сделал аналогичные выводы, – кивнул Хопкинс. – Но мистер Мерримен выяснил у мистера Гордона и кое-что еще. Судя по всему, дворецкому было что сказать. Возможно, сыграло роль потрясение вследствие смерти сэра Френсиса. Как бы там ни было, по словам мистера Гордона, несколько недель тому назад в дом на Сент-Джеймс-сквер кто-то вломился. Украли часть серебра, что, однако же, не слишком разозлило или встревожило сэра Френсиса. Более того, он сказал мистеру Гордону, что, судя по всему, вор не нашел в доме того, что искал.

– То есть он хотел сказать, что взлом был лишь для отвода глаз?

– Мистер Гордон истолковал именно так, да. Хотя он понятия не имел, что на самом деле нужно было вору, по мнению сэра Френсиса. Дворецкий рассказал об этом инспектору Эрмитейджу, однако Скотленд-Ярд, похоже, не заинтересовался этим вопросом.

– Что совершенно неудивительно, поскольку этот взлом нельзя связать с политическим мотивом убийства, – саркастично заметила Виктория.

– Совершенно согласен с вами, – кивнул Хопкинс.

– Это была прекрасная идея с вашей стороны – пойти на эту встречу, – улыбнулась ему девушка.

– Но и это еще не все. – Хопкинс скромно потупил взгляд. – Благодаря встрече с мистером Меррименом и воспоминаниям о годах, которые мы провели вместе, я вспомнил, почему мне показался знакомым особняк, изображенный на фотографии из комнаты миссис Оливер. Это Бликлинг-холл, поместье на востоке Корнуэлла. Мы с мистером Меррименом сопровождали однажды наших тогдашних хозяев во время визита. Полагаю, с тех пор прошло уже лет сорок.

– Неудивительно, что вы не сразу вспомнили его.

– Если вы не против, мисс Виктория, я бы съездил туда завтра. Первый поезд с вокзала Ватерлоо в Корнуэлл отправляется в начале восьмого утра. Поместье довольно уединенное и далеко расположено, поэтому весьма вероятно, что я вернусь только послезавтра. Попросить миссис Доджсон вести у вас хозяйство во время моего отсутствия? Она ведь по утрам свободна.

– Хопкинс, в этом действительно нет нужды. Я и сама справлюсь, – энергично заявила Виктория.

– Что ж, как скажете… – по виду Хопкинса нельзя было сказать, что девушка сумела убедить его, однако же дворецкий был слишком вежлив, чтобы высказать свои сомнения. – Вы собираетесь в ближайшее время навестить мистера Паркера? Кроме рецепта паштета из ягнятины, у меня есть еще один – пирога с сиропом из цитрусовых, вкус которого я улучшил благодаря горькому мармеладу и маку.

– Звучит очень вкусно.

– Хотите попробовать пирог?

В голосе Хопкинса слышалось нетерпение, и Виктория поспешно согласилась. Старый дворецкий вынул из холодильника жестяную банку, из которой достал пирог, отрезал кусочек и подал Виктории на тарелке с серебряной вилкой.

Виктория попробовала.

– Действительно очень вкусно, – заявила она с полным ртом, откусив кусочек.

Хопкинс просиял.

– Значит, вы полагаете, что этот рецепт тоже, как и рецепт паштета из ягнятины, подходит для моей колонки?

– Конечно! Ах, Хопкинс, простите меня! – Виктория опустила вилку. – Со всеми этими треволнениями я совершенно забыла сказать вам, что мистер Паркер хотел бы в будущем публиковать вашу колонку два раза в неделю. Читательницы в полном восторге.

Хопкинс ненадолго задумался.

– Что ж, если колонка завоевала такой успех, значит, стоит потребовать больший гонорар, – произнес он. – Я предлагаю, чтобы вы сообщили мистеру Паркеру, что миссис Эллингем чувствует себя польщенной в связи с таким предложением, но хочет получать за колонку в полтора раза больше прежнего.

Виктория покачала головой и рассмеялась.

– Хопкинс, это отличная идея.

Когда на следующее утро Виктория вышла на кухню около восьми утра, стол для нее был уже накрыт, Хопкинс заварил чай и поставил его на стол в чайнике-термосе. После завтрака Виктория сложила снимки в сумочку, в том числе и измененные снимки миссис Оливер – одну из них она отдала Хопкинсу для путешествия в Корнуэлл, а затем отправилась в «Морнинг Стар».

Мистер Паркер отреагировал на переданные Хопкинсом рецепты паштета из ягнятины и пирога с энтузиазмом, а к фотографиям Виктории отнесся благосклонно. После недолгого сопротивления – Виктория считала, что это было скорее данью традиции – он принял требования миссис Эллингем по поводу гонорара. Он выкупил у девушки весенние мотивы и снимки моделей платьев и, прежде чем отпустить Викторию, поручил ей сделать другие снимки природы, поскольку погода значительно улучшилась.

Вообще-то девушка собиралась отправиться после визита в редакцию в Холланд-парк, однако, выйдя из здания, где была расположена редакция газеты, остановилась. «Может быть, стоит рассказать мистеру Райдеру о миссис Оливер и ее связи с сэром Френсисом», – подумала она и приняла решение. Возможно, он сумел выяснить что-то, что поможет им с Хопкинсом.

Здание, где располагалась редакция «Спектейтора», находилось дальше на восток по Флит-стрит. Группа итальянских уличных музыкантов и яркое солнце создавали на оживленной улице почти средиземноморскую атмосферу. Виктория невольно вспомнила о времени, проведенном в Италии. Благодаря мистеру Паркеру в бюджете снова появились деньги, поэтому девушка, не мучась угрызениями совести, положила десятипенсовик в футляр для скрипки одного из музыкантов.

Джереми Райдера Виктория нашла в большом кабинете с окнами на третьем этаже здания редакции. На его письменном столе в беспорядке громоздились стопки книг, фотографий и записок, однако девушка решила, что это ему очень подходит. В печатную машинку был вставлен наполовину запечатанный лист бумаги. Волосы у Райдера торчали во все стороны, словно за написанием статьи он часто проводил по ним рукой.

– Мисс Бредон, вы действительно зашли в гости! – Молодой репортер откинулся на спинку стула и улыбнулся ей.

– Пришла еще раз поблагодарить за фотографию в газете. Она очень обрадовала нашу приходящую прислугу и сослужила хорошую службу Хопкинсу, моему дворецкому. – Виктория улыбнулась ему в ответ.

– Что вы, мне было приятно. Не хотите прогуляться со мной? Я как раз закончил статью, и мне нужно проветриться.

– С удовольствием, – кивнула девушка, радуясь возможности поговорить без свидетелей.

Журналист вынул из печатной машинки лист бумаги и взял со стола еще несколько исписанных страниц.

– Сейчас, только отдам их дежурному редактору.

Когда они вышли из здания, Виктория купила у уличного торговца две бутылки имбирного лимонада, а затем они пошли по солнечной стороне Флит-стрит в сторону Темзы. Музыканты пошли дальше, но время от времени сквозь топот копыт, стук колес и голоса прохожих доносились обрывки их песен.

– Вчера я навестил маркиза Блейкенуэлла, сделав вид, что хочу узнать его мнение по поводу смерти сэра Френсиса, – произнес Джереми Райдер. – «Был подло убит ваш товарищ по партии, строго консервативные взгляды которого вы разделяли, – начал я. – Что вы хотели бы сообщить нашим читателям о нем и нашей стране?» Как и предполагалось, Блейкенуэлл на все лады расхваливал сэра Френсиса, глубоко сожалел о его кончине и полагал, что страна в опасности. Когда же я упомянул, что один мой добрый знакомый видел, как он спорил с Сандерлендом в дворцовом парке, совершенно вышел из себя и вышвырнул меня. А потом пожаловался моему главному редактору. Я уверен, что ему действительно есть что скрывать.

– У вас были неприятности по этому поводу? – встревожилась Виктория.

– Я поклялся ему, что узнал о ссоре из действительно надежного источника, и он мне поверил, – усмехнулся Джереми Райдер. – Мой шеф даже согласился с тем, чтобы в статье, которую я только что завершил, была поставлена под сомнение теория Скотленд-Ярда, согласно которой сэр Френсис был убит радикалами. Судя по всему, Сандерленд был ему не слишком симпатичен. Вполне возможно, что он пытался давить на нашу газету из-за либеральной позиции.

– Когда сэр Френсис пригласил меня к себе в кабинет, я встретилась там с одной женщиной. Ее звали – по крайней мере, она назвалась так – миссис Оливер. Ее убили за несколько часов до убийства сэра Френсиса, – и Виктория поведала Джереми Райдеру о том, что они с Хопкинсом выяснили о загадочной незнакомке. Однако девушка не стала говорить о том, что надеется, что миссис Оливер поможет раскрыть тайну ее отца.

– Вы ведь наверняка сообщили Скотленд-Ярду о том, что эта женщина и сэр Френсис были знакомы?

– Нет, не сообщила, – покачала головой Виктория, пытаясь увернуться от мужчины, затаскивавшего велосипед на тротуар. Они свернули на Бувери-стрит, переходившую в Темпл-авеню, и пошли мимо Темпл-инна, внушительного вида здания суда, выстроенного в готическом стиле, в одной из немногих частей города, которые пережили Великий пожар 1666 года. В конце улицы между домами показался берег Темзы.

Виктория обернулась к отставшему от нее на шаг Джереми Райдеру.

– С одной стороны, ни комиссар, ни инспектор Эрмитейдж все равно бы мне не поверили. А с другой стороны, мы с Хопкинсом приняли решение раскрыть оба убийства. Что ни за что не одобрили бы ни сэр Артур, ни его ведущий следователь. Они наверняка пожаловались бы на меня дедушке. Мой дедушка не мой опекун, но он человек очень влиятельный, и я не хотела бы рисковать и ссориться с ним.

Виктория невольно покраснела, осознав, что только что рассказала молодому человеку, что все еще является несовершеннолетней. К ее огромному облегчению, Джереми Райдер, казалось, не заметил этого.

– Правильно ли я вас понял? – удивленно уставился он на девушку. – Вы со своим дворецким намерены раскрыть два убийства?

– В этом нет ничего удивительного. По крайней мере, что касается Хопкинса, – несколько раздраженно отозвалась Виктория. – Он часто помогал моему отцу. Конечно, не проводить вскрытия, но они вместе ездили на место преступления и обсуждали различные дела. Хопкинс был секретарем моего отца, когда тот писал научные статьи.

– Мисс Бредон, – молодой репортер покачал головой. – Вы снова меня удивляете.

Они дошли до набережной и присели на скамью. Темза была полноводной, вода выходила далеко за пределы фундаментов каменных берегов. Было так тепло, что Виктория сняла пальто и набросила его на плечи. Над рекой, крича, кружили чайки. Они тоже, судя по всему, наслаждались необыкновенно приятной погодой.

Виктория вынула из сумочки одну из фотографий миссис Оливер и протянула ее Джереми Райдеру.

– Вот так, судя по всему, выглядела женщина, которую я встретила в приемной кабинета сэра Френсиса и которая тоже была убита. Я подумала, возможно, вам будет интересно поспрашивать людей, – произнесла она. – Кстати, пару недель тому назад в дом сэра Френсиса на Сент-Джеймс-сквер кто-то вломился, однако инспектор Эрмитейдж счел, что это не имеет значения для расследования убийства.

Журналист с любопытством разглядывал фотографию, а затем положил ее в карман.

– Я поспрашиваю и насчет миссис Оливер, и насчет взлома. Но у меня к вам есть еще несколько вопросов. Почему вы решили расследовать убийства? Другие юные леди – прошу, не обижайтесь на мои слова – в свободное время рисуют акварели, вышивают или музицируют.

– Я просто знаю, что инспектор Эрмитейдж ни на что не годен, – пожала плечами Виктория и решила сказать полуправду. – Кроме того, я полагаю, что Скотленд-Ярд пытается что-то скрыть.

– А как так вышло, что дворецкий стал ассистентом судебного медицинского эксперта? Вы ведь понимаете, мисс Бредон, что это весьма необычное сочетание двух профессий?

– Хопкинс – дворецкий до мозга костей, и его очень интересуют преступления, – Виктория протянула своему спутнику бутылочку лимонада. – Если бы он не стал дворецким моего отца, то, вероятно, ограничился бы тем, что скрупулезно следил за ходом раскрытия преступления в газетах и ходил на заседания суда. Однако таким образом он получил возможность вплотную заняться своей страстью. Мне кажется, что с тех пор, как мы начали свое расследование, он помолодел лет на пять. – Открыв бутылку, девушка сделала глоток лимонада. – Думаю, некоторые люди имеют профессиональные склонности, которые им очень подходят. Расскажите о себе.

– Мне очень нравится быть журналистом. Я люблю проводить исследования и писать. Собрать факты в одну статью – иногда это почти то же самое, что сложить мозаику. Сначала я вижу перед собой лишь отрывки, относительно которых я, однако же, не знаю, как они между собой соотносятся, потом вдруг начинает вырисовываться узор и все становится на свои места.

– Я представляю себе это как момент, когда я кладу фотографию в раствор проявителя и на ней начинают проявляться контуры. Сначала они очень нечеткие, видно лишь серые тона, потом они становятся четче, а затем проявляются все детали.

– Хорошее сравнение, – кивнул Джереми Райдер. Он проследил взглядом за судном, плывшим по Темзе в сторону моря. В клубах дыма порхали чайки, образуя серебристую паутинку из солнечного света. Мгновение были слышны только их крики. – Как уже говорил, я люблю свою профессию. Но иногда я жалею, что не родился раньше на век или два, не смог отправиться в море на паруснике открывать далекие континенты, джунгли и пустыни или, как Джим Хокинс, привезти пиратские сокровища с экзотического острова. Боюсь, во мне погиб неисправимый романтик, – и он снова усмехнулся. – Или во мне все еще живет маленький мальчик, мечтающий о приключениях.

– Я считаю, что мечтать о чем-то очень здорово, – улыбнулась ему Виктория. – Кстати, как маленький мальчик попал в Итон, если мне позволено будет узнать? Вы ведь упоминали в чайной, что знаете лорда Хогарта по этому учебному заведению.

– Можете говорить совершенно откровенно – я не похож на представителя высшей аристократии… – рассмеялся Джереми Райдер.

– Что ж, вы говорите с оксфордским акцентом, а не так, как высшая аристократия. Кроме того, обычно аристократы не работают журналистами.

– А как же лорд Керзон или Уинстон Черчилль, который, в конце концом, был внуком герцога?

– Лорд Керзон писал заметки о путешествиях, а Уинстон Черчилль был военным репортером во время Англо-бурской войны. Оба они не сидели регулярно за столом в редакции, – быстро отозвалась Виктория. – Я не хотела показаться невежливой, когда сказала, что вы не производите впечатления представителя высшего класса. Наоборот, я считаю это весьма положительным качеством. Я от своих родственников-аристократов с удовольствием отказалась бы.

– Не стану вас больше мучить. – Джереми Райдер откинулся на спинку скамьи. – Мой отец родом из старинной семьи адвокатов из Херефорда. В юности он искал приключений и отправился в армию. Судя по всему, тягу к приключениям я унаследовал от него, хотя никогда не испытывал желания стать солдатом. Во время Второй афганской войны мой отец и лорд Элджин сражались вместе. Они подружились, лорд Элджин стал моим крестным отцом. Поскольку у него не было детей, он видел во мне что-то вроде приемного сына и убедил родителей отправить меня в Итон. Школу оплачивал он. Годы обучения там ассоциировались у него с приятными воспоминаниями, кроме того, он хотел помочь мне и дать возможность хорошего старта. Мои родители тоже хотели как лучше. – Джереми Райдер вздохнул и скривился.

– Вам как представителю среднего класса там было непросто?

– Хоть по мне и не видно, я очень хорошо умею за себя постоять, – усмехнулся молодой человек.

– Я еще хорошо помню того парня, которого вы ударили во время демонстрации.

– Верно, а я уже и забыл. В Херефорде была банда уличных мальчишек, с которыми я часто ссорился. По сравнению с ними отпрыски благородных семейств были слабыми противниками. Я довольно быстро сумел снискать к себе уважение. Кроме того, я хорошо играл в регби, что придало мне дополнительных очков. Я благополучно пережил Итон, но не любил его. В отличие от того времени, что провел в Оксфорде. Там я наслаждался каждым днем.

– А что же вы изучали?

– Историю и английскую литературу. До того я год прожил в Германии, слушал в Берлине и Гейдельберге лекции по философии. Интересное было время, но не настолько вдохновляющее, как в Оксфорде. Я рассказал вам о своих мечтах. А вы? Полагаю, у вас есть и другие мечты, помимо того, чтобы найти подходящего мужа?

– Еще бы, – возмутилась Виктория, поспешно прогоняя из мыслей Рэндольфа. – Мне очень нравится заниматься фотографией… – Она была не в настроении говорить с Джереми о родине ее матери.

– Мне кажется или я слышу в вашем голосе «но»?

– Нет, то есть, может быть, да… – Виктория проводила взглядом нескольких прохожих, прогуливавшихся по набережной. – Я люблю фотографировать мгновения, – произнесла она, чуть помедлив. – Если бы я была одна, то взяла бы в руки фотоаппарат и стала фотографировать этих людей, поблескивание Темзы и весеннее небо. Но иногда мне хочется не быть привязанной к аппарату. Я хотела бы уметь запечатлевать людей, места и различные предметы с помощью карандаша или кистей с красками. В детстве я много рисовала. Однако мой отец не любил, когда я занималась этим, поскольку это напоминало ему о моей рано почившей матери. – Виктория пожалела, что именно сейчас перед ее внутренним взором предстало насмешливо ухмыляющееся лицо сэра Френсиса и в памяти всплыли его слова: «Вы никогда не удивлялись, почему ваш отец не хотел, чтобы вы рисовали, хотя у вас к этому был явный талант?»

Понурившись, девушка закусила губу.

– Вы можете снова начать рисовать. Я понимаю, что женщин не слишком любят в Королевской академии искусств, однако вы можете брать частные уроки и у художника или художницы. Или поехать в Париж. Тамошний круг художников более открыт по отношению к женщинам, нежели в Лондоне. – В голосе молодого человека слышались искренние участие и интерес.

– Ах, для меня не настолько важно уметь рисовать. Как я уже говорила, фотографировать мне очень нравится, – отмахнулась она.

– Что ж, не знаю… – кажется, она не убедила Джереми Райдера. – Только что мне показалось, что рисование значит для вас очень много, – не отступал он.

– У меня еще есть кое-какие дела в Кенсингтоне. Если хотите, можем вместе пройтись до станции метро «Блэкфрайарз», а оттуда я поеду транспортом, – Виктория поднялась, отчетливо давая понять, что больше не хочет говорить на эту тему.

– Конечно, я провожу вас, – и Джереми Райдер тоже встал.

Виктория лихорадочно пыталась придумать безопасную тему для разговора, но настроение ее вдруг изменилось. Они с молодым журналистом пересекли набережную и стояли на тротуаре, когда перед ними остановилась карета с откинутым верхом.

– Виктория… мистер Райдер… – Из кареты высунулся Рэндольф, приветственно приподняв шляпу. – Виктория, какая приятная неожиданность – встретить вас, – и он улыбнулся девушке. – Я все еще жду ответа. Надеюсь, вы не разочаруете меня и не оставите на прогулке в Гайд-парке в одиночестве?

В солнечном свете его белокурые волосы напоминали золотой шлем, а сам он – воина давно минувшей эпохи. Виктория изо всех сил пыталась не обращать внимания на охватившее ее волнение.

– Мне очень жаль… Я… сейчас я очень занята, поэтому еще не отвечала… – смущенно пробормотала она, снова прокляв себя за то, что платье для верховой езды стало ей мало.

Она не смогла заставить себя последовать совету Констанс и принять приглашение. Ей казалось слишком смелым встречаться с Рэндольфом в костюме для верховой езды.

– В таком случае я наберусь терпения и буду ждать, когда у вас появится для меня время.

Рэндольф склонил голову и вежливо кивнул Джереми, который ответил на его поклон столь же учтиво. Виктория смотрела вслед карете, покатившей в сторону Вестминстера.

«Другой мужчина ни за что не говорил бы столь открыто, особенно в присутствии предполагаемого конкурента. Но Рэндольф просто знает, что ему не откажет ни одна женщина», – думала Виктория.

С одной стороны, она восхищалась его прямотой, а с другой – злилась за это на саму себя. Девушка поняла, что стоит ей увидеть Рэндольфа, как он тут же очаровывает ее.

– Чего вы ждете, мисс Бредон? – услышала она голос Джереми Райдера. – Идем?

Виктория вздрогнула. Краешки губ журналиста подрагивали, словно он прочел ее мысли.

– О да, конечно… – покраснела она. – Вы знакомы с графом Монтегю? – спросила она, пытаясь скрыть смущение.

– Да, по политическим собраниям. Если бы герцог был не пэром, а мещанином, вполне вероятно, он пошел бы кандидатом в нижнюю палату от консервативной партии и попытался сделать карьеру в политике. Однако он аристократ и лишен такой возможности, ему приходится довольствоваться местом в верхней палате. Поэтому он поддерживает кандидата от партии консерваторов в своем избирательном округе.

Виктория снова задумалась, почему постоянно отказывается думать о политических взглядах Рэндольфа.

– Вы дружны с герцогом?

– Мы познакомились в Италии, – уклончиво ответила Виктория.

Она была очень рада, когда они дошли до станции «Блэкфрайарс», потому что ей действительно не хотелось говорить о Рэндольфе с Джереми Райдером.

– Мисс Бредон… – Лицо Джереми стало серьезнее. – Я понимаю, что вы – энергичная молодая леди, которая умеет постоять за себя, однако же, если ваша догадка верна, на совести у убийцы сэра Френисиса уже две человеческие жизни. Прошу, пообещайте мне, что будете осторожны.

– Вы что же, беспокоитесь за меня? – весело поинтересовалась Виктория.

Они стояли у входа в станцию метро, мимо шли прохожие. Над крышами возвышался купол собора Святого Павла.

– Да, беспокоюсь, – ответил Джереми Райдер. – И если вам вдруг покажется, что я могу чем-то помочь, прошу, не стесняйтесь и обращайтесь ко мне. Я говорю это не потому, что вы женщина. Я попросил бы и друга, расследующего двойное убийство, быть осторожнее и предложил ему свою помощь.

Молодой репортер словно бы снова прочел ее мысли.

– Хорошо, обещаю вам и то, и другое: быть осторожной и попросить у вас помощи, – Виктория протянула ему руку. Сквозь застекленные двери станции она увидела, что наверху остановился лифт, выпуская группу пассажиров.

– Мне действительно пора!

Еще раз помахав Джереми рукой, она поспешно направилась к лифтам.

Глава 14

Виктория села на кольцевую линию и вышла на станции «Хай-стрит Кенсингтон». Оттуда девушка за пятнадцать минут дошла до Холланд-парка. Они с отцом жили в четырехэтажном доме в викторианском стиле с небольшой башенкой. Внезапно Виктория вспомнила, что в детстве представляла, как в этой башне живет Рапунцель. Она всегда надеялась, что однажды ей посчастливится увидеть, как та сбрасывает из окна свои длинные волосы и расчесывает их. На миг ей показалось, что она слышит голос матери, которая читает ей сказки на немецком языке. Ей вспомнилось чувство защищенности, сладковато-терпкий запах матери, щеку вдруг будто защекотало кружево на ее платье. Ее мать очень любила запах померанца и вербены. Исполнившись надежды, Виктория вошла в свой прежний дом.

Однако уверенность Виктории вскоре пошатнулась. Портье был назначен недавно, остальные жильцы тоже переехали в квартиры всего несколько лет тому назад. Портье соседнего дома хоть и не помнил ничего толком о пожаре, но все же смог назвать несколько семей, которые жили у Холланд-парка пятнадцать лет назад. Снова обретя надежду, Виктория навестила их и показала им фотографии миссис Оливер. Однако все было тщетно, ее никто не узнал.

Расстроившись, Виктория хотела уже было отправиться к Грин-парку, когда увидела на газоне перед домами пожилую женщину, сидевшую с вязанием на скамейке и присматривавшую за младенцем в коляске. Она была одета в стандартную для нянь одежду: накрахмаленный белый чепец и синее пальто поверх такого же синего шерстяного платья. Нянька перевела внимательный взгляд на молодую девушку, ходившую по лужайке с двумя маленькими детьми в матросских плащиках. Судя по всему, это была ее помощница.

Виктория решила предпринять еще одну попытку. Она направилась к женщине, щеки у которой вдруг покраснели, словно от нахлынувших воспоминаний. Представившись, она спросила:

– А вы случайно не жили здесь пятнадцать лет тому назад?

– О, я уже почти тридцать лет работаю на семейство Арнольд. Под моим присмотром растет уже второе поколение.

И она с гордостью указала на малыша, мирно спавшего в коляске, и на детей, мальчика и девочку, стоявших под деревом и рассматривавших гнездо.

С миссис Арнольд Виктория только что беседовала, поэтому произнесла без особой надежды:

– В квартире, где мы тогда жили с отцом, начался пожар. Меня едва успели спасти. Недавно мне довелось узнать новые сведения о том несчастье. Мне хотелось бы понять, что произошло тогда на самом деле. Мой отец умер год назад, поэтому у него я спросить уже не могу. Вы случайно не помните тот пожар?

Несколько мгновений нянечка внимательно смотрела на Викторию.

– О да, такие жуткие вещи не забываются. И вас я тоже помню. Лишь у немногих есть такие ярко-рыжие кудри, – добавила она с некоторой долей скептицизма, как показалось Виктории. – Я часто видела вас здесь, в парке, вместе с няней. Вы были довольно шумным и нескромным ребенком, – приподняв петлю, она пропустила через нее спицу – женщина вязала носок из бежевой шерсти, – а затем снова перевела внимательный взгляд на детей. Виктория предположила, что молодой няньке с ней нелегко. – Я еще помню, что говорила вашей няне о том, что вас нужно приучить к дисциплине. Она была молодой и довольно неопытной девушкой, и, полагаю, работа на вашу семью была ее первым опытом на этом поприще. Она ответила, что ваша мать умерла несколько месяцев тому назад и что вы с отцом недавно переехали, вполне понятно, что это может расстроить ребенка.

Виктории подумалось, что для этой женщины дисциплина, судя по всему, превыше всего, и ей стало жаль троих детей, за которыми она присматривала. А потом девушка замерла.

– Судя по вашим словам, мой отец переехал сюда только после смерти матери, – заметила она.

Няня довязала ряд до конца и сменила спицу.

– Да, вы въехали в эту квартиру примерно за год до пожара.

– Но ведь этого не может быть… Я жила здесь с отцом и матерью с самого рождения…

– По всей видимости, вы ошибаетесь. Я дружила с няней, работавшей в семье, которая жила в той квартире до вас, – и пожилая женщина энергично покачала головой.

«Бабушка Гермиона должна была знать об этом… Почему же никогда не рассказывала?»

По-прежнему не зная, что и думать, Виктория вынула из сумочки фотографию миссис Оливер и показала ее няне.

– Вы знаете эту женщину? Вроде бы она работала на одну из семей, живших в окрестностях Холланд-парка. Ее зовут миссис Оливер.

Нянечка вгляделась в фотографию.

– Давно это было. Не думаю, чтобы мне доводилось видеть ее. Однако, возможно, я ошибаюсь. Если у вас есть фотография этой женщины, почему вы не знаете, на кого она работала? – с любопытством в голосе поинтересовалась та.

– Ах, это весьма запутанная история, – уклончиво отозвалась Виктория.

К счастью, в коляске заворочался малыш. Не совсем проснулся, но захныкал во сне. Краем глаза Виктория заметила, что маленький мальчик нашел на газоне голубя и побежал к нему, в то время как молодая няня еще рассматривала вместе с девочкой гнездо, на край которого приземлился черный дрозд.

– Ш-ш, мой мальчик, все хорошо! – Няня принялась осторожно покачивать коляску, и малыш успокоился. – В вашей квартире жила больная женщина. Возможно, эта миссис Оливер ухаживала за ней. Но я не уверена, – произнесла она.

– Что вы хотите этим сказать? – озадаченно переспросила Виктория.

Девушка с нетерпением дождалась, пока соскользнувшая со спицы петля, на которую вдруг оказалось обращено все внимание няни, вернулась обратно в строй. Затем пожилая женщина ответила:

– Я иногда видела, как больная ходила под густой вуалью по парку вместе с той женщиной, что ухаживала за ней. Ваша няня рассказывала мне, что лицо этой женщины изуродовано после несчастного случая, поэтому она живет в отдельной части квартиры и никто из остальных слуг не видит ее.

«Мой отец никогда не рассказывал, что в квартире жила больная женщина», – промелькнуло в голове у Виктории. Она была совершенно уверена в том, что никогда не видела эту женщину. Собранная информация о пожаре еще больше запутывала ее.

В этот миг послышался громкий плач. Упал маленький мальчик. Голубь поднялся в воздух. Младенец окончательно проснулся и расплакался. Няня поспешно поднялась со скамейки и обвела взглядом парк.

– Софи, ну неужели вас нельзя оставлять без присмотра? – принялась ругаться она.

Вынув младенца из коляски, она бросилась к газону, где рядом с малышом стояла на коленях молодая женщина, пытавшаяся успокоить его. Расстроенная и запутавшаяся в собранной информации, Виктория развернулась и бросилась прочь, даже не попрощавшись.

В Бликлинг-холл Хопкинс добрался только ближе к вечеру. Поездка в Корнуэлл оказалась очень долгой. Ему пришлось три раза делать пересадку, а последние шесть миль от вокзала в Солкомбе довелось бы идти пешком, если бы фермер не заговорил с ним и не предложил подвезти его на молочном фургоне.

У парковых ворот особняка Хопкинс вежливо попрощался с фермером и с трудом спустился с козел, мысленно ругая плохие дороги и выбоины. За высокими деревьями он увидел крышу поместья и блестевшую на солнце реку. Дворецкий пересек по мощеной дороге лужайки, совершенно синие от незабудок. Подойдя к краю небольшой лощины, он увидел Бликлинг-холл. Дворецкий узнал багровый бук с фотографии. В свете послеполуденных солнечных лучей поместье казалось очень уютным, однако зеленые ставни на окнах были закрыты, словно его обитатели уехали.

Хопкинс решил не отчаиваться. Он пересек усыпанный галькой передний двор, направился к одной из соседних построек и постучал в двери. Ему открыла робкая девчушка лет двенадцати – судя по всему, помощница кухарки – и уставилась на него, широко открыв глаза. Когда Хопкинс пояснил, что является дворецким и хотел бы поговорить с экономкой, она пробормотала: «Да, сэр, я сейчас позову миссис Коллинз», – и скрылась в доме, чтобы вскоре вернуться вместе с весьма решительного вида женщиной. Ее каштановые волосы были заплетены в косу, которую она обернула венком вокруг головы. Хопкинс отметил, что ее нельзя назвать непривлекательной.

– Что вам угодно? – произнесла женщина, с любопытством глядя на него карими глазами. – Я миссис Коллинз, экономка. Чем могу помочь? – она махнула рукой, и малышка ушла в дом.

– Моя фамилия Хопкинс, – дворецкий слегка поклонился. – Я провожу расследование насчет одной женщины, которая называла себя миссис Оливер и пропала некоторое время тому назад. Речь идет о весьма деликатном деле, поэтому подробностей своего расследования я вам сообщить не могу. – Как и тогда, когда они с Викторией наводили справки в полицейских участках, Хопкинс принял решение говорить не всю правду. Он не хотел пугать миссис Коллинз известием о насильственной смерти миссис Оливер, опасаясь, что это может заставить ее обратиться в полицию. – Среди вещей миссис Оливер была обнаружена фотография этого поместья, – продолжал он в своей обычной изысканной манере, – поэтому я счел вероятным, что она жила здесь или, по крайней мере, имеет к этому месту некое отношение.

Миссис Коллинз внимательно взглянула на него.

– Не обижайтесь, но вы не похожи на частного детектива, – сухо заметила она после недолгого молчания.

– Сочту это за комплимент, – Хопкинс снова поклонился. – Я был дворецким у судебно-медицинского эксперта Бернарда Бредона, а сейчас служу его дочери.

– То, что вы – дворецкий, подтверждает мое первое впечатление, – миссис Коллинз улыбнулась и показалась Хопкинсу еще красивее. – Как же выглядела женщина, которую вы разыскиваете?

– Если вас не затруднит взглянуть на этот снимок… – Хопкинс протянул ей переделанную Викторией фотографию.

Несколько мгновений миссис Коллинз разглядывала ее, а затем произнесла:

– Давайте продолжим разговор в доме.

– Женщина на этой фотографии похожа на мисс Уилкокс, которая была камеристкой тогдашней леди Кармайкл лет двенадцать тому назад, – чуть позже продолжила миссис Коллинз.

Они с Хопкинсом сидели в столовой для слуг. Длинный стол был начищен до блеска и сверкал, так же как и медная посуда, висевшая вдоль побеленных стен. Хопкинс отнесся к этому с одобрением, равно как и к вазе с крокусами, стоявшей на столе. Помощница кухарки принесла чай и выпечку, за что Хопкинс был очень благодарен после долгой и изнурительной поездки. «По всей видимости, работать вместе с миссис Коллинз, – подумал он, – настоящее удовольствие».

– Три месяца тому назад один мужчина уже спрашивал о мисс Уилкокс и описал мне ее, – миссис Коллинз протянула Хопкинсу тарелку с овсяным печеньем. – Лично я не была с ней знакома, работаю здесь всего шесть лет, а мисс Уилкокс уволилась за два или три года до этого, но я знаю ее имя.

– А что за человек о ней спрашивал?

Хопкинс сделал глоток из чашки и только после этого отправил в рот печенье. Он полагал, что его поиски дали весьма удивительные результаты.

– Частный детектив, это я сразу поняла. – Миссис Коллинз скривилась с некоторой неприязнью. – Отвратительный тип. Ему было около пятидесяти, темные волосы и усы. Говорил с северо-английским акцентом и утверждал, что его зовут Кендэлл, однако же я сомневаюсь, что это его настоящее имя.

– Возможно, он вам солгал, – кивнул Хопкинс.

– Как вы уже наверняка заметили, дом вообще-то закрыт, поскольку лорд Кармайкл и его супруга уехали на юг. Мистер Бейкер, дворецкий, наверняка мог бы помочь вам насчет мисс Уилкокс, однако же он поехал вместе с ними. Мы ожидаем их приезда примерно через месяц.

– Не хочу надоедать вам. Однако информация о мисс Уилкокс нужна мне действительно срочно. Возможно ли связаться с мистером Бейкером по телеграфу или телефону? – Хопкинс с удовольствием отметил, что вкус у овсяного печенья отменный.

– К сожалению, вынуждена разочаровать вас. У лорда и леди Кармайкл нет постоянного адреса. Оба любят путешествовать, иногда меняют планы совершенно неожиданно. Я даже не знаю, в Италии они сейчас или уже уехали в Грецию. Я и думать не хочу о том, что делать в случае несчастья, если понадобится известить их, – и миссис Коллинз вздохнула.

– Что ж, прекрасно, что у ваших лордов есть общие интересы, – мягко произнес Хопкинс.

– Да, они хорошо ладят и вообще довольно хорошие хозяева, это следует заметить ради справедливости.

– Полагаю, сейчас в доме нет других слуг, которые знали бы мисс Уилкокс и которых можно было бы расспросить?

– Вы же знаете, как это бывает, когда хозяева уезжают надолго, – миссис Коллинз покачала головой. – Большинство слуг отпустили.

– Полагаю, у вас полно дел?

Хопкинс подлил миссис Коллинз чаю, на что та отреагировала благодарной улыбкой.

– Вы сами так сказали. Сейчас со мной две горничные и двое слуг, а также, к счастью, кухарка. С таким количеством персонала мне приходится поддерживать дом в порядке и выполнять всю работу.

– Просматривать постельное белье и скатерти, чинить в случае необходимости, стирать и гладить то, что мало использовалось, выбивать ковры, обивку и подушки, полировать латунь и серебро, снимать занавески, стирать или проветривать их…

– …Перемывать всю посуду, начиная от маленьких десертных тарелок и заканчивая шлифованными стаканами для портвейна, всего более тысячи предметов… Вижу, вы знакомы с ведением больших хозяйств, – улыбнулась миссис Коллинз.

– Что ж, несколько лет я работал на разных должностях, – скромно ответил Хопкинс, умолчав о том, что занимался этим почти четверть века.

– Чего я, однако, не сказала тому частному детективу, – миссис Коллинз подалась вперед, – что одна из бывших помощниц кухарки вместе с супругом держит постоялый двор в деревне. Через одну или две недели после встречи с мистером Кендэллом я случайно столкнулась с этой девушкой – сейчас ее зовут Бетси Пергентер – и спросила ее, знала ли она мисс Уилкокс. Та ответила, что не очень хорошо, однако же они работали здесь вместе некоторое время.

– А как называется этот трактир?

– «Корона». Он совсем рядом с церковью, не пройдете мимо. Если хотите поужинать или ищете, где переночевать, – он пользуется хорошей репутацией.

Поболтав с миссис Коллинз еще некоторое время, Хопкинс направился в деревню. Он пересек хозяйственный двор примерно наполовину, когда взгляд его упал на окрашенные зеленым садовые ворота в высокой стене из песчаника. Ему вдруг вспомнилось, что за ними находится огород с грядками и теплицами.

«Господи боже мой…» Он вдруг вспомнил, что пока его хозяева гостили в Бликлинг-холле, он влюбился в помощницу кухарки. Та тоже почувствовала влечение к нему, и на второй вечер они украдкой пробрались за ворота, спрятались в парнике для дынь и страстно целовались. Эллен, так ее звали, даже позволила ему потрогать ее груди. Они были круглыми и крепкими, как две небольшие дыни.

На миг Хопкинс представил себе, как целует миссис Коллинз в парнике, прогнал прочь эту мысль и направился в деревню.

Виктория поймала себя на том, что вместо того, чтобы описывать старый город Перуджи, снова думает о том, как гуляла по узким улочкам вместе с Рэндольфом. Она с трудом заставила себя оторвать взгляд от фотографии, лежавшей на столе. На ней был запечатлен Маджоре – круглый фонтан, по мнению Виктории немного напоминавший огромный свадебный торт. На ступеньках лестницы перед собором с видом на фонтан они сидели с Рэндольфом на солнце и беседовали о понятии чести у римлян. Как обычно, мнения у них оказались разными. Рэндольф настаивал, что представитель аристократии обязан наложить на себя руки, вместо того чтобы жить с позором. Виктория считала подобное представление о чести глупостью.

Она увидела перед собой голубей, искавших на площади зернышки, чтобы в следующий миг взлететь, лицо Рэндольфа, его синие глаза и светло-русые волосы, красиво изогнутые чувственные губы. Да, ей хотелось, чтобы он поцеловал ее.

Отрезвили Викторию голоса, доносившиеся снизу, из парка. Действительно, пора принять решение и покончить с этой романтической мечтательностью! И поспешно, пока снова не передумала, девушка вынула из ящика стола бумагу для писем и написала, что она будет рада прокатиться верхом с Рэндольфом, если погода не испортится, в Гайд-парке следующим утром. Вложив письмо в конверт, она подписала адрес и спустилась в холл, где спросила у портье, может ли ненадолго позаимствовать у него Джоуи, посыльного. Мистер Джарвис, веселый мужчина за тридцать, ничего не имел против. Виктория вложила в руку бойкому пареньку конверт и пару пенни и проводила его взглядом, пока он не вышел из дома.

«Хопкинсу, – размышляла Виктория, поднимаясь в квартиру, – я бы эту задачу не доверила». Девушка прекрасно понимала, что он заметил, как она покраснела, читая приглашение, – он ведь почти все замечает, – но просить его передать ответ казалось ей слишком интимным.

Войдя в кухню, Виктория нагрела банку бобов, поджарила себе яичницу из двух яиц – это было практически единственное блюдо, которое она умела готовить. Хопкинс пришел бы в ужас. Вечернее небо за окном приобрело бархатистый темно-синий оттенок. Погода завтра обещала быть хорошей.

Закончив свой скудный ужин, Виктория отогнала размышления о загадочной женщине под вуалью, поскольку все равно не могла решить эту загадку сейчас, и снова занялась путеводителем по Италии. Она дописывала последние строчки о Перудже, когда внизу позвонили. За дверью стоял слуга, передавший ей ответ Рэндольфа. Он писал, что будет рад принять Викторию завтра утром около одиннадцати часов в своем доме на Клоусестер-сквер.

Хопкинс выбрал уединенный столик в дальнем углу трактира «Корона». Стены зала были выложены коричневой плиткой, черные деревянные балки поддерживали низкий потолок. Пол был усыпан чистым песком. Двое мужчин в простых костюмах – путешествовавшие по делам, как предположил Хопкинс, – сидели через несколько столов от него. Другие гости были жителями деревни и фермерами. Дым из камина смешивался с дымом трубок и сигарет. Густой суп с ягнятиной, заказанный Хопкинсом, был приятным и крепким, свежесцеженное пиво – хорошего качества. Комната, которую он заранее осмотрел, была маленькой и уютной. Короче говоря, Хопкинс был очень доволен рекомендацией миссис Коллинз.

Он только что доел последнюю ложку густого супа и хотел было направиться к стойке, чтобы спросить о хозяйке, когда к нему подошла молодая женщина с наполненным доверху бокалом пива в руке.

– Я Бетси Пергентер, – пояснила она. – Миссис Коллинз прислала мне записку и сообщила, что вы хотите задать мне пару вопросов о мисс Уилкокс. Она попросила меня помочь вам.

– Очень мило с вашей стороны, – ответил Хопкинс. – Прошу, присаживайтесь.

Экономка большого поместья, равно как и дворецкий, занимала важное положение в деревне, и оказать ей услугу было умно – Хопкинс часто сам пользовался такой возможностью. Миссис Пергентер была пышнотелой дамой с выступающей нижней челюстью. Хопкинс счел, что она крепкая и веселая, а значит, в качестве хозяйки трактира была совершенно на своем месте.

– К сожалению, я могу рассказать вам очень немного о мисс Уилкокс. Она была камеристкой хозяйки дома, а я – молодой помощницей кухарки. Мы не слишком много общались. То есть я только отвечала, если она заговаривала со мной. А это бывало редко.

– Может быть, вы знаете, где она работала до поступления в Бликлинг-холл?

– Не помню, – миссис Пергентер расправила свой накрахмаленный передник. – Но дом был, судя по всему, довольно большим. Однажды я слышала разговор мисс Уилкокс и кухарки. Речь шла о том, что на праздничный обед в Бликлинг-холле нужно было взять напрокат двадцать столовых приборов. Я знала, что шестьдесят было точно. А мисс Уилкокс сказала кухарке, что у хозяев дома, где она работала раньше, всегда была про запас сотня приборов. Я запомнила, потому что это произвело на меня впечатление.

Хопкинс задумался. Такими запасами, насколько ему было известно, могли обладать многие благородные и зажиточные семьи. Мужчина за стойкой рассказал шутку, и остальные громко расхохотались.

– Почему же уволилась мисс Уилкокс? – спросил он, когда смех стих.

Оба путешественника ушли из общего зала, и, когда гул голосов ненадолго смолк, на миг на лестнице послышались их шаги.

– Старая леди Кармайкл умерла от гриппа, свирепствовавшего в округе. А у молодой леди – супруги нынешнего лорда – была собственная камеристка, которой она доверяла. Поэтому мисс Уликокс пришлось уйти. – Миссис Пергентер пожала плечами. – Я уверена, что она получила хорошие рекомендации, поскольку, судя по всему, что я слышала, старая леди ее очень ценила. Впрочем, я понятия не имею, где она нашла новое место.

– А мисс Уилкокс могла выйти замуж и таким образом превратиться в миссис Оливер?

Миссис Пергентер рассмеялась.

– Я бы очень удивилась этому. Мужчины ее не интересовали.

– Что вы имеете в виду? – поднял брови Хопкинс.

– Ну, я слышала, как горничные шептались о том, что она влюблена в портниху, мисс Коутс из Фоуи, которая шила платья для леди Кармайкл. Я знала мисс Коутс, поскольку, когда та работала в Бликлинг-холле, обедала вместе с персоналом. Однажды я видела их с мисс Уилкокс, как они прогуливались по полям рука об руку.

«Это хотя бы объясняет, почему Бликлинг-холл был так важен для миссис Оливер, что она сохранила фотографию поместья».

Для Хопкинса убитая по-прежнему была миссис Оливер. Он вспомнил брошь, сплетенную из рыжих волос, которую Виктория нашла в шкатулке с украшениями.

– А мисс Коутс еще жива и… может быть, у нее светлые волосы? – снова спросил он у миссис Пергентер.

– Она пала жертвой той же эпидемии гриппа, что и старая леди. Что же до вашего вопроса относительно цвета ее волос… она была черноволоса, как цыганка.

«А я, – подумал Хопкинс после того, как миссис Пергентер вернулась на кухню, – выяснил кое-что интересное о миссис Оливер. Ее разыскивает частный детектив, и она действительно взяла себе вымышленное имя».

И дворецкий сделал большой глоток пива. Новая информация напоминала ему детали мозаики, которые однажды, встав на нужное место, внесут важный вклад в решение загадки.

Глава 15

– Присаживайтесь, Райдер.

Комиссар указал на кожаное кресло, стоявшее напротив его стола. Он был одет в вечерний костюм, белую накрахмаленную рубашку и белый галстук. Темно-красные бархатные шторы кабинета были задернуты. В полумраке над камином висела картина, на которой между парусными судами поднимался пороховой дым. Джереми Райдер никогда не спрашивал, какую битву изобразил художник, однако предполагал, что это был Трафальгар.

– Вы ждете гостей, сэр? – вежливо поинтересовался он.

– Да, наш разговор будет недолгим. Мы с супругой даем званый ужин. Что нового, Райдер?

– Никто ни из французских, ни из немецких, ни из русских шпионов в последнее время не пытался покинуть страну. То же самое касается посредников.

– Значит, записки Сандерленда не попали в чужие руки, где бы они ни находились. Да поможет нам Бог, если это однажды случится, – комиссар поднялся и принялся мерить широкими шагами тяжелый персидский ковер.

Джереми Райдер услышал звонок в дверь и голоса. Судя по всему, уже прибыли первые гости. Он решил воздержаться от замечания, что правительство играло с огнем, попустительствуя сэру Френсису и надеясь на то, что сможет однажды использовать его записи в собственных целях.

– При всем уважении, сэр, – произнес он, – я по-прежнему считаю, что сэра Френсиса убил не иностранный шпион, а жертва шантажа.

– Возможно, но в этом случае нам тоже следует срочно отыскать место, где Сандерленд хранил свои обвинительные материалы. Его загородное имение, равно как и дом на Сент-Джеймс-сквер, тщательно обыскали, но нигде ничего не обнаружили. – Комиссар в нетерпении остановился напротив Джереми Райдера. Лицо его казалось напряженным. – Я все еще сомневаюсь в том, что с вашей стороны было разумно писать статью для «Спектейтора», в которой вы поставили под сомнение тезис о политической подоплеке убийства.

– Он слишком очевиден, сэр. Мои коллеги ведут тщательное расследование. В скором времени кто-то из них все равно поставил бы эту теорию под сомнение. Поскольку я усомнился в ней в открытую первым, мы смогли до определенной степени направить их внимание. Кроме того, я являюсь сотрудником не только вашего тайного отряда, я еще и журналист и сотрудник этой газеты. Эту историю я у «Спектейтора» отнять не могу, – и Джереми Райдер улыбнулся.

– Ваше внимание должно быть в первую очередь обращено на вашу страну и решение этой задачи. – Голос комиссара стал несколько более резким.

– Сэр, я не вижу никакого конфликта интересов, – уверенно отозвался Джереми Райдер.

– Хорошо, – комиссар кивнул, а затем спросил: – Есть ли новости от малышки Бредон?

– Еще бы! – Джереми сел поудобнее, закинув ногу за ногу. – Мисс Бредон знает, что миссис Оливер была знакома с сэром Френсисом. Кроме того, она узнала, что в дом на Сент-Джеймс-сквер кто-то вломился и что Скотленд-Ярд не придал этому большого значения. Кроме того, они с дворецким решили раскрыть убийство сэра Френсиса.

– Вы меня дурачите? – недоверчиво уставился на него комиссар.

– Нет, я говорю совершенно серьезно, – Джереми Райдер покачал головой. – Хотя я все еще не понимаю, какова мотивация мисс Бредон. То, что она считает Эрмитейджа ни на что не способным, кажется мне мотивом весьма сомнительным.

– Я обращусь к ее деду и позабочусь о том, чтобы она оставила это дело.

– Мне нравится мисс Бредон, сэр. Поэтому мне не хотелось бы, чтобы у нее были неприятности.

– Надеюсь, малышка не вскружила вам голову, Райдер? – Комиссар поднял брови.

– Нет, сэр, не вскружила. Просто я нахожу, что она очень освежает, – и Джереми Райдер пожал плечами. – Прошу, позвольте мне приглядывать за ней. Я позабочусь о том, чтобы она не натворила дел. Кроме того… Насколько я знаю мисс Бредон, она скорее утвердится в своем решении раскрыть убийство, если дедушка станет давить на нее. Она очень своевольна.

Комиссар ненадолго задумался, затем кивнул и произнес:

– Хорошо, пусть мисс Бредон занимается этим. Но вы будете присматривать за ней и докладывать мне обо всем.

Виктория сидела на ковре в отцовском кабинете. Стоило немного повернуть голову, и она видела его, сидящего за письменным столом, – он читал книгу и делал заметки. Девочка перевернула еще одну страницу в книге с картинками, однако же история о медведе, отправившемся на реку, наскучила ей. Она встала и проскользнула в свою комнату, взяла бумагу и краски. Налила в ванной в стакан воды. Взяв бумагу и краски под мышку, она вернулась в кабинет со стаканом с водой.

Отец на миг поднял голову и улыбнулся ей, а затем снова занялся работой. Виктория села на полу, разложила перед собой лист бумаги и открыла краски. Она любила разные цвета, помещенные в различные баночки; особенно нравился ей темно-красный. Девочка сосредоточенно обмакнула кисточку в воду. Сначала она нарисовала свою куклу, а потом заметила, что солнце отбрасывает на паркет солнечные зайчики. Это понравилось ей еще больше, и она принялась рисовать круги. Круги белого и желтого цвета на светло-коричневом фоне. А потом ей просто захотелось нарисовать на бумаге круги и мазки всех возможных цветов. Она была так поглощена своим занятием, что заметила, как отец встал со своего места, только когда на нее упала его тень.

Виктория подняла голову. Она гордилась своей картиной, думала, что она понравится и отцу, однако лицо его было искажено гневом. Он наклонился, поднял руку, словно собирался ударить ее. Девочка инстинктивно отпрянула, стакан упал, вода пролилась на картину. Отец схватил ее за руку и поставил на ноги.

– Ты же знаешь, что я не хочу, чтобы ты рисовала! – набросился он на нее.

Сейчас его голос и лицо казались ей совсем чужими. Это был уже не ее любимый отец. Это бы какой-то страшный и жуткий великан.

Викторию захлестнул ужас. Она могла лишь смотреть на него, пока тело охватывала глубокая парализующая печаль.

Проснувшись, Виктория почувствовала грусть. В комнате было темно. Стрелки маленького будильника на прикроватном столике показывали пять часов. В ее воспоминаниях отец всегда относился к ней с любовью. Существовала ли сцена, приснившаяся ей в кошмаре, на самом деле? Или ее подсознание создало ее как следствие обвинений сэра Френсиса?

Внезапно ей показалось, что она слышит шаги в квартире. «Хопкинс уехал, я одна», – подумала девушка. В дом миссис Грант кто-то вломился. Возможно даже, миссис Оливер была убита именно там. Почему она не подумала о том, чтобы взять с собой в комнату отцовский пистолет, лежавший в его письменном столе?

Виктория нащупала спички, лежавшие на ночном столике, зажгла стоявшую там небольшую керосиновую лампу, встала с кровати и босиком пересекла комнату. В шкафу она хранила фотооборудование. К шкафу был прислонен металлический штатив. Девушка взяла его и прислушалась. В квартире было тихо. Только с улицы доносился отдаленный цокот копыт и грохот колес кареты. Виктория включила электрический свет. Стало непривычно светло.

Крепко сжимая штатив в руках, девушка осторожно приоткрыла дверь комнаты и выглянула в коридор. Там никого не было. Затаив дыхание она подбежала ко входной двери и открыла задвижку. На лестнице было темно, но внизу, в холле, она увидела слабый свет. Виктория включила свет в коридоре и осмотрела дверной замок. Следов взлома она не нашла. Было тихо. Должно быть, она ошиблась. Тем не менее она пошла в отцовский кабинет за пистолетом. С ним она чувствовала себя более уверенно.

Она как раз положила темно-красную кожаную шкатулку, в которой хранился пистолет, на столешницу, когда взгляд ее упал на фотографию матери, Амелии, которая стояла там рядом с ее собственными фотографиями.

Внезапно на нее нахлынули воспоминания. Сначала это был только запах красок и скипидара, а затем она увидела мать, стоявшую у мольберта. Та держала в руках кисточку, на ней был заляпанный краской передник.

Виктория забыла о своем страхе. Она невольно подумала о том, что не знает практически ни единой картины, нарисованной ее матерью, потому что в квартире их не было. Только во время посещения выставки два года тому назад она случайно увидела два маленьких эскиза. Пейзажи в импрессионистской манере, нарисованные акварелью и пастелью. Очень нежные и тем не менее очень выразительные. На одном была нарисована заснеженная деревенская улица под ясным зимним небом, на другом – осенняя полевая дорога. Рассматривая рисунки, Виктория почувствовала холод, запах зерновой пыли и прелой листвы. Две недели подряд она почти каждый день ходила в галерею смотреть пейзажи. Она ходила бы туда и чаще, но потом какой-то коллекционер купил обе картины. Отцу Виктория об этом никогда не рассказывала.

Рассматривая фотографию матери, Виктория продолжала размышлять. Если отец терпеть не мог картин матери, почему же на его письменном столе стояла ее фотография? Почему ему было не больно видеть ее лицо? «Все это не имеет смысла. Вообще-то я давно должна была обратить внимание на это противоречие. Что же ты от меня скрывал?» – думала она, обводя взглядом кабинет.

В ящике стола лежали отцовские календари в кожаном переплете. Девушка поспешно пролистала их. Как она и опасалась или даже почти ожидала, календарей на 1891–1894 годы там не оказалось – как и дневников.

Виктория начала тщательный обыск кабинета. Закончив, она направилась в отцовскую спальню. На кровати еще лежало его зеленое стеганое покрывало, на ночном столике – книга, которую тот читал почти до самой смерти. Его одежду Хопкинс и Виктория несколько месяцев тому назад раздали, поэтому в шкафах было по большей части пусто, и Виктория просмотрела их быстро. Как и в кабинете, она и здесь не нашла ничего, что могло бы дать ответы на ее вопросы.

Огорчившись, она присела на скамеечку в мягкой обивке, стоявшую в ногах кровати. Ее отец был человеком скрупулезным. Виктория поняла, что он просто удалил из квартиры все, что могло бы дать ей намек на его тайну.

«Только не думай, что я удовлетворюсь этим, – мрачно подумала она. – Я выясню, что ты скрываешь от меня, клянусь!»

Виктория заметила узкую полоску света, падавшую на ковер сквозь щель между задернутыми шторами. Почти сразу же часы в библиотеке пробили семь. «Через четыре часа у меня назначена встреча с Рэндольфом!» – вдруг осознала девушка.

Подойдя к окну и немного приоткрыв шторы, Виктория невольно заморгала, поскольку свет восходящего солнца ударил ей прямо в глаза. Она судорожно сглотнула. Ах, почему бы не пойти дождю? Тогда не пришлось бы ехать с Рэндольфом на прогулку. Что ж, она ведь приняла решение выяснить отношения с Рэндольфом, поэтому не остается ничего другого, кроме как выполнить взятые на себя обязательства.

Виктория ехала по улицам на велосипеде, и ей казалось почти насмешкой, что погода в это утро была особенно чудесной. В солнечном свете кремовые фасады в стиле классицизма поблескивали розовым, из-за чего невольно напоминали девушке Италию и тамошние здания.

Прежде чем выйти из квартиры, Виктория еще раз посмотрела на себя в зеркало. Волосы завязаны на затылке в тугой пучок. В костюме для верховой езды, в черном пиджаке с бежевыми брюками, а также цилиндре она напоминала хрупкого молодого человека.

В центре Глосестер-сквер был расположен огороженный роскошный сад, заросший высокими старыми деревьями. Поместье семейства Уорвик представляло собой огромное здание, протянувшееся почти во всю длину площади. Первый этаж был окрашен светлой краской, два верхних облицованы красным кирпичом. Выехав на широкую тропинку, чтобы поставить велосипед, Виктория увидела, что перед домом Рэндольфа прохаживаются двое конюших, ведя в поводу хрупкую темно-гнедую кобылку и рыжего коня с белым пятном, судя по всему жеребца.

«Наши лошади для прогулки…»

Распереживавшись, Виктория поднялась по ступенькам, ведущим ко входной двери, и воспользовалась дверным молотком. Ей открыл молодой слуга.

– Чем могу помочь, сэр? – Он вопросительно уставился на нее.

– Герцог ожидает меня, – несколько высокомерным тоном отозвалась Виктория, стараясь не выказать волнение. – Моя фамилия Бредон.

– О… – Слуга понял, что перед ним девушка, и смущенно уставился на нее. Виктория подумала, что подобное поведение возмутило бы Хопкинса, поскольку, по мнению ее дворецкого, слуга должен в любой ситуации сохранять хладнокровие. Девушка попыталась скрыть рвущееся наружу веселье. – Прошу следовать за мной… мисс…

Молодой человек провел Викторию через холл, стены которого были выдержаны в пастельных тонах, с позолоченной лепниной. Благодаря стеклянному куполу комната казалась еще просторнее. Два крыла лестницы полукругом уходили вверх.

Комната, в которой слуга попросил Викторию подождать, была небольшой, но красиво обставленной. Белые шелковые обои придавали ей светлый и веселый вид. Диван и два стула были выдержаны в стиле классицизма, под стать всему особняку. В застекленном шкафу стоял китайский фарфор. Сквозь окна, доходившие почти до самого потолка, Виктория увидела сад.

Со стороны холла раздались торопливые шаги. Она обернулась, когда дверь открылась и в комнату вошел Рэндольф в костюме для верховой езды, держа в руке цилиндр. Мгновение он разглядывал ее.

– Теперь я понимаю, почему мой молодой слуга был так обескуражен, – сухо заметил он.

– Можете не ехать со мной на прогулку верхом, если не хотите. – Виктория бросила на Рэндольфа вызывающий взгляд, однако сердце девушки едва не выпрыгнуло из груди.

– Почему это я должен отказываться от прогулки с вами?

– Потому что вы… Вам не мешает… – пролепетала Виктория, не в силах вернуть себе былую уверенность.

– Вы имеете в виду свой костюм? – Рэндольф улыбнулся. – Он вам очень идет. А теперь идемте.

Чтобы не мешать движению, небольшое расстояние до Гайд-парка Виктория и Рэндольф проехали друг за другом.

«Рэндольф действительно решил показаться со мной, несмотря на то что я в брюках!»

Случившееся все еще не укладывалось у Виктории в голове. Она оглядывалась по сторонам, и глаза у нее сияли. На многих кустах и деревьях в Гайд-парке появилась первая зелень. То тут то там на ветках распускались первые цветы. По Серпентайну, небольшому озерцу, плавали лодки. Кроме нее и Рэндольфа, в этот день выехали покататься и многие другие люди.

Рэндольф придержал коня, чтобы ехать рядом с ней.

– Как вы проводили время с момента нашей встречи на балу? – спросил он.

– Фотографировала.

Виктория решила не рассказывать о том, что пытается найти убийцу сэра Френсиса. Хотя Рэндольф стерпел ее костюм, она даже представить себе не могла, чтобы он пришел в восторг от женщины, которая расследует убийство. Кроме того, сейчас ей не хотелось думать о сэре Френсисе и тайне своего отца, она предпочла бы просто наслаждаться прогулкой.

– Для женщины достаточно необычно зарабатывать на жизнь таким образом.

– А что вам кажется обычным для женщины? Шить шляпы или платья? – колко поинтересовалась Виктория.

– Говоря «необычно», я вовсе не хотел сказать, что мне не нравятся ваши фотографии или что я не одобряю этого занятия, – рассмеялся Рэндольф. – Кажется, вы считаете меня довольно узколобым человеком.

– Не узколобым, а консервативным.

– Ладно. Пока вы считаете меня консерватором, а не реакционером, я доволен.

– В конце концов, в Италии нам часто выпадала возможность побеседовать. Вы ведь согласитесь, что мнения у нас зачастую были совершенно разными. – Кобылка испугалась бумажного пакета, выброшенного ветром на дорогу, но Виктория сумела быстро успокоить ее и заставить идти дальше. – Кстати, вчера я написала главу о Перудже для путеводителя, – произнесла она, снова обращаясь к Рэндольфу.

– Я еще очень хорошо помню, как мы сидели на ступеньках собора и смотрели на тот странный фонтан. И как позднее проходили под средневековым акведуком. Чудесное было время. Давно я не чувствовал такой легкости, как тогда. – Рэндольф ненадолго умолк, а затем добавил: – И это было связано с вами.

– Правда? – улыбнулась ему Виктория.

– Да…

Однако, прежде чем Рэндольф успел объяснить почему, к ним приблизилась светловолосая элегантная наездница – Изабель. Виктория была так сосредоточена на Рэндольфе, что заметила кузину только теперь.

«Этого еще не хватало!»

Виктория едва сдержала стон. Поскольку она была совершенно уверена в том, что Рэндольф откажется ехать с ней на прогулку, если увидит ее в брюках, она даже не подумала о том, что ее дедушка и бабушка Гермиона совершенно точно не одобрят подобный наряд.

Что ж, возможно, они прослышали бы об этом и без Изабель…

Ее кузину сопровождал привлекательный молодой человек. Наверняка богатый кандидат в женихи аристократического происхождения, подумала девушка.

– Герцог, какая приятная неожиданность! – Изабель приветствовала Рэндольфа милой улыбкой, а затем обернулась к своему спутнику: – Лорд Лейсестер, позвольте представить вам мою кузину. К сожалению, она испытывает страсть к экстравагантным нарядам. Надеюсь, однажды она не сменит их на тюремную робу.

– Вы шутите! – Лорд Лейсестер перевел робкий взгляд с Изабель на Викторию.

– О нет. – Изабель покачала головой. – Виктории не терпится отправиться в темницу в качестве мученицы за дело суфражисток, – и кузина насмешливо надула губы. – Бабушка Гермиона заверила меня, что ты не убивала сэра Френсиса. Надеюсь, она не ошибается.

– Отправляться в тюрьму за сэра Френсиса – это слишком мученически даже для меня, – покачала головой Виктория.

– Как бы там ни было, я навещать тебя в тюрьме не буду.

– Соприкосновение с реальностью пошло бы тебе на пользу.

Изабель махнула рукой.

– На благотворительных мероприятиях таких соприкосновений совершенно достаточно.

– Именно это я и имела в виду, когда сказала, что тебе не хватает соприкосновения с реальностью, – саркастично отозвалась Виктория.

Изабель потрепала по шее кобылку, которая начала беспокойно приплясывать на месте.

– Видите ли, лорд Лейсестер, моя кузина работает, да еще и гордится этим, – она на миг умолкла и обернулась, поглядев за плечо своего спутника, а затем лицо ее расплылось в довольной улыбке, когда она указала на лужайку, где стоял мужчина с фотоаппаратом. – Виктория, кажется, тебя только что сфотографировали. Ты стала героиней статей из жизни общества.

«Дедушка и бабушка Гермиона будут не восторге от того, что в газете поместят мою фотографию в брюках», – подумала Виктория, но не подала виду, что встревожилась. Изабель обменялась парой слов с Рэндольфом, а затем они с лордом поехали дальше.

– Кажется, добряк Лейсестер несколько шокирован перепалкой между вами и вашей кузиной. – Уголки губ Рэндольфа подрагивали.

Виктория вздохнула.

– Боюсь, кузина заставляет меня проявлять самые худшие качества.

– Вы обе не так уж не похожи.

– Мне не кажется это комплиментом.

– Вы с кузиной – две сильные личности. – Они ехали по итальянскому саду с его бассейнами, фонтанами и статуями в античном стиле. Виктория не уставала поражаться тому, что нечто подобное может существовать в самом центре Лондона. – Я слышал, вашему дедушке пришлось вмешаться, чтобы в газеты не попала информация о том, что вас допрашивал Скотленд-Ярд? – покосился на нее Рэндольф.

– Верно. Он хотел избежать скандала. Вы боитесь скандалов?

– Думаю, никому не хотелось бы оказаться замешанным в скандале.

– Вы уходите от ответа.

– Я согласился бы на скандал добровольно только в том случае, если бы на то были важные причины.

– Какие же? – голос Виктории звучал шутливо, но вопрос она задала совершенно серьезно.

– Ну, например, любовь…

«Может быть, Рэндольф хочет дать мне таким образом понять, что влюблен в меня и стерпел бы, если бы я оказалась замешана в скандале, – или я неверно толкую его слова?» – Виктория стала опасаться, что надеется слишком на многое.

– Я недавно говорил, что чувствовал себя в Италии очень легко, в том числе из-за вас. – Рэндольф взглянул на нее.

– Да, я помню, – Виктория изо всех сил старалась, чтобы голос ее звучал равнодушно.

– Я наслаждаюсь вашим присутствием, мне нравится ваша непринужденная манера поведения.

Виктория опустила глаза, чтобы Рэндольф не увидел, как просияло ее лицо. Может быть, она все же не ошибается относительно того, что он хочет ей сказать…

Глава 16

– Обе эти леди действительно довольно сильно напоминают мою кузину Изабель, – прошептала Виктория, обращаясь к Констанс. – Они явно пришли только потому, что хотят сделать вид, будто занимаются благотворительной деятельностью и преисполнены любви к ближнему. – Она, пытаясь скрыть улыбку, украдкой взглянула на двух женщин у другого стола за большой эмалированной кастрюлей с супом. Обеим – и леди Флоренс, и леди Шарлотте – было за тридцать, и обе они были довольно привлекательны. Волосы искусно подобраны, на лбу уложены короткие локоны. Как же сильно контрастировали с прической подчеркнуто простые черные платья! То, как держали себя женщины, говорило о том, что им неловко. – Изабель наверняка вела бы себя так же напряженно и морщила нос. Готова поспорить, что юбки и блузки они позаимствовали у своих горничных.

– Боюсь, ты не ошибаешься, – вздохнула Констанс. Сама она была одета в практичную серую юбку и блузку с небольшим количеством кружева. Но Виктория знала, что подруга оделась так не потому, что боялась испачкаться, а потому, что не хотела срамить женщин, приходивших за тарелкой супа. – К сожалению, мы не можем отказаться от пожертвований леди Флоренс и леди Шарлотты, – приглушенно продолжала Констанс. – В противном случае я сказала бы им, что вполне могу обойтись без их помощи. Такие люди заставляют меня с благодарностью вспоминать о французской революции.

– Да, они даже заставляют надеяться на всемирную коммунистическо-анархистскую революцию. – Виктория не договорила, так как Альфред, коренастый ирландец, притащил еще одну кастрюлю супа и поставил ее перед Викторией и Констанс. Раньше он был боксером, о чем явно свидетельствовал приплюснутый искривленный нос.

– Макароны и баранина, – услышала слова одной леди Виктория. – Картофель и капуста прекрасно подошли бы. Женщины и дети и так наелись бы.

Зал, в котором происходила раздача пищи для бедных женщин и детей, был просторным и пустым. Длинные деревянные столы и лавки были потрепанными, но чистыми. То же самое касалось керамической посуды и жестяных столовых приборов. В открытую дверь Виктория видела соседнюю комнату. Там на стене висела большая грифельная доска, молодая учительница писала на ней мелом отдельные буквы и слова. Два раза в неделю у женщин и детей постарше была возможность не только бесплатно поесть, но и научиться читать и писать. Этот проект особенно нравился Констанс. Одно дело – наполнить голодные желудки, но в долгосрочной перспективе улучшить судьбу бедных и часто недоедающих женщин и детей можно было только с помощью образования.

Виктории показалось, что прошло уже намного больше трех часов с тех пор, как она попрощалась с Рэндольфом на Глосестер-сквер. Несмотря на то что Ист-Энд находился на расстоянии всего нескольких миль, это был совершенно другой мир. По пути к залу, расположенному на Уайтчепел-хай-стрит, который арендовала организация Констанс, она увидела мужчину, поднимавшему с земли остатки еды и запихивавшему их себе в рот. На обочине дороги сидели рахитичные дети с пустыми глазами. Было еще светло, но Виктории встретилось множество пьяных, на углу улицы ждала клиента проститутка, а на голой земле рядом с ней лежал почти раздетый младенец. А ведь это была еще далеко не самая худшая часть Ист-Энда, иначе Виктория даже не сунулась бы туда на своем велосипеде.

Затем Альфред открыл дверь, и в зал потянулась вереница женщин и детей. Виктория и Констанс наливали суп взрослым и детям постарше, овсяную кашу – детям помладше и младенцам.

– Лиа, ты нашла работу у портнихи, для которой я писала тебе рекомендацию? – спросила Констанс у невысокой светловолосой женщины с курносым носом, одетой в штопаное пальто.

– Да, мадам, нашла. Спасибо, что вступились за меня, – ответила Лиа и улыбнулась Констанс, продемонстрировав отсутствие некоторых зубов.

Очередь двигалась, и Виктория обнаружила, что Констанс знает многих женщин. Она спрашивала, работают ли они еще или нашли новую работу, поправились ли их болевшие дети. У худой женщины, бледное лицо которой было изуродовано синяком, она совершенно откровенно спросила, не муж ли снова побил ее. Казалось, женщины доверяют Констанс, поскольку охотно рассказывают о себе.

Виктории потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к запаху немытых тел. Но девушка была тронута тем, что многие женщины еще не растеряли остатки гордости. На потрепанных и неоднократно штопанных платьях она то и дело замечала тесемку или ленту – так женщины пытались придать своему наряду некоторую респектабельность.

«А я тут мечтаю о платье для верховой езды», – подавленно думала она.

Примерно через полчаса очередь поредела. Перед столом Виктории и Констанс стояло еще с полдюжины женщин и детей. У стола леди Флоренс и леди Шарлотты не было никого. К ним люди шли без особого восторга. Виктория как раз положила на тарелку овсяной каши для малыша, оравшего во все горло, от которого воняло грязными пеленками, когда ее внимание привлекла высокая рыжеволосая женщина. Ей было около тридцати лет, ее волнистые волосы были еще более рыжими, чем у Виктории. Если бы правую щеку не изуродовал ожог, она была бы настоящей красавицей со своими правильными чертами лица, высокими скулами и ярко-голубыми глазами. Осанка у нее была поистине королевская, но тем не менее было понятно, что она проститутка. Губы и щеки были ярко накрашены, а из-под пальто выглядывало платье с глубоким вырезом.

Проститутка быстро огляделась по сторонам, затем решила не стоять в очереди, а направилась к столу леди Флоренс и леди Шарлотты. Обе отпрянули от нее.

– У нас респектабельная организация, – возмущенно прошипела леди Флоренс. – Мы не занимаемся благотворительностью для падших женщин.

– Не важничай ты так. Мне здесь всегда еду давали. – И проститутка, преисполнившись решимости, уперла руки в бока и смерила обеих леди презрительным взглядом. Голос у нее был низкий и хриплый, говорила она с сильным ирландским акцентом. – Вы мне случаем не завидуете? Готова спорить, вы ни одного мужчину толком удовлетворить не в состоянии.

– Что вы себе позволяете? – возмущенно воскликнула леди Шарлотта, а леди Флоренс истерично крикнула: – Альфред, вышвырните эту бесстыжую бабу за дверь!

Альфред вопросительно взглянул на Констанс.

Та тоже наблюдала за этой сценой и покачала головой.

– Что это значит? Мы никому не отказываем, – сердито произнесла она.

– Я позабочусь об этом. – Виктория вручила матери крикливого младенца тарелку с овсяной кашей, а затем подбежала к рыжеволосой и взяла за ее за руку. – Пойдемте со мной, пожалуйста, – приветливо пригласила она, – я сейчас принесу вам тарелку супа.

Женщина, не сопротивляясь, направилась вместе с ней к одному из столов и села на скамью. Виктория вскоре вернулась с полной тарелкой, и женщина с любопытством взглянула на нее.

– А я тебя знаю, – наконец произнесла она. – Я видела тебя на демонстрации под парламентом и на собрании, когда говорила Эммелин Панкхёрст.

– Вы… принимаете активное участие в движении суфражисток? – растерялась Виктория. Увидев, что Констанс справляется одна, она села за стол вместе с женщиной.

– А ты бы никогда и не подумала, да? – Та насмешливо подняла брови, поднеся ко рту ложку супа. – Но почему бы мне и не выступать за избирательное право для женщин – только потому, что я шлюха?

– Конечно, извините, – произнесла Виктория.

– Тот жирный тип у парламента здорово тебя отделал. Отдал он тебя полиции? Я сама едва избежала ареста.

– Меня спас один журналист.

– Возвращаясь к твоему вопросу, сказать, что я принимаю активное участие в движении суфражисток, было бы слишком смело. Не говоря уже о том, что большинство суфражисток так же не хотят иметь со мной дела, как и вон те двое, – и проститутка бросила презрительный взгляд в сторону обеих леди. – Но я время от времени хожу на демонстрации и собрания. Я за то, чтобы женщины получили избирательное право, могли писать законы и сами распоряжаться своей жизнью. Я видела слишком много плохих парней, чтобы оставить власть им одним. – Она съела еще несколько ложек супа, а затем продолжила: – Вообще-то я пришла вовсе не ради еды, а потому, что здесь есть книги и можно почитать. Иногда учителя очень милы и дают мне их с собой. Но если можно получить что-то бесплатно… – Женщина усмехнулась. Опустошив тарелку, она отодвинула ее. – Кстати, этим я обязана одному парню, – и она указала на шрам от ожога, изуродовавший ее лицо. – Что ж, потом я ему отплатила. Больше он женщин не обижал. – Глаза ее сузились, и Виктория ни капли не усомнилась в том, что мужчина действительно пожалел о своем поступке. Рыжеволосая женщина снова внимательно посмотрела на нее, а затем улыбнулась. – Кстати, меня зовут Кейтлин.

– Виктория, – улыбнулась ей в ответ Виктория.

– Что, неужели Виктория Бредон?

– Да, – удивленно отозвалась Виктория. – А откуда ты знаешь мою фамилию?

По залу принялись носиться несколько детей, а матери пытались утихомирить их, громко ругая, шлепая и отвешивая пощечины.

– Один из прилипал Скотленд-Ярда допрашивал меня насчет убийства сэра Френсиса, – произнесла Кейтлин, когда в зале снова стало тихо. – Такой толстый отвратительный тип, наполовину лысый, с рыжевато-каштановыми волосами.

– Инспектор Эрмитейдж?

– Да, точно, так его и звали, – кивнула Кейтлин. – Эрмитейдж говорил с другим прилипалой о том, что некую Викторию Бредон, дочь судебного медика и внучку герцога, тоже допрашивали насчет убийства. Я запомнила фамилию Бредон из-за твоего отца. Он как-то уберег от виселицы одного ирландского матроса, которого я знавала. Полиция повесила на него убийство ростовщика, но твой отец доказал, что того убил родственник. А поскольку ты тоже водишься с суфражистками, то я и подумала, что Виктория Бредон – это, наверное, ты и есть. – И она пожала плечами.

– Значит, Скотленд-Ярд допрашивал тебя по поводу убийства из-за твоей связи с суфражистками? – заинтересовалась Виктория.

– Суфражистка, ирландка, проститутка… – Кейтлин махнула рукой. – Все это кажется полиции подозрительным. Хотя этот сэр Френсис был той еще крысой. Мне его не жаль.

– Ты лично встречалась с ним?

– Не-е-е, но слышала довольно. Не только то, что он устраивал охоту на суфражисток. Он бывал даже в Ист-Энде. Будто бы ради того, чтобы позакрывать бордели и положить конец аморальному образу жизни. Но на самом деле он вынюхивал.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Виктория.

– Дружу с одной малышкой, которой пришлось ему служить. Орла работает в борделе для благородных. Она рассказывала мне, что сэр Френсис регулярно встречался с хозяйкой. Может быть, когда-то та и была красоткой, но сейчас ей за шестьдесят, и она жирная. – Кейтлин усмехнулась. – Сэра Френсиса привела к ней уж точно не жажда плоти. Он явно хотел получить от нее информацию о клиентах.

– Ты рассказала об этом в Скотленд-Ярде?

– Что сэр Френсис водился с молодой проституткой и получал информацию от бордель-маман? – Кейтлин расхохоталась. – Да они бы ни единому моему слову не поверили.

– А я бы с удовольствием поговорила с той женщиной. Ты не могла бы познакомить меня с ней?

– И зачем это нужно? – поинтересовалась Кейтлин.

– В отличие от Скотленд-Ярда, я верю, что сэр Френсис шантажировал людей и был убит одной из своих жертв. Я хочу раскрыть его убийство.

– Такая изысканная леди, как ты, собирается поймать убийцу? – Кейтлин снова расхохоталась. – Скотленд-Ярд от страха наделает в штанишки.

Виктория почувствовала, что краснеет. Она вполне понимала, что Кейтлин ее затея кажется абсурдной.

– Как ты знаешь, мой отец был судебно-медицинским экспертом… – начала она.

– И все равно я считаю, что ты рехнулась. – Кейтлин поднялась. Виктория преградила ей дорогу, пытаясь подыскать слова, чтобы убедить молодую женщину. Кейтлин медленно покачала головой. – Ты же ничего не знаешь, – прошипела она. – Что ты будешь делать, если на тебя в Ист-Энде вдруг нападет парень? – в руке ее блеснул нож, и она стала приближаться к Виктории.

Виктория инстинктивно отпрянула, сделала шаг в сторону и схватила Кейтлин за руку. Заставив потерять равновесие, она повалила ее на пол, нож выскользнул из ее рук. Женщины и дети испуганно закричали. Краем глаза Виктория увидела, что к ним бегут Констанс и Альфред. Виктория пинком отправила нож подальше. Кейтлин смотрела во все глаза и потирала руку.

– Виктория, ты не ранена? – Перепуганная Констанс обняла девушку.

– Выметайся отсюда немедленно! – Альфред поставил Кейтлин на ноги.

Виктория не обращала внимания на помощников. Глубоко вздохнув, она только теперь поняла, что произошло.

– Теперь ты веришь, что я могу постоять за себя? – спросила она у Кейтлин.

На лице той вдруг мелькнула улыбка.

– Ладно, я поняла, – отозвалась женщина, – ты можешь за себя постоять. Если хочешь, можем сразу же пойти к Орле. Сейчас дел у нее немного.

Бордель для благородных, в котором работала Орла, находился минутах в двадцати ходьбы от зала, где раздавали бесплатные обеды женщинам и детям. По обе стороны улицы тянулись покрытые сажей двух-и трехэтажные дома. В некоторых окнах стекол не было. Кое-где между деревьями были натянуты веревки, на которых сушились штопаные простыни и потрепанное дырявое белье. Несмотря на то что день был солнечный, свет казался Виктории приглушенным. Скорее всего, это было связано с дымом, который доносил ветер от фабрик с другого берега Темзы. Он раздражал легкие. Девушка задумалась, каким же становится здесь воздух во время тумана.

Кейтлин двигалась так, словно вся улица принадлежала ей. Две проститутки, которые встретились им по дороге, смерили Викторию наглыми взглядами, однако, заметив Кейтлин, не сказав ни слова, обошли их по широкой дуге. Виктория предположила, что ее спутницу хорошо знают и уважают в Ист-Энде.

– А давно ты живешь в Лондоне? – с любопытством поинтересовалась она у Кейтлин.

Виктории уже доводилось фотографировать на фабриках и в бедных кварталах, но Ист-Энд и условия жизни в нем проституток были ей не знакомы. Девушка испытывала на этот счет определенное восхищение, к которому примешивались сочувствие и презрение.

– Мне было десять, когда мать привезла в Лондон меня и мою младшую сестру Бекки. – Кейтлин обошла подозрительного вида помои. – Когда умер отец, моя мать решила, что не сможет больше оплачивать аренду нашей фермы под Голуэем. Единственная работа, которую она сумела найти в Лондоне, была на спичечной фабрике. Через три года она заболела от фосфора. Продержалась еще два года, а потом умерла.

– Мне очень жаль, – негромко произнесла Виктория, снова подумав, какой защищенной все же была ее жизнь до сих пор.

Она знала, насколько фосфор вреден для здоровья. Несколько лет тому назад работницы одной из фабрик устроили по этому поводу забастовку. Но прошло еще много времени, прежде чем условия труда серьезно улучшились.

– Чтобы поддержать мать и Бекки, я вкалывала в ткацком цеху, – продолжала рассказывать Кейтлин. – Вскоре после смерти матери мою сестру переехала карета, и она тоже умерла. Тогда я решила зарабатывать на жизнь проституцией. Это приносит гораздо больший доход, – в голосе ее слышалось полнейшее равнодушие.

На миг Виктория увидела над крышами башни лондонского Тауэра. Он тоже находился совсем в другом мире.

– Орла тоже ирландка, верно? – предположила девушка. – Кажется, у нее ирландское имя…

– Да, она оказалась здесь два года назад. Потеряла обоих родителей. Торговец девушками оплатил ей проезд на судне для эмигрантов и пообещал работу горничной в одном богатом доме. Бедная доверчивая овечка… Ей было двенадцать лет, и она была красива как ангел. В порту на нее обратила внимание Молли, которая выкупила ее у торговца девушками.

– Молли – это хозяйка борделя?

– Да, – Кейтлин кивнула, – хотя Орле – я не люблю говорить это – могло повезти еще меньше. Пока они хорошо работают, Молли обращается со своими девушками хорошо. Старается, чтобы они хорошо питались. Дело в том, что ее клиентам хочется держать в руках круглые и мягкие тела, а не какие-то доски и палки. Платья у девушек Молли тоже из лучших. Она знает, что должна делать для клиентов.

Они прошли мимо повозки с лотком, где продавалась требуха – другого мяса люди в таком квартале, как этот, просто не могли себе позволить. Из-за исходившей от нее вони Виктория невольно стала дышать ртом.

– Но Орла – девушка очень нежная. – Кейтлин покачала головой и вздохнула. – Однажды я нашла ее, всю в слезах, на ступеньках церкви Святой Анны на Андервуд-роуд. Она чувствовала себя грешницей и не могла набраться смелости войти в церковь. Я немного взяла ее под свою опеку, – голос ее на миг стал совсем мягким, и Виктория задумалась, не тоскует ли Кейтлин по умершей младшей сестре.

– Мы уже почти на месте, – произнесла Кейтлин снова своим обычным наглым тоном. – Снаружи дом совсем обшарпанный. Никогда не догадаешься, как изысканно обставлено все внутри. Если наткнемся на Молли, придется что-то придумать. Но после обеда она обычно спит.

Они прошли еще немного по улице, а затем Кейтлин вдруг остановилась и выругалась.

– Что стряслось? – удивленно переспросила Виктория, но тут же увидела перед входом в трехэтажное, покрытое сажей здание полицейских. Вскоре в дверях показался инспектор Эрмитейдж.

– Уходим отсюда! – Кейтлин схватила Викторию за руку и потащила в боковую улочку, где втолкнула в паб. Оглядевшись, Виктория обнаружила, что находится в мрачной комнате с низким потолком; в воздухе висел запах пота и прогорклого пива. За грязными столами и за стойкой сидело несколько мужчин. Большинство из них имели весьма запущенный вид.

– Подружку привела? – стоявший за стойкой худощавый парень улыбнулся Кейлин, обнажив ряд желтых зубов, в котором зияли прорехи, а затем кивнул в сторону Виктории. – Она будет работать с тобой? Я бы взял ее.

– Заткнись, Берт! – накинулась на него Кейтлин. – Чего прилипалы забыли в борделе Молли? Там устроили облаву?

– Молли наверняка обрадовалась бы, если бы ей довелось еще раз пережить облаву, – и трактирщик рассмеялся противным блеющим смехом. – Дело в том, что она мертва-мертвехонька.

Виктория и Кейтлин переглянулись.

– Да ты шутишь, – выдохнула Кейтлин.

– Не-е, не поверишь, но Берт решил в кои-то веки сказать правду, – вмешался один из сидевших за стойкой мужчин. – Молли действительно мертва. Кто-то разделался с ней. Я слышал от тамошнего слуги. Одна из девочек нашла ее в комнате с перерезанным горлом.

«И опять был убит человек, общавшийся с сэром Френсисом», – промелькнуло в голове у Виктории.

– Ты можешь вывести меня отсюда так, чтобы я не попалась на глаза полиции? – прошептала она, обращаясь к Кейтлин. Даже подумать страшно, что сделают дедушка и бабушка, если инспектор Эрмитейдж обнаружит ее в подозрительной забегаловке в Ист-Энде.

– Да, идем, – кивнула ее спутница. – Думаю, ты ничего не будешь иметь против, если мы воспользуемся задним ходом, – обернулась она к Берту. Она не спрашивала, она утверждала.

– Хе, я бы с удовольствием воспользовался твоим задним входом, – пророкотал один из мужчин. Кейтлин не обратила на него ни малейшего внимания. Она вытащила Викторию через дверь рядом со стойкой в узкий задний двор, где стояло множество ящиков, бочонков и множество хлама. – Давай перелезем вон там через стену, – сказала она и указала на стопку ящиков.

«Как хорошо, что я не ношу корсет», – подумала Виктория, подобрала юбки и перебросила ногу через стену.

Войдя в квартиру рядом с Грин-парком – Кейтлин провела ее по неприметным улочкам до самой Минт-стрит, где Виктория села в пролетку, – девушка почувствовала запах кофе. У плиты в кухне стоял Хопкинс и жарил на сковороде кофейные зерна. Его вид утешил Викторию. Убийство Молли, хотя она и не знала ту женщину, расстроило ее.

– Мисс Виктория, вы так бледны. Что-то случилось? – Хопкинс помог ей снять пальто и придвинул стул, помогая сесть.

– Да, кое-что случилось… – Пока дворецкий заваривал чай, Виктория рассказала об убийстве хозяйки борделя и о том, что та снабжала сэра Френсиса информацией о своих клиентах. – Я уверена, что человек, на совести которого убийства миссис Оливер и сэра Френсиса, убил и Молли, – заключила она. – Эти трое, по всей видимости, знали что-то такое, что представляло опасность для него. Мне интересно только, почему он не убил ее раньше. Он ведь должен был опасаться, что после двух убийств Молли обратится в полицию.

– Не обязательно, – покачал головой Хопкинс. – Ведь Скотленд-Ярд подготовил версию, что сэр Френсис стал жертвой политического заговора. И, вероятно, эта Молли не видела в газетах фотографию мисс Уилкокс.

– Мисс Уилкокс? Вы говорите не о миссис Оливер? – удивленно переспросила Виктория, обхватив руками чашку.

– Это другая история, которую я сейчас расскажу вам. – Хопкинс подошел к плите, встряхнул сковороду, добавил несколько крошек масла, а затем вернулся к Виктории за стол. – На станции «Ватерлоо» я купил экстренный выпуск, в котором сообщалось о насильственной смерти известной во всем городе хозяйки борделя. В нем наверняка шла речь о Молли. Скотленд-Ярд полагает, что ее убил клиент или вор. Об инспекторе Эрмитейдже в статье не сказано ни слова.

– То есть Скотленд-Ярд по-прежнему намерен скрывать истинные мотивы убийства сэра Френсиса, – задумчиво произнесла Виктория.

– Боюсь, так и есть. – Взглянув на Хопкинса, нельзя было сказать, что он проехал на поезде несколько часов. Наоборот, у него появился этот взгляд охотничьей собаки, который был присущ ему во время их совместных расследований. – Я наведу справки насчет того, кто проводил вскрытие Молли. Возможно, таким образом, мы сумеем получить другую важную информацию.

– Что же вы выяснили во время путешествия, Хопкинс? – поинтересовалась Виктория. – Я же вижу, вам есть что рассказать.

– Действительно, есть… – и Хопкинс поведал о том, что узнал от миссис Коллинз и миссис Пергентер. – Таким образом, теперь мы знаем, что о мисс Уилкокс расспрашивал пронырливый частный детектив. Кроме того, мы совершенно точно знаем: она почувствовала, что должна взять вымышленную фамилию и спрятаться. Полагаю, она была знакома с Молли. Хотя сейчас я не совсем понимаю, какое отношение имела гувернантка из благородного дома к хозяйке борделя из Ист-Энда.

– Возможно, мисс Уилкокс знают Кейтлин или Орла, – с надеждой в голосе произнесла Виктория. – Я просила Кейтлин прийти с девушкой сюда при первой же возможности.

– Я на всякий случай разожгу огонь в библиотеке.

– Хорошо. И, Хопкинс… Хотя в бюджете у нас сейчас негусто, я включу отопление и нагреватель в ванной. – Виктория поднялась. – Мне нужно принять ванну и вымыть голову, чтобы избавиться от ужасного ист-эндского запаха.

– В таком случае, мисс Виктория, сначала я займусь ванной, а затем камином в библиотеке, – спокойным голосом заявил Хопкинс и направился к двери.

Виктория и Хопкинс как раз поужинали, когда около девяти часов вечера в дверь позвонили. Дворецкий отправился открывать и вскоре вернулся с известием, что обе дамы, которых ожидала Виктория, прибыли и он проводил их в библиотеку. Слово «дамы» он произнес без малейшей иронии.

– Мистер Джарвис проводил их наверх, – добавил Хопкинс. – По всей видимости, он не знал, что думать на их счет. Поднявшись, он предал мне письмо, которое пришло для вас после полудня. Его получил Джоуи и, к сожалению, забыл отдать.

– О, благодарю.

Виктория сразу же узнала почерк Рэндольфа и поспешно положила письмо в карман юбки. Она прочтет его позже. В библиотеке Кейтлин и молодая белокурая женщина устроились на кожаном диване. На столике рядом с ними горела керосиновая лампа, огонь в камине давал дополнительный свет.

Виктория понимала недовольство мистера Джарвиса. Кейтлин весьма предусмотрительно смысла с губ и щек макияж, однако по ней было видно, что квартал рядом с Грин-парком ей чужой. Она рассматривала ряды книг в шкафах до потолка, большой глобус на столе в углу комнаты и картины на стенах, но они не произвели на нее впечатления. А вот ее спутница озиралась по сторонам с удивлением. Виктория решила, что ей лет пятнадцать. Она была невысокой и хрупкой, с нежным красивым личиком и большими карими глазами, составлявшими очаровательный контраст с ее светлыми волосами. Виктория сочла, что она действительно похожа на ангела.

– Виктория, это Орла, – произнесла Кейтлин. – Мы бы и раньше пришли, но Скотленд-Ярд допрашивал ее и других девушек и отпустил только около часа назад.

– Могу ли я предложить дамам что-нибудь выпить? – вежливо поинтересовался Хопкинс.

– А чего у вас есть-то, а? – усмехнулась ему в ответ Кейтлин.

– Чай, кофе, вино, лимонад, виски, бренди…

Кейтлин выбрала бренди, а Виктория и Орла остановились на кофе.

– Мы с Хопкинсом вместе расследуем убийства, – пояснила Кейтлин Виктория. – Поэтому предлагаю подождать с разговором об убийстве Молли до тех пор, пока он не вернется.

– Дворецкий, пытающийся расследовать убийство… Ушам своим не верю… – Кейтлин покачала головой, словно жалея, что решила привести сюда Орлу.

– Сегодня днем ты упоминала о том ирландском матросе, которого обвинили в убийстве кредитора. Хопкинс помогал моему отцу доказать его невиновность.

– Серьезно? – Услышанное произвело впечатление на Кейтлин.

Орла робко указала на лампочку в светильнике на потолке.

– Это электрический свет? – спросила она. У нее был негромкий приятный голос, очень гармонировавший с ее мягким обликом. Ирландский акцент проявлялся не так сильно, как у Кейтлин.

– Э… да, в квартире есть электричество. Но мы – я имею в виду нас с Хопкинсом – почти им не пользуемся, – смущенно произнесла Виктория.

Вскоре в библиотеку вернулся Хопкинс. Протянул Кейтлин бренди в нагретом стакане, налил кофе Орле и Виктории, затем уселся в кресло, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Обычно дворецкий стоя прислуживал гостям.

– Так когда же было обнаружено тело Молли? – начала разговор Виктория.

– Примерно около полудня… – Кейтлин отпила бренди и сразу же уважительно причмокнула.

– Значит, ее убили в первой половине дня?

– Об этом никто не говорил. Это могло случиться и минувшей ночью. Объясни ей, – и Кейтлин ободряюще кивнула Орле.

– Молли ложится… то есть, я хотела сказать, она всегда ложилась спать уже ближе к утру. Подсчитывала выручку, когда уходили клиенты. Обычно спала до обеда. И не хотела, чтобы ее беспокоили раньше. Ирис, одна из девочек, хотела отнести Молли завтрак, потому что она все не спускалась. И нашла ее в постели мертвой. – Орла закусила губу.

– Но я все еще не понимаю, почему ты считаешь, что Молли могли убить еще ночью. – Виктория вопросительно взглянула на Кейтлин.

– Около четырех она обычно делала обход, – пояснила Орла.

– Значит, ее убили после этого, – кивнула Виктория. – Верно ли, как говорил хозяин того трактира, что ей перерезали горло?

– Да, когда Ирис с воплями принялась носиться по дому, мы сначала не могли добиться от нее, что случилось. Ясно было лишь, что что-то ужасное. Когда мы вошли в спальню Молли, там все было в крови, а в шее Молли зияла глубокая рана. – Орла поежилась, и Кейтлин обняла ее за плечи, чтобы успокоить. – Потом прибежал слуга, – запинаясь, продолжала рассказывать девушка. – Он сообщил в полицию.

– Мисс Виктория рассказала мне, что Молли передавала информацию сэру Френсису, – произнес Хопкинс. – Вы можете рассказать немного подробнее?

– Обычно сэр Френсис приходил раз в месяц, и прежде чем брал меня, он на некоторое время исчезал в комнате Молли. – Орла уставилась на стол. – Один раз я случайно услышала, что они разговаривают. Хотя не разобрала, о чем именно. Молли боялась его, и это чувствовалось.

– Молли была не тем человеком, которого легко запугать, – Кейтлин скривила губы в насмешливой и в то же время одобрительной улыбке. – Она была очень дерзкой женщиной и в юности могла наброситься с ножом на конкуренток.

– Орла, ты знаешь, какую информацию передавала Молли сэру Френсису? – Виктория склонилась к ней.

– Она всегда говорила нам поддерживать разговоры с клиентами и осторожно выспрашивать их. Есть ли у них любовница, помимо жены, есть ли долги. Такого рода вещи. Если приходил кто-то из тех, кто работал в парламенте или министерстве, она хотела знать, нет ли там каких-либо интриг или сложностей. От других девушек я слышала, что Молли расспрашивала о таких вещах перед приходом сэра Френсиса. А еще она всегда хотела знать, выказывали ли мужчины особые желания…

– Особые желания?

– Плетка, игры со связыванием и тому подобные вещи, – Кейтлин ответила на вопрос Виктории совершенно откровенно.

– Ах, д-да, – пролепетала Виктория, подумав про себя, что иногда все же бывает очень наивна.

– Хоть и грех говорить такое, но я рада, что сэр Френсис мертв, – вдруг всхлипнула Орла. Кейтлин снова обняла ее за плечи.

– Сэр Френсис причинял тебе боль? – негромко поинтересовалась Виктория, когда Орла немного успокоилась.

– Он никогда не бил меня, – прошептала Орла, потупившись.

– Кажется, я забыл выключить газ. – Хопкинс встал и вышел из библиотеки.

– Сказать ей? – мягко поинтересовалась Кейтлин, когда за ним закрылась дверь.

Орла молча кивнула.

– Орла рассказывала мне, что сэр Френсис привязывал ее к кровати. И когда занимался с ней этим, душил ее. Недолго, опасности для жизни не было, но он наслаждался ее страхом и паникой. Она была привязана, и у нее совершенно не было возможности защититься.

На лице Кейтлин читалось презрение, и Виктория почувствовала, как в душе снова нарастают ненависть и отвращение. Да, она вполне представляла себе, как наслаждался сэр Френсис беспомощностью Орлы, своей абсолютной властью над ней. «Это так похоже на него, – зло думала она, – что он выбрал именно эту робкую девушку, почти совсем ребенка».

– В бордель Молли ходил аристократ по фамилии Блейкенуэлл? – поинтересовалась она.

– Я никогда не слышала этого имени. – Орла покачала головой. – Но я могу спросить у других девушек.

Хопкинс вернулся и снова сел на свое место. В руке у него была тонкая папка. Орла робко улыбнулась ему.

– Ходили слухи, что Молли может предоставить и мальчиков по вызову, если у мужчины есть такое желание, – снова заговорила Кейтлин. – Однако постоянно таких, насколько я знаю, в ее борделе не было. Да это и было бы довольно опасно.

– Зная о гомосексуальности мужчины, сэр Френсис мог получить над ним полную власть, – задумчиво произнес Хопкинс. – И наоборот, у гомосексуалиста, которого шантажировал сэр Френсис, был серьезный мотив убить его. А каким образом клиентов пускали в… – он замялся, – …заведение? Могла ли одна из ваших… э… коллег видеть человека, убившего Молли?

– В комнаты Молли можно было попасть с черного хода, – ответила Орла, постепенно начиная оттаивать. – Возможно, она сама впустила убийцу. Но я могу спросить у других девушек, если хотите.

– Это было бы очень мило с вашей стороны, – одобрительно кивнул Хопкинс, а затем вынул из папки фотографию мисс Уилкокс и положил на стол перед Кейтлин и Орлой. – Вы случайно не знаете эту женщину?

– Не-е, никогда не видела, – решительно покачала головой Кейтлин.

– Я тоже, – отозвалась Орла.

– А вы могли бы взять фотографию с собой в Ист-Энд? – спросила Виктория. – Дело в том, что эта женщина тоже была убита. Причем, как полагаем мы с Хопкинсом, тем же человеком, который убил сэра Френсиса и Молли.

– Конечно, сделаем. – Кейтлин взяла фотографию.

– Полагаю, Скотленд-Ярд опечатал здание? – снова заговорил Хопкинс.

– Да, и нам с другими девушками и слугами пока туда нельзя, – негромко подтвердила Орла и снова вздрогнула.

– Конечно же, нам нужно осмотреть место преступления. – Хопкинс обернулся к Виктории, а затем взглянул на Кейтлин и Орлу. – Наверняка есть возможность попасть в дом незаметно? – На лице дворецкого читалось волнение.

Виктория тоскливо смотрела на вытекавшую воду. Ах, как же приятно было снова принять горячую ванну! Вытираясь, она думала о письме Рэндольфа. Он благодарил за совместную прогулку и писал, что предвкушает совместное посещение выставки в Национальной галерее. Прощаясь, Рэндольф помог ей спешиться. Виктории снова показалось, что она чувствует его руки на талии. На миг его губы – случайно или намеренно – коснулись ее щеки. При одном воспоминании об этом у девушки перехватило дыхание.

Ах, как же сильно ей хотелось поцеловать его… И… Виктория покраснела. Она вдруг задумалась, каково было бы, если бы он прикоснулся к ней в совершенно определенных местах… Девушка надеялась, что он сочтет ее красивой и желанной. По телу пробежали мурашки, соски затвердели. Интересно, каково было бы спать с Рэндольфом? Виктория положила руку на грудь. Внезапно тело ее зажило собственной жизнью, отдельной от рассудка.

Благодаря медицинским учебникам отца она знала, какие части тела задействуются при интимном контакте мужчины и женщины. Вид совокупляющихся тел во время вылазок на природу помог ей углубить свои познания. В возрасте десяти лет ее чуть не исключили из школы за то, что она рассказывала одноклассницам практические подробности совокупления. Но каково это – спать с мужчиной – оставалось для нее загадкой. Строго говоря, мысли об этом даже немного пугали ее.

Однако затем Викторию пронзила другая мысль, и на ее фоне тоска по Рэндольфу отступила на второй план. Убийство хозяйки борделя так сильно поглотило ее, что она совсем забыла рассказать Хопкинсу о разговоре с нянькой в Холланд-парке и о загадочной женщине под вуалью. Хотя он, весьма вероятно, знал о ней столь же мало, как и о подробностях пожара.

«У моего отца было много любовниц, – подумала Виктория, задумчиво беря в руки сорочку, лежавшую на стульчике рядом с ванной. – Что, если среди них были проститутки из Ист-Энда? Возможно, он был знаком с Молли и сэр Френсис получил о нем информацию от нее?»

Виктория закусила губу. Нет, спрашивать у Хопкинса о том, общался ли ее отец с проститутками, было нельзя. Нужно было найти другой способ выяснить это.

Глава 17

– Мисс Виктория… – Хопкинс подвинул ее стул к кухонному столу. – Я имел счастье беседовать с доктором Эшем, и мне удалось узнать, что он проводил вскрытие, в том числе и тела Молли.

– Как же вам это удалось?

Виктория села за стол, намазала тост маслом, и Хопкинс сразу же подал ей обычный завтрак – яичницу-глазунью.

– Дело в том, что вчера вечером, после того как дамы покинули нас, я поехал в клуб, где регулярно бывает доктор Эш. Я застал его там, и он совершенно добровольно рассказал мне о том, что я хотел знать. Мне даже удалось узнать подробности убийства. – Хопкинс налил чашку чаю сначала Виктории, затем себе и тоже сел за кухонный стол. Виктория только теперь заметила на столе в вазе подснежники, такие красивые с зелеными листьями.

– Как вам уже известно из рассказа обеих дам, – продолжал Хопкинс, – Молли перерезали горло. Во рту у нее был кляп.

– Она была связана?

– Нет, ведь Скотленд-Ярд утверждает, что Молли стала жертвой ограбления, однако я предполагаю, что убийца искал не деньги и украшения, а заметки, спрятанные у Молли. Он заставил ее отдать их ему, а затем убил, – Хопкинс отпил чай.

– Я тоже считаю, что убийца искал у Молли информацию, – кивнула Виктория.

– По словам доктора Эша, она была убита между тремя и пятью часами утра. Что вполне соответствует обычному для Молли распорядку дня, как нам и говорили мисс Кейтлин и мисс Орла.

– Надеюсь, Кейтлин удастся провести нас в здание незамеченными.

– В этом я почти уверен. По моему мнению, мисс Кейтлин обладает многими талантами. – Хопкинс подлил еще чаю и лишь после этого указал на утренний выпуск «Таймс», лежавший рядом с тарелкой Виктории. – Кстати, в газете опубликована ваша довольно интересная фотография.

– Моя? – удивилась Виктория.

В следующий миг она поняла, о чем идет речь, и поспешно развернула газету. В разделе, посвященном общественной жизни, была опубликована ее фотография крупным планом в брючном костюме для верховой езды рядом с Рэндольфом. Девушка в ужасе застонала, поскольку под фотографией было написано следующее:

Мисс Виктория Бредон, известная нашим читателям как прелестная дебютантка, является, как нам стало известно из надежных источником, активным членом организации суфражисток. Поэтому нас не удивило, что даже во время прогулки с графом Монтегю она выбрала наряд, достойный амазонки. Нам остается лишь надеяться, что в ближайшее время мисс Панкхёрст не придет в голову устроить демонстрацию в Гайд-парке верхом на лошадях.

– Я уверена, что это Изабель рассказала фотографу о том, что я общаюсь с суфражистками, – с горечью в голосе произнесла Виктория. – Полагаю, бабушка Гермиона как раз просит дедушку подать прошение о передаче права опеки ему.

– Хм, полагаю, ваша бабушка несколько смягчится, понимая, что герцог отнесся к вашему экстравагантному наряду снисходительно, – улыбнулся Хопкинс.

– Очень надеюсь на это.

Виктория вздохнула, затем снова внимательно посмотрела на фотографию.

«Как приятно было кататься верхом вместе с Рэндольфом…»

Девушка решила, что, несмотря на то что эта фотография принесет ей неприятности, она все равно вырежет и сохранит ее.

– Я вижу Кейтлин и Орлу.

Виктория указала на окно кареты. Как они и договаривались, обе женщины ждали их на углу Ист-Смитфилд и Док-стрит – улиц, на которых находились в основном складские помещения с почерневшими от копоти и осыпающимися фасадами, где мужчины всех национальностей разгружали самые разные товары. До ушей Виктории донеслись сленг кокни, русский, немецкий и итальянский говор, когда она поднялась и постучала в маленькое окошко над козлами. Карета тут же остановилась, и в нее забрались Кейтлин и Орла. Кейтлин была броско накрашена, губы и щеки Орлы тоже были ярко-красными.

– Я раздобыла ключ от дворовой калитки. – Кейтлин ликующе улыбнулась Виктории и Хопкинсу. – Со двора прямо в комнаты Молли ведет лестница черного хода. Я состроила глазки слуге и украла у него связку ключей. Мужчины так предсказуемы!

Хопкинс негромко откашлялся.

– А слуги нет в… хм… заведении?

– Не-е, ни ему, ни девочкам по-прежнему нельзя входить в дом. – Кейтлин вынула из потрепанной бархатной сумочки связку ключей, позвенела ими, а затем показала ключ с зубчатой бородкой. – Орла говорит, что это ключ от калитки, а это, – она показала на длинный ключ с одним-единственным зубцом, – от черного хода.

– Совершенно верно, – согласно кивнула Орла, все еще робея перед ними.

Карета замедлила ход: они ехали через рынок. На покосившихся лотках продавали поношенное платье и старую посуду. Даже сквозь закрытые окна кареты в нос Виктории ударил запах дешевого мяса. Небо снова было безоблачным, и яркий свет беспощадно освещал запущенность и бедность этого квартала.

– Однако есть у меня и плохая новость: прилипалы наблюдают за борделем, – голос Кейтлин заглушал доносившийся с улицы гул голосов и крики хозяев ларьков. – Стоят по одному у главного входа и у выхода во двор. Но я кое-что придумала, чтобы отвлечь их.

– Что ты задумала? – полюбопытствовала Виктория. Она волновалась и даже немного нервничала. Девушка никогда еще не проникала в здание тайком, никогда не бывала на месте преступления. Прежде она видела их только на фотографиях, которые показывали ей отец и Хопкинс.

– Увидишь.

Кейтлин небрежно закинула ногу на ногу. Ее синие глаза заблестели. Виктория снова невольно задумалась о том, что если бы они с Орлой родились в других семьях, то стали бы записными красавицами.

– Мы с другими девушками поможем Кейтлин, – негромко пояснила Орла.

– Дело в том, что девчонки не слишком любили Молли. Но страх, что могут произойти новые убийства, вроде тех, что устроил Потрошитель, въелась в плоть и кровь любой ист-эндской шлюхи. – Кейтлин посерьезнела, глаза ее потемнели.

Хопкинс обернулся к Орле.

– Так что, знал ли кто-то из ваших коллег маркиза Блейкенуэлла? – приветливо поинтересовался он.

– Не-е, к сожалению, нет, – снова ответила вместо нее Кейтлин. – И эту мисс Уилкокс никто из девочек тоже не вспомнил, хотя Орла показывала им фотографию. – Кейтлин наклонилась к окну и указала на узкую улицу, по обе стороны которой возвышались кирпичные заборы, отходившие в сторону от Хупер-роуд. – Вон там находится вход во двор. Пусть кучер проедет чуть дальше, чтобы прилипалы не видели нас вместе. Как думаете, сколько времени вам понадобится?

– Чтобы осмотреть место преступления и обойти остальные комнаты, должно хватить пары часов, – сообщил Хопкинс.

– Ладно, тогда я позабочусь о том, чтобы парня у черного хода снова отвлекли. Но сначала вы пойдете на небольшом расстоянии от нас с Орлой и будете делать вид, что просто идете по улице. Хорошо, что вы немного приспособили свою одежду к Ист-Энду.

Кейтлин окинула критическим взглядом Викторию и Хопкинса, а затем постучала в окошко кареты. Виктория подсчитала, что они отъехали от узкой боковой улочки метров на сто.

Прежде чем отправиться в Ист-Энд, Хопкинс сходил к старьевщику, торговавшему поношенной одеждой, и купил старые штопаные пальто, а для Виктории – вдавленную шляпу с вуалью. Виктория думала, что Хопкинсу будет неловко в потрепанном пальто, однако он носил его с той же легкостью, с какой носят свои костюмы актеры.

Они вышли из кареты, Хопкинс расплатился с кучером, и Виктория взяла корзину, в которой спрятала фотоаппарат. Кейтлин и Орла шли впереди.

– Как я уже говорил, мисс Кейтлин обладает замечательными талантами, – произнес Хопкинс, когда они шли по Хупер-роуд. – К сожалению, она невысокого мнения о нас, мужчинах. Ну, да что поделаешь, полагаю, это издержки ремесла, которым она занимается. – Он снова откашлялся.

– Я тоже так считаю, – улыбнулась Виктория.

Перед главным входом в бордель расхаживал взад-вперед широкоплечий полисмен. Кейтлин устроилась у стены неподалеку от него, выставив вперед бедро и расстегнув пальто, так что стали видны ее глубокое декольте и внушительная грудь.

Виктория и Хопкинс остановились на углу улицы у пыльной витрины торговца скобяными изделиями. Виктория краем глаза наблюдала за Кейтлин.

– Эй, леди, проходите дальше, – накинулся на нее полисмен.

– Чего это? Ты выполняешь свою работу, а я – свою, – и Кейтлин вызывающе улыбнулась ему.

– Если вы немедленно не уйдете, отправитесь в тюрьму.

– Обслужить тебя бесплатно? Может быть, тогда ты оставишь меня в покое?

Однако полицейский не успел ничего ответить, когда на улице появились Орла и другие проститутки и окружили Кейтлин и полисмена.

– Эй, Кейтлин, проваливай отсюда! – прошипела одна из женщин.

– Ты же прекрасно знаешь, что это наша территория, – фыркнула другая.

– Ну и что? Вашей жирной маман перерезали глотку, теперь лавочка закрылась, полагаю, – и Кейтлин оттолкнула женщину.

– Леди, проходим дальше, – полисмен снова попытался привлечь к себе внимание.

Но остальные женщины в ярости набросились на Кейтлин. Их крики заглушил полицейский свисток. Вскоре с боковой улицы прибежал второй полицейский.

– Вперед! – прошептала Виктория Хопкинсу. Они пробежали по узкой улочке до двери в стене. Хопкинс вставил ключ в замок и повернул его. Дверь открылась, и они с Викторией оказались на заднем дворе.

Дворик был узким, каменные плиты на полу – затертыми, но их подметали, в щелях не росли сорняки. С Хупер-роуд еще слышались крики возмущенных проституток.

– Впечатляющая сценка, – сказала Виктория, обращаясь к Хопкинсу, рассматривавшему полицейскую печать на задней двери. Дворецкий осторожно поддел печать ножом, не повредив ее.

– Действительно, – согласился он, открывая дверь длинным ключом. Сразу же за дверью обнаружилась устланная ковром лестница, ведущая наверх. Стены здесь были обтянуты темно-коричневой выделанной кожей.

Из кармана Хопкинс вынул фонарик – довольно дорогой предмет – и включил его.

– Респектабельная обстановка для черного хода, на мой взгляд, – заметила Виктория, когда они поднимались по лестнице.

– Полагаю, Молли хотела дать понять своим посетителям, что услуги ее девочек и то, что она еще может предложить, совсем недешевы, – сухо отозвался Хопкинс.

Лестница закончилась площадкой. За ней с одной стороны обнаружилась дверь, с другой – проход в форме арки, закрытый тяжелой красной бархатной шторой.

– По описанию Орлы, комнаты Молли находятся здесь.

Хопкинс нажал на ручку двери. Перед ними оказалась прихожая с большим зеркалом и крючками на стенах. На одном из них висел бархатный халат цвета охры с пышным черным меховым воротником, от которого пахло мускусом.

Как стены прихожей, так и стены прилегавшей к ней гостиной были оклеены шелковыми фиолетовыми обоями. Бархат низких диванчиков и кресел был того же цвета. Поскольку окна были закрыты и свет у них был только от карманного фонарика, в комнате было весьма мрачно. На отполированном до блеска секретере с инкрустациями, как и у миссис Грант, стоял портрет королевы Виктории – такие продавались по случаю ее шестидесятой годовщины на троне. Веки королевы были наполовину прикрыты, словно она не хотела смотреть на то, что происходило в этих комнатах. В углу комнаты стоял большой папоротник, над камином висела картина, на которой была изображена молодая женщина в тонкой муслиновой сорочке, сидевшая на диване в довольно фривольной позе. Рубашка скорее подчеркивала, нежели скрывала ее наготу. Секретер и стол напротив диванчика были обсыпаны порошком графита, с помощью которого полиция искала отпечатки пальцев.

Затхлый воздух и мрачная удушливая атмосфера вызвали у Виктории нехорошее чувство. Хопкинс направился к следующей двери. Когда он открыл ее, в нос девушке снова ударил запах мускуса. К нему примешивался и другой запах, запах засохшей крови, как она поняла почти сразу. Виктория решила дышать ртом, а затем вошла в спальню вслед за Хопкинсом.

Свет карманного фонарика осветил рубиново-красные обои с отливом, рубиновый бархат табурета, стоявшего перед туалетным столиком, и кресла перед камином. Даже толстый ковер был такого же насыщенного оттенка. Хопкинс направил луч фонарика на широкую кровать. На таком же рубиновом шелковом покрывале виднелись большие темные пятна: судя по всему, засохшая кровь. Полиция нарисовала мелом очертания тела Молли, что показалось Виктории весьма странным.

– По словам доктора Эша, разрез на горле Молли был не совсем ровным, – нарушил молчание Хопкинс. Он говорил приглушенным голосом, словно тяжелая атмосфера случившегося насилия давила на него. – По всей видимости, в последний миг Молли поняла, что именно задумал убийца – что он хочет убить ее, а не просто ограбить. Она пыталась защищаться. Под ногтями у нее были волокна ткани, по всей видимости, от черного пальто ее убийцы.

– Перерезать горло человеку, который на тебя смотрит… – Виктория судорожно сглотнула и поняла, что не может произнести больше ни слова.

– Мы действительно имеем дело с весьма хладнокровным и безжалостным убийцей, – кивнул Хопкинс. Он переместил луч фонарика в сторону, и Виктория была благодарна ему за это, и тот скользнул прочь от кровати, переместился на прикроватный столик и замер на трубке, которую Хопкинс осторожно взял в руки платком. От нее исходил тяжелый сладковатый аромат. – В трубке находятся остатки шарика опиума, – пояснил Хопкинс. – По всей видимости, Молли курила, когда пришел убийца. Возможно, это слегка приглушило ее страх.

– Желаю ей этого от всей души, – негромко произнесла Виктория. – А вон там сейф, – добавила она и указала на углубление в рубиново-красной стене.

Девушка почувствовала, что ей снова трудно дышать. Она чувствовала, что долго в этой комнате находиться не сможет.

– Весьма вероятно, что Молли хранила свои записи именно там.

Хопкинс исследовал внутренности сейфа. Он был пуст, отпечатков пальцев видно не было. Затем дворецкий открыл дверцу сейфа ровно настолько, чтобы рассмотреть посыпанную порошком графита внутреннюю сторону с помощью увеличительного стекла.

– Судя по размеру, эти отпечатки пальцев принадлежат женщине, предположительно Молли, – заметил он.

Виктория вынула из корзины фотоаппарат, установила увеличительную линзу и посыпала металлическую планку порошком для вспышки.

– Сфотографировать отпечатки, хотя они, скорее всего, принадлежат Молли? – поинтересовалась она.

– Да, никогда нельзя сказать наверняка, – отозвался Хопкинс.

Пока Виктория фотографировала отпечатки пальцев, он держал металлическую планку и поджигал порошок для вспышки.

– Вот, полагаю, и все, – наконец произнесла Виктория.

К стене стояло прислоненное большое зеркало в широкой золоченой раме. Оно тоже было посыпано графитовым порошком, хотя отпечатков на нем видно не было. То же самое можно было сказать о столешнице небольшого столика из красного дерева, стоявшего рядом, и бутылке бренди, а также двух граненых хрустальных стаканах на нем. Виктория вынула из корзины кожаную сумку с мягкой внутренней подкладкой и уже собиралась упаковать фотоаппарат, когда что-то заставило ее остановиться.

– Хопкинс, посветите, пожалуйста, на основание под столешницей, – попросила она.

Дворецкий послушался.

– Я вижу здесь пять отпечатков пальцев, – удивленно произнес он через некоторое время. – Их не посыпали графитовым порошком. Подождите… – рассмотрев отпечатки через увеличительное стекло, он добавил: – Судя по размеру, они принадлежат мужчине. Вероятно, убийце. Три отпечатка видны совершенно отчетливо, два размазаны, скорее всего, заляпаны кровью, – в его голосе послышалось едва сдерживаемое волнение.

– Но ведь убийца наверняка был в перчатках… – Виктория не совсем понимала, к чему клонит Хопкинс.

– Полагаю, перчатки испачкались в крови Молли, – пояснил мужчина. – Поэтому, думаю, убийца снял их. При этом на руках, по всей видимости, остались следы крови. Полагаю, он споткнулся и оперся на подстолье.

«С помощью этого мы могли бы доказать личность убийцы. Несмотря на все свое хладнокровие, он снова допустил ошибку».

Виктория опустилась на колени на ковер и сфотографировала и эти отпечатки пальцев. Когда со снимками было покончено, Хопкинс взглянул на карманные часы.

– У нас осталось не так много времени, – встревоженно произнес он. – Предлагаю не заниматься отпечатками пальцев в гостиной Молли – наверняка там убийца их все равно не оставил – и вместо этого пройтись по другим комнатам заведения.

Виктория была рада наконец уйти из комнаты Молли. Проход в форме арки за красным бархатным занавесом вел в длинный коридор. От него в разные стороны расходились двенадцать дверей с номерами на них. Шаги Виктории и Хопкинса приглушал густой ковер винного цвета. Все комнаты были выдержаны в оттенках красного, некоторые больше с уклоном в розовый, другие – в бордовый или фиолетовый. В большинстве комнат было убрано, постели застелены покрывалами.

Однако на некоторых простыни были смяты, повсюду стояли грязные стаканы, словно уборка была прервана известием о смерти хозяйки борделя. В одной из этих комнат тоже обнаружилась трубка с опиумом. В другой Виктория и Хопкинс нашли фотоаппарат, стоявший на штативе у самой стены. Удивительно, но он был повернут объективом к стене. Поглядев в видоискатель, Виктория увидела соседнюю комнату с такими же рубиново-красными стенами, как и в спальне Молли. Над широкой кроватью на потолке висело большое зеркало.

Скривившись, Виктория обернулась к Хопкинсу.

– Судя по всему, эта комната предназначалась для особых клиентов Молли. В стене есть небольшое окошко, через которое их могли фотографировать, – и она подпустила Хопкинса к фотоаппарату.

– Вполне вероятно, – сухо отозвался он, тоже заглянув в видоискатель. – Я не удивился бы, если бы мы обнаружили там плети и веревки.

Войдя в соседнюю комнату, они обнаружили, что это так и есть. Принадлежности для самых разных развлечений хранились в шкафу. Маленькое окошко пряталось в картине, найти его можно было, только ощупав холст.

«Интересно, а мой отец бывал в этой комнате с проститутками?» – Виктория поежилась. Впечатления от борделя были отвратительными. Хопкинс откашлялся.

– Что такое? – наклонившись, Виктория выглянула из-за спины дворецкого. Стена вдоль лестницы, которая вела от холла к комнатам проституток, была украшена рисунками обнаженных мужчин и женщин. – Нечто подобное я видела в античном борделе в Помпеях, – пробормотала Виктория.

Ей пришлось взять себя в руки, чтобы не захихикать от напряжения.

После короткой экскурсии по холлу, где стояли глубокие – конечно же, красные – бархатные кресла и диваны, а стены украшали картины эротического содержания, Виктория и Хопкинс вернулись к черному ходу и спустились по лестнице на задний двор. Хопкинс вернул на место полицейскую печать, затем снова бросил взгляд на карманные часы.

– Прошло ровно два часа, – сообщил он.

– А мне кажется, будто мы провели в борделе целый день, – простонала Виктория.

Она с благодарностью вдыхала свежий воздух, несмотря на то что снова пахло гарью. Девушка только задумалась, что сделает Кейтлин, чтобы во второй раз отвлечь полисмена от двери, когда со стороны перекрестка послышались раздраженные мужские голоса и свист плеток.

– Убирайся со своей чертовой повозкой, – кричал мужчина, – иначе получишь в морду!

– Эй, мистер, возьмите себя в руки! – крикнул мужчина неподалеку от двери, по всей видимости полицейский.

Послышались торопливые шаги по мостовой, удалявшиеся в сторону Хупер-роуд.

Хопкинс отпер дверь, осторожно приоткрыл ее и выглянул на улицу.

– Все чисто, – заговорщическим тоном прошептал он, обернувшись к Виктории.

Оказавшись на узкой улочке, они увидели, что перекресток перегородила повозка, доверху груженная бочонками. Полицейский и его коллега, стороживший главный вход, пытались растащить и успокоить двоих мужчин: рыжеволосого ирландца, руки которого были покрыты татуировками, и лысого обитателя Ист-Энда, судя по их акцентам.

Виктория закрыла лицо вуалью, и они вместе с Хопкинсом направились на Хупер-роуд. В это время ирландец, безбожно ругавший своего противника, вдруг крикнул:

– Ладно, ладно, я поехал, – и вскочил на козлы своей повозки. Виктории показалось, что она заметила, как он усмехнулся ей и быстро кивнул. Лысый обитатель Ист-Энда тоже направился к своей повозке, груженной мебелью.

На перекрестке скопилось несколько повозок и карет, которые теперь медленно тронулись с места. Виктория увидела, как мимо прокатил наемный экипаж. Взгляд ее задержался на окошке и четком профиле женщины за стеклом. Девушка вздрогнула. Сначала ей показалось, что она ошиблась, но тут лошади снова замедлили шаг.

Нет, она не ошиблась. В наемном экипаже сидела бабушка Гермиона.

– Хопкинс… – прошептала она, кивнув в сторону повозки.

– Господи боже мой, леди Гленмораг, – пробормотал он. – Что ж, наверное, ваша бабушка направляется на благотворительное мероприятие.

– В наемном экипаже? – скептичным тоном отозвалась Виктория. – Кроме того, ее социальная активность ограничивается тем, что она устраивает деревенские праздники и посещает благотворительные балы.

Девушка возблагодарила Бога за то, что надела шляпу с вуалью.

– Мисс Бредон!

Ненадолго забежав в квартиру, Виктория направилась в редакцию «Морнинг Стар», поскольку хотела принести мистеру Паркеру новые весенние снимки и заметку от миссис Эллингем. Обернувшись на зов, она увидела Джереми Райдера.

– Как хорошо, что я вас встретила, – улыбнулась она ему. – Все равно собиралась зайти к вам в «Спектейтор».

– Мне срочно нужен перерыв. – Джереми привычным жестом провел рукой по волосам. – Вы не согласитесь пойти со мной в паб – или это неприлично для девушки из хорошей семьи? – В брошенном на нее взгляде читалась неуверенность.

Виктория решила сдержаться и умолчать о том, что первую половину дня она провела в элитном борделе, что еще более неприлично для девушки.

– Как угодно, можем пойти в паб. Опасность того, что кто-то из посетителей узнает меня и доложит дедушке и бабушке, весьма невелика. Кроме того, отец учил меня не пасовать перед условностями.

– Вы случайно не намекаете на фотографию, на которой вы изображены с герцогом в Гайд-парке в весьма нетрадиционном наряде? – усмехнулся журналист. – Я очень жалел, что мы не можем напечатать эту фотографию в «Спектейторе». Вы могли бы сообщить мне заранее, если вдруг задумаете что-то провокационное?

– Ни в коем случае!

– Кстати, костюм для верховой езды вам очень идет.

– Я бы обиделась, если бы вы сказали что-то другое.

Виктория все никак не могла забыть о царившей на месте убийства атмосфере. Девушка была рада, что может вести непринужденную беседу с Джереми. Они пересекли Флит-стрит возле поилки для лошадей. Молодой человек направился к пабу под названием «Фокс энд Хант»[5]. Виктория улыбнулась, решив, что это весьма абсурдное название для городского паба.

– Название осталось еще с тех времен, когда здесь были лес и поля, – пояснил Джереми, словно снова прочитав ее мысли. – В «Фоксе», как говорим мы, журналисты, подают лучшее пиво в округе.

Над входом в паб покачивалась вывеска, на которой – под стать названию – были изображены лиса и охотничий рог. Фасад дома был обшит деревом, первый этаж выкрашен в зеленый цвет, выше – побелен. Войдя внутрь, Виктория и Джереми услышали гул голосов. Воздух был густым и тяжелым из-за сигаретного дыма. Свободных мест почти не было.

– Если хотите, присаживайтесь, а я закажу нам что-нибудь выпить. – Джереми указал на стол у ланцетовидного окна, из-за которого как раз встали двое мужчин.

– Что вам принести? Вряд ли пиво.

Виктория выбрала сидр. Дожидаясь Джереми, она с любопытством оглядывалась по сторонам. Ей нечасто доводилось бывать в пабах. Все стены были увешаны карикатурами в рамках. На тех немногих свободных местах, где их не было, проглядывала настенная краска цвета берлинской лазури, а стойка была выкрашена в бордово-коричневый цвет. Большинство мужчин были одеты в свободные твидовые костюмы, верхняя пуговица рубашек была расстегнута, узлы на галстуках ослаблены. Кроме нее, в пабе было еще две женщины. Одеты они были в экстравагантные платья с яркими восточными узорами из птиц и листьев, курили сигареты, вставленные в длинные мундштуки. Виктория предположила, что это представительницы богемы.

«Пожалуй, Хопкинс не назвал бы этот бар респектабельным…»

Виктория улыбнулась. К столику подошел Джереми и протянул ей бокал с сидром.

– За встречу! – и он поднял свой бокал.

Виктория повторила его жест.

– На самом деле миссис Оливер звали мисс Уилкокс и она работала камеристкой в семье Кармайкл в Корнуэлле, в поместье Бликлинг-холл, – начала она, сделав первый глоток. – Хопкинс, мой дворецкий, ездил в Корнуэлл и беседовал с экономкой лорда и леди Кармайкл, которые, к сожалению, сейчас путешествуют на юге, и связи с ними нет. Поэтому мы ничего не знаем о жизни, которую вела мисс Уилкокс до и после ее поступления на работу в Бликлинг-холл.

– Интересно, а еще новости у вас есть?

– Вы наверняка слышали об убийстве проститутки по имени Молли, – сказала Виктория, – хозяйки борделя.

– Конечно, кроме того, мне известно, что сэр Френсис общался с ней и что дело расследует инспектор Эрмитейдж – об этом Скотленд-Ярд общественности не сообщает. – Джереми взглянул на Викторию, подняв брови. – А вам что, об этом уже тоже известно? Что-то в вашем вопросе навело меня на эту мысль.

– Да, кроме того, мне известно, что некий человек – причем, весьма вероятно, это был убийца – оставил на месте преступления окровавленные отпечатки пальцев.

– Да вы надо мной смеетесь.

– Вовсе нет, – покачала головой Виктория. – Обещаете никому не рассказывать об этом? Я попала туда не совсем легально.

– О, это интересно! – Джереми наклонился вперед, сгорая от нетерпения.

Виктория рассказала о том, как познакомилась с Кейтлин, как та, в свою очередь, познакомила ее с Орлой. И как обе они помогли им с Хопкинсом проникнуть в бордель.

– Я вполне представляю себе, что инспектор Эрмитейдж мог пропустить отпечатки пальцев, – едко заметила Виктория.

– Я попытаюсь выяснить это. Однако же ясно, что Скотленд-Ярд, а вместе с ним, вероятно, и правительство пытаются скрыть информацию относительно сэра Френсиса и этой Молли. – Джереми подвинул свой бокал с пивом. На темной столешнице остались влажные следы. – Но вы с дворецким действительно ведете себя довольно бесцеремонно. Взять и проникнуть в опечатанное полицией здание… – и он с улыбкой покачал головой.

– Поскольку, как вы сказали, Скотленд-Ярд утаивает информацию, что владелица борделя снабжала сэра Френсиса материалами для успешного шантажа, нам с Хопкинсом не оставалось ничего иного, – пожала плечами девушка. – В некотором смысле это была самозащита.

– Вы точно не собираетесь стать журналисткой? У вас отлично получилось бы расследовать скандалы и заговоры.

– Если не учитывать тот факт, что меня вполне устраивает профессия фотографа, я не представляю, чтобы «Спектейтор» нанял на должность репортера женщину, – отмахнулась Виктория.

Тем не менее она была польщена. Сделав еще глоток сидра, она заметила, что у нее немного кружится голова. Женщины, одетые как представительницы богемы, поднялись из-за столиков и направились к гардеробу вместе со своими спутниками. На миг девушке показалось, что по пабу промелькнула стайка птичек.

– Помните, когда мы, сидя на берегу Темзы, говорили о своих мечтах, я сказала, что иногда жалею, что не умею рисовать, вместо того чтобы фотографировать, – вдруг сказала Виктория.

– Я не забыл о нашем разговоре.

– Несколько дней тому назад мне приснился кошмар, в котором отец запретил мне рисовать. Причем так, что я его испугалась. Он кричал на меня. Как думаете, во сне я вспомнила реальные события или что-то надумала себе?

«Интересно, почему я рассказываю об этом Джереми Райдеру?» – тут же испуганно спросила у себя Виктория.

– Вам имя Фрейд о чем-нибудь говорит? – Джереми внимательно взглянул на нее.

– Да, конечно, – кивнула Виктория.

– Полагаю, Фрейд счел бы, что совершенно не важно, имели ли место эти события в действительности. Часть вашего подсознания хочет сообщить вам, что ваш отец мешал вам рисовать.

– Ах… – расстроенно произнесла Виктория.

– Вам следует снова начать рисовать. В субботу у меня выходной. Почему бы нам с вами – если погода будет хорошей, а на это весьма похоже – не поехать в Хемпстед и не взять с собой принадлежности для рисования?

– Очень мило с вашей стороны, вот только я не знаю… – нерешительно произнесла Виктория.

Она уже договорилась сходить на выставку с Рэндольфом. У нее было так много гораздо более важных дел, нежели ехать в Хемпстед. А потом девушка вспомнила, что Констанс убеждала ее радоваться жизни, поскольку она еще совсем юна.

– Поедем, – решительно заявила она.

– Отлично. За вами заехать?

– В субботу в квартире находится миссис Доджсон, наша приходящая прислуга. Она наверняка умрет от любопытства, если за мной зайдет молодой человек, – рассмеялась Виктория. – А где вы живете? Я могу зайти к вам. И нет, мне все равно, что обычно девушки за молодыми людьми не заходят, а все происходит совсем наоборот.

– Если вы так считаете… – улыбнулся ей Джереми. – Я живу в Кемдене – если ехать от вас, это по пути в Хемпстед.

– Договорились!

Глава 18

– Леди Гленмораг ожидает вас в библиотеке, – доложил Хопкинс, когда Виктория вернулась домой.

– О господи, это наверняка из-за фотографии в «Таймс», она хочет отчитать меня, – пробормотала Виктория.

– Боюсь, это действительно так. Выглядела она несколько раздраженной, – заговорщически понизив голос до шепота, произнес Хопкинс.

«Несколько раздраженная» – это на его языке, Виктория знала об этом, означало «крайне рассерженная». И действительно, войдя в библиотеку, Виктория почувствовала, что бабушка вот-вот начнет метать молнии.

– Как ты могла показаться на людях в подобном наряде! – она рассерженно ткнула пальцем на страницу в «Таймс», лежавшую раскрытой на диване рядом с ней. – И как обычно, тебе обязательно нужно было привлечь как можно больше внимания к своему недостойному поведению.

– Поверьте, я не заказывала фотографа в Гайд-парк, – решительно заявила Виктория.

Она послушно наклонилась, чтобы поцеловать бабушку в щеку. На пожилой леди, как с тоской отметила Виктория, было чудесный бархатный дымчатый плащ с вышитыми розами чуть более темного синего оттенка.

К огромному удивлению Виктории, Гермиона Гленмораг взяла ее за плечи и принюхалась.

– От тебя пахнет сигаретами! – в ужасе воскликнула она.

«Как это похоже на нее – приехать ко мне в гости именно после того, как я побывала в пабе…»

– Я ехала домой на метро, – солгала девушка. – Вы же знаете, в вагонах курят.

– Для меня это еще одна из причин никогда не пользоваться подобным транспортным средством, – мрачно заявила бабушка. В другой ситуации Виктория развеселилась бы при мысли о том, что леди Гленмораг и Хопкинс испытывают одинаковое презрение к общественному транспорту, однако сейчас она мысленно приготовилась к головомойке, которую ей предстояло выдержать. – Должно быть, бедный герцог был шокирован, увидев тебя в костюме для верховой езды. – Леди Гермиона возмущенно покачала головой, и дымчато-голубой шелковый шлейф на шляпке задрожал.

– Мне так не показалось. Кроме того, он не обязан был показываться со мной в таком виде, – возразила Виктория. – Он ведь мог и отказаться, увидев меня.

– Ах, для подобного герцог слишком мягок, – махнула рукой пожилая леди.

– Мы с Рэндольфом мило побеседовали во время прогулки…

Не договорив, Виктория закусила губу. Как она могла забыться и назвать герцога по имени в присутствии бабушки…

Раздражение исчезло с лица леди Гленмораг. Она задумчиво посмотрела на Викторию – и это было даже неприятнее, нежели рассерженный взгляд. Девушка достаточно хорошо знала свою бабушку, чтобы догадаться, что та что-то задумала.

– Полагаю, в своем неприятии правил порядочности и хорошего тона твой отец разрешал тебе ездить в мужском седле, – наконец произнесла она. – У тебя вообще есть платье для верховой езды?

– Да, но оно на меня мало, – призналась Виктория.

– Ты немедленно поедешь со мной в «Хэрродс». Там я куплю тебе платье для верховой езды, чтобы больше не было подобных неприятных происшествий, – заявила леди Гленмораг и поднялась. Виктория тоже встала. Девушка уже начала думать, что все могло пройти гораздо хуже для нее, когда бабушка коснулась ее руки и присмотрелась. – Милая моя, не тешь себя надеждой. Герцог не женится на тебе.

– Я не собираюсь выходить за него замуж. – Виктория подчеркнуто равнодушно пожала плечами, пытаясь скрыть, какой болью отозвались в душе слова бабушки. – Мне нравится герцог, мне приятно бывать в его обществе. Вот и все.

– Виктория… – бабушка снова покачала головой. – Меня можешь не обманывать. Вообще, ты безнадежно романтична и веришь в силу чувств, в точности как твой отец.

– Мои родители любили друг друга!

– Да, я тоже опасаюсь, что они питали друг к другу сентиментальные чувства, приличные лишь для представителей среднего класса. – Бабушка тяжело вздохнула. – Не только потому, что твоему отцу пришлось убеждать молоденькую девушку бежать с ним и выйти за него замуж в Гретна-Грине. Нет же, его избранницей должна была стать непременно католичка.

Вдруг Виктория вспомнила о том, что давно хотела спросить у своей бабушки, но потом совершенно забыла, увлекшись расследованием убийств.

– Кстати, а мы с отцом жили где-нибудь еще до того, как поселились рядом с Холланд-парком? – поинтересовалась она.

– Почему ты вдруг вспомнила? – удивилась бабушка.

– Ах, просто подумалось на днях, – обронила Виктория. – Хопкинс о том времени ничего не знает.

– Вы с отцом жили в «Белгравии» на Слоун-сквер, там ты и родилась.

– А когда и почему мы переехали?

– Если я ничего не путаю, это произошло вскоре после смерти твоей матери, – леди Гленмораг задумчиво нахмурилась. – Возможно, причиной переезда стала ее смерть. Но мы с твоим отцом не говорили о таких вещах. Однако с него бы сталось. Он всегда сильно поддавался эмоциям.

Виктория попыталась скрыть раздражение.

– А вы ничего не знаете о женщине, которая жила с нами в квартире у Холланд-парка, лицо которой было обезображено болезнью, отчего на людях ей приходилось носить вуаль?

– Милая моя, – бабушка пристально посмотрела на внучку, – боюсь, ты читаешь слишком много романов ужасов. Если такая женщина считала необходимым скрывать свое лицо, выходя в свет, то потому, что она была любовницей твоего отца. А теперь поехали наконец.

Виктории было очень жаль, что она не может спросить бабушку о том, почему она ездила в наемном экипаже в Ист-Энд, не сказав при этом, что была там сама.

Леди Гермиона Гленмораг вошла в отдел женской одежды универмага «Хэрродс» важной походкой, словно генерал, и продавщицы и даже руководитель отдела следовали за ней, словно неопытные новобранцы. Виктория пришла в восторг при виде просторного помещения с украшенным золотой лепниной потолком. Толстые ковры кремового цвета и диваны, обитые светлым шелком, выглядели невзрачным фоном для изысканных платьев. У одной из колонн Виктория увидела вечернее платье с шелковым лифом в складку и спинкой из зеленого бархата, на котором были вышиты крупные цветы. Девушка с тоской взглянула на него.

Наконец бабушка остановилась напротив манекена, одетого в элегантное платье для верховой езды, которое так понравилось Виктории во время показа. Она перевела взгляд с платья на Викторию.

– В нем ты могла бы выглядеть довольно прилично, – наконец заявила она.

– Да, неплохое платье, – подчеркнуто незаинтересованным тоном произнесла Виктория.

Она решила не показывать, насколько сильно ей нравится это платье с черной бархатной юбкой и бархатной оторочкой на рукавах и воротничке, поскольку подозревала, что именно по этой причине бабушка решит его не покупать.

– Не хочет ли юная леди примерить платье для верховой езды? – приветливо спросила светловолосая продавщица.

– Да, хочет, – вместо Виктории ответила бабушка Гермиона.

Девушка проводила Викторию к примерочной, помогла ей переодеться, принесла подходящую шляпку-котелок с вуалью, а также туфли и перчатки. В таком наряде Виктория вышла из примерочной и взглянула на свое отражение в большом зеркале. Отражение ей очень понравилось, и она невольно задумалась, понравится ли она Рэндольфу в этом наряде.

– Платье очень идет юной леди, – прошептала продавщица.

Бабушка окинула Викторию критическим взглядом.

– Что ж, в этом платье тебя хоть людям показать можно, – наконец заметила она. – Но я вот размышляю, не слишком ли это платье все же экстравагантно. Возможно, традиционная модель была бы лучше. – Она скользнула взглядом по отделу и остановила взгляд на простеньком платье для верховой езды.

Виктория отошла от зеркала.

– Вообще-то я предпочитаю ездить верхом в мужском, а не в женском седле, – заявила она. – Поэтому мне вообще не нужно платье для верховой езды.

– Мы берем это платье, – поспешно произнесла бабушка Гермиона, обращаясь к продавщице. – Упакуйте.

Четверть часа спустя Виктория вместе с бабушкой вышли из «Хэрродса»; посыльный в форме, несший коробку с платьем, следовал за ними.

Виктория улыбалась про себя.

«Конечно, сходить за покупками с Констанс было бы гораздо интереснее, – думала она, – но далеко не так результативно».

После беседы с Викторией Джереми Райдер поехал в Кемден; он жил в небольшом домике рядовой застройки. Некоторое время он ходил взад-вперед по своей гостиной и кабинету, где, как и на его рабочем месте в «Спектейторе», на полках и на полу стопками лежали книги. Наконец он сел за письменный стол и взял трубку телефонного аппарата. Преимуществом его работы на специальный отдел Скотленд-Ярда было наличие в доме телефона. На зарплату журналиста он не смог бы себе этого позволить.

Некоторое время помучившись угрызениями совести, поскольку должен был известить комиссара сразу же по приходе домой, он снял трубку. Покрутив рычаг, он попросил телефонистку соединить его с сэром Артуром Стенхоупом из Скотленд-Ярда. Они договаривались, что он постарается приходить туда как можно реже, поскольку низшие и даже средние чины не догадывались о существовании особого отдела.

Вскоре он услышал голос комиссара, нетерпеливый, как почти всегда.

– Стенхоуп…

– Говорит Райдер, сэр, – представился Джереми. – Есть новости от мисс Бредон, – и он поведал сэру Артуру о том, что рассказала ему в пабе Виктория.

– Мисс Бредон и ее дворецкий вломились в бордель? – Как и ожидалось, в голосе комиссара слышалось неприкрытое удивление. – Пожалуй, самое время вывести юную леди из игры.

– Эрмитейдж обнаружил отпечатки пальцев на столе? – поинтересовался Джереми.

И по молчанию на другом конце провода он понял, что это не так.

– Нет, не нашел, – проворчал через некоторое время комиссар.

– В таком случае вы обязаны мисс Бредон и мистеру Хопкинсу обнаружением важной улики, сэр. Кроме того, без их непреднамеренной помощи мы ни за что не выяснили бы так быстро, что миссис Оливер на самом деле звали мисс Уилкокс. Нам следует попросить посольства Британии в Италии и Греции связаться с Кармайклами, чтобы их можно было допросить по телефону о жизни мисс Уилкокс до того, как она поступила к ним на службу.

– Эта идея, Райдер, тоже пришла мне в голову, – фыркнул комиссар.

– Я в этом не сомневался, сэр, – спокойно ответил Джереми, нажимая на клавиши печатной машинки. – С учетом того, что мы обязаны мисс Бредон ценными сведениями, я предложил бы позволить ей заниматься своими делами и дальше. Поскольку она мне верит и надеется на помощь в раскрытии убийств, я всегда в курсе ее действий.

– Эта юная леди – сущая чума. Равно как и ее отец, с которым я, к счастью, лично дела не имел. – Тон комиссара стал резким. – Как вам угодно, Райдер, продолжайте приглядывать за мисс Бредон и держите меня в курсе событий.

– Разумеется, сэр, – Джереми коснулся еще одной клавиши. Негромко звякнув, буква ударилась о закрепленную в машинке бумагу. – К тому же, поскольку Эрмитейдж явно не справляется со своей задачей, я сам осмотрю место преступления.

– Вы не полицейский, Райдер.

– Я это прекрасно осознаю, сэр. Но уверен, что сумею получить необходимую информацию.

Немного помолчав, комиссар ответил:

– Я позабочусь о том, чтобы вас обучили основам полицейской работы.

– Рад слышать, благодарю вас, – вежливо отозвался Джереми Райдер. По раздавшемуся в трубке щелчку он понял, что сэр Артур закончил разговор.

Джереми задумчиво смотрел на лист бумаги в печатной машинке, на которой буквы, которые он набирал, оставили слабые отпечатки. Год назад бывший сокурсник по Оксфорду спросил у него, не хочет ли он попробовать устроиться на работу в недавно основанный особый отдел Скотленд-Ярда. Зная за собой тягу к приключениям и желание послужить стране, он согласился побеседовать несколько раз с чиновниками из министерства внутренних дел, и в конце концов его действительно приняли. Скорее всего, здесь сыграло роль в том числе и то, что он хорошо знал немецкий язык. Англия соперничала с Германией во многих сферах, и каждая из сторон пыталась прощупать противника. Работа молодому человеку нравилась. Она была немного опасна, чего ему иногда не хватало в работе журналиста. Однако он даже представить себе не мог, что вскоре ему придется злоупотребить доверием женщины, которая ему по-настоящему нравилась.

Только сейчас Джереми осознал, что из отпечатков на бумаге образовалось слово «Виктория». Какое-то мгновение он удивленно смотрел на машинку, а затем негромко выругался.

– Я хотела бы поговорить с мисс Адэр.

Поздно вечером Виктория поехала в театр «Воксхолл». И вот теперь она стояла перед распорядителем и пыталась расположить его к себе.

– Обычно мисс Адэр не принимает посетителей после выступления, – с важным видом ответил ей пожилой мужчина. – Ей нужен покой, нужно отдохнуть после напряженного спектакля.

– Пожалуйста, передайте, что с ней хочет встретиться мисс Бредон. – Виктория улыбнулась распорядителю очаровательной улыбкой. – Я уверена, что в таком случае она сделает исключение. Прошу, просто спросите ее, потому что этот разговор для меня очень важен, – добавила она и бросила на старика мимолетный, но пристальный взгляд.

– Хорошо, мисс, я посмотрю, что можно сделать.

Улыбка Виктории действительно смягчила сердце распорядителя, и он направился в сторону гримерок. Девушка опустилась на одну из обтянутых бархатом цвета увядшей розы скамеечек на краю фойе. Двери театра были открыты, поскольку было необыкновенно тепло. В помещение проникал теплый воздух с улицы, запах лошадей, влажной земли и травы из расположенного неподалеку Кеннингтон-парка. В большом зале с украшенным лепниной потолком и хрустальными люстрами было множество людей в вечерних платьях, пивших шампанское. Виктория отбросила мысли о том, как ей хотелось бы иметь бархатный или шелковый плащ, вышитый жемчугом или пайетками, и принялась оглядывать вывешенные в фойе афиши. Самой популярной комедией этого года можно было считать «Эмилию», главную роль в которой играла Джеральдина Адэр, и никто не смел оспаривать ее титул королевы лондонского театрального мира.

Она была пышной женщиной около сорока лет, не столь красивой, однако же весьма чувственной. В Джеральдине сочетались остроумие, грубость, экстравагантность, и ей удавалось совмещать, казалось бы, несовместимое: выглядеть сексуально и вместе с тем по-матерински. Говорили, что в юности у нее был роман с тогдашним кронпринцем, нынешним королем. При этом Виктория не совсем понимала, правда ли это. Позже у нее несколько лет был роман с отцом Виктории. Это-то и стало причиной, по которой девушка решила навестить актрису. Она надеялась, что Джеральдина Адэр сумеет дать ответ на несколько мучивших ее вопросов относительно отца. Виктория не знала, почему их роман в конце концов прекратился, однако расстались они мирно и продолжали поддерживать дружеские отношения. Джеральдина Адэр приходила на похороны отца. На голове у нее была шляпа размером с колесо повозки, с черными шелковыми розами. Одета она была в пальто простого покроя, тоже черное, в стиле ампир, с ярко-красной шелковой розой на воротничке, которую актриса, к огромному неудовольствию бабушки Гермионы, широким жестом бросила в его могилу. Виктория была уверена, что отцу эта выходка понравилась бы.

– Мисс Бредон… – Виктория только теперь заметила, что рядом с ней стоит распорядитель, – мисс Адэр действительно готова принять вас, – удивленно произнес он.

– Милая моя! – Поздоровавшись, Джеральдина Адэр расцеловала Викторию в обе щеки. Ее каштановые волосы еще были спрятаны под тонкий хлопчатобумажный чепец, поскольку для роли Эмилии ей приходилось надевать светло-русый парик, а кожа блестела от жирного крема, с помощью которого она снимала с лица грим. Однако Виктория ни капли не сомневалась, что актриса согласилась бы показаться в таком виде и своему любовнику. На ней было черное кимоно с узором из розовых пионов. Везде были цветы, отражавшиеся в зеркале гардероба, – вазы с изысканными букетами, присланными многочисленными поклонниками: орхидеями, розами и камелиями, источавшими сладковатый аромат.

– Что я могу для вас сделать, Виктория? Вряд ли вы хотите выразить восхищение моим актерским талантом. Вы ведь не возражаете, если я буду называть вас по имени? Мы виделись нечасто, но ваш отец столько рассказывал о вас, что мне кажется, будто я видела, как вы росли, – и Джеральдина Адэр провела Викторию к креслу. – Присаживайтесь.

– Я бы хотела поговорить с вами об отце, – произнесла Виктория. – Мне кажется, вы знали его очень хорошо.

– Да, это правда, – кивнула Джеральдина Адэр. – Хотите виски? – и она налила в стакан янтарной жидкости. – После представления я всегда выпиваю стаканчик, чтобы расслабиться.

– Нет, спасибо, – покачала головой Виктория. – В последнее время я постоянно задаюсь вопросом, был ли мой отец тем человеком, которым я его считала, – нерешительно начала она. – Был один повод… – и она рассказала Джеральдине Адэр о намеках сэра Френсиса и о том, что после этого она стала наводить справки об обстоятельствах пожара. – Позавчера была убита хозяйка борделя по имени Молли. У меня есть причины полагать, что мой отец был ее клиентом… – Виктория запнулась.

– И теперь вы хотите узнать у меня, водился ли ваш отец со шлюхами? – без обиняков поинтересовалась актриса.

– Да… – растерянно проронила Виктория. – И для меня здесь дело не в морали. Просто если мой отец действительно был клиентом того борделя, он мог быть участником событий, которые привели к смерти троих человек.

Джеральдина Адэр взболтала виски в бокале.

– Конечно, поклясться я вам не могу, но мне кажется весьма маловероятным, чтобы ваш отец ходил в тот бордель или вообще в какой бы то ни было бордель. По крайней мере, регулярно… – наконец ответила она.

– А почему вы так считаете?

– Во-первых, ваш отец был ученым и прекрасно представлял опасность, которую таит в себе сифилис. Конечно, эту болезнь можно подцепить где угодно, однако вероятность заразиться в борделе слишком велика. А с другой стороны, он был не тем человеком, который стал бы покупать любовь.

– Даже физическую? – Виктория сглотнула. Ей было очень неловко вести этот разговор, но она просто обязана была узнать правду.

– Скорее всего нет, – деловито отозвалась актриса. – Не хочу исключать, что иногда он мог поразвлечься со шлюхой – например, после вечеринки, выпив. Но у него просто не было необходимости платить женщинам, чтобы они спали с ним, – и она улыбнулась.

– Он курил опиум?

– Да, временами.

– В том борделе был найден опиум, – неопределенно заметила Виктория. Ей не хотелось рассказывать Джеральдине Адэр о том, что они с Хопкинсом проникли туда.

– Деточка, опиум употребляют во многих районах этого города. – Джеральдина Адэр осушила бокал и закурила сигарету. – Я и сама пробовала, но потом решила не баловаться. Мне кажется, это слишком опасно. Не хочу стать зависимой от него.

– Мой отец был зависим?

– В последние годы мы редко виделись. Но я так не думаю. Иногда ему требовалось опьянение, однако он ухитрялся не опуститься до зависимости.

– Мой отец не любил, чтобы я рисовала. Хотя он никогда не говорил об этом прямо, я чувствовала это. Полагаю, что это слишком напоминало ему о моей матери, которая была художницей. Поэтому я, если уж так случалось, рисовала лишь в школе и никогда – дома. Но если то, что я любила рисовать, напоминало ему о матери – а я уверена, что чувства не обманывают меня, – почему же он выносил постоянное присутствие ее фотографий? Одна стоит у него на столе. Раньше я не задумывалась об этом, но теперь мне кажется, что это нелогично.

– Я никогда не встречалась с вашей матерью, но у вашего отца был медальон с ее фотографией, который он всегда носил при себе. Вы очень похожи на нее, – голос Джеральдины Адэр звучал нежно. – Ведь фотография неживая. Возможно, у вас, хотя вы были совсем ребенком, было выражение лица или жест, который слишком напоминал ему о вашей матери.

– Вероятно, вы правы, – отозвалась Виктория. Ей очень хотелось поверить в это, но убеждена она не была. – А мой отец никогда не упоминал при вас о пожаре в нашей квартире рядом с Холланд-парком?

Джеральдина Адэр затянулась сигаретой.

– Очень редко, а если и говорил, то лишь то, что тогда вы едва не погибли в пламени и что он никогда бы себе этого не простил.

– Значит, вы ничего не знаете о женщине, которая жила тогда в нашей квартире и лицо которой было обезображено вследствие болезни?

– Нет, ваш отец никогда не говорил со мной об этом.

Джеральдина Адэр в последний раз затянулась сигаретой. Она глубоко вдохнула дым, затем выпустила большое облако, прежде чем погасить окурок в черной стеклянной пепельнице в стиле модерн, украшенной листьями.

– Не знаю, поможет ли вам то, что я сейчас скажу, Виктория, – произнесла она. – И все же я хотела бы, чтобы вы знали, что пришло мне на ум.

– Полагаю, вы хотите мне сказать, что мой отец любил меня и не сделал ничего плохого, – вздохнула Виктория.

– Не знаю, действительно ли ваш отец никогда не делал ничего плохого, – Джеральдина Адэр слабо улыбнулась. – Но он любил вас. Когда он говорил о вас, это всегда чувствовалось в его голосе. Но я не об этом хотела сказать.

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнула актриса, и в комнату вошла полная гардеробщица в полосатом платье с передником, держа в руках завернутый в целлофан букет орхидей.

– Мадам, это от мистера Джеркинса, – произнесла она.

Насколько было известно Виктории, Джеркинс был богатым банкиром.

– Положите цветы на туалетный столик, Вевер, – с некоторым нетерпением в голосе произнесла Джеральдина Адэр. – Позже можете поставить их в вазу.

– Конечно, мадам, – и гардеробщица удалилась.

– Ваш отец всегда дарил мне анемоны. Это мои любимые цветы, – на миг Джеральдина Адер уставилась прямо перед собой, а затем снова обернулась к Виктории. – Вы были слишком юны, чтобы понимать, что работа вашего отца была связана с риском. Я уверена, что ваша мать давала ему поддержку, которой ему всегда не хватало.

– Что вы имеете в виду? – удивленно переспросила Виктория.

– Он так много занимался смертью и насилием… Его манили пропасти. Он любил рисковать…

– Он любил жизнь, – горячо произнесла Виктория.

– Да, верно, – улыбнулась Джеральдина Адэр. – Однако есть люди, которые любят жизнь и при этом не чувствуют потребности в постоянном риске. Он так и не оправился после смерти вашей матери, пытался забыться, погружаясь в работу, выпивку, опиум. Думаю, если бы у него не было вас, рано или поздно он стал бы жертвой одной из своих страстей. Однако благодаря вам он мог балансировать на грани.

– Мой отец был сильным человеком, – возразила Виктория.

– Да. Но вместе с тем он был и очень слаб, раним. Он часто бывал у меня. Ах, дитя! – вздохнула Джеральдина Адэр. – Поймите же, я не отзываюсь дурно о вашем отце. Я любила его. Но, в отличие от вас, его дочери, видела и его недостатки.

– Кто из вас бросил кого, вы моего отца или он – вас? – Виктория жалела, что пришла к актрисе, но просто обязана была задать этот вопрос.

– Я – его. Мне надоело, что, кроме меня, у него постоянно были другие женщины, – она пожала плечами. – Но мне его не хватает. Хочется, чтобы после спектакля он пришел ко мне в гардеробную и сказал: «Джеральдина, давай поедем ужинать в “Риц” или “Савой”». Мы часто так делали, хотя вообще-то он не мог себе этого позволить. Потом мы иногда танцевали до утра в каком-нибудь клубе. – Джеральдина Адэр некоторое время остановила взгляд на своем отражении в туалетном зеркале, словно вдруг перестала узнавать себя. Затем сняла чепец, тряхнула каштановыми волосами. – Мне очень жаль, Виктория, но, боюсь, я больше не могу заставлять ждать мистера Джеркинса. Надеюсь, что помогла вам.

Виктория поблагодарила женщину и попрощалась. Однако после посещения театра у нее появилось больше вопросов, чем ответов.

Глава 19

Виктория примирительно взглянула на голубей, круживших вокруг Трафальгар-сквер, когда на следующий день наконец добралась до своей цели, Национальной галереи. С колонны в синее мартовское небо спокойно, даже равнодушно взирал лорд Нельсон. Путешественники покупали открытки у уличных торговцев.

Девушка с нетерпением предвкушала, как пойдет на выставку вместе с Рэндольфом. Однако она не переставала размышлять о вчерашнем визите к Джеральдине Адэр. Из-за этого разговора отец стал казаться ей еще более чужим, хотя актрисе она поверила. А еще она была уверена в том, что от других любовниц отца большего она не добьется. Ночью ей снова приснился кошмар, и она проснулась, задыхаясь. В панике она пыталась нащупать бумажный пакет на ночном столике и думала, что задохнется, прежде чем нашла и поднесла его к лицу.

«А это еще что такое?» – Виктория с удивлением остановилась и невольно улыбнулась. Перед одним из двух фонтанов стоял маленький мальчик, державший в руках удочку; его отчитывал полицейский. Судя по всему, мальчик пытался ловить рыбу в фонтане. Девушка поспешно вынула из сумочки «Кодак» и сделала несколько снимков. «Сцена из повседневной жизни Лондона, мистеру Паркеру наверняка понравится», – весело рассуждала девушка.

– Виктория… – рядом с ней вдруг вырос Рэндольф. – Я увидел вас с лестницы. Что вы фотографировали? – Тут он тоже увидел малыша, который, понурившись, вытирал слезы с глаз, а затем полисмена.

– Нужно спасти мальчика. Как вы считаете? – поинтересовался он.

– Совершенно согласна с вами.

Они вместе подошли к полисмену и злоумышленнику.

– Констебль, я уверен, что наш друг просто хотел поиграть, – спокойно произнес Рэндольф.

– Возможно, сэр. Но ловить рыбу в фонтане – это нарушение общественного порядка, – проворчал полисмен.

– Я хотел испробовать удочку, – всхлипнул малыш.

– Никто ведь не пострадал, констебль. Все мы когда-то были детьми. – Рэндольф вынул из кошелька пару монет. – Купи себе конфет, – сказал он, обращаясь к мальчику и вложив ему в руку пенни. – Надеюсь, вы не расцените как взятку, если я предложу купить вам пива, – и он протянул полисмену несколько купюр.

– Нет, сэр, благодарю!

Полицейский отдал честь. Мальчик робко улыбнулся Виктории и Рэнольфу и бросился наутек, радуясь, что дешево отделался.

– Это было очень мило с вашей стороны, – сказала Виктория Рэндольфу, когда они поднимались в Национальную галерею.

– Как я уже сказал полисмену, все мы когда-то были детьми, – и молодой человек пожал плечами.

«А я и не предполагала, что Рэндольф может вступиться за маленького несчастного мальчика. Как мило с его стороны!»

Виктория снова пребывала в превосходном расположении духа, и ей не терпелось посмотреть выставку.

Картины Тёрнера[6] казались Виктории воплощением ярких красок, света и тьмы. Прежде она видела его работы лишь на черно-белых фотографиях. В цвете она прежде видела только картины, постоянно находившиеся в экспозиции Национальной галереи и представленные на выставках. То, что рядом был Рэндольф, усиливало впечатление.

Особенно Виктории нравились виды Лондона, Темза на восходе солнца, или на закате, или в тумане, картины, на которых расплывались контуры города и реки. Больше всего ей понравилась картина под названием «Надвигающаяся буря на море», где невозможно было разобрать, где заканчивается море и начинается небо.

– Мне показалось, что вы где-то совсем далеко, – наконец с улыбкой произнес Рэндольф, когда они вернулись в холл и направились к выходу. – Я даже боялся заговорить с вами, не хотелось мешать. Кстати, вы осознаете, что мы провели на выставке три часа?

– Надеюсь, вы не скучали со мной? – испугалась Виктория.

– Совершенно не скучал… Я был рад видеть вас такой взволнованной и счастливой. Хотя, на мой взгляд, у Тёрнера слишком много романтики и импрессионизма.

– Однако же Данте Габриэль Россетти вам нравится, – решила поддразнить его Виктория. – Его картины я назвала бы очень романтичными.

– Можете снова повторить «напыщенными», как сказали когда-то, – голос Рэндольфа прозвучал весело. – Россетти рисует предметы. Нет, просто он, Гейнсборо и даже Констебль ближе мне, чем Тёрнер.

Они вышли из музея и стояли на самом верху широкой лестницы. С Трафальгар-сквер взмыла вверх большая стая голубей. Их крылья, сверкавшие на солнце, словно серебро, напомнили Виктории монеты, подброшенные вверх гигантской рукой.

«Как бы мне хотелось нарисовать это мерцание», – невольно подумала она и снова обернулась к Рэндольфу.

– Поздние работы Констебля тоже выполнены в стиле импрессионизма, – заметила она.

– Правда? Я не замечал. Что ж, нельзя сказать, что искусство – мой конек, вынужден признать это. Политика интересует меня гораздо больше.

– Джереми Райдер сказал, что, не будь вы пэром, наверняка подали бы свою кандидатуру в нижнюю палату. – Виктория с любопытством покосилась на Рэндольфа.

– Райдер, ах да… Неплохой журналист, однако более склонен к либеральной, нежели консервативной партии.

– В отношении Эммелин Панкхёрст и суфражисток он, полагаю, скорее консерватор, нежели либерал, – рассмеялась Виктория. Они уже спускались по лестнице. Она вдруг осознала, что взяла Рэндольфа под руку, словно это было само собой разумеющимся. Устыдившись, она хотела убрать ее, но Рэндольф наклонился к ней и прошептал:

– Не делайте этого…

– О… – Виктория снова покраснела.

– Кстати, я мельком видел Райдера в доме комиссара, – вдруг произнес Рэндольф, словно желая помочь ей справиться со смущением.

«А мне об этом Джереми Райдер никогда не говорил…»

Виктория немного растерялась, но тут же сказала себе, что он наверняка приходил к сэру Артуру по поводу статьи или интервью.

– Прав ли Райдер в том, что полагает, будто вы выставили бы свою кандидатуру в нижнюю палату, если бы у вас была такая возможность?

– Цитируя графа Веллингтона, скажу: никому нет дела до верхней палаты. Парламент значит в Англии все, а Палата лордов – ничего, – он вздохнул. – Да, я с удовольствием занял бы место в парламенте, чтобы управлять судьбами этой страны, вместо того чтобы поддерживать другого кандидата от консервативной партии.

– Однако же, являясь пэром, вы можете стать премьер-министром, – пошутила Виктория.

– Однажды я всерьез думал о том, чтобы пойти этим путем. Мне нравится большая игра.

– Неужели?

«Если Рэндольф действительно собирается стать премьер-министром, он на мне никогда не женится», – промелькнула мысль в голове Виктории.

– Не смотрите на меня так испуганно, Виктория, – рассмеялся Рэндольф. – Вероятно, в ближайшие несколько лет либералы останутся при власти. Пока что Ллойд Джордж лишь казначей, но у него наверняка большие амбиции и намерение занять высшую государственную должность. Выиграть выборы, состязаясь с ним, было бы сложно. Да и вообще… Кто знает, что принесут Англии и континенту ближайшие годы…

– Значит, вы не собираетесь перестраивать свою жизнь ради того, чтобы добиться поста премьер-министра? – Виктория изо всех сил пыталась говорить шутливым тоном.

– Ни в коем случае, – решительно произнес Рэндольф, однако в голосе его прозвучала неуверенность. – Я бы с удовольствием растянул чудесное утро, проведенное с вами, и пригласил вас на обед в «Риц», – произнес он. – Однако ни за что не хотел бы скомпрометировать вас…

Виктория услышала звон колоколов церкви Сент-Мартин-ин-зе-Филдс, возвышавшейся на краю площади, и, словно испугавшись низких звуков, в воздух поднялась большая стая голубей. Свод правил для аристократии и высших слоев общества был гораздо более строгим, нежели для среднего и низшего класса, и не всегда логичным. Мужчина благородного происхождения и незамужняя юная леди могли прокатиться вместе верхом. Однако отправиться вместе на обед без сопровождающего им вообще-то возбранялось. Бабушка Гермиона даже посещение выставки вместе с Рэндольфом наверняка сочла бы неприличным. Решение Рэндольфа нарушить это правило означало, что она ему действительно небезразлична. Сердце Виктории забилось чаще.

– Если вам кажется, что подобное приглашение не компрометирует вас, то я не знаю, почему оно должно компрометировать меня, – улыбнулась ему Виктория. – Я бы с удовольствием сходила с вами пообедать.

– Ваши слова очень радуют меня.

Рэндольф смотрел на нее с нескрываемой симпатией.

Пересекая Трафальгар-сквер, все так же держа его под руку, Виктория едва не пела от счастья.

Вечером, сняв полотенце, которым были обмотаны ее только что вымытые волосы, Виктория посмотрела в зеркало, стоявшее в ванной. Лицо обрамляли кудри, зеленые глаза казались огромными.

Во время обеда царила волнующая атмосфера. И дело было не только в том, что они с Рэндольфом пили шампанское. Они флиртовали, спорили, смеялись. Время от времени их руки случайно соприкасались. Прикосновения, как и взгляды, которыми они обменивались, были слишком интимными. Рэндольф был человеком известным. Они вызвали немалый интерес в обшитой мрамором столовой отеля «Риц», и Виктория наслаждалась тем, что ее видят в обществе привлекательного молодого человека. Она гордилась, что он решил показаться вместе с ней на людях.

После обеда Рэндольф отвез ее домой в карете. Когда карета остановилась у Грин-парка, он наклонился к ней и поцеловал. Это длилось всего лишь миг, и вот уже кучер открыл дверцу. При одном только воспоминании о том поцелуе тело Виктории словно полыхнуло жаром. Она медленно опустила руку к рыжему пушку, покрывавшему область между ног.

Да, она желала Рэндольфа. Она больше не боялась интимной связи с ним. Ей ничего не хотелось так сильно, как этого.

В субботу, во второй половине дня, когда Виктория поехала на велосипеде в Кемден, она постоянно думала о Рэндольфе. Ей нравилась идея устроить пикник вместе с Джереми Райдером. Несмотря на то что знакомы они были не так давно, он стал для нее другом. Но это было совсем не то, что с Рэндольфом. В того она была влюблена.

И вот теперь она свернула на боковую улочку, где стоял дом Джереми Райдера, неподалеку от Риджентс-канала. Перед узкими двухэтажными кирпичными домами росли платаны. Рядом с каждым из них имелся небольшой мощеный палисадник, огражденный от улицы кованой решеткой. В палисаднике Джереми стояли горшки с разноцветными примулами. Прислонив велосипед к одному из деревьев, Виктория постучала в ярко-синюю дверь. Дверь почти сразу открылась. На пороге стоял Джереми. Жилет и воротничок его рубашки были расстегнуты, каштановые волосы торчали во все стороны.

– Я и не знала, что вы интересуетесь садоводством. – Виктория с улыбкой указала на примулы.

– Это моя экономка, миссис Браун. Она выращивает примулы, и у нее в саду они уже не помещаются. Сам я ужасный садовник. Простите. Я делал заметки для статьи и совсем забыл о времени. Сэндвичи тоже еще не готовы. – Взгляд Джереми был виноватым. – Я бы пригласил вас войти, но миссис Браун нет дома…

– Я не боюсь ненадолго остаться в доме наедине с мужчиной.

– Хорошо, – Джереми вздохнул с облегчением, – тогда входите же. Поскольку на кухне хозяйничает миссис Браун, там убрано.

– Кстати, сэндвичи нам не нужны. – Виктория прошла за ним в маленькую, действительно идеально чистую кухню – ее бóльшую часть занимала чугунная печь, которую топили углем. – Когда я рассказала Хопкинсу, что собираюсь на вылазку с вами в Хемпстед, мне не удалось отговорить его сделать сэндвичи с яйцами и ветчиной. Кроме того, он дал мне с собой суп в в термосе, две бутылки лимонада и небольшой пирог.

– Слава богу, значит, голодная смерть нам не грозит, – усмехнулся Джереми. – Надеюсь, дворецкий не стал слишком расспрашивать вас о вылазке?

Виктория покачала головой.

– В отличие от миссис Доджсон, Хопкинс очень тактичен. – Виктория заглянула из кухни в гостиную через открытую дверь. – Можно мне осмотреться? – поинтересовалась она. – Мне интересно, как живут люди.

– Если хотите, пожалуйста. Но должен предупредить вас. Гостиная – мое царство, поэтому там очень неаккуратно.

Комната, заваленная книгами, понравилась Виктории. Напротив маленького камина стоял стул с высокой спинкой и потрепанной тканевой обивкой. Стена над камином была выложена плиткой с лазурными и голубыми узорами, цвет которой невольно напоминал о море. В общую картину отлично вписывались корабль в бутылке, стоявший на каминной полке, и гравюры с изображением парусников, висевшие на стене.

Джереми проследил за ее взглядом.

– Корабль в бутылке я купил как-то во время школьных каникул, что же до гравюр… Я уже рассказывал вам о том, что если бы родился в другом столетии, то с удовольствием стал бы первооткрывателем и мореходом. Теперь же приходится довольствоваться парочкой прогулок на яхте в год.

– Думаю, вам понравилась бы выставка Тёрнера в Национальной галерее, – задумчиво произнесла Виктория. – У Тёрнера очень много морских пейзажей.

– Я уже видел ее, и она мне действительно очень понравилась. – Джереми надел твидовый пиджак, лежавший на стопке книг у письменного стола. – Кстати, вы взяли с собой принадлежности для рисования?

– Взяла.

– Значит, мы готовы и можем ехать, – и, поклонившись, Джереми открыл перед Викторией дверь.

«Как же я рада, что согласилась поехать на вылазку», – думала Виктория, когда вскоре после этого они ехали по Кемден-Док в сторону Хемпстеда.

В Хемпстед-Хит Виктория и Джереми ненадолго задержались на смотровой площадке Парламент-хилл. Воздух был чист, силуэт Лондона вместе с куполом собора Святого Павла, самой примечательной точкой в нем, лежал у их ног. Неподалеку от холма, да и на прудах под ним гуляли няньки со своими подопечными. Непривычно хорошая погода выманила в этот субботний день на прогулку многих людей. Время от времени они обращали внимание на носившихся по лугам всадников.

Чем дальше они удалялись от местечка Хемпстед, тем тише становилось вокруг. Неподалеку от Кенвуд-хауса, белого здания с фасадом с колоннами в стиле классицизма, они решили отдохнуть. Виктория расстегнула кожаные ремешки на клетчатом пледе, который Хопкинс тоже положил ей с собой, и расстелила его на траве. Затем вынула из седельной сумки принадлежности для рисования. Пока девушка рисовала, Джереми делал записки в блокноте. Каждый работал, оба молчали.

Поначалу Виктория была совершенно недовольна своим наброском лугов с пологими холмами, на которых кое-где росли группы деревьев и кустарники, сделанным карандашами и углем, однако постепенно у нее начало получаться запечатлевать то, что она видела, в блокнот. Быстрый набросок Кенвуд-хауса девушка сочла очень удачным. Пчела, севшая на альбом, заставила ее поднять голову. Отложив в сторону блокнот с заметками, Джереми лежал на животе на одеяле и улыбался ей.

– Вы казались такой сосредоточенной, что я решил не мешать вам. Вы позволите взглянуть на рисунок?

– Ни в коем случае! – решительно ответила Виктория. – Кроме того, кажется, я проголодалась. А вы?

– Я тоже не отказался бы что-нибудь съесть. – Джереми поднялся и принес корзину для пикника, закрепленную на багажнике Виктории.

– Боже мой, – удивился Джереми, открыв корзину. – Фарфор, столовое серебро, накрахмаленные салфетки…

Виктория рассмеялась.

– В этом весь Хопкинс. Он считает, что на пикнике тоже следует выдерживать стиль. – Девушка расстелила поверх шерстяного одеяла белую скатерть, разложила на ней посуду, столовые приборы и салфетки. Затем положила на тарелки сэндвичи, налила в чаши суп. Джереми открыл бутылки с лимонадом и налил себе и Виктории.

– Этот сэндвич с ветчиной просто тает во рту, – с наслаждением произнес он, проглотив первый кусочек. – И суп тоже очень вкусный. Ваш дворецкий случайно не собирается публиковать свои рецепты?

– Боюсь, что нет, – покачала головой Виктория. Миссис Эллингем должна была остаться в тайне. Без согласия Хопкинса она не хотела раскрывать ее. – Кажется, в последний раз у меня был пикник еще в школе. В специально отведенный для этого день. – Виктория устроилась поудобнее.

– Вы учились в пансионе?

– Да, в Горденс-скул для девочек, под Уинчестером. Очень прогрессивная школа, делающая основной упор на образование. Мне там нравилось, хотя подружиться по-настоящему ни с кем из девочек не получилось. Я предпочитала проводить время одна.

Внезапно Виктория вспомнила, что Рэндольф видел Джереми в доме комиссара.

– Вы недавно брали интервью у сэра Артура? – поинтересовалась она.

– Нет, а почему вы так решили? – Джереми принялся за второй сэндвич.

– О, ну, я подумала, может быть, по поводу убийств, – отозвалась Виктория. – Например, высказывание комиссара относительно того, что по трем убийствам у Скотленд-Ярда до сих пор нет подозреваемого. Возможно, вашим читателям было бы интересно.

Она хотела спросить, зачем же тогда Джереми был в доме комиссара, но пристальный взгляд, брошенный на нее молодым человеком, удержал ее от вопроса.

– Сэр Артур не стал бы давать мне интервью. Для этого я слишком молодой и незначительный журналист. Подобным правом обладают лишь старшие, заслуженные коллеги, – голос Джереми звучал совершенно спокойно.

Виктория разгладила скатерть, уголок которой завернулся от ветра, радуясь возможности опустить глаза. «Либо он лжет, либо Рэндольф ошибся. Но почему тогда Джереми так странно посмотрел на меня? Кроме того… Я рассказала ему гораздо больше об убийствах, чем он мне, – вдруг осознала она. – Вообще-то он всякий раз лишь реагировал на то, что рассказывала ему я».

Виктория украдкой взглянула на Джереми. Думая, что она не смотрит на него, он продолжал пристально рассматривать девушку. Может быть, он шпионит для полиции? Нет, нельзя подавать виду, что она сомневается в нем.

– Кстати, я рассказала леди Хогарт, что вы учились в Итоне вместе с ее супругом, – Виктория заставила себя продолжить непринужденную беседу. – Она хотела спросить у лорда Хогарта насчет вас. К сожалению, в последнее время я с подругой не виделась, поэтому пока не знаю, какое впечатление о себе вы у него оставили.

– Надеюсь, все же хорошее.

Джереми рассмеялся, но Виктории послышалась прозвучавшая в его смехе фальшь. Ее настроение было испорчено.

Домой Виктория вернулась подавленной. Она каким-то образом ухитрилась продержаться до тех пор, пока Джереми не попрощался с ней у двери своего дома в Кемдене. Девушка очень надеялась, что молодой человек не заметил, что она вдруг стала относиться к нему с недоверием.

Вопреки обыкновению, Хопкинс не вышел поздороваться и помочь ей снять пальто. Виктория услышала, как он возится в кухне. Раздевшись, она направилась в кухню, чтобы снять там шляпку и перчатки. В большом зеркале она увидела, что кожа у нее слегка покраснела, на носу появились первые веснушки. «Этого еще не хватало…» Виктория вздохнула. Она не собиралась пользоваться этими новомодными белилами, разрекламированными в различных женских журналах, чтобы избавиться от веснушек. Но это было то в ее облике, что ей не нравилось. В следующий раз, когда она соберется провести столько времени на солнце, нужно будет надеть широкополую шляпу, которая лучше защитит лицо.

Виктория положила соломенную шляпку в специальную коробочку, когда увидела лежавший на письменном столе сверток. Удивившись, девушка взяла его в руки. Он был завернут в бледно-зеленую шелковую бумагу и перевязан подходящей ленточкой в тон. На конверте письма, приложенного к свертку, почерком Рэндольфа было выведено ее имя. Девушка, волнуясь, открыла конверт.

«Милая Виктория, – писал он. – Несмотря на то что я не пришел в должный восторг от работ Тёрнера, я очень хорошо помню время, которое мы с вами провели в Риме и Перудже. Увидев вчера случайно в витрине галереи эту небольшую картину, я не смог устоять. Позволю себе подарить вам ее в надежде, что она вызовет у вас столь же приятные воспоминания, как и у меня, и надеюсь на скорую встречу. Искренне ваш Рэндольф».

Виктория поспешно развязала шелковую ленточку. Развернув сверток, она увидела рисунок акведука Перуджи, выполненный акварелью. На фоне его виднелся весенний пейзаж. Акварель была выполнена в очень легкой технике и скорее намекала, нежели представляла предметы реалистично. Но именно поэтому Виктория решила, что картина очень удачная. Ей показалось, что она снова чувствует тепло на коже, когда они с Рэндольфом прогуливались по узким улочкам, а затем внезапно – прохладу в тени под акведуком. И на душе снова стало так же легко и приятно, как в тот чудесный день.

Виктория осторожно прислонила картину к маленькой керосиновой лампе, стоявшей на столе, еще раз внимательно пригляделась, пристально изучая работу. «Рэндольф действительно ухаживает за мной», – поняла она. И сияющая улыбка осветила ее лицо.

– Господи, Хопкинс, что это вы делаете? Вы что, стираете белье? – удивленно спросила Виктория, войдя в кухню вскоре после этого.

Хопкинс стоял у стола и крутил ручку металлического сосуда цилиндрической формы размером с большой котел. На руках у него снова были нарукавники, на животе – серый передник.

– Нет, мисс Виктория, хотя вынужден признать, что внешне ситуация вполне похожа на стирку. Кстати, прошу прощения, что не встретил вас у двери. Не хотелось прерывать процесс заморозки.

– Хопкинс, о чем вы говорите? – Виктория совершенно ничего не понимала.

– Я пытаюсь приготовить мороженое. Строго говоря, шербет, – торжественно провозгласил Хопкинс. – Когда мы стояли у витрины того магазина старьевщика в Ист-Энде, я увидел там дешевый барабан стиральной машины, который сегодня утром приобрел. Как следует вычистив его, я наполнил его грубой солью и поставил внутрь маленький металлический сосуд со смесью смородинового сока и ликера. Соль и вращение барабана способствуют процессу заморозки.

На холодильнике за спиной Хопкинса стояло несколько пустых бутылок. Хопкинс сделал этот сок прошлым летом, а ликер отец покупал во время отпуска во Франции.

– Хорошо прошел день, мисс Виктория? – поинтересовался Хопкинс, продолжая вращать барабан. – Если позволите заметить, выглядите вы счастливой.

Обнаружив подарок Рэндольфа, Виктория совершенно забыла о сегодняшней вылазке, но теперь вспомнила о ней.

– Во время пикника произошло нечто странное, – ответила она и села за стол. Девушка рассказала Хопкинсу о своих подозрениях. – Я уверена, что мистер Райдер солгал мне и действительно был в тот вечер у комиссара, – заключила она.

– Хм… Мистер Райдер – воспитанник Итона и учился в Оксфорде, говорите… – задумчиво произнес Хопкинс, открывая крышку барабана. Вынув оттуда небольшой металлический сосуд, он отер с него соль кухонным полотенцем. Поставив его в холодильный шкаф в кладовой, он сел за стол напротив Виктории. – Человек с таким хорошим образованием, как мистер Райдер, по моему опыту, не станет шпионить для полиции.

– Мне тоже кажется, что это не в его духе, – подавленно отозвалась Виктория. – Мистер Райдер всегда казался мне таким открытым, приветливым, остроумным. Но как я вам уже говорила, это я всегда снабжала его информацией. От него я не узнала об убийствах ничего нового.

– Что ж, можно сказать, нам повезло, мы оказались в самом центре событий. – И Хопкинс махнул рукой. – Если хотите, мисс Виктория, я могу попытаться навести некоторые справки относительно мистера Райдера.

– Я была бы вам за это очень благодарна, – кивнула Виктория.

Понимая, что благоприятный исход расспросов весьма маловероятен, девушке все же хотелось верить, что найдется какое-то вполне понятное объяснение поведению Джереми Райдера и окажется, что он не выпытывал у нее информацию для комиссара.

Глава 20

Виктория поплотнее укуталась в пальто и обернула шею шерстяным шарфом. За ночь погода вдруг переменилась. В сторону Темзы по Майнорис-стрит дул холодный ветер. Над многими лавочками виднелись еврейские буквы или слова на идише, поскольку в этой части Ист-Энда жила крупная еврейская община. Здесь было меньше нищих и истощенных детей, чем она видела несколько дней тому назад на Уайтчепел-хайстрит. У большинства мужчин были темные круглые шляпы и длинные бакенбарды. Проходя мимо, она слышала обрывки разговоров на иврите, идише и русском языке.

Первую половину дня и начало второй Виктория провела, фотографируя восходящую звезду театра Сент-Джеймс на Кинг-стрит по поручению мистера Паркера. Юная леди была разочарована тем, что ее снимает представительница ее же пола, а не мужчина – вероятнее всего, она была настроена пофлиртовать, – и поэтому, соответственно, работа оказалась не из легких. Все предложенные Викторией позы девушка поначалу принимала неохотно. Но в театре хотя бы было тепло.

Вернувшись домой, Виктория узнала от мистера Джарвиса, что в ее отсутствие приходила «одна из тех дам, что недавно посещали вас с мистером Хопкинсом» и требовала, чтобы ее пропустили к мисс Бредон и мистеру Хопкинсу. Однако поскольку мистер Джарвис знал, что они ушли, он попросил даму (это слово он произнес, высоко подняв бровь) оставить записку. После некоторых колебаний она так и сделала.

«Это наверняка была Кейтлин», – подумала Виктория. И действительно, на сложенном в несколько раз листке бумаги, который передал ей мистер Джарвис, корявым почерком, с ошибками было выведено следующее: «В ночь убийства две девочки видали рядом с борделем Молли мужчину, который показался им забавным. Они не хотят приходить в Вест-Энд. Если хотите, приходите к четырем в кабак “Блуминг Роузбуш” на Кросс-уолл. Я там тоже буду. Кейтлин».

Поскольку Хопкинс еще был занят покупками, Виктория отправилась в путь одна. Она поехала на метро до станции Тауэр-хилл, поскольку на велосипеде соваться в Ист-Энд ей не хотелось.

Пройдя Фенчёрч-стрит-стейшн с ее серым фасадом из песчаника и высоким круглым фронтоном, Виктория свернула на Кросс-Уолл. Паб «Блуминг Роузбуш» находился в доме на углу и не был ни красивым, ни романтичным. Окна были грязными, остатки зеленой краски на закопченном фасаде первого этажа и неумело нарисованная роза на облупившейся вывеске над входной дверью были лишь тенью красивого названия.

Несколько неуверенно Виктория вошла в паб. Для нее это было непривычно. Подняв вуаль, она старалась не обращать внимания на любопытные похотливые взгляды, которые бросали на нее завсегдатаи, – в запущенной забегаловке с ее бедно одетыми посетителями она, конечно же, привлекала внимание. Здесь сильно пахло пивом, пóтом и грязной одеждой. Заметив Кейтлин за столиком в дальней части зала, Виктория облегченно вздохнула. Рядом с ней сидели две молодые, сильно накрашенные женщины, перед которыми стояли стаканы с пивом. Кейтлин тоже увидела Викторию и помахала ей рукой.

– Это мисс Бредон, юная леди, о которой я вам говорила. Она хочет выяснить, на чьей совести жизнь Молли, – сообщила Кейтлин своим спутницам, когда Виктория подошла к столу.

Либо Кейтлин сумела рассеять их сомнения насчет того, что молодая девушка может расследовать убийство, либо они вообще этому не удивлялись, поскольку ничего на этот счет не сказали. Они смотрели на Викторию без неприязни, но начинать разговор не спешили.

– Это Бренда, – Кейтлин указала на женщину, сидевшую напротив нее. Лицо у нее было в форме сердечка и казалось немного детским, несмотря на глубокие морщины вокруг губ. Жизнь ее наверняка была несладкой. – А это Мэри, – она указала на женщину, сидевшую рядом с ней. Шрам, протянувшийся до самого носа и только выделявшийся из-за густо наложенного макияжа, разделил ее верхнюю губу.

– Я хотела бы вас угостить, – вежливо сказала Виктория, тоже присаживаясь за стол.

– Эй, Джордж, ты слыхал? – Кейтлин обернулась к стоявшему за стойкой хозяину.

– Что вам заказать? – Виктория посмотрела на женщин. Все попросили еще по стакану пива. – Три пива и один сидр, – сказала она подошедшему к ним Джорджу.

Полный мужчина с лысой головой и покрытыми татуировками руками покачал головой.

– Сидр как раз закончился, мисс.

– Тогда я тоже буду пиво.

Приняв заказ, Джордж вернулся к стойке, где молодой человек со взъерошенными волосами соломенного цвета водрузил на стойку бочонок пива, а затем принялся протирать стаканы засаленным полотенцем.

– Ну же, рассказывайте, – велела женщинам Кейтлин.

– В ту ночь, когда убили Молли, мы с Мэри шли по улице, на которой находится вход во двор, – начала Бренда. – Это было около четырех часов.

– Откуда вы знаете, который был час? – спросила Виктория.

Кейтлин толкнула ее под столом, и девушка поняла, что лучше сначала дать женщинам рассказать свою историю.

Пожав плечами, Мэри пояснила:

– Часы у мучеников, в церкви на Прескотт-стрит, как раз пробили четыре раза. Мы шли из портового кабака и хотели немного сократить путь. – Когда женщина заговорила, стала видна большая щель между зубами в верхней челюсти, из-за чего она немного шепелявила.

«Четыре часа, – подумала Виктория, – вписывается во временные рамки убийства, названные доктором Эшем». По спине у нее побежали мурашки.

– Так вот, когда мы поравнялись со входом в заведение Молли, на улицу въехал экипаж, а затем остановился у двери, – снова заговорила Бренда. – Улица ведь настолько узкая, что нам пришлось остановиться, чтобы пропустить его. Из экипажа вышел мужчина. Ясно было, что он хочет попасть в бордель Молли. Но мы-то были на работе, поэтому заговорили с ним и спросили, не хочет ли сладкий кавалер провести с нами ночь.

– Но тот тип на нас вообще внимания не обратил. – Мэри вытерла с губ пивную пену, размазав помаду. – И постучал в двери. А мы подумали, что лучше нам убираться подобру-поздорову, пока Молли нам не всыпала. Тогда я увидела, что мужчина вынул из кармана плаща перчатки и подумала: странно, зачем же надевать перчатки, если идешь к шлюхе?

Виктория не стала спрашивать, как Молли сумела разглядеть все это на темной улице.

– Но потом вы увидели кое-что еще, – вмешалась в разговор Кейтлин.

Словно перед началом разговора они договорились, что будут говорить по очереди, Бренда наклонилась вперед:

– Да, когда он надел перчатки, плащ немного соскользнул, и я увидела его манжеты. В свете задних фар кареты, которая как раз отъезжала, они блестели, как шелковые. Должно быть, тип был богатым. Я тогда еще пожалела, что не получилось с ним.

«Ну вот и решился вопрос с освещением», – подумала Виктория. Что ж, они с Хопкинсом и так предполагали, что убийца сэра Френсиса, мисс Уилкокс и Молли, вполне вероятно, был человеком богатым и влиятельным, которому было что терять.

– А потом я увидела пуговицу в манжете, – продолжала Бренда.

– Запонку? – взволнованно переспросила Виктория.

– Да, точно, – кивнула женщина. – Я обратила на нее внимание, потому что она показалась мне такой странной. Очень большая, овальная, с золотым ободком, как корзинка…

Виктории потребовалось мгновение, прежде чем она поняла, что хочет сказать Бренда.

– Вы хотите сказать, что края были плетеные?

– Да, – снова кивнула Бренда. – А посредине был такой блестящий беленький камешек.

– Это мог быть перламутр?

– Вполне возможно. – Бренда сделала глоток пива.

Виктория вынула из сумочки небольшой блокнот и карандаш, который всегда носила с собой на тот случай, если захочет сделать заметки к фотографии, и принялась быстро зарисовывать запонку по описанию Бренды.

– Запонка могла выглядеть вот так? – наконец спросила она и показала рисунок Бренде.

– Почти. Мне кажется, золотая окантовка была немного шире.

Виктория изменяла рисунок, пока Бренда не кивнула, удовлетворенная результатом.

– Вы обе мне очень помогли, – поблагодарила она женщин. – Может быть, вы сумели рассмотреть и лицо мужчины?

– Не-е, – и женщины одновременно покачали головами.

– Он поднял воротник плаща, на голове у него была шляпа, низко надвинутая на лоб, – добавила Мэри.

Виктория отпила совсем немного пива, но все равно чувствовала некоторое опьянение. Кроме того, на улице начинало смеркаться, пора было возвращаться домой. Она как раз собиралась попрощаться, когда Кейтлин вдруг выругалась и вскочила. В паб ворвались четверо полицейских в форме. В руках они держали дубинки, которые готовы были пустить в ход.

– Это облава! Всем встать к стене! – заревел высоченный сержант.

«О нет», – в ужасе подумала Виктория. Если ее здесь поймают, даже подумать страшно, что сделают с ней бабушка и дедушка.

– Пойдем!

Кейтлин схватила девушку за руку и потащила к двери неподалеку от стола, в которую только что выбежал светловолосый молодой человек. В руках он держал грязную тряпку. Мэри и Бренда бросились вслед за ним. Виктория не сопротивлялась, позволяя Кейтлин тащить ее за собой вниз по лестнице, а затем через темную комнату, где было сыро и пахло плесенью и углем. Она ударилась бедром о шкаф, поскольку в комнате было темно и практически ничего не видно.

Внезапно на нее упал луч фонарика. Молодой человек взобрался на кучу угля и открыл люк, через который, по всей видимости, в подвал высыпали уголь, а затем исчез в отверстии.

Теперь на кучу взобрались Бренда и Мэри. Мэри вскрикнула, когда куча поехала под ее ногами, но сумела ухватиться за край отверстия и выбраться на улицу. Виктория увидела, как они с Брендой убежали. Из-за легкого опьянения она видела все словно сквозь пелену. На уголь стала взбираться Кейтлин. Она как раз протиснулась сквозь отверстие, когда Виктория услышала голос у себя за спиной.

– Стоять!

– Скорее! – крикнула Кейтлин.

Виктория стала взбираться на горку, но когда добралась уже почти до самого верха, поскользнулась. Кейтлин протянула ей руку, и Виктория сумела ухватиться за нее. Другой рукой она взялась за край люка и уже почти выбралась на улицу, когда сильные руки обхватили ее за талию и потащили вниз. Рука ее выскользнула из руки Кейтлин, девушку развернули, и она увидела шлем полицейского.

– Отпустите меня!

Девушка в отчаянии пыталась вырваться из его хватки, но полицейский оказался гораздо сильнее нее.

– Эй, спокойнее, дамочка, – проворчал он, протащил ее через весь подвал и втащил обратно в паб. При виде инспектора Эрмитейджа душа у Виктории ушла в пятки. – Вот эту я поймал, сэр, – сообщил ему полисмен, грубо толкнув Викторию на пол, но не отпустил. Краем глаза Виктория увидела, что это тот самый высоченный сержант. – Точно шлюха, да еще и дикая.

– Что ж, думаю, она успокоится. – Эрмитейдж собирался уже было заняться трактирщиком и другими посетителями, которые стояли вдоль стены под присмотром трех полисменов – и вдруг замер. Недоверчиво вглядевшись в лицо Виктории, он вынул из кармана платок и вытер ей лицо. Ей пришлось сдержаться, чтобы не плюнуть ему в лицо. – Неужели же это мисс Бредон? – пробормотал он; его красное лицо перекосилось в самодовольной ухмылке. – Вам придется объясниться перед комиссаром и своими родственниками, дамочка.

Виктория поставила ноги на деревянную лавку, поскольку спина начинала ныть. На светло-желтых грязных стенах камеры были выцарапаны проклятия, бранные слова и рисунки. Недавно она слышала, как Биг-Бен пробил восемь раз. Она сидела здесь вот уже добрых три часа. По всей видимости, Эрмитейдж решил помариновать ее, чтобы запугать. В коридоре раздалась злобная ругань одного из арестованных, затем звякнули ключи. Дверь захлопнулась, ругательства стихли.

Прежде чем Эрмитейдж отвел ее в карету и велел констеблю везти в Скотленд-Ярд, Виктория услышала из разговора двух полицейских, что облава связана с убийством сэра Френсиса. Трактирщика, Джорджа, подозревали в укрывательстве. «Скотленд-Ярд наверняка устроил облаву лишь с той целью, чтобы убедить общественность в том, что Молли убил грабитель», – сердито думала Виктория. Ах, и почему она не ушла из «Блуминг Роузбуш» на пять минут раньше?

Виктория еще раз обдумала возможные варианты. Она предполагала, что Джереми Райдер сообщил комиссару о том, что они с Хопкинсом проводят расследование, но наверняка она сказать не могла. Вероятность того, что Кейтлин, Бренде и Мэри удалось сбежать, была достаточно высока. Если бы Кейтлин взяли, она наверняка бы ее не выдала. Но Мэри и Бренда точно сказали бы Эрмитейджу, зачем она встречалась с ними.

«Да, нужно блефовать и придумать, почему я была в пабе, – решила Виктория. – Если комиссар знает, что мы с Хопкинсом ищем убийцу, хуже от моей лжи уже не будет. Все лучше, чем случайно рассказать ему правду». Не говоря уже о том, что ее бабушка и дедушка будут вне себя от ярости, если узнают, что они с Хопкинсом расследуют убийство.

Подавленная, Виктория дожидалась, когда же ее поведут к комиссару. Прошел еще час, и она постепенно начинала задумываться, не решили ли сэр Артур и инспектор Эрмитейдж оставить ее в камере на всю ночь, когда снаружи послышался звук отодвигаемого дверного засова, а в замке повернулся ключ. В камеру вошел молодой круглолицый и краснощекий констебль.

– Комиссар хочет видеть вас, мисс, – важно произнес он.

Лестничную площадку перед кабинетом комиссара освещала газовая лампа. Констебль постучал в толстую деревянную дверь, а Виктория тем временем успела увидеть свое отражение в оконном стекле. На лбу у нее красовалось черное пятно, и, несмотря на попытки почиститься в камере, одежда ее тоже была грязная.

Сэр Артур крикнул:

– Входите!

Констебль распахнул дверь, пропустил Викторию вперед и провозгласил:

– Мисс Бредон, сэр.

Сидевший за массивным письменным столом комиссар велел констеблю удалиться, а Виктории – подойти ближе. Идя через комнату, девушка обратила внимание на картину, изображавшую атаку кавалерии – судя по всему, эпизод Крымской войны, – и портрет короля на стене над письменным столом. Напротив комиссара в кожаном кресле сидела ее бабушка Гермиона.

«Что ж, здесь хотя бы нет моего деда», – подумала Виктория. Впрочем, утешение это было слабое, поскольку мрачное лицо бабушки ничего хорошего не предвещало. Она была в серой шубе, из-под которой виднелось платье цвета мальвы с корсетом из бархата и кружев и юбкой из мягкого гладкого шелка. Маленькая шляпка с серой меховой окантовкой была изысканно простой. Увидев как всегда идеально одетую бабушку, Виктория показалась себе настоящей оборванкой.

– Как ты выглядишь! – набросилась та на Викторию. – Не вздумай садиться, все запачкаешь. Как ты могла пойти в заведение в Ист-Энде, еще и пользующееся дурной репутацией? Даже подумать страшно, что было бы, прознай об этом пресса! Твой дедушка не стал бы еще раз пользоваться своим влиянием, чтобы предотвратить появление соответствующей статьи.

Комиссар молча выслушал ее эскападу, а затем грубо поинтересовался у девушки:

– Да, мисс Бредон, что вы делали в Ист-Энде? Я жду объяснений.

«Сэр Артур притворяется передо мной или действительно не знает, почему я пошла туда? Не важно, буду продолжать лгать», – и она посмотрела комиссару в глаза.

– Я планирую сделать серию фотографий проституток, – заявила она. – Поэтому я встретилась с тремя, скажем так, неприличными дамами, чтобы провести предварительные переговоры.

Леди Гермиона вздрогнула.

– Ушам своим не верю, – простонала она. – Ты говорила с… нет, я не собираюсь произносить это слово… этими дамами? Ты что, собиралась их фотографировать, еще и голышом? В их заведениях?

– Не то чтобы я считал подобные разговоры подобающими для девушки из хорошей семьи… – Лицо констебля стало непроницаемым. – Но почему же тогда вы бросились бежать от моих ребят и отчаянно сопротивлялись поимке?

– Я знала, что мои дедушка и бабушка будут не в восторге от этой встречи, – отозвалась Виктория. Это даже в некотором роде было правдой… – Поэтому я запаниковала, – и она подчеркнуто беспомощно пожала плечами.

Взгляд комиссара был таким же непроницаемым. Некоторое время он теребил вечное перо, словно думая, что сказать, а затем произнес:

– Сегодня вам удалось избежать наказания, мисс Бредон, я отпущу вас, но это будет в последний раз. Не смейте больше попадаться полиции. – Угроза в его голосе была совершенно неприкрытой.

«Он знает, что мы с Хопкинсом ищем убийцу, – поняла Виктория. – Джереми Райдер предал меня». Однако разочарование и гнев тут же отступили. Бабушка Гермиона поднялась с кресла.

– На этот счет можете не беспокоиться, комиссар, – заявила она, обращаясь к сэру Артуру. – Терпению дедушки Виктории пришел конец. Он принял решение оспорить право на опекунство над внучкой у мистера Монтгомери, – затем она обернулась к Виктории. Ее голубые глаза сверкали. – С учетом твоих последних эскапад, из которых появление в Гайд-парке в брюках можно считать самой невинной, шансы на успех у него весьма велики, милая моя.

Виктория открыла рот, хотела поспорить, закричать на бабушку, спросить, что же тогда она сама делала несколько дней назад в наемном экипаже неподалеку от борделя, но взяла себя в руки. Она не хотела унижать бабушку в присутствии комиссара, а на ее вопрос та все равно не ответила бы.

– Мой отец хотел, чтобы моим опекуном был мистер Монтгомери. Полагаю, судьи должны это учесть.

Виктория от всей души надеялась, что мистер Монтгомери уже вернулся из отпуска на яхте.

Хопкинс вбежал на кухню в пальто – явный признак того, что ситуация серьезная.

– Вы застали мистера Монтгомери? Что он говорит насчет того, что мой дедушка хочет попытаться отвоевать у него опекунство надо мной?

Виктория держала в руках чашку с горячим молоком, приготовленную для нее миссис Доджсон, после того как во второй раз за последние несколько дней она приняла горячую ванну. На этот раз для того, чтобы избавиться от угольной пыли.

– К счастью, мистер Монтгомери недавно вернулся и я смог с ним встретиться, – Хопкинс сел напротив девушки за кухонный стол. – Конечно же, он будет резко протестовать против попыток вашего дедушки и использует все возможные средства. До тех пор, пока суд не примет решение, ваш дедушка не сможет заставить вас жить в его доме.

– Хвала небесам! – У Виктории камень с души упал, а миссис Доджсон от радости хлопнула в ладоши.

– Мистер Монтгомери полагает, что суд примет решение не ранее чем через четыре – шесть месяцев. До тех пор они должны будут тщательно проверить доводы вашего дедушки, а также ваши контраргументы и аргументы мистера Монтгомери.

– И каковы наши шансы на успех, по мнению мистера Монтгомери?

Хопкинс покачал головой.

– Ваш опекун опасается, что многое будет зависеть от судьи, который будет выносить приговор.

– Мой дедушка наверняка попытается воспользоваться своим влиянием, – с горечью в голосе произнесла Виктория.

Сняв пальто, Хопкинс повесил его на спинку стула. Такое поведение тоже было для него очень необычно.

От керосиновой лампы исходил мягкий свет. В кухонной печи горел огонь. На буфете стояло серебро, чисткой которого Хопкинс снова занимался в течение дня. Миссис Доджсон, как и Хопкинс, волновалась, что Виктория не пришла домой, не оставив записки, и поэтому осталась на ночь. Теперь она принялась за свое вязание. Виктория считала, что у нее получается довольно уродливая наволочка в лиловых и золотых тонах, однако была благодарна за то, что они оба были с ней рядом. Нет, она ни в коем случае не хотела отказываться от жизни с этими людьми.

Девушка решительно отбросила ужасную мысль о том, что суд действительно прикажет ей жить у дедушки, и взглянула на дворецкого.

– Хопкинс, вы могли бы завтра в первой половине дня передать письмо леди Хогарт? Может быть, она могла бы устроить вечеринку в Айви-маноре. Таким образом, у нас с вами появилась бы возможность провести расследование в загородной резиденции сэра Френсиса.

– Вы хотите сказать, что таким образом мы могли бы уберечься от пристального внимания Скотленд-Ярда и вашей семьи? Хорошая идея. – Хопкинс одобрительно кивнул.

– Неужели мистер Хопкинс будет сопровождать вас в качестве дворецкого? – взволнованно поинтересовалась миссис Доджсон, надевая на спицу новую нитку.

– Боюсь, это невозможно. Дворецкому неприлично сопровождать незамужнюю молодую девушку, – ответил Хопкинс.

– Об этом я уже думала. Вы можете поехать со мной, представившись моим дядюшкой.

«Все равно Хопкинс практически им и является», – подумалось Виктории.

– Вы долгое время служили в Индии в качестве дипломата или еще где-нибудь далеко в колониях и лишь недавно вернулись в Англию. В таком случае никто из гостей Констанс не удивится, что не знает вашего имени.

– Представиться дипломатом – это по мне, – улыбнулся Хопкинс. – А свой фрак я могу легко использовать в качестве вечернего платья.

– Да… – Виктория сглотнула. – У меня нет подходящего вечернего платья. Хопкинс, может быть, мы могли бы продать немного серебра, чтобы я могла купить себе платье?

Хопкинс поднял руки, словно пытаясь защитить лежавшую на буфете серебряную посуду.

– Что ж… – нерешительно произнес он.

– После таких волнений мисс Виктория заслужила новое платье, мистер Хопкинс, – энергично заявила миссис Доджсон.

Виктория бросила на нее взгляд, исполненный благодарности.

Хопкинс откашлялся.

– Мисс Виктория, в библиотеке висит картина, портрет одного из спаниелей вашей бабушки Виктории. Ваш отец считал ее уродливой и хранил лишь как память о своей тетке. Насколько я знаю, работы этого художника не так давно выросли в цене. Возможно, мы могли бы продать картину?

– Я не против, пожалуйста, – кивнула Виктория. – Мне эта картина тоже никогда не нравилась.

Хотя это, конечно, далеко превосходило ее финансовые возможности, мысленно девушка задумалась о платьях, которые они с Констанс видели во время показа мод в «Хэрродсе», и с трудом удержалась, чтобы не вздохнуть с тоской.

– Кстати, как ваше имя, мистер Хопкинс? – поинтересовалась миссис Доджсон.

– Стивен, – ответил он.

«Дядюшка Стивен…» – улыбнулась Виктория.

– За всеми этими треволнениями чуть не забыл, – Хопкинс хлопнул себя по лбу, – я расспросил о мистере Райдере. Говорят, он очень хорошо знает немецкий язык. Получил диплом Оксфорда по литературе и истории, с отличием. Главный редактор «Спектейтора» более чем доволен его работой. Если верить его экономке, миссис Браун, с которой я разговорился на рынке в Кемдене, он поразительно много работает. Часто приходит домой поздно ночью, а то и вовсе не появляется.

– Может быть, у него роман, – предположила Виктория.

– На этот счет я тоже деликатно поинтересовался. – Хопкинс покачал головой. – Миссис Браун считает его порядочным молодым человеком, ничто не указывает на то, что у него роман и поэтому он ночует где-то еще. Кроме того, весьма странно, что у мистера Райдера есть телефонный аппарат.

– Что действительно могло бы служить подтверждением того, что мистер Райдер работает на Скотленд-Ярд, – вздохнула Виктория.

Ах, как она могла так доверять Джереми Райдеру?

Глава 21

Виктория разглядывала приятный холмистый пейзаж Котсуолда за окнами автомобиля. Констанс отправила «даймлер» на вокзал Сайренсестера, чтобы встретить их с Хопкинсом. Было еще довольно свежо, но солнечно. Дул сильный ветер, раскачивавший цветущие ветви боярышника. Деревья и кусты были словно укутаны нежной зеленой дымкой, среди полей и лужаек вилась река. Они только что пересекли каменный мост и теперь ехали по деревне, маленькие домики и коттеджи которой были построены из золотисто-желтого камня. Вдоль стен живописно вились усеянные бутонами кусты роз, клематис и дикий виноград.

Несмотря на то что приехали они затем, чтобы искать убийцу, Виктория радовалась предстоящему уикенду. Ей было просто радостно оттого, что она оказалась за сотню миль от семьи.

Хопкинс сумел продать меланхоличного спаниеля за гораздо более высокую цену, нежели надеялся. Поэтому Виктория смогла позволить себе не только, на ее взгляд, очень миленькое вечернее платье из темно-зеленого бархата и подходящие туфельки, но еще и новую юбку, шелковую блузку и длинный жакет из баттенбергского кружева.

Хопкинс, со своей стороны, был счастлив, что после покупок Виктории остались деньги и они смогли ехать в купе второго, а не третьего класса, поскольку жесткие вагоны он презирал так же сильно, как и общественный транспорт Лондона.

– Вот поместье сэра Френсиса. – Хопкинс, державший на коленях карту, указал на красное здание, показавшееся на холме между деревьями. Поскольку был уикенд, он был в свободном твидовом костюме, в котором Виктория видела его очень редко. – Самая старая часть дома была построена во времена королевы Елизаветы, – продолжал он.

Виктория заметила зубцы и эркеры. Когда «даймлер» повернул, поместье скрылось из виду.

Вскоре после этого они проехали мимо арки ворот, а затем по длинной подъездной аллее, вившейся меж лужаек, поросших дикими нарциссами, среди которых кое-где росли незабудки и анемоны. За холмом мелькнула речушка. Когда последние деревья остались позади, перед ними открылся вид на Айви-манор. Особняк из красного кирпича был построен в эпоху Тюдоров, с одним боковым крылом с большими французскими окнами эпохи Регентства, и другим, украшенным зубцами и башенками, которое можно было отнести к викторианской эпохе. Название поместью дал плющ[7], которым был увит весь фасад.

– Боже мой, теперь я понимаю, почему Констанс как-то сказала, что Айви-манор выглядит так, словно его собрал из всевозможных английских стилей какой-то богатый американец, – рассмеялась Виктория.

– Семейство Хогарт в минувшие века вело довольно активное строительство, – заметил Хопкинс. – Кстати, основал имение первый лорд Хогарт в 1538 году, – в его голосе послышались нотки уважения. Хогарты были старинным дворянским родом.

Развернувшись на усыпанной гравием площадке перед домом, «даймлер» наконец остановился. К автомобилю направились двое слуг, ожидавших у портала.

– Дядюшка Стивен, мы на месте, – воскликнула Виктория.

Хопкинс откашлялся.

– Действительно… Виктория…

В библиотеке, потолок которой был деревянным и темным, в стиле эпохи Тюдоров, однако сделанным во времена правления королевы Виктории, Хопкинс с некоторым неудовольствием окинул взглядом книжные полки, провел пальцем по одной из них, проверяя наличие пыли.

– Хопкинс, – шикнула на него Виктория, – не забывайте о том, что мы здесь гости. Не нужно проверять, как работает персонал.

– Должен признать, библиотека находится в безупречном состоянии. – Хопкинс оглянулся по сторонам в большой комнате, окна которой выходили на юго-запад и куда сейчас, в начале второй половины дня, попадало солнце. – Однако Дженкинс, дворецкий, вел себя довольно фривольно, а Джозеф, слуга, был одет не совсем подобающим образом.

Виктория в облике молодого человека ничего странного не обнаружила. «Наверняка у него узел на галстуке был завязан не идеально», – усмехнувшись, подумала она. Однако прежде чем она успела еще раз попросить Хопкинса вести себя как дядюшка, в библиотеку вошла Констанс. Обняв Викторию, она приветствовала дворецкого.

– Мой дядюшка, – представила его Виктория, привыкая к роли.

– Мистер Хопкинс, как я рада наконец-то познакомиться с вами, – Констанс решила подыграть Виктории. Конечно же, та предварительно посвятила подругу в детали плана. Дженкинс, дворецкий, с которым Хопкинс тоже был знаком, так как бывал в доме, принадлежавшем семейству Хогарт в Хемпстеде, тоже был в курсе. – Давайте пить чай здесь. Хотя я не люблю библиотеку, равно как и остальные места в доме, отсюда хотя бы открывается красивый вид.

Виктория только сейчас заметила, что через высокое окно видно парк, открывавшийся по ту сторону террасы и постепенно опускавшийся к небольшой реке. На большом газоне росли пышные кусты рододендронов и небольшие группы деревьев.

– В будущем году мы будем перестраивать дом внутри. Снаружи мало что можно сделать, для этого его пришлось бы совсем снести, – рассмеялась Констанс. – Я уже несколько раз говорила Луису, что если бы знала, каким ужасным вкусом обладали его предки, то ни за что не вышла бы за него замуж. Кстати, Луис просил извиниться за него. У него дела в Сайренсестере, он приедет только к ужину.

– Что ж, леди Хогарт, действительно можно сказать, что Айви-манор весьма живописен, – вежливо заметил Хопкинс.

– Я бы скорее сказала, причудлив, – покачала головой Констанс. – Очень надеюсь, что вы найдете здесь что-то, что поможет вам в деле. Хотя лично я считаю очень опасными поиски убийцы, особенно теперь, когда на его совести стало одной жертвой больше.

– А соседи согласились прийти на ужин? – поинтересовалась Виктория.

– Да, хотя я разослала приглашения совсем недавно. Одна из гостей, миссис Эллис, я вынуждена предупредить заранее, сущая драконица. Представляете, однажды она вполне серьезно спросила у меня, не течет ли в моих жилах кровь индейцев. Не то чтобы меня это могло смутить, но она явно намерена была меня обидеть. Когда после этого я спросила у нее, нет ли среди ее предков викингов, боюсь, она расценила это как комплимент, – улыбнулась Констанс. – Кстати, все слуги сэра Френсиса, за исключением садовников, в отпуске. Вряд ли вы сумеете что-то разузнать в его имении.

Слуга Джозеф, который вошел в библиотеку, катя перед собой столик с чаем, заставил Констанс умолкнуть. Он накрывал на стол под пристальным взглядом Хопкинса, в то время как Констанс и Виктория болтали о поездке из Лондона в Сайренсестер.

– Эми, одна из горничных, будет к твоим услугам, Виктория, – объявила Констанс. – Надеюсь, ты не возражаешь. А Джозеф будет помогать одеваться вам, мистер Хопкинс.

– Сэр, – Джозеф поклонился Хопкинсу. Виктории стало даже немного жаль молодого человека.

Чуть позже Хопкинс покинул Айви-манор с подзорной трубой на шее, одетый в короткие брюки и туристские ботинки, притворяясь орнитологом. Он решительно пересек парк, усаженный, не считая больших клумб с геометрическими узорами из герани и фиалок, вьющимися растениями, который уцелел в викторианскую эпоху. Через небольшую реку был переброшен красивый каменный мост. Поднявшись по холму, где из травы поднимали напоминающие гроздья головки дикие гиацинты, он дошел до калитки в стене парка, которую описывала ему леди Хогарт. За ней начинались пахотные земли – лужайки и поля, огороженные каменными стенами и изгородями.

На расстоянии примерно мили Хопкинс увидел красные стены и высокие крыши, возвышавшиеся среди деревьев, – там находилось поместье сэра Френсиса. По пути туда Хопкинс то и дело останавливался и подносил к глазам подзорную трубу. Проследил за полетом жаворонка в безоблачном небе, понаблюдал за крапивником, перепрыгнувшим с изгороди в борозду в поисках пищи.

Еще в свою бытность дворецким в крупных загородных имениях Хопкинс проводил свои немногие свободные часы, наблюдая за птицами. Он не претендовал на звание орнитолога, нет, ни в коем случае, однако у него были довольно солидные базовые знания. Он быстро пересек ложбинку между лужайками, где паслись коровы, и поднялся по довольно пологому холму. За кустами лещины и ежевики простиралось недавно вспаханное поле. На краю его отдыхал крестьянин. Он сидел на поваленном стволе дерева и ел паштет, а волы в упряжке тем временем лениво щипали траву.

– Чудесный день, не правда ли? – приветствовал его Хопкинс. – Просто идеальный для того, чтобы наблюдать за птицами. В этих краях еще не видели зеленую квакву?

– Насколько я знаю, пока нет, сэр. Но в Байбери, это примерно в двух милях отсюда, на прошлой неделе видели соловья-свистуна.

– Неужели?

Хопкинс обладал достаточными познаниями в орнитологии, чтобы понимать, что эта птица – большая редкость в Англии. Крестьянин, загорелый и довольно неуклюжий мужчина, тоже, судя по всему, интересовавшийся птицами, жестом пригласил Хопкинса присесть рядом с ним. Несколько минут они беседовали о мире птиц, а вокруг них в траве прыгала малиновка, то и дело поворачивая к ним маленькую головку, словно прислушиваясь к разговору.

– Вы здесь в гостях, сэр? – наконец спросил крестьянин.

– Да, приехал на выходные к лорду и леди Хогарт… а это там случайно не поместье сэра Френсиса Сандерленда, которого не так давно убили?

Хопкинс понизил голос, указывая на здание в стиле эпохи Тюдоров. Наконец-то он добрался до истинной темы разговора.

– Да, сэр, просто позор, что семейству Кэрфекс пришлось продать ему имение. Они здесь триста лет прожили.

– Действительно, очень жаль, – совершенно искренне согласился с крестьянином Хопкинс. – Надеюсь, сэр Френсис оказался достойным преемником?

– О мертвых нельзя говорить дурно, но я его не любил, – скривил обветренное лицо крестьянин. – И не только потому, что он заявлял, будто одно из моих полей должно принадлежать ему. Скользкий он был тип. Все вынюхивал да вынюхивал постоянно.

– Неужели? – притворно удивился Хопкинс.

Пока он размышлял, как можно расспросить крестьянина более подробно насчет сэра Френсиса, не устраивая прямого допроса, тот продолжил свой рассказ. По всей видимости, раздражение тлело в душе давно и он был рад возможности выговориться.

– Поле, которое пытался оспорить у меня сэр Френсис, находится вон там, – крестьянин махнул рукой в сторону небольшого леска, где на пурпурном буке начали раскрываться первые нежные почки. – Моя семья обрабатывает его вот уже двести лет, и Кэрфексы никогда на него не претендовали. Стоило сэру Френсису купить имение, как он стал говорить, что оно принадлежит ему, а я всего лишь арендатор. Слава богу, у меня был документ, подтверждавший, что моя семья приобрела его в законном порядке. Но таким типам, как этот Сандерленд, доверять нельзя. У них свои адвокаты имеются.

– К сожалению, это так, – сочувственно кивнул Хопкинс.

Крестьянин поерзал, устраиваясь на поваленном дереве поудобнее.

– Пару недель тому назад, ремонтируя изгородь на том самом поле, я заметил в лесочке человека, который показался мне каким-то странным. На вид городской человек, в клетчатых брюках и пальто. Высокий, темноволосый. Ходил взад-вперед между деревьями, словно ждал кого-то. Я подумал, что он землемер, которого сэр Френсис вызвал по поводу поля, и решил подобраться к нему поближе, – крестьянин покосился на своих быков, убедившись, что они продолжают мирно пастись. – Вскоре действительно появился Сандерленд, – продолжал он. – Они с тем человеком побеседовали некоторое время – может, с четверть часа. Я был слишком далеко, чтобы слышать, о чем они говорили. Хотел уже было вернуться, когда Сандерленд вынул что-то из кармана пальто и передал мужчине. Поклясться не могу, но я практически уверен в том, что это была пачка купюр. Сумки, какие носят обычно землемеры, у того человека с собой не было, я только тогда это и заметил. И подумал, не мог ли это быть какой-нибудь детектив. Как я уже говорил, этот сэр Френсис постоянно что-то вынюхивал. Пытался расспросить насчет меня моих соседей. Вероятно, чтобы придраться к моему полю. В любом случае, если бы с этим типом все было нормально, почему тогда сэр Френсис не принял его в своем доме?

– Действительно, звучит странно и даже настораживающе, – задумчиво произнес Хопкинс.

Дворецкий размышлял, не мог ли темноволосый мужчина из рассказа крестьянина быть тем самым детективом, который пытался навести справки в Бликлинг-холле.

Крестьянин наклонился, переставил жестяную банку с паштетом и термос в корзину.

– Самое забавное, что через пару недель я снова видел того типа. Опять в лесочке. Но я уже знал от кухарки сэра Френсиса, Сары, которая, кстати, тоже терпеть его не могла, что Сандерленда вообще нет здесь, что он сейчас в Лондоне. Мы с Сарой в школе вместе учились. Поэтому мне она рассказывает, – пояснил крестьянин.

– Может быть, кухарка ошиблась? Или сэр Френсис неожиданно приехал из Лондона? – предположил Хопкинс.

– Это было бы действительно очень неожиданно. Я встретил Сару в то утро в Сайренсестере, на рынке. Она сказала, что ужасно рада, что сэра Френсиса ждут только на выходные. Вот, а тут этот явился. Несколько дней спустя в газетах написали, что хозяина поместья застрелили перед собственным домом в Лондоне. Как уже говорил, я ни слезинки не проронил по нему.

«Может быть, незнакомец перепутал день или кто-то заманил его сюда под каким-то предлогом? – размышлял Хопкинс. – Но если и так, то зачем?»

Один из быков покачал массивной головой и заревел.

– Пора мне опять за работу, – крестьянин поднялся. – Приятно было побеседовать с вами, сэр. И, как я уже говорил вам, в Байбери видели соловья-свистуна.

Он описал Хопкинсу, как пройти туда, а затем вернулся к плугу, и быки неспешно тронулись с места, чтобы протянуть через все поле еще одну борозду.

Хопкинс с радостью отметил про себя, что путь к Байбери ведет в направлении того леса, где встречались сэр Френсис и загадочный незнакомец, таким образом, он мог пойти туда, не вызывая недоумения у собеседника. Дойдя до леса, дворецкий сверился с топографической картой. Широкая тропа вела к проселочной дороге, проходившей примерно в полумиле оттуда. До вокзала в Сайренсестере было около двух миль.

«Неплохое место для встречи с тем, кто приехал из Лондона, – подумал Хопкинс. – Он мог взять карету на вокзале, а может быть, у него был с собой велосипед и на нем-то он и приехал».

Согласно карте, от леса он мог пойти в обход и вернуться в Айви-манор коротким путем. Что и следовало сделать, поскольку, когда Хопкинс посмотрел на часы, оказалось, что уже довольно поздно, а ему еще следовало переодеться к ужину.

Чуть ниже леса находился заросший тростником пруд, в который впадал ручей. Из прибрежной травы выглянула лиса. Услышав шаги Хопкинса, она спряталась в ближайших кустах. Во рту у нее было что-то, что Хопкинс разглядеть не сумел. Возможно, жертвой хищницы стала какая-нибудь утка.

На миг Хопкинсу показалось, что он чувствует странный сладковатый запах, и он остановился, принюхиваясь, однако тут же подул ветер, дворецкий решил, что ошибся, и продолжил свой путь.

Пока Хопкинс гулял, Виктория направилась к имению сэра Френсиса. Она решила, что, даже несмотря на отсутствие слуг, осмотреться на месте не помешает. Ставни дома, выстроенного в стиле эпохи Тюдоров, были закрыты, однако створка кованых ворот парка открыта. Виктория вошла в них, а затем направилась к невысокой постройке с очень высокой трубой, где, как предположила девушка, находилась кухня. Как вскоре оказалось, она была с противоположной стороны, в полуподвале. Окна были скрыты за лавровыми кустами. Девушка постучала в дверь, однако никакой реакции, как она и предполагала, не последовало.

Виктория пошла дальше, в сторону парка. Откуда-то донесся стук молотка, однако за высокой оградой не обнаружилось никого. Шпалерные фруктовые деревья на солнечной стороне кирпичной стены уже цвели, а в защищенных стеклами теплицах росли салат и морковь. К огороду примыкал парк. Как и дом, он был выдержан в стиле эпохи Тюдоров. Тисы и буки были острижены в форме геометрических фигур. В изгородях время от времени встречались небольшие проходы, ведущие к маленьким потайным садикам и аллеям и даже к лабиринту из лавровых кустов. Судя по всему, парк был заложен семейством Кэрфекс, за ним ухаживали на протяжении веков. Но было в нем что-то загадочное, на взгляд Виктории, очень подходившее сэру Френсису.

Вишневая аллея с обратной стороны главного здания вела к огромному тису, остриженному в форме конуса. Виктория прошла мимо дерева и чуть дальше, по небольшому холму до стены парка. Она надеялась, что, выбравшись на более высокое место, найдет садовника, но никого не увидела. Внезапно девушка обнаружила, что в тисе вырезано отверстие. Заинтересованная, она вернулась обратно к дереву и, наклонившись, прошла под свисавшие арками ветки. Виктория оказалась в своего рода беседке, в центре которой рос ствол. Пол был выложен досками, на нем стояли простой садовый стул и деревянный стол. Через отверстие были видны холм и стена сада, заросшая плющом. «Как странно, – подумала девушка, – что тис вырезан не так, чтобы в отверстие было видно дом и парк».

– Я могу вам чем-нибудь помочь, мисс?

Виктория вздрогнула. Между ветками стоял молодой человек в одежде садовника, с круглым добродушным лицом.

– Извините, – принялась сочинять она, – я в гостях у лорда и леди Хогарт, пошла гулять и заблудилась. Я подумала, что смогу спросить у кого-нибудь дорогу, потому и зашла в парк.

– О, вы легко найдете дорогу обратно. Я расскажу вам, как пройти.

Виктория выбралась обратно на газон через отверстие.

– Ничего похожего на этот тис я никогда не видела, – сказала она, указывая на дерево. – Но почему отверстие расположено не так, чтобы из него открывался красивый вид?

– Я тоже задавался этим вопросом. – Молодой человек усмехнулся и пожал плечами. – Говорят, так вырезать дерево приказал кто-то из Кэрфексов, он любил уединение. Последний владелец, сэр Френсис Сандерленд, – вы, наверное слышали, что он был убит…

– Да, – кивнула Виктория.

– …довольно часто уединялся здесь. Даже зимой.

«Может быть, здесь он размышлял над своими подлыми планами», – с горечью подумала Виктория.

– Уолтер, где ты ходишь? – раздался громкий нетерпеливый голос. – Давай наконец обрезать деревья.

– Мой начальник, – извиняющимся тоном пояснил молодой садовник, а затем крикнул: – Иду! – Поспешно описав Виктории дорогу, он бросился прочь.

«Не слишком удачная вылазка в поместье сэра Френсиса», – расстроенно думала Виктория, возвращаясь обратно. Девушка надеялась, что Хопкинсу удалось разузнать больше.

Глава 22

– Надеюсь, вы мной довольны, мисс, – испуганно произнесла вечером Эми, горничная.

Эми была юной деревенской девушкой с густыми золотисто-русыми волосами, заплетенными в косу и обернутыми вокруг головы. Несмотря на то что ей вряд ли было более шестнадцати лет, Эми очень ловко сумела совладать с кудрями Виктории, расчесать их на прямой пробор и собрать в очень аккуратный пучок на затылке.

– Да, очень, спасибо тебе, – с улыбкой отозвалась Виктория. – А теперь можешь идти. Я сама справлюсь.

– Как скажете, мисс.

Сделав книксен и попрощавшись, Эми убежала, а Виктория еще раз взглянула на себя в зеркало на туалетном столике. Верхняя часть ее платья из зеленого бархата имела квадратный вырез и была украшена спиральным узором из золотых нитей и зелеными камнями. Широкий обруч, который Эми обернула вокруг ее головы, был в том же стиле. На шее у девушки была лишь тонкая золотая цепочка, унаследованная от матери.

Надевая длинные черные перчатки, Виктория еще раз огляделась по сторонам в отведенной ей угловой комнате, расположенной в викторианской части дома и очень милой. Светлые шелковые обои хорошо гармонировали с занавесями балдахина. Четыре высоких окна выходили в темный парк. На письменном столе в стиле ампир лежала шелковая папка с изысканной бумагой для писем, рядом стоял серебряный письменный прибор – Констанс не скупилась на обстановку для гостей. Но лучше всего было то, что к спальне примыкала ванная с проточной горячей и холодной водой. Быть может, предки Луиса и не обладали изысканным вкусом, однако, к счастью, знали толк в комфорте. Вернувшись с вылазки в поместье сэра Френсиса, Виктория расслабилась в горячей ванной с ароматной эссенцией – в который раз за последнее время.

«После ужина у меня наверняка будет возможность побеседовать с Хопкинсом», – подумала Виктория, выходя из комнаты. После возвращения она его еще не видела.

На первый этаж вела широкая каменная лестница. Оттуда через боковую дверь можно было выйти в парк. Она была распахнута, в комнату дул прохладный ветерок. Пройдя по длинному коридору, стены которого были увешаны картинами в стиле голландских пейзажистов, Виктория оказалась у высокой двустворчатой двери, рядом с которой стоял слуга. Когда девушка подошла ближе, он распахнул обе створки.

В гостиной Айви-манора между Констанс, ее супругом и гостями ходил Дженкинс, разливая шерри. Констанс с улыбкой обернулась к Виктории и приветственно подняла бокал. Хопкинс беседовал с пожилой дамой с серебристыми седыми волосами и утонченными чертами лица.

– Вы обязательно должны рассказать мне об Индии, мистер Хопкинс, – как раз говорила она. – Мой покойный супруг все мечтал поехать туда, но, к сожалению, не успел.

Вообще-то к виду Хопкинса во фраке Виктория привыкла, однако сейчас его окружал ореол состарившегося на службе дипломата. Прежде чем Виктория услышала, что он ответил своей собеседнице, по всей видимости вдове, к Виктории подошел супруг Констанс, Луис, обнял Викторию и поцеловал в щеку.

– Виктория, как я рад наконец снова встретиться с тобой.

У Луиса было узкое лицо, серо-голубые глаза и светло-русые волосы, на взгляд Виктории, он был очень энергичным человеком. Прекрасно осознавая свое положение в обществе, лорд Хогарт обладал хорошим чувством юмора. Девушка относилась к нему с симпатией.

– Я тоже очень рада встрече, – искренне ответила Виктория.

– Миссис Коллингуорт-Блэк, – представила Констанс стоявшую рядом пожилую леди.

Другая пожилая дама, неодобрительно поглядывавшая на Викторию – судя по всему, ей не понравилось, что Луис поцеловал ее в щеку, – оказалась, как и предполагала Виктория, миссис Эллис. Она была невысокой, полноватой, с двойным подбородком. Виктория представила себе, как она размахивает секирой, и едва сдержала смех. Ее супруг, щуплый мужчина со встревоженным выражением лица, напротив, казался совершенно не воинственным.

Трое остальных гостей были представлены как полковник Бичем, мужчина с солдатской выправкой и узкой бородкой, лет семидесяти, его супруга, лет на двадцать моложе его, добродушная рыжеволосая женщина, а также их племянница, леди Ирен. Виктория решила, что ей лет двадцать пять. У нее было красивое лицо с робким, как у косули, взглядом.

– Пока что еще не все в сборе, – прошептала Констанс на ухо Виктории.

– Надеюсь, ты не ждешь еще женщин-викингов, – шепотом отозвалась Виктория.

– Нет-нет, совсем наоборот… – покачала головой Констанс.

В этот миг двустворчатая дверь открылась и в гостиную вошел Джереми Райдер. Виктория удивленно уставилась на него, а молодой человек тем временем поцеловал руку Констанс. «О нет, – подумала она. – Я ведь не говорила Констанс, что подозреваю его в шпионаже для комиссара. Возможно, он даже здесь будет пытаться следить за мной». В душе у девушки поднялся гнев. Что ж, придется усложнить ему задачу.

– Мисс Бредон, – Джереми Райдер подошел к ней и поклонился. – Мне не хватало вас. Неужели я чем-то рассердил вас, что вы перестали навещать меня в редакции «Спектейтора»?

– Нет, вовсе нет, – заявила Виктория. – Просто у меня было много дел.

Он пристально посмотрел на нее, и девушка почувствовала, что он не верит ей. К огромному облегчению девушки, Луис тронул гостя за локоть и завел с ним беседу.

– Виктория, вы так мрачны, – услышала она рядом с собой знакомый голос. Она обернулась и увидела улыбавшегося Рэндольфа. – Надеюсь, не я стал причиной вашего недовольства.

– Я… я даже не подозревала, что Констанс пригласила и вас, – пролепетала Виктория. – Очень рада, что вы здесь, – и девушка увидела, что подруга подмигнула ей.

Рэндольф наклонился, чтобы поцеловать руку Виктории. Ей показалось, что даже сквозь ткань она чувствует его губы, и на миг ощутила ужасную слабость, хотя сердце едва не выпрыгнуло из груди от волнения и радости. Раздался звук гонга. Луис протянул руку Констанс, и они вместе с гостями направились в столовую. Другие гости парами, Виктория под руку с Рэндольфом, а также Джереми Райдер, которому в качестве соседки по столу выбрали Ирен, последовали за ними.

Столовая, равно как и гостиная, находилась в викторианской части дома. Потолок из темного дерева был украшен резьбой. Шелковые обои над такими же темными панелями на стенах были бордовыми, как и бархатная обивка стульев. На стенах висели портреты членов семейства Хогарт. Сходство Луиса со многими из них было явным. Стол ломился от яств, в серебряной вазе посредине стояла цветочная композиция из роз, анемонов, плюща и папоротника. Они были выращены в теплицах имения, обеспечивавших особняк свежими цветами круглый год. С потолка на лентах свисали веточки плюща, из-за чего комната казалась похожей на садовую беседку. Серебряные приборы и шлифованные хрустальные бокалы отражали свет свечей.

Виктория сидела между Рэндольфом и Хопкинсом. Когда слуга подставил ей стул и девушка заняла свое место, она заметила, что дворецкий слегка наклонился и поправил свои столовые приборы, которые, судя по всему, были разложены не совсем правильно. Виктория от всей души надеялась, что никто, кроме нее, этого не заметил. Вскоре после этого подали первое блюдо, крабовый суп с белым вином.

Оказалось, что мисс Бичем, сидевшая напротив Виктории, тоже уже бывала на юге Европы. Пока они с Викторией и Рэндольфом болтали об Италии, девушка снова переживала проведенные там дни. Хотя мисс Бичем принимала участие в разговоре, Виктории казалось, что они с Рэндольфом освежают общие воспоминания и его смех предназначается только ей. Несколько раз их руки случайно соприкоснулись, отчего все тело девушки пылало.

Время от времени она улавливала обрывки разговора между Хопкинсом и миссис Коллингуорт-Блэк. Вдова буквально ловила каждое его слово, когда он весьма умело и драматично живописал, как принимал участие в охоте на тигра в джунглях. Луис и полковник Бличем беседовали на военные темы, Джереми Райдер временами тоже вносил свою лепту в разговор, когда не был занят беседой с леди Ирен. Виктория саркастично отметила, что это не так просто, поскольку девушка по большей части робко смотрела прямо в свою тарелку. А Констанс явно мучилась, пытаясь беседовать с миссис Эллис, которая отвечала ей с мрачным выражением лица, тогда как ее супруг был едва ли не молчаливее, чем леди Ирен.

Когда подали устрицы и лимонный шербет, на стол поставили основное блюдо. Дичь в соусе из красного вина с пастернаком и морковью, а также пюре, как прочитала в меню напротив своего места Виктория. Все было очень вкусно, и девушке стало интересно, понравится ли пища Хопкинсу.

Пока Рэндольф накладывал себе картофель, поданный слугой на серебряной тарелке, Виктория услышала слова полковника, обращенные к Луису:

– С дичью становится все сложнее и сложнее. Несколько недель назад я слышал выстрелы среди бела дня во время запрета охоты.

– А где именно? – заинтересованно переспросил Луис.

– Неподалеку от того поля, которое сэр Френсис хотел отвоевать у фермера Кома.

– А вы уверены, что это были выстрелы, сэр? – вклинился в разговор Джереми Райдер.

Полковник бросил на него недовольный взгляд.

– Молодой человек, конечно, слух у меня уже не тот, что прежде, но я все еще способен отличить выстрел из винтовки от других. Кроме того, на следующий день я был там с собаками. Нашел новехонький патрон от винтовки неподалеку от пруда и, конечно же, сразу отнес его Сандерсу, констеблю. К сожалению, его нельзя назвать умным малым, поэтому, когда я сообщил ему о браконьерстве, он ничего не предпринял.

Виктории показалось, что при словах полковника Хопкинс вздрогнул. Но прежде чем она успела задуматься, что это может значить, заговорила миссис Эллис.

– Никакого теперь уважения к закону и праву, – мрачно провозгласила она. – И уж кому довелось прочувствовать это на себе, так это бедному сэру Френсису.

– Вот «бедным» я бы Сандерленда не назвал, – заметил полковник, накалывая овощи на вилку. – Ни в материальном, ни в духовном смысле. Честно говоря, я его никогда особенно не любил.

– Сэр Френсис был настоящим джентльменом, – заявила миссис Эллис. – Настоящий борец за нравы и мораль. Я не удивилась бы, если бы его смерть оказалась на совести одной из этих… нет, я не стану произносить это слово, женщин миссис Панкхёрст. Требовать общего избирательного права… Ха… Не пристало женщинам выбирать правительство или заниматься общественной деятельностью. Наше место дома, рядом с супругами и детьми.

Виктории показалось, что от каждого ее слова мистер Эллис все больше и больше сжимается.

– Однако же Англия процветала под руководством двух женщин, занимавшихся общественной деятельностью, – заметила Виктория. – И далеко не всегда было так, когда на троне восседал мужчина.

Миссис Эллис наколола вилкой кусок жаркого.

– Обе они были помазанными правительницами и могли надеяться на помощь Господа.

– То есть без помощи Господа женщины не способны ничего совершить? – не сдавалась Виктория. Выпитое вино немного ударило ей в голову, заставив забыть о том, что эта тема не совсем подходит для легкой беседы за ужином. Она не обратила внимания на то, что Рэндольф предостерегающе коснулся ее руки. – Почему же тогда те, кто имеет доход, должны платить налоги? И если они платят налоги, как мужчины, то почему же тогда им отказывается в праве выбирать правительство?

– Я полагаю, что в этом отношении мисс Бредон права, – к огромному удивлению Виктории вмешался в разговор Джереми Райдер. Девушка бросила на него сердитый взгляд. Неужели он намерен подлизываться?

– Полковник Бичем, миссис Бичем, в вашем саду уже зацвели нарциссы? – Констанс посмотрела на Викторию, возвращаясь к своим обязанностям хозяйки дома и пытаяь повернуть разговор в непринужденное русло. Однако миссис Эллис не позволила ей этого.

– Избирательное право для женщин – это разврат и аморальность, – резко заявила она. – Женщины, выступающие за это, на мой взгляд, – уж простите мне это слово – проститутки.

Виктория невольно вспомнила об Орле, хрупкой молодой женщине, почти еще совсем ребенке, с которой сэр Френсис воплощал свои животные инстинкты, и с громким звоном положила серебряный прибор на тарелку.

– Ах, а что же насчет разврата и двойной морали для мужчин? – рассерженно поинтересовалась она, не сводя взгляда с миссис Эллис, которая невольно съежилась. – Почему общество прощает измену мужчинам, но не женщинам? Кто посещает бордели и ходит к проституткам? Да, кто вообще сеет эту аморальность, в которой всегда обвиняют женщин? Одна моя знакомая проститутка как-то сказала, что мужчины не должны распоряжаться их судьбой. Поэтому я выступаю за общее избирательное право. Я могу его только поддерживать.

Леди Ирен и миссис Бичем в ужасе смотрели на Викторию. Даже миссис Эллис лишилась дара речи.

– Я совершенно согласна с Викторией, – спокойно произнесла Констанс. – Я тоже выступаю за избирательное право для женщин. И если бы я когда-либо считала, что мужчины более моральны, нежели женщины, моя работа в Ист-Энде давно научила бы меня обратному.

Луис накрыл ладонью руку Констанс и улыбнулся ей.

– А если бы я когда-нибудь считал, что женщины менее умны, настойчивы и энергичны, нежели мужчины, моя супруга заставила бы меня передумать, – и он поднял бокал с вином. – За мою супругу!

– За леди Хогарт.

– За Констанс.

Гости, включая даже миссис Эллис, подняли бокалы, и хозяйка улыбнулась обворожительной улыбкой.

– Леди Хогарт, вы только что спрашивали о наших нарциссах, – поспешно произнесла миссис Бичем. – Да, в солнечной части сада они уже действительно зацвели.

– Бичем, вам обязательно стоит посмотреть «даймлер», – обратился к полковнику Луис.

Хопкинс развлекал миссис Коллингуорт-Блэк красочным описанием своего визита к индийскому радже. Виктории показалось, что сидевший на другой стороне стола Джереми Райдер пытался сдержать улыбку. Что он себе позволяет?

Теперь Рэндольф участвовал в разговоре между Констанс и миссис Бичем, которые беседовали о разведении орхидей в теплицах. Гнев Виктории утих. «Что же подумает обо мне Рэндольф после такой вспышки?» – подавленно думала она. Она утратила аппетит.

Виктория каким-то образом сумела пережить десерт, во время которого подавали различные пряные желе, крем, фрукты и сыр. Однако когда женщины наконец поднялись, чтобы пойти пить кофе в гостиной, а мужчины направились по коридору к библиотеке, девушка решила бежать. Больше выносить миссис Эллис она не могла! Она была совершенно уверена, что Констанс поймет ее, поэтому украдкой выскользнула в коридор. Вообще-то она собиралась пойти в свою комнату, однако, проходя мимо боковой двери, ведущей в парк, передумала. Ей хотелось подышать свежим воздухом и немного развеяться.

Быстро сходив в комнату за плащом, она вышла в парк. Ночь была ясной и очень свежей, что было очень даже приятно. В освещенных окнах гостиной она видела Констанс с женщинами. Виктория поспешила дальше, вниз по широкой лестнице до большого фонтана чуть ниже террасы. Там девушка остановилась. В лицо ей летели мелкие брызги. Вечер начинался так хорошо. Ах, почему она позволила себе так отреагировать на недалекие высказывания миссис Эллис?

Услышав шаги на каменных плитах, Виктория обернулась. Она думала, что это Хопкинс пошел за ней, однако уже в следующее мгновение узнала Рэндольфа. На улице было темно, однако его высокую фигуру и светлые волосы нельзя было спутать ни с чем.

– Ах, Рэндольф, мне так жаль, – с несчастным видом произнесла она. – Я вела себя как дура.

– Вы вели себя не совсем подобающим образом, но мне нравится, когда вы злитесь. – Сейчас он был совсем близко. – Кстати, знаете ли вы, что в такие моменты становитесь особенно прекрасны?

Его рука коснулась ее щеки, он провел большим пальцем по ее губам. Глаза его казались похожими на темные поблескивающие моря. Рэндольф обнял ее и привлек к себе. Виктория почувствовала его дыхание на своем лице и закрыла глаза. Несмотря на то что она ждала его поцелуя, это стало для девушки неожиданностью. Поцелуй был требовательным и в то же время нежным. Раскрыв губы, она вздрогнула, когда язык Рэндольфа проник глубоко к ней в рот. Когда через некоторое время они оторвались друг от друга, Рэндольф пробормотал:

– Господи, Виктория, я желаю тебя с того самого мгновения, как увидел впервые, – и тут же поцеловал ее снова; ей стало казаться, что тело ее сгорает. – Я не должен был говорить этого, – прошептал он, – я так тебя хочу!

– Я тоже хочу… с тобой… – голос ее прервался.

– Правда?

Девушка только и могла, что кивнуть.

– Не получится… Кроме того, нас могут увидеть…

– Рядом с моей комнатой есть боковая дверь… – услышала она свой собственный голос.

Рэндольф схватил ее за руку, и они побежали вверх по каменной лестнице. Поднявшись на террасу, они старались держаться в тени, пока не дошли до бокового входа в георгианское крыло. Войдя в дом, они снова поцеловались. Затем Рэндольф взял ее на руки и понес вверх по лестнице.

«Что я делаю? – промелькнуло в голове у Виктории. – Что, если я забеременею? Больно ли будет, когда Рэндольф возьмет меня?»

– Ты не думаешь обо мне плохо, потому что я… – испуганно прошептала она.

– Нет, я думаю, что ты очень мужественная девушка.

Когда Рэндольф снова поцеловал ее в комнате, последние сомнения Виктории развеялись. Она застонала и прижалась к нему. Его руки переместились на ее затылок, распустили ей волосы, сняли плащ. Затем он принялся расстегивать кнопки на спинке платья, а языком исследовал ее рот. Этот поцелуй, то, как он прижимался к ней бедрами, будили в девушке неведомые прежде ощущения, доставляя одновременно наслаждение и муку. Да, ей ничего не хотелось так сильно, как наконец отдаться Рэндольфу. Отдаться полностью.

Платье Виктории упало на пол, затем белье. Теперь она была совершенно обнажена. Девушка была на грани обморока от страсти и все же полностью осознавала происходящее. Сердце билось как сумасшедшее, когда Рэндольф отнес ее на кровать.

Простыни приятно холодили спину. Рэндольф скользнул на нее сверху, расстегнул брюки. Виктория закрыла глаза. Его руки гладили ее грудь, скользнули между ног и принялись ласкать. Виктория выгнулась дугой. Сейчас… наконец… наконец он возьмет ее…

Стук в дверь заставил их замереть.

– Мисс! – услышала Виктория голос Эми.

– Не слушай ее, – прошептал ей на ухо Рэндольф. – Наверняка ничего серьезного.

– Мисс! – снова позвала Эми. Голос ее звучал взволнованно.

– Что… что случилось? – Виктория дышала часто, ей было трудно говорить. Она выбралась из-под тела Рэндольфа.

– Ваш дядя, мисс. Ему нехорошо. Сердце…

– О господи, я уже иду! – испуганно воскликнула Виктория.

Нельзя, чтобы с Хопкинсом случилось что-то серьезное!

Когда Виктория вбежала в комнату Хопкинса, он сидел, откинувшись на подушки, на постели гостевой комнаты, которую ему отвели. Он все еще был в вечернем костюме, однако накрахмаленное жабо и воротничок были расстегнуты. С ним были Констанс и Дженкинс, дворецкий.

– Может быть, все же позвать врача? – встревоженно спросила Констанс.

– Нет, я предпочел бы подождать с этим до завтра. Мне уже лучше. Возможно, просто вино не пошло. Я ведь уже немолод, – слабым голосом произнес Хопкинс. – Однако мне хотелось бы, чтобы племянница посидела со мной.

– Конечно… – отозвалась Виктория и подставил стул к кровати.

Держа за руку Хопкинса и поглаживая ее – такую дерзость она ни за что не позволила бы себе, если бы не такой экстраординарный случай, – девушка испуганно присматривалась к нему. Она хотела уже настоять на том, чтобы вызвали врача, однако заметила, что вообще-то Хопкинс выглядит совсем неплохо. Напротив. На лице его были видны следы загара после дневной прогулки.

– Как скажете, мистер Хопкинс, – неуверенным голосом произнесла Констанс, – но прошу вас, не стесняйтесь, сразу зовите Дженкинса или Джозефа, если вам снова станет хуже.

Хопкинс пробормотал, что непременно так и поступит. Когда Констанс и дворецкий вышли из комнаты, Виктория отпустила руку Хопкинса. Прежде чем выбежать из спальни, она поспешно набросила халат. Под ним не было ничего, и теперь девушка нервно запахнулась в него поплотнее.

– Хопкинс, что случилось? – спросила она. – Вам ведь совсем не плохо, правда? Вы выяснили что-то важное во время прогулки и хотели срочно поговорить со мной?

Хопкинс кашлянул.

– Я кое-что выяснил, мисс Виктория. Но не скажу, что это не могло подождать. Надеюсь, вы простите меня, что я решил уберечь вас от необдуманного шага.

– Что вы имеете в виду? – Виктория удивленно взглянула на него.

– Что ж, когда вы не пошли пить кофе вместе с другими дамами в гостиную, а герцог Монтегю не явился к нам в кабинет, я сделал определенные выводы. – Хопкинс снова закашлялся. – В конце концов, в последние несколько недель он стал проявлять к вам явный интерес.

– Хопкинс, что вы себе позволяете? – Виктории показалось, что она ослышалась. – Вы мне не отец!

– Нет, но вашему отцу тоже не понравилось бы, что вы с герцогом… – Хопкинс не договорил, беспомощно взмахнув рукой.

Виктория разозлилась.

– О, вы знаете так же хорошо, как и я, что мой отец водился со всеми возможными женщинами. Как воплощение морали он для меня не пример.

Свесив ноги с постели, Хопкинс сел напротив Виктории.

– Ваш отец жил не по общепринятым нормам морали. Но он был джентльменом и ни за что не соблазнил бы невинную девушку, – решительно заявил он.

– Я не невинная. И, кроме того, откуда вы знаете, что это не я соблазнила герцога? – Виктория едва сдерживалась, чтобы не закричать.

– Мисс Виктория, вам всего девятнадцать лет… – Хопкинс покачал головой. В свете газовой лампы его серебристые волосы казались совсем седыми. – А я знаю вас с пяти лет… Ваш отец жил необычной жизнью. Тем не менее вас очень оберегали. Кроме того, мы с миссис Доджсон говорили насчет вас и герцога.

– Что вы делали?

– Как я уже сказал… Герцог проявлял недвусмысленный интерес.

– И вы с миссис Доджсон, конечно же, убедили мою бабушку в том, что герцог на мне никогда не женится, – с горечью в голосе произнесла Виктория.

– Это не самое важное. Миссис Доджсон находит герцога очень привлекательным, – Хопкинс коротко кашлянул, – и мне кажется, я могу сказать, что она была бы очень рада присутствовать на вашей свадьбе. Но она, как и я, придерживается мнения, что уже через несколько месяцев герцог до смерти наскучит вам и вы будете несчастны до глубины души. – Хопкинс наклонился и пристально посмотрел на Викторию. – Мисс Виктория, герцог принадлежит к высшей аристократии. Поддерживает консервативную партию. Как и все мужчины его положения, он будет ожидать, что супруга будет рядом с ним выполнять свои общественные обязанности.

– Он сказал мне, что хочет другой, более свободной жизни. Что он ценит меня как раз потому, что я веду себя необычно, – возразила Виктория.

– Мисс Виктория, и сейчас я говорю как человек, который видел, как вы росли и для которого вы словно племянница. Я ведь не собираюсь отрицать, что герцог влюблен в вас, – вздохнул Хопкинс. Выражение его лица было встревоженным. – Но необычное поведение мужчины его положения долгое время ценят только со стороны любовницы.

Виктории показалось, что Хопкинс ударил ее. Густо покраснев, она вскочила.

– Откуда же вам знать, что я не хотела бы быть его любовницей? – сердито воскликнула она и выбежала из комнаты. В коридоре она едва не столкнулась с Джереми Райдером, который открывал дверь комнаты, расположенную рядом с комнатой Хопкинса.

– Мисс Бредон, с вами и вашим дядей все в порядке? – встревоженно поинтересовался он.

– Нет, – резко ответила Виктория. – Но вас это не касается.

Не подслушал ли Джереми Райдер их ссору с Хопкинсом?

Она надеялась, что Рэндольф ждет ее, и вместе с тем боялась этого. Войдя в свою комнату, она обнаружила, что его нет. Записки он не оставил. В воздухе витал лишь запах его туалетной воды с ароматом кедра. Виктория опустилась на стул перед туалетным столиком. Из зеркала на нее смотрело пунцовое лицо. Устало вздохнув, она призналась себе, что сама сомневается в том, что они с Рэндольфом подходят друг другу. И все же она была влюблена в него, желала его и, если бы он сейчас пришел к ней, отдалась бы без колебаний.

Глава 23

На следующее утро Виктория встала поздно, невыспавшаяся и раздраженная. Полночи она лежала без сна, размышляя о своих отношениях с Рэндольфом. Увидев его на пути в комнату, где подали завтрак, она чуть не развернулась и не побежала прочь. Слишком болезненным было воспоминание о минувшей ночи. Однако Рэндольф уже заметил ее и направился навстречу.

– Виктория, надеюсь, вашему дяде уже лучше, – с сочувствием произнес он.

– Да, однако прихватило у него не сердце, это было просто небольшое недомогание, – мысленно Виктория прокляла Хопкинса. Смотреть Рэндольфу в глаза не получалось.

– Виктория, я так хотел вас, поверьте. – Рэндольф взял ее за подбородок, заставив посмотреть на себя. Его волосы светились в лучах солнца. Он был ослепителен. На миг у Виктории перехватило дух. Ей хотелось поцеловать его, отдаться ему, утонуть в нем. – Но я решил, что это будет неправильно. Вы еще очень юны. Кроме того, вашему дяде было плохо. Думаю, вы очень расстроились, поэтому я не стал ждать вас.

«Ха, значит, Рэндольф все же джентльмен, Хопкинс ошибся», – подумала Виктория. Она почувствовала облегчение.

– Виктория, мне очень жаль, но я должен уехать, – продолжал он. Рука его лежала на ее плече. Жест, показавшийся Виктории таким же интимным, как объятие. – Вчера вечером мне позвонили. Мой управляющий серьезно пострадал вчера, когда упал с лошади.

– Это ужасно! – Виктория искренне испугалась.

– Надеюсь вскоре снова увидеться с вами в Лондоне.

– Я тоже, – прошептала она.

В холле послышались шаги, и они поспешно отошли друг от друга. Появился один из слуг и поклонился Рэндольфу.

– Ваша светлость, чемоданы упакованы, – произнес он, – автомобиль готов.

– Я сейчас принесу пальто, – Рэндольф улыбнулся Виктории. – Уже предвкушаю нашу следующую прогулку в Гайд-парке.

– Тогда я буду сопровождать вас в платье для верховой езды, – она улыбнулась ему в ответ.

– Жаль, в брюках вы выглядели великолепно. – Он улыбнулся еще шире. – Но, думаю, вы привлекли к себе слишком много внимания.

«Бабушка Гермиона пришла к тому же выводу», – подумала Виктория. Краем глаза она увидела, что слуга удаляется. Рэндольф наклонился к ней, нежно коснулся ладонью ее затылка и поцеловал. Поцелуй длился лишь мгновение, но снова пробудил в Виктории жгучее желание.

К огромному облегчению Виктории, в залитой солнечным светом комнате для завтраков, окна которой выходили на восток, находилась только Констанс. Ни с Хопкинсом, ни с Джереми Райдером Виктории сейчас встречаться не хотелось бы. Дженкинс стоял у буфета, где под серебряными колпаками сохраняли в тепле колбаски, жареные почки, яйца и сало. Констанс опустила газету, которую читала, улыбнулась Виктории, когда та подошла к столу и села напротив подруги.

– Ты выглядишь такой счастливой, – произнесла хозяйка дома.

– О, я просто рада, что дяде уже лучше, – солгала Виктория. На губах она все еще ощущала поцелуй Рэндольфа. – Ты завтракаешь не в постели, несмотря на то что уже замужняя женщина? – Девушка предложила непринужденную тему для разговора, когда Дженкинс наливал ей чай. В присутствии дворецкого говорить с подругой откровенно она не могла.

– Мне очень неудобно держать на коленях поднос, – рассмеялась Констанс и покачала головой. – Мистер Хопкинс встал очень рано, не правда ли, Дженкинс? – она взглянула на дворецкого.

– Да. Дядя мисс Бредон позавтракал с большим аппетитом и отправился на прогулку.

– Констанс, я хотела извиниться за сцену, которую устроила вчера за ужином, – подавленным голосом произнесла Виктория, намазывая поджаренный хлеб маслом и мармеладом. – Надеюсь, я не испортила вечер вам с Луисом.

– Совсем наоборот, Луис сказал, что это был самый интересный ужин за долгое время. – Констанс снова рассмеялась. – Миссис Эллис меня тоже всегда доводит до белого каления. А так хоть раз получилось угомонить ее, и это стало для меня огромным наслаждением, – она снова обернулась к дворецкому. – Дженкинс, спасибо, думаю, мы справимся сами.

– Как скажете, миледи.

Дворецкий поклонился. Когда дверь за ним закрылась, Констанс спросила:

– Разговор за ужином чем-то помог тебе и Хопкинсу?

– Насколько я знаю, нет. Но вчера вечером у меня не было возможности поговорить с ним на этот счет. – Виктория пожала плечами. Она все еще злилась на Хопкинса.

– Кстати, Джереми Райдер очень мил, – продолжила разговор Констанс, подойдя к буфету и накладывая себе колбаски с яичницей-болтуньей. – Луис был очень рад снова видеть его. Они сразу поладили. Вот, недавно ушли в парк играть в теннис, – из парка доносились равномерные удары мячей. Виктория как раз хотела сообщить Констанс, что подозревает Джереми в том, что он шпионит на полицию, когда Констанс, вернувшись к столу, снова сменила тему. – Луис сказал мне, что Рэндольфа вчера не было в кабинете с мужчинами, а тебя не было в гостиной с дамами. – Констанс поддела вилкой кусочек яичницы. – Прости мое любопытство, но вы встречались где-то? Ты поэтому так сияешь?

– Да, мы встретились в парке у фонтана и целовались, – может быть, когда-нибудь она расскажет Констанс, что у них с Рэндольфом чуть было не дошло до близости, но точно не сейчас.

– Вы целовались? Как чудесно! – улыбнулась Констанс.

К сожалению, именно в этот миг Виктория вспомнила свой разговор с Хопкинсом и то, что он заявил, будто она не будет счастлива с Рэндольфом. Девушка сердито смяла льняную салфетку и положила ее на стол.

– Ах, Констанс, а как было у вас с Луисом? – спросила она. – Ты сразу поняла, что он – тот, кто тебе нужен? Я так влюблена в Рэндольфа… Но просто не уверена, что мы подходим друг другу.

– Во время нашей первой встречи я сочла Луиса натянутым, напыщенным и самодовольным, то есть англичанином в худшем смысле этого слова. – На щеке Констанс появилась ямочка, а кожа порозовела. – Если бы мне кто-нибудь напророчил, что я однажды выйду замуж за этого аристократа, я бы высмеяла его. Просто не спеши с Рэндольфом, познакомься с ним поближе. Тебе ведь не обязательно сразу выходить за него замуж.

«Нет, – подумала Виктория, глядя в чашку с чаем, – но мне так хотелось бы познать физическую любовь». А получить одно без другого для девушки просто гораздо сложнее – или, если угодно, имеет большие последствия, нежели для молодого человека. Она снова прислушалась к ударам мячей в парке. Внезапно в голову ей пришла идея, развеявшая все меланхоличные мысли.

– Мне только что пришло в голову, что я должна кое-что сделать, – сказала она, обращаясь к Констанс. – Не жди меня.

И, сопровождаемая удивленным взглядом подруги, девушка выбежала из комнаты.

Даже если бы из-за случайной встречи с Джереми Райдером в коридоре вчера вечером Виктория не знала, где находится его комната, она быстро нашла бы ее благодаря карточке с его именем, вставленной в серебряную рамочку рядом с дверью. Его комната, как и комната Хопкинса, была выдержана в викторианском стиле, с тяжелой мебелью, в мрачных тонах. В окно Виктория увидела Луиса и Джереми на теннисной площадке. Джереми как раз с ликующим видом поднял ракетку вверх.

Виктория поспешно огляделась по сторонам. Девушка сама толком не знала, что ищет, но просто обязана была воспользоваться такой возможностью. На ночном столике лежали две книги. Речи Дизраэли, бывшего консервативного премьер-министра, речи Цицерона на английском и на латыни. Она поспешно пролистала обе книги и среди страниц ничего не нашла. То же самое касалось лежавшей на столе бумаги для писем.

Камера, которую она нашла в кожаной сумке, прислоненной на мягкой скамеечке в изножье кровати, не представляла собой ничего необычного для журналиста. Виктория на миг подумала, не вынуть ли пленку, но затем решила не делать этого. Джереми Райдер наверняка догадался бы, что это она взяла, а те пленки, что были у нее с собой, к этой камере не подходили. Кроме фотоаппарата, в сумке больше ничего не было. Блокнот у журналиста был, по всей видимости, с собой.

С гулко бьющимся сердцем Виктория открыла платяной шкаф. Она никогда не обыскивала одежду мужчины. Девушка густо покраснела, обнаружив нижнее белье Джереми из светло-серого шелка, а затем начала искать среди сложенных рубашек. И вот под третьей рубашкой она нащупала предмет и осторожно извлекла его на свет. Это оказалась кожаная кобура с пистолетом.

Виктория закусила губу. Носить с собой оружие – в этом нет ничего необычного, особенно для журналиста. Внезапно она заметила, что стук мячей в парке стих. Девушка поспешно положила кобуру с оружием на место и выбежала из комнаты.

Когда рано утром Хопкинс в резиновых сапогах покинул Айви-манор, трава была еще влажной от росы. Он пошел по той же дороге, что и вчера. Когда полковник Бичем упомянул выстрелы за ужином, Хопкинс невольно подумал о лисе, прятавшейся в камышах, и странном запахе у пруда.

Ссора с Викторией не давала ему покоя. На ум приходили споры с его единственным покойным сыном. Он никогда не понимал желания Ричарда сделать военную карьеру вместо изучения медицины, что гораздо больше соответствовало бы его наклонностям. Его смерть до сих пор мучила Хопкинса. Виктория стала для него сродни племяннице, даже в чем-то дочери. Он чувствовал себя в ответе за нее, беспокоился о ней. Несмотря на то что Монтегю были древним дворянским родом, герцог дворецкому не нравился. Миссис Доджсон тоже считала, что он не подходит Виктории. А Хопкинс очень ценил ее здравый смысл.

Вздохнув, он принялся взбираться на холм, заросший дикими гиацинтами. Сейчас над лужайками лежала нежная дымка, сверкавшая золотом в утренних лучах солнца. Он прошел то поле, где встретил вчера фермера Кома с быками – земля на нем была еще влажной и темно-коричневой, а затем направился в сторону Байбери. Во рву рядом с полем журчал ручей. Мужчина снова почувствовал неприятный запах, который стал значительно более явственным, чем вчера, и это тут же разрушило идиллию. Осторожно раздвинув заросли тростника, он ступил в воду. Сквозь сапоги чувствовался холод.

Поверхность воды отражала солнечный свет, и Хопкинс на миг прикрыл глаза. Запах стал настолько сильным, что он потянулся в карман за платком, чтобы закрыть им нос и рот. Снова открыв глаза, он испуганно отпрянул. Прямо перед ним в воде плавало человеческое тело.

Вернувшись в комнату для завтрака, Констанс Виктория уже не застала. В поместье сэра Френсиса она ходила еще вчера и без особого успеха. Не зная толком, что делать, чтобы разузнать о скрытых причинах убийства, девушка решила воспользоваться свободным временем и поискать в парке подходящие сюжеты для фоторепортажа. Может быть, подобные снимки однажды заинтересуют мистера Паркера.

Она сходила в свою комнату, взяла маленький фотоаппарат, поскольку большой был слишком неудобным для работы на улице, и была уже в дверях, когда решила вернуться и положить в сумку блокнот для зарисовок и карандаши, а затем вышла из дома.

Клумбы за домом, высаженные в викторианском стиле, Виктория сочла неинтересными. Она пошла дальше по обширной лужайке, где росли старинные рододендроны, на которых кое-где уже показались плотные бутоны. Форма бутонов напомнила ей романтичные работы каменотесов, поэтому девушка сфотографировала их и сделала несколько зарисовок. К лужайке примыкала область, разделенная высокими обрезанными кустами на несколько маленьких садиков с разным оформлением. Виктория сфотографировала изящную статую, стоявшую в поилке для птиц посреди усаженной розами грядки, и только принялась делать зарисовку, как услышала за спиной какой-то звук и обернулась. В проходе между кустами стоял Джереми Райдер, державший в руках теннисную ракетку. Лицо его было еще разгоряченным после игры. На нем был белый спортивный костюм, и Виктория невольно отметила, что он ему очень идет.

– Значит, вы не бросили рисовать, – произнес он.

– Да, рисую время от времени.

После их совместного пикника в Хемпстеде Виктория действительно делала эскизы, и это доставляло ей радость.

Некоторое время оба молчали, затем Джереми произнес:

– Мисс Бредон, надеюсь, я вам не мешаю, но мне кажется, что между нами что-то неладно. – Он пристально посмотрел на девушку. – Я каким-то образом обидел вас или сделал что-то еще, что вызвало ваше неудовольствие? – Его тревога казалась искренней.

Виктория невольно вспомнила об их разговоре на берегу Темзы и о том, что это благодаря Джереми она снова начала рисовать. Да, он ей действительно нравился, она ему доверяла. В душе вскипел гнев. Если Джереми Райдер шпионит на полицию, он все равно расскажет сэру Артуру, что встретил ее в Айви-маноре, неподалеку от резиденции сэра Френсиса. И комиссар все сложит. Поэтому девушка решила вывалить на него правду.

– Я знаю, что недавно вы были в доме сэра Артура, – сказала она. – Почему вы солгали мне, заявив, что комиссар никогда не примет такого молодого журналиста, как вы?

Джереми Райдер некоторое время помедлил, а затем ответил:

– Я действительно был у сэра Артура. Но наш разговор был конфиденциальным. Ради своего племянника он согласился принять меня. Мы с ним вместе учились в Итоне. Дело в том, что у моего друга серьезные неприятности, я хотел попросить сэра Артура помочь мне. Поэтому не стал рассказывать вам об этом разговоре.

Взгляд Джереми Райдера казался искренним. Если бы Виктория не нашла в его шкафу оружие, то, возможно, даже поверила бы ему. Пока девушка размышляла, сказать ли ему, что не верит в его историю, в парке раздались взволнованные голоса. В проходе между кустами, выполненном в форме арки, появились Луис и Констанс.

– К нам только что заходил один фермер, который рассказал, что в лесу было найдено тело, – выпалил Луис. – Судя по всему, его случайно обнаружил ваш дядя, Виктория.

– Тело, конечно же, интересует меня как журналиста, – поспешно произнес Джереми Райдер. – Ты не мог бы отвести меня туда, Луис? Возможно, из этого можно будет сделать статью.

«Ха, какой там журналистский интерес!» – рассерженно подумала Виктория. Взяв подругу под руку, она многозначительно посмотрела на нее.

– Мы бы с удовольствием пошли с вами, не правда ли, Констанс?

– Обязательно, – кивнула хозяйка дома, бросив на мужчин строгий взгляд. – И только попробуйте сказать, что это не для слабых женских нервов.

Глава 24

Хопкинсу пришлось признать правоту полковника: констебль Сандерс был не самым умным человеком. Обнаружив тело, он немедленно сообщил в полицию, однако вместо того, чтобы привлечь нескольких неболтливых мужчин, чтобы они аккуратно перенесли тело, констебль сделал все, чтобы известие молниеносно распространилось по всей округе. Хопкинсу уже казалось, что в лесочке вокруг пруда собралась половина графства. Что ж, судя по состоянию тела и тому времени, когда полковник Бичем слышал выстрелы, никаких следов все равно обнаружить было невозможно.

– Осторожно, помедленнее! – крикнул констебль, полноватый мужчина невысокого роста.

Он с важным видом расхаживал вдоль пруда. Однако его мужественный облик несколько нарушал платок, которым он закрыл нос и рот. Фермер Ком и еще один сильный загорелый мужчина, по всей видимости тоже фермер, подкладывавшие под найденное в воде тело что-то вроде носилок, тоже закрыли носы и рты платками. Ком отдал команду, оба быка тронулись с места, и мертвец оказался на берегу.

С губ большинства присутствующих сорвался испуганный стон, кого-то стошнило. Отчасти это можно было объяснить вонью, которая стала еще сильнее, но в гораздо большей степени внешним видом тела. Хопкинс, стоявший у самого берега, рассматривал его с профессиональным интересом. Тело покрывал тонкий слой жировой пленки, что было характерно для всех выловленных из воды трупов. Чтобы утопить его, тело нагрузили камнями, однако газы, образующиеся при разложении, все равно заставили его подняться на поверхность пруда, клетчатый костюм треснул по швам и теперь висел клочками поверх разлагающейся массы, которая когда-то была человеческим телом. Кроме того, лиса и другие животные сделали свое дело. У него осталась только одна ладонь, вторая рука была сгрызена ниже локтя вплоть до костей. На затылке виднелись жалкие остатки темных волос. Хопкинсу даже думать не хотелось о том, что осталось от лица этого мужчины – судя по росту и одежде, труп был мужским.

Когда быки тащили носилки по вытоптанному тростнику, на берег плеснула волна вонючей воды и что-то покатилось по земле прямо к резиновым сапогам Хопкинса. Дворецкий поспешно вынул платок из кармана твидового пиджака и осторожно поднял находку. Сначала он подумал, что это пуговица, но затем понял, что это кольцо, осторожно вытер его, и из-под водорослей показался большой черный камень в латунной или бронзовой оплетке. Кольцо было дорогим и массивным, носила его, по всей видимости, крепкая мужская рука.

Хопкинс еще раз обвел взглядом вытащенное из воды тело. «Я знаю это кольцо, – промелькнуло у него в голове. – Кольцо и человека, который его носил».

– Сэр, вынужден попросить вас передать улику мне!

Перед ним возвышался констебль Сандерс. Задумавшись, Хопкинс спокойно отдал ему кольцо. Он увидел Джереми Райдера и лорда Хогарта, прокладывавших себе путь сквозь толпу, а за их спинами шла Виктория в сопровождении леди Хогарт. Итак, известие о том, что тело было найдено, уже дошло до Айви-манора.

В следующий миг Хопкинс едва не выругался, забывшись. Если мистер Райдер действительно шпик – а инстинкт подсказывал ему, что молодой человек не тот, за кого себя выдает, – он немедленно сообщит в Скотленд-Ярд или на кого он там работает о том, что найдено тело. Хопкинс понимал, что начальству Райдера не потребуется много времени, чтобы выяснить, кем был убитый.

– Тысяча извинений. Прошу прощения… – Хопкинс извинялся, протискиваясь сквозь толпу.

Подойдя к Виктории и леди Хогарт, он приглушенным голосом произнес:

– Мисс Виктория, нам нужно как можно скорее возвращаться в Лондон. Леди Хогарт, вы не могли бы одолжить нам автомобиль и шофера?

– Зачем? – Виктория смотрела на него удивленно и несколько раздраженно.

– Я объясню позже, – поспешно ответил Хопкинс.

Обернувшись к пруду, он увидел, что лорд Хогарт и Джереми Райдер беседуют с констеблем. И… ему показалось или же мистер Райдер действительно рассматривает кольцо? Да, нужно спешить.

Виктории показалось, что Хопкинс помолодел лет на десять, когда они с Констанс бежали через лес. Находка и связанное с ней волнение разрядили ситуацию. Конечно же, никто из них даже не собирался продолжать случившуюся накануне вечером ссору.

– Хопкинс, вы что же, знаете убитого? – спросила она.

– Да, я уверен, что убитый – это Томас Марчмейн, – кивнул дворецкий. – Пронырливый частный детектив. Часто был связан с делами, проводимыми на грани законности. Мы с вашим отцом периодически сталкивались с ним во время расследований. Он именно тот, по крайней мере, был именно таким детективом, которого нанял бы такой человек, как сэр Френсис. Бессовестный и продажный. Скорее всего, у сэра Френсиса было что-то на Марчмейна, таким образом, он мог быть уверен в том, что тот не разболтает о своих расследованиях.

– Конечно же, Баррет отвезет вас обоих. Но, Хопкинс, почему для вас так важно попасть в Лондон как можно скорее?

Констанс совсем запыхалась. Она как раз пыталась перелезть через изгородь, окружавшую выгон, который Хопкинс и Виктория уже преодолели – через поля и лужайки было гораздо ближе до Айви-манора. Коровы безо всякого интереса посмотрели на них и продолжали пастись.

– Потому что констебль известит начальство и попросит помощи, те, в свою очередь, обратятся в Скотленд-Ярд. А там тоже хорошо знали Томаса Марчмейна. – Хопкинс подал Констанс руку и помог ей перебраться через забор. – Наверняка кто-то уже заявил о его пропаже. Как только описание личности покойного поступит в Скотленд-Ярд с указанием на то, что умерший был обнаружен неподалеку от загородного поместья сэра Френсиса, даже инспектор Эрмитейдж сумеет сделать правильные выводы и прикажет провести обыск в кабинете и квартире Марчмейна. И нам с мисс Викторией хотелось бы опередить его.

«Возможно, Марчмейн раздобыл для сэра Френсиса информацию о пожаре в квартире, – вдруг осенило Викторию. – Быть может, он выяснил, кем была та загадочная женщина под вуалью, и я найду в его документах ответы на все свои вопросы». Она так надеялась на это и испытала облегчение, когда за полем показались крыши Айви-манора. Ей не терпелось уехать в Лондон.

Кабинет и квартира Марчмейна, насколько было известно Хопкинсу, находились в особенно запущенной части и без того бедного квартала Холборн. Они ехали уже около трех часов, когда Баррет повернул «даймлер» на Порт-Пул-лейн, узкую улочку, вдоль которой стояли кирпичные дома.

– Где вас высадить, сэр? – поинтересовался шофер, включив громкоговоритель на стекле, отделявшем его от пассажиров.

– Перед номером сорок шесть, примерно метров через пятьдесят, – ответил Хопкинс и тут же выругался.

– Что случилось? – встревожилась Виктория, не в силах припомнить, чтобы Хопкинс когда-то ругался.

Хопкинс молча указал на ряд домов, и теперь девушка тоже увидела обгоревшие руины здания рядом с мелочной лавкой.

– Дом Марчмейна? – негромко спросила Виктория, уже зная ответ.

– Совершенно верно, – голос Хопкинса прозвучал мрачно. – Кто-то опередил нас.

Баррет подвел «даймлер» к обочине. Подавленные Виктория и Хопкинс вышли из машины и направились к почерневшему от копоти фасаду. Сквозь оконные провалы развалин здания они увидели, что внутри не уцелело ничего. Под натиском огня устояла лишь выложенная камнем труба. Деревянные полы пали жертвой огня и рухнули вниз вместе с обгоревшей мебелью на первый этаж. По большому счету, от здания осталась только куча обугленного дерева, источавшего сильный запах пожара.

Виктории показалось, что она снова оказалась внутри своего кошмара, и она почувствовала, что не может дышать. В панике открыв сумочку, она достала бумажный пакет и вдохнула.

– Мисс Виктория… – испугавшись, Хопкинс поддержал ее.

– Что случилось с молодой мисс? Ей плохо?

«Даймлером» заинтересовалась группа детей, игравших на улице и подошедших ближе. Стоявший рядом с автомобилем Баррет внимательно поглядывал на них. От группы отделилась маленькая девочка, встала прямо напротив Виктории и принялась с любопытством разглядывать ее.

Дыхание Виктории снова выровнялось, и она смогла отнять пакет от лица.

– Мне уже лучше, – произнесла она и попыталась улыбнуться.

Девочка была одета бедно, но худенькое, покрасневшее от свежего воздуха лицо было чистым. У нее были круглые карие глаза. На вид ей было лет шесть или семь.

– Как тебя зовут? – приветливо поинтересовалась Виктория.

– Эви… – Девочка вдруг застеснялась.

– Ты знаешь, когда сгорел дом?

Виктория ожидала, что ответ будет весьма неопределенным, однако, к ее огромному удивлению, Эви выпалила:

– Двадцать восьмого февраля, посреди ночи.

– А откуда ты знаешь точную дату? – наклонился к девочке Хопкинс.

– Потому что это было в ночь перед моим днем рождения. Первого марта мне исполнилось семь лет, – Эви перескочила с одной ноги на другую. – Эмма, ей принадлежит магазин, – девочка кивнула в сторону мелочной лавки, – иногда дарит мне конфеты. Но в мой день рождения и целую неделю после того магазин был закрыт, потому что у нее крыша тоже горела и вода после тушения протекла в магазин, намочив все внутри.

Только теперь Виктория заметила, что крыша соседнего дома закрыта брезентом, а вывеска висит над витриной.

Эви убежала к своим друзьям, окружившим «даймлер». Баррет сжалился над детьми и открыл капот, чтобы можно было заглянуть внутрь. Хопкинс и Виктория отошли немного в сторону от автомобиля и игравших детей.

– Значит, дом горел через день после убийства сэра Френсиса, – задумчиво произнес Хопкинс. – По всей видимости, можно не сомневаться, что убийца поджег его, чтобы уничтожить улики.

– Я тоже так считаю.

Виктория судорожно сглотнула. Убийца снова уничтожил след, который мог привести к нему. Ей даже думать не хотелось о том, что в развалинах дома, возможно, лежат обуглившиеся бумаги, с помощью которых она могла разрешить загадку своего отца. Что движет убийцей? Какую тайну он пытается скрыть всеми возможными способами? Девушка начинала сомневаться в том, что они с Хопкинсом когда-либо раскроют это дело.

– Честно говоря, я несколько растерян и не знаю, что делать дальше. – Вздох Хопкинса эхом отозвался на беспомощность, которую ощущала Виктория. – Думаю, нам лучше не наводить справки в местном отделении полиции относительно обстоятельств пожара. Я уверен, что они тут же сообщат в Скотленд-Ярд.

– Давайте зайдем в магазин и спросим, не видела ли хозяйка чего-нибудь подозрительного, – предложила Виктория.

Однако ничего такого не обнаружилось. Эмме Соумс было за двадцать, и она была очень худой, ее даже можно было назвать изможденной. Она была приветливой и несколько рассеянной. В маленькой грязноватой лавке продавались основные продукты, а также разные виды мыла, моющих средств и табачных изделий. На прилавке стоял стакан с яркими конфетами, которые миссис Соумс, по всей видимости, иногда дарила Эви и другим детям, жившим по соседству. На руках она качала плачущего малыша, другой малыш, лет двух, цеплялся за ее юбку.

– Нет, ничего необычного в ночь пожара я не заметила, – широко раскрыв глаза, ответила молодая женщина на вопрос Виктории и Хопкинса. Они сказали, что работают на страховую компанию и пытаются выяснить обстоятельства, при которых случился пожар. К счастью, миссис Соумс не усомнилась в рассказанной ими истории. – Я до смерти перепугалась, когда около десяти часов вечера на улице вдруг кто-то закричал: «Пожар!», а еще больше я испугалась, когда увидела, что горит соседний дом. Я схватила детей и выбежала на улицу. Потом один раз сбегала обратно в дом, чтобы забрать наличные.

– Значит, в ту ночь вы были в доме одни? – уточнил Хопкинс.

– Да, Роберт, мой муж, работает на ткацкой фабрике, и в тот день ему выпала ночная смена. Я так боялась, что огонь перекинется на наш дом. Действительно, потом загорелась крыша, но, к счастью, ничего более страшного не произошло. – От воспоминаний о страшной ночи она совсем побледнела.

– А вы знали мистера Марчмейна? – осторожно поинтересовалась Виктория.

– Не очень хорошо, я его не любила, он всегда вел себя как-то двусмысленно, пока Роберт его не припугнул, – усталым голосом продолжала она.

Теперь захныкал и второй малыш, тоже просясь на руки.

– А с клиентами его вы не общались? – громко спросила Виктория, пытаясь перекричать обоих детей.

– К мистеру Марчмейну приходили самые разные люди, время от времени кто-то из его клиентов покупал у меня сигареты или жевательный табак. Но никого особого я вспомнить не могу.

Вопли младенца стали совсем невыносимыми, сделав дальнейший разговор попросту невозможным.

«И почему у Марчмейна не могло оказаться в соседях старой вдовы, которой нечем заняться, вместо совершенно измученной молодой матери, которая едва справляется с собственной жизнью, не говоря уже о том, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг?» – расстроенно размышляла Виктория, пока миссис Соумс укладывала малыша в корзину, стоявшую на полу, и насыпала конфеты в пакет. По огорченному лицу Хопкинса Виктория поняла, что он думает примерно о том же.

– Эви! – крикнула Виктория, когда они с Хопкинсом вышли на улицу. Малышка подбежала к ней, и Виктория протянула ей пакет с конфетами. – Это для тебя и твоих друзей.

– О, спасибо!

Эви улыбнулась беззубой улыбкой, а затем поскакала обратно к детям, все еще восхищавшимся «даймлером». Виктория и Хопкинс пошли за ней. Баррет открыл дверцу, когда Эви снова вернулась к ним.

– Жаль, что Иена здесь больше нет, – сказала она. – Он наверняка сфотографировал бы такую красивую машину.

– Значит, Иен фотограф? – переспросила Виктория, но мысли ее были далеко. Ее снова мучил запах гари, ей хотелось поскорее уехать прочь.

– Да, но он делает такие движущиеся картинки, – радостно отозвалась Эви. – Он рассказывал нам, – и девочка махнула рукой в сторону своих товарищей, увидевших конфеты и направившихся к ним, – что снимает наш квартал и другие части города тоже. Он хочет их за… докемтировать… – девочка произнесла слово медленно и задумчиво.

– Ты хочешь сказать, задокументировать? – помогла ей Виктория.

Эви кивнула.

– Иен милый, – сказал высокий веснушчатый мальчик. – Он как-то показывал нам один из своих фильмов. В нем была миссис Соумс и ее дети. И лошадь мистера Брауна, бочара, и еще куча людей…

– А когда Иен снимал улицу? – вдруг заинтересовалась Виктория.

– Незадолго до пожара, – мальчик пожал плечами, – развалины он потом тоже снимал.

Виктория и Хопкинс переглянулись.

– А вы случайно не знаете, где живет Иен? – спросила она.

Полное имя Иена было Иен Мейсон, и жил он в квартире-студии под самой крышей в районе Мэрилбоун. Он был художником, кроме того, интересовался фотографией и фильмами. Снимая кварталы, он хотел задокументировать изменения, которым подвергался Лондон из-за сноса зданий, ремонта и перестройки кварталов.

Когда Виктория и Хопкинс приехали к нему сразу после разговора с детьми, ему позировала почти раздетая темноволосая красавица, не столько позировала, сколько отдыхала. Она лежала, лениво вытянувшись на красном бархатном диване. Виктория предположила, что она – его любовница, поскольку общались они как близкие люди. Это заставило ее снова подумать о Рэндольфе.

Иену Мейсону они с Хопкинсом представились частными детективами, заявив, что ищут пропавшую женщину, которую будто бы видели на Порт-Пул-лейн и в окрестностях. Мейсон, молодой энтузиаст, ни капли не усомнился в их словах и с радостью согласился скопировать для них снятый в Холборне материал.

Хопкинс взял напрокат кинопроектор и теперь собрал устройство на кухонном столе, вставив в него первую пленку. Миссис Доджсон уже восседала на своем стуле, дожидаясь показа.

– Что ж, я готов, – объявил Хопкинс.

– Хорошо.

Виктория погасила керосиновую лампу и тоже села на стул, а Хопкинс тем временем принялся медленно крутить ручку проектора.

– Мне кажется, будто я в кинотеатре. – Миссис Доджсон захлопала в ладоши.

На белой стене над буфетом появились первые картинки: Эмма Соумс несколько резковатыми движениями ставит перед магазином вывеску с рекламой дешевого мыла, а ее сын выглядывает из дверей. По улице, покачиваясь, проехала конная повозка. Появились Эви и ее друзья, принялись кривляться в камеру. По тротуару шли пешеходы. Показался велосипедист, прислонил велосипед к стене рядом с дверью магазина, а затем скрылся внутри магазина. На этом первая пленка закончилась.

На второй они увидели подводу, полную бочонков, остановившуюся напротив паба. По улице прокатил кеб, остановился за подводой. Вышедший из него мужчина посмотрел прямо в камеру, затем быстро отвернулся, словно не хотел, чтобы его снимали.

Виктория резко села.

– Хопкинс, – быстро произнесла она, – перемотайте немного назад, пожалуйста.

– Как скажете, мисс Виктория.

Мужчина быстро пошел спиной вперед к кебу, сел в него.

– Остановите пленку и запустите снова.

Наклонившись вперед, Виктория смотрела на снова показавшиеся на стене картинки. Мужчина вышел из кареты, посмотрел в камеру и отвернулся, виден был только его выразительный профиль. Профиль, который она видела в ночь, когда состоялся бал дебютанток, в парке Букингемского дворца.

– Вы что-то обнаружили, мисс Виктория? – Хопкинс смотрел на нее из-за прожектора. Миссис Доджсон тоже обернулась к ней.

– Этот человек – маркиз Блейкенуэлл, – прошептала Виктория.

– Вы в этом уверены?

– Да, – кивнула девушка.

– То, что маркиз появился на улице, где жил Марчмейн, незадолго до пожара, неслучайно, – чуть позже сказала Виктория. Хопкинс снова зажег керосиновую лампу, выключил проектор и тщательно упаковал чувствительные пленки обратно в жестяные коробочки. Затем сел рядом с Викторией и миссис Доджсон. – Я уверена, что Марчмейн следил за Блейкенуэллом по поручению сэра Френсиса и обнаружил что-то такое, с помощью чего его можно было шантажировать. Либо маркиз выяснил, что сэр Френсис натравил на него Марчмейна, либо Марчмейн пытался вести свою собственную игру и тоже начал шантажировать его.

– Этого от Марчмейна вполне можно было ожидать, – Хопкинс согласно кивнул.

– Но было ли у маркиза время убить сэра Френсиса после бала? – миссис Доджсон переводила вопросительный взгляд с Виктории на Хопкинса и обратно. На коленях у нее лежало вязание, женщина нервно теребила нить.

– Да, он мог спокойно проследовать за сэром Френсисом к его дому на Сент-Джеймс-сквер. – Хопкинс откинулся на спинку стула. – В юности маркиз был солдатом, во время Крымской войны его неоднократно награждали за мужество. Я полагаю, что он вполне способен проявить необходимое в такой ситуации хладнокровие и убить сэра Френсиса на глазах кучера и слуги. Точно так же он мог спланировать и осуществить другие убийства.

– Ах, и почему после бала я не подслушала, из-за чего ссорились сэр Френсис и Блейкенуэлл. Тогда у нас была хотя бы отправная точка, понимание, почему маркиза можно было шантажировать, – вздохнула Виктория. – А так мы по-прежнему бродим впотьмах и, в отличие от Скотленд-Ярда, не можем обыскать ни один из домов маркиза.

– Да уж, приглашения на вечеринку на выходные от маркиза мы точно не получим, – сухо заметил Хопкинс.

За столом воцарилось молчание.

– Давайте еще раз подумаем, какие есть способы проникнуть в его дом, – наконец предложила Виктория.

– Может быть, в качестве слуги? – Миссис Доджсон сделала лиловый стежок.

– В принципе, это хорошая идея, миссис Доджсон, – важно кивнул Хопкинс. – Вот только, к сожалению, маловероятно, что именно сейчас у Блейкенуэлла появится вакантное место.

– Может быть, мы могли бы создать место, – задумчиво произнесла Виктория.

– Что вы имеете в виду, мисс Виктория? Вряд ли мы можем просто похитить одного из слуг, если позволите сделать настолько прямолинейное замечание.

– Конечно же нет, Хопкинс, однако время от времени Констанс устраивает молодых женщин из Ист-Энда в зажиточные семьи, чтобы у них появился шанс в жизни. Она могла бы спросить у Блейкенуэллов, не готовы ли они взять на пару недель служанку на пробу, и сказать, что вопрос оплаты за это время решит их благотворительная организация, – поспешно произнесла Виктория. – Я уже представляю, что Блейкенуэллы с удовольствием возьмут бесплатную рабочую силу.

– Правильно ли я понял, мисс Виктория, – если ваш план сработает, вы пойдете в услужение к Блейкенуэллам? – поинтересовался Хопкинс.

– Совершенно верно. Самому основному меня наверняка сможет научить миссис Доджсон.

Виктория была совершенно уверена в своем плане.

– Что ж, если вы так настроены… – Хопкинс откашлялся и неуверенно переглянулся с миссис Доджсон.

– Вот гадость…

Виктория выругалась. Фарфоровая чашка выскользнула у нее из рук и разбилась о край мойки. Ее план сработал: Констанс действительно сумела устроить ее на неоплачиваемую должность посудомойки в резиденции Блейкенуэллов в Корнуэлле. В сезон аристократия и высшие слои общества проводили время в Лондоне, а с начала мая по начало августа семейство в основном обитало за городом. И только маркиз чаще приезжал в столицу, чтобы принять участие в заседаниях верхней палаты. На следующее утро ей предстояло ехать в Корнуэлл, однако ее умение мыть посуду и делать уборку все еще оставляло желать лучшего, хотя миссис Доджсон приложила много усилий, чтобы научить ее этому.

Виктория выбросила в мусор осколки и снова занялась грязной посудой. Она ведь знала, что не обладает склонностью к работе по хозяйству, однако не предполагала, что настолько неуклюжа и что даже несмотря на тренировки у нее ничего не получится. «Что ж, мне нужно продержаться в их загородном имении всего лишь пару дней, – пыталась успокоить себя девушка. – Пока я не найду информацию, компрометирующую маркиза Блейкенуэлла. А потом пусть себе увольняют».

Рэндольф все еще не подавал о себе вестей, несмотря на то что с момента их последней встречи в Айви-маноре прошла уже почти целая неделя. Виктория пыталась написать ему, но потом передумала. Ей не хотелось, чтобы герцог подумал, будто она за ним бегает.

Ко всему прочему, утром пришло письмо от мистера Монтгомери. Он сообщал ей, что суд по вопросу опеки состоится почти через два месяца. Председательствовать на нем будет судья, с которым ее дедушка состоит в одном клубе. Несмотря на то что Виктория понимала, что дедушка будет задействовать свои социальные связи, это известие напугало ее.

Она только что домыла последнюю тарелку и взяла в руки льняное полотенце, чтобы вытереть ее, когда в дверь позвонили. Поскольку Хопкинса и миссис Доджсон в квартире не было, девушка вытерла мокрые руки о передник и бросилась в коридор. Она немного надеялась на то, что за ней окажется слуга с весточкой от Рэндольфа, однако, открыв дверь, отпрянула. На пороге стояла ее бабушка. Как обычно, одета она была безупречно. В дополнение к пальто песочного цвета с большим модным воротником на ней была шляпа лодочкой, украшенная двумя элегантно изогнутыми перьями.

– О, добрый… добрый день… – удивленно пробормотала Виктория.

– Что за вид? – Бабушка Гермиона окинула критическим взглядом влажный полосатый передник Виктории. Только теперь девушка осознала, что из собранного на затылке пучка выбилась прядь и упала ей на лицо. Кроме того, лицо ее покраснело из-за мытья посуды в горячей воде, а кожа наверняка блестела. – Вы с Хопкинсом что же, обеднели настолько, что ты еще и убираешь в доме? – скривившись, добавила гостья.

– Нет, просто немного помогаю миссис Доджсон, – солгала Виктория.

– Неужели? – Бабушка Гермиона даже не пыталась скрыть недоверие. – Можно мне войти, скажи на милость? Не хотелось бы вести беседу с тобой прямо на пороге.

Виктория провела леди Гленмораг в библиотеку, и та опустилась в кресло. К счастью, она не обратила внимания на светлое место на обоях, где висел портрет кокер-спаниеля.

– Уже назначена дата заседания суда по поводу вопроса опекунства, – заявила она.

– Я знаю, – кивнула Виктория. – Мистер Монтгомери сообщил мне об этом.

– Ты все еще можешь избежать всех этих неприятностей, если согласишься жить со мной и своим дедушкой до своего двадцать первого дня рождения. В этом случае твой дедушка отзовет иск.

– Мне это не нужно, и мой отец этого не хотел бы, – решительно заявила Виктория. – А вы с дедушкой не боитесь привлечь общественный интерес, который неизбежно повлечет за собой подобный иск? – не удержалась от вопроса она.

Девушка очень надеялась, что бабушка не заметит, насколько сильно ее тревожит предстоящий процесс на самом деле.

– Нас заботит исключительно твое благополучие, – Гермиона Гленмораг состроила не очень убедительную обиженную гримасу.

– Я была бы совершенно счастлива, если бы вы оставили меня в покое.

– Чтобы ты опять водилась с этими непристойными женщинами из Ист-Энда? Никогда! – Бабушка Гермиона поднялась. – Если ты вдруг передумаешь и будешь готова переехать к нам с дедушкой, дай знать.

– Я точно не передумаю. – Виктория тоже поднялась и покачала головой.

Бабушка снова остановила на ней задумчивый взгляд, отчего Виктории всякий раз становилось не по себе.

– Недавно ты обедала в «Рице» с графом Монтегю, – заявила она.

– Да, он пригласил меня. И я была одета прилично. Полагаю, по поводу общества герцога возразить нечего, не так ли? – вызывающим тоном заявила Виктория.

– Вероятно, ты еще не знаешь, что герцог пригласил нас с Изабель навестить его в их фамильной резиденции в Девоне?

– Рада за вас и Изабель. Находиться в обществе герцога очень приятно.

Виктория от всей души надеялась, что голос ее звучал равнодушно, однако по улыбке бабушки девушка поняла, что обмануть пожилую леди не сумела.

– В отличие от тебя, милая моя, Изабель – хорошая партия для мужчины, желающего многого добиться в политике, – выпустив стрелу, леди Гленмораг с достоинством направилась к двери.

Виктория смотрела ей вслед, стиснув кулаки. Нет, не может быть, чтобы Рэндольф интересовался ее кузиной! Бабушка Гермиона наверняка солгала, просто ради того, чтобы позлить ее.

Глава 25

Вокзал Сент-Остелл был маленьким. Меж лугами и полями, еще покрытыми росой, вилось всего две колеи. Усталая Виктория сошла с поезда. Она провела в пути всю ночь с тех пор, как Хопкинс и миссис Доджсон посадили ее вчера вечером на поезд на вокзале Ватерлоо. Время от времени она засыпала. После нескольких часов, проведенных на деревянных лавках, она стала лучше понимать отношение Хопкинса к путешествиям третьим классом. Подхватив свой маленький чемоданчик, девушка огляделась по сторонам.

К ней подошел худощавый мужчина в форме кучера.

– Кэти Таулер? – с сильным корнуэльским акцентом поинтересовался он.

– Да, это я. – Она выбрала это имя на время расследования в резиденции Блейкенуэллов.

– Тогда идем со мной.

Добродушный кучер подхватил ее чемодан. Он повел девушку в обход здания вокзала, к транспортному средству, напомнившему Виктории уменьшенную копию лондонской конки – большой кареты в форме ящика, которую тянули четыре лошади.

– Во время продолжительного уикенда в Блейкенуэлл-маноре гостило много людей, уехавших в Лондон утренним поездом, – пояснил кучер, открывая перед Викторией одну из дверей.

Внутри кареты обнаружилось шесть рядов скамеек, обтянутых синим бархатом. На последней сидели двое слуг помоложе и спали.

– И как вам в Блейкенуэлл-маноре? – робко поинтересовалась Виктория, вспомнив о своей роли посудомойки.

– Могло быть и хуже, – проворчал кучер. Такой ответ не успокоил бы Викторию, если бы она действительно была посудомойкой.

Усевшись на одной из лавок, она обернулась к слугам, однако те спали слишком крепко, чтобы она осмелилась разбудить их и начать разговор. Карета ехала через деревню, домики в которой были выбелены или построены из светлого камня, а затем через ложбину вверх по холму. По обе стороны была высокая живая изгородь. Когда карета въехала на холм, Виктория увидела крутое побережье и море густого лазурного цвета, а затем они снова свернули вглубь острова. Некоторое время они ехали через поля, где уже показались первые стебельки, а затем снова по дороге, обрамленной высокими изгородями. В какой-то момент глаза Виктории закрылись.

Проснулась она только тогда, когда карета остановилась перед конюшней. Повернув голову, заспанная девушка увидела напротив хозяйственного двора большое здание. Оно было выстроено в якобинском стиле и излучало холодную сдержанность, невольно заставляя думать о мужчинах и женщинах в темных одеждах с большими складчатыми воротниками.

«Найду ли я здесь указание на то, что сэр Френсис шантажировал маркиза и тот убил его?» – подавленно подумала девушка.

– Вот, Кэти, мы и на месте. – Кучер помог Виктории выбраться из кареты. – Эй, вы, двое! – Он помахал рукой слугам. – Возьмите у девушки чемодан и отведите ее к миссис Эйнторп.

Слуги – Виктория решила, что им было немногим более двадцати – с любопытством рассматривали ее, пока они шли к дому.

– Первая работа? – наконец спросил один из них.

У него было круглое веснушчатое лицо, и он, как и кучер, говорил с сильным корнуэльским акцентом. А второй мог бы позировать для статуи Адониса – настолько он был красив со своими темными волосами, большими глазами под длинными ресницами и правильными чертами лица, как только теперь заметила Виктория.

– Да, – снова робко ответила она, – то есть я здесь временно. Попробовать. Одна леди поручилась за меня, чтобы меня взяли сюда.

– Вряд ли миссис Эйнторп отнесется снисходительнее с учетом этого, – криво усмехнулся красивый слуга. – Она та еще ведьма. Кстати, меня зовут Уильям, а этот корнский крестьянин, – и он толкнул второго слугу в бок, – Джон.

Виктории оставалось только признать правоту оценки нрава миссис Эйнторп. Экономке было около шестидесяти лет. В своем темно-сером платье, с узким лицом, обрамленным седыми волосами, она напоминала ястреба. И смотрела на Викторию пристально, точь-в-точь хищная птица.

– Покажи-ка мне свои руки, – заявила она.

Виктория вспомнила, что она теперь служанка, и послушно выполнила приказ. Поскольку в последние несколько дней она часто мыла посуду и убирала под руководством миссис Доджсон, кожа потрескалась. Но миссис Эйнторп перевернула ее руки ладонями вверх и увидела гладкие ладони без мозолей.

– Значит, ты к тяжелому труду не приучена, – заявила она.

– Наша семья знавала и лучшие времена, – потупившись, пробормотала Виктория. – Но я буду делать все, что скажете.

– Очень надеюсь на это, – миссис Эйнторп снова пристально посмотрела на нее. – И речь у тебя не как у служанки, – судя по тону, это следовало расценивать как упрек. А ведь Виктория изо всех сил старалась говорить с акцентом жительницы Ист-Энда. – Как бы там ни было… – миссис Эйнторп поднялась со стула, стоявшего у камина в столовой для слуг. Зазвенела связка ключей на поясе. – Позавчера две наши помощницы кухарки заболели, у них сильный жар. Так что ты нам действительно нужна, – прозвучало это так, будто Виктория должна быть благодарна за то, что никому не будет в тягость. – Сейчас я отведу тебя в моечную. Там ты познакомишься с Агнес, другой посудомойкой. Эта лестница, – миссис Эйнторп повернулась и указала на ступеньки, начинавшиеся в конце комнаты, – ведет в покои господ. Без моего специального разрешения ты туда не пойдешь. Мы друг друга поняли?

– Да, миссис Эйнторп, – униженно произнесла Виктория. Она уже от души презирала экономку.

Миссис Эйнторп торопливо прогнала ее через огромную кухню с бордовыми стенами, где царила весьма оживленная атмосфера. Помощницы кухарки заваривали чай, жарили яйца и почки, поджаривали хлеб на открытом огне. Судя по всему, скоро семейство Блейкенуэлл будет завтракать. В центре комнаты потолок был выше на несколько метров, в нем были окна – Виктория предположила, что это для улучшения вентиляции.

Однако размышлять об этом было некогда, поскольку они с экономкой пришли в моечную. У большой деревянной раковины стояла хрупкая девушка ростом еще ниже Виктории и скоблила сковороды.

– Агнес!

Услышав резкий голос миссис Эйнторп, девушка обернулась. Теперь Виктория увидела, что ей не больше четырнадцати-пятнадцати лет. Из-под чепца Агнес выбилась прядь светлых волос. Ее нельзя было назвать красивой в полном смысле этого слова, для этого ее узкое личико было слишком худым, но огромные синие глаза придавали ей сходство с эльфом. Виктории она сразу понравилась.

– Да, миссис Эйнторп? – Девушка испуганно взглянула на экономку.

– Это Кэти, – миссис Эйнторп указала на Викторию. – Она будет помогать тебе мыть и чистить посуду. Сейчас ты отведешь ее в кладовую, где стоят чемоданы, чтобы она переоделась. Там же она будет спать. Потому что все постели в крыле горничных заняты, Кэти, – миссис Эйнторп пристально посмотрела на Викторию, – после этого я хочу увидеть, что ты приступила к работе.

Виктория едва вспомнила о том, что нужно вовремя сказать:

– Да, миссис Эйнторп.

Как только экономка отвернулась и направилась в кухню, Агнес робко улыбнулась новенькой.

– Добро пожаловать, – прошептала она с шотландским акцентом. – Я очень рада, что ты здесь. Одной с работой не справиться, особенно если гости проводят здесь весь уикенд.

– Я еще никогда не работала посудомойкой, – призналась Виктория. – Боюсь, поначалу помощи от меня будет немного.

– Ах, да я научу тебя всему, что нужно, – приветливо отозвалась Агнес, когда они вместе поднимались по черной лестнице.

– А давно ты здесь работаешь? – поинтересовалась Виктория.

– Около года. Мисис Эйнторп очень строгая. Но если появляется немного свободного времени, мне разрешают выходить в сад. Я люблю растения, особенно цветы. Мистер Конвен, старший садовник, очень мил и иногда даже разрешает мне зайти в какую-нибудь теплицу. Если бы я была мальчиком, то попыталась бы устроиться на работу садовником. – Голос Агнес прозвучал несколько тоскливо.

«К такой эльфийской внешности очень подходит ее любовь к цветам», – подумалось Виктории.

– В Кью-Гарденсе в Лондоне женщины с недавних пор могут обучиться ремеслу садовника, – сообщила она.

– Но точно не такие бедные крестьянки, как я, – покачала головой Агнес. Она произнесла это совершенно будничным тоном, и Виктории стало неловко от осознания того, сколько же у нее все-таки привилегий.

Они поднялись на верхний этаж и пошли по длинному коридору, пол которого был выстлан потрепанным красным ковром. В окна виден был вход в здание и сторожка у ворот, построенная в готическом стиле.

– Здесь комнаты служанок, – пояснила Агнес, показывая на двери. – Мне жаль, что тебе придется спать в кладовой. Но я делю комнату с еще одной служанкой, и третья кровать точно не поместится.

– Ах, ничего страшного.

На самом деле Виктория была очень рада тому, что не придется ни с кем делить комнату, поскольку таким образом можно было незаметно входить и выходить из комнаты ночью. В конце коридора обнаружилась дверь, которую Агнес открыла перед ней.

– Я подожду снаружи, пока ты переоденешься, – сказала она.

– Мило с твоей стороны, – улыбнулась Виктория.

В кладовой лежало множество чемоданов самого разного размера и вида, а также шляпные коробки и сундуки. Крышу поддерживали деревянные балки, кирпичи ничем не были обшиты. В углу стояла металлическая кровать, рядом – стул и свеча на нем. Виктория быстро переоделась – ее униформа посудомойки состояла из платья из грубой черной ткани и серого полосатого передника. Поглядевшись в карманное зеркальце, девушка проверила, хорошо ли сидит чепец, а затем скорчила рожу.

«Вряд ли время, проведенное в Блейкенуэлл-маноре, будет приятным…»

Три дня спустя Виктория потянулась, разминая ноющую спину, и зевнула. «Никогда больше не буду есть желе», – мрачно подумала она. Постепенно ей становилось дурно уже только при виде больших медных форм, в которые заливали жидкое желе, чтобы оно застыло и его можно было подавать на стол. Чистить формы, напоминающие горы песка, с множеством маленьких закруглений, уголков и изгибов, было сущим адом. Не то чтобы остальная работа была легче легкого. Наоборот, если бы Агнес не помогала ей постоянно, ее давно уволили бы, несмотря на то что работала Виктория бесплатно.

С тех пор как появилась в Блейкенуэлл-маноре, она разбила уже четыре тарелки и одну большую миску. Миссис Эйнторп заверила ее, что если ее когда-нибудь возьмут на работу, ей придется заплатить за посуду. Виктория возблагодарила небеса за то, что этого никогда не случится, снова макая тряпку в миску с песком и опять принимаясь за чистку медной формы.

При этом она еще не обнаружила ровным счетом ничего, ради чего стоило бы терпеть подобные мучения. На данный момент она сумела определить лишь, где какие комнаты находятся. Это удалось выяснить путем осторожных расспросов Агнес и других слуг и во время тайных ночных вылазок. В последнее время она спала не более четырех-пяти часов и иногда днем из-за этого чувствовала себя практически сомнамбулой.

– Давай я сделаю, – приветливо предложила Агнес, вернувшаяся в моечную со стопкой свежих полотенец для посуды, и забрала тряпку у Виктории. – Лучше вытри остальные тарелки, – на длинном столе возле раковины на деревянных поддонах стояла еще целая груда тарелок. Виктория начала вытирать, а Агнес быстро и умело вычистила медную форму.

Ветер пригибал к земле живую изгородь из лавровых кустов, росших здесь, как и в поместье сэра Френсиса, и в проем стал виден клочок голубого неба. Виктория с тоской посмотрела на него.

– Кажется, погода хорошая, – заметила она.

Она не понимала многого, в том числе и того, что, работая в кухне большого поместья, иногда по многу часов нельзя увидеть небо.

– Да, я только что была в саду. – Агнес поставила медную форму на стол и стала помогать Виктории вытирать посуду. – Миссис Эйнторп поручила мне отнести мистеру Конвену список овощей, которые ей понадобятся завтра для готовки. Заболела еще одна помощница кухарки, поэтому миссис Эйнторп поручила это мне, – пояснила она. – Потом я быстро сбегала в цветник, хотя вообще-то не должна была этого делать. Там как раз зацветают тюльпаны. Я просто должна была посмотреть на них. Мистер Конван выращивает такие красивые сорта! Тюльпаны-попугаи с красно-белыми неровными чашечками, темно-фиолетовые, почти черные. – На ее узеньком личике снова проявилась тоска, как бывало всякий раз, когда она заводила разговор о растениях. Виктория как раз хотела сказать Агнес, что ей не стоит так переживать и мучиться угрызениями совести, когда та продолжила: – А в теплице с орхидеями я видела виконта Лоренса с Уильямом. Они стояли совсем близко друг к другу, и виконт коснулся щеки Уильяма, – Агнес сказала об этом мимоходом, и Виктории потребовалось мгновение, чтобы понять, что только что сказала девушка.

– Ты хочешь сказать… виконт ласкал Уильяма? – переспросила она.

Виконт Лоренс был старшим сыном и наследником маркиза.

– Да, примерно так, – Агнес положила сухую тарелку на стопку других таких же. – Вообще-то, сейчас, когда мы заговорили об этом, это кажется мне довольно странным.

«Уильям – исключительно красивый молодой человек», – промелькнуло в голове у Виктории. Она понизила голос до шепота:

– Ты не слышала, другие слуги не говорили о том, что, может быть, виконт гомосексуален?

– Гомосексуален… это как? – Агнес удивленно смотрела на нее большими синими глазами.

– Э… это значит, что один мужчина любит другого мужчину и добивается близости с ним.

Глаза Агнес расширились еще больше.

– Что? Так бывает?

– Да, но лучше не рассказывай о том, что мы говорили об этом, другим слугам и, главное, миссис Эйнторп и дворецкому.

«Если виконт действительно гомосексуалист, то у сэра Френсиса явно было то, чем можно шантажировать маркиза, – размышляла Виктория, задумчиво остановившись напротив поддона с тарелками. – Это нужно обязательно выяснить».

– Кэти! – Агнес тронула ее за руку и улыбнулась. – Ты что, не слышала звонка? Пора пить чай.

Будучи посудомойками, Виктория и Агнес находились в самом низу иерархической лестницы слуг, и, соответственно, их место было в самом конце длинного стола, стоявшего в столовой для слуг. Они пили крепкий черный чай из коричневых керамических чашек, ели толстые ломти хлеба с маслом и мармеладом, а еще пирог, довольно неплохой на вкус, однако же кухарке явно было далеко до поварского мастерства Хопкинса. Миссис Эйнторп и дворецкий, мистер Гревис, еще не пришли, что было довольно необычно, поскольку они всегда давали команду садиться за стол.

Только теперь, сев за стол, Виктория осознала, насколько сильно устала. Она пила горячий чай маленькими глотками. Разговоры других слуг она слушала лишь краем уха, они доносились словно бы издалека. Девушка знала, где находится спальня виконта, однако провести там обыск было тяжело, если не невозможно, поскольку она не имела права входить в коридор, где находились комнаты семьи. А ночью виконт, скорее всего, спал в своей постели. Возможно, в комнатах маркиза удастся найти намек на шантаж. Если по пути туда ее не сморит сон…

Звук отодвигающихся стульев заставил Викторию поднять голову. В комнату вошли миссис Эйнторп и мистер Гревис, и все слуги поднялись со своих мест, как было принято. Виктория едва сообразила, что тоже должна встать. Ах, как же она все это ненавидела!

Мистер Гревис, стройный деятельный мужчина за шестьдесят, почти так же тщательно следивший за собственными манерами, как и Хопкинс, выглядел взволнованным, и щеки у обычно бледной миссис Эйнторп слегка покраснели. Дворецкий развел руками.

– Я очень рад, что имею честь сообщить вам о том, что сам узнал только что… – на миг голос его прервался, – что его величество король проведет в Блейкенуэлл-маноре будущий уикенд. У нас остается всего два дня на подготовку, но я уверен, что каждый из вас сделает все от него зависящее, чтобы король Эдуард остался доволен, и не опозорит честь семьи Блейкенуэллов.

– Боже мой, сюда приедет король…

Агнес прикрыла рот ладошкой и радостно улыбнулась Виктории. Остальные слуги тоже принялись взволнованно перешептываться.

«Это значит, работы будет еще больше», – расстроенно подумала Виктория, зная, что король всегда путешествует с большой свитой, однако уже в следующий миг поняла, что вообще-то проблема заключается совершенно не в этом. Король наверняка привезет с собой охранников, что еще больше затруднит для нее незаметное перемещение по дому.

Надо же, что за невезение! Больше всего Виктории хотелось закричать от отчаяния.

Глава 26

– Интересно, как там мисс Виктория? – спросила миссис Доджсон на следующий день, когда они с Хопкинсом сели пить чай в кухне в квартире у Грин-парка.

– О, она просто замечательная девушка. Уверен, что она справится со своей задачей, – в голосе Хопкинса, когда он наливал чай миссис Доджсон, прозвучала некоторая гордость.

После этого он передал ей как всегда проглаженный выпуск «Таймс», зная, что она любит читать новости. Пока женщина читала газету, он попробовал свой только что испеченный шоколадный пирог. В некотором смысле это был эксперимент, поскольку пирог не выпекался, а готовился на водяной бане. Пирог имел кремовую консистенцию и очень понравился Хопкинсу. Он как раз поднес ко рту второй кусок, когда миссис Доджсон опустила газету и в ужасе уставилась на него.

– О, мистер Хопкинс! – простонала она. – Здесь сказано, что в связи с пожаром король вынужден отменить свои планы по визиту в Фоуви-холл в Корнуэлле и вместо этого отправится в Блейкенуэлл-манор.

– О господи… – Хопкинс поднялся, а затем склонился над страницей и поспешно пробежал глазами статью. Среди гостей числится также герцог Монтегю, – прочел он. В глаза ему бросились еще два имени в списке, леди Гермиона Гленмораг и ее двоюродная племянница, леди Изабель Бредон, а затем он увидел, что для охраны короля ему предоставляется несколько сотрудников Скотленд-Ярда. Подобные меры были необходимы из-за убийства сэра Френсиса Сандерленда, в связи с тем что по-прежнему предполагалось участие террористов. – Надеюсь, среди этих сотрудников не будет инспектора Эрмитейджа, – пробормотал он.

– Мистер Хопкинс, мы должны предупредить мисс Викторию.

Миссис Доджсон испуганно вцепилась в салфетку. Даже Хопкинс почувствовал, что в душе нарастает что-то вроде панического страха, хотя он, конечно же, никогда не позволил бы себе его проявить.

– Я отправляюсь к леди Хогарт, – заявил он, – возможно, в Блейкенуэлл-маноре есть телефон и я под каким-нибудь предлогом смогу поговорить с мисс Викторией.

И с этими словами он выбежал в прихожую, чтобы взять пальто.

– Ну как, есть в Блейкенуэлл-маноре телефон? Вы смогли поговорить с мисс Викторией? – нетерпеливо воскликнула миссис Доджсон, когда спустя два часа Хопкинс вернулся домой. На столе лежало вязание, однако женщина слишком нервничала, чтобы заниматься им. Чтобы чем-то занять себя, она мыла полы в кухне и прихожей, хотя в этом не было необходимости.

– К сожалению, нет, – Хопкинс вздохнул и опустился на стул. Выглядел он подавленным. – Такое современное оборудование установлено только в лондонском доме Блейкенуэллов. Я подумывал о том, чтобы сесть в ночной поезд до Корнуэлла, однако я все равно не успел бы.

– Мы могли бы послать телеграмму – что-то вроде того, что кто-то из семьи Виктории заболел и поэтому ей нужно срочно вернуться в Лондон. – Во взгляде миссис Доджсон затеплилась надежда.

– Леди Хогарт сказала семье Блейкенуэлл, что мисс Виктория – сирота, – покачал головой Хопкинс. – Кроме того, обитатели Ист-Энда обычно не прибегают к помощи телеграмм. Для них это слишком дорого. Нет, если бы мисс Виктория получила телеграмму, это вызвало бы всеобщее подозрение. Боюсь, у нас не остается иного выхода, кроме как надеяться, что мисс Виктория вовремя поймет, в какой опасности оказалась. Хотя я, конечно, терпеть не могу бездействовать, – последние слова Хопкинс произнес с непривычным нажимом и снова глубоко вздохнул.

– Мать мисс Виктории была ведь католичкой, верно?

– Да, а почему вы спрашиваете? – Хопкинс взглянул на миссис Доджсон с удивлением.

– В принципе, я не люблю папистов и их суеверные ритуалы. – Экономка нерешительно закусила нижнюю губу. – Но у католиков ведь есть обычай зажигать свечу, если хочешь кому-то помочь?

– Да, полагаю, они действительно соблюдают эти странные ритуалы, – кивнул Хопкинс.

– Тогда я поеду в католическую церковь в Бромптоне и поставлю свечу за мисс Викторию. Если уж больше мы для нее ничего не можем сделать, – и миссис Доджсон поднялась, увлекаемая жаждой деятельности.

– Что ж, по крайней мере, это не повредит, – покачал головой Хопкинс. – Я буду сопровождать вас, миссис Доджсон.

«Во что я ввязалась?» – подумала Виктория, возившаяся с жирной кастрюлей, которая, как девушка ни старалась, никак не хотела становиться чище. Последний день был сущим кошмаром. После того как мистер Гревис сообщил о том, что король проведет уикенд в Блейкенуэлл-маноре, всех слуг отправили работать. На протяжении бесконечных часов они вместе с Агнес мыли и полировали до блеска бокалы, которыми давно не пользовались. Затем им пришлось помогать горничным готовить комнаты для гостей. Миссис Эйнторп отпустила их только около часу ночи.

Виктория планировала поспать часок, а затем заняться своими ночными поисками, однако так устала, что проспала звонок будильника. Проснулась она только через четыре часа, когда Агнес разбудила ее в начале нового рабочего дня.

«Даже рабы в древности не вкалывали больше», – с горечью думала Виктория, взваливая тяжелую кастрюлю на поддон для сушки посуды.

– У нас не осталось мыла для мытья посуды. – Агнес, которая, как обычно, легко справлялась со своей частью работы, обернулась к Виктории. – Я быстренько сбегаю к миссис Эйнторп и принесу еще. Ах, первые гости уже наверняка прибыли. Я все еще не верю, что сегодня вечером увижу короля, – и она убежала, довольная. Как и другие девушки, Агнес была вне себя от радости из-за предстоящего визита короля. Семья Блейкенуэлл и слуги должны были выстроиться у дверей, чтобы приветствовать Эдуарда.

Виктория как раз окунула в горячую воду еще одну грязную кастрюлю, когда в моечной появился мистер Гревис, что случалось весьма нечасто. Он огляделся по сторонам, словно ища что-то.

– А где Агнес? – спросил он, помолчав.

– Пошла к миссис Эйнторп за мылом, – ответила Виктория, а затем поспешно добавила подобострастное «мистер Гревис».

Дворецкий окинул ее взглядом.

– Скажи кухарке, пусть даст тебе чистый передник и опусти рукава. Леди Палмер, одной из гостей, стало нехорошо, она попросила чаю. Все горничные заняты, поэтому отнесешь его ты.

– Конечно, мистер Гревис. – Виктория послушно кивнула.

«Что ж, хоть таким образом удастся выбраться из этой влажной и душной дыры», – язвительно подумала она.

В огромной кухне было жарко, как в тропиках. Работали все печи, а за длинным столом служанки прилежно занимались подготовкой блюд для предстоящего ужина. Виктория успела увидеть миски с мелко нарезанными овощами, потрошеной рыбой и маринованными кусками мяса. Кухарка, стоя у одной из печей, возилась с жарким на сковороде и одновременно звучным голосом отдавала распоряжения помощницам. Увидев Викторию и мистера Гревиса, она ненадолго отошла с поста, вручила Виктории чистый накрахмаленный передник и указала на поднос, стоявший на буфете.

– Комната леди Палмер находится на третьем этаже, в правом боковом крыле, – резко заявила она. – Читай, что написано на табличках, и не ошибешься.

Виктория взяла в руки поднос, на котором стояли чайник, чашка и тарелочка с выпечкой, и направилась к черной лестнице. По сравнению с кухней там было прохладно. Поднимаясь по лестнице, девушка размышляла о том, что хорошо все же, что король и его свита разместились в левом боковом крыле, поскольку кабинет маркиза и спальня виконта находились в главном здании. Она от всей души надеялась, что там не будет бродить королевская стража.

К дверям гостевых комнат на третьем этаже, как и в Айви-маноре, были прикреплены серебряные рамочки, в которые вкладывали таблички с именами гостей, написанные на дорогой бумаге. Виктория прошла мимо комнат леди Клер Морган, некой леди Артур – слава богу, этих людей она не знала, – а затем наконец оказалась рядом с комнатой леди Палмер. На стук ей открыла горничная и приняла поднос. Дверь закрылась, и Виктория хотела было вернуться на черную лестницу, когда открылась другая дверь. Оттуда вышли молодая светловолосая девушка в элегантном шелковом платье цвета увядшей розы, с кружевами, и пожилая леди, одетая столь же изысканно.

«Наверное, я ошиблась, – испугалась Виктория. – Не может быть, чтобы Изабель и бабушка Гермиона были здесь».

Светловолосая девушка бросила быстрый взгляд в ее сторону, Виктория поспешно опустила голову и сделала книксен. Сомнений быть не могло: ее кузина и бабушка были в числе гостей.

Девушка думала, что Изабель вот-вот испуганно вскрикнет, однако та лишь отвернулась и вместе с леди Гленмораг направилась в сторону главной лестницы. Переведя дух, Виктория осознала, что, будучи служанкой, она стала практически невидимкой. Набравшись храбрости, она осторожно пошла за обеими леди и дошла почти до самого конца коридора, когда Изабель с ее бабушкой свернули и по одному из крыльев лестницы стали спускаться в зал. Там уже собрались другие гости. До ушей Виктории донеслись смех и гул голосов.

От толпы отделился высокий светловолосый мужчина и направился навстречу обеим женщинам. Одетый в серый костюм, он все равно выглядел так, словно пришел из эпохи героев. Сердце Виктории забилось: Рэндольф! Девушка как завороженная следила за каждым его шагом. Он встретил Изабель и бабушку Гермиону на нижней ступеньке лестницы. Поклонился леди Гленмораг, затем поцеловал руку Изабель. Та что-то сказала ему, слегка коснулась его руки. Виктория находилась слишком далеко, чтобы слышать, о чем они говорят, однако, судя по всему, отношения у Рэндольфа с ее кузиной были очень близкими.

«Рэндольф приехал сюда не из-за Изабель, – пыталась убедить она себя. – Они оба оказались среди гостей по чистой случайности. Кроме того, Изабель пыталась флиртовать с Рэндольфом еще на балу во дворце и в Гайд-парке».

Девушке вдруг вспомнились слова бабушки Гермионы: «Изабель, в отличие от тебя, моя милая, хорошая партия».

– Что, нечем заняться?

Мужской голос заставил Викторию вздрогнуть. Прямо перед ней, настолько близко, что едва не касался ее, стоял мужчина. На вид ему было слегка за двадцать. Говорил он в манере высших слоев общества и был весьма привлекателен, однако же что-то в его улыбке ей не понравилось.

– Эта лестница такая красивая, сэр, – ответила она, обводя рукой роспись на потолке зала и украшенные резьбой перила. – Поэтому я забыла о времени. Прошу прощения, сэр, – она присела в книксене и хотела было уже прошмыгнуть мимо него в сторону лестницы для слуг, однако мужчина преградил ей путь.

– Да, понимаю, этот зал кажется тебе, должно быть, сказочным, – произнес он. – Ты хорошенькая. Недавно здесь?

– Да, сэр, я работаю в Блейкенуэлл-маноре всего несколько дней.

– И фигура у тебя хорошая.

Мужчина схватил Викторию за грудь. Сначала она растерялась, но потом рефлекторно подняла руку, чтобы отвесить ему пощечину.

– Мистер Хелмсли, как хорошо, что вы в числе гостей!

Резкий голос миссис Эйнторп заставил его вздрогнуть.

– О, миссис Эйнторп, как я рад снова видеть вас! Надеюсь, вы себя хорошо чувствуете? – Он слегка поклонился с ироничной ухмылкой, подмигнул Виктории, а затем сбежал вниз по лестнице.

– Берегись мистера Хелмсли, а еще лучше – старайся вообще не попадаться ему на глаза, – миссис Эйнторп бросила ему вдогонку презрительный взгляд. – Он все время охотится на молоденьких служанок и часто распускает руки. Я пыталась сообщить лорду и леди Блейкенуэлл, однако в их понимании джентльмен на такое не способен, – на миг строгая экономка показалась Виктории усталой, и девушка испытала к ней что-то вроде симпатии, но уже в следующий миг все рассеялось. – Нечего стоять здесь и глазеть на гостей, Кэти! – фыркнула она. – Пора приниматься за работу!

Когда Виктория снова вернулась в моечную, оказалось, что за это время там скопились горы посуды. У деревянной мойки стояла Агнес, руки ее по локоть были в мыльной воде.

– Я кажусь себе Сизифом, – с горечью в голосе пробормотала Виктория, закатывая рукава платья и вешая чистый передник на крючок. – Только домоешь посуду, как уже новую приносят.

– А кто такой Сизиф? – спросила Агнес, убирая с лица влажные пряди.

– Герой античного мифа. В качестве наказания за какое-то преступление – я забыла, что он такого совершил, – он поднимал на гору тяжелый камень. Стоило ему вкатить его на самый верх, как он снова падал вниз. Поэтому сизифов труд – это работа, которой нет конца.

– Кэти, тебе не нравится быть посудомойкой, верно? – голос Агнес прозвучал сочувственно.

– Нет, я с трудом… э… не могу себе представить, чтобы заниматься этим из года в год, – вздохнула Виктория. Вообще-то она не представляла себе, что сумеет выдержать этот труд больше одной недели.

– У тебя руки совсем полопались, – Агнес вытерла ладони о серо-голубой передник, а затем взяла Викторию за руку, отвела к скамье, усадила рядом с собой и вынула из кармана передника баночку. – Возьми мою мазь, – предложила она. – Помогает от раздражения на коже.

– Очень мило с твоей стороны. – Виктория с благодарностью улыбнулась Агнес. Кожа у нее на руках действительно сильно покраснела и болела. Но стоило намазать руки мазью, как боль отступила.

– Нет смысла спорить с судьбой, – мягко произнесла Агнес. – От этого все будет только хуже.

– А ты действительно хочешь всю жизнь быть служанкой? – спросила Виктория.

– Просто у меня нет другого выхода. Кроме, разве что, возможности найти мужчину, который женится на мне.

– Но ведь тебе хотелось бы работать в саду…

– Я ведь уже говорила, я женщина, и этот путь для меня закрыт, – покачала головой Агнес. – А то, что ты рассказывала про то место в Лондоне, где женщины могут обучиться профессии садовника… Это я себе никогда не смогу позволить…

– Может быть, в Кью-Гарденс дают стипендию.

На миг взгляд Агнес стал мечтательным, но затем девушка решительно покачала головой.

– От мечтаний одна боль, – заявила она, и свет в ее больших синих глазах померк.

– Ах, Агнес, – возразила Виктория, – а я, наоборот, думаю, что за мечты нужно бороться, – однако девушка не успела ответить ей, поскольку в моечную вбежал слуга.

– Только что сообщили, что король с эскортом скоро будут у ворот! – воскликнул он. – Все слуги должны собраться и выстроиться у дверей вместе с хозяевами и гостями.

«Нельзя, чтобы бабушка Гермиона, Изабель или Рэндольф заметили меня!» – испугалась Виктория.

Она хотела было отказаться и под каким-нибудь предлогом остаться в моечной, однако взволнованная Агнес уже схватила ее за руку и потащила в кухню, где выстроились слуги под строгими взглядами мистера Гревиса и миссис Эйнторп.

– Что ж…

Мистер Гревис нервно поправил галстук, затем распахнул дверь, ведущую на задний двор, и слуги размеренным шагом направились на улицу.

Обойдя дом, дворецкий и миссис Эйнторп выстроили слуг слева от портала. Виктория встала за спиной двух слуг повыше, а Агнес стояла рядом и робко переминалась с ноги на ногу. Дул приятный свежий ветер, заставляя трепетать вывешенный на крыше сторожки у ворот флаг. На небе не было ни облачка.

«Наверное, именно это в Германии называют кайзерветтер[8]», – пронеслось в голове у Виктории. Это слово она выучила благодаря одной из гувернанток, владевшей языком ее матери. Двери распахнулись, и на улицу вышло семейство Блейкенуэлл. Виктория узнала маркиза и его старшего сына, виконта Лоуренса, по фотографиям в газетах. Ему было чуть больше двадцати, он был светловолос и очень похож на свою мать, невысокую женщину с мягкими чертами лица. Рядом со своим широкоплечим мужем, маркизом, гордо поднявшим седовласую голову с орлиным профилем, она казалась совсем неприметной. Еще была дочь, судя по всему, младше брата, унаследовавшая ярко выраженные отцовские черты лица.

Если виконт был гомосексуалистом – а Виктория была твердо намерена выяснить правду, – девушка не могла себе представить, чтобы он убил сэра Френсиса и совершил остальные убийства. Однако от его отца этого вполне можно было ожидать. Виктория невольно пригнулась, когда на площадку перед домом вышли ее бабушка, Изабель и Рэндольф, заняв вместе с остальными гостями места справа от семейства Блейкенуэлл. Однако же, как ни боялась быть обнаруженной, девушка все равно поглядывала на кузину и Рэндольфа. Ей показалось или они только что обменялись весьма красноречивыми взглядами? Стоявшая рядом бабушка Гермиона казалась на удивление раздраженной. Виктория прекрасно знала эту строгую складку, частенько появлявшуюся у той на лбу.

«О нет…» – Виктория едва не вскрикнула от испуга. Она чуть выглянула из укрытия и поспешно отпрянула. Тем не менее ей показалось, что молодой человек, стоявший среди гостей, смотрел прямо в ее сторону. Быть того не может, чтобы Джереми Райдер тоже находился в Блейкенуэлл-маноре. Может быть, им с комиссаром известно, что она тоже здесь? Но нет, это невозможно. В таком случае комиссар наверняка давным-давно приказал бы арестовать ее. Громкие крики «ура» вернули Викторию к действительности. Агнес сжала ее руку и встала на цыпочки. В ворота въехал «роллс-ройс» с королевским штандартом, за ним ехали еще один автомобиль такой же марки и целый ряд карет. Автомобили медленно подъехали к дому, и слуги бросились открывать двери, когда королевский автомобиль остановился. Из него вышел король. На нем было пальто с меховым воротником, на голове – элегантная фетровая шляпа с лентой вокруг тульи, в руке – зажженная сигарета. Его широкое бородатое лицо было красным – как и во время бала во дворце. Он с веселой улыбкой оглядел встречающих.

Мужчины поклонились, женщины присели в глубоком реверансе. Выпрямившись и подняв голову, Виктория увидела инспектора Эрмитейджа и еще троих мужчин, вышедших из автомобиля, который остановился за королевским авто. Виктория подавленно проследила за тем, как маркиз и его супруга приветствовали короля и проводили в дом.

«Нет, – расстроенно подумала она, – пока в Блейкенуэлл-маноре находится инспектор Эрмитейдж, я не смогу бродить под дому». Более того, можно будет считать, что ей повезло, если он не обнаружит ее просто так.

Огорченная, Виктория вместе с Агнес вернулись к работе в моечной. Им постоянно приносили грязную посуду, кастрюли и сковородки, поскольку подготовка к ужину из десяти перемен блюд шла полным ходом. Виктория пыталась не думать о том, какие горы фарфора и стаканов ждут их после ужина. Ах, и почему короля должен был сопровождать именно инспектор Эрмитейдж! Да еще и Джереми Райдер находится в поместье! Девушке начинало казаться, что это какой-то заговор против нее.

Агнес выпустила грязную воду из мойки, и Виктория взяла с сушилки тяжелую чистую глиняную миску, намереваясь вытереть ее, однако уже в следующее мгновение та выскользнула у нее из рук и разбилась о каменный пол.

– Проклятье! – вырвалось у Виктории.

– Я не терплю ругательств от персонала! – услышала девушка голос миссис Эйнторп.

Надо же было экономке войти в кухню именно в этот момент, и вот теперь она стояла перед Викторией!

– На этот уикенд ты еще можешь остаться в Блейкенуэлл-маноре и даже получишь зарплату. Но после соберешь свои вещи и уйдешь. Ты самая неловкая посудомойка из всех, что мне доводилось видеть. Кроме того, я же вижу, что ты слишком хороша для такой работы.

– Но, миссис Эйнторп, Кэти действительно старается, – пришла ей на помощь Агнес. – Ей просто нужно немного времени, чтобы привыкнуть.

– Я не терплю возражений! – набросилась на нее миссис Эйнторп. – А ты, – она снова обернулась к Виктории, – пойдешь сейчас в огород к мистеру Конвану и попросишь у него двадцать огурцов. Надеюсь, так ты ничего не испортишь.

– Да, миссис Эйнторп, – заставила себя униженно произнести Виктория, хотя в душе все клокотало от ярости.

И только когда уже вышла из моечной, она осознала, что теперь, поскольку после уикенда ее уволят, у нее остается всего две ночи на то, чтобы выполнить поставленную самой себе задачу. Если она не хочет, чтобы время, проведенное в Блейкенуэлл-маноре, не прошло зря, ей придется за оставшиеся две ночи обыскать кабинет маркиза и спальню виконта.

Мистера Конвана, старшего садовника, Виктория нашла в оранжерее с орхидеями, где он отрезал отдельные метелки с дорогих цветов. Конечно же, в присутствии короля цветы в комнатах должны быть исключительными. Мистер Конван был спокойным бородатым мужчиной слегка за шестьдесят, и Виктория понимала, почему Агнес прониклась к нему доверием. Выполнив свое поручение, она хотела снова вернуться в дом, но была настолько взволнована, что вышла из теплицы не через ту дверь и вдруг оказалась перед старинной очень высокой тисовой изгородью, подстриженной в форме волны. Виктория хотела было снова развернуться, когда вдруг услышала за спиной женские голоса. Возможно, хозяйка дома показывала гостьям цветочные теплицы – это занятие было одним из излюбленных во время уикендов. Поскольку Виктория ни в коем случае не хотела рисковать и встречаться со своей бабушкой и Изабель, она поспешно пошла вдоль живой изгороди, пока не дошла до прохода, за которым открывался парк.

Девушка оказалась у небольшого пруда, берега которого заросли высокими папоротниками и огромными кустами ревеня. У озера обнаружилась лужайка, поднимавшаяся по холму в направлении дома и поросшая кустами рододендронов. И перед одним из этих кустов – Виктория была настолько потрясена, что не пошла дальше, – стояли ее бабушка Гермиона и Изабель и ругались. Они были слишком далеко, чтобы можно было услышать, о чем они говорят, однако язык их тел был весьма красноречив. Бабушка наступала, а Изабель защищалась. Вот теперь она даже закрыла лицо руками и расплакалась.

«Моя обычно безупречная кузина в чем-то провинилась», – с удивлением осознала Виктория. Услышав шаги с противоположной стороны, она вздрогнула. Повернув голову, она увидела, что к озеру идет Джереми. Девушка поспешно спряталась за кустом папоротника.

«Интересно, видел ли он меня?» – испуганно подумала девушка. Осторожно выглядывая из-за папоротника, она боялась вздохнуть. Но нет, Джереми спокойно продолжал путь. Вскоре он прошел так близко от нее, что она могла бы коснуться его, если бы протянула руку.

Позже, ночью, Виктория надела штаны, шерстяной свитер и ботинки на резиновой подошве. Погасив стоявшую рядом с кроватью свечу, она подкралась к двери кладовой. Осторожно приоткрыв ее, девушка выглянула в коридор и прислушалась. Убедившись, что все спокойно, она выскользнула наружу, а затем направилась к задней лестнице. Виктория прекрасно запомнила, как нужно идти. Коридоры и лестницы в Блейкенуэлл-маноре были запутанны, кроме того, повсюду было темно, поскольку электричество в дом еще не провели, а на черных лестницах из-за опасности возникновения пожара в такое время свет не зажигали. Поскольку в доме была королевская стража, девушка не осмелилась воспользоваться своим фонариком и осветить коридоры.

Было четыре часа утра. Последние гости отправились спать лишь около трех часов, и ровно столько же они с Агнес возились в моечной. В течение часа, пока она дожидалась, чтобы все в доме угомонились, девушка расхаживала взад-вперед по кладовой. Она до смерти устала и поэтому боялась, что уснет, если просто присядет. Что ж, по крайней мере, теперь ей мешало заснуть волнение. На обыск кабинета маркиза у нее будет не более часа. После этого придется снова начинать рабочий день посудомойки.

Виктория пересекла узкий коридор, где были расположены кладовые, и, поднявшись по еще одной деревянной лестнице, оказалась в широком коридоре, где были расположены кабинет маркиза и библиотека. Девушка прошла почти половину пути, когда одна из дверей открылась и в коридор упал луч света из комнаты. Виктория в панике оглянулась по сторонам. Совсем рядом было окно, занавешенное тяжелыми бархатными шторами. Она поспешно спряталась за них. До ее ушей донеслось бормотание мужских голосов. Прерывающийся нежный шепот. Виктория осторожно выглянула из-за шторы, чтобы осмотреть коридор, и увидела виконта, обнимавшего и целовавшего другого мужчину в вечернем костюме – судя по всему, одного из гостей. Мгновением позже они оторвались друг от друга и пошли каждый своей дорогой, словно ничего и не было.

«Значит, виконт действительно гомосексуалист», – решила Виктория, подождала еще несколько минут, затем вышла из своего укрытия и пробралась в кабинет маркиза.

Глава 27

«Нужно сообщить комиссару о том, что в Блейкенуэлл-маноре находится Виктория Бредон, – размышлял Джереми Райдер. – В принципе, я должен был сделать это несколько часов назад».

Он сидел в кресле в комнате для гостей. На ночном столике горела свеча. В оконном стекле Джереми видел отражение своего лица. За окном открывался вид на ночной парк. Было темно, за исключением света, падавшего из нескольких окон в боковом крыле, где разместили его величество короля и его свиту.

Джереми заметил Викторию среди слуг еще днем, но сначала подумал, что ему привиделось. Однако позже, в парке, он увидел ее снова и понял, что девушка в черном платье служанки и чепце на голове именно она, что он не ошибся. Ему пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы пройти мимо нее, делая вид, что ничего не заметил.

Скотленд-Ярд и тайный отдел, на который он работал, довольно быстро выяснили, что мертвец, найденный в пруду неподалеку от поместья сэра Френсиса, не кто иной, как частный детектив Томас Марчмейн. Дальнейшее расследование показало, что Марчмейн следил за сыном и наследником маркиза, а также стало известно о гомосексуальности виконта, после чего комиссар воспользовался своими связями. Джереми пригласили в Блейкенуэлл-манор в качестве придворного репортера. Даже инспектору Эрмитейджу было не известно о том, кто он на самом деле. Джереми должен был под любым предлогом продлить свое пребывание и найти доказательства того, что сэр Френсис действительно шантажировал маркиза. Эту догадку Виктория высказала еще после бала во дворце, однако же комиссар не поверил девушке.

Джереми пошел против своих обязанностей в первый раз, когда не сказал сэру Артуру о том, что Виктория находилась в Айви-маноре, причем в тот самый день, когда было найдено тело Марчмейна, несмотря на то что сам репортер полагал, что девушка занималась там расследованием. «Ты принес клятву. Ты не имеешь права ставить свои чувства выше обязанностей», – сказал он себе.

Молодой человек решил рано утром поехать в деревню и наконец отправить телеграмму комиссару, хотя ему совершенно не хотелось этого делать.

Во время ужина он видел, как герцог Монтегю флиртует с леди Изабель Бредон. Интересно, знает ли об этом Виктория? Репортер прекрасно помнил, какой влюбленной в герцога казалась Виктория во время ужина в Айви-маноре и как сильно он тогда ревновал ее к герцогу.

– Я ненадолго выйду в парк, – сказала Виктории Агнес. – Ночь так чудесна. Но я вернусь вовремя. Не бойся, я не оставлю на тебя всю работу.

– В этом я не сомневаюсь.

Виктория зевнула и, несмотря на усталость, заставила себя улыбнуться. Позади был еще один бесконечный день. Сейчас в столовой подавали десерт, и миссис Эйнторп и дворецкий позволили кухонному персоналу немного передохнуть. Агнес выскользнула за дверь. Виктория опустилась на стул и снова подумала, что девушке место среди природы, а не в мрачной и душной от влаги кухне.

Прошлой ночью Виктория обыскала письменный стол маркиза, но не нашла ничего, что могло бы указывать на то, что сэр Френсис шантажировал его. Еще в кабинете был шкаф, где маркиз хранил письма и документы, но в него она успела заглянуть лишь мельком, прежде чем дом начал просыпаться. Возможно, искомые документы маркиз хранил в сейфе и ее пребывание в Блейкенуэлл-маноре окажется совершенно бесполезным. Таким же бесполезным, как воспоминания о том, как Рэндольф и Изабель сидели рядом за празднично накрытым столом и флиртовали.

«Не может быть, чтобы Рэндольф так обманывал меня», – думала Виктория. На миг она снова перенеслась в свою спальню в Айви-маноре. Она лежала в постели с Рэндольфом. В целом свете существовали только она и он, ее гулко бьющееся сердце и ее желание отдаться ему.

Виктория встрепенулась. Как оказалось, она задремала, уронив голову на грудь.

«Нужно пойти в парк немного взбодриться, – решила она. – Не то я, чего доброго, усну стоя, моя посуду».

Стоило Виктории выйти во двор, как она тут же была очарована прелестью ночи. В ясном, усеянном звездами небе висела почти полная луна, заливая здания и парк серебристым светом. Кроме того, было довольно тепло. Девушка пошла дальше без определенной цели. Дойдя до лужайки, тянувшейся от дома к озеру, она увидела ярко освещенную столовую. Сейчас в ней находились только дамы. Виктория успела увидеть бабушку Гермиону, болтавшую с другой леди. Изабель нигде не было видно.

Поскольку свет горел и в библиотеке, Виктория предположила, что король с джентльменами отправились туда курить. Затем она увидела мужчину, расхаживавшего взад-вперед по террасе. По всей видимости, это был полицейский. Девушка поспешно спряталась в тень большого куста рододендронов. Наверное, будет лучше, если она вернется в дом через цветник и огород. Иначе полицейский увидит ее на залитой лунным светом лужайке.

Виктория направилась обратно к озеру, стараясь по возможности держаться в тени. Раскидистые папоротники и огромные кусты ревеня, равно как и древние тисовые заросли, напоминали ей в серебристом свете жуткий сказочный лес. Чуть впереди она увидела четкие очертания прохода в изгороди. Она почти дошла до него, когда услышала доносившиеся с той стороны голоса. Насторожившись, девушка остановилась и прислушалась. Только бы там тоже не было полицейских!

– О, прошу, прошу вас, отпустите меня, – причитала женщина.

– Не притворяйся! Тебе ведь это нравится, – шипел мужчина.

– Нет, пожалуйста… – всхлипнула женщина.

«Агнес…»

Виктория бросилась бежать. В проходе она споткнулась о ветку и упала. Не задумываясь, она подняла ее и пошла дальше.

– Тихо, сучка, – прошипел мужчина.

Это был Хелмсли. Шлепок прозвучал, словно пощечина. Затем еще раз. Агнес негромко заплакала. Виктория уже была на другой стороне изгороди. В лунном свете она четко увидела фигуры в тени, стоявший в тени Хелмсли прижимал своим телом к изгороди Агнес. Одной рукой он закрывал ей рот, а другой возился со своими штанами.

– Немедленно отпустите ее! – крикнула Виктория и изо всех сил ударила его веткой по спине.

Мужчина резко обернулся к ней. Пальцы его сжались у нее на плече. Девушка попыталась высвободиться, но он крепко держал ее за руку. Виктория инстинктивно повернулась, Хелмсли потерял равновесие и упал на землю. Вскрикнув от ярости, он хотел было подняться, однако Виктория снова ударила его веткой, попала по голове, и он рухнул как подкошенный, приглушенно вскрикнув.

– Эй, Артур, где ты ходишь? – услышала она голос мужчины, доносившийся с другой стороны изгороди. – Нам нужен еще один человек для партии в бридж.

– Агнес, нам нужно уходить отсюда, – в панике прошептала Виктория, но Агнес только всхлипывала и не шевелилась. Виктория схватила девушку за руку и потащила за собой по узкой тропке между стеной цветника и изгородью. К ее огромному облегчению, дверь в стене была не заперта. Она втащила Агнес в сад с теплицами. Только оказавшись в огороде, Виктория осмелилась остановиться и обнять девушку. Лунный свет отражался в стеклах парников, из-за чего они выглядели словно покрытыми инеем. – Агнес, он тебя… – голос ее прервался.

– Нет, ты успела как раз вовремя, – все тело Агнес сотрясали рыдания.

Обнимая подругу, девушка поспешно размышляла. Полиция и Блейкенуэлл ни за что не поверят Агнес, когда она скажет, что Хелмсли пытался изнасиловать ее, даже если она, Виктория, подтвердит это… Агнес лишится места… И, о боже… Она все равно ничего не может рассказать полиции, поскольку это, скорее всего, приведет ее прямо в лапы инспектора Эрмитейджа…

– Мне уже лучше. – Агнес высвободилась, вытерла слезы с лица. – Мне нужно надеть другую блузку, потому что он… тот мужчина… эту он порвал. Ты можешь пока прикрыть меня перед миссис Эйнторп?

– Да, конечно, – кивнула Виктория.

Что же это за мир, в котором такие люди, как Хелмсли, могут беспрепятственно насиловать таких женщин, как Агнес? Сердясь и печалясь одновременно, она направилась к дому вместе с ней.

К огромному облегчению Виктории, в моечной никого не было. Только сейчас, при свете, стало хорошо видно, как сильно досталось Агнес. Щеки ее покраснели и опухли от ударов Хелмсли. Блузка была совершенно разорвана, в волосах запутались мелкие веточки и иголки из тисовой изгороди, к которой он ее прижимал. Виктория еще раз погладила ее по спине и проводила к черной лестнице, а затем вернулась обратно в моечную, где устало оперлась о деревянную мойку. Часы на стене показывали, что не прошло и получаса с тех пор, как она вышла в парк.

Виктория все еще испытывала беспомощную ярость. Если Агнес обвинит Хелмсли, он просто скажет, что девушка хотела отдаться ему, а потом вдруг испугалась. Ее выставят грешницей и накажут.

Краем уха Виктория услышала, что разговоры в соседнем помещении, в кухне, стихли, слуги поспешно отодвигали стулья. Вероятно, в комнату вошли миссис Эйнторп или мистер Гревис. И действительно, раздался голос дворецкого.

– К сожалению, вынужден сообщить вам о неприятном известии. На одного из гостей напали в парке и ударили. Полиция опасается, что это сделал преступник, покушавшийся на короля. Скотленд-Ярд обыщет дом. Все вы должны будете отвечать на вопросы в столовой для слуг.

«Невозможно ведь, чтобы Хемсли имел наглость утверждать, будто на него напали», – подумала Виктория. Если бы она не злилась так, то рассмеялась бы. И только в следующий момент девушка поняла, что это значит для нее на самом деле: во время допроса инспектор Эрмитейдж точно найдет ее.

– Агнес, Кэти, немедленно идите сюда! – услышала она нетерпеливый голос миссис Эйнторп.

Раздались шаги, приближавшиеся к моечной. Очнувшись от оцепенения, Виктория выбежала за дверь, ведущую к черной лестнице. Не успела она закрыть ее за собой, как миссис Эйнторп вошла в моечную и снова позвала ее по имени. Может быть, удастся выйти через черный ход? Но нет, в окно в двери она увидела мужской силуэт. Вход охраняли.

Повернувшись к лестнице, Виктория стала подниматься по ступенькам. Плана насчет того, где можно спрятаться или каким образом выйти из здания, у нее не было. Девушка просто бежала вперед.

«Должно быть, так чувствует себя лиса, когда ее преследует свора собак, – промелькнуло у нее в голове. – Бабушка Гермиона разорвет меня живьем на части, если узнает, что я проникла в дом под видом посудомойки».

Она почти поднялась на третий этаж, когда сверху послышались тяжелые шаги. Она подумала, не спуститься ли обратно вниз, но оттуда уже кто-то поднимался по лестнице. Растерянная девушка заметила, что находится в той части дома, где расположены все комнаты для гостей. Побежав по коридору, она увидела, что кто-то нажал на ручку двери, ведущей к лестнице черного хода. Со стороны центральной лестницы тоже кто-то шел.

Не раздумывая, девушка открыла дверь одной из гостевых комнат, скользнула внутрь и прикрыла ее за собой. Стоявшая на комоде маленькая лампа источала слабый свет. Сначала Виктория подумала, что в комнате никого нет, но затем услышала сдавленный стон, донесшийся со стороны кровати под балдахином. Под одеялами ритмично двигались два тела. Виктория осознала, что два человека предаются близости, когда лежавшая внизу женщина выгнулась дугой. Руки ее вцепились в обнаженную спину мужчины, она закричала. На ее искаженное в экстазе лицо упали длинные белокурые волосы. Виктория замерла.

«Изабель…»

Теперь страстно застонал и мужчина. У него тоже были белокурые волосы. В зеркале туалетного столика Виктория увидела лицо Рэндольфа.

Виктория отпрянула. Ей стало дурно. Она почувствовала дверную ручку в руке и, не раздумывая, вышла в коридор. И только увидев в нескольких метрах от себя спину мужчины, она снова вспомнила о том, что здание обыскивает полиция. В следующий миг чья-то рука закрыла ей рот, и ее втащили в комнату. Виктория пыталась высвободиться с помощью приема джиу-джитсу. Растерянная девушка заметила печатную машинку, стоявшую на столе. Кожаная сумка, лежавшая на полу рядом со столом, тоже показалась ей смутно знакомой.

– Господи боже мой, успокойтесь же! Я ведь хочу вам помочь, – раздраженно прошептал Джереми Райдер. – Если вы пообещаете не кричать и не драться, я отпущу вас.

Подавленная, Виктория кивнула, и Джереми Райдер отошел на шаг.

– Давно вы знаете… – выдавила из себя девушка.

– …что у вас проблемы? – Он мрачно усмехнулся. – Что ж, с тех пор, как стало ясно, что Эрмитейдж и его люди будут обыскивать дом. Я отправился в столовую для слуг, но там вас не было. Я решил, что вы попытаетесь сбежать по черной лестнице и что спрячетесь в первой попавшейся комнате.

– Нет, я имела в виду, давно вы знаете, что я здесь?

– Со вчерашнего дня. Сначала я подумал, что ошибся, когда увидел вас среди слуг, но потом, в парке, убедился в своей первоначальной правоте.

Виктория хотела спросить Джереми, почему он не выдал ее, однако стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть.

– Спрячьтесь куда-нибудь, – шикнул на нее Джереми. Виктория отпрянула. Платяной шкаф был открыт. Она снова вспомнила, как в Айви-маноре обнаружила лежавший среди рубашек пистолет. Нет, она этому человеку не доверяла. Сунув руку под рубашки, она нащупала кожаную кобуру, затем забралась в шкаф и закрыла за собой дверь.

– Сэр, – услышала она голос инспектора Эрмитейджа, – простите, если помешал. Но мы хотели убедиться, что в гостевых комнатах никто не спрятался.

– Я сам уже как следует осмотрел комнату, – ответил журналист. – В конце концов, я не хочу, чтобы на меня напал преступник и отправил в нокаут. Заверяю вас, кроме меня, здесь никого нет.

– Если вы так говорите, сэр, я вам верю, – снова послышался голос инспектора.

Дверь комнаты захлопнулась. Виктория спрятала кобуру с оружием в карман передника и выбралась из шкафа. Джереми стоял у двери и прислушивался. Некоторое время они напряженно молчали, а Виктория в очередной раз пыталась понять, что задумал Джереми на самом деле. Наконец он открыл дверь и выглянул в коридор.

– Эрмитейдж ушел, – прошептал он. – Идемте, я выведу вас отсюда.

– И как вы собираетесь сделать это? Позвольте напомнить вам, что здание охраняется.

– Просто доверьтесь мне, – усмехнулся молодой человек. – Для начала просто прижмитесь ко мне и спрячьте голову у меня на груди.

– И зачем мне делать это? – недоверчиво переспросила Виктория.

– Чтобы я мог сказать, что вы – перепуганная насмерть служанка, которую я нашел в коридоре и хотел довести до столовой для слуг в целости и сохранности.

– Хорошо, ваш план мне понятен, – сдалась Виктория.

Она нерешительно приблизилась к молодому человеку. Он обнял ее одной рукой, а она спрятала лицо у него на груди. Так они пересекли коридор, а затем спустились вниз по лестнице. Один раз им встретился человек Эрмитейджа, как отметила Виктория, бросив украдкой взгляд, однако он узнал в Джереми Райдере одного из гостей и спокойно пропустил их.

«Есть все же что-то хорошее в привычке полиции подчиняться вышестоящим лицам», – мрачно подумала Виктория.

Когда они оказались в холле, девушка осторожно подняла голову с груди Джереми, однако тут же снова опустила ее, увидев в окно, что за дверью расхаживает взад-вперед мужчина.

– Там, снаружи, кто-то есть, – прошептала она.

– Ничего другого я и не ожидал. Встаньте рядом со входной дверью.

– Что вы задумали?

– А вы не можете просто сделать что вам говорят? – нетерпеливо простонал Джереми Райдер.

– Ладно… – Виктория тихо подкралась к большой двери, а Джереми Райдер открыл одну из створок.

– Я сверху видел, как кто-то перебежал через парк, – тяжело дыша, словно после быстрого бега, произнес он.

– Точно, сэр? – переспросил полицейский. – В какую сторону?

– К озеру…

– Спасибо, сэр, я сообщу инспектору. – Полицейский вбежал в дом, не заметив Викторию. Джереми Райдер схватил ее за руку и вытащил наружу. Когда они бежали к хозяйственным постройкам, Виктория услышала пронзительный свист.

Пришла в себя она только после того, как Джереми Райдер открыл ворота каретного сарая. В темноте она увидела силуэты нескольких карет и два больших блестящих автомобиля. Огорошенная девушка отметила, что Джереми приблизился к одному из автомобилей и повернул рукоятку. Зарокотав, мотор заработал.

– Садитесь в машину! – приказал он. Виктория была настолько ошарашена, что молча повиновалась. В ту же минуту на сиденье шофера сел Джереми, и машина пришла в движение.

Только когда они проехали внутреннюю сторожку у ворот, Виктория заметила королевский штандарт на капоте автомобиля.

– Вы украли королевский «роллс-ройс», – недоуменно пробормотала она.

– Других автомобилей не было, а на то, чтобы запрягать карету, у меня не было времени, – Джереми покосился на нее, ведя автомобиль по длинной темной подъездной аллее. – Кроме того, я не крал «роллс-ройс», а просто позаимствовал его на время.

Они ехали по узкой дороге вдоль побережья. Под ними плескалось море, темная блестящая поверхность со светлой дорожкой в том месте, где отражалось лунное сияние. Несмотря на шум мотора, девушка отчетливо слышала шум прибоя. По другую сторону простирались поля. В рассеянном свете скрюченные деревья казались Виктории какими-то сказочными существами. Оказавшись у второй сторожки, Джереми приказал ей лечь на сиденье. И она снова беспрекословно подчинилась. Королевский штандарт на капоте сделал свое дело, и полицейский, несший стражу у ворот, просто пропустил автомобиль.

Случившееся этой ночью, то, что она застала Рэндольфа и Изабель в постели, – все это начинало казаться Виктории странным сном. Понимание, что Рэндольф обманул и одурачил ее, скоро отзовется болью, однако пока это казалось нереальным и толком не дошло до нее. Джереми Райдер ей тоже солгал. Конечно, он помог ей сбежать от инспектора Эрмитейджа, но, возможно, сделал это просто ради того, чтобы сдать ее комиссару или предоставить другой судьбе, похуже. Постепенно к Виктории возвращалась способность мыслить здраво. И она не хотела доверять Джереми Райдеру, пока не узнает, кто он на самом деле.

Опустив руку в карман передника, она осторожно расстегнула застежку на кожаной кобуре, а затем вынула оружие и направила дуло на молодого человека.

– Я хочу знать, кто вы такой и что за игру ведете, мистер Райдер, – произнесла она. К ее собственному удивлению, голос ее прозвучал очень спокойно.

Джереми Райдер вздрогнул, и «роллс-ройс» слегка вильнул.

– Мисс Бредон… Виктория, хочу обратить ваше внимание на то, что пистолет заряжен, – отозвался он, снова вернув автомобиль на дорогу.

– Я знаю, и я сняла его с предохранителя, так что не пытайтесь вырвать его у меня. Остановитесь там, впереди. – Виктория кивнула головой в сторону обочины дороги.

– Как вам будет угодно…

Джереми Райдер осторожно подвел автомобиль к указанному месту и выключил мотор. Поглядев в боковое зеркало, Виктория увидела прямо под собой отвесную скалу, уходившую в море. Из-за пены вокруг скалы образовался туман. Не обращая внимания на дрожь в руках, она нацелила пистолет на Джереми.

– Я знаю, что вы не журналист, мистер Райдер. И я уверена, что вы ходили к комиссару не из-за своего приятеля, который попал в неприятности. Так что не пытайтесь снова лгать мне. И, прошу, положите руки на руль.

– Если вам действительно хочется этого… – Джереми Райдер вздохнул и выполнил ее приказание. – Я журналист и работаю в «Спектейторе». Но вы правы, я лгал вам. Потому что я работаю также на тайный отдел Скотленд-Ярда.

– Что это за отдел?

– Тайная служба. Я вхожу в состав команды, задачей которой является раскрытие и наблюдение за действующими в Англии шпионами. Сэр Артур основал этот отдел и возглавляет его. Кроме министра внутренних дел, о нашем существовании не знает практически никто. Поэтому я не мог сказать вам, кто я такой.

Виктории потребовалось мгновение, чтобы переварить эту новость.

– Но зачем же вы тогда расспрашивали меня об убийстве сэра Френсиса и других? – наконец спросила она.

– Потому что мы опасались, что сэра Френсиса убил шпион с целью завладеть информацией, собранной им на представителей высших слоев общества, аристократии. Таким образом в руках иностранных разведчиков оказались бы слишком многие люди. Последствия для безопасности страны были бы весьма плачевны. Сейчас мы уже сомневаемся, что убийство – дело рук шпиона. Но поначалу все указывало на это. Поэтому сэр Артур заявил о том, что подозревает в убийстве сэра Френсиса радикалов. Мы хотели, чтобы убийца чувствовал себя в безопасности и стал неосторожен.

– Значит, я с самого начала была права, когда говорила, что комиссар хочет отвлечь внимание от истинного убийцы, – медленно произнесла Виктория.

– Да, это так, – усмехнулся Джереми Райдер. – И добряк был этому не рад. – Молодой человек тут же посерьезнел. – Виктория, надеюсь, вы разрешите мне вас так называть, мне очень жаль, что я вас обманывал. Но я просто обязан был сообщить сэру Артуру о том, что удалось выяснить вам и вашему дворецкому. К тому же вы ведете расследование лучше инспектора Эрмитейджа и его людей, – его сожаление казалось искренним.

– Вы сказали комиссару, что мы с Хопкинсом были в Айви-маноре?

– Нет, не сказал. Хотя должен был. – Джереми Райдер снова вздохнул. – И я до сих пор не сообщил сэру Артуру о том, что вы проникли в Блейкенуэлл-манор под вымышленным именем. Полагаю, вы уже выяснили, что виконт – гомосексуалист?

– Да, – кивнула Виктория.

– Но даже если вы меня сейчас застрелите, я должен сообщить комиссару, что помог вам бежать и… хм… взял напрокат королевский автомобиль. Я не могу больше работать на него и лгать ему или же скрывать важную информацию.

– Понимаю, – негромко произнесла Виктория. – Сэр Артур уволит вас?

– Полагаю, что да.

– Мне очень жаль.

– Я ценю ваше сочувствие. – Джереми Райдер поднял брови. – Однако же я был бы вам очень обязан, если бы вы убрали пистолет. Под его дулом мне очень неуютно.

– О, конечно… – Виктория поспешно поставила оружие на предохранитель. – Убрав пистолет обратно в кожаную кобуру, она положила его на приборную панель.

– Спасибо… Просто ради интереса… Откуда вы узнали, что у меня есть пистолет?

– Я обыскала вашу комнату в Айви-маноре. – Виктория судорожно сглотнула, однако затем твердым голосом произнесла: – И не собираюсь за это извиняться. В конце концов, у меня были причины не доверять вам.

– Не могу с вами не согласиться.

Джереми Райдер откинулся на спинку сиденья. Мгновение они молчали, и в наступившей тишине был слышен лишь рокот прибоя.

– Что вы теперь будете делать? – наконец тихо спросила Виктория.

Молодой человек сверился с карманными часами.

– Поеду в Сент-Остел, где вы сможете сесть на утренний поезд до Лондона. Сам вернусь обратно в Блейкенуэлл-манор, иначе инспектор Эрмитейдж, чего доброго, предположит, что я и есть тот самый преступник, которого все ищут. «Роллс» я оставлю неподалеку от имения, где полиция вскоре сможет его найти.

– Нет никакого преступника.

И Виктория рассказала молодому человеку, как Хелмсли пытался изнасиловать Агнес, и о том, что она ударила его палкой, от чего тот лишился чувств.

– Вы действительно самая поразительная молодая леди из всех, кого я встречал. Рад, что теперь мы на одной стороне.

Джереми Райдер улыбнулся, от чего Виктория почувствовала огромное облегчение. Для нее между ними теперь все было улажено. Не доверять ему оказалось тяжелее, чем она предполагала. И, несмотря на разочарование в Рэндольфе и неприятности, наверняка ожидавшие ее со стороны комиссара, в этот миг она была очень рада и даже почти счастлива.

– Кстати, эта история с преступником с самого начала показалась мне странной, – продолжал Джереми Райдер, покачав головой. – Зачем кому-то нападать на одного из гостей в парке и тем самым привлекать к себе внимание? Какой же отвратительный тип этот Хелмсли! Полагаю, моя карьера в тайной службе вскоре завершится, но как журналист я буду за ним присматривать. Возможно, он окажется замешан в чем-то таком, за что его можно будет привлечь к ответу.

– О, мне бы этого очень хотелось, – от души поддержала молодого человека Виктория.

– Как уже было сказано, я сделаю все возможное. А теперь предлагаю снова завести мотор. Не то мы, чего доброго, опоздаем на поезд.

Джереми Райдер снова взялся за рычаги, мотор заурчал, и тут Виктория заметила, что небо на востоке начало светлеть. Усталость как рукой сняло. После последних практически бессонных ночей сейчас она была бодра и чувствовала себя несколько странно, словно бы в подвешенном состоянии.

Пока автомобиль преодолевал несколько миль до станции, каждый из спутников предавался размышлениям. Джереми Райдер купил Виктории билет у заспанного сотрудника железной дороги. На платформе сидел пожилой мужчина в пальто и костюме и дремал, поодаль были несколько женщин с клетками, в которых сидели куры, и корзинами с овощами. Судя по всему, они направлялись на ближайший рынок.

Вскоре подошел поезд. Виктория хотела было направиться вместе с женщинами в вагон третьего класса, однако Джереми Райдер удержал ее и открыл перед ней дверь вагона второго класса.

– Но я не могу принять этого, – замахала руками Виктория.

– Можете, вы это заслужили. – Молодой человек снова улыбнулся, снимая с себя пиджак и набрасывая ей на плечи. – Вот, возьмите, полагаю, в купе будет холодно. А теперь садитесь.

– Вы зайдете ко мне потом, расскажете, чем закончился ваш разговор с комиссаром? – встревоженно поинтересовалась Виктория. – Мне хотелось бы знать в первую очередь из-за вас. И спасибо за все, что вы для меня сделали.

– Я приду, – пообещал он, помогая девушке подняться по ступенькам. – И мне было приятно помочь вам бежать. Вы же знаете, я люблю приключения.

Захлопнув за ней дверь, он остался стоять на платформе до тех пор, пока поезд не пришел в движение.

Виктория нашла себе место на одном из мягких сидений и укуталась в пиджак. Было приятно чувствовать на коже грубую твидовую ткань и вдыхать исходивший от нее легкий запах табака. Вскоре равномерный стук колес поезда убаюкал ее.

Глава 28

– Правильно ли я понимаю, Райдер? Вы не сказали мне о том, что в тот момент, когда было найдено тело Марчмейна, мисс Бредон и ее дворецкий находились в нескольких милях от того места, в загородной резиденции семьи Хогарт? Кроме того, вы забыли сообщить мне о том, что мисс Бредон устроилась на должность посудомойки в резиденции Блейкенуэллов, чтобы снова совать свой нос туда, куда не следует? – в голосе комиссара звучала недвусмысленная угроза.

– Да, сэр, все именно так и есть.

Сразу же после возвращения в Лондон, поздно вечером, Джереми направился на дом к сэру Артуру. Комиссар был одет в неформальный вечерний костюм, черный смокинг и черный галстук. Джереми полагал, что, лишившись послеобеденной сигары и портвейна, сэр Артур пребывал не в лучшем расположении духа. Хотя ему, пожалуй, не было бы легче, если бы комиссар принял его в хорошем настроении.

– Кроме того, вы взяли без разрешения автомобиль его величества, чтобы помочь бежать мисс Бредон, и заставили инспектора Эрмитейджа поверить, что автомобиль украл мнимый преступник.

Джереми слегка подался вперед.

– Простите, сэр, но этот вывод инспектор сделал самостоятельно.

Отвезя Викторию на поезд, он, как и планировалось, оставил королевский «роллс-ройс» неподалеку от поместья. А Эрмитейджу сказал, что вышел из парка в поисках преступника, и тот ему поверил.

– Бесследно исчезнувшая посудомойка, которую Эрмитейдж считал сообщницей преступника, была, полагаю, мисс Бредон?

– Да, сэр, все так и есть, – кивнул Джереми.

– Вы вообще сделали что-нибудь полезное в Блейкенуэлл-маноре или только сеяли хаос? – саркастичным тоном поинтересовался сэр Артур.

– У меня была возможность побеседовать с дворецким и экономкой, сэр. Мисс Уилкокс никогда не работала на семью Блейкенуэлл.

Комиссар фыркнул.

– Конечно же, сэр, я прекрасно понимаю, что вы немедленно уволите меня со службы, – спокойно произнес Джереми, тут же осознав, что будет скучать по работе в тайном отделе Скотленд-Ярда, по волнению и напряжению, с которыми она была зачастую связана.

– Уволю? Да вы заслуживаете того, чтобы отправиться за решетку!

Комиссар поднялся, вышел из-за письменного стола и принялся расхаживать взад-вперед по кабинету. Джереми терпеливо ждал его вердикта. Однако какой бы приговор ни вынес ему комиссар – даже если он велит посадить его за решетку за нарушение служебных инструкций, – молодой человек не жалел о том, что помог Виктории. Да, она была самой удивительной девушкой из всех, кого он встречал. Мужественной, ранимой и сильной. Он едва сумел сдержать улыбку, вспомнив о том, как она направила на него пистолет, когда они сидели в королевском автомобиле высоко над утесом, как гневно сверкали ее зеленые глаза, исполненные решимости, как лицо ее обрамляли растрепавшиеся рыжие волосы. Как она была красива в тот миг!

– Райдер, – сэр Артур Стенхоуп остановился прямо напротив него, – вы не отправитесь в тюрьму, и я не уволю вас.

Джереми потребовалось некоторое время, чтобы осознать смысл слов комиссара.

– Сэр, я очень благодарен вам за великодушие, – произнес он. – Но могу ли я спросить, что заставило вас принять такое решение?

– Что ж, во-первых, вы выяснили, что Марчмейн следил за виконтом из-за его гомосексуальных связей и что маркиз был на Порт-Пул-лейн. Кроме того, как журналист, воспитанный в Итоне и окончивший Оксфорд, вы обладаете весьма обширными связями. И рано или поздно нам пригодятся ваши познания в немецком языке.

– Не сердитесь на меня, сэр, – Джереми смотрел на комиссара искренне и открыто. – Но мне кажется, что это не истинная причина того, что вы решили позволить мне и дальше работать в вашем тайном отделе.

– Возможно, вы правы в своих предположениях, Райдер, – комиссар некоторое время пристально смотрел на него, – но для начала вам хватит и того, что я вам только что сказал.

Виктория снова стояла у деревянной мойки, руки по локоть в горячей воде, и тут раздался требовательный звонок. Перед девушкой была гора грязной посуды. Не успевала она вымыть тарелку или сковороду, как гора посуды снова начинала расти, словно гидра, отращивавшая все новые и новые головы вместо отрубленных. Она взмокла, спина болела. Вдруг тарелка выскользнула у нее из рук и со звоном разбилась об пол. Перед ней тут же возникла миссис Эйнторп, обвиняющим жестом указывая на осколки. Экономка превратилась в насмешливо улыбавшегося ей инспектора Эрмитейджа. Держа в руках полотенце, словно наручники, он приближался к ней со словами: «Наконец-то я вас нашел, дамочка…»

Проснувшись, Виктория заморгала. Она смотрела на светло-зеленые бархатные шторы. В щели между ними виднелись кроны деревьев. Слава богу, она спала не в кладовой Блейкенуэлл-манора, а в своей комнате, в квартире рядом с Грин-парком. Стрелки маленького будильника, стоявшего на ночном столике, показывали двенадцать часов. Возможно ли это? Она вернулась домой около четырех часов дня и сообщила Хопкинсу и миссис Доджсон краткую версию событий в Блейкенуэлл-маноре. Чувствуя смертельную усталость, она прилегла, чтобы поспать до ужина. Неужели Хопкинс не разбудил ее и она проспала до полудня?

«Интересно, вернулся ли в Лондон Джереми, поговорил ли уже с комиссаром?» – сонно подумала Виктория. Она ни за что не простит себе, если из-за нее у него будут неприятности. Было и еще что-то, что мучило ее, оно прокралось в ее сон глухой болью. Внезапно Виктория вспомнила перекошенное лицо Изабель, когда та в экстазе выгнулась под Рэндольфом. Нет, об этом девушке думать не хотелось…

Снова этот пронзительный звук. Виктория поняла, что звонят в дверь. Хопкинса дома не было, иначе он давно бы уже открыл. Девушка вскочила с постели, вышла в коридор и посмотрела в дверной глазок. Перед дверью стоял Джереми. Она поспешно открыла и только после удивленного взгляда гостя поняла, что все еще одета в одну ночную сорочку, а волосы в беспорядке свисают ей на лицо. Девушка поспешно прикрыла вырез сорочки ладонями.

– Мисс… э… Виктория, – гость откашлялся, – я просто хотел сообщить вам, что мне позволили и дальше работать на Скотленд-Ярд. Комиссар не уволил меня. Он даже не стал выдвигать против меня обвинение за кражу королевского «роллс-ройса», – он слабо улыбнулся. – Я все еще не верю своему счастью.

– Очень рада за вас. – Виктория улыбнулась в ответ. С души у нее свалился камень, но девушка тут же осознала, что одета совершенно неподходящим – бабушка сказала бы неподобающим – образом. – Джереми, может быть, вы пройдете и подождете, пока я оденусь? – смущенно поинтересовалась она.

– Судя по вашему виду, вы еще не завтракали. – Его улыбка стала шире. Он излучал тепло и юмор, и Виктория снова осознала, как сильно ей это нравится. – Как насчет того, чтобы позавтракать вместе со мной в «Фокс энд Хант»? Там подают отличную яичницу с ветчиной. Я подожду вас на улице.

В животе у Виктории совершенно неженственно заурчало.

– Я с удовольствием пойду с вами, – поспешно сказала она, прежде чем скрыться в глубине квартиры.

Когда Виктория вышла из дома, Джереми Райдер уже ждал ее в кебе на обочине улицы. Он помог Виктории сесть в карету, назвал кучеру адрес и сел рядом с девушкой.

– Кстати, это ваше. – Виктория протянула Джереми твидовый пиджак. – Он сослужил мне хорошую службу. Без него я, полагаю, совершенно замерзла бы в поезде ночью.

Она снова смутилась.

Джереми принял вещь из ее рук.

– Да он выглажен, – удивился он. – И маленькое пятнышко на рукаве исчезло.

– Наверное, им занялся Хопкинс.

Небо было затянуто тучами, но все равно было довольно тепло. Виктории показалось, что за время, проведенное в Корнуэлле, листва стала немного гуще. Кучер погонял лошадь, и они обогнали подводу, груженную бочками, и тележку булочника.

– Кстати, инспектор Эрмитейдж считает внезапно исчезнувшую посудомойку пособницей преступника. – Джереми искоса взглянул на спутницу.

– О…

– А еще я слышал, как экономка, миссис Эйнторп, говорила, что теперь-то ясно, почему эта девушка притворялась такой неловкой.

– Мне очень жаль, что я не успела попрощаться с Агнес. Но теперь я, наверное, всегда буду представлять себе ад как моечную. – Виктория рассмеялась, но тут же оборвала смех. – Значит, теперь мы знаем, что виконт – гомосексуалист и что у его отца был мотив для убийства, если сэр Френсис шантажировал его – а я в этом по-прежнему уверена до глубины души. К сожалению, доказательств против маркиза нет никаких.

– И все же расследование движется. Комиссар хочет в открытую спросить Блейкенуэлла насчет гомосексуализма его сына и допросить его о том, где он находился в момент убийства.

– Этого я от сэра Артура не ожидала, – удивилась Виктория. – Он же накличет неприятности на свою голову. Маркиз – очень влиятельный человек. Подобного обращения с собой он не потерпит.

– В конце концов, при всем его классовом сознании, комиссар чувствует себя в долгу перед правом. Если бы дело обстояло иначе, я не смог бы работать на него, – отозвался Джереми.

Они оставили позади площадь Пикадилли и теперь ехали вдоль маленького парка в центре Лейсестер-сквер и театра «Альгамбра» с его мавританскими куполами.

– Если маркиз действительно совершил убийство, смерти Марчмейна и Молли отлично впишутся в общую картину, – задумчиво добавил Джереми. – При условии, что Молли знала о гомосексуализме виконта. Что с учетом ее связей с мальчиками по вызову кажется мне весьма вероятным. Но поскольку мисс Уилкокс никогда не работала на семейство Блейкенуэлл, я не вижу мотива, зачем бы маркизу убивать еще и ее.

– Вы в этом совершенно уверены?

– Миссис Эйнторп и мистер Гревис ответили на мои вопросы отрицательно.

– Может быть, между мисс Уилкокс и Блейкенуэллами была какая-то связь, о которой они не знали, – вздохнула Виктория. – Ах, если бы наконец вернулись из своего путешествия по югу Кармайклы и их дворецкий! Возможно, они смогли бы ответить на этот вопрос.

– Я буду еще наводить справки. Гомосексуальность, которая, к сожалению, означает для народа смертельный приговор, остается нашим сильнейшим мотивом убийства. Как бы там ни было… – Джереми взглянул на Викторию. – Прошу, будьте с Хопкинсом осторожны в своих расследованиях. Убийца – человек совершенно беспринципный. Я уверен, что он снова совершит убийство, если почувствует, что его обнаружили. Теперь вы знаете, что мы на одной стороне. Информируйте меня о своих действиях.

– Да, я так и сделаю, – кивнула Виктория.

Как обычно, в этой части Лондона было очень интенсивное движение, и кеб продвигался вперед слишком медленно. На стене одного из домов девушка увидела большой плакат, изображавший Джеральдину Адэр в роли Эмилии, и Виктория невольно вспомнила о своем разговоре с актрисой и о своем отце. «Джереми готов был принести в жертву ради меня свою карьеру», – промелькнуло у нее в голове. Собравшись с духом, она обернулась к своему спутнику.

– Джереми, я вам так до сих пор и не сказала, почему непременно хочу найти убийцу, – произнесла она.

– Что ж, я никогда не верил, что вами движет исключительно желание помочь Эрмитейджу, – поднял брови молодой человек.

Виктория рассказала ему о том, что сэр Френсис заявил, что вся ее жизнь с отцом была ложью, и как благодаря расспросам она стала обнаруживать все больше и больше несоответствий.

– Мне постоянно снятся кошмары, – подавленным голосом произнесла она. – Я, еще совсем ребенок, нахожусь в горящей квартире, или отец ругает меня. Однажды я рассказывала вам об этом…

– Отец застал вас за рисованием и рассердился, верно?

– Да, – кивнула Виктория. – Непонимание действий отца действительно отравляет мне жизнь.

– Понимаю. – Джереми накрыл ее ладонь своей, а кучер тем временем остановил лошадей. Они подъехали к «Фокс энд Хант». – Но сейчас давайте позавтракаем и подумаем о чем-нибудь другом.

Виктория вернулась домой в почти радостном расположении духа. Они с Джереми болтали обо всем на свете, о книгах и выставках, о живописи и фотографии. И это действительно помогло. После совместного завтрака она зашла в «Морнинг Стар» и получила от мистера Паркера поручение сфотографировать «все, что плавает на воде», – именно так он и выразился.

– Мы – нация мореплавателей, мисс Бредон, – сказал он. – И наши читатели любят, когда им об этом напоминают. Так что фотографируйте барки, лодки и корабли, если хотите, даже водные велосипеды или спасательные круги. Потому что мы, англичане, справимся с волнами на чем угодно.

Хотя Виктория не разделяла энтузиазм мистера Паркера по отношению к национальным особенностям, она любила находиться у воды. Кроме того, такой заказ давал широкий простор для интерпретации, и это очень импонировало девушке. Войдя в кухню, она увидела, что Хопкинс снова полирует столовое серебро, а миссис Доджсон стоит у мойки и драит кастрюлю. Слуги переглянулись.

– Мисс Виктория, я очень сожалею, что меня не было, чтобы приготовить вам завтрак, – произнес вдруг Хопкинс.

– Ничего страшного. Я провела несколько очень приятных часов с мистером Райдером, – ответила Виктория.

Ей показалось или голос Хопкинса звучал несколько натянуто?

– Вы должны обязательно рассказать мне о своих приключениях в моечной, – вставила миссис Додсжон.

Вообще-то просьба была вполне понятной, но почему она продолжает скрести кастрюлю, хотя та давным-давно чистая?

– Дайте мне, пожалуйста, дневную газету, – обернулась она к Хопкинсу.

– Обеденную газету сегодня не принесли, – как-то слишком поспешно заявила миссис Доджсон.

– Хопкинс, миссис Доджсон, что здесь происходит? – Виктория уперла руки в бока.

Хопкинс вздохнул.

– Мы должны сказать ей, миссис Доджсон.

– Сказать что? – Виктория пристально посмотрела на обоих. Хопкинс вытащил из-под серебра обеденный выпуск «Таймс».

– Мне ужасно жаль, мисс Виктория… – когда он протянул девушке газету, она увидела, что на лице его смешались сочувствие, сожаление и гнев, – …но в «Таймс» написано, что герцог Монтегю и ваша кузина Изабель помолвлены.

Виктория уставилась на открытую страницу. Рэндольф, герцог Монтегю, и леди Изабель Бредон имеют честь сообщить о своей помолвке – вот что было написано там черным по белому.

– Ах, мисс Виктория, как герцог мог так поступить? Именно ваша родственница… – пролепетала миссис Доджсон, заламывая руки.

Дольше выносить это Виктория не могла.

– Со мной все в порядке, – коротко ответила она. – Но сейчас я хочу побыть одна.

На ватных ногах она направилась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней, а затем с удивлением обнаружила, что все еще сжимает в руках газету. Только теперь, прочитав объявление еще раз, она поняла, что там написано.

Виктории стало дурно. Она бросилась в ванную, и ее стошнило над туалетом. И, словно благодаря этому развязался какой-то внутренний узел, девушка безудержно разрыдалась, сидя на кафеле и уткнувшись головой в колени.

– Мисс Бредон! – Мистер Джарвис взволнованно махал Виктории из своей комнатки портье, когда она вошла в холл. – Вас опять спрашивала та дама. Поскольку она не хотела уходить, я позволил ей подождать вас нижнем саду. Мистера Хопкинса ведь нет дома.

– Да, я знаю.

Виктория кивнула. Хопкинс поехал в Ковент-Гарден за продуктами, а сама она решила воспользоваться солнечной погодой и контрастным освещением для того, чтобы сделать несколько снимков в гавани. Она предполагала, что «дама» – это Кейтлин, поскольку мистер Джарвис снова произнес это слово несколько неуверенно. Затем портье вынул из ящика конверт и протянул девушке.

– А это письмо передали для вас, – произнес он.

Еще мгновение Виктория надеялась, хотя и презирала себя за это, что письмо ей написал Рэндольф. О том, что его помолвка с Изабель была величайшей ошибкой, что он любит ее и хочет быть с ней. Однако на конверте из бумаги ручной выделки было выведено имя Констанс. Виктория положила его в сумочку. За минувшие четыре дня она много фотографировала и почти забыла о Рэндольфе, теперь же чувства снова нахлынули на нее. На глаза навернулись слезы. Поспешно вытерев их тыльной стороной ладони, она отвернулась, поскольку портье не следовало видеть, насколько ей плохо.

«Хотя хуже всего то, – подавленно подумала Виктория, идя по побеленному коридору полуподвала, – что Хопкинс и миссис Доджсон относятся ко мне как к больной и ходят по квартире на цыпочках».

Выкрашенная в зеленый цвет дверь вела в маленький нижний дворик, отделенный от улицы кованой решеткой. Среди цветочных горшков с гортензиями, рододендронами и клематисом, покрытым почками, подставив лицо солнцу, сидела Кейтлин. Увидев Викторию, она искривила свои ярко накрашенные губы в улыбке.

– Кейтлин, есть новости по убийству Молли? Ты узнала что-нибудь о владельце запонок? – взволнованно поинтересовалась Виктория, присаживаясь рядом.

– Не-е, к сожалению, нет, – покачала головой Кейтлин. – Я пришла по другому делу. Несколько суфражисток кое-что задумали. Я имею в виду проституток, как я, и работниц, необразованных и зажиточных баб. В субботу в Эпсоме состоится дерби. Там и король будет. Мы хотим раздавать листовки, и я хотела спросить у тебя, пойдешь ли ты с нами. Богатые женщины слишком боятся. Потому что там наверняка будет куча полиции.

Виктория только собралась было сказать Кейтлин, что бабушка и дедушка будут вне себя, если узнают, что она в присутствии короля раздавала листовки за борьбу за права женщин и что из-за этого она не будет участвовать в акции, но потом вспомнила об Орле, над которой издевался такой садист, как сэр Френсис, об Агнес, которую чуть было не изнасиловали, при том что насильник мог совершенно не бояться наказания. Законы в этой стране следовало срочно менять. А пока могут голосовать только мужчины, этому не бывать. «Кроме того, – рассуждала Виктория, – мои родственники и так пытаются взять на себя опеку надо мной. Так что может быть хуже?»

– Да, я пойду с вами, – обернулась она к Кейтлин.

– На тебя точно можно положиться. – Кейтлин погладила ее по руке.

– А бордель Молли еще закрыт? – поинтересовалась Виктория.

– Да, потому что никто толком и не знает, кому этот дом-то принадлежит на самом деле. Девочки частично разошлись по другим заведениям. – Кейтлин опередила ее, ответив на не заданный вопрос. – Некоторые сняли себе комнаты. Орла живет у меня. Если вдруг ты или твоя подруга, та леди, услышите, что кому-то нужна служанка, было бы хорошо, если бы вы замолвили словечко за Орлу. Наше ремесло не для нее. Даже если бы над ней не поиздевался такой мерзавец, как сэр Френсис.

– Я поспрашиваю и Констанс тоже скажу, – пообещала Виктория. В сравнении с жизнью проститутки в Ист-Энде работа служанки может показаться раем. И, несмотря на это, девушке было ужасно жаль, что у бедных женщин так невелик выбор в отношении профессии.

– Красивенькое здесь местечко. – Кейтлин обвела взглядом стоявшие в кадках растения. – Ну, пойду я, наверное. И так привлекла немало внимания, – и она подняла глаза на решетку, где стоял одетый во все черное мужчина, глядевший в вырез ее платья с ужасом и восторгом. Кейтлин подмигнула ему, и тот поспешно ретировался.

Виктория с Кейтлин, идя по подвалу, обсуждали, где встретятся в будущую субботу, чтобы ехать в Эпсом. Попрощавшись с женщиной у двери, Виктория поднялась в свою квартиру и только на лестнице вспомнила о письме Констанс, лежавшем в сумочке. Подруга спрашивала, не хочет ли она выпить с ней чашку чаю в отеле «Савой».

Больше всего на свете Виктории хотелось спрятаться в своей комнате или в фотолаборатории, но она прекрасно знала, насколько настойчивой может быть Констанс. Она наверняка узнала о помолвке Рэндольфа с Изабель и хочет поддержать ее. Если она придумает какую-нибудь отговорку и откажется приходить, Констанс придет к ней домой. Поэтому девушка скрепя сердце отправилась в «Савой».

Стены чайной комнаты были украшены рисоваными стилизованными цветами, а обстановка выдержана в стиле ампир. Вокруг позолоченных столиков были расставлены миниатюрные диванчики и кресла мятно-зеленого цвета. Позолоченными были и капители колонн и обрамление потолка. Констанс сидела у большого окна. Бурную жизнь внешнего мира от посетителей отеля скрывали воздушные шторы. В отеле «Савой» царили роскошь и уют.

– Как я рада видеть тебя! – Констанс мило улыбнулась Виктории. На ней было чудесное выходное платье из оранжевого шелка с кружевами, отлично гармонировавшее с ее темными волосами и глазами, и Виктория в своих юбке и блузке снова показалась себе скучной и убогой. – Я была так потрясена, узнав о помолвке Рэндольфа с твоей кузиной. Никогда не думала, что он так поступит. А ты догадывалась о чем-то подобном? – осторожно поинтересовалась она.

– Моя бабушка намекала мне, что Рэндольф интересуется Изабель, незадолго до того, как я уехала в Блейкенуэлл-манор. А потом я увидела их там вместе, и общались они друг с другом как очень близкие люди.

Возможно, однажды она скажет Констанс, что застала Рэндольфа и Изабель в очень интимной позе, однако не сейчас. К столику подошел официант и налил чай в чашки из тончайшего фарфора. Пироги, тортики, нарезанные полосками сэндвичи, поданные к чаю, были наверняка столь же вкусны, как в «Рице», но у Виктории не было аппетита. Девушка отпила немного чая.

– Мне так стыдно, что я влюбилась в Рэндольфа, – вырвалось у нее. – Я должна была понимать, что его интерес ко мне несерьезен. А ведь я считала себя довольно рассудительной девушкой.

Как же приятно было выговориться и снять камень с души!

– Почему ты должна стыдиться своей влюбленности в него? – Констанс погладила ее руку. – Выглядит Рэндольф сногсшибательно. Он умен и образован. Не говоря уже о его богатстве и великолепном положении в обществе.

– И все же…

– Пригласив тебя на верховую прогулку, затем на выставку в Национальную галерею, а после на обед, он подал тебе ложную надежду. И не забывай о том, что вы познакомились в Италии, в таком месте, которое просто создано для романтичной любовной истории.

– Да, и мне так хотелось, чтобы эта история продолжилась в Лондоне, – вздохнула Виктория.

Вдруг Констанс со звоном поставила чашку на блюдце и замерла. Проследив за ее взглядом, Виктория увидела, что в чайный зал вошел Рэндольф в сопровождении элегантной пожилой дамы – вероятно, родственницы. Внутри у Виктории все судорожно сжалось. Слава богу, с ним нет бабушки Гермионы и Изабель – этого она бы просто не вынесла.

Словно почувствовав взгляд Виктории, Рэндольф повернул голову и посмотрел в их сторону. Когда он узнал ее, зрачки его на миг расширились. «Интересно, он будет игнорировать меня или наберется мужества и подойдет к нам?» – подумала Виктория. Рэндольф что-то сказал своей спутнице, а затем действительно пересек зал, подошел к их столику и поклонился.

– Виктория, можно мне поговорить с вами наедине? – спросил он.

Виктория только и могла, что молча кивнуть Констанс, ожидавшей ее реакции. Девушка была в ярости и в то же время чувствовала полную беспомощность. Она не могла заставить себя отослать его прочь, не узнав, что он хочет ей сказать. Он снова околдовывал ее.

Констанс поднялась.

– Я буду ждать тебя в холле, – произнесла она и ободряюще коснулась плеча подруги.

Рэндольф опустился в ее кресло.

– Я хотел написать вам, что помолвлен с вашей кузиной, – произнес он. – Но не смог себя преодолеть. Прийти к вам домой я не осмелился, поскольку был уверен, что вы не примете меня.

Как же Виктории хотелось, чтобы он говорил правду!

– Значит, ваши чувства ко мне не были наигранны?

– Не были, – он покачал головой и посмотрел на девушку открытым взглядом, – я был и по-прежнему влюблен в вас.

– Но почему же вы тогда выбрали Изабель? – Виктория ненавидела себя за прозвучавшее в голосе отчаяние. – Когда мы катались верхом в Гайд-парке, вы сказали, что вам нравится моя непринужденность.

– И это правда. Я нахожу вас восхитительной и очаровательной, – вздохнул Рэндольф. – Но непринужденность, к сожалению, не поощряется в нашем обществе, не говоря уже о продвижении по карьерной лестнице. Она уместна в исключительных ситуациях и в особые моменты, такие как путешествие или уикенд в загородной резиденции, у друзей, но не в повседневной жизни… Однако если бы вы смогли решиться стать моей любовницей, Виктория, я был бы очень счастлив.

Виктория смотрела на Рэндольфа во все глаза, не в силах сказать ни слова.

– Мне очень жаль, Виктория, – негромко произнес он, словно осознав, насколько оскорбительно его предложение, – я не хотел обидеть вас.

Густо покраснев, Виктория вскочила. Выбежав в зал, она поняла, что на нее смотрят многие. Вероятно, гости знали о том, что она флиртовала с Рэндольфом, а теперь были в курсе его помолвки. Во взглядах читались сочувствие и насмешка. Но хуже всего было то, что Виктория была почти готова отринуть свою гордость и самоуважение и принять предложение герцога.

Глава 29

Рано утром в субботу Виктория встретилась с Кейтлин и другими суфражистками, которые хотели раздавать листовки посетителям Эпсомского дерби, в комнатах «Женского социального и политического союза». Здесь они наполнили сумки только что отпечатанными листовками, затем сели на метро и поехали на вокзал «Виктория».

В минувшие дни Виктория снова окунулась в работу, чтобы отвлечься от мыслей о Рэндольфе. Один раз она зашла в гости к Джереми в редакцию «Спектейтора». Его расследование в Ист-Энде по поводу гомосексуальности далеко не продвинулось. Скотленд-Ярд топтался на месте, пытаясь проверить алиби маркиза. Это тоже не способствовало улучшению настроения Виктории. Каждую ночь ей снова снилась горящая квартира, она просыпалась от начинавшегося приступа удушья, поэтому с радостью готова была участвовать в акции с листовками.

Всего суфражисток было десять. Соратницы Виктории, как ей уже сообщила Кейтлин, были проститутками и работницами. Вид этих женщин говорил о том, что жизнь у них несладкая. Несмотря на то что принарядились для дерби, одеты они были бедно. Все они говорили на кокни или же, как Кейтлин, с сильным ирландским акцентом. Во время поездки в битком набитом вагоне третьего класса они не говорили о предстоящей акции, поскольку опасность того, что кто-то подслушает их разговор и доложит в полицию, была слишком велика. Тем не менее все, за исключением Виктории и еще одной женщины, выглядели веселыми и взволнованными.

Виктория сидела у окна и смотрела на проносившийся мимо холмистый, по-весеннему зеленый пейзаж Суррея, время от времени поглядывая на ту женщину. Марджори – фамилии ее Виктория не знала – была молодой работницей. Высокая и худая, она производила впечатление человека очень чувствительного. В разговорах почти не участвовала. По большей части она задумчиво смотрела прямо перед собой и иногда принималась нервно заламывать руки.

– С Марджори что-то случилось? Она такая тихая, – негромко спросила Виктория у сидевшей рядом с ней Кейтлин.

– Ах, она всегда молчалива, – пожала плечами Кейтлин.

«Может быть, у нее проблемы, как у меня», – подумала Виктория. Ей самой не хотелось участвовать в разговоре, когда окружающие принялись рассуждать о том, какая из лошадей может выиграть гонку. Некоторые уже поставили пару пенни у букмекеров из Сити. Ее отец любил ходить на бега, и иногда она сопровождала его. Он дружил с некоторыми владельцами скаковых лошадей, поэтому ей даже разрешали наблюдать за тем, как лошадей взвешивают перед стартом. Виктории в детстве это очень нравилось.

Погода для скачек выдалась отличная, было солнечно, однако дул свежий ветер. На поля и луга то и дело набегала тень, когда солнце закрывала тучка. В числе дежурных был кузен одной из ее соратниц, темноволосой работницы по имени Хезер. Он принадлежал к коммунистической партии и собирался провести женщин в здание ипподрома. Если все пройдет как задумано, сбросив листовки на посетителей, они выйдут из здания и смешаются с толпой, пока полиция будет обыскивать помещения и коридоры.

В Эпсоме почти все пассажиры сошли с поезда. На перроне было очень людно, и когда Виктория проходила контроль, где собирали билеты, ее прижали к Марджори.

– Извини, – Виктория улыбнулась девушке, когда снова смогла стоять на ногах.

Марджори не отреагировала. Виктория прошла мимо контролера вслед за ней.

За стенами вокзала тоже было многолюдно. Как обычно, в день скачек в городке устроили ярмарку. Пробираясь вместе с остальными женщинами между палатками, каруселями, лотками с закусками и сладостями, Виктория наслаждалась радостной атмосферой праздника. Она очень жалела, что у нее нет с собой фотоаппарата и времени на то, чтобы пофотографировать.

Вскоре они дошли до ипподрома. Показав на входе билеты, они направились к условленному месту встречи – деревянной будке с причудливой надписью «Туикенхем», где продавали воду и соки. Там их уже ждал кузен Хезер, худой мужчина лет тридцати. Не теряя времени, он повел их по территории. У ипподрома уже собралась большая толпа посетителей. Виктория успела увидеть переднюю сторону здания ипподрома, где в ложах сидели богачи, аристократы, а также король, и где находился главный вход. Туда направлялись элегантно одетые дамы и господа в темных костюмах или форме.

Вскоре они оказались у бокового входа. Кузен Хезер провел их по узкой лестнице наверх, на огромный чердак, где хранились стулья и столы. Перекинувшись парой слов со своей кузиной, он скрылся. Казавшаяся совершенно спокойной Кейтлин направилась к одному из люков в крыше, открыла его и опустила на пол наполненную листовками сумку.

– Вот вам и место в ложе, – усмехнувшись, произнесла она.

Виктория подошла к ней. Действительно, отсюда открывался отличный вид на ипподром.

– Ветер разнесет наши листовки, – крикнула другая женщина.

Суфражистки столпились вокруг Кейтлин и Виктории. Девушка обвела взглядом соратниц. Марджори нигде не было. Последний раз она видела ее у киоска с соками.

– Кто-нибудь знает, где Марджори? – спросила она.

– Может быть, ей захотелось в туалет, – предположила женщина постарше.

– Лучше бы ей не пользоваться туалетами в здании ипподрома, – вздохнула Хезер. – Она одета слишком просто и сразу привлечет к себе внимание.

– Может быть, ей стало плохо, когда мы были еще на улице?

– Марджори иногда бывает странной. Но она точно не сдаст нас, если ты боишься именно этого.

Виктория удовлетворилась ответом, однако что-то не давало ей покоя. Марджори казалась такой нервной и задумчивой. Что-то с ней было не так. Может быть, она задумала глупость? Или даже решила что-то сделать с собой?

Она не осмеливалась высказать свои опасения другим женщинам, поскольку те наверняка лишь посмеялись бы над ней. Все суфражистки уже стояли перед открытыми люками в крыше. Были слышны смех и разговоры собравшихся на ипподроме людей, время от времени их заглушало ржание лошадей.

В конце концов Виктория не выдержала. Она спустилась с чердака и сбежала вниз по лестнице, лихорадочно размышляя. Марджори в здании наверняка нет. Там ее сразу заметили бы и вышвырнули вон. Какое-то чутье подсказывало девушке, что та снаружи, среди посетителей скачек – среди важных посетителей скачек.

«Площадка для взвешивания лошадей, – подумала Виктория, – сейчас там перед скачками полно людей. Владельцы скаковых лошадей еще раз проверяют их, беседуют с жокеями». Сейчас она была уже в самом конце лестницы. Девушка привязала к боковой дверце платок, чтобы та не захлопнулась и позже можно было вернуться на чердак. Убедившись, что платок можно увидеть, только если смотреть очень внимательно, девушка поспешно обежала здание ипподрома и направилась к конюшням, неподалеку от которых располагалась и нужная площадка.

Там, как и предполагалось, собралась большая группа людей. Ветер играл перьями и украшениями на шляпах дам, заставлял развеваться плащи. Король вел непринужденную беседу с несколькими мужчинами. С весов спустили черного жеребца, следующим был прекрасный мерин шоколадного цвета.

Марджори нигде не было. Облегченно переведя дух, Виктория решила, что ошиблась в своих опасениях. Король направился к весам – по всей видимости, мерин был его лошадью. Виктория хотела уже вернуться на чердак, когда краем глаза заметила движение совсем рядом. Марджори… Лицо ее было бледнее мела. В руке она держала пистолет, направленный на короля Эдуарда.

«Марджори, нет!» – хотела закричать Виктория, но от волнения не смогла произнести ни слова. Она побежала к девушке и была уже почти рядом, когда прозвучал выстрел из пистолета. Закричали люди.

– Избирательное право для женщин! – крикнула Марджори.

Снова прозвучал выстрел. Король рухнул на землю. На траву и камни потекла кровь. Марджори стояла неподвижно, сжимая в руках дымящийся пистолет.

– Марджори! – Виктория, всхлипывая, трясла соратницу. – Что ты наделала!

И вот уже ее и девушку схватили и повалили на землю. С плеча Виктории соскользнула сумка, открылась, во все стороны разлетелись увлекаемые ветром листовки. «Это конец», – подумала девушка, чувствуя, как на запястьях смыкаются наручники.

Виктория лежала на койке и смотрела в темноту. В соседней камере плакала женщина. Плач был беззащитным, напоминавшим вой раненого зверя, и он терзал Викторию больше, чем если бы женщина кричала и колотила руками в стены.

Она все еще не верила в случившееся, оставалось лишь надеяться, что король не был серьезно ранен или даже убит. Схватив ее с Марджори, их развели по разным комнатам ипподрома. Викторию допрашивал инспектор Скотленд-Ярда. Сначала она обрадовалась, что это не Эрмитейдж, однако облегчение вскоре развеялось словно дым. Высокий костлявый мужчина не поверил, что она ничего не знала о покушении. Более того, он заявил, что второй выстрел произвела не Марджори, а она сама. Наконец ее в зарешеченной карете отвезли в лондонскую тюрьму Холлоуэй.

Когда карета проезжала мимо здания ипподрома, Виктория увидела еще несколько тюремных карет. Значит, других суфражисток тоже арестовали. Однако позже, когда Викторию фотографировали, снимали отпечатки пальцев и мрачная надзирательница вложила ей в руки тюремную робу – платье из грубой черной ткани с напечатанным поверх серым узором из уголков, никого из женщин она не увидела. Виктория предположила, что их отвезли в другие тюрьмы.

«Что ж, хорошо, что Рэндольф выбрал не меня, – с горечью думала она, глядя на серый прямоугольник вверху стены, где виднелись очертания окна. – Он никогда не женился бы на женщине, которую обвиняют в покушении на жизнь короля».

Металлический щелчок у двери сообщил ей, что во время ночного обхода надзирательница приоткрыла окошко в двери и заглянула в камеру. Виктория требовала, чтобы ей позволили поговорить с мистером Монтгомери, однако и допрашивавший ее инспектор, и тюремный персонал оставили ее просьбу без внимания.

«Хопкинс и миссис Доджсон понятия не имеют, где я», – встревоженно думала Виктория. Утром она сказала им, что поедет фотографировать за город. Бабушке и дедушке наверняка уже сообщили о ее аресте. Однако они наверняка поверят, что она принимала участие в покушении на короля, и не пошевелят и пальцем, чтобы вытащить ее отсюда. В конце концов, она страшно опозорила семью. Из-за этого на чести семейства Сент-Олдвин навеки останется несмываемое пятно. Виктория искренне надеялась, что Джереми уже знает о ее аресте и вступится за нее.

На миг плач в соседней камере стих, а затем начался по новой. «Что, если дедушка и бабушка Гермиона смогут помешать тому, чтобы в глазах общественности мое имя было связано с покушением? – подумала Виктория. – Что, если они навеки оставят меня гнить в тюрьме, без процесса?»

Виктория не могла дышать. Хрипя, она побежала к двери камеры и принялась колотить по ней кулаками. Почти теряя сознание, она услышала шаги в коридоре. В замке повернулся ключ. Дверь открылась, в камеру вошла неуклюжая на вид надзирательница.

– Эй, что за шум? Немедленно прекрати, иначе будешь иметь дело со мной! – набросилась она на нее.

Виктория не могла сказать ни слова. Она начала хватать ртом воздух, а затем рухнула как подкошенная. Перед глазами стало темно.

Когда она пришла в себя, за окном было светло. Она снова увидела зарешеченное окно, но оно вдруг стало больше. Затем девушка поняла, что стена белая, а не серая. Она лежала на металлической кровати, на ней была ночная сорочка из грубой ткани. Вскоре дверь открылась. В комнату вошла охранница, над верхней губой у которой росли усики, и поставила на ночной столик рядом с постелью Виктории металлический поднос.

– Это медпункт? – спросила Виктория.

– А вы как думали? «Риц», что ли? – фыркнула женщина.

Виктория чувствовала ужасную слабость. При мысли о том, что она находится в закрытом пространстве, она почувствовала давление в груди.

– Прошу вас, я не могу дышать, – крикнула она. – Мне нужен пакет, чтобы вдохнуть.

Ничего не сказав, охранница исчезла. Виктория услышала звук задвигающегося засова. Она пыталась заставить себя дышать спокойно и ровно, и через некоторое время давление в груди отступило настолько, что она смогла сосредоточить взгляд на подносе. На нем были стакан чая, ломтик хлеба и что-то вроде овсяной каши довольно неаппетитного вида. Поскольку есть ей не хотелось, девушка отпила только немного чая. Он был некрепким и невкусным. Виктория с тоской подумала о вкусных завтраках, которые готовил для нее Хопкинс.

Через некоторое время вернулась охранница и приказным тоном велела Виктории встать. Затем протянула ей мешкоподобный халат и пару полотняных тапок, которые оказались слишком велики, а после повела Викторию по коридору без окон, слабо освещенному газовыми лампами. В этих бесформенных тапках Виктория с трудом умудрилась не споткнуться и не упасть.

Наконец охранница открыла дверь и втолкнула ее в маленькую комнату. От облегчения Виктория едва не расплакалась, увидев за прикрученным к полу металлическим столом мистера Монтгомери, вежливо поднявшегося, когда она вошла.

– Мисс Бредон, сожалею, что вижу вас в таком ужасном положении, – произнес он. – Надеюсь, вы оправились от приступа?

– Да, оправилась. – Виктория поспешно кивнула, а затем спросила: – Как король?

Ей показалось, что прошло ужасно много времени, прежде чем мистер Монтгомери ответил:

– С ним все в порядке. Однако, падая, он немного ударился головой. Выстрел был сделан из пистолета с холостыми патронами.

– Слава богу! – От облегчения Виктория почувствовала ужасную слабость.

– Тем не менее дело очень серьезное, – вздохнул мистер Монтгомери. – На суверена этой страны совершила покушение мисс Уинтерс, при этом он был ранен. Консервативная партия бушует и требует сурово покарать суфражисток.

Виктория заметила, что адвоката смущает ее неподобающая одежда, и, если бы ситуация не была настолько серьезна, она, наверное, даже развеселилась бы.

– Ни я, ни другие женщины ничего не знали о безумном плане Марджори, – заявила она. – Когда мы стояли на чердаке, ожидая благоприятного момента для того, чтобы рассеять листовки, мне вдруг стало тревожно на душе. Марджори вела себя так странно. Я пошла искать ее, а когда нашла, в руке у нее был пистолет. Инспектор не поверил мне, что я хотела предотвратить выстрел.

– Я верю вам, мисс Виктория, – серьезно отозвался мистер Монтгомери. – И даже если бы это было не так, я сделал бы все, чтобы вытащить вас отсюда. Кстати, о вашем аресте мне сообщил мистер Райдер. – Все существо Виктории захлестнула волна благодарности. На Джереми действительно можно положиться. – Однако же мне придется приложить немало усилий, чтобы воспользоваться своим правом выступать от вашего имени как ваш адвокат и опекун.

Мистер Монтгомери откашлялся, и его обеспокоенный взгляд встревожил Викторию.

– Что случилось, мистер Монтгомери? – подавленным голосом поинтересовалась она.

– Во-первых, я опасаюсь, что суд по вопросам опеки будет настроен не слишком доброжелательно из-за того, что вы выступали во время акции с суфражистками. Даже если мы сумеем доказать, что вы ничего не знали о готовящемся покушении. А с другой стороны… – он снова откашлялся, – …ваши дедушка и бабушка намерены объявить вас душевнобольной и запереть в сумасшедшем доме.

Впервые с момента поступления в тюрьму Холлоуэй Виктория подумала, что это место не настолько ужасное. У нее была гораздо более кошмарная альтернатива.

– Райдер, что вы себе позволяете!

Комиссар в гневе вскочил с кресла. Не обращая внимания на потрясенного дворецкого, сообщившего ему, что сэр Артур никого не принимает, Джереми Райдер ворвался прямиком в его гостиную.

– Мне необходимо поговорить с вами, сэр, – коротко ответил Джереми.

– В таком случае я лучше оставлю вас одних, милый. – Супруга комиссара, маленькая запуганная женщина лет пятидесяти, поспешно собрала свое вязание и выбежала из комнаты.

Сэр Артур сложил газету, которую читал, и в раздражении швырнул ее на стоявший у камина столик. – Все в порядке, Олдгейт, можете идти, – обернулся он к дворецкому, а затем громко заявил, обращаясь к Джереми: – Полагаю, ваше мелодраматичное поведение связано с мисс Бредон.

– Мисс Бредон не имеет никакого отношения к мнимому покушению на короля, – заявил Джереми.

– Инспектор Майерс и свидетели считают иначе.

– Мисс Бредон заверила своего адвоката, что она не имеет к этому отношения, и она не стала бы лгать, – твердым голосом заявил Джереми. – Кроме того, воспользовавшись своим положением журналиста, я побеседовал с одним из чиновников Скотленд-Ярда. Я не скажу вам, с кем именно, – опередил он резкий вопрос комиссара, – я не выдаю свои источники. От него я узнал, что мисс Марджори Уинтерс показала для протокола, что никого не посвящала в свой план. Кроме того, я побеседовал со свидетелями, стоявшими рядом с королем у ипподромных весов. Большинство из них уверены в том, что мисс Бредон пыталась помешать мисс Уинтерс выстрелить в короля, – и молодой человек бросил на комиссара вызывающий взгляд. – Однако я полагаю, что пугач уже проверили на предмет наличия на нем отпечатков пальцев мисс Бредон, равно как и ее руки – на следы пороха.

– Да, проверили, – сэр Артур Стенхоуп кивнул.

– И не было найдено ни отпечатков пальцев, ни следов пороха, не правда ли?

Комиссар промолчал, и Джереми этого было совершенно достаточно.

– Присаживайтесь, Райдер.

Раздраженный сэр Артур указал на кресло, стоявшее у камина рядом креслом хозяина дома. Джереми сел. Он узнал об аресте Виктории от своих информаторов из числа сотрудников Скотленд-Ярда, которые знали его как журналиста, а не как коллегу. Он возблагодарил Господа за то, что это было не настоящее покушение на Эдуарда, однако же ситуация все равно оставалась достаточно серьезной, и молодой человек опасался, что освободить девушку будет непросто. И огорченный мистер Монтгомери подтвердил его опасения.

«Ах, и почему Виктория постоянно ввязывается в неприятности?» – Джереми сердился на Викторию и вместе с тем думал о ней с нежностью.

– Министр внутренних дел хочет, чтобы с суфражистками поступили по всей строгости закона, – наконец нарушил молчание комиссар.

– Но мисс Бредон и остальные женщины не совершили ничего противозаконного, только проникли в здание ипподрома, не имея на то права, – возразил Джереми.

– Я ничего не могу сделать для мисс Бредон.

– Не можете или не хотите, сэр?

– Райдер, – рассерженный комиссар хлопнул ладонью по столу, – перемените тон!

– Судя по тому, что рассказал мистер Монтгомери, я полагаю, что герцог Сент-Олдвинский считает ситуацию достаточно благоприятной для того, чтобы избавиться от строптивой внучки. Он хочет навеки запереть ее в сумасшедшем доме, и поэтому воспользовался своим знакомством с министром внутренних дел. – Джереми наклонился вперед и посмотрел на сэра Артура очень серьезно. – Если вы не поможете мне освободить мисс Бредон, я предам огласке тот факт, что полиция скрывает улики, свидетельствующие в ее пользу.

– Вы не посмеете, Райдер, – прорычал комиссар, – если вы сделаете это, можете забыть о карьере в Англии, в том числе на поприще журналистики.

– О, я предам огласке и другие вещи, – махнул рукой Джереми. – Например, что один высокопоставленный чиновник министерства внутренних дел много лет занимался шантажом с попустительства Скотленд-Ярда.

– Ни одна газета в Англии такого не напечатает, – презрительно фыркнул сэр Артур.

– Тут вы правы, – Джереми спокойно кивнул. – Однако американские газеты заглотят это с огромным удовольствием. Я уже вижу заголовки, – и он обвел комнату рукой. – «Правительство Англии скрывает доказательства», «Внучку герцога запирают в сумасшедший дом, подменяя улики». Или вот: «Правительство Англии покрывало действия шантажиста, скрывавшегося в его рядах». Полагаю, образ Англии в мире сильно пострадает от этого.

Комиссар молчал, глядя на огонь в камине. Джереми окинул взглядом гостиную. Она была обставлена типично по-английски. В углу стояла кадка с массивными папоротниками. Шелковые обои на стенах были фиолетового оттенка. В застекленном шкафу стоял бюст Веллингтона, который вместе с немецким генерал-фельдмаршалом Блюхером победил Наполеона под Ватерлоо, – столь же патриотичный намек, как и картина, изображавшая морское сражение под Трафальгаром, в кабинете.

– Сэр, – тихо, но настойчиво произнес Джереми, – эта страна стала великой не благодаря лжи и интригам. Я полагаю, что вы презирали сэра Френсиса так же, как и я, и попустительствовали ему с большой неохотой. И что вы действительно цените закон и справедливость.

– Убирайтесь, Райдер… – Комиссар бросил на него мрачный взгляд.

– Сэр, мисс Бредон… – не отступал Джереми.

– Я посмотрю, что можно будет сделать. А теперь убирайтесь с глаз долой.

То, что сэр Артур, несмотря на дурное расположение духа, все еще не уволил его, Джереми расценил как хороший знак.

Глава 30

– Ай…

Виктория негромко выругалась. Снова она уколола палец до крови. У нее действительно не было таланта ни к рукоделию, ни к домашней работе. Вчера вечером ее выпустили из лазарета. Утром надзирательница открыла дверь ее камеры, и ей пришлось стать в ряд с другими арестованными женщинами. Вместе примерно с двумястами товарками она позавтракала в огромном пустом зале – еда была такой же несъедобной, как и та, что ей давали в лазарете. После этого ее определили в группу арестованных, которые шили мешки из грубой холщовой ткани.

За час Виктория сшила ровно три мешка, а нужно было шесть. Мрачная надзирательница сообщила ей, что если она не будет выполнять норму, то не будет участвовать в ежедневной прогулке. Через два дня без свежего воздуха Виктории очень хотелось увидеть кусочек неба без решетки. Если удавалось превысить норму, полагались послабления вроде большей порции еды. Однако за исключением того, что все обеды и ужины были такими же невкусными, как завтраки, об этом все равно можно было не думать.

Виктория снова занялась мешком. В столовой она высматривала своих соратниц, однако, к своему огромному сожалению, не увидела никого, что помогло ей утвердиться в подозрении, что их всех распределили по разным тюрьмам. Если ей придется провести здесь не один год, будет ужасно, однако при мысли о том, что ее семье удастся запереть ее в сумасшедший дом, Виктория начинала впадать в панику.

«Не думай об этом, – сказала она себе. – Лучше сосредоточься на шитье, относись к нему так, как если бы ты хотела сфотографировать его».

Стены комнаты не были побелены, пол сделан из утоптанной глины. Наверху стены, под черепичной крышей, обнаружился ряд зарешеченных окон. В двух углах комнаты стояли небольшие чугунные печи, которые в этот апрельский день не использовали. Виктория предположила, что они практически не дают тепла. Скорее всего, зимой в швейной стоял ужасный холод, а летом было невыносимо жарко.

За длинными грубо сколоченными деревянными столами, поставленными в форме буквы П, сидело около сорока женщин. Все они были одеты в тюремные робы. Лица у многих казались отупевшими и ожесточенными. Прямо напротив Виктории сидела невысокая женщина лет сорока, с мускулистым телом и выступающей вперед нижней челюстью, напоминавшая бульдога. За завтраком Виктория видела, что она отняла еду у одной из других заключенных. Надзирательницы либо не заметили этого, либо же просто позволяли ей подобное поведение. Хотя те сотрудники тюрьмы, с которыми до сих пор довелось столкнуться Виктории, казались такими же безучастными, как и пленницы.

Наконец мешок был готов, и девушка от всей души понадеялась, что на пятна крови из пальца никто не обратит внимания. Взяв другой кусок ткани, она снова принялась за работу. Девушка сделала два стежка, когда дверь в швейную распахнулась. В комнату вбежала одна из надзирательниц и обратилась к двум женщинам, обходившим столы.

– В прачечной произошел несчастный случай, – крикнула она. – Рука заключенной угодила в пресс. Нам нужна помощь.

От одной мысли об этом Виктории стало дурно. Обе надсмотрщицы из швейной бросились на помощь другой охраннице. Дверь захлопнулась, стало слышно, как снаружи задвинули засов. Заключенные принялись приглушенно переговариваться.

– Это уже третий несчастный случай в прачечной, – услышала Виктория голос одной из женщин.

– Да, слава богу, что нам не приходится там работать, – отозвалась другая.

Внезапно все разговоры стихли, а когда Виктория удивленно подняла голову, оказалось, что прямо перед ней стоит женщина с лицом как у бульдога.

– Полагаю, ты ничего не будешь иметь против того, чтобы я забрала себе твои мешки, правда? – заявила она с вызывающей усмешкой на лице.

– Буду, – спокойно отозвалась Виктория.

– Ах вот как? Но мне это совершенно не помешает.

Заключенная оглядела остальных. Некоторые женщины рассмеялись. Другие отвели взгляд. Противница Виктории взяла мешки.

– Положи на место.

Виктория поднялась. Норма была нужна ей, чтобы выйти на свежий воздух.

– О, а ты меня очень напугала, – усмехнулась заключенная, ее глаза сузились и превратились в щелочки. В кулаке правой руки у нее сверкнула игла. – Может быть, немного поцарапать твое хорошенькое личико, а, куколка? – прошипела она.

Виктория отступила на шаг, делая вид, что испугалась и передумала. Ей было страшно, однако она была ужасно зла и твердо намерена не избегать ссоры.

– Ну что, образумилась? – довольно рассмеялась противница. – И чтобы раз и навсегда прояснить ситуацию: с этого дня ты будешь отдавать свои мешки мне. – С гордо поднятой головой она хотела пройти мимо Виктории, но та подставила ей подножку, и женщина рухнула на пол.

– Ах ты, дрянь такая!

Яростно вскрикнув, она вскочила и хотела было наброситься на Викторию, однако девушка ловко увернулась, и противница снова рухнула на пол. Внезапно рядом с Викторией возникла женщина, на которую она обратила внимание еще утром, потому что в ней было два метра росту, а широкими плечами и строением тела она больше напоминала мужчину.

«С этой женщиной, – с ужасом осознала Виктория, – я не смогу справиться». Однако, к ее огромному удивлению, великанша схватила за шиворот ее противницу, поставила на ноги и встряхнула, словно кошка пойманную крысу.

– Убирайся на свое место, Мойра, – произнесла она низким хриплым голосом, – и оставь малышку в покое. Иначе я тебя серьезно предупреждаю: будешь иметь дело со мной.

– Ладно, Уоллис, я не хочу неприятностей, – пропищала Мойра.

– Хорошо, что мы прояснили этот момент. – Из-за отсутствия нескольких зубов циничная ухмылка Уоллис выглядела еще более устрашающей.

Теперь, когда опасность миновала, ноги у Виктории стали ватными и она опустилась на стул. Девушка снова взяла в руки мешок, над которым работала, однако руки тряслись так сильно, что ей никак не удавалось удержать иголку.

– Вот. Думаю, они тебе пригодятся. – Уоллис положила готовые мешки на низенькую стопку Виктории. – Увидимся.

И, подмигнув ей, женщина вернулась на свое место.

Не прошло и минуты, как дверь открылась и в комнату вернулись обе надзирательницы.

– Хорошо, что вы все сидели тихо, дамы, – сказала одна из них.

Благодаря Уоллис Виктория выполнила норму и ей позволили участвовать в общей прогулке. Оказалось, что теперь все товарки относятся к ней с уважением. Вечером, перед тем как в столовой начали раздавать еду, несколько девушек отошли в сторону, чтобы пропустить ее вперед в очереди. Виктория не хотела принимать такую услугу, однако Уоллис, вставшая за ее спиной, положила руку ей на плечо и подтолкнула вперед.

– Здесь нельзя быть милой, – прошептала она ей на ухо. – Это расценивается как слабость.

За столом женщины тоже подвинулись, стараясь держаться подальше от Виктории и Уоллис, которая села рядом с ней. Разговаривать во время любого приема пищи было запрещено. Однако стук жестяных ложек и тарелок обеспечивал определенный фон, и надзирательницы, следившие за женщинами, стояли в другом конце зала.

– Спасибо за помощь, – прошептала Виктория, обращаясь к Уоллис и поднося ко рту ложку капустного супа.

– Терпеть не могу Мойру, а ты повела себя мужественно, – усмехнулась Уоллис. – Кроме того, я пару раз видела тебя в Ист-Энде вместе с Кейтлин. – Одна из надзирательниц посмотрела в их сторону, и Виктория с Уоллис снова принялись за еду. – Что такая изысканная леди, как ты, забыла в Ист-Энде? – пробормотала Уоллис, убедившись, что надзирательница больше не смотрит в их сторону.

– Я пытаюсь расследовать убийство Молли, – так же тихо ответила Виктория. Больше она ничего рассказывать не хотела.

Уоллис бросила на нее удивленный взгляд. Больше вопросов она не задавала, что, по всей видимости, было связано с общей ситуацией, лишь задумчиво пробормотала имя Молли и вдруг показалась девушке очень расстроенной.

– Ты знала ее?

– Мы дружили в молодости. Пока Молли не открыла свое заведение и не добралась до настоящих денег. – Уоллис обмакнула в суп кусок хлеба, в котором было полно половы, и положила в рот. Прожевав еду, она пробормотала: – Потом мы уже особо не общались, но если мне нужна была бутылка джина или пара пенни, я могла прийти к ней. Мне было действительно ужасно жаль, когда я узнала, что кто-то перерезал ей горло, и я хочу, чтобы тот убийца болтался на виселице.

– Скорее всего, Молли шантажировали. Ты ничего об этом не знаешь?

– Не-е… – Уоллис съела еще супа и отрыгнула, а затем пробормотала: – Знаю только, что как-то раз Молли помогла изысканной леди заполучить ребенка.

– Что ты имеешь в виду? – удивленно переспросила Виктория.

– Это было лет двадцать назад, я уже целую вечность не вспоминала об этом. И всплыло это в памяти уже после убийства. – Уоллис снова склонилась над своей жестяной миской и, незаметно махнув рукой, велела Виктории сделать то же самое. Виктория заметила, что вдоль рядов столов медленно движутся две надзирательницы. Она нетерпеливо дождалась, пока они не отойдут достаточно далеко, чтобы не слышать их шепот. – У одной из Моллиных шлюх родился ребенок, и его забрала одна изысканная леди, – прошипела Уоллис.

– Дама взяла младенца себе?

– Не знаю…

Виктория уставилась на Уоллис и хотела расспросить ее о чем-то еще, но тут они все-таки привлекли к себе внимание одной из надзирательниц, стоявшей во главе стола и наблюдавшей за заключенными. Она подбежала к Виктории и Уоллис.

– Эй, вы двое, а ну закройте рты, иначе немедленно отправитесь в свои камеры, – рявкнула она, встав у них за спиной и лишив таким образом возможности продолжить разговор.

Невыясненные вопросы всю ночь не давали Виктории спать. Она надеялась, что во время завтрака на следующее утро сможет наконец получить ответы от Уоллис, однако одна из надзирательниц все время стояла рядом с ними, мешая поговорить друг с другом. В швейной мастерской местами поменяться было нельзя, поэтому у Виктории не было возможности побеседовать с Уоллис, и девушка с нетерпением ждала обеда.

Ближе к вечеру в швейную пришла одна из надзирательниц и грубо велела Виктории идти за ней. Виктория надеялась, что с ней хочет поговорить мистер Монтгомери, что он принес хорошие новости, однако, к огромному удивлению девушки, в комнате с зарешеченными окнами ее ждала бабушка Гермиона. Резким тоном леди заявила надзирательнице, что она может идти, и коренастая женщина удалилась.

– Я не знала, что вы теперь мой адвокат, – саркастичным тоном заявила Виктория. – В противном случае мне нельзя оставаться с вами наедине.

– О, я получила разрешение директрисы тюрьмы. – Бабушка Гермиона махнула рукой, разглядывая Викторию. – Тюремная роба не слишком изящна, – заметила она. – Однако, возможно, подобное платье соответствует идеалу суфражисток. – Сама леди была одета в элегантный светло-серый костюм и белую шелковую блузку со складками впереди. – Ты, кажется, действительно сошла с ума. Другого объяснения тому факту, что ты участвовала в покушении на суверена, я не нахожу.

– Это было ненастоящее покушение, и я в нем не участвовала! – запротестовала Виктория. – Я хотела предотвратить его.

Однако бабушка не обратила внимания на ее слова. Она продолжала говорить, словно Виктория ничего не сказала.

– Поэтому сейчас я сопровожу тебя в частный сумасшедший дом Сент-Бернард. Надеюсь, что твоему запутавшемуся рассудку там смогут хоть как-то помочь.

– Н… нет, вы… вы не можете этого сделать! – пробормотала Виктория.

– Снаружи нас уже ждут две надзирательницы и санитар больницы, – холодно заметила бабушка. – Либо ты готова сохранить достоинство и отправиться со мной, не оказывая сопротивления, либо они отведут тебя в карету силой.

– Нет! – Виктория запаниковала.

Девушка и глазом не успела моргнуть, как бабушка открыла дверь. В комнату вошел высокий лысый мужчина с широкими плечами и руками, как у борца, и две дюжих надзирательницы.

– Отведите мою внучатую племянницу в карету, – холодно приказала бабушка Гермиона.

– Идемте с нами, мисс, – проворчал санитар. – Не устраивайте сцен.

Виктория попыталась увернуться, но он предусмотрел ее реакцию, схватил за руки, заломил их за спину и потащил к двери.

– Нет, отпустите меня! – Виктория отчаянно лягалась. Казалось, он вообще не замечает ее пинков. Обе надзирательницы схватили Викторию за ноги. Они то несли, то тащили ее вместе с санитаром по тюремному коридору к тяжелой металлической двери, а оттуда – во двор, где уже ждала карета.

– Нет! – Виктория снова в панике выгнулась дугой. Снова напрасно.

Они уже были почти в карете, когда Виктория услышала поспешные шаги и голос мистера Монтгомери:

– Немедленно отпустите мою подопечную! По приказу судьи мисс Бредон должны немедленно освободить из тюремного заведения Холлоуэй. – Мучители Виктории остановились, но продолжали держать ее. Девушка смогла повернуть голову. Мистера Монтгомери сопровождала высокая, одетая в черное дама со строгими чертами лица. «Директор тюрьмы», – подумала расстроенная Виктория. В руках у адвоката был документ, который он показал леди Гленмораг. – С мисс Бредон сняты все обвинения по подозрению в покушении на короля. Поэтому отпадают предположения относительно того, что мисс Бредон могла повредиться рассудком. Если вы, леди Гленмораг, и ваш брат, герцог, еще сомневаетесь в этом, мисс Бредон всегда будет готова пройти обследование у признанных врачей.

Санитар и обе надзирательницы наконец отпустили Викторию. На глазах у девушки выступили слезы облегчения. И только присутствие бабушки, при которой она не хотела проявлять слабость, помешало ей расплакаться.

– Мисс Виктория, я никогда не верила, что вы участвовали в покушении на короля.

Когда час спустя Виктория вернулась домой, миссис Доджсон бросилась к ней, обняла ее и крепко прижала к себе. Хопкинс тоже выглядел так, словно хотел обнять Викторию, однако ограничился поклоном.

– Мисс Виктория, как я рад, что вы снова с нами! – с достоинством произнес он.

– Ах, вы даже не представляете, как я рада снова быть здесь.

Высвободившись из объятий миссис Доджсон, Виктория улыбнулась ей и Хопкинсу. «Да, эти двое и есть моя семья», – снова подумала она. Никогда еще квартира у Грин-парка не казалась ей настолько красивой, как после нескольких дней, проведенных в тюрьме.

– Я включил нагреватель в ванной, – произнес Хопкинс. – Полагаю, вам захочется принять горячую ванну.

– Чудесно, большое спасибо!

Несмотря на то что после освобождения Виктории вернули ее одежду, девушку не покидало ощущение, что она никак не может избавиться от затхлого тюремного запаха, поэтому ей хотелось как можно скорее отделаться от него. От души насладившись редкой возможностью принять горячую ванну и переодевшись в чистую одежду, девушка вышла в кухню, где ее ждал сервированный тончайшим фарфором и серебром стол. В темнице Виктория ела очень мало и с жадностью набросилась на вкусности, попутно рассказывая о пережитом миссис Доджсон и Хопкинсу.

К вечеру миссис Доджсон попрощалась. Едва она успела выйти в коридор, как раздался звонок в дверь и Виктория услышала голос Джереми. Выбежав в коридор, она улыбнулась ему сияющей улыбкой.

– Джереми, как хорошо, что вы зашли! – тепло приветствовала она молодого человека.

Миссис Доджсон разглядывала Джереми с неприкрытым любопытством, и Хопкинс, тоже вышедший в прихожую вслед за Викторией, за своей обычной вежливой маской скрывал искренний интерес.

– Мистер Райдер, я считаю, что вы поступили очень по-рыцарски, когда помогли мисс Виктории бежать из Блейкенуэлл-манора, – произнесла миссис Доджсон.

Виктория так и не призналась служанке, что для этого Джереми позаимствовал королевский «роллс-ройс», поэтому очень боялась, что та начнет задавать неудобные вопросы.

– Хопкинс, мы с мистером Райдером хотели бы поговорить в библиотеке, – поспешно произнесла она, обращаясь к дворецкому, прежде чем Джереми успел проболтаться о подробностях побега и прежде чем миссис Доджсон ударилась в разговоры о романтике. – Вы не принесете нам портвейн и шерри? А потом, прошу вас, присоединяйтесь к нам, мы наверняка будем говорить и об убийствах.

– Как вам будет угодно, мисс Виктория.

Хопкинс направился в кухню, а миссис Доджсон, расстроившись, что не сможет сейчас удовлетворить свое любопытство, окончательно попрощалась со всеми и ушла.

– Красивая комната. – Джереми обвел взглядом стены, вдоль которых стояло множество книжных шкафов.

– Да, мне тоже так кажется, – ответила Виктория, зажигая керосиновую лампу.

Поставив лампу на каминную полку, она устроилась на кожаном диване, в то время как Джереми опустился в кресло.

– Ах, Джереми, – начала она, чувствуя некоторую неловкость. – Мистер Монтгомери рассказал мне, как вы за меня заступались. Без вас мне, пожалуй, выбраться оттуда не удалось бы. Вы снова помогли мне выпутаться из неприятностей.

– М-да, полагаю, постепенно это входит у меня в привычку. – Уголки его губ дрогнули в ставшей уже такой знакомой Виктории улыбке. – Но вообще-то своим освобождением вы обязаны комиссару. Он заступился за вас перед министром внутренних дел.

– Невообразимо! – В памяти Виктории были еще слишком живы обе встречи со строгим, неприступным человеком.

– Вообще говоря, сэр Артур всегда за справедливость, хотя иногда его консервативные взгляды сильно мешают ему в этом. В противном случае он давным-давно уволил бы меня.

– Кейтлин и остальные суфражистки – за исключением, конечно же, Марджори – надеюсь, их уже тоже отпустили?

– К сожалению, нет… – Джереми покачал головой.

– Но я уверена, что они тоже ничего не знали о мнимом покушении, – возмутилась Виктория. – Это все придумала одна Марджори.

– Я вам верю. И даже склонен предположить, что комиссар тоже. Однако ваши соратницы яро сопротивлялись аресту. Поэтому министр внутренних дел намерен подать строгий пример.

– Они ведь даже не догадывались, что их арестовывают в связи с покушением, – горячо заявила Виктория. – Когда полиция ворвалась на чердак, они наверняка думали, что их хотят посадить за листовки.

– Я тоже это понимаю. Однако для министра внутренних дел разницы не существует, – Джереми поднял руки. – До встречи с вами я не думал, что стану поддерживать сторонниц движения миссис Панкхёрст. Но я постараюсь добиться того, чтобы всем женщинам выделили хорошего защитника, это я вам обещаю.

– Цитируя миссис Доджсон, хочу сказать, что вы поступаете очень по-рыцарски. – Виктория с благодарностью улыбнулась молодому человеку.

– Тяжело было в тюрьме? – встревоженно поинтересовался Джереми.

– Несмотря на то что я провела взаперти всего два дня, мне кажется, что прошло гораздо больше времени. Мне ужасно не понравилось зависеть от решений других людей и не иметь права распоряжаться собой. – Виктория поежилась. – Но в тюрьме я узнала кое-что весьма странное, – и девушка рассказала Джереми о словах Уоллис, будто бы убитая хозяйка борделя более двадцати лет тому назад помогла изысканной леди получить ребенка.

– Уоллис следует обязательно расспросить на этот счет, – кивнул Джереми. – Я попытаюсь получить разрешение через сэра Артура и поговорить с ней.

– А мне можно присутствовать при этом допросе? Не то чтобы мне очень хотелось вернуться в тюрьму… – Виктория снова зябко поежилась. – Но мне кажется, Уоллис не станет просто так откровенно разговаривать с вами.

– Полагаю, комиссар будет не в восторге от этого, – усмехнулся Джереми. – Но я сделаю все возможное. Я обошел множество ювелиров, расспрашивая о запонках, которые, весьма вероятно, носил убийца Молли, однако, к сожалению, безрезультатно.

– Как жаль… – Когда они завтракали в «Фокс энд Хант», Виктория сделала для него рисунок.

В библиотеку вошел Хопкинс, неся в руках поднос с бокалами, а также бутылку портвейна и шерри. Виктории показалось, что его не было целую вечность. Может быть, он нарочно надолго оставил их с Джереми наедине? Дворецкий поинтересовался у Джереми и Виктории, чего им хочется, затем наполнил бокал молодого человека сухим шерри, а Виктории – портвейном и опустился на диван рядом с Викторией, держа спину прямо.

– Позвольте поинтересоваться, сэр, – обратился он к Джереми, – проверили ли уже алиби маркиза Блейкенуэлла, и если да, то каким был результат проверки?

– Да, мы проверили алиби, причем очень тщательно, – Джереми кивнул. – Маркиз не мог быть убийцей, поскольку у него есть алиби на момент всех четырех убийств. Причем очень убедительное. За несколько часов до начала бала в Букингемском дворце, когда была убита мисс Уилкокс, он обедал вместе со своей супругой – весьма пикантным я считаю тот факт, что обед был именно у министра внутренних дел, который, к слову сказать, был не очень рад тому факту, что маркиза считают подозреваемым в убийстве. Во время смерти сэра Френсиса маркиз как раз ехал со своей супругой домой, при этом его видели многие свидетели. Ночь, когда была убита Молли, он провел со своей любовницей, имя которой я, конечно же, не могу вам назвать, – усмехнулся Джереми. – А в тот промежуток времени, когда жертвой пал Марчмейн, маркиз находился в Париже. Если Блейкенуэлл не воспользовался услугами наемного убийцы – что кажется мне весьма маловероятным, – убийцей он не может быть по определению.

– А его сын, виконт? – не сдавалась Виктория. – Вообще-то я не думаю, что он мог совершить эти хладнокровные убийства, однако же, если сэр Френсис шантажировал его в связи с гомосексуализмом, у него был серьезный мотив.

– Когда застрелили сэра Френсиса, он был еще во дворце, – Джереми покачал головой. – А на то утро, когда убили Молли, у него тоже есть алиби. Он участвовал в весьма бурной вечеринке в Сохо. Это я выяснил в ходе расследований. Туда приглашали, кстати, нескольких мальчиков по вызову, в ходе вечеринки выкурили немало опиума. В остальном же мне, к сожалению, не удалось добиться никаких особенных результатов. Там было несколько аристократов, которых вполне мог шантажировать сэр Френсис. Но у них тоже есть алиби, и поэтому они не могут быть убийцами.

– Значит, слова Уоллис – единственная зацепка, которая есть у нас на данный момент, – задумчиво произнесла Виктория.

– Что ж, мы все еще не знаем, где работала мисс Уилкокс, прежде чем стать камеристкой леди Кармайкл, – вставил Хопкинс. – Возможно, информация о ее прежнем месте работы поможет нам.

– Мне постепенно начинает казаться, что Кармайклы пропали без вести где-то на юге и никогда больше не вернутся в Англию.

Виктория вздохнула. Радостное настроение исчезло. Она чувствовала странную подавленность и снова начала сомневаться в том, что когда-либо сумеет раскрыть убийства и разгадать загадку отца.

– К сожалению, мне пора, у меня назначена встреча, – словно угадав ее мысли, произнес Джереми.

Виктория заметила, что он пристально смотрит на нее. Девушка с удивлением обнаружила, что ей нравится, когда он задерживает на ней взгляд. «Наш побег был действительно романтичен», – промелькнуло у нее в голове.

– Как только я узнаю, можно ли вам сопровождать меня на беседу с Уоллис, я дам вам знать.

– Спасибо, Джереми, это очень мило с вашей стороны.

– Виктория, вы вдруг так расстроились, – произнес Джереми, когда девушка пошла провожать его до двери.

– Я думала о том, что мисс Уилкокс могла ухаживать за больной, которая жила со мной и моим отцом в квартире рядом с Холланд-сквер, – призналась Виктория. – И что, возможно, в том пожаре кроется причина всех этих убийств.

– Мне это кажется маловероятным, – решительно произнес Джереми, и Виктория снова почувствовала себя немного лучше.

– В одной галерее на Сэквилл-стрит сейчас выставлена картина некой Амелии Бредон, – вдруг, к огромному удивлению девушки, произнес он. – Вы ведь рассказывали мне как-то, что ваша мать была художницей. Это может быть ее картина?

– Наверняка, – взволнованно ответила Виктория. – Насколько мне известно, второй художницы с таким именем не существует. Ах, я видела так мало ее картин! Мой отец по до сих пор непонятной причине мне их не показывал, – и тут же импульсивно воскликнула: – Вы не хотите сходить со мной в ту галерею?

– Был бы очень рад, – с улыбкой отозвался Джереми. Виктория смотрела, как он спускается вниз по освещенной светом газовых ламп лестнице. В высоких зеркалах на стенах отражалась его фигура в твидовом костюме. Его шляпа скрывала большую часть волос, однако все равно было видно, что они, как всегда, растрепаны и торчат во все стороны.

«Да, Джереми – друг, которого мне не хотелось бы потерять», – задумчиво размышляла Виктория, медленно закрывая дверь и направляясь в свою комнату. Возможно, он давно уже значит для нее больше, но сейчас ей не хотелось думать об этом. Девушка все еще слишком сильно горевала из-за Рэндольфа, чтобы снова влюбиться всерьез. Не считая того, что она не знала, чувствует ли Джереми что-то по отношению к ней. Конечно, она ему нравится, и на него действительно можно положиться, это он доказал уже неоднократно, но ведь это не значит, что он любит ее.

Да, лучше и надежнее всего им оставаться друзьями.

Глава 31

На следующее утро Виктория получила записку от Джереми, в которой он сообщал, что получил разрешение на разговор с Уоллис и что Виктория может его сопровождать. Встретиться он предлагал в чайной на Холлоуэй-роуд. Виктория приехала туда раньше него. Обставлено это заведение было просто: вокруг обычных столов были расставлены деревянные стулья, чай подавали не в фарфоровой, а в керамической посуде с толстыми стенками. Сюда приходили рабочие, ремесленники и служащие из небольших окрестных магазинчиков. Чай был крепким и вкусным. Виктория сидела за столиком у окна с видом на улицу. По всей видимости, сегодня был базарный день. Ей понравились лотки, с которых продавали посуду, подержанную одежду и овощи.

Допив чай, она достала из сумочки блокнот и карандаш и принялась делать наброски. В последнее время она рисовала довольно часто, и, несмотря на то что относилась к своим работам достаточно критично, девушка признавала, что делает успехи.

Постоянно проверяя пропорции и детали рисунка, она мысленно снова и снова возвращалась к картине своей матери, выставленной в галерее. Нет, она действительно не могла понять, почему отец не показывал ей работы матери. Она ничего не знала о ее творчестве. Виктория злилась на отца и тут же осознавала, что скучает по нему, что случалось достаточно часто.

Девушка поспешно захлопнула блокнот, поскольку в чайную вошел Джереми. Ей все еще было неприятно, когда другие люди видели ее рисунки.

– Простите за опоздание, – произнес Джереми. – Были проблемы на северной ветке метро. Мы можем идти?

– Да, с удовольствием, – согласилась Виктория, расплатившись за чай.

– Трудно было получить у комиссара разрешение на разговор с Уоллис? – спросила она, выйдя на улицу. Она снова чувствовала некоторую неловкость в присутствии Джереми, однако, к ее огромному облегчению, молодой человек этого не замечал.

– Сэр Артур был не в восторге, когда я предложил, чтобы вы сопровождали меня, однако я заявил, что Уоллис скорее доверится вам, бывшей заключенной, нежели мне, и это заставило его передумать.

– Кстати, за что Уоллис арестовали? – полюбопытствовала Виктория. – У меня не было возможности спросить ее об этом.

– Она примерно такая же боевая, как ваши соратницы-суфражистки, – рассмеялся Джереми. – Она ударила своего клиента, когда тот отказался заплатить ей.

– Это было довольно глупо со стороны того мужчины, – улыбнулась Виктория. – Когда увидите Уоллис, вы наверняка признаете мою правоту.

Тюрьма Холлоуэй находилась неподалеку. Здание из кирпича было построено в середине девятнадцатого века и представляло собой яркий пример перегруженной викторианской архитектуры. Когда ворота тюрьмы закрылись за ними, у Виктории едва не начался приступ паники. Словно почувствовав это, Джереми улыбнулся ей.

– Я выведу вас отсюда. Обещаю, – прошептал он на ухо девушке.

Виктория узнала некоторых тюремщиц, сопровождавших их и открывавших перед ними двери тюремных коридоров, однако женщины вели себя по отношению к ней словно чужие, и Виктория была им за это благодарна. Наконец их с Джереми провели в маленькую комнату на одном из верхних этажей. Там за изрезанным деревянным столом их уже ждала Уоллис. В маленькой комнате она казалась еще более высокой и массивной. Виктория и Джереми сели напротив нее, а две охранницы стали у дверей, поскольку это был не конфиденциальный разговор клиента и адвоката.

Окно было зарешечено. За ним Виктория увидела высокую стену, обвитую колючей проволокой. В этой тесной комнате девушке стало трудно дышать. Джереми коснулся ее руки, пытаясь успокоить спутницу.

Когда они только вошли, Уоллис смотрела на Викторию и Джереми отстраненно, однако теперь подалась вперед, уставилась на нее, в темных глазах полыхнул огонек – женщина узнала ее.

– Да ты же та самая изысканная дамочка, которая не испугалась Мойры, – прошипела она. – Ты что, шпионка? Почему тебя так быстро выпустили?

Обе охранницы испуганно кинулись к Уоллис, однако Виктория подала им знак не вмешиваться.

– Меня обвиняли в участии в покушении на жизнь короля, – пояснила она. – Но потом доказали мою невиновность. Поэтому и выпустили. Я ведь говорила тебе, что пытаюсь раскрыть убийство Молли, потому что оно связано с тайной моей семьи. Мистер Райдер, – она кивнула в сторону Джереми, – помогает мне в этом.

– Он что, из полиции? – Уоллис взглянула на Джереми с презрением.

– Да, я работаю на Скотленд-Ярд, – спокойно ответил Джереми. – И я действительно очень хочу раскрыть убийство Молли. Мы не причиним вам зла.

Уоллис снова откинулась на спинку стула, и Виктория была благодарна ей за это. Взволнованная арестантка выглядела очень грозно.

– Ты сказала мне, что более двадцати лет тому назад Молли помогла одной леди получить ребенка, – сказала Виктория. – Возможно, это никак не связано с убийством, однако может быть и так, что в этом кроется мотив убийства Молли. В любом случае, нам хотелось бы узнать об этом побольше, чтобы получить более четкое представление.

– Я ведь говорила тебе, что хочу, чтобы убийцу Молли повесили. – Уоллис взглянула на Викторию. – Но, возможно, мне перепадет кое-что, если я помогу полиции.

– Я сделаю так, чтобы время вашего пребывания в тюрьме, которое на данный момент составляет еще три месяца, сократили самое меньшее на четыре недели, – предложил Джереми.

– Хорошо. – Уоллис довольно осклабилась, обнажив неполный ряд зубов. – Тот ребенок еще вчера не шел у меня из головы. Дело было зимой, но точно год я не помню. Как я уже говорила, это было лет двадцать – двадцать пять тому назад. Тогда у Молли еще не было ее изысканного борделя, у нее в подчинении было всего три или четыре шлюхи, они работали на нее. И она еще тогда умела высмотреть особенно хорошеньких.

– Ты говорила, что дружила с Молли… – вставила Виктория.

– Да, помогла ей как-то раз, когда на нее на улице напал какой-то тип и хотел ограбить. С тех пор она время от времени приходила в маленький домик, который я снимала на Кэннон-стрит. Мы немного выпивали и болтали вместе. И вот во время одного из таких визитов я узнала, что одна из шлюх Молли, Дебра, еврейка русского происхождения, красивая как картинка, беременна.

– Еврейка русского происхождения, которую звали Дебра? – удивилась Виктория.

– Молли называла ее именно так. Возможно, по-настоящему ее звали иначе. – Уоллис убрала с лица прядь волос. – Не повезло, сказала я тогда Молли. Мужики не любят ходить к шлюхе, по которой видно, что она беременна. Это слишком сильно напоминает им о собственных детях, а некоторые просто боятся больших животов. Но Молли только радостно улыбнулась и сказала, что все улажено. Я, конечно, подумала, что она заставит Дебру избавиться от ребенка, но когда несколько недель спустя я снова зашла к Молли, то услышала плач новорожденного, и Молли была ужасно расстроена, потому что во время родов Дебра истекла кровью. Но вместе с тем она была весела. Это удивило меня. Мне было любопытно, и я зашла к ней снова через два или три дня. В гостях у нее была какая-то леди и еще одна женщина, похожая на служанку. Молли не слишком понравилось, что я их обеих видела, и она прогнала меня в соседнюю комнату. Но когда те дамы ушли, я спросила Молли, что это все значит, и она ответила, что у той леди не могло быть детей и поэтому она забрала младенца Дебры.

Виктории потребовалось несколько мгновений, чтобы переварить слова Уоллис.

– Ты хочешь сказать, что та дама собиралась выдать младенца за собственного ребенка? – спросила она, немного помедлив.

– Думаю, да, – кивнула Уоллис.

– Это был мальчик или девочка?

– Понятия не имею, – Уоллис покачала массивной головой. – Больше Молли об этом не говорила, да и я совершенно забыла о том случае, но когда задумалась над этим, то поняла, что вскоре после этого она увеличила свой бордель.

– Вы хотите сказать, что та загадочная незнакомка заплатила ей за молчание? – вмешался в разговор Джереми.

– Вполне возможно, ведь так? Ведь был бы огромный скандал, если бы выяснилось, что ребенок из приличной семьи – на самом деле ублюдок какой-то шлюхи, да?

– Действительно, – Джереми озвучил мысли Виктории.

– Уоллис, а ты могла бы описать ту леди или ее служанку? – спросила она.

Уоллис пожевала губу.

– Это ж было больше двадцати лет назад, и я видела их обеих только мельком. Но одно я знаю точно, – она задумчиво нахмурила лоб, – у дамы были светло-рыжие волосы, это я помню. Таких красивых волос я никогда не видела. В свете лампы они были похожи на огонь.

«В комнате мисс Уилкокс мы с Хопкинсом нашли брошь, сплетенную из светло-рыжих волос», – вдруг вспомнила Виктория.

– Еще я тут вспомнила… – продолжал Уоллис. – За несколько дней до убийства Молли я опять видела у нее ту изысканную леди.

– Что вы имеете в виду? – переспросил Джереми.

– Мы с Молли перестали тесно общаться, но иногда я заходила к ней, чтобы получить какую-то выпивку. Вечером мне захотелось джину, но денег у меня не было. Поэтому я направилась в ее бордель. Я как раз зашла во двор, когда из дома вышла дама. Увидев меня, она поспешно набросила на голову капюшон и запахнула пальто. Но я все равно успела заметить, что на ней были красивые шмотки.

– Это была та самая дама, которая забрала младенца Дебры?

Уоллис бросила на Джереми нетерпеливый взгляд.

– Я ведь уже говорила пару раз, это было давно. Та дама, которую я видела выходившей из борделя Молли за несколько дней до ее смерти, была не рыжей, волосы у нее были серебряные.

– Значит, дама постарела? – не отставал Джереми.

– Да, но все равно она была очень даже ничего, – кивнула Уоллис.

«В просторечии так можно сказать и о бабушке Гермионе», – с ужасом подумала Виктория. Она слишком хорошо помнила, как спустя несколько дней после смерти Молли видела ее в наемном экипаже неподалеку от борделя.

Сад Святой Марии Магдалины представлял собой небольшой общественный парк неподалеку от Холлоуэй-роуд. Еще когда они были в тюрьме, Джереми предложил Виктории это место для спокойной беседы, и вот теперь они прошли мимо небольшой церкви в неоготическом стиле на месте старого кладбища, давшей саду название. Несколько покосившихся надгробий неподалеку от церкви еще напоминали об этом.

Молодые люди выбрали скамью на одной из боковых аллей, под старыми липами.

– М-да, эта Уоллис действительно впечатляет, – нарушил молчание Джереми. По пути в парк каждый предавался своим размышлениям. – Вы были правы, со стороны клиента глупо было думать, что он сможет не заплатить ей безнаказанно, – и молодой человек слабо улыбнулся, однако тут же посерьезнел. – Память может подводить Уоллис в отношении дат, однако она совершенно права: если выяснится, что отпрыск благородного семейства – на самом деле ребенок проститутки, будет огромный скандал.

– Да, это хороший мотив, по крайней мере, настолько же серьезный, как и страх прослыть гомосексуалистом и подвергнуться всеобщему осмеянию, – кивнула Виктория. – Мы с Хопкинсом нашли в комнате мисс Уилкокс брошь, сплетенную из светло-рыжих волос. Я считаю весьма вероятным, что она была служанкой изысканной леди. Ведь в Бликлинг-холле Хопкинсу удалось выяснить, что мисс Уилкокс любила женщин. Возможно, она была влюблена в свою хозяйку и поэтому помогла ей выдать чужого младенца за собственного ребенка. Ведь все эти годы она хранила молчание.

– Когда Молли рассказала об этом сэру Френсису, ему, должно быть, показалось, что он набрел на настоящую золотую жилу. – Джереми с отвращением покачал головой. – Он нашел жертву, всю жизнь которой мог уничтожить одним ударом.

Виктория неотрывно смотрела на тень между старыми деревьями. Ей показалось, что она снова видит перед собой насмешливо усмехающееся лицо сэра Френсиса.

– Я вполне понимаю, что убийца настолько сильно ненавидел сэра Френсиса и тот настолько загнал его в угол, что убил его, – негромко произнесла она и взглянула на Джереми. – И пусть то, что я скажу сейчас, прозвучит ужасно, я не могу по-настоящему осуждать убийцу сэра Френсиса. Тот был подлым и низким человеком, упивавшимся чужими слабостями. Однако мне совершенно непонятны все остальные убийства.

– Убийце пришлось устранить всех возможных свидетелей, – вздохнул Джереми. – Уоллис повезло, что он, по всей видимости, совершенно не представляет себе, что она тоже знает о той истории. Иначе ее, скорее всего, уже не было бы в живых. Значит, мы ищем мужчину с именем и положением в обществе, родившегося лет двадцать – двадцать пять тому назад, которому есть что терять, если станет известно о его истинном происхождении…

– Но ведь ребенок Дебры мог быть и девочкой, – напомнила Виктория.

– Милая моя Виктория… – Джереми поднял брови и посмотрел на нее взглядом, в котором – по крайней мере, ей на миг так показалось – смешались насмешка и нежность, из-за чего сердце ее забилось быстрее. – Благодаря знакомству с вами я сильно изменил свое мнение о женщинах. Я и прежде не считал женский пол беспомощным, однако с тех пор, как познакомился с вами, узнал, что женщины умеют обращаться с оружием, и я вполне готов согласиться, что они способны на хладнокровные убийства. Женщина, не обладающая ростом и фигурой Уоллис, однако же, не смогла бы сбросить в Темзу тело мисс Уилкокс. Кроме того, женщина не сумела бы отправить утяжеленное камнями тело Марчмейна в пруд неподалеку от поместья сэра Френсиса. Поэтому я уверен, что мы имеем дело с мужчиной.

– Однако, возможно, мужчина хотел защитить от скандала свою супругу или любовницу, – ответила Виктория, говоря себе, что нежность во взгляде Джереми ей наверняка просто померещилась.

– Согласен, это возможно, – признал Джереми. – Я немедленно сообщу комиссару о нашем разговоре с Уоллис. Он может приказать полицейским проверить центральную метрическую книгу на предмет женщин и мужчин, родившихся в указанное время и имеющих высокое положение в обществе. А я в свою очередь побеседую с коллегами из светского отдела. Обычно они хорошо знают все сплетни, даже те, что ходили много лет назад. Возможно, они дадут мне какую-то зацепку насчет того, кто может быть нашим убийцей.

– Полагаю, Хопкинс тоже может помочь. Ах, Джереми, – вздохнула Виктория, – я должна сказать кое-что еще. Уоллис ведь говорила об изысканной пожилой леди, которую видела выходящей из борделя Молли незадолго до гибели последней…

– Да, я помню, – кивнул журналист.

– Боюсь, что эта леди – не кто иная, как моя бабушка Гермиона, – подавленным голосом произнесла Виктория.

– Но ведь вы же не думаете на самом деле, что ваша бабушка как-то связана с четырьмя убийствами! – Джереми удивленно уставился на собеседницу.

– Что ж, она хотела запереть меня в сумасшедший дом, чтобы защитить честь семьи, – с горечью в голосе произнесла Виктория. – Как бы там ни было, вскоре после убийства Молли я видела ее совсем рядом с борделем в наемном экипаже. По доброй воле моя бабушка ни за что бы им не воспользовалась. Для нее это примерно то же самое, что ехать на навозной тачке, если вы понимаете, что я имею в виду. И, насколько мне известно, она никогда не появлялась в Ист-Энде. Значит, существовала очень важная причина, заставившая ее приехать туда вскоре после убийства.

– Неужели вы намекаете на то, что ваша бабушка и была той загадочной рыжеволосой леди? – на лице Джереми читалась неуверенность.

– Нет, раньше у моей бабушки Гермионы были светло-русые волосы. И если бы мисс Уилкокс была ее камеристкой, Хопкинс знал бы об этом. Он очень давно знает семью моего отца. – Виктория снова вздохнула. – Но моей бабушке есть что скрывать, и это как-то связано с Молли. В этом я совершенно уверена. Ах, Джереми, моя семья просто ужасна! Я даже думать не хочу о том, что им удастся заполучить опеку надо мной.

– Я твердо уверен, что мистер Монтгомери сумеет предотвратить это. – Джереми ободряюще улыбнулся девушке. – Как вы относитесь к тому, чтобы я заехал за вами после разговора с комиссаром и мы поехали в галерею на Сэквилл-стрит, чтобы вы могли подумать о другом?

– Разве вы не хотели поговорить со своими коллегами из светской хроники?

– С ними мы все равно будем встречаться после шести в «Фокс энд Хант». И нет, вам со мной лучше не ходить, – опередил Джереми вопрос Виктории. – Они настолько джентльмены, что я уверен, рассказывать сомнительные истории в присутствии леди не станут.

Виктория закатила глаза, но решила не настаивать.

– Да, я с удовольствием поеду в галерею вместе с вами, – сказала она.

– Кстати, насчет сомнительных историй… Я действительно накопал кое-что неприятное насчет Хелмсли. Его поймали на том, что он жульничал в карты. До сих пор эта история была известна лишь узкому кругу лиц, но я обязательно предам ее огласке.

– Благодаря этому репутации Хелмсли придет конец. Ах, я желаю ему этого от всей души, – страстно воскликнула Виктория, когда они пошли дальше. – Так его перестанут приглашать повсюду, он больше не сможет приставать к служанкам и, более того, насиловать их. Мне кажется совершенно непоследовательным, что мужчина, принадлежащий к высшим слоям общества, считается обесчещенным, если жульничает в карты, но если он преследует беспомощных служанок, то с его честью все в порядке.

– В этом вопросе я совершенно согласен с вами. – Джереми улыбнулся ей.

Виктория хотела было взять его под руку, однако вдруг вспомнила, как сделала это с Рэндольфом на ступеньках Национальной галереи. Невольно покраснев, девушка решила так не поступать.

Вернувшись домой, Виктория не застала Хопкинса ни в кухне, ни в библиотеке. Она решила было, что его нет дома, однако затем услышала шум в его комнате в конце коридора. Виктория постучала и после приглашения вошла. В этой комнате она бывала лишь изредка, в общем-то, только во время болезни Хопкинса. Обставлена она была очень просто. На комоде стояла фотография его сына в рамке. Красивый молодой человек, как две капли воды похожий на своего отца, с искренним и умным взглядом. На настенной полке рядом с креслом стояло несколько книг по криминалистике.

Виктория с удивлением обнаружила на столике, стоявшем в изножье кровати, открытый чемодан. Хопкинс как раз аккуратно складывал рубашку.

– Хопкинс, вы уезжаете? – спросила она.

– Совершенно верно, мисс Виктория, – дворецкий не мог скрыть некоторого волнения. – Примерно час назад я получил телеграмму от миссис Коллинз из Бликлинг-холла. Она сообщает, что лорд и леди Кармайкл вернулись из своего путешествия по югу Европы, вот я и подумал, что нужно успеть на вечерний поезд в Корнуэлл. Тогда уже завтра в первой половине дня я мог бы поговорить с дворецким.

– Это хорошая идея. Сейчас еще важнее узнать, где работала мисс Уилкокс до поступления в услужение к леди Кармайкл, – и Виктория поведала Хопкинсу о том, что рассказала им с Джереми Уоллис.

– Молодой человек или женщина, с положением и именем, которые родились лет двадцать – двадцать пять тому назад… Что ж, с ходу в голову приходит несколько человек. – Хопкинс положил в тщательно уложенный чемодан еще одну пару туфель и носков, а затем захлопнул его. – Я возьму с собой Дебретта[9]. У меня будет несколько часов свободного времени, почитаю в поезде. – В этом справочнике были отмечены все значительные представители империи.

– Купите билет второго класса, – предложила Виктория. – Думаю, в нашем бюджете найдется нужная сумма.

– Третий класс тоже подойдет, – героически отверг предложение хозяйки Хопкинс. – Кроме того, возможно, будет преимуществом, если из-за твердых сидений я не усну, а вместо этого уделю время чтению. Кстати, мне как-то не по себе при мысли о том, что сегодня ночью вы останетесь в квартире одна, мисс Виктория. Как вы относитесь к тому, чтобы переночевать у своей подруги, леди Хогарт? Кстати, она недавно заходила, спрашивала вас.

– Да, я так и поступлю, – кивнула Виктория. В памяти еще была свежа ночь, когда Хопкинс ездил в Корнуэлл и, как ей показалось, в квартиру кто-то вломился. Больше испытывать подобный страх ей не хотелось. – Хопкинс, у вас нет идей, какое отношение может иметь к Молли бабушка Гермиона? – добавила она. – Может быть, она могла дружить с дамой, которая приняла ребенка Дебры как своего, и помогать ей?

– Нет, это кажется невообразимым! – Хопкинс защелкнул чемодан. – В глазах леди Гленмораг это примерно то же, что впустить дьявола на светский прием. Однако я согласен с вами, мисс Виктория, вашей бабушке есть что скрывать.

Хопкинс ушел из квартиры примерно полчаса назад, отправившись на вокзал Ватерлоо, и Виктория как раз укладывала вещи для ночевки у подруги, когда в дверь постучали. Это был Джереми.

– Кармайклы и их дворецкий наконец вернулись домой, и Хопкинс решил отправиться в Корнуэлл ближайшим поездом, – взволнованно сообщила Виктория. Джереми бросил удивленный взгляд на сумку. – Поэтому я переночую у Констанс.

– Мне это кажется разумным решением.

Когда они стали спускаться по лестнице, Джереми подхватил ее багаж и сумку с фотоаппаратом.

– Как комиссар отреагировал на то, что убийства, вполне вероятно, связаны с тем, что Молли отдала ребенка проститутки аристократке?

– В принципе, давно было известно, что убийца имеет высокое положение в обществе. Тем не менее сэр Артур не слишком рад тому факту, что, скорее всего, убийцу мы найдем у Дебретта. Полагаю, в глубине души он надеялся, что убийца другой. – Джереми криво усмехнулся. – Однако он отправил нескольких сотрудников проверять метрическую книгу в Сомерсет-хаус.

Они пересекли холл под любопытными взглядами мистера Джарвиса и вышли на улицу. Солнце было еще высоко, однако подул сильный ветер, клонивший кроны деревьев Грин-парка и рассыпавший по улицам похожие на снежинки лепестки цветов. У ребенка, прогуливавшегося по одной из лужаек вместе с няней, порыв ветра сорвал с головы соломенную шляпу, и малыш, рассмеявшись, погнался за ней.

– Ах, Джереми, – произнесла Виктория, – я так надеюсь, что убийцу наконец-то найдут и что таким образом прояснится, почему мой отец лгал мне и кем была та загадочная женщина в нашей квартире рядом с Холланд-парком. А может быть, я просто гоняюсь за миражом и эти убийства никак не связаны с загадкой моего отца. – Девушка понурилась.

– Мне очень хочется заверить вас, что загадка в любом случае прояснится, но я не могу сделать этого. – Джереми остановился на тротуаре и коснулся ее руки, не обращая внимания на пешеходов, которым приходилось их обходить. – Однако я очень надеюсь, что вы узнаете правду, и сделаю все, чтобы вам в этом помочь. Вот, а теперь идемте, пока нас не сдуло ветром. – Он чихнул и отряхнул свою бело-зеленую шляпу в крапинку, а в волосах его запутались лепестки цветов.

– Извините, но вы так смешно выглядите, – рассмеялась Виктория.

– Не похоже на комплимент. – Джереми скривился.

Не задумываясь, Виктория взяла его под руку, и ей показалось, что это хорошо и правильно.

Глава 32

Галерея, где была выставлена картина матери Виктории, находилась совсем рядом с Королевской академией искусств. Залы в ней были большими и светлыми, высокие лепные потолки окрашены в разные цвета и покрыты позолотой. Выставка называлась «Пейзажи и сады». Сотрудник в черном костюме объяснил им, где найти картину Амелии Бредон. Идя по залам мимо элегантно одетых посетителей, пристально изучавших произведения искусства или просто прогуливавшихся и болтавших друг с другом, Виктория вдруг разволновалась. Ей было немного страшно увидеть картину матери, и девушка радовалась, что рядом с ней Джереми.

Картина висела в одном из дальних залов, и, к огромному облегчению Виктории, кроме них с Джереми, там никого не было. Девушка подошла вплотную к картине. Она была не слишком большой, да и сюжет довольно заурядным – солнечный пейзаж с полями, лугами и дорогой, ведущей вдоль изгороди и деревьев. В реке вдали отражались облака. Игра света и тени, да и краски были настолько интенсивными, что у Виктории перехватило дух. Ей показалось, что она видит свою мать, стоящую на обочине дороги, в тени у мольберта, и касающуюся холста кистью.

«Должно быть, рисуя эту картину, она была счастлива», – осознала девушка. Долгое время она просто стояла, полностью погрузившись в созерцание пейзажа, и, возможно, как ее мать, рисуя картину, она видела зерновую пыль, витавшую над полем, замечала влажную землю под изгородью. Наконец она обернулась к Джереми, старавшемуся не мешать.

– Я буду часто приходить сюда, – негромко сказала она. – Но сейчас мне хотелось бы уйти, – и молодые люди молча вышли из галереи.

Виктория была настолько поглощена картиной матери, что практически не замечала других картин. Внимание она обратила только на одну, висевшую совсем рядом с выходом. На ней был изображен сад с подстриженными живыми изгородями, невольно напомнивший ей парк в поместье сэра Френсиса.

На улице по-прежнему был сильный ветер, раздувавший полы пальто Виктории.

– С вами все в порядке? – Джереми встревоженно смотрел на девушку.

– Да, большое спасибо, что сказали мне о том, что здесь выставлена картина моей матери, – улыбнулась ему Виктория. – Мне кажется, теперь я понимаю Джеральдину Адэр. Она была любовницей моего отца и сказала мне, что, возможно, ему было невыносимо видеть рядом картины моей матери, потому что в них еще сильнее чувствовалась ее личность, чем в фотографиях, – и девушка неосознанно снова взяла Джереми под руку.

– После того как я увидел картину, думаю, что это рассуждение вполне здравое, – кивнул Джереми. – Должно быть, ваша мать была очень похожа на вас.

– Что вы имеете в виду? – озадаченно спросила Виктория.

Тот пожал плечами.

– Женщина, нарисовавшая эту картину, должно быть, была очень живым и чутким человеком. Сильной, решительной, но вместе с тем ранимой…

– О… – пробормотала Виктория. И, чтобы скрыть свое смущение, добавила: – Вы тоже обратили внимание на картину, висевшую у выхода? Мне невольно вспомнился парк сэра Френсиса. Эти подстриженные изгороди, запутанные дорожки и странный тис, в кроне которого устроена беседка, на мой взгляд, соответствовали его скрытному и лживому характеру.

Джереми удивленно посмотрел на нее, и Виктория хотела спросить, что же пришло ему в голову, однако рядом с ними вдруг, посигналив, остановился автомобиль. Открылась боковая дверь, и оттуда вышла Констанс.

– Виктория, какой сюрприз! – сказала она. – Я недавно была у тебя дома, но застала лишь Хопкинса…

– Я знаю, он говорил мне. Я хотела позже приехать к тебе в Хемпстед и переночевать у тебя. – Виктория обняла подругу.

– Очень удачно, что Луис как раз поехал в Айви-манор обсудить с архитектором перепланировку, – рассмеялась Констанс. – Из намеков Хопкинса я сделала вывод, что тебе очень многое нужно мне рассказать. Мистер Райдер, – обернулась она к Джереми, – вы ведь наверняка не будете против, если я немедленно украду у вас Викторию? Она поможет мне выбрать подарок для Луиса.

– Конечно же нет! – Джереми поклонился, а затем шепнул Виктории: – Я сообщу, как только появятся какие-нибудь новости.

Он дождался, когда обе женщины сядут в «даймлер», и захлопнул за ними дверцы. Когда автомобиль отъехал, Виктория еще раз обернулась к Джереми. Ей показалось, что выражение лица у него такое же задумчивое. Внезапно ей захотелось подбежать к нему, обнять и спросить, что пришло ему в голову.

«Хоть мне и не хочется это осознавать, он для меня не просто друг», – наконец призналась себе Виктория.

Вскоре «даймлер» остановился перед ювелирным магазином на Бонд-стрит.

– Мне хочется подарить что-нибудь Луису в знак благодарности за то, что он вскоре начнет перестройку Айви-манора, – заявила Констанс, когда они с Викторией вышли из автомобиля и направились ко входной двери между двумя большими витринами. – В отношении подарков он, к сожалению, жуткий консерватор. Поэтому, я думаю, он очень обрадуется паре запонок, – и молодая женщина, веселясь, закатила глаза. – А потом, когда я закончу с покупками, ты обязательно должна будешь мне все рассказать. То, что с момента последней встречи тебя обвинили в участии в покушении на короля и ты успела побывать в темнице, превосходит мои самые смелые ожидания. И то, что вы так сблизились с мистером Райдером, для меня тоже новость.

Виктория пробормотала что-то невнятное, а тем временем портье в ливрее, стоявший под развевавшимся на ветру знаменем, открыл перед ними дверь.

Внутри магазина все было очень элегантно и современно. На блестящем полу, выложенном черными и белыми мраморными плитами, стояли круглые красные кресла. В больших стеклянных витринах лежало немного украшений, однако все они были изысканными. Вежливый пожилой сотрудник проводил Викторию и Констанс, которая, по всей видимости, была здесь частым клиентом, в боковую комнату, обставленную в той же манере, что и магазин. Пока подруга рассматривала дорогие запонки, Виктория невольно вспоминала броскую пару, которую, скорее всего, носил убийца Молли, и что справки, которые Джереми наводил у городских ювелиров, ничего не дали.

Наконец Констанс выбрала очень простые и вместе с тем элегантные запонки, которые понравились и Виктории, – до блеска отполированные серебряные круги на полумесяцах из кованого золота.

Продавец заверил Констанс, что она сделала превосходный выбор, и поспешно удалился упаковывать запонки в подарочную коробочку. Констанс откинулась на спинку красного кожаного кресла и мгновение пристально разглядывала Викторию.

– Ну что, милая моя, какие у вас отношения с мистером Райдером? – спросила она, помолчав.

– Я… мне кажется, я влюбилась в него, – вздохнула Виктория. – Но я еще не оправилась от предательства Рэндольфа. Кроме того, я не знаю, испытывает ли Джереми что-то по отношению ко мне.

– Виктория, – Констанс покачала головой, – если ты еще сомневаешься в этом, то ты совершенно слепа.

В «Фокс энд Хант» было уже довольно многолюдно, когда Джереми пришел туда. Из своих коллег из отдела светской хроники он узнал только одного. Арчибальд Ваф, только что допивший бокал пива, сидел у стойки. Ему было около шестидесяти лет; волнистые седые волосы, круглые щеки и маленькие губы с опущенными вниз уголками придавали ему сходство с грустным постаревшим херувимом. Однако Арчибальд работал в сфере журналистики уже давно и всегда был в курсе всех сплетен и новостей.

Джереми уселся рядом с ним на свободное место.

– Один лагер для меня и один для Арчибальда, – сказал он трактирщику.

– Спасибо, Джереми. – Арчибальд пристально посмотрел на него. – Я слыхал, в последнее время тебя часто видели с Викторией Бредон, внучкой герцога Сент-Олдвинского. Хорошенькая, хотя довольно своенравная. Правда ли, что ее дед пытается добиться права опеки над ней?

Что ж, Арчибальд действительно в курсе всего. Джереми решил, что коллега решит поделиться информацией лишь в обмен на другую информацию. И, скорее всего, Виктория не обидится, если он подтвердит слухи.

– Да, это правда, – признался он. – Мисс Бредон не слишком близка со своей семьей.

Трактирщик придвинул к ним по стойке два пива, и Джереми поднял бокал.

– Послушай, я тут недавно узнал, что в одной из важных аристократических семей высшего класса есть кукушонок, – осторожно начал он. – Точно ничего не знаю, только вот слышал, что ребенку, о котором идет речь, должно быть лет двадцать – двадцать пять. Тебе ничего не известно об этом?

Арчибальд вытер пену с губ.

– Ну, я тебе с ходу могу назвать несколько лордов и леди, официальные отцы которых отцами не являются. Особенно в так называемом Кенсингтонском кругу, собиравшемся вокруг тогдашнего принца Уэльского, – там менялись все. Об этом все знают. – Дверь паба открылась, сильный порыв ветра взметнул полы пальто и фалды пиджаков, висевших в гардеробе, на полках зазвенели бокалы. По стеклам хлестал дождь. – Господи, ну и погода! – скривился Арчибальд.

– Нет, это должна быть очень щекотливая ситуация. – Джереми наклонился к коллеге и доверительно понизил голос: – Не плод интриги, а чужой ребенок, которого выдают за отпрыска уважаемого семейства.

– Который из другого социального слоя?

– Да, вероятно, из низшего…

– Вот это был бы скандал… – Арчибальд сложил губы в трубочку и присвистнул. – Я подумаю, может быть, что-то придет в голову.

– Спасибо… – Джереми отпил еще немного пива.

– Говорят, леди Изабель, кузина Виктории Бредон, та еще штучка, – подмигнул ему Арчибальд.

– Правда? Ничего не могу сказать на этот счет. Я лишь раз встречался с ней на уикенд-вечеринке.

– Да, мне кажется, хорошо, что скоро она пойдет под венец, пока не случилось беды, – усмехнулся Арчибальд и отхлебнул пива. – А с герцогом Монтегю ей крупно повезло…

«Виктория, – меланхолично подумал Джереми, – наверное, считает так же». Неудивительно, что она влюбилась в Рэндольфа. Нет, куда ему тягаться с привлекательным, обаятельным и богатым герцогом!

Вскоре Арчибальд Ваф попрощался. За столиком в глубине зала Джереми обнаружил еще нескольких коллег из отдела светской хроники, но они тоже ничем не смогли ему помочь. Дождь на миг прекратился, но мостовая влажно поблескивала в свете газовых фонарей. Ветер трепал их, швырнул к ногам Джереми сломанную ветку…

Джереми остановился. Ему вдруг снова вспомнились слова, сказанные Викторией о парке сэра Френсиса. При этом в голове промелькнуло воспоминание, которое никак не удавалось ухватить. Оно было связано с тисом, ветви которого были вырезаны таким образом, что образовывали нечто вроде беседки. Он задумчиво посмотрел на ветку, подхваченную ветром. Во время своего визита в тот парк молодому человеку тоже показалось странным, что сэр Френсис часто бывал здесь, поскольку как садовода Сандерленда не охарактеризовал бы никто.

Когда ветка ударилась о почтовый ящик, раздался звонкий звук, и с глаз Джереми вдруг словно упала пелена. Его шаги по деревянному полу под тисом издавали похожий звук: как будто под полом была еще одна комната. Может быть, именно там сэр Френсис хранил свои записи? В конце концов, их так и не нашли, хотя его дом на Сент-Джеймс-сквер и кабинет в Уайтхолле перерыли сверху донизу.

«Луис сейчас в Айви-маноре, – размышлял Джереми, – я мог бы поехать в Котсуолд, переночевать у него, а утром посмотреть тот тис. К обеду я должен вернуться обратно в Лондон».

Подняв воротник пиджака, чтобы защититься от ветра, он направился в сторону Стрэнда, где был гараж, в котором давали напрокат автомобили.

Хопкинс все же сильно пожалел о своем решении ехать в Корнуэлл третьим классом. Из-за бури на рельсы упало дерево, отчего прибытие задержалось на два часа. Усталый дворецкий прибыл на вокзал Солком около десяти часов утра. Дебретт ничем ему особенно не помог.

– Мистер Хопкинс? – обратился к нему мужчина в форме кучера.

– Это я.

– Перкинс из Бликлинг-холла. Меня послала миссис Коллинз и поручила ждать вас.

Настроение у Хопкинса сразу улучшилось, стоило ему услышать фамилию экономки. В карете он немного задремал и успел отдохнуть, когда они подъехали к особняку. Когда карета остановилась на хозяйственном дворе, из дома вышла миссис Коллинз, чтобы приветствовать гостя.

– Я очень сожалею об опоздании, – торжественно произнес Хопкинс, снова подумав о том, как же все-таки красива миссис Коллинз.

– Да, буря… Здесь, в парке, она тоже бушевала. – Миссис Коллинз улыбнулась и указала на несколько деревьев, видневшихся над крышами хозяйственной пристройки. Несмотря на расстояние, было хорошо видно, что ветви в кронах сломаны. – Но проходите же, мистер Хопкинс. Должно быть, вы проголодались с дороги. Я сейчас же попрошу, чтобы вам приготовили завтрак. Во время него вы сможете поговорить с мистером Бейкером.

Хотя Хопкинс считал это не совсем корректным, голод пересилил сомнения. Мистер Бейкер оказался широкоплечим мускулистым мужчиной, который, несмотря на то что фигура у него была скорее как у боксера, нежели как у дворецкого, держался с достоинством, как с удовольствием отметил Хопкинс. Лицо его все еще носило следы южного загара. Они с Хопкинсом обменялись любезностями в столовой для слуг, а помощница кухарки тем временем принесла Хопкинсу чай, тост и яичницу.

– Миссис Коллинз сказала, что у вас есть вопросы по поводу мисс Уилкокс, – произнес мистер Бейкер и перевел взгляд с Хопкинса на экономку. Хопкинс попросил миссис Коллинз присутствовать при разговоре.

– Я должен извиниться перед вами за то, что во время прошлого посещения сказал не всю правду. – Поставив чашку, Хопкинс посмотрел на миссис Коллинз. – Мисс Уилкокс и еще три человека были убиты. Все эти убийства, вероятно, связаны с некой тайной, известной миссис Уилкокс с прошлого места ее службы. Поэтому для меня очень важно выяснить, где она работала до поступления в камеристки к леди Кармайкл.

– Господи боже мой, как ужасно! – Миссис Коллинз в ужасе прикрыла рот рукой. Мистер Бейкер тоже выглядел потрясенным, однако быстро взял себя в руки. – Мисс Уилкокс работала в очень респектабельных домах, – заявил он, – и это, наряду с ее исключительными рекомендациями, стало причиной того, почему ее приняли на работу. Не могу поверить, что случившееся во время ее службы в другом месте могло привести к столь ужасным последствиям.

– И все же не могли бы вы назвать мне прежнее место работы мисс Уилкокс?

– Что ж, если вы настаиваете… Она работала камеристкой у леди Джойс Мартингейл. Как вам наверняка известно, Мартингейлы – древний дворянский род из Нортумберленда. А до этого в течение долгого времени – у герцогини Монтегю.

Хопкинс оцепенел.

– Вы в этом уверены? – медленно произнес он.

– Да, – кивнул мистер Бейкер. – Мисс Уилкокс очень редко говорила о прежних хозяйках, но те несколько раз, когда упоминала имя герцогини, мне показалось, отзывалась о ней очень тепло.

Виктория наслаждалась вечером с Констанс. После великолепного ужина они сидели у камина и болтали. Всю ночь бушевала буря, деревья в саду стонали под порывами ветра. Поскольку Хемпстед был расположен на холме, ветер налетал со всех сторон. Спала Виктория тревожно. Ей снился пожар, вернулся и прежний кошмар, в котором отец сердито запрещал ей рисовать.

На следующее утро Констанс собиралась на встречу своей благотворительной организации в Ист-Энд. Поскольку Виктория хотела пофотографировать гавань, они вместе сели в «даймлер» и поехали в город. Буря утихла, небо было синим и безоблачным, однако повсюду на улицах валялись куски черепицы и ветки.

Гавань буря тоже не обошла стороной. Она перевернула грузовые краны, разбила о набережную несколько маленьких судов. У некоторых были сломаны мачты. Пробираясь сквозь толпы рабочих и матросов, занимавшихся устранением наиболее серьезных повреждений, девушка подыскивала места, откуда смогла бы фотографировать, не мешая при этом мужчинам.

Хотя эти разрушения явно не вписывались в «образ нации мореплавателей» мистера Паркера, для Виктории в них была своеобразная меланхоличная прелесть, и она сделала несколько снимков сломанных судов. В конце концов, они имеют как минимум документальную ценность.

Виктория хотела взять свой блокнот для рисования и сделать несколько зарисовок, когда вдруг вспомнила, что совсем неподалеку живет Кейтлин. Может быть, у Орлы, поселившейся у нее после убийства Молли, есть весточка от подруги. Девушка решила навестить ее.

Квартира Кейтлин находилась на самом верхнем этаже четырехэтажного кирпичного дома. На лестнице при полном отсутствии окон была кромешная тьма. Если здесь когда-то и было газовое освещение, оно давно перестало работать. Девушка осторожно поднялась по скрипящим ступенькам. За одной из дверей плакал младенец. Здесь стоял стойкий запах угля, экскрементов и протухшего мяса, и девушка решила, что лучше не знать, во что такое мягкое она только что вступила. Виктория была ужасно рада, оказавшись на самом верху последнего пролета. Из ведущего на крышу люка пробивался свет.

– Орла? – позвала Виктория, постучав в дверь. Девушка вскоре открыла.

– Ах, Виктория, это ты! – робко улыбнувшись, произнесла она. – А я собиралась зайти к тебе.

– Нет вестей от Кейтлин?

Виктория последовала за Орлой в соседнюю комнату. Она была маленькой, потолок – скошенным, однако, в отличие от лестницы, здесь было поразительно чисто. В комнате были печь, простой деревянный стол, на котором лежало шитье, и два стула. Одна из дверей, как предположила Виктория, вела в спальню, где Кейтлин принимала клиентов. Орла была одета в закрытое платье из грубой ткани и не накрашена. Девушка казалась очень хорошенькой, нежной и хрупкой, и Виктория испытала облегчение, осознав, что та больше не хочет зарабатывать себе на жизнь проституцией. Что ж, по крайней мере, хоть что-то хорошее вышло из гибели Молли.

– Ты справляешься теперь, когда Кейтлин в тюрьме, или тебе нужны деньги? – смущенно поинтересовалась она.

– Кейтлин оставила мне пару монет, да я немного подрабатываю шитьем в еврейской мастерской, – отозвалась Орла. – Шить мне очень нравится.

Виктория вспомнила, что хотела попросить Констанс поискать место для Орлы. Может быть, швеей в салоне мод Орла будет счастливее, чем в должности горничной.

– Вот, это письмо я получила от Кейтлин. – Орла протянула девушке помятый лист бумаги. – Хорошо, что после смерти Молли Кейтлин научила меня читать. Поэтому я сама сумела прочесть письмо, хотя на это и потребовалось много времени. – Гордость, с которой девушка произнесла эти слова, тронула Викторию.

Неровным, корявым почерком Кейтлин писала, что у нее все хорошо и что ее защитник, кажется, далеко не дурак, что в ее устах можно было расценивать как комплимент. Значит, Джереми действительно удалось обеспечить молодую женщину хорошим адвокатом. Чувство благодарности захлестнуло Викторию, и она невольно улыбнулась.

– Ты ведь давала Кейтлин рисунки запонок, которые, вероятно, носил убийца Молли, – услышала девушка голос Орлы.

– Да, а что с ними? – всполошилась Виктория.

– Моника, одна из наших, то есть девушек Молли, уверена, что видела их пару дней тому назад, – пояснила Орла. – Поэтому я хотела прийти к тебе.

– Ты можешь отвести меня к Монике?

Возможно ли, что теперь, спустя столько времени, пока дело не двигалось с мертвой точки, они вдруг нашли второй важный след? Виктория уставилась на Орлу, не веря ее словам.

– Сейчас Моника работает в другом борделе. Лучше я приведу ее сюда. Здесь вы сможете поговорить спокойно.

– Хорошо, тогда я подожду здесь. – Виктория нерешительно кивнула.

Когда Орла ушла, Виктория начала метаться из угла в угол. В окно она видела порт, где с помощью лебедок ставили на место упавший кран. На полке обнаружились потрепанный букварь, томик истории Англии и «Двенадцатая ночь» Шекспира. Кейтлин действительно пыталась заниматься самообразованием. Виктория села за стол, начав читать комедию Шекспира, однако сосредоточиться никак не удавалось. Она уже жалела о том, что не пошла вместе с Орлой. Почему она так долго не возвращается?

Виктории показалось, что прошло добрых два часа, пока на лестнице не послышались шаги и женские голоса. Взволнованная девушка бросилась к двери. Женщине, поднявшейся на площадку вслед за Орлой, было слегка за двадцать. У нее были черные волосы, очень светлая кожа и голубые глаза. Все это в ее облике в сочетании с накрашенными красной помадой губами напомнило Виктории Белоснежку. Как и Орла, она была женщиной исключительной красоты, что подтверждало наблюдение Уоллис, что у Молли был нюх на красивых шлюх.

– Прости, у меня был ранний клиент, поэтому я не могла прийти быстро. – Моника плюхнулась на один из стульев. – О…

Виктория почувствовала, что краснеет. К ее огромному удивлению, молодая женщина вынула из кармана сложенную страницу из газеты.

– Я несколько дней назад купила себе паштет, – сказала она, – а когда раскрыла газету, в которую его завернули, увидела вот эту фотографию.

Моника разгладила страницу и положила на стол. Она была засаленной и помятой, и Виктория не сразу заметила между газетными колонками фотографию, на которой были изображены Рэндольф и Изабель. Оба были в вечерних нарядах и влюбленно улыбались, глядя прямо в объектив камеры. «Герцог Монтегю и его ослепительная красавица невеста, леди Изабель Бредон, скрасили своим присутствием благотворительный бал в Клердон-хаусе», – прочла Виктория под фотографией. В груди у нее закололо.

– Читать я не умею, да и имена этих двоих не знаю, но на картинке я их узнала. Эту я знаю давно, – Моника ткнула пальцем в Изабель. – Она пару раз была с парнем в борделе у Молли – не с тем, что на картинке, с другим – они заказали меня для секса втроем. Мы курили опиум, и ей нравилось, чтобы все было бурно. Думаю, насчет секса втроем это была ее идея, а не парня, потому что он был довольно зажат, пока не накачался опиумом. – Моника пожала плечами и усмехнулась. – Ну да ясно было, что блондиночка – важная леди, и Молли, учуяв сделку, велела мне с ними использовать рубиновую комнату. Она фотографировала нас, пока мы там втроем кувыркались.

Виктория оцепенела. Может быть, Молли шантажировала Изабель и поэтому бабушка Гермиона ездила в бордель? И по этой причине они с Изабель ссорились в Блейкенуэлл-маноре?

– А где-то с неделю назад блондинка пришла с этим мужиком, – Моника ткнула пальцем в Рэндольфа, – в бордель, где я теперь работаю. В отличие от того парня, с которым она кувыркалась раньше, этот наслаждался от души. Теперь мы были вчетвером, не только втроем. Ну, они взяли, кроме меня, еще одну шлюху. И опять мы курили опиум. А когда они закончили, я лежала на кровати, полуприкрыв веки, а потом смотрю – мужик берет свои запонки. Эти штуки показались мне знакомыми, но я была еще в дурмане от опиума, и только увидев в газете картинку, я поняла, что это были запонки с рисунка, который показывала Кейтлин.

Виктория судорожно сглотнула. Во рту пересохло, девушке стало дурно.

– Ты в этом уверена? – прошептала она.

– Уверена, – энергично закивала головой Моника.

«Не может быть, чтобы убийцей был Рэндольф… – Виктории казалось, что на грудь ей легла железная плита, перекрыв воздух. – Наверное, Моника ошиблась. Или, возможно, такие запонки есть у кого-то еще».

Глава 33

Джереми пришлось не раз ехать в обход, и поездка получилась непростой – из-за бури многие дороги были перекрыты, однако около десяти часов вечера он прибыл в Айви-манор. Луис еще не спал и был рад видеть старого знакомого. Как и Виктория с Констанс, мужчины провели несколько приятных часов у камина.

На следующий день рано утром они направились в поместье сэра Френсиса. Джереми решил не просить помощи у местного констебля. Однажды он уже руководил обыском в поместье, поэтому юноша надеялся, что садовник его узнает. Кроме того, с ним был уважаемый человек в лице лорда Луиса Хогарта.

В парке тоже бушевала буря. На подъездной дорожке они встретили нескольких садовников, проводивших оценку повреждений. Джереми сказал им, что хотел бы еще раз посмотреть на тисовую беседку.

– М-да, тис, сэр… – Старший садовник, худощавый мужчина чуть старше шестидесяти, сдвинул кепку назад и почесал затылок. – К сожалению, должен предупредить, что это будет сложно. На дерево рухнул старый бук.

Луис отправил одного из садовников в Айви-манор, поручив привести помощь, а сам он, Джереми и старший садовник, некий мистер Бичер, направились к тису. Дерево не упало, однако вход в беседку преграждал ствол бука.

Джереми и Луис взялись помогать. Они вместе с садовниками отпиливали ветви, и, когда день уже перевалил за половину, им удалось оттащить бук с помощью лошадиной упряжки в сторону ровно настолько, чтобы открылся вход в беседку. Джереми опустился на четвереньки и принялся исследовать доски пола, а Луис подсвечивал ему фонариком. Через некоторое время он обнаружил стык, который был чуть шире остальных, а вскоре и дырку от сучка. Молодой человек просунул внутрь пальцы и поднял довольно большой участок пола.

– Кажется, мы нашли люк.

Джереми устало, но довольно улыбнулся Луису. Вниз вела лестница. Держа в руке лампу, Луис спустился вниз. Джереми последовал за ним.

– Господи боже мой… – пробормотал Луис.

Джереми тоже огляделся по сторонам. Они оказались в круглой, выложенной камнем комнате диаметром около трех метров. На стенах висели полки, на них стояли металлические шкатулки с именами. У одной из стен стоял каменный стол. На нем виднелось потускневшее изображение креста.

– Во времена королевы Елизаветы поместье принадлежало католической семье, – произнес Луис. – Наверное, это помещение служило им молельной комнатой.

– Вполне возможно.

Джереми кивнул, пробегая глазами по именам на шкатулках. Как и предполагалось, среди них было много знакомых. Он как раз обнаружил фамилию «Бредон» на узком металлическом ящике, когда услышал, что Луис произнес:

– Господи, кажется, сэр Френсис шантажировал и Рэндольфа.

Джереми обернулся к нему.

– Ты знаешь, сколько лет герцогу? – затаив дыхание, спросил он.

– В декабре в клубе мы отмечали его двадцатипятилетие. А что? – удивленно отозвался Луис.

Отдельные части мозаики сложились в голове у Джереми, образовав цельную картину. И молодой человек с ужасом осознал: Виктория в опасности.

– Прошу прощения, сэр, – сотрудник почты в деревне неподалеку от Бликлинг-холла с сожалением смотрел на Хопкинса. – Но я не могу отправить телеграмму. Линии сообщения с Лондоном оборвало бурей. Полагаю, их кое-как подлатают лишь к вечеру.

– Вы знаете, где здесь есть ближайший телефонный аппарат? – Хопкинс вопросительно посмотрел на мистера Бейкера, который поехал в деревню в карете вместе с ним.

– Думаю, в Саттон-хаусе. Он примерно в двадцати милях отсюда, неподалеку от Фоуви, – ответил мистер Бейкер.

– Я думаю, телефонные линии тоже пострадали от бури, – вставил сотрудник почты.

– Я должен попытаться дозвониться мисс Виктории и в Лондонскую полицию, – решительно заявил Хопкинс. – И если телефонные линии тоже оборваны, у меня остается лишь один вариант: сесть в Фоуви на ближайший поезд до Лондона.

Он пытался казаться уверенным, однако чувствовал себя беспомощным, как никогда в жизни. Дворецкий был потрясен. Судя по всему, Рэндольф и есть убийца!

«Рэндольф не может быть убийцей…»

Виктория вернулась домой. Ветер снова посвежел, с запада набежали тучи. Несмотря на то что в кухонной печи еще горел огонь, девушке было холодно. «Должна существовать еще одна идентичная пара таких же запонок. Или, возможно, в рисунке, который я нарисовала по рассказу Бренды, была ошибка, поэтому Моника спутала запонки Рэндольфа с запонками убийцы». Да, одно из этих предположений должно оказаться правдой. Все остальное просто немыслимо.

Вздохнув с облегчением, Виктория направилась в фотографическую комнату, чтобы вынуть из фотоаппарата пленку со снимками разрушений после бури в гавани. Она как раз включила лампу красного света и открыла затвор камеры, когда ударилась плечом о полку. На пол посыпались все картонные папки со снимками. Виктория выругалась про себя. Как можно быть такой неловкой! Девушка наклонилась, чтобы собрать фотографии, и среди снимков, которые она делала для «Морнинг Стар», увидела и те, с кровавыми отпечатками пальцев, которые они с Хопкинсом сделали в спальне Молли.

На мгновение Виктория застыла, сидя на полу на корточках. После объявления о помолвке с Изабель она выбросила открытки и письма Рэндольфа. Но у нее была еще маленькая картина с изображенным на ней акведуком из Перуджи, которую он подарил ей несколько недель тому назад. Она сняла ее со стены, но не смогла заставить себя выбросить ее и положила в дальний угол платяного шкафа.

«Я могла бы проявить отпечатки пальцев и сравнить их с отпечатками на фотографии. Тогда я убедилась бы, что Рэндольф не убийца», – размышляла она.

Виктория собрала фотографии, затем принесла из библиотеки графитовый порошок Хопкинса, его мягкую густую кисточку и увеличительное стекло и разложила в кухне. Картину, написанную акварельными красками и стоявшую за туфлями у дальней стенки шкафа, она взяла через полотенце, чтобы не смазать отпечатки пальцев. Оказалось, что смотреть на нее больнее, чем она думала раньше. Рассердившись, Виктория отогнала воспоминания о днях, когда они с Рэндольфом были в Перудже, и отнесла картину в кухню.

Уже стемнело настолько, что девушке пришлось зажечь керосиновую лампу. Графитовый порошок словно туманом покрыл акведук и раскинувшийся за ним пейзаж, проявив отпечатки пальцев. Сильный ветер качал деревья в парке, свистел в оконные щели. Словно издалека Виктория слышала, как шумит листва, пока она сосредоточенно смотрела в увеличительное стекло. Несколько отпечатков поменьше – это наверняка ее, а вот тот, что побольше, кажется, оставила мужская рука.

Виктория сравнила его с отпечатками на фотографиях. Совпадений не было. Направив увеличительное стекло на картину, девушка обнаружила, что там совпадений тоже нет. В углу картины девушка нашла еще один отпечаток большого пальца. Он был не таким, как те, которые она только что рассматривала. Папиллярные узоры, мелкие бороздки на коже, образовывали завитки, а слева виднелась маленькая щербинка, похожая на шрам от раны.

«На отпечатках из комнаты Молли тоже узор с завитками», – вспомнила Виктория. И разве она не видела на фотографии маленькую щербинку? Дрожа от напряжения, девушка взяла в руки фотографию. Узор завитков совпадал с узором на фотографии, щербинка находилась ровно на том же месте, как и на посыпанном графитом отпечатке. Виктория отказывалась верить.

– Значит, в конце концов ты это выяснила…

Виктория замерла. Неужели это голос Рэндольфа? Девушка надеялась, что это ей только мерещится, однако, медленно обернувшись, увидела его стоящим в дверном проеме. В руке у него был нож, и он смотрел на нее почти весело.

– Садись! – приказал он. – Я знаю, ты владеешь джиу-джитсу, меня предупредили. Если ты попытаешься закричать или наброситься на меня, я тут же перережу тебе горло.

«Как Молли…»

Виктория послушно опустилась на стул, снова услышала шум деревьев в парке, стук копыт, грохот колес на мостовой. Мистер Джарвис внизу, в холле. В других квартирах люди. Но все это бесконечно далеко.

– Я увидел, как ты вышла из одного дома в порту вместе с Моникой, – произнес Рэндольф. – Я помню ту ночь, когда развлекался вместе с ней, Изабель и еще одной шлюхой. Ну и сделал определенные выводы. Решил вот пойти за тобой.

– И давно ты знаешь, что я?.. – Виктория с трудом выдавливала из себя слова.

– С тех пор как увидел, что вы с Хопкинсом вломились в бордель Молли. Было довольно забавно наблюдать за вашими с Хопкинсом потугами, да и за усилиями Райдера тоже.

– Мы уже выяснили, что убийца родился примерно двадцать пять лет тому назад и является ребенком проститутки. Комиссар в курсе. Чиновники просматривают записи. Тебя скоро найдут, это лишь вопрос времени.

– Я так не думаю, – рассмеялся Рэндольф. В глазах его промелькнуло высокомерие.

«Я умру здесь, в этой квартире, где всегда чувствовала себя в безопасности». Виктория вдруг осознала это со всей отчетливостью. Однако ей хотелось жить, любить, фотографировать, рисовать, наслаждаться годами, которые ей еще предстояло прожить и которых Рэндольф может лишить ее. Она еще так молода. Она даже не доживет до совершеннолетия. В душе поднялись отчаяние и гнев. Нужно найти способ бежать. Но в голову ничего не приходило.

– Сколько же сэр Френсис шантажировал тебя? – услышала она свой голос.

– Почти год. После одного мероприятия, устроенного консервативной партией, он вошел в подсобное помещение, где я беседовал с несколькими депутатами, и попросил о разговоре с глазу на глаз. Он знал о моих амбициях и не мог выбрать лучшего места, чтобы унизить меня. – Рэндольф прислонился к буфету. Нож в его руке отражал свет лампы, как отполированное Хопкинсом до блеска серебро. – Когда он с улыбкой сообщил мне, что моя мать не герцогиня Монтегю, а шлюха, я рассмеялся ему в лицо. Но потом он сказал, опять с этой своей мерзкой улыбкой, что очень удачно получилось: герцогиня родила сына и наследника спустя несколько месяцев после того, как ее супруг погиб на охоте. И это несмотря на то, что после трех лет брака детей у них не было. Конечно, без этого наследника ей пришлось бы отказаться от богатства, герцогских владений и жить на скромную ренту.

Рэндольф провел рукой по лбу. В печи треснуло полено. В тишине этот звук показался Виктории громким, словно выстрел из пистолета.

– А затем сэр Френсис спросил меня, не обращал ли я внимания, что совершенно не похож на своих родителей, а затем показал фотографию той шлюхи. – Рэндольф помолчал несколько секунд, и продолжил: – И тут я кое-что понял. Моя мать никогда не любила меня. Нет ничего необычного в том, что женщины благородного происхождения очень холодно относятся к своим детям. Но моя мать, моя мнимая мать, всегда была совершенно безразличной. Для нее я был вещью, средством для достижения цели. Это я чувствовал еще в раннем детстве. И ни капли не расстроился, когда она умерла. Мне было пятнадцать.

Виктория невольно испытала некоторое сочувствие по отношению к Рэндольфу.

– Почему ты побоялся скандала? – с грустью в голосе произнесла она. – Ты привлекателен, умен и обаятелен. С твоими талантами ты мог бы начать новую жизнь, без богатства и титула.

– Здесь, в Англии? Да ты и сама не веришь в то, что говоришь, – с горечью в голосе рассмеялся Рэндольф.

– Ты мог бы уехать в другую страну.

Рэндольф покачал головой.

– Титул и богатство были моими по праву. Если бы сэр Френсис не начал вынюхивать и не выяснил правду о моем происхождении, я жил бы в счастье и достатке до конца своих дней в своих владениях. Женился бы на твоей кузине Изабель, зачал бы наследника и, возможно, даже смог бы стать премьер-министром. Среди аристократов много подкидышей. Все знают об этом, и никому до этого дела нет. Но меня осыпали бы насмешками.

– Как ты нашел Молли, мисс Уилкокс и Марчмейна? – поинтересовалась Виктория.

– У меня был помощник, мужчина…

– Ты тоже убил его?.. – прошептала Виктория.

Молчание Рэндольфа было довольно красноречивым. «Он сошел с ума», – промелькнуло у нее в голове. Девушка судорожно сжалась, когда он подошел к столу. Взгляд его упал на посыпанную графитовым порошком картину. Он коснулся ее почти с нежностью.

– Я действительно влюбился в тебя в Италии, – произнес он, – и очень жалел, что мы так и не сблизились.

Виктория почувствовала отвращение.

Он смотрел на девушку с нежностью, голос его звучал мягко, когда он произнес:

– В твоей фотокомнате произойдет несчастный случай. Загорятся пленки и химикаты. Все будет быстро, я обещаю.

«Он хочет сжечь меня заживо», – осознала Виктория. Девушку охватил ужас. Но вдруг в голову ей пришла идея. Она схватилась за грудь, захрипела, делая вид, что не может дышать.

– Пожалуйста… – пролепетала она, опускаясь на столешницу, словно бы теряя сознание.

– Пойдем! – произнес Рэндольф, и голос его был по-прежнему пугающе мягок.

Когда он наклонился, чтобы поднять ее, Виктория вскочила. Мужчина не ожидал этого, и она сумела заставить Рэндольфа потерять равновесие, сработав как рычаг. Он рухнул на стол, нож выскользнул у него из рук и упал на пол. Виктория подняла его, хотела броситься к двери, однако в этот миг Рэндольф снова преградил ей путь.

– Проклятая ведьма! – Глаза его сузились от ярости.

Виктория крепко сжимала в руке нож, а затем в панике увидела, что керосиновая лампа перевернулась. Горящий керосин пролился на столешницу и закапал на пол.

Рэндольф заметил ее страх, и его красивое лицо искривилось в насмешливой гримасе.

– Прежде чем поджечь контору Марчмейна, я там как следует покопался, – заявил он. – Обнаружив папку с надписью «Бернард Бредон», я не удержался и заглянул внутрь.

Не спуская с Виктории глаз, он направился к кухонной печи, открыл заслонку и вывалил оттуда на пол кочергой горящие дрова и уголья. Дым смешался с запахом горящего керосина. Спустя секунду кухонный шкаф уже горел.

Виктория прижалась к стене. Дым проникал в легкие, не давая дышать. По щекам у нее бежали слезы, девушка глотала ртом воздух.

– Твоя мать умерла не от лихорадки, как говорил тебе отец. Она тяжело заболела, – услышала она голос Рэндольфа, – и сошла с ума. Твой отец не мог заставить себя отправить ее в санаторий и позволил жить с санитаркой в квартире рядом с Холланд-парком. Твоя мать случайно устроила пожар. И она же спасла тебя из горящей квартиры.

Ноги у Виктории подкосились, и она съехала вниз по стене. Она хотела закричать, хотела крикнуть в лицо Рэндольфу, что он ей лгал. Что ее отец никогда бы так не поступил. Но могла только всхлипывать. Нож выскользнул у нее из рук. Девушка готова была упасть в обморок, когда Рэндольф схватил ее за волосы и поволок за собой.

Ужасная боль, когда ее рука попала в один из языков пламени, заставила ее пронзительно закричать и еще раз выгнуться дугой. Она изо всех сил пнула Рэндольфа.

– Ах ты, маленькая дрянь! – Он с ненавистью ударил ее по лицу, и от боли девушка едва не потеряла сознание. Виктория почувствовала, что он поднял ее и взвалил на плечо.

«Я умру, умру в собственной фотокомнате». Виктория не испытывала ярости, в душе была лишь глубокая печаль.

После бешеной гонки, во время которой он выжимал все силы из взятого напрокат автомобиля, Джереми вечером был в Лондоне. Он искренне надеялся, что телефон исправен и Луису удалось сообщить в полицию. А еще он молился, чтобы Виктория была в безопасности.

Однако, подъехав к дому рядом с Грин-парком, он, к своему ужасу, не увидел полиции перед зданием. Джереми припарковался прямо на тротуаре и ворвался в холл, где на него в изумлении уставился мистер Джарвис.

– Сообщите в полицию! – крикнул ему Джереми, бегом поднимаясь по лестнице.

– Сэр, я вынужден просить вас…

– Делайте что я вам говорю… Возможно, в квартире мисс Бредон находится убийца.

Джереми показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он наконец поднялся на четвертый этаж. В квартире было тихо. Он хотел позвонить, как вдруг почувствовал пробивавшийся из-под двери запах дыма.

Нет, не может быть, чтобы он опоздал… Джереми в отчаянии толкнул дверь. Он любил Викторию, он жаждал обладать ею. Без нее жизнь казалась ему пустой и пресной. Не может быть, что он никогда больше не увидит ее, не услышит ее голоса, смеха.

Внезапно он услышал пронзительный крик Виктории. Молодой человек снова налег плечом на дверь, и та наконец распахнулась.

Словно издалека она увидела, что дверь квартиры открылась. Знакомый голос рявкнул:

– Отпусти Викторию, Монтегю.

Голос Джереми… Словно сквозь пелену девушка увидела, что в руке у него оружие.

Рэндольф отпустил Викторию и с яростным криком бросился на Джереми. В коридоре прогремел выстрел. Рэндольф подбежал к Джереми и ударил кулаком под дых, заставив пошатнуться. В коридоре плясали отблески света и тени, отбрасываемые огнем. Его свет лишил образ Рэндольфа всего человеческого, придав ему облик демона. Он схватил руку Джереми, сжимавшую оружие. Мужчины сошлись в смертельной хватке.

Виктория попыталась подняться, но сил не было. Рэндольф ликующе закричал, когда наконец сумел вырвать из рук Джереми пистолет, но прежде чем он успел наставить его на соперника, Джереми ударил его кулаком в живот, из-за чего преступник рухнул как подкошенный.

– Виктория…

Джереми подбежал к ней и поднял.

Голова Виктории опустилась ему на грудь. Она чувствовала щекой шершавую ткань его пиджака, и это успокаивало и внушало уверенность. Словно сквозь пелену, она увидела, что Джереми ведет ее вниз по лестнице. В холле они встретили мистера Джарвиса, удивленно смотревшего на них и сказавшего что-то, однако слов девушка не разобрала.

А потом они оказались на улице, и Виктория с облегчением вдохнула свежий воздух. Вдалеке она услышала вой пожарной сирены, свист полицейских свистков. Внезапно звон разбившегося стекла и леденящий душу крик заставили ее поднять голову. На подоконнике, раскинув руки, стоял Рэндольф. На фоне вечернего неба он напоминал крылатого ангела смерти. В следующее мгновение он бросился на землю. Услышав глухой звук, когда его тело ударилось о мостовую, Виктория потеряла сознание.

Левая рука Виктории болела, словно все еще была обожжена пламенем. Она слышала цокот копыт по мостовой, чувствовала покачивание, словно ехала в движущейся карете. Чувствовала слабый запах курительного табака. Пиджак Джереми… Открыв глаза, Виктория увидела над собой его лицо. Голова ее лежала у него на коленях.

– У вас… у тебя очень болит рука? – спросил он.

– Адски… – Девушка попыталась улыбнуться, однако у нее не вышло.

– Я отвезу тебя к врачу, с которым дружен, а потом в Хемпстед, к Констанс и Луису.

– Откуда ты узнал, что Рэндольф?.. – Виктория снова услышала пронзительный крик, звон разбивающегося оконного стекла и задрожала.

– Сегодня днем я обнаружил тайник сэра Френсиса. Он был в его загородном поместье, под обрезанным тисом. Когда я увидел там шкатулку с фамилией Рэндольфа, картинка сложилась.

Виктория видела, как за окном кареты мимо проплывают яркие уличные фонари и фасады домов, окруженных высокими раскидистыми деревьями. Несмотря на боль в руке, а возможно, именно из-за нее, в голове было совершенно ясно. Девушка еще немного повернула голову, чтобы заглянуть Джереми в глаза.

– Джереми, я люблю тебя, – прошептала она, – но я не могу быть с тобой. Я влюбилась в человека, совершившего не одно убийство, – девушка судорожно сглотнула, однако почувствовала, что обязана признаться ему, – если бы не вмешался Хопкинс, их было бы гораздо больше. Кроме того, от Рэндольфа я узнала – он обнаружил документы в конторе Марчмейна, – что отец лгал мне о смерти моей матери. Она, будучи душевнобольной, жила вместе с нами, в квартире рядом с Холланд-парком. Это она была той загадочной женщиной под вуалью. Это она устроила пожар, и она же спасла меня. Я чувствую себя такой грязной из-за Рэндольфа, да еще и ложь отца… Я не могу доверять сама себе… И… Ах, Джереми, прости меня, пожалуйста, что я докучаю тебе своими чувствами. Может быть, ты вообще ничего не чувствуешь по отношению ко мне, – и Виктория смущенно умолкла.

– Конечно, стал бы я рисковать жизнью ради женщины, которая мне совершенно безразлична, возвращался бы в Лондон со всей возможной поспешностью ради того, чтобы спасти ее! И конечно же, стал бы драться с человеком, совершившим не одно убийство, ради женщины, которая ничего для меня не значит! – Джереми улыбнулся, и на миг от счастья Виктория забыла о своей больной руке.

– Я такая глупая… – пробормотала она.

– Иногда – да…

– Ты дашь мне немного времени?..

– Сколько потребуется… – с нежностью произнес он.

Усталая и счастливая, Виктория закрыла глаза, а когда Джереми взял ее за здоровую руку и погладил, их пальцы переплелись.

– Хотя я только что просила тебя дать мне немного времени, было бы здорово, если бы ты меня сейчас поцеловал, – прошептала она. – Иначе я не смогу осознать происходящее…

– Поверь мне, я люблю тебя…

Губы Джереми коснулись ее губ. Его поцелуй был нежным и одновременно страстным, знакомым и в то же время волнующим, заставив Викторию совершенно забыть о больной руке.

– Очень мило с вашей стороны, что вы пришли ко мне домой, – обратился Джереми к комиссару.

В его как обычно неубранной гостиной сэр Артур выглядел несколько неуместно, однако почему-то казался не таким строгим и сдержанным, как обычно, в нем было даже что-то человечное.

– Вы говорили с мисс Бредон, Райдер? – Комиссар опустился в кресло, с которого Джереми только что все убрал.

– Да, сэр.

Виктория отдыхала у Констанс и Луиса в Хемпстеде. Во время их разговора девушка сидела в отведенной ей гостевой комнате, в постели, облокотившись на подушки. Пока что она была еще очень бледна и несколько не в своей тарелке после опиума, который должен был облегчить боль, однако Джереми она все равно показалась очаровательной.

– Как мисс Бредон себя чувствует?

– Очень хорошо, не считая боли в обожженной руке. Как вы наверняка понимаете, она не согласилась с планом правительства замять историю о том, что герцог Монтегю был сыном проститутки и совершил несколько жестоких убийств.

Комиссар засопел, однако в этом звуке молодому человеку послышались одновременно удовлетворение и недовольство.

– Однако мисс Бредон готова пойти на сделку…

– На какую?

– Герцога официально объявляют убийцей сэра Френсиса. Например, можно сказать, что сэр Френсис шантажировал его в связи с тем, что тот жульничал в карты. Ведь это угрожало ему потерей чести.

– И чего же требует мисс Бредон взамен за то, что мы не станем сообщать о других убийствах Монтегю и обстоятельствах его рождения?

– Она хочет, чтобы мисс Кейтлин и других женщин, которые не участвовали в покушении на короля, выпустили из заключения. Кроме того, проституткам и другим женщинам должны выдать сумму, которая поможет им начать нормальную жизнь, если они того захотят. И еще посудомойке из Блейкенуэлл-манора – ее зовут Агнес – должны дать стипендию для обучения в Кью-Гарденс, чтобы она могла получить профессию садовника.

– Полагаю, убедить правительство выдать стипендию будет легче всего, – сухо заметил комиссар.

Немного помолчав, он спросил:

– Вы женитесь на мисс Бредон, Райдер? И не говорите мне, что ваши чувства меня не касаются.

Джереми окинул взглядом комнату. Его любовь к Виктории – это приключение. С его взлетами и падениями, прекрасными и болезненными моментами, но это именно то приключение, которое ему всегда хотелось пережить.

– Да, я женюсь на мисс Бредон, сэр, – произнес он, – если она того захочет.

Эпилог

Пройдя кованые ворота, Виктория оказалась на Хайгейтском кладбище и пошла по дорожке, ведущей между деревьями вдоль надгробий – каменных ангелов, крестов и урн, а также небольших мавзолеев. Вокруг могил не было оград, они стояли в высокой траве. Девушку всегда утешало, что все они находятся среди природы. Прошел дождь, и дорожка и трава были еще влажными, но теперь среди туч показалось солнце.

В сумочке у Виктории лежало письмо отца, которое она вообще-то должна была получить только в день своего совершеннолетия. Мистер Монтгомери вручил ей его заранее, поскольку пришел к выводу, что после всех этих ужасных событий минувших недель она стала достаточно зрелым человеком, чтобы прочесть его.

– Ваш отец, мисс Виктория, – подавленно произнес он, – наверняка согласился бы со мной.

Ее дедушка отозвал иск о передаче опеки. Для этого оказалось достаточно осторожного намека со стороны мистера Монтгомери насчет того, что ему известно о похождениях Изабель в Ист-Энде. Кроме того, ее семье еще предстояло пережить потрясение, связанное с тем, что Изабель была помолвлена с убийцей.

Правительство согласилось на сделку, предложенную Викторией и Джереми, обнародовав тот факт, что Рэндольф убил сэра Френсиса. Все остальные требования Виктории тоже были выполнены. Теперь девушка испытывала отвращение по отношению к Рэндольфу и ужас к его поступкам, а от того, что он лишил себя жизни, выпрыгнув из окна, она чувствовала лишь облегчение.

Сойдя с дорожки, девушка пошла по высокой траве вверх по небольшому холму. На могиле ее отца стоял простой камень, на котором были выгравированы только его имя, даты рождения и смерти. Виктория опустилась на стоявшую неподалеку скамью. Прошло почти две недели с тех пор, как Рэндольф пытался убить ее. Ей пришлось несколько дней пролежать в постели, да и сейчас она все еще была слаба. Вынув из сумочки письмо, она мгновение рассматривала свое имя, написанное витиеватым, размашистым почерком отца, затем разорвала конверт и начала читать.

Моя любимая дочь Виктория!

Когда прочтешь это письмо, ты будешь уже взрослой. Не хочу говорить тебе правду до тех пор, пока ты не станешь совершеннолетней. Я солгал тебе насчет смерти матери. Она умерла не от лихорадки, как ты всегда думала, а лишь четыре года спустя от последствий кори.

Твоя мать была любовью всей моей жизни, моей отрадой и опорой. Мы, Бредоны, наделены множеством талантов. Мы склонны к тому, чтобы наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях. Другая, темная сторона этого дара – это склонность к депрессиям и зависимостям. Я был человеком довольно жизнерадостным, однако периодически впадал в меланхолию, меня одолевало пагубное влечение к алкоголю и опиуму. Я пишу все это в прошедшем времени, поскольку, вероятно, жить мне осталось лишь несколько дней.

Любовь к твоей матери спасла меня от моей темной стороны. Твоя мать любила жизнь, не испытывая потребности в опьянении, как мы, Бредоны. Она во всем видела чудеса – в природе, в самых простых вещах, вроде предмета или луча света, пробившегося в комнату, – и она фиксировала это в своих картинах. До тех пор мне были ведомы лишь чудеса науки и мрачное очарование смерти. Твое рождение было величайшим чудом из всех, и если бы не было тебя, вероятно, после ее смерти я окончательно погрузился бы в пучину зависимостей.

В конце лета 1891 года мы поехали на каникулы в Швейцарию, где вы обе, ты и твоя мать, заболели корью. Вы были уже на пути к выздоровлению, когда твоей матери захотелось пойти на прогулку порисовать горы. Я был против, но ей так хотелось выйти на природу. Ей хотелось наконец снова рисовать, это было для нее столь же важно, как дышать. И хотя прекрасно осознавал опасность, я в конце концов уступил – моя величайшая врачебная ошибка. Болезнь твоей матери вернулась, последствием стал менингит. Несколько дней она была на грани жизни и смерти. Она выжила, но ценой потери рассудка.

Я должен был поместить ее в частный санаторий, где за ней ухаживали бы должным образом, соответствующим ее состоянию, однако не смог расстаться с ней. Вместо этого я поселил ее с санитаркой в отдельной комнате в нашей квартире неподалеку от Холланд-парка, спрятав от тебя и от слуг. Всему миру и тебе я сказал, что она умерла, и в некотором смысле так это и было. Отчетливее всего для меня это было тогда, когда она начинала рисовать. Она занималась этим часами, самозабвенно, но получались лишь детские каракули. Я больше не мог видеть ее картин, в которых было так много ее истинной, и велел снять их со стен и спрятать. Когда ты станешь совершеннолетней, тебе их передадут.

Я знаю, что погрешил против тебя не только в том, что лгал тебе. Я увидел, что ты любишь рисовать, и запретил тебе заниматься этим – ты слишком сильно напоминала мне мать.

А затем настал тот день, когда, к несчастью, твоя няня и санитарка одновременно отлучились из квартиры у Холланд-парка, а твоя мать случайно устроила пожар. И даже если во время пожара она тебя вряд ли узнала, я уверен, что это сделала ее душа, что придало ей сил и мужества спасти тебя. Я понял, что моя тоска чуть не стала причиной ее и твоей смерти. Мне было стыдно, и я солгал тебе относительно причин пожара, сказал, что сам спас тебя. Из чувства стыда же я поддерживал эту ложь долгие годы. Моим поступкам не может быть оправдания, я могу лишь молить тебя о прощении.

Когда спустя два года после пожара твоя мать умерла от гриппа в санатории, я был рядом с ней. Конечно, ты этого не помнишь, однако она очень любила тебя.

Ты не только внешне похожа на свою мать, ты унаследовала все ее хорошие качества, и я уверен, что они будут с тобой на протяжении всей твоей жизни. Я очень рад, что видел, как ты взрослеешь, это было моим величайшим счастьем, хоть я и не заслуживал этого.

Искренне любящий тебя

отец

Дочитав письмо, Виктория некоторое время тихо сидела на лавочке. Снова моросил дождь, хотя из-за туч проглядывало солнце. Теперь, после прочтения письма отца, она лучше понимала его. Девушка была тронута тем, что он так страдал все эти годы из-за собственной лжи. Нет, он был не тем героем, которого она так долго видела в нем, харизматичным блестящим ученым. Он был человеком, со своими ошибками, слабостями и пропастями, у него была светлая, но была и темная сторона.

Виктория подошла к отцовской могиле. Изорвав письмо, она развеяла его по ветру. Трава и цветы сверкали на солнце, и клочки бумаги напоминали лепестки. Она не совсем еще простила отца, однако снова чувствовала близость к нему и знала, что он любил ее. Ядовитые слова сэра Френсиса больше не имели власти над ней.

Виктория нашла Хопкинса в столовой дома Констанс и Луиса. Они предложили им пожить у них до окончания ремонта в квартире рядом с Грин-парком. Сумма страховки от пожара, вероятно, поможет покрыть бóльшую часть расходов, но после пережитого Виктории не хотелось думать о плохом.

На Хопкинсе были белые перчатки, и он как раз проверял линейкой расстояние между фарфоровыми тарелками, хрустальными бокалами и серебряными приборами. Стол был украшен стоявшим по центру подсвечником и большим букетом орхидей.

– Хопкинс, объясните, что это вы здесь делаете? – удивленно поинтересовалась Виктория. – Накрывать на стол – задача дворецкого лорда и леди Хогарт. Или вы намерены оставить меня и занять место Дженкинса?

– Шутите, мисс Виктория! – Хопкинс обернулся к девушке. Выглядел он взволнованным. – Я позволю себе устроить сегодня вечером небольшой праздник, поскольку я заключил контракт: рецепты миссис Эллингем выйдут книгой. С отличным гонораром, если позволите заметить. Настолько отличным, что на эти деньги мы сможем полностью отремонтировать квартиру. И, побеседовав предварительно с леди Хогарт, я позволил себе сделать вам подарок, – он указал на большую, обернутую шелковой бумагой плоскую коробку, лежавшую на стуле.

Виктория с любопытством развернула упаковку и открыла коробку. Внутри оказалось вечернее платье, которое ей так понравилось на показе мод в «Хэрродсе».

– О, Хопкинс, большое спасибо… – Виктория ослепительно улыбнулась ему. – Сегодня вечером я надену его.

Хопкинс сосредоточился на хрустальном бокале, поправил его.

– Среди гостей будет и мистер Райдер. Я предположил, что вы возражать не будете.

Глубокое чувство счастья разлилось волной по всему телу Виктории. Она не видела Джереми несколько дней и только теперь осознала, насколько сильно скучала по нему.

– Я буду очень рада видеть мистера Райдера, – с улыбкой отозвалась она.

Послесловие

Самое чудесное в написании исторического романа – то, что у писателя остается свобода выбора, в отличие от, например, документальной книги или газетной статьи. Поэтому я позволила себе отклониться от исторической реальности там, где считала необходимым в связи с драматургией сюжета или же ради художественной выразительности.

Весной 2006 года я была в Бристоле. В районе Клифтон в одном доме я наткнулась на юбилейный значок суфражистки Энни Кенни. Мне стало любопытно, и я отправилась в ближайшую библиотеку, где узнала, что в Бристоле существовало очень активное движение суфражисток. Участие Виктории в борьбе за права женщин можно объяснить именно этим.

Собрание суфражисток в Кокстон-холле 13 февраля 1907 года – это исторический факт, равно как и последующий марш борцов за избирательные права женщин к зданию парламента. Конные полицейские пытались разогнать демонстрацию и действовали при этом очень бесцеремонно, если не сказать грубо. Поводом для демонстрации и вообще для радикализации Женского социально-политического союза (ЖСПС) под руководством Эммелин Панкхёрст стало нарушение либеральной партией предвыборных обещаний. В отличие от обещанного в ходе избирательной кампании, либералы, придя к власти в 1906 году под руководством Генри Кемпбелла-Беннермана, не ввели избирательное право для женщин.

По всей видимости, Эммелин Панкхёрст была харизматичной и очень сильной личностью, которая, кроме своих дочерей Кристабель, Сильвии и Аделы, не терпела в руководстве ЖСПС других женщин. В основном в ЖСПС входили выходцы из мещан. Энни Кенни была единственной женщиной из рабочей семьи, занявшей в ЖСПС важную должность. Она была дружна с Кристабель Панкхёрст. В 1905 и 1906 годах в Манчестере она пыталась заставить Уинстона Черчилля – тогда он был видным депутатом от партии либералов – сделать заявление по поводу избирательного права для женщин. Оба раза ее силой вывели из зала. В ноябре 1909 года в Бристоле суфражистка Тереза Гарнетт ударила Уинстона Черчилля плетью для собак. Цветами суфражисток стали лиловый, белый и зеленый – чуть позже, чем об этом говорится в моей книге.

Дерби в Эпсоме, знаменитые конные бега, проходят в июне и июле, а не весной. В 1913 году суфражистка по имени Эмили Уилдинг Дейвисон предприняла попытку прикрепить во время забега к сбруе Энмера, коня Георга V, шарф цветов суфражисток. Она попала под копыта лошади и умерла спустя несколько дней.

С 1907 года и вплоть до начала Первой мировой войны, когда Эммелин Панкхёрст решила прекратить воинственные акции, чтобы поддержать воюющую страну, выступления суфражисток становились все более радикальными. В 1912–1913 годах суфражистки избрали новую тактику – поджоги, в это время они посылали зажигательные смеси премьер-министру Герберту Генри Асквиту и казначею Ллойду Джорджу. В 1914 году суфражистки осуществили поджоги и порчу произведений искусства – например, в Британия-Пэр в Грейт-Ярмуте в графстве Норфолк. То, что сэр Артур Стенхоуп – мой комиссар Скотленд-Ярда – подозревает суфражисток в убийстве сэра Френсиса Сандерленда, связано именно с этим. Однако оба они – фигуры вымышленные. Комиссара в ранге баронета в начале ХХ века в Скотленд-Ярде не было. В то время комиссаров, как правило, только по завершении срока службы возводили в дворянское звание.

После скандала на Кливленд-стрит в 1889 году, в который оказались вовлечены гомосексуалисты из числа высшей аристократии, английское правительство решило замять дело. Именно это обстоятельство натолкнуло меня на мысль написать о том, что убийство сэра Френсиса пытались замять.

К числу исторических фактов относится то, что в конце XIX – начале XX века в Великобритании нашли приют итальянские и русские анархисты. Не выдуманы и покушения с применением бомб со стороны Ирландского республиканского братства в 1880–1890-х годах, о чем шла речь, когда комиссар допрашивал Викторию в присутствии ее бабушки и дедушки.

Балы дебютанток во время лондонского сезона проходили в мае и июне. Путешествия королевской четы по землям Соединенного Королевства в мае и июне 1907 года, которое послужило для меня основанием для переноса бала на февраль, в действительности не было. Как правило, дебютантку представляли старшие родственники. От этого я решила отказаться по причинам, продиктованным развитием сюжета. Дебютантки входили во дворец через боковой вход. Сцена, когда Виктория вместе со своими родственницами поднимается по большой лестнице, – моя выдумка. Описывая дворец, я тоже позволила себе некоторые вольности.

В романе Джереми Райдер работает в предтече британской службы внутренней разведки МИ5, которая, однако же, была основана в 1909, а не ранее, в 1907 году.

Прототипом отца Виктории, доктора Бернарда Бредона, послужил известный судебный медицинский эксперт Бернард Спилсбери. Спилсбери, кроме прочего, произвел сенсацию, когда в 1910 году в деле доктора Криппена на основании шрама сумел доказать, что разрезанный на куски труп женщины, обнаруженный в подвале дома врача, принадлежал его убитой жене Коре.

Пьеса «Эмилия» и актриса Джеральдина Адэр – моя выдумка. Выставку Тёрнера в Национальной галерее, на которую ходили Виктория и Рэндольф, организовала я – в 1907 году такой выставки не было.

Газеты «Морнинг Стар» в 1907 году не существовало. Моя «Морнинг Стар» не имеет ничего общего с одноименной газетой, основанной в 1930-х годах.

Мне бы хотелось сделать замечание – ради лучшего понимания замысла романа – относительно британской аристократии. Она отличается от аристократии континентальной Европы. В Великобритании – или в Англии, как говорили во время действия моего романа, – только старший сын наследует титул и звание пэра, то есть право занимать место в верхней палате парламента. Однако, будучи младшим сыном герцога Мальборо, например, Рэндольф Черчилль, отец Уинстона Черчилля, стал лордом Рэндольфом Черчиллем. По закону он не мог стать членом Палаты лордов. По отношению к маркизу и графу использовалось обращение «лорд», они являлись пэрами и не могли претендовать на место в нижней палате. Обращение «лорд» в данном случае не является самостоятельным титулом, а используется лишь при непосредственном обращении к маркизу и графу, в то время как «лорд» для младших сыновей герцога является почетным титулом.

В Британии, особенно в XIX веке, премьер-министрами часто становились пэры, то есть члены верхней палаты. Их не выбирали в ходе прямых выборов, а назначали члены парламента.

Девятнадцатый век стал в Великобритании временем великого технического прогресса. Освещение с помощью газовых фонарей в некоторых кварталах Лондона появилось еще в 1812 году. Первая линия метро была запущена в 1863 году. В 1891 году ввели в эксплуатацию первую электростанцию в Дептфорде, снабжавшую электричеством центр Лондона. Еще в 1844 году в Стоуве, загородной резиденции герцога Букингемского, были построены новые туалеты с канализацией, душ и четыре ванных комнаты с проточной горячей и холодной водой. В 1907 году уже были в ходу водонагреватели, приводимые в действие электричеством, – такой установлен в ванной у Виктории и Хопкинса. Однако это, конечно же, было не общепринятым стандартом, а скорее роскошью и использовалось в основном в богатых домах.

Плита, на которой готовит Хопкинс, чугунная, ее можно топить газом и дровами. В начале XX века печи зачастую были размером с кухонный шкаф и оснащены ящиками для поддержания температуры приготовленных блюд и небольшим резервуаром для горячей воды.

В конце XIX – начале XX века существовало множество фотоаппаратов, а также огромное количество фотографов-любителей. Некоторые модели камер можно было оснастить как пленочным материалом, так и стеклянными пластинами в количестве до дюжины. Эти стеклянные пластины попадали внутрь фотоаппарата при нажатии кнопки или маленького рычага. Фотолаборатории и необходимые химикаты были в городах на каждом шагу. До 1920-х годов электрический свет был распространен еще не слишком широко, а проявлять и увеличивать фотографии при газовом свете было очень сложно. Поэтому я провела в квартиру Виктории и Хопкинса электричество, хотя те практически не пользуются им по причине экономии.

Идея о том, что Хопкинс под псевдонимом миссис Эллингем ведет колонку в газете «Морнинг Стар», пришла мне в голову под влиянием «Книги о ведении домашнего хозяйства» Изабеллы Битон – бестселлера по кулинарии и ведению домашнего хозяйства XIX века, который переиздавали вплоть до 1950-х годов. Прообразами самого Хопкинса можно считать дворецких, описанных в британской литературе, особенно же Бантера, дворецкого лорда Питера Уимси, детектива-аристократа, принадлежащего перу Дороти Л. Сейерс.

В конце XIX века набирало обороты промышленное производство полуфабрикатов, на что жалуется Хопкинс. Сейчас мы уже знаем об обратной стороне такого производства, однако в конце XIX века это воспринималось как благо: это позволяло обеспечить едой постоянно растущее население. А домохозяйкам и кухаркам это наверняка принесло облегчение, они наконец-то смогли использовать бульоны и мясные полуфабрикаты, на приготовление которых не было необходимости затрачивать огромное количество времени.

Человеческие ресурсы в то время, когда разворачиваются действия в «Рубиновой комнате», были дешевы. Слуги в особняках нередко работали по шестнадцать часов. Ужинала британская аристократия, как правило, очень поздно, часов в восемь или девять вечера. Большие балы длились до утра, поэтому около пяти или шести часов гостям подавали сытный завтрак. В результате этого слуги работали по сорок часов без перерыва.

Входить в паб в Великобритании разрешалось только совершеннолетним. Это было зафиксировано законом об употреблении алкоголя в 1923 году. В 1907 году данное положение еще не действовало.

В крупных загородных резиденциях в XIX веке, да и вплоть до начала Второй мировой войны были обширные огороды и парники, обеспечивавшие хозяев в течение всего года свежими фруктами и овощами, а также цветами. Чудесным примером подобных возрожденных к жизни садов и парков можно считать «Лост Гарденс фо Хелиген» под Сент-Остином в графстве Корнуэлл. Во время моего визита в октябре 2014 года в тамошних парниках росли дыни. Растет там и описанный в моем романе огромный ревень, очень распространенный в корнуэльских парках и садах. Он может достигать двух метров в высоту, и его нельзя путать со съедобным ревенем.

С 1896 года женщинам разрешили учиться на садовников в Кью-Гарденс, о чем и сообщает Виктория в разговоре с посудомойкой Агнес.

Прототипом Блейкенуэлл-манора послужило поместье Лангидрок в Корнуэлле, а Бликлинг-холла – поместье Энтони, также расположенное в Корнуэлле. Тис в поместье сэра Френсиса, в котором вырезана беседка, своим появлением обязан огромному дубу в парке Энтони.

В отношении времени движения поездов в Корнуэлле я позволила себе некоторые вольности, равно как и при описании лондонских улиц и зданий – например, как в случае со зданием редакции «Спектейтор», фойе театра Воксхолл, а также чайной комнаты в отеле «Савой» и служебных помещений «Хэрродса». В 1907 году в Лондоне существовала только тюрьма Холлоуэй. В отношении погоды я подстроила температуру весны 1907 года под сюжет. Сильный шторм в конце романа – моя выдумка.

И еще немного о суфражистках: если бы я жила в то время, когда происходят события, описанные в «Рубиновой комнате», вероятно, я бы – как поступает и Джереми Райдер – считала Эммелин Панкхёрст человеком сложным, а многие акции суфражисток – весьма сомнительными. Однако, заинтересовавшись борьбой за избирательные права женщин, я поняла, что общее избирательное право – это высшее достижение демократии, а вовсе не нечто само собой разумеющееся.

Паулина Петерс

Хочу сказать спасибо…

…моему другу Хартмуту Лешке за конструктивную критику и проявленное терпение во время написания романа, а также за наши поездки в Лондон, Уэльс и Корнуэлл – впечатления от этих путешествий дополнили «Рубиновую комнату».

…моей подруге и коллеге Миле Липпке за обсуждение книги весной 2007 года, благодаря которому сошлись Виктория и Уоллис, а также увлекательные разговоры о британской литературе и кино.

…редактору Мелани Бланк-Шредер за поддержку и конструктивные предложения по книге.

…литературному редактору Маргит фон Коссарт за внимательную вычитку, уточнения и примечания, благодаря которым «Рубиновая комната» стала лучше.

…моему агенту Бастиану Шлюку за многолетнее сотрудничество.

…моим подругам и коллегам Бригитте Глазер и Ульрике Рудольф за плодотворные дни в Ункеле.

…руководителям летних семинаров в оксфордском Крайст-Черч колледже: Филипу Хили («Детективные истории поздневикторианской и эдуардовской эпохи» (2008)), Николасу Доггетту («Английские загородные дома» (2009)) и Ричарду Бисгроуву («Рай в английском саду» (2012)), а также участникам семинаров за полученное вдохновение.

1

Миссис Панкхёрст – борец за права женщин, лидер британского движения суфражисток, сыграла важную роль в борьбе за избирательные права женщин. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Стукко – искусственный мрамор, материал для отделки стен, архитектурных деталей и скульптурного декора. (Примеч. ред.)

3

Тремоло (итал. tremolo) – очень быстрое повторение одного звука или чередование нескольких не соседних звуков, производящее впечатление дрожания. (Примеч. ред.)

4

Укороченный сюртук.

5

Лис и охота (англ.).

6

Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер (1775–1851) – британский живописец, мастер романтического пейзажа, акварелист и гравер. Предтеча французских импрессионистов.

7

Ivy (англ.) – плющ. (Примеч. ред.)

8

Кайзерветтер – дословно: «императорская погода».

9

«Debrett’s Peerage, Baronetage, Knightage and Companionage» – ежегодный справочник дворянства; издается с 1802 года. (Примеч. ред.)

Content

Паулина Петерс
Рубиновая комната

Об авторе

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Послесловие

Хочу сказать спасибо…

1