Николай Николаевич Добронравов

Как молоды мы были

Мы – дети самой преданной любви.

Ее никто отныне не отнимет.

Еще поют в России соловьи, —

И, значит, песня землю не покинет!

Еще жива родная сторона

Время

Времени нечеткий негатив.

Но Пегас по-прежнему ретив.

Люди на свету или впотьмах,—

время проявляется в стихах.

Наши боль, и мужество, и страх, —

время выражается в стихах.

Велика поэтами Россия.

Велика поэтому Россия.

Зачарованная даль

Нас осталось так немного.

Нас еще томит печаль.

Заповедная дорога,

Зачарованная даль…

Здесь до боли все знакомо.

Здесь родные берега.

И ведет дорога к дому

Сквозь невзгоды и века…

У родимого порога

Снова вишни зацветут…

Здесь все лучшее от Бога.

Здесь меня, как Бога, ждут.

Снова музыка воскреснет.

Оживет лесной рояль…

И воскреснет наша песня —

Зачарованная даль.

Дом родной – края лесные.

Путь домой – и свет, и грусть…

Заповедная Россия,

Зачарованная Русь.

Родная сторона

Здесь, как и встарь, – фасады в три окна…

На всех оконцах – ставеньки резные.

А на опушке ягоды лесные.

Еще жива родная сторона.

Над крышами – сиреневый дымок.

У палисада юные березы.

А ранним утром так прозрачны росы…

И небосвод по-прежнему высок.

Еще слышны здесь птичьи голоса.

Еще буренка топчется на взгорье.

И кур крадет из ближнего подворья

из леса забежавшая лиса.

Но сколько здесь уродливых пеньков!

Беспутной жизни множество отметин…

Ручной пилой отрезаны столетья

от нынешних компьютерных годов.

Перевелись и редкие стада.

Стареют и оставшиеся козы.

Разогнаны колхозы и совхозы,

и заплясала в поле лебеда!

Уже подгнили лодки у реки.

В седых сараях притупились косы.

Уже невнятный голос тепловоза

все хуже слышат наши старики.

Не то чтоб нынче бесполезен труд,

а просто здесь крестьянину не светит…

Рванувшие на заработки дети

уже подарков предкам не несут.

Они в недальнем городе живут.

Претит им быт бессмысленный и древний…

Они все точно знают про деревню:

Там не везет!

И внуков не везут.

…Но есть один оставшийся родник

в лесу.

В глуши.

И все ему неймется.

Он, словно сердце слабенькое, бьется,

он к факту вырожденья не привык.

Земля людей оттуда не видна.

Он просто дышит воздухом и волей.

Он хочет к свету вырваться – не боле…

Еще жива родная сторона?

Меж Арбатом и Тверской

Путь земной мой только начат.

Жизнь пока что налегке.

От площадки от Собачьей

жили мы невдалеке.

Двор наш узок был и гулок.

Подворотен волшебство.

Трубниковский переулок —

гавань детства моего.

В той эпохе домуслимовой,

в страшный год тридцать восьмой

возле лавки керосиновой

я стоял на Поварской.

И с наполненным бидончиком

я домой к себе бежал,

в кухню, к примусу с поддончиком,

в свой родной полуподвал.

Рядом был Союз писателей,

тут он был, на Поварской.

И тогда уже не ладили

гении между собой.

Молодые все, да ранние…

Был Корней еще не стар.

И просящий подаяния

чуть подвыпивший Гайдар.

А когда бежал из школы,

как всегда – к себе в подвал,

дядю Степу Михалкова

на углу я повстречал.

И чуть-чуть уже кумекая,

пристрастившийся читать,

прибегал в библиотеку я

с другом книги выбирать.

Мы любуемся обложками.

Постигаем Имена.

Всех путевыми дорожками

нас вела Читай-страна.

После школы были вузы.

Даже два. Театр. Эфир.

Я в юнцах на сцене ТЮЗа

был хорош вполне и мил…

Много ль надо человеку,

что в те годы возникал?

Я свою библиотеку

по крупицам собирал.

С детства рифмой звонкой ранен,

собирал не все подряд.

Блок, Крученых, Северянин

до сих пор в шкафу стоят.

И все чаще в эту пору

те стихи я вспоминал,

что в трамваях, в коридорах

между делом сочинял.

Но в начале литработы

стал я сразу понимать:

стих – забава. Надо что-то

посерьезней сочинять.

К нашей пьесе самой первой

долго шли с Сережей мы.

Наконец, сбылась премьера

с режиссером Деммени.

Это было в Ленинграде.

А в Москве уже потом

стали пьесы наши ставить

в каждом клубе городском.

Я к писательству де юре

был тогда еще в пути.

Был тогда в литературе,

как в театре – травести.

Правда, книги издавались —

проза, сказки для детей.

А стихи… Те оставались

страстью тайною моей.

Ах, тогда, в шестидесятых,

моден был нелегкий труд.

Сколько фильмов было снято

тех, что до сих пор живут.

Сколько песен было спето

тех, что в сердце мы храним.

Был лучом любви и света

ослепительный Муслим!

Я как будто бы очнулся.

Мир открылся мне иной…

Робко к песне прикоснулся,

к песне детской, озорной.

Оказался не статистом

я на песенной стезе.

Стал поэтом и артистом

я в те годы в ДЗЗе[1].

Появлялся в альманахах…

Первый сборник… И второй…

Стал входить почти без страха

я в СП на Поварской.

На судьбу свою не сетовал,

средь великих – не изгой.

Как внимательно беседовал

Юрий Трифонов со мной!

Здесь встречался я с элитою.

И меня без лишних слов

привечали знаменитые

Смеляков, Гамзатов, Львов!

Ах, с годами все отчетливей

свет и тени прошлых лет!

Громы-звоны не умолкли

поражений и побед.

Пусть за дальними широтами

необъятная земля,

за Никитскими воротами

состоялась жизнь моя.

Пусть изъезжено немало,

но они навек со мной —

эти несколько кварталов

меж Арбатом и Тверской.

Этот малый круг московский —

центр земли в моей судьбе.

Переулок Трубниковский,

низко кланяюсь тебе!

Годы детства. Песни ранние.

Все я в сердце берегу.

…Снова с площади Восстания

я с бидончиком бегу.

Но в эпохе постмуслимовой

на родной, на Поварской

нету лавки керосиновой

и СП – полупустой…

Жизнь повсюду стала круче.

В ЦДЛ одна беда:

рестораны стали лучше,

книги хуже, чем еда.

«Я не плыл по Венеции в венценосной гондоле…»

Я не плыл по Венеции в венценосной гондоле.

И салонно в Салониках я в порту не скучал.

Ранним Римом раним я. И Боливией болен.

И гостиница в Ницце снится мне по ночам.

В наше время парижи и доступней и ближе,

сто туристских круизов разгоняют печаль.

Что поделаешь, – жаль, что я не был в Париже,

что, полжизни прожив, не видал Этуаль,

что индейца с мачете я не встречу под вечер,

не впишусь элегантно в экзотичный экспресс

где-нибудь в Эльдорадо, что со мной не щебечут

на борту «Каравеллы» королевы небес.

…Зато я помню первые бомбежки,

как шли мы парами с учителем в подвал,

и корешок мой – Щепетов Сережка —

мне полкусочка черного отдал.

Что говорить: «Я это не забуду!» —

и стоит ли те беды ворошить…

Но это все не выдумка, не чудо,

а чудо то, что мы остались жить,

что мирным небом с той поры мы дышим,

что сильный вправе забывать о зле.

А тот солдат, что спас Россию, выше

всех Триумфальных арок на земле…

Русский вальс

Песня-печаль. Дальняя даль.

Лица людей простые…

Вера моя, совесть моя,

Песня моя – Россия.

Время дает горестный бал

В Зимнем дворце тоски.

Я прохожу в мраморный зал

Белой твоей пурги.

Жизнь моя – Русь. Горе и грусть.

Звезды твои седые…

Издалека я возвращусь

Песней твоей, Россия.

Все позабыв и не скорбя,

Можно прожить вдали…

Но без тебя, но без тебя

Нет у меня любви.

Вешних лугов, праведных слов

Буду беречь ростки я.

Вера моя, удаль моя,

Песня моя – Россия.

Время дает горестный бал

В Зимнем дворце тоски.

Я прохожу в мраморный зал

Белой твоей пурги.

Русский вальс – трепетный круг солнца и вьюг.

Милый друг, вот и прошли годы разлук…

Милый друг, вот и пришли годы любви…

Русский вальс, нашу любовь благослови!

Экскурсовод

В городе Кириллове, там, за Белым озером,

где из тьмы истории Родина встает,

смысл поэмы каменной сообщает в прозе нам

тоненькая девочка – наш экскурсовод.

Подкупает речь ее не умом – сердечностью.

Нас проводит девочка и уходит в ночь,

добрая от Родины, от общенья с вечностью,

тихая в бессилии прошлому помочь, —

этим фрескам радужным, гибнущим от сырости,

той стене порушенной, что была крепка.

Строил это празднество зодчий Божьей милостью

в те века, где строили храмы на века.

Двор, забитый мусором. Пруд, заросший ряскою.

Беглыми туристами разрисован скит.

Тоненькая девочка с тоненькой указкою,

словно образ Родины, сердце мне щемит…

«Встречаю рассветы, встречаю закаты…»

Встречаю рассветы, встречаю закаты,

как самые светлые Божьи дары.

Дыханием вечности небо объято,

и нас еще терпят иные миры.

Читаю рассветы, читаю закаты

в священном писанье российской земли,

где главы увили виньетки пернатых,

листки манускриптов – в дорожной пыли.

Листаю рассветы, листаю закаты,

листаю овраги, луга и леса.

Лишь это одно – непреложно и свято.

Лишь это – извечная наша краса.

И мы выбираем себе Геростратов.

И наши вожди в нашей русской глуши

сжигали рассветы, сжигали закаты

наивной доверчивой нашей души.

Простите рассветы, простите закаты

за злые деянья ничтожных людей,

за все бесконечные наши растраты

природных богатств и небесных идей.

Звезды

Звезды над планетой. Над Россией.

Звезды Вифлиема. Дар волхвов…

Звезды человечеству светили

столько лет бессвязных и веков.

Серебром и золотом, и медью

светятся над нами в час ночной

вечные холодные созвездья,

нашей не встревожены судьбой.

В них еще живут воспоминанья,

как на землю русичи пришли,

как волну нашествий и страданья

прадеды мои перенесли.

Звезды знают: в мире у народа,

как земля, вращается судьба.

Воля.

Рабство.

И полусвобода.

Радость.

Всенародная беда.

Нет сейчас ни святости, ни пользы.

Всё мы научились продавать.

Тусклые коммерческие звезды

Начали над родиной мерцать.

Звезды – боги вечного молчанья —

смотрят в наши будущие дни.

Мудрые небесные созданья, —

что нам напророчили они?

Звезды нам по-разному светили.

Только без значенья – никогда.

Гаснет над великою Россией,

гаснет путеводная звезда.

«Ах, как элегантен язык ваш певучий!..»

Ах, как элегантен язык ваш певучий!

О, как необычна гортанная речь!

Не выберешь в мире язык самый лучший,

но каждую речь надо свято беречь.

Все больше на шаре земном полиглотов.

Все легче становится нам разглядеть

и тонкости речи различных народов,

и самых различных словес круговерть.

Вот этот язык – он такой безмятежный,

как будто здесь жизнь без забот и затей.

А этот – заумный, а этот – небрежный,

а это – язык для бездушных идей.

Английский – в фаворе. Он четок и гладок.

Испанская речь до чего ж хороша!

В китайских словах – миллионы загадок.

И только у русского слова – душа.

«Ты теряешь, родная, последние силы…»

Ты теряешь, родная, последние силы.

Мы уже не спасем тебя. Не укрепим.

Мы пришли попрощаться с тобою, Россия,

с бледным небом твоим, с черным хлебом твоим.

Мы не будем стремиться к богатым соседям.

Не прожить нам без ласки слезящихся глаз…

Никуда не уйдем. Никуда не уедем.

Ты сама потихоньку уходишь от нас.

Мы стоим пред тобой в современных одежах, —

космонавты и братья мои во Христе.

Ты была нашим предкам столпом и надежей.

В мире не было равных твоей широте.

Ты была, наша матерь, небогатой и честной.

И не зря же ты в муках на свет родила

знаменитых царей и героев безвестных,

и неслась в новый мир, закусив удила.

Так за что же тебе выпадали мученья?

Зарубежный альков и щедрей и теплей…

Очень страшно семье, если нет продолженья.

У России почти не осталось детей…

Свиньи чавкают, в храм водрузивши корыто.

И рыдают солдатки у афганской черты.

Васильковое небо зарыто, закрыто

черным облаком смога, свинца, клеветы.

Так чего же мы ждем? Для чего мы хлопочем?

И зачем по инерции смотрим вперед?

Ты прислушайся: мы пустотою грохочем.

Присмотрись: вместо поезда вьюга идет.

…Вот мы все собрались на последней платформе.

Осквернен наш язык… Уничтожен наш труд.

Только там, под землею, останутся корни.

Может быть, сквозь столетья они прорастут.

«Мы все – как деревья с опавшей листвою…»

Мы все – как деревья с опавшей листвою.

Печать нынче хуже и бомб, и свинца…

Убили повторно Гастелло и Зою.

Народ без героя. Страна без лица.

На трассе ухабистой нет разворотов.

Сужается нашей судьбы коридор.

На кладбище бывших советских заводов —

сплошная разруха. Позор и разор.

Лишили учащихся зренья и слуха.

Лишили рабочего права на труд.

В верхах – показуха. В эфире – чернуха.

Порнуха – рекламный коммерческий блуд.

В лампаде огонь благодатный погашен.

Забыли Иисуса и Бога-отца.

Забыли великих подвижников наших.

Народ без героя. Страна без лица.

От злата и зла сберегал нас Спаситель.

Конечно, мы жили с грехом пополам…

Но все ж, если Русь – нашей веры обитель,

Зачем мы пустили торгующих в храм?

Любовь бескорыстная переродилась.

Любовью к наживе разбиты сердца.

Сдались мы тельцу золотому на милость.

Народ без героя. Страна без лица.

Мы, словно шахтеры, застрявшие в клети.

Угрозы убийц. Нескончаемый страх.

Надежда осталась в ушедшем столетье.

Осталась порядочность в прошлых веках…

Живем не трудом, а всеобщим обманом.

Промозглым туманам не видно конца…

Толпимся в своем общежитии странном.

Народ без героя. Страна без лица.

Сердцам опустевшим и чувствам бездомным

уже не вернуть наших предков купель.

Кроим свою жизнь по заморским фасонам.

Накрыла Россию чужая метель.

Ни песен своих, ни друзей не осталось.

Случайные связи, и брак без венца…

Какая инертность! Какая усталость!

Народ без героя. Страна без лица.

Поместья

Страсть к высоте у нас неудержима.

Сдавались людям пики гордых гор.

А ныне в буднях нового режима

пик высоты – воздвигнутый забор.

Растут поместья на родных просторах.

Ограда до небес вознесена.

Такие понастроили заборы —

куда тебе кремлевская стена!

Не видны даже царственные крыши.

Заборы утверждают твой успех.

А кто по иерархии повыше —

себе ограду ставит выше всех!

Поместья…

Наступленье на природу.

Круши,

руби под корень

и сноси!

Грядет дебилизация народа.

Идет заборизация Руси.

Подземка

Три машины ГАИ. Спецсигналы,

что бомбят перепонки ушей…

Привилегий, все кажется, мало

для влиятельных наших мужей:

«Мерседес», а не старая «Эмка»,

проблесковый маяк, – не ведро…

А метро превратилось в «подземку».

Превратили в подземку метро.

То метро важным рылам обрыдло.

Спецохрана для спецколымаг.

А «подземка» осталась для быдла,

для все новых бомжей да трудяг.

…Я-то помню открытие станций,

голубого экспресса разгон.

Те колонны, слепящие глянцем,

и во время войны, и потом.

Дети были одними из первых,

кто, как нового счастья гонцы,

мчались не во Дворец пионеров,

а в подземные эти дворцы.

Мы влюблялись в метро не напрасно, —

там судьба от бомбежек спасла.

Наша первая встреча с прекрасным

в этом мраморном царстве прошла.

Жизнь низвергнуть до адского круга

наши власти сумели хитрó.

Унижали культуру, науку

и унизили даже метро!

Обозвали подземкой. И ныне

Здесь идет криминальный парад.

Здесь воруют. В удушливом дыме

здесь подземные взрывы гремят.

Перестройки и переоценки

полной мерой изведали мы.

И сегодняшним детям подземки

уж не вырваться к солнцу из тьмы.

Глаза России

Все дети на планете божественно прекрасны.

Родятся наши дети без хитрости и зла.

И будущее кажется безоблачным и ясным,

и кажется дорога привольна и светла…

Над ними, малышами, склоняется Россия,

их Родина, их счастье, надежда и краса.

И смотрят на младенца небесно-голубые

прекрасные родные славянские глаза.

Была ли ты, Россия, всегда такой счастливой?

Не ведаю – не знаю. Ответить не берусь.

Но знаю, что старалась всегда быть справедливой,

моя голубоглазая застенчивая Русь.

Я рос в войну великую, когда людей косила

нелепая и страшная военная гроза.

И я тогда впервые взглянул в глаза России,

внезапно потемневшие и гневные глаза.

Все было в этом взгляде: страны несокрушимость,

тяжелые ранения, страдания и боль.

Была во взгляде этом победная решимость,

святая, материнская великая любовь.

…А позже мы увидели (ах, лучше бы приснилось!),

как рушилась и падала великая страна,

как дьявольскому пиршеству страна сдалась на милость.

Лицо свое теряла безропотно она.

А ведь еще недавно казалось нашим предкам,

что будет все прекрасней ее житье-бытье,

что солнце не погаснет, что страх Руси неведом.

Тогда и мы поверили в бессмертие ее.

Ошиблись древнерусские великие пророки,

и старцев-предсказателей умолкли голоса…

Сегодня у России бесцельные дороги,

безвольные, пустые, бесцветные глаза.

Об изменении названий

Когда-нибудь эти расколятся воры…

Все высказать сам я не премину,

как наши деляги и наши «партнеры»

изготовляли другую страну.

С высоких позиций нас нынче сместили.

Страна наших предков давно уж не наша.

Веками была величавой Россия.

Теперь прозябает какая-то раша.

«Не нынче. Не вчера. Во время оно…»

Не нынче.

Не вчера.

Во время оно,

в эпоху просто мирного труда.

Когда спокойно жили миллионы,

случилась настоящая беда.

Не урки и не уличные банды,

а враз по наущенью сатаны

построилась великая команда —

команда разрушителей страны.

Взялись они восторженно за дело.

Резвились, как мартышки в шапито…

Такого, как в России, беспредела,

воистину не видывал никто.

Разрушили колхозы и заводы,

прикрыли все неслабые НИИ.

Сумели все талантливые всходы

намеренно стереть с лица земли.

А новые земельные монархи

сгноили пашню и сгубили целину.

Бандиты, по прозванью – олигархи,

спокойно прикарманили страну.

О, сколько нас, к разбою непригодных,

чужими стали в городах своих…

И бродят, бродят толпы безработных

на пепелищах наших заводских.

С нас требуются взятки и откаты.

Мы – пленники коммерческих страстей.

Мы терпим издевательства богатых.

Прощаем равнодушие властей.

Мы – чемпионы по долготерпенью.

И вновь по указанью сатаны

построился отряд уничтоженья

уже полуразрушенной страны.

Уехали

Здесь все теперь по-новому,

все нынче не по-нашему,

с всеобщей безработицей,

с постыдными утехами.

Былые одноклассники,

родные однокашники,

уехали. Уехали. Уе-ха-ли!

Быть может, ради рейтинга,

а может, ради деточек,

со зла ли на правительство,

добра ли ради, смеха ли…

Седые академики,

науки нашей светочи,

уехали. Уехали. Уе-ха-ли!

Ну что ж… Грустить не надобно.

Бог с ними, с эмигрантами,

порвавшими с Отчизною,

с несчастиями здешними.

Зачем им тут общение

с погибшими талантами?

Важнее там знакомство

с делягами успешными.

Обидно, что уехали

они с такими рисками

в страну традиций благостных,

среди которых главная —

вражда к всему славянскому

и ко всему российскому,

к соборной нашей родине,

к народу православному.

Остаюсь

Вот пришло письмо издалека,

Где живут богато и свободно…

Пусть судьба страны моей горька, —

Остаюсь с обманутым народом.

Пусть судьба печальна и горька…

Мы – изгои в собственной стране.

Не поймем: Кто мы? Откуда родом?

Друг далекий, вспомни обо мне, —

Остаюсь с обманутым народом.

Друг далекий, вспомни обо мне…

Слышен звон чужих монастырей.

Снова мы себя переиначим.

На обломках Родины моей

Вместе соберемся и поплачем.

На обломках Родины моей…

Мы еще от жизни не ушли.

Свет берез не весь еще распродан.

И вернутся снова журавли.

Остаюсь с обманутым народом.

И вернутся снова журавли…

Не зови в дорогу, не зови.

Верой мы сильны, а не исходом.

Не моли о счастье и любви, —

Остаюсь с обманутым народом.

Не зови в дорогу, не зови…

Убитые русские дети

И снова планета в бреду и во мгле.

И солнце неласково светит…

И снова, и снова на нашей земле —

убитые русские дети.

Пришла на планету безбожная рать.

Глаза их и души – пустые…

Скажите – возможно святых убивать?

Ведь малые дети – святые!

Малышка у мамы – единственный сын…

Убит он осколком снаряда.

Играл… Не расслышал он крика «Бежим!»,

когда началась канонада.

На вид ему было лет шесть или пять,

и был он невзрачным, неброским.

А мог бы он вырасти, мог бы, как знать,

стать Лермонтовым, Чайковским…

Ах, если б талант у мальчонки расцвел,

он мог бы прославить науку…

Ни я, ни сосед, даже Бог не отвел

убийцы спокойную руку.

Лишь мама в углу, под иконой хранит

его черно-белый портретик.

И, взявшись за ручки, уходят в зенит

убитые русские дети.

«Я тоскую по северу, по холодным заливам…»

Снова в России, как раньше в СССР, появились предложения о повороте северных рек.

«Рассудку вопреки, наперекор стихиям…»

Я тоскую по северу, по холодным заливам,

где родился я русским, где бывал я счастливым,

где прошло мое детство, где встречались нередко

родники ключевые – наши давние предки,

где великие реки, словно матери наши,

овевали прохладою, милой, домашней…

И не зря узнавал я по весенним протокам,

как прекрасна Россия, как она синеока…

Только стало возможно в нашем рыночном веке

продавать нашу воду, истязать наши реки.

Вновь возникли идеи – это невероятно! —

прекратить наши реки, повернуть их обратно.

Чтоб текли они вспять – им поставить запруду,

чтоб текли они к югу, к незнакомому люду,

где сегодня иные и молитвы, и танцы,

где живут не родные, а вполне иностранцы.

Так, отринув от нашей, от российской опеки,

арестуют былые полноводные реки,

и невольные волны, навсегда полоненные,

задыхаясь, в пустыни повернут раскаленные, —

не на день, не на два, а, возможно, на веки.

Это будут не реки, а доходные чеки.

…А в безлюдной Сибири, как в разбитой посуде,

ни полей плодотворных, ни деревьев не будет.

И потопленный храм никогда не воскреснет,

как могучие избы, как народная песня.

Потекут наши реки в непонятном бессильи,

потекут они в общем-то против России,

против нашей природы, против Господа Бога.

Это будет в России часть ее эпилога…

«Так тяжко на сердце, и хочется плакать…»

Так тяжко на сердце, и хочется плакать.

И надо бы душу готовить к зиме.

Такая повсюду разруха и слякоть.

Так быстро темнеет в стране…

Мы больше пощады у неба не просим.

Пророческий глас утопили в вине.

Такая настала промозглая осень!

Так быстро темнеет в стране…

Кривые усмешки, прямые угрозы,

а сердце родное – увы! – не в броне…

На скользкой дороге такие заносы…

Так быстро темнеет в стране…

На пастбищах жизни все пусто и гибло.

Не велено думать о завтрашнем дне…

Как быстро и память, и совесть отшибло!

Как быстро темнеет в стране…

Ограблен трудяга. Застрелен невинный.

Кто вовремя сподличал, – тот на коне.

Такие заборы, что неба не видно!

Как быстро стемнело в стране…

Такой телевизор пустой и веселый!

На кой нам учиться в сплошной кутерьме…

Потушат огни деревенские школы…

Так страшно темнеет в стране…

Мы верили: будет и легче, и лучше,

и новое счастье придет по весне…

Но вновь собираются черные тучи.

Как быстро стемнело в стране…

Господь свои брови седые нахмурил.

Так трудно живется народу во тьме.

Затишье. Быть может, оно перед бурей?

Возможно, к войне – не по нашей вине…

«В этом крае действительно Ясные Зори…»

Т. Крайкиной

В этом крае действительно Ясные Зори.

Голубые березы и святой монастырь.

Есть высокая стать в ярославском просторе,

где хорошие люди и приволжская ширь.

Я везде сам не свой. Я везде неприкаян.

Только здесь мне заутреня с неба слышна…

Здесь прекрасны и снег, и жара… Но какая

в этом все-таки северном крае – весна!

Так любил я все эти чудотворные весны.

И работалось здесь, как нигде, никогда.

Ну, а в этом году неожиданно поздно

Туношонка-река отошла ото льда.

Я на берег подтопленный вышел спросонок.

Только-только закончился здесь ледоход.

Вдруг увидел, как юный смешной лягушонок

по реке в одиночестве гордо плывет!

Он плывет против ветра и против теченья.

Волн волненье навстречу и водоворот…

Но в неравной борьбе, как в последнем сраженье,

он, забыв все на свете и отринув сомненья,

неокрепшими лапками все гребет и гребет.

Я же вижу: ему не хватает силенок…

Лучше б мирно он спал в недалеком пруду…

Но плывет и плывет несмешной лягушонок.

Он последний, кто бьется за любовь и мечту!

Я все думал: когда же, когда он устанет?

Я все видел: движенья его не легки…

Но еще он плывет! Вот он скрылся в тумане

за крутым поворотом Туношонки-реки.

Что он ждет впереди? Он мечтает, наверно,

что в то утро рассветное только его

во дворце из кувшинок ждет лягушка-царевна

в рясном аква-ква-тории на свое торжество!

Он плывет что есть силы. Он доподлинно знает:

все прекрасное нам достается с трудом.

Пусть волна набегает, пусть ветер крепчает,

скоро будет он с нею, с царевной вдвоем!

…Если б ты, лягушонок, заране предвидел,

что все меньше в природе беспечальных минут,

что любви и надежде уготована гибель,

что закончились в мире и тепло, и приют,

что разрушили все, все снесли и убили,

и упрятали в мутную воду концы,

и царевну-лягушку давно отменили

и отдали шакалам золотые дворцы.

И не надо за сказками прыгать вдогонку.

Не сбылись в нашем крае надежды и сны.

А заплыв лягушонка на реке Туношонка

лишь привет от навечно погибшей весны.

Подмосковье

Какая здесь родная красота!

И шепот трав, и птичьи переклички…

Дождями теплыми омытая листва.

Летящие сквозь время электрички.

Я помню тот послевоенный день,

как даже мы, мальчишки, были рады,

когда в кругу российских деревень

вставали под Москвой наукограды.

А покоренье первых звездных трасс

сравнимо только с первою любовью.

Дорога к дальним звездам началась

в моем родном недальнем Подмосковье.

Теперь – увы! В фаворе сорняки.

И я молю, чтоб хоть у нас в округе

роскошные дворцы-особняки

не заслонили б хижины науки!

Пусть побеждает не сорняк, а труд

во имя жизни и всего святого.

Пусть и друзья и недруги поймут,

что к новым взлетам Родина готова!

Пусть к нам придут и свет, и волшебство,

и теплый дождь, и птичьи переклички,

и мимо окон детства моего

в грядущий день несутся электрички!

На перевале

Мы знали Россию в годину лихую.

Застали страну в ее каторжный срок —

голодную, нищую, полуживую

Россию, которой никто не помог.

И мы не рванули в далекие страны.

Мы вынесли все. Мы сумели, смогли

очистить от скверны и вылечить раны,

кровавые раны российской земли…

Врачуют недуг не спеша, терпеливо,

по крохам зарю вызволяют из тьмы…

О, как мы хотели увидеть счастливой

Россию, в которую верили мы!

Колеса истории забуксовали.

Казалось, мы все под колеса легли…

И вот мы увидели на перевале

Россию, которую мы сберегли.

Но снова – печали от края до края.

И снова солдаты домой не пришли.

Не плачь, умоляю, не плачь, дорогая,

Россия, которую мы сберегли…

Серебряный луч засверкает в тумане,

И крест золотой воссияет вдали…

Очнувшись от горя, восстанет, воспрянет

Россия, которую мы сберегли!

Судьба с терпеливою паствою дружит

и с тем, кто не предал сыновней любви.

Еще нашим внукам и Богу послужит

Россия, которую мы сберегли.

И снова к нам, грешным, сойдет вдохновенье.

Ты станешь зарей и надеждой земли…

Отпразднуем вместе твое воскресенье,

Россия, которую мы сберегли.

Творец не для Ирода родину создал.

Воскреснет Россия во имя любви.

Вот только бы кто-нибудь снова не продал

Россию, которую мы сберегли…

Горькая моя Родина

Горькая моя родина,

Ты и боль моя, и судьба.

Вновь кружит непогодина…

Только мы одни у тебя.

Так близка мне твоя

Даль далекая,

Ты Россия моя

Одинокая.

Облака над тобой

Невесенние.

Но я верю в любовь

И спасение.

Горькая моя родина,

Как тебя не звать, не любить…

Пусть судьба не устроена, —

Надо веровать, надо жить!

Соловей, голоси!

Все мне чудится,

Что крещенье Руси

Снова сбудется.

Еще русская речь

Не задушена.

Еще сможем сберечь

Слово Пушкина.

Горькая моя родина…

Нет, нельзя тебя разлюбить…

Пусть гудит непогодина,

Будем веровать, будем жить!

Не осилит меня

Сила черная.

Вся страна мне родня —

Русь соборная.

Так близка мне твоя

Даль далекая.

Ты Россия моя

Синеокая…

Гроза над Волгой

Нас тусклая судьба не подкосила.

Не все еще померкли голоса.

И верится в спасение России,

когда гремит над Волгою гроза.

Здесь шли дожди настырно и уныло,

неделями надсадно морося.

Как эта наша пасмурность постыла!

Как поостыли лучшие друзья…

Но грянул гром! И в мире нет покоя.

Над Волгой, над великою рекою

гремит, гремит великая гроза.

Лохмотья неба над прибрежной кручей.

Душа реки проснулась ото сна.

Восстала эта, черная, как туча,

бушующая волжская вода!

Гроза над Волгой, словно предсказанье.

Всю грязь стихия смоет, наконец.

И свежее, пречистое дыханье

настанет у природы и сердец.

И прогремит над юною Россией

гром новых и невиданных побед.

И только этим молниям под силу

зажечь свободы негасимый свет.

После грозы приходит очищенье.

И оживают птичьи голоса.

И легче жить. И верится в спасенье,

когда гремит над Волгою гроза.

Еще поют в России соловьи

Еще поют в России соловьи.

Еще душа в смятенье не остыла.

Мы в эти годы горькие смогли

Спасти все то, что дорого и мило.

Еще поют в России соловьи.

Мы часто шли судьбе наперекор.

В своих мечтах и в людях ошибались.

Мы, словно дети, верили в добро —

И столько раз надежды не сбывались!

Поверь, что годы тяжкие прошли,

что на пожарах накричался кочет.

Еще поют в России соловьи.

Еще весну отечеству пророчат.

Еще поют в России соловьи.

Ворвется в сердце солнечный прибой,

Повеет ветер ласковых акаций…

Еще опять мы встретимся с тобой.

Чтоб больше никогда не расставаться!

Мы – дети самой преданной любви.

Ее никто отныне не отнимет.

Еще поют в России соловьи, —

И значит, песня землю не покинет!

Еще поют в России соловьи.

«Я вновь аккорд возвышенный беру…»

Я вновь аккорд возвышенный беру…

Почти весь мир с тобой исколесили,

и все же нет воистину миру

милее нашей матушки – России…

Ее войною выжженных полей,

ее сомнений и деяний нервных.

Как я любил своих учителей,

своих друзей и верных, и не верных!

Я знал триумф актеров – алкашей,

стихи и слезы пьяного поэта.

Их души уникальны, как музей

извечного сраженья тьмы и света.

Мне даже зэки были как родня.

Но как меня муздычили коллеги,

как с упоеньем мучили меня

за слово доброе о русском человеке!

На мне давно поставлено тавро.

Мол, примитивен.

Прост.

Не современен.

Мол, не поэт,

а песенник.

Зеро.

В фаворе ныне Бродский, не Есенин.

Я предан был несчастным и родным,

расстрелянным и на войне убитым.

Я посвящал стихи свои —

своим

героям

и совсем не знаменитым.

Нет, с них икон я вовсе не писал.

Я их в работе видел, видел в деле.

Я их в миру с натуры рисовал,

чтобы другие их не проглядели.

Теперь для многих стран,

да и для нас

иконостас – семья Евросоюза.

И все ж семейка та не поднялась

до бывшего, до нашего Союза,

где все же был союз между людьми,

где был порыв космический неистов,

где были мы честны перед детьми, —

не пестовали новеньких нацистов,

где люди знали правду о войне,

в стихах и песнях бережно хранимой,

где верилось несбыточной весне

в стране хоть разношерстной,

но единой.

Нас не прошиб пока Евроозноб.

Мы все, как встарь, равны. Как прежде, вместе

читаем вновь Айтматова взахлеб,

поем навзрыд украинские песни.

Веры тонкая свеча

«Как корежило нас невежество!..»

Как корежило

нас невежество!

И сейчас до конца не понято,

сколько свежести,

сколько нежности

у Руси моей было отнято.

Если даже Сергей Есенин

одно время был

под сомненьем,

сколько было тогда у бдительных

над искусством побед

убедительных!

И когда всю Расею,

Россию,

не в основе – в ознобе трясло,

Сколько храмов сожгли,

носили!

Сколько к вере людей пришло!

Чувство Родины не утрачено,

и Рублев

– он всегда Рублев.

не оплаченный,

не испачканный

ни невежеством,

ни рублем.

Что талантливо,

то и молодо…

Пусть не сразу,

через года

очищаем иконное золото

от коррозии и стыда.

Наступают иные годы.

Но тревожимся все сильней,

чтобы вера

не стала модой,

словно джинсы,

в стране моей…

Эпитафия читающей стране

Мы в жизни, возможно, не всем потакали

и шли по какой-то дороге иной…

Империей зла нас тогда называли

и самой читающей в мире страной.

Страною добра мы, конечно, не стали.

У нас расслоенье сегодня хитрó:

чтоб стать раздобревшей элитой, вначале

присвоить без спросу чужое добро.

В империи новой иные манеры.

Рванула в торги расторопная рать.

Чтоб стать

ну хотя бы миллионером —

отнять,

разорить,

обвести

и урвать!

Закрыты навеки святые страницы.

Филолог-старик окончательно сник.

Без денег сегодня нельзя обходиться,

но можно вполне обходиться без книг.

Читать перестал ошалевший народец.

Читательский бум повсеместно зачах.

…И только святой Николай Чудотворец

все еще держит Книгу в руках

Чудотворная совесть

Я с самого детства рос

с неверьем в борьбе неравной

средь горестей и угроз

в обители православной.

Россия, родная Русь,

одной лишь тебе внимаю.

И я за тебя молюсь

святителю Николаю.

Молюсь, чтоб он смог помочь

Отчизне многострадальной,

чтоб зло уходило прочь

из нашей страны печальной,

чтоб мог он детей сберечь

от школ и людей двуличных,

чтоб спас он родную речь

от ветров иноязычных…

Святитель! Ты знал калек.

Ты их исцелял любовно.

Но наш новомодный век

калечил людей духовно.

Никто не сигналил SOS,

что правит людьми нечистый.

Воспрянули в полный рост

убийцы да аферисты.

И чтоб на родной Руси

сегодня не стало хуже,

Святитель!

Внемли, спаси

заблудшие наши души.

У нас неплохой народ.

Родной мой, святой Никола,

спаси нас вовеки

от

предательства и раскола.

Ведь сколько неслабых стран

окрепло, в Россию целясь…

Мы столько познали ран,

мы столького натерпелись,

что нас не покинул страх.

Нам боязно и сегодня.

Постыло нам жить впотьмах.

Спаси нас, святой Угодник!

Я буду всю жизнь с Тобой

и с правдой Твоей бесспорной.

Спаси нас своей мольбой

и совестью Чудотворной!

«Рядом с церковью птицы поют…»

Рядом с церковью птицы поют.

На холме средь лесов – деревушка

да российский сиротский приют —

позапрошлого века церквушка.

Этот храм не в Москве, не в столице,

где парады пасхальной весной,

где сгущаются первые лица

над своею несчастной страной.

Здесь печальная драма Земли.

Пустота. Забытьё. Захолустье.

Кто покрепче – отсюда ушли

без потомственной памятной грусти.

Это наш неизбывный позор.

Это родины нашей старенье.

Позабытая всеми деревня

да несбывшийся русский простор…

Нету певчих в церквушке давно.

Нет того, даже скромного, хора…

Хоть просвирку спекут. А вино

для причастия кончится скоро.

…Мы стоим на промерзшей меже.

И глаза и надежды померкли.

Отчего ж так светло на душе?

Это птицы поют возле церкви.

Окружил нас немыслимый мрак.

Безработица. Нищие дети.

Только чей-то таинственный знак —

это птицы поют на рассвете.

Просыпается гаснущий свет

этой странною призрачной ранью.

Промелькнувшие тысячи лет

вдруг застыли в немом ожиданье.

Может, страх наш извечный исчез…

Может, кончилось долготерпенье…

Может, слышится голос Небес

в этом птичьем пророческом пенье?

Может, сбудется праведный суд?

Сколько слез над Россией пролито…

Может, это природы молитва, —

рядом с церковью птицы поют…

Вера

Снится мне ночной причал

На родной реке,

Веры тонкая свеча

У тебя в руке.

Ты пойми, что в этой мгле

Нет ни близких, ни родных,

Что несчастных на земле

Больше всех других…

Разве знали в детстве мы,

Веря в Божий свет, —

От тюрьмы да от сумы

Нет зарока, нет…

Только птицы прокричат,

Только вздрогнет вдалеке

Веры тонкая свеча

У тебя в руке.

Ты поверь в иную жизнь

На иной меже,

Ты поверь и помолись

О моей душе.

Есть непознанная даль,

Ты поверишь, ты поймешь:

Есть любовь, и есть печаль,

Остальное – ложь.

Все мне снится по ночам:

В дальнем далеке

Веры тонкая свеча

У тебя в руке.

От небесного луча,

Что на грешный мир пролит,

Веры тонкая свеча

В темноте горит…

«Подобрали его случайно…»

Подобрали его случайно,

а быть может, кто-то принес…

На меня он взглянул печально,

стал ласкаться, бездомный пес.

Вот в глаза заглянул он снова,

Лапу даст свою не спеша…

Разве бросишь его такого?

Божья тварь.

Живая душа.

Когда кажется, – все пропало

и удача навек ушла,

пес спасал меня.

Утешала

Божья тварь.

Живая душа.

Ну, да что там, – моя собака…

Мир наш выстроен из потерь.

Видел брат мой, как горько плакал

от досады таежный зверь.

Ну, а помнишь, как в Тогучине

на краю тайги и пурги

наши души с тобой лечили

и животные, и зверьки.

Ведь, казалось, откуда взялся?

На тропинке у дома

вдруг

неожиданно появлялся

обаятельный бурундук…

А лишь только в лицо плеснули

волны кемеровской зари,

вышли

царственные косули

из кустарника, —

посмотри!

Погляди, как они прекрасны!

Как пленителен глаз разрез…

Как, почуяв вблизи опасность,

убегают в пятнистый лес!

Как животные любят волю!

Даже волк – не такой злодей.

За добычею рыщет в поле —

ему надо кормить детей.

Зверь семью сохранить стремится,

против прочих зверей греша…

Он накормит свою волчицу,

Божья тварь.

Живая душа.

Вот бегут по тропинкам лани,

и зверьки до своей норы —

вымирающие созданья,

исчезающие миры.

Снова белка бежит к кормушке,

хвост роскошный свой распуша…

Крошки-лапки.

Красавцы-ушки.

Божья тварь.

Живая душа.

Ах, не трогай, хоть будет случай

повстречать змею иль ужа…

Пусть противен он – гад ползучий,

Божья тварь.

Живая душа.

Нынче в мире – иная веха,

а формат ныне – смертный грех.

Враг животных и человека

в наше время – сам человек.

Он все деньги свои считает

в потаенной своей тиши.

Ныне фирменно процветает

Homo sapiens

без души.

Homo sapiens стал богатый.

Все – и поле и лес

круша!

А ведь раньше здесь жил сохатый —

Божья тварь.

Живая душа.

Любо нам не творить, не строить,

а подсчитывать барыши.

В людях, в людях

теперь порою

не хватает

живой души!

Совесть стынет в лохмотьях снега.

Омертвели у нас сердца.

У бездушного человека

наступает начало конца.

Все он мечется,

неприкаян.

Бьет по цели точней, чем встарь!

Человек на земле – хозяин!

Только

Божья ли это тварь?

Восстанавливают храмы

Нынче радостей немного.

Больше подлостей и сраму.

Правда, нынче, слава богу,

Восстанавливают храмы.

В селах и первопрестольной,

Словно юные старушки,

Возникают колокольни,

И часовни, и церквушки.

Вмиг слиняли атеисты.

Наверху – иные вкусы.

И рисуют копиисты

Вместо Брежнева – Иисуса.

Вместо Маркса с «Капиталом»

Рождество и Пасху – в массы!

А в церквях стройматерьялы —

Сплошь синтетика с пластмассой…

Храм в элитных эмпиреях

Возвели в мгновенье ока.

Ну, а людям, что стареют,

Все ж без Бога одиноко…

Рядом выстроились банки.

Нищета в церковной арке.

К платной новенькой стоянке

Подъезжают иномарки…

Заказные злодеянья.

У братвы все шито-крыто.

Из Священного Писанья

«Не убий» давно забыто.

Травка каверзная тлеет

В дискотеках хулиганских,

Где тинейджеры наглеют

И поют не по-христиански.

Трудно даже Бога ради

Отличить мужчин от женщин.

На всеобщем плац-параде

Храмов больше. Веры меньше.

А в деревне Божьи служки

Мир подлунный покидают.

Тропка к старенькой церквушке

Зарастает, зарастает…

Там была она, святая,

Лишь одна на всю округу.

Ноги бóсые сбивая,

К церкви люди шли, как к другу.

Жили бедно и убого,

Да боялись слова злого.

Сколько было веры в Бога,

Своего, не подкидного!

Паства выглядит устало

На ступеньках новой эры.

Храмов, правда, больше стало.

Веры меньше. Веры… Веры…

«С православной верою предки наши выжили…»

С православной верою предки наши выжили.

Строили Московию по закону Божьему —

почитать родителей, не обидеть ближнего…

В сумерки ненастные ждали дня погожего.

Были дни непраздные и года – рабочие.

Были озарения. Подвиги. Открытия.

Только звезд с легендами из себя не корчили.

Были и у гениев – скромные обители.

Не гнушались стиркою. Знамо: надо пол мести.

Знамо: жить по совести. А рубли – не главное.

Надобно детей своих уберечь от подлости.

Песня наша главная – вера православная.

Правду-матку резали. Эх, малина-мáлина!

О судьбе монархии споры бесполезные.

Верили болезные в Ленина и Сталина,

а потом в прославленных новомодных бездарей.

Этих «солнц» затмения нам сердца не трогали.

Жизнь была поэзией русскою олунена.

Верили товарищам Пушкину и Гоголю.

Верилось и Чехову, Куприну и Бунину.

Нынче этих классиков, словно мусор, вымели.

«Я тебя печатаю. После – будешь ты меня!»

Классиков из классов хороводом вывели.

Век словесность русскую на компьютер выменял.

Время наше тяжкое. Место наше гиблое.

Криминальных подлостей сто восьмая серия…

Предано Евангелье. Блогер вместо Библии.

Колдунам-безбожникам господа поверили.

Торговать нам велено и дружить с Мамоною.

Олигархов слушаться. И целует женщина

не икону с крестиком, а гроши зеленые.

С выстрелами подлыми молодость обвенчана.

Мало нашей вере в верности поклявшихся.

Мало тех, чье сердце нашей правде отдано.

Мало нас, оставшихся,

нижеподписавшихся

под стихами этими о стране распроданной.

Душа

…Я душу сдал на комиссию.

Оценщик седой и опытный

ее оглядел придирчиво

и тихо пробормотал:

– Душа как душа… Не новая…

Кой-где уже тронута молью…

Не раз подвергалась чистке

наивная ваша душа.

Вы к ней относились неважно.

Она была в переделках,

вот видите – здесь царапины, а тут вы ее прожгли.

Надо бы осторожней,

душа ведь огня боится,

всякие потрясения – это душе как смерть.

Потом, скажу откровенно:

наша она, родимая…

– Знаете, – он хихикнул, —

такие сейчас не в моде.

Напротив есть мастерская,

попробуйте к ним зайдите,

может, еще удастся ее перелицевать…

Сделайте покороче, более современной,

чтобы от ультрамодных было не отличить.

Я, честно-то, сам не очень…

нелепые эти фасоны,

но что поделаешь… нынче хозяин не я, а спрос.

А так… что вам дать за душу?

Цена вас едва ль устроит,

ведь я же не Мефистофель,

я только товаровед…

«А я еще помню – ковер на полу…»

А я еще помню – ковер на полу,

уют небогатого дома.

Горбатый сундук. А в красном углу

в старинных окладах – иконы.

И бабушка тихо ко мне подойдет

в чепце, в сером платье неброском,

меня перекрестит. И свечи зажжет.

Запахнет смиреньем и воском…

И верится тихим и ясным словам.

И Боженька здесь он, незримый…

И благостный свет, и тот фимиам

естественный, неповторимый.

…Так хочется снова вернуться домой

в мерцание суток неспешных,

где бабушкин голос – почти неземной:

«О Боже! Помилуй нас, грешных!»

А дальше все пóшло пошлó, «на авось»,

прошло небезгрешно взросленье.

И все-таки только сейчас началось

всеобщее грехопаденье.

Сегодня уже не услышишь хулу

за ложь, за духовности мизер.

Коттедж европейский. А в красном углу

заместо икон – телевизор.

Мы терпим фальшивый его фимиам,

потворствуем злобным наветам.

И ночью и днем равнодушный экран

горит неестественным светом.

Рекламное шоу. Да бал сатаны.

В эфире – одни развлеченья.

Лишь старые сказки, да детские сны,

да память – мое утешенье.

…Чуть слышно сухая трава шелестит

о весях и высях нездешних.

Смеркается осень. И сердце болит.

О Боже! Помилуй нас, грешных…

«Как хорошо, что в мире есть иконы…»

Как хорошо, что в мире есть иконы,

что есть у нас нерукотворный Спас,

что слышим мы таинственные звоны,

что вера в Бога охраняет нас.

Сегодня жизнь безмерно модернова.

Бушует развлекательный парад.

Но лик Христа и «Троица» Рублева —

не черный, а божественный квадрат.

Бушует грязь рекламная и порно.

Всю дьявольщину не переорать.

Но тихий свет иконы Чудотворной

еще несет народу благодать…

Я, сбросив с плеч советские обноски,

так много сам себе напозволял,

и вскакивал на шаткие подмостки,

и развлекал неприхотливый зал.

Я знал и розы и шипы успеха,

любовь попсы воспринимал как честь,

ловил комки доверчивого смеха,

аплодисментов радостную лесть.

Не избежал позорного полона

хвалу вельможным лицам возносить…

Как хорошо, что в мире есть иконы.

Есть у кого прощенья попросить.

«Мы раны страны покрываем зеленкой…»

Мы раны страны покрываем зеленкой.

«Убрать из эфира» – раздался приказ.

И кто-то бежит размагничивать пленку,

А кто-то поставит свечку за нас…

Гнусавит на паперти правда-калека

Над пеплом сожженных на площади нот.

И в праведный храм позабытого века

С черного хода дьявол войдет.

Вновь наша судьба, как изба, опустеет,

И в ней сатанята пустятся в пляс.

Лишь в свитках души православие тлеет,

И кто-то поставит свечку за нас.

Антихристу выгодно наше смиренье.

Компьютер смикширует Господа глас.

Лишь дальнее многоголосое пенье

Звучит как божественный иконостас.

И всех нас сквозь общее сито просеют,

И юный красавчик нас снова предаст.

Но кто-то вспомянет Россию – Расею,

Помолится и за нее, и за нас.

Открыты престижные школы злословья.

На воле мерещатся стены тюрьмы.

И дети России истерзаны кровью,

А глобус продавлен подростками тьмы.

Лишь только наивное Богом хранимо.

С вечностью в мире порушена связь.

Всесильна измена. А верность незрима.

Незримо поставят свечку за нас.

«Адвокатов не будет на Страшном суде…»

Адвокатов не будет на Страшном суде.

Отвечать самому перед Богом придется

за грехи, что рождались в мирской суете,

и за грязь, и за плесень земного колодца.

Здесь воистину ты покоришься судьбе,

со слезами смиренно попросишь прощенья,

когда все беззаветно открыто в тебе

и душа перед Богом стоит на коленях.

Ты один среди тысяч таких же людей.

Покаянье твое глубоко и безгласно.

Это главная Исповедь в жизни твоей,

и готовиться надобно к ней ежечасно.

Будет строг и прекрасен Божественный Суд.

Не дано нам уменьшить свои прегрешенья.

Никакие компьютеры нас не спасут.

Только вера и правда – дорога к спасенью.

Будет строг и участлив Всевышний судья.

Там не будет ни молний, ни грома раскатов.

А защита твоя – только совесть твоя.

И не будет на Страшном суде адвокатов.

«По всей России иконы плачут…»

По всей России иконы плачут…

Не знают люди, что это значит…

В жестоком мире – добро в опале.

В душе как будто цветы завяли.

Не увидать нам теперь вовек

ни чисто поле, ни чистый снег.

Неужто веру переиначат?

По всей России иконы плачут…

Вокруг болота да бездорожье.

Забыли нехристи слово Божье.

Птенцам, что выпали из гнезда,

остались холод да нищета.

Где казино – там ночные клубы.

Где дискотеки – там душегубы.

Повсюду ведьмы да черти пляшут.

А бесы прессы людей дурачат.

По всей России иконы плачут.

Молитв не слышно и песнопений.

И светлый гений толпой осмеян.

А на подмостках – дым да туман.

Опять фальшивки, опять обман.

Лишь колокольни в церквях и храмах

звучат, как прежде, без фонограммы.

В их грозном гуле наш путь означен,

по всей России иконы плачут…

«Была у предков с Небом связь…»

Была у предков с Небом связь

не на юру, не в тронном зале,

когда они, перекрестясь,

колоколам небес внимали.

Теперь

хор ангелов молчит.

Коммуникации иные…

И даже спутники

с орбит

вещают глупости земные.

Теперь от праведных идей

попса – надежная защита.

Душа наушником прикрыта.

Торчит веревка из ушей.

Веревка эта —

как петля

на хрупкой óтроческой шее.

Уже никто не пожалеет

младой влюбленности поля.

Сегодня истина – во мгле.

Любая новость злобой пышет.

И голос правды на земле

почти никто уже не слышит.

Всех побеждает Вегас Лас.

Души мы лишены отныне.

Сегодня даже Божий глас —

глас вопиющего в пустыне.

Взрывают церковь Рождества Христова

Христа опять берут в незримый плен.

В душе пропащей – ничего святого…

Солдаты в касках. Сонный Вифлеем.

Взрывают церковь Рождества Христова.

Уже постройка древняя горит.

Пока что в дом Паломника попали.

А церковь и сегодня устоит…

О Боже! Сколько раз ее взрывали!

В тридцатые никто не уцелел.

Кто выжил – арестовывали снова…

Когда вели Владыку на расстрел, —

взрывали церковь Рождества Христова.

Настали новомодные века.

Христос сегодня – мюзикл модерновый.

Возводят храмы, а исподтишка

взрывают церковь Рождества Христова.

Отстаивать святые письмена

уже не получается на равных…

Объявлена последняя война

последним ослабевшим православным.

И вновь всемирный Ирод на посту.

На всё его подельники готовы.

Взрастили для подростков наркоту —

взорвали церковь Рождества Христова.

И всё тоскливей птичьи голоса.

Им не добраться до гнезда родного…

Когда сжигают мудрые леса —

взрывают церковь Рождества Христова.

Пришла пора безвременных могил.

Боевики к диверсиям готовы.

Пускай нашли в троллейбусе тротил, —

взрывали церковь Рождества Христова.

Мы ложью и тоской окружены.

Давно уж сокрушается Всевышний:

за дьявольскою музыкой страны

призывный глас архангела не слышен…

Умолк бесплотный хор на небеси.

Опошлили мы тайны мирозданья.

На паперти порушенной Руси

мы просим доброты – не подаянья.

Мы молим Всемогущего Творца

дать крепость духа нам и нашим детям,

спасти нас от корыстного тельца,

назначенного Главным на планете.

Господь нам всем отвел свои года,

и не дано нам жребия иного.

Я жил в эпоху грешную, когда

взрывали церковь Рождества Христова.

Храм на крови

Храмы в России – как Божьи знаменья.

Строились храмы на шрамах земли.

Молится Небу о нашем спасенье

Храм на крови. Храм на крови.

Принял Спаситель смертные муки.

Приняли муки предки мои,

Чтоб не томились в безвыходном круге

Дети Христовы, дети любви.

Воины, клятвы своей не нарушив,

Кровью своею Россию спасли.

Их имена, их спасенные души —

Вспыхнули звездами на небеси.

Силы небесные Русь окрестили.

Вновь свою святость миру яви!

Многострадальная наша Россия —

Это воистину Храм на крови.

Есть еще, есть неподкупные силы.

Вновь нас на подвиги благослови,

Многострадальная наша Россия —

Храм на крови. Храм на крови.

«Те беды, те дни, те огни не померкли…»

Те беды, те дни, те огни не померкли.

Могилы солдат – наши новые церкви.

Как будто высокие, строгие храмы,

встречаю в пути я большие курганы.

И низенький холмик у тихой речушки,

похожий на сруб деревенской церквушки…

Пусть чаще живым представляется случай

побыть в одиночестве ивой плакучей,

склониться от скорби, а не от угрозы,

роняя в песок родниковые слезы…

Как будто святые на вечной поверке,

стоят по России могилы, что церкви.

Для памяти вечной распахнуто сердце.

Здесь нет равнодушных. Здесь нет иноверцев.

Иисусы, Иеговы и Магомеды —

отцы убиенные наши и деды.

Обнявшись, как тени безмолвные Данте,

сошлись православные и протестанты,

согласные в том, что не избранным лицам —

Спасителям истинным должно молиться,

кто сгинул в болотах, полег у застав,

смерть Родины собственной смертью поправ.

Как память о всех неизвестных и близких,

погибших святыми, стоят обелиски.

И вечных огней ритуальные свечи

горят перед образом их человечьим.

И год рождества тех святых – сорок первый.

И память войны – наша вечная вера.

Колокола

Еще сердца окутывает ложь.

Еще заря спасенья не взошла.

Взгляни вокруг, взгляни – и ты поймешь:

Настало время бить в колокола!

Остался нам один глоток воды.

И вся земля так нищенски мала…

И мы стоим над пропастью беды, —

Настало время бить в колокола.

У нас запас одних и тех же слов.

Забыли мы про добрые дела.

И на земле, где тысячи Голгоф,

Настало время бить в колокола.

Убито чувство веры и стыда.

Поникли нашей нежности крыла.

Настало время Страшного Суда.

Настало время бить в колокола.

Дай силы нам, дай силы, добрый Бог!

Спаси, спаси от скверны и от зла…

Настало время боли и тревог.

Настало время бить в колокола!

«Мне сегодня с утра пропел…»

Мне сегодня с утра пропел

лучик света в оконной раме,

что наступит тоски предел,

что рассветы не за горами.

Ну не весь же проклятый век

Сатане управлять мирами…

Еще выпадет чистый снег,

очищенье не за горами.

Это время не навсегда.

Ведь не зря же поют во храме,

что сошла с небеси звезда,

что Спаситель не за горами.

Те, кто к вере сквозь боль придет,

кто в надежду не бросит камень,

по глазам россиян поймет:

Воскресенье не за горами.

Сколько в мире пчелиных сот!

Дух единства еще воспрянет…

Наше время еще придет.

Наше время не за горами.

Мать и сын

– Я гляжу на тебя с тоской.

Я боюсь, – ты уйдешь навсегда.

И погаснет над нашей рекой

В небесах молодая звезда.

Жизнь открыта недобрым ветрам.

Только истинный выстоит храм.

Ты мой сын. Ты сын России.

Не молись чужим богам.

Гнутся деревья, гнутся к земле.

Ты не согнешься.

К дому родному даже во мгле

Снова вернешься.

– Тростники все шумят над рекой.

Я на помощь несчастным иду.

Я зажгу над родимой землей

Среди туч золотую звезду.

Трудно соколу в небе лететь.

Трудно песню о родине петь.

И никто, никто не знает,

Сколько нам еще терпеть…

Гнутся деревья, гнутся к земле.

Мы не согнемся.

К нашим истокам даже во мгле

Снова вернемся.

– Край родной, нашу веру спаси!

Будем жить, только правдой дыша.

С нами – Троица вечной Руси:

Мать и сын, и Святая душа…

Только истинный выстоит храм!

Мы вернемся к своим родникам.

И пока жива Россия,

Вместе петь и плакать нам…

Гнутся деревья, гнутся к земле.

Мы не согнемся.

Истинной верой даже во мгле

Вместе спасемся!

Соберемся в дорогу

Мы устали от всегдашней непогоды,

показухи и неискренних речей,

и от стона вымирающей природы.

Я в стране своей по-прежнему ничей…

Так давай мы с тобой соберемся в дорогу.

Мы поедем туда, где нас любят и ждут.

Мы попросим у нашего доброго Бога

указать нам единственный этот маршрут.

Там к судьбе любой забота и участье.

Там действительно нас ждать не устают.

Там по-прежнему от радости и счастья

соловьи звонкоголосые поют.

Там богатства беспокойного не нужно.

Там, пускай хоть это кажется старо,

платят верностью за искреннюю дружбу

и улыбкой за бесценное добро.

Там мечты моей божественная Мекка.

Жизнь становится и краше и длинней.

Свет идет от мега-человека,

нет зловещих и уродливых теней.

Там обманывать товарища нелепо.

Жизнь украшена подарками судьбы.

Там поддерживают ласковое небо

вековые корабельные дубы.

Там осталась человеческая честность.

Там свободный, а не вынужденный труд.

Там великую российскую словесность

для детей своих и внуков берегут.

Там синеют рядом с чистыми полями

перелески и пречистые пруды.

Там проходят и обиды и страданья

от сияния рождественской звезды.

В начале было Слово

Пимен

Сиять божественным свечам!

В своей России, как в изгнанье,

все пишет Пимен по ночам

свое последнее сказанье.

Он нежность к родине сберег.

А в сердце гнев, как брага, бродит,

Одна лишь Истина, как Бог,

его рукою дряхлой водит.

Лампада тусклая горит.

Стол окроплен святой водою,

И ангел Памяти парит

над головой его седою.

Из храма изгнан и с ТВ,

он под хоругви Веры призван, —

не потакать людской молве,

а верить правде. Верить жизни.

Ведь люди поняли уже,

что наша правда растерялась,

что в каждой нынешней душе

так мало Господа осталось…

Что наших предали отцов —

потомков даже не колышет.

Героям плюнули в лицо —

вам все равно, – но Пимен пишет.

Ему забыться не дают

и низость лжи во власти высшей,

и безнаказанность иуд.

Старик все пишет, пишет, пишет.

Он верит: преданность и честь

мы все ж навеки не отринем.

На каждого монарха есть

непресмыкающийся Пимен.

Слабеет дряхлая рука.

Глаза, уставшие в потемках…

Сквозь бури, грозы и века

он слышит возгласы потомков.

Едва ли чувствует он сам,

какую вызовет тревогу

его Посланье небесам

и адресованное Богу…

Фальшивых слов недолог срок.

Тускнеют новые витии.

А летописцев Бог сберег.

Бессмертны Пимены России.

Слово

Плакала Саша, как лес вырубали…

Н. Некрасов

Слово! Спасибо тебе за труды.

Жили всегда мы печально и хмуро…

Плодоносили и в стужу сады

нашей спасительной литературы.

Трудные были всегда времена.

Только во время побед и печалей

люди и впрямь поднимались со дна, —

книги читали. Книги читали.

С самого детства ступала нога

в сказочный лес Алексея Толстого,

в парк Паустовского, сад Маршака.

Шли мы тенистой аллеей Светлова…

Правда, тогда же с партийных небес

планово шли и другие посадки:

были в фаворе создатели пьес,

с правдой игравшие в жмурки и прятки.

Люди нелепую эту стряпню

тихо ругали, но вслух поощряли.

Саженцы эти и впрямь на корню

сами в питомниках лжи засыхали.

…Нынче культурная жизнь на юру.

Новым хозяевам книга постыла.

Новый Лопахин призвал к топору.

Рушится все, что любимо и мило.

Для детективной и пошлой муры

древний классический плац расчищая,

денно и нощно стучат топоры,

русской словесности сад вырубая.

Школьник от книг и от песен отвык.

Пришлая правит в России халтура.

Гибнет Великий российский язык,

и прекращается литература.

Дух примитива. Даешь интернет!

Блогер писательский труд затмевает.

Гаснет таланта пленительный свет.

Божья искра в сердцах замирает.

Гаснут наивных стихов огоньки.

Снова вокруг и печально и хмуро.

Нашим потомкам остались пеньки

русской порубленной литературы…

Памяти Юлии Друниной

Поэтесса выбрала смерть,

правду выдохнув с бабьей силой.

«Не хочу, не могу смотреть,

как летит под откос Россия».

Этим вот пронзительным стихом

попрощалась с жизнью поэтесса.

Не было решеток за окном.

А напротив – не было Дантеса.

Им, дантесам нынешним, тогда

было не до всяких там поэтов…

Их влекла другая маета —

как бы пристрелить страну Советов.

Целились они уже давно.

К гонорару в долларах тянулись

не напрасно. Все предрешено.

И они – увы! – не промахнулись.

Начались парады параной.

Развлекалка. Грабежи. Насилье.

И недаром вместе со страной

и ее поэзию убили.

Ну, куда уж Друниной теперь…

Многих наших воинов забыли.

Половодье нравственных потерь…

У талантов обломали крылья…

Глав сменили всюду и везде.

И издательства – не исключенье.

В этой либеральной чехарде

началось стихов искорененье.

Вот и всемогущий интернет

сдали ловкачам и графоманам.

Прекратился строгий худсовет,

и редактор сообщил вчера нам:

«Да, пришлось поэзию прикрыть

как не приносящую дохода,

прекратить и бардовскую прыть.

Жизнь другая. И другая мода.

В моде нынче – секс да криминал».

И редактор говорит учтиво:

«Наш формат – заокеанский бал.

И судьба – не нашего разлива».

А стихи поэтов о войне

вспоминать и вовсе не пристало…

Виновата Друнина вдвойне,

что страну от недругов спасала.

От себя и фронтовых бойцов

Друнина отчаянно и резко

наказала новых подлецов

этой высшей мерою протеста.

Выдохнув прощальные слова,

став опять пленительно красивой,

смерть себе на помощь позвала,

чтоб не видеть гибели России,

чтоб не ведать гибели стихов,

гибели писателей-пророков,

чтоб страна непревзойденных слов

оставалась честной и высокой.

Не сошлось. Не сбылось. Не сбылось.

С гибелью смирились молчаливо…

Воскресили не добро, а злость.

Возродили пошленькое чтиво.

В наших душах потушили свет.

Пустота. Апатия. Усталость.

Долгий список «горестных замет».

А в столице рыночной осталось

все святое, светлое забыть,

тротуары плиткой замостить,

все следы трагедий замести,

снова опозорить поэтессу,

Пушкина, как Горького, снести

и поставить памятник Дантесу.

«Костлявых букв бунтующая плоть…»

Костлявых букв бунтующая плоть

издревле жизнь людей преображала.

В каких бессмертных фразах бушевала

костлявых букв воинственная плоть!

Какая глина и какой раствор

из грозных букв гекзаметры лепили,

провозглашали славу и позор

и сумрачные души бередили!

Рождалась совесть, низвергались троны,

протягивался ближнему ломоть…

Взрывалась над землей, подобно грому,

костлявых букв таинственная плоть.

И обретали славу города

от летописцев. Это означало

бессмертье букв.

Их кость была тверда

и в горле у неправды застревала.

Из гласных, из согласных,

из литых

слова слагались, что покрепче стали.

Они стояли в книгах насмерть.

Их

костьми держались гордые скрижали.

…Когда и мы кирпичики кладем

и ставим в строй словечки по ранжиру,

быть может, мы натуру предаем,

магнитофоном заменяем лиру.

Мы можем острой рифмою сверкнуть

и щегольнуть концовочкой небрежной,

не обнажая – прикрывая суть

цветастой современною одеждой.

Не лен,

а так… синтетика, лавсан.

Пишу, чтоб никого не задевало.

Но чую:

приукрашенным словам

растет сопротивленье матерьяла.

«Ценя безмерно собственное „я“…»

Ценя безмерно собственное «я»,

мы не выносим мнения чужого

и говорим порою:

«У-у, змея!» —

на каждое критическое слово.

Мы проклинаем остроумья яд.

И мы в душе считаем неприличным,

когда тебя не хвалят, а бранят,

когда твой друг колюч и ироничен.

Спроси седых и мудрых докторов,

зверей, свои врачующих болезни, —

не бойся змей,

коль хочешь быть здоров.

В определенных дозах

яд полезен.

Новые мизансцены

Снова модерн на подмостках.

Всюду – сюрпризы тебе:

в космос уносится Тόска,

Астров – агент КГБ.

В джинсы одета Одетта,

Гамлет и вовсе раздет.

Улицы Горького нету,

площади Пушкина нет.

Имидж сменили заводы,

а имена – города.

Вот и летят самолеты

сами не знают – куда…

«Нынче везде и во всем перемены…»

Нынче везде и во всем перемены.

Бес Люцифер на подмостки ворвется…

Пусть отвернется от нас Мельпомена,

а Станиславский в гробу первернется.

Пол у святой героини изменим!

Арии выкинем! Вставим куплеты!

Господа Бога осовременим!

Дамочки все поголовно раздеты…

Ах, не от ваших ли экспериментов,

не бутафорским оружьем бряцая,

власть заменила родных наших ментов,

перевела их на роль полицаев.

Видно, от вашего авангардизма

пухленький тот молодой реформатор

так срежиссировал новые «измы»,

чтобы был рад иноземный куратор.

…Вышел из театра.

А нá сердце пусто.

Мюзикл. Шоу. Дурацкие блоги.

Все это, в общем-то, —

полуискусство.

Да и новаторы все —

полубоги.

«Ах, искусство – не жизнь, не войдешь налегке…»

Памяти Б.Г. Добронравова

Ах, искусство – не жизнь, не войдешь налегке.

Мир волшебен контрастами света и тени.

Молодая богема сидит в кабаке,

а великий актер умирает на сцене.

Лишь великие

сердце сжигали дотла,

воскрешая потомков царя Мономаха.

Если шапка его и была тяжела,

тяжелее актерские дыба и плаха.

Если даже артиста недуг распростер

и в палате (не царской) лежит без движенья, —

все равно,

если он настоящий актер,

Настоящий Актер умирает на сцене.

Надо быть до последнего вздоха в строю,

не играть,

а выигрывать роль, как сраженье.

Полководец-герой

погибает в бою.

Негерой-лицедей

погибает на сцене.

Помню:

он прямо в гриме на сцене лежал.

Все казалось:

вот-вот царь Феодор очнется…

Третий акт, задыхаясь, актер доиграл,

а четвертый с тех пор

все никак не начнется.

Много было потом и прощаний, и встреч,

но я знаю,

я твердо уверовал в это:

только те,

кто сердца не умеют беречь,

берегут

человеческий облик планеты.

Я надеюсь, что в юной душе прорасту.

Только б силы найти

не прервать восхожденье…

Дай мне Бог

умереть на ветру, на посту,

как Борис Добронравов на мхатовской сцене.

Дорога на Рузу

Дорога на Рузу.

Грустно…

Ушла та весна, ушла…

Мы в юности здесь бывали.

И музыка здесь жила…

Увы!

Поезда не ходят

по адресу прошлых лет.

Дом творчества.

Дом талантов.

Дом старших твоих коллег,

умевших внимать природе

и веровать красоте…

Таких соловьев, как в Рузе,

не слыхивал я нигде.

Таких партитур подробных

сегодня в помине нет.

…Идешь по аллеям ночью —

в окне у Эшпая свет.

А здесь вот жил Шостакович.

Чуть дальше – Хачатурян.

Тогда еще вкус и моду

не диктовал экран.

Слиянье людей с природой.

Слиянье двух русских рек.

Дух творчества. Дух талантов.

Дух рукописей коллег.

В библиотеке – Кафка,

Лесков и Поль Элюар.

В столовой – тефтели с гречкой, —

надежный репертуар.

Легки на подъем до Рузы,

и на помин легки,

друг к другу творцы ходили

играть в четыре руки.

Показывали сочинения

свои и своих коллег…

Да, был он неоднозначным,

ушедший двадцатый век.

Всерьез мастера творили.

Пошлятина – смертный грех.

Не всех понимает Время,

а юмор спасает всех.

К друзьям заходил Утесов,

и ныне в сердцах у нас

про ребе Залмана Шраца

печально смешной рассказ.

Окно, раскрытое настежь.

Дога играет вальс.

Отсюда музыка эта

по всей стране разнеслась.

Отсюда шли письма скрипкам,

сигналы оркестрам мира.

Их разносили волны

непроданного эфира.

Сам Бог этим скромным людям

фонариком посветил.

Но и они работать

могли на пределе сил,

природу умели слушать

и веровать красоте.

Здесь петь соловьи любили.

Они здесь – в своей среде.

Сегодня их стало меньше.

Природа о них скорбит.

И музыки Рузской, русской

все меньше в стране звучит.

На кризис все беды спишем,

на клевую телепрыть.

…Как часто теперь мы слышим,

что музыке негде жить.

Сериал

Как многого нам в жизни не хватало!

Настали золотые времена:

возникли на экране сериалы,

и ахнула от радости страна!

Открылись нам заоблачные сферы…

И сердце замирало, увидав,

как плачут от любви миллионеры,

как отрок, правду ищущий, не прав!

Нам всем напоминали то и дело,

что церкву телевизор превзошел,

добро, как оказалось, устарело,

а выше всех шекспиров рок-н-ролл!

Какие сочинялись интерьеры!

Какой воссоздавался Вифлием!

Нелепицу мы приняли за веру,

и осень за весну,

а между тем

тут – под шумок разрушили заводы,

там – «Мир», летавший в космосе,

пропал.

И землю отобрали у народа, —

такой вот получился сериал.

Дальнее эхо электрогитар

Мы расстанемся. Решенье наше твердо.

Все, что было – это было, как во сне…

Мы и сами, как прощальные аккорды,

Растворимся в наступившей тишине.

И одеты, и причесаны по моде,

Есть раскованность и фирменная стать…

Не успеешь оглянуться – все проходит,

Не догнать, не осознать, не удержать.

К полюсу юности не возвратитесь!

Ветры умолкнут. Стихнет пожар.

Где ты сегодня, джинсовый витязь,

Дальнее эхо электрогитар?

Мы останемся на дисках и на пленке…

Может, музыки кончается запас,

Может, наши длинноногие девчонки

Стали больше, чем поклонницы, для нас…

Кто там тянется на сцену нам на смену?

Как и мы, как будто, тоже вчетвером…

Словно песни, мы легки и современны.

Мы не плачем. Мы смеемся. Мы поймем.

Ах, друг друга за измену не браните!

Рвется искренней привязанности нить…

Только старые гитары сохраните,

Если трудно будет сердце сохранить…

«Дорогие мои! Отложите в сторонку гитары!..»

Дорогие мои! Отложите в сторонку гитары!

Снова вместе мы все, – и друзья, и подруги мои…

Вспомним эхо дорог и сердец золотые пожары,

все, что видели мы на просторах певучей земли.

Помнишь ночь у костра, – как легко все вначале казалось!

Только позже был снег. Улетающих птиц голоса…

Мы открыли свой путь. Мы с тобой побороли усталость.

Зори огненных звезд нам на жизнь открывали глаза.

Сколько броских афиш! В моде – рок и старинное ретро.

Только песня есть жизнь, как ее ты теперь ни зови.

Много стереолент. А сердечность встречается редко.

Скоротечен успех. Далеко до вершины любви.

Нам в дорогу пора. Гаснет небо концертного зала.

Бродят ветры в тайге. Ищут свет маяка корабли.

Кто-то помнит меня… Начинается песня сначала.

На земные ладони большие туманы легли…

«Нынче наша страна – мировая премьера…»

Нынче наша страна – мировая премьера.

Процветаем в каком-то валютном бреду.

Клуб ночной вместо бедных Дворцов пионеров,

и Макдоналдс воздвигнут в бывшем книжном ряду.

Не осталось следов в этом рыночном веке

от когда-то читающей нашей страны.

И когда-то престижные библиотеки

от престижных пентхаусов удалены.

Пушкин снова застрелен.

И Гоголь унижен.

Продолжается буйный детективный парад:

«Устарел этот набожный ваш

Солженицын,

и Булгаков

уже не формат!»

«Мне говорили поисковики…»

Мне говорили поисковики,

что раскапывать давние тайны умеют, —

трудно останки погибших найти,

узнать имена их гораздо труднее.

Редко найдешь документы солдат

в старых окопах, в безвестных могилах…

Фронтовики рядом с сердцем хранят

крестик, кисет,

фотографии милых.

Встретится вдруг

комсомольский билет,

пулей пробитый, зáлитый кровью…

Нет документов, как правило, нет

даже в планшетах у изголовья.

Впрочем, бывает, в шинели найдем

писем страничку друзьям и знакомым,

или в кармане найдем потайном

весточку сыну из дома родного…

…Как-то однажды,

довольно давно,

мы отыскали бумажник солдата.

В нем —

неотправленное письмо.

Адрес там.

Имя. Фамилия. Дата!

И представляете,

в этом письме

(письмо-треугольничек с фронта, без марки)

не жалобы и не проклятье войне,

а приветы родным

и… на песню заявки!

Мол, просим мы вас, дорогие мои

(простите, что, может быть, вас беспокоим…),

услышать хотим:

«Соловьи! Соловьи!» —

песню, что слышали мы перед боем.

В ту страшную пору военных невзгод

какие шли с фронта заявки:

«Пусть снова Бернес наш любимый споет —

„Не спишь ты у детской кроватки…“»

«Исполните песню

„Ночь коротка…“» —

до слез эта музыка тронет…

И вновь мне покажется —

Ваша рука

лежит у меня на ладони…

Ах, в русскую песню стреляли враги.

Но слово – не пуля,

а золото!

И пели и плакали фронтовики

про «девушку с нашего города».

…Умолкла давно тех сражений страда.

Свет дней тех далеких неярок.

Не сможем исполнить уже никогда

несбывшихся этих заявок.

Лишь только тогда,

в окруженьи врагов,

пришло озаренье сквозь вьюги и ветер

сказать

«до тебя мне дойти нелегко», —

четыре шага здесь, на фронте, до смерти.

Бомбежка и взрывы,

и море огня,

и вся наша жизнь – только кровь и страданье.

Но песня,

но стон,

но мольба – «Жди меня!»

звучало над родиной, как заклинанье.

…Спокойные годы на землю пришли.

И солнце спокойную жизнь освещало.

Но больше

такая сила любви

поэзию

в мире не посещала.

«Сказал мне великий Расул…»

Сказал мне великий Расул:

Ты все же, мой друг, перебрал,

когда под восторженный гул

всерьез о хоккее писал.

Да разве та шайба сильней

бесстрашной, разящей строки?

Нет!

Трус не играет в хоккей.

Но трус и не пишет стихи.

Пойми: с тиранией вождя

и мне приходилось не раз

бороться, себя не щадя…

А думают люди о нас:

вся жизнь у поэта – о’кей!

Сиди, дивиденды стриги.

Нет!

Трус не играет в хоккей.

Но трус и не пишет стихи.

Поэты наносят удар

сановным вельможам в лицо.

А подлинный свой гонорар

они получают свинцом.

Пускай твой споткнулся Пегас,

пускай прежней свежести нет,

но если ты струсил хоть раз,

то, значит, – увы! – не поэт…

За правду, за смелость идей

поэту прощают грехи…

Да.

Трус не играет в хоккей.

Но трус и не пишет стихи!

Открытие памятника Расулу Гамзатову

Здесь не было ни солистов,

ни пышного караула.

Здесь просто открыли памятник

сошедшему с гор Расулу.

Здесь, рядом с Подколокольным,

талантливая округа.

Здесь мы, совсем молодые,

читали стихи друг другу.

Здесь мы поражались рифмам,

как в Бога, поверив в слово.

Здесь были мы с Мишей Львовским,

с Вадимом Коростылёвым.

Простой уголок столицы…

Теперь это место свято.

Теперь здесь друзей встречает

великий Расул Гамзатов.

В столице в разгаре лето…

Бульвары в листву одеты.

Поэтов на свете много,

а он был звездой поэтов.

Он снова улыбки дарит

и молодым и старым.

И мудрости дух витает

над этим родным бульваром.

Изысканней стали рифмы,

и слово – острей кинжала.

И снова в Москве торговой

поэзия зазвучала.

А песни – краса России

и те, что еще не спеты, —

они закружились в небе

над памятником поэту.

И нам, чтобы жить по чести, —

не сгорбленно, не сутуло,

давай поклянемся в этом

у памятника Расулу.

Чтоб дружбу народов наших

Отчизна себе вернула,

пускай обнимутся люди

у памятника Расулу.

Влюбленным дается право

в наш век воскресить планету…

Свидания назначайте

у памятника поэту.

На возрожденье счастья

надежда опять сверкнула…

Смотрите, – играют дети

у памятника Расулу.

Чтоб подлое наше время

и нас с тобой не согнуло,

давай стихи почитаем

у памятника Расулу!

«Мне теперь советоваться не с кем…»

Мне теперь советоваться не с кем.

А ведь я давно уже привык

к замечаньям и сужденьям резким

в адрес песен, передач и книг.

Марк Лисянский и, конечно, Роберт

в памятных беседах «на двоих»

прямо говорили,

что коробит

их

в стихах моих да и чужих.

А какие точные советы

Долматовский страждущим давал!

Он – профессор был среди поэтов,

он других учил и опекал.

Сам советовался в чем-то и со мною,

но с высот своих военных лет

отметал чужое, наносное,

несамостоятельный сюжет.

Замечал, что сделано небрежно,

а листая признанный журнал,

как грустил взыскательно и нежно,

как он беспощадно хохотал!

И когда сегодня где-то в полночь

не дается стих или рассказ,

ах, мой милый, дорогой Ароныч,

как мне не хватает Вас сейчас!

…Перестал быть выспренным и дерзким.

Новорусский вызубрил урок.

Мне теперь советоваться не с кем.

Мой Пегас угрюм и одинок.

«Мне давно настроенье испорчено…»

Мне давно настроенье испорчено.

Правда, с нами еще не покончено.

Легче с песенкой нашею справиться:

«Не формат. Устарело. Не нравится».

Помесь странная Геббельса с Сусловым.

Всё строчит он доносы без устали.

Он давно наверху. И не падает.

Всеми СМИ, всею прессой командует.

Он давно в мою сторону целится.

А пока во всю прыть куршавелится…

Артисты миманса

Артисты миманса. Усталые люди.

Несчастные судьбы. Безликая масса.

Помятые лица и впалые груди, —

артисты миманса. Артисты миманса.

Они каждый вечер, не зная замены,

участвуют в нескольких актах обмана.

Подпорки спектакля. Подручные сцены.

Работники вечные заднего плана.

По ходу спектакля они молчаливо

разводят руками и строят гримасы.

Их жизнь – показуха. Их время – фальшиво, —

артисты миманса. Артисты миманса.

С чужого плеча эти люди одеты.

Они уж не грезят о жизни нормальной…

Не видят ни солнца, ни Божьего света,

весь день задыхаясь в пыли театральной.

Ветшают спектакли. Приходит старенье.

Уходят надежды. Приходит страданье.

Им платят копейки за страх, за смиренье,

за стыд. За покорность. И… за молчанье!

Кто новые темы в спектакле разбудит?

Уходит эпоха последнего шанса…

Сегодня несчастные русские люди —

артисты миманса. Артисты миманса.

Репетиция

Всех собирал у себя режиссер…

(Существовала такая традиция.)

«Будет в концерте аншлаг, полный сбор!

Очень успешно прошла репетиция!»

Нет больше зала «Россия» у нас.

Зал уничтожили вместе с гостиницей.

Выполнен чей-то секретный указ, —

наше искусство уже не поднимется.

Сцена и рампа уже снесены.

Кончилась ваша концертная вотчина.

Кончились песни великой страны.

С музыкой всей вашей будет покончено!

Песни России сравняли с землей.

Всех победили лихие тусовщики.

Только припомните, – боже ты мой! —

сколько здесь было родного, всеобщего…

Здесь на подмостках жила красота.

Людям искусство здесь было подарено.

Здесь вспоминали героев Труда,

пели о Родине и о Гагарине…

Велено эту чуму прекратить.

Правду пущать на подмостки не велено.

Временно правда могла победить,

да все искусство российское временно!

Голос попсы на планете окреп.

Велено жить лицедеям по-новому.

Здесь мы воздвигнем роскошный вертеп.

Финиш придет беспределу духовному!

Люди реальностей дня не учли.

Средства на снос и разврат увеличены.

Если «Россию» в кавычках

снесли,

смогут прицелиться и к незакавыченной.

Быстро с небес опускаемся вниз.

Нашей культуре грозит инквизиция.

Это пока что

не бенефис,

это пока что

еще репетиция.

«Неправда, что нынче поэзии нету…»

Неправда, что нынче поэзии нету,

что с уходом Андрея пришел ей конец.

Просто нынче у нас не читают поэтов

и полно не лиричных, а практичных сердец.

Новый миропорядок установлен юнцами.

Прагматизм беспощадный

вместе с ними вершим.

Объясненья в любви хороши

в наши дни не стихами,

а счетом в сбербанке, пускай небольшим.

Интернет открывает простор дилетантам.

Правда, в книгах иных, что пока издают,

есть отдельные строчки, что согреты талантом,

есть любовные песни, что и нынче поют.

Но когда эти книги теперь открываешь,

пробирается к сердцу невольная дрожь, —

поражаешься,

скольких поэтов не знаешь,

да и тех, кого знаешь —

не узнаешь.

«В отечестве пророков нет…»

Памяти Ю. Силантьева

В отечестве пророков нет.

И было все обыкновенно:

мотор. Подзвучка. Полный свет.

И у оркестра – третья смена.

И в зале нет свободных мест.

Софитов огненные жала.

И дирижерский точный жест,

провозглашающий Начало.

Да, было все, как сотни раз…

Сменялись, словно дни недели,

певцы и песни.

Телеглаз

следил за сценою, где пели

кумиры наших прошлых дней

и те, что нынче знамениты.

И только сердцу чуть тесней

в груди.

И жалили софиты

острее.

Барабан гудел

сильней.

Заканчивались сутки.

И в этот миг Кобзон запел

о том,

о малом промежутке…

А дирижер

все примечал:

что «до» должно быть чуть повыше,

что вдруг затих беспечный зал.

Но он (как странно!) не расслышал.

что это все

в последний раз,

что скоро кончится усталость,

что жить ему

всего лишь час

на этом свете оставалось.

В отечестве пророков нет.

Но завтрашней не будет ночи…

Всем людям на земле поэт

и жизнь и гибель напророчил.

О, этих образов и слов

испепеляющее пламя!

И вечный зов, солдатский зов,

зов, изреченный журавлями…

Да. Песня нас переживет.

И мы на это не в обиде.

Но кто-то в зале вдруг всплакнет,

как после, там, на панихиде,

морозным утром.

А пока

ждет хор торжественного знака.

И поднимается рука

перед последнею атакой.

Нацелен в будущее взгляд.

Исполнен верою всегдашней.

А журавли

уже летят

почти над самой телебашней…

Осталось несколько минут.

Сойдясь в мгновенья роковые,

его во тьме,

в кулисах ждут

с ушедшими

еще живые.

Со сцены вынесут его.

Солдатик,

тот, кто всех моложе,

солист ансамбля МВО,

маэстро на шинель уложит…

Останутся в строю бойцы,

неразмагниченные нервы.

непокоренные певцы,

останутся и боль, и вера,

из этих лет, из этих бед

не извлеченные уроки…

В отечестве пророков нет.

Но в песне есть свои пророки.

Прощание с песней

Постойте… одно мгновенье…

мне ваше лицо знакомо.

Мне чудятся всхлипы скрипок,

нарядный Колонный зал.

Конечно, ведь мы встречались

в концертах и даже дома.

Что ж вы молчите, Песня?

Песня, я Вас узнал.

Ах вот что… Я понимаю…

Ваших кудрей рефрены

сегодня уже не модны

и в блесточках – примитив,

и платье… оно банально

для телека и для сцены,

в отделке преобладает нынче другой мотив.

Вы усмехнулись, Песня…

Значит, не в этом дело?

Да, да… я припоминаю…

Вас кто-то зазря ругнул.

Какой-то корреспондентик

(как всем показалось – смело)

на Ваше происхожденье в статье своей намекнул.

Мол, несколько первых тактов

бестактно на шейк похожи,

законны ли в данном случае

родительские права?

Стали на вас коситься,

стали искать дотошно,

кто сочинил мелодию,

кто написал слова.

Судили-рядили, помнится,

почти три недели кряду,

а после

и композитор надолго в больницу слег,

поэт сделал вид, что занят,

он презирал эстраду,

Вашей судьбой заняться не захотел, не смог.

Так, значит, Вы пели, Песня,

боль сердца превозмогая!

Все правильно.

Кто опален – и подлостью опалён.

Простите, что опоздало это мое признанье,

но если б Вы знали, Песня,

кáк я был в Вас влюблен!

– Милая, что вы плачете? – Она на меня взглянула

осколками голубыми радостей и обид,

ладошку свою – ледышку доверчиво протянула:

«Последнее время что-то меня иногда знобит.

А многие, – прошептала, —

думают: я… с приветом.

Смотрите… вокруг смеются… Оставьте меня одну.

Спасибо, что не забыли. А в общем-то,

песня спета».

И голос ее напомнил надтреснутую струну.

Воспоминанье о театре

Нам с детства твердят,

что мечта не изменит,

лишь только погромче себя объяви…

Но кончилась юность,

и память о сцене,

как горькая повесть о первой любви.

Партер, погруженный во тьму,

затихает…

звук флейты…

Чуть свет – и у ваших я ног.

И снова бессмертными, злыми стихами

клянусь,

что я жить без отчизны не мог.

В мерцанье софитов, скупом и неярком,

рождаются сумерки зимнего дня,

и Софья,

стихам вопреки и ремаркам,

целует,

целует,

целует меня!

И, старый дурак,

как я вновь опечален,

что это случается только во сне…

Но утром, в подъезде

товарищ Молчалин

с портфелем в руках

улыбается мне…

«Как много я метался и скитался!..»

В 1950 году диплом об окончании Школы-студии МХАТ мне подписала О.Л. Книппер-Чехова

Как много я метался и скитался!

Но отчего, и сам я не пойму.

Пусть гостем,

посторонним,

я остался

на даче Книппер-Чеховой в Крыму.

Я там бывал немного и недолго.

Всего, наверно, пару вечеров…

Но в сердце эта музыка осталась.

Со мной всю жизнь тот отдаленный зов.

…Я помню, как Нейгауз, сняв перчатки,

(он был в перчатках в эту-то жару!)

скользнул по клавишам, —

мол, все ли тут в порядке? —

чуть-чуть ссутулился

и начинал игру.

Я помню,

нет, не просто эти звуки.

а образ Музыки, возникшей предо мной.

Его сосредоточенные руки,

и взгляд его, суровый и простой.

Нам всем налили крымского муската…

Он помолчал немного и сказал:

«Вообще-то я люблю эту сонату,

но Слава Рихтер лучше бы сыграл.

Да он с утра ушел сегодня в горы…

Друзья!

О чем мы с вами спорили вчера?»

И снова начинались разговоры

о музыке, театре

до утра…

Олег Ефремов с Лилей Толмачевой…

Они здесь были больше, чем свои…

А их мечта,

их «Современник» новый

еще рождался в муках и любви…

Они по жизни поднимались в гору.

В ту пору всё, казалось, впереди…

Они и вправду были режиссеры

прекрасного и трудного пути.

Свое искусство празднично-печально

они несли в театре и кино.

Как это все промчалось моментально!

Как это было призрачно давно!

В эпоху всероссийского упадка

Ефремова никто не заменил.

Себя искусству отдал без остатка.

Прожить подольше не хватило сил.

…Со мной навечно то осталось время,

и все его герои наяву.

Раневской разоренное именье…

Я в той далекой ауре живу.

Должно быть в человеке все прекрасно,

я верю, верю в это до сих пор.

Хотя сейчас цинично и бесстрастно

Лопахин учинил такой разор,

что в пьесе и не снилось Ермолаю…

Я с новыми купцами не дружу.

Своей любви былой не изменяю

и к Прозоровым в гости захожу.

Пускай душа ко злу непримирима,

Серебрякова выходки терплю.

И женщину по имени Ирина,

как Тузенбах, без памяти люблю.

Но Чехов нынче так осовременен,

что чайка превратилась в воронье

и ключ от правды мхатовской потерян,

и в жизни нынче царствует ворье.

Теперь любовь и музыка другая.

Спектакль порою – не спектакль, а срам.

Всё в клочья растащили, разодрали.

Добро б еще, как МХАТ, напополам…

Тузенбах

Своих ролей – увы! – не получили…

Таких актеров в мире большинство.

Мы роли эти с юности учили…

Осуществить мечту не повезло.

Из театра я ушел не из-за страха

переходить на роли стариков.

Я понял:

не сыграть мне Тузенбаха

в мельканье пьес и смене худруков.

Уход со сцены был не без печали.

Но долго не преследовала боль.

Я начал дома репетировать ночами

ту близкую мне чеховскую роль.

Я репетировал, меняя мизансцены.

Я грим свой перед зеркалом искал.

Текст роли знал я назубок.

Военный

оркестр все реплики мои сопровождал.

Я сам себя на эту роль назначил.

Я знал: признанья только в ней добьюсь.

Пусть не на сцене

– так или иначе

я в Тузенбаха перевоплощусь.

Но не сбылось, что грезилось вначале.

Черствели наши хрупкие сердца.

И в жизни мы себя не доиграли…

Себя не воплотили до конца!

Ушло от нас, что дорого и свято.

Несыгранная роль – не самоцель.

Все жизнью проверяется.

Но я-то

Соленого не вызвал на дуэль…

Прогресс небытия

Что-то физики в почете,

Что-то лирики в загоне.

Б. Слуцкий

Компьютерный прогресс небытия.

Глухая виртуальная природа.

Наложена на нас епитимья

коммерческому роботу в угоду.

Уходит время самых нежных чувств.

Ушло и божество и вдохновенье.

Из всех веками созданных искусств

оставлено искусство потребленья.

Где были рощи – ныне пустыри.

Качаем нефть грядущему на горе.

Не физики, а просто технари

в эпоху потребления в фаворе.

Какой мерцал в России интеллект!

Теперь у нас безграмотность хозяйка…

А вместо интеллекта – Интернет,

циничный и воинственный всезнайка.

Сказал компьютер людям: «Все мое!

Живую жизнь я превращаю в небыль».

…В глухие дебри прячется зверье,

и даже птицы покидают небо.

«Я помню молодость твою…»

Я помню молодость твою,

где сразу ждал успех.

Ты был в родном кинораю

талантливее всех.

Тебя на классный вечер ждем…

Ты нас не подводил.

В общеньи был непринужден

и очень даже мил.

Расскажешь байку про Минкульт

и песенку споешь…

Но через двадцать пять минут

по-áнглицки уйдешь.

Свободен, холоден, умен

и в жизни ты – артист.

А тот, кто славой утомлен,

по сути – эгоист.

Тебя в карьере ожидал

невиданный подъем.

Какой магический кристалл

был в имени твоем!

Ко всем недобрая страна

к тебе была щедрей.

Все было: званья, ордена,

но не было друзей.

Вниманьем женским окружен

прелестный лицедей,

ты стольких знал подруг и жен,

лишь не было друзей.

Твои шедевры и труды

пора сдавать в музей.

Ты был с генсеками на «ты»,

но ты не знал друзей.

Тебя к себе министр зовет,

и вежливы враги.

Но дружба честная живет

искусству вопреки.

Ты дружбу трепетно играл

в театре и в кино.

Пусть кто-то рядом погибал, —

тебе-то все равно!

Не остановлен твой разбег.

И подозрений вне,

Ты въехал в рыночный наш век

на белом на коне.

Цени успех. Лови момент.

Будь славен и богат.

Карьера – лучший аргумент.

А дружба – не формат.

Мой зритель

Я в ТЮЗе играл характерные роли.

Порой и героев. Старался, как мог.

А рядом, в недавно отстроенной школе,

по вторникам вел театральный кружок.

В репертуаре был Гоголь. Конечно, Островский.

Мы в ТЮЗе играли Виктора Гюго.

Знал каждый, наверное, школьник московский

сонеты Шекспира. И пьесы его.

Считалось позорным быть пошлым невеждой.

Был в моде не Поттер, а Хемингуэй.

И первой влюбленности

спутником нежным

был русский крестьянин Есенин Сергей.

Ах, милый мой зритель – воспитанник ТЮЗа,

поклонник Натальи Ильиничны Сац…

Ты вырос и стал гражданином Союза,

построил КАМАЗ,

космодромы

и Братск.

Не всем вам живется легко и красиво.

Но кто-то, поставив успех на дыбы,

как Гарик Леонтьев из тюзоактива,

стал гением трудной актерской судьбы.

Мой зритель был автором дерзких проектов.

Учил и учился. И в Космос взлетал.

Всей силой взрывной

своего интеллекта

свободу в России построить мечтал.

Не вышло, друзья.

Не сбылось, к сожаленью.

В раздумиях тяжких я сам нахожусь.

Но даже в минуты твоих поражений

тобою, мой зритель, я нынче горжусь.

…Иные теперь у Москвы малолетки.

Растим их «без комплексов». И без затей.

По радио – визг «Музыкальной рулетки».

В киосках игра «Казино для детей».

«Сочиняется наша судьба…»

Сочиняется наша судьба

На собраньях, на телеканалах…

Но акустика правды слаба

В этих студиях новых и залах.

Произносят партийный доклад,

Принимают бюджет и законы…

И везде, как солдаты, стоят

Усилители лжи – микрофоны.

«В России вечно ссылки да аресты…»

В России вечно ссылки да аресты.

И пусть года ежовщины прошли,

под нашим небом и сейчас нет места

для бескорыстья, для святой любви.

Мне повезло. Я жив. Я не расстрелян,

как был расстрелян в Бутове мой дед.

Он отслужил последний свой молебен

и навсегда покинул белый свет.

Мы с юных лет к тюрьме «всегда готовы» —

в тридцать седьмой, в какой угодно год…

Сажали за возвышенное слово,

сажали за дурацкий анекдот.

Мне повезло. Я жив. Не арестован,

как мой отец, как дедушка, как брат.

Но климат нынче снова стал суровым

для всех, кто был и не был виноват.

Наш век идет вихляющей походкой.

Пока с тобою на свободе мы.

Пока…

Но наши песни за решеткой.

Они почти в эфире не слышны.

«Я работаю привидением…»

Я работаю привидением.

Не могу сказать, ребята,

что работа моя непыльная.

Я ведь прячусь в сырых чуланах,

на больших чердаках скрываюсь.

Я работаю привидением.

Шевелю портьеры в гостиных,

среди ночи стучу по крыше

суковатой моей клюкою.

Иногда хожу на ходулях

(их недавно нашел на свалке).

Я работаю привидением.

Так случилось, что мой приятель, —

тип вполне крутой и успешный,

приобрел среди прочего – зáмок.

(А вообще у него недвижимость

есть почти на всех континентах…)

Он, конечно, романов древних

никогда не читал (я знаю),

но откуда-то он услышал,

что в старинных зáмках повсюду

испокон веков проживают

допотопные привиденья.

Вот и нанял меня, кормилец…

Он мне платит большие деньги.

Никогда ни в кино, ни в театре

мне такой гонорар не снился…

Я работаю привидением.

Отвечаю за каждую странность,

что случается в этом зáмке.

Я пугаю гостей внезапных

и вполне нормальных соседей,

появляясь во тьме в прихожей…

Прячусь в грудах верхней одежды

и тихонько урчу под утро.

Я работаю привидением.

Открываю все краны в ванной,

открываю совсем немного,

и вода методично капает,

нудно капает на мозги…

Я умею мычать и лаять,

и мяукать, как злой котенок.

Я работаю привидением.

Обожаю гримироваться,

становлюсь сатаны страшнее.

(А гумоз, и грим, и белила

я с собой прихватил из театра.)

У меня невнятные жесты,

чем уродливее, тем лучше…

А еще – чудовищный голос,

хриплый, хлипкий, потусторонний.

(Вот когда пригодились занятия

в школе-студии по вокалу!)

Я работаю привидением.

Ах, как много творческих планов

у меня в голове роится!

Я хотел бы устроить пляску

домовых и ведьм-привидений…

Никогда ничего ужаснее

даже в страшном сне не приснится!

Надо только набрать массовку,

и все будет у нас – о’кей!

А впоследствии эта ересь

станет главным хитом ТВ.

Я работаю привидением.

Мне работать легко и весело…

А когда отправят на пенсию,

стану вновь сниматься в кино.

«Были детские шуры-муры…»

Были детские шуры-муры…

Разве это были грехи?

Были рядом —

коза и куры

и мальчишеские стихи.

Мчался вдаль паровоз коммуны.

Не догнал его красный конь.

Стать пришлось

городским и умным

и в печи потушить огонь.

Шуры-муры в муру превратились.

Той березки над речкой нет.

Сатане мы сдались на милость.

Бесы прыгают в Интернет.

Нынче стих ничего не значит.

Все родимое обесценено.

Отчего же я снова плачу

над стихами Сергея Есенина?

Эстрадный тост

Мир эстрады, как прежде, неистов.

Только есть измененье в судьбе:

выбегают на сцену «артисты» —

аплодируют… сами себе!

Сколько в аплодисментах старанья!

Сколько в них любованья собой!

То ли просят они подаянья,

то ли власти хотят над толпой…

И когда побеждает бравада

этих странных, нелепых хлопков,

вспоминается наша эстрада

не таких уж далеких годов,

где рождалось само вдохновенье

под российский щемящий напев…

Сколько гениев было на сцене,

сколько было на ней королев!

Были розы на сцене и слезы, —

но в тогдашней нелегкой судьбе

не просил подаянья Утесов

и Вертинский не хлопал себе!

Нынче творческий труд обесценен,

и сомнителен весь хит-парад.

Ах, как хлопают бодро на сцене!

Ах, как искренне в зале молчат…

Люди знают дурную манеру

этих так называемых «звезд»,

разевающих рот под «фанеру»,

лишь себе посвящающих тост.

…Так давайте поднимем бокалы

за талантливость жестов и слов,

за овации строгого зала,

за достоинство честных певцов!

«Какой прогресс! Какие бренды!..»

Какой прогресс! Какие бренды!

Уже освоен интернет.

Стрижем с разрухи дивиденды,

но нет финансовых побед.

И нет уже былых стремлений

всех перегнать. Построить в срок.

И даже в сельских поселеньях земля

уходит из-под ног…

Всё невысокого полета.

Все достоверней нищета.

Все криминальнее работа.

Все виртуальнее еда.

Уйдут добро и человечность,

а робот – он на все готов!

Страшит в искусстве бессердечность,

претит синтетика стихов.

Всепобеждающий компьютер —

сей микст химеры и наук,

всю землю русскую опутал,

как некий дьявольский паук.

…Но вся природа не убита.

Есть крохи малые земли,

где души детские открыты,

где всходы совести спасли.

Не все в стране хамелеоны,

и нежность теплится в сердцах,

и распускаются бутоны,

и завязь есть на огурцах.

Пока

не каждый день – ненастье,

пока

не все сожгли леса, —

осталась жизнь.

Осталось счастье —

полить цветы,

погладить пса.

Золотая ты моя, золотая

Мелодия

Ты моя мелодия,

Я твой преданный Орфей…

Дни, что нами пройдены,

Помнят свет нежности твоей.

Все как дым растаяло,

Голос твой теряется вдали…

Что тебя заставило

Забыть мелодию любви?

Ты мое сомнение,

Тайна долгого пути…

Сквозь дожди осенние

Слышу я горькое «прости».

Зорь прощальных зарево,

Голос твой теряется вдали…

Что тебя заставило

Предать мелодию любви?

Ты мое призвание,

Песня, ставшая судьбой.

Боль забвенья раннего

Знал Орфей, преданный тобой.

Стань моей вселенною,

Смолкнувшие струны оживи…

Сердцу вдохновенному

Верни мелодию любви!

«Почитай мне стихи…»

Почитай мне стихи —

буду слушать твой голос негромкий…

В эту зимнюю ночь

я открою ворота весне.

Почитай мне стихи

о далекой, как сон, незнакомке.

Почитай мне стихи

о пленившей Шираз Шаганэ.

Нас к холодным огням

зазывают электрогитары,

всё насыщенней дни,

все короче влюбленности срок.

Только Демон летит,

все летит к изголовью Тамары,

все звучит над землей

бесконечный его монолог.

Наша юность уйдет,

как уходят с проспектов трамваи,

и встречаться другим

с непохожей на нашу весной…

Остаются стихи,

остаются стихи – и я знаю:

все стихи на Земле

о тебе, о тебе об одной.

Дикая собака Динго

Тихо над городом нашим зажглась

Звездная россыпь…

Кажется нынче, что каждый из нас

Сильный и взрослый.

Слышится эхом из дальних годов

Снежная вьюга…

Не потерять бы серебряных слов

«Друг» и «подруга».

Пусть испытают на мужество нас

Люди и звезды.

Добрые ветры и огненный час,

Сказки и проза,

Белые канаты ринга,

Северного неба сталь,

Дикая собака Динго —

Первая моя печаль.

Только бы нам не забыть никогда светлую повесть…

Мчится по рельсам судьбы сквозь года

Утренний поезд.

Юность останется в нас навсегда

Ранним рассветом,

Тихой улыбкою, дымкой костра,

Песней поэта.

Девочка Грёза

Ах, о чем ты,

Девочка Греза?

Что ты плачешь

И кого ты ждешь?

Жесткий ветер

Высушит слезы,

Грез не будет,

Наступает ложь.

Песен детства

Больше не будет.

Расставанья

Наступает час.

Наступают

Новые люди.

Может, хуже,

Может, лучше нас.

Наступает

Горькая проза,

Проза тусклых

И холодных глаз.

Не нужна им

Девочка Греза,

Посмеются

И забудут нас…

Бог судья им,

Грозам – угрозам,

Бог судья им.

Будем дальше жить.

До свиданья,

Девочка Греза…

Постарайся

Обо мне забыть…

Влюбленная Весна

Когда мы влюблены,

Когда душа светла,

На улицах Весны

Ловлю твои слова,

На улицах Весны

Слова твои ловлю

И снова говорю:

Люблю тебя, люблю!

Прости меня, прости

За долгие дожди,

За прошлые грехи,

За смутные стихи…

Сегодня мы вдвоем.

Мы радость сберегли.

И мы с тобой поем

От имени любви.

И мы с тобой поем

От имени любви.

И мы с тобой поем

От имени любви

О том, что в отчий дом

Вернутся соловьи.

На улицах Весны

Слова твои ловлю,

И снова говорю:

Люблю тебя, люблю!

Когда мы влюблены,

Когда душа светла,

На улицах Весны

Звенят колокола.

Над музыкой любви

Не властны времена.

Безумствуй и цвети,

Влюбленная Весна!

Имя твое

Имя твое я шепчу, как молитву.

Только любовь обещает спасенье.

Имя твое я шепчу, как молитву.

Ты моя жизнь. Ты мое утешенье.

Встреча с тобой – это словно улыбка,

Словно судьбы золотое сеченье,

Словно сквозь слезы поющая скрипка,

Словно с печалью земной примиренье.

…Кружит над миром пронзительный ветер.

В стужу укроюсь твоей теплотою,

В час, когда доброе солнце не светит,

Мир занесен пожелтевшей листвою.

Путает ветер и листья, и лица.

Роет для Воланда адскую серу.

Мимо летят одичалые птицы.

Бродит любовь, потерявшая веру…

Свет твоих глаз в этом сумраке, словно

Возле иконы стою чудотворной…

В нашей часовне светло и безмолвно.

Сердце наполнено свежестью горной.

Имя твое я шепчу, как молитву.

Только любовь обещает спасенье.

Имя твое я шепчу, как молитву.

Ты моя жизнь. Ты мое утешенье.

«Роднее родных нас нужда воспитала…»

Роднее родных нас нужда воспитала.

Нас школа Беда не гнушалась учить.

Нам с детства тепла и еды не хватало,

а что о другом говорить…

Но все ж разгорались сырые поленья,

и бледная, но наступала весна.

Я помню твой смех на большой перемене

и майские ночи без сна.

Орешник, обрызганный солнечной пылью…

На соснах промерзших вскипает смола…

Как всё это в давние дни полюбили!

И нынче мы те же, какими и были…

Ты это сумела, смогла.

Как прежде, волнуют цветение липы

и струйки дождя на вагонном стекле,

огня беспокойные алые всхлипы

и тихие блестки в золе.

И в мантии тины смешной головастик.

Капель. Под окном воробьиная рать.

Все это и было и есть наше счастье,

а новое глупо искать.

Хоть звали и нас поднебесные дали,

манил океанов жемчужный прибой,

всю жизнь мы земное тепло собирали.

Мы очень богаты с тобой.

Сквозь теплые сумерки талого снега

струится чуть тлеющих почек настой…

Ты ивою тонкой в зеленых побегах

стоишь над живою водой…

Летнее утро

От сна отряхнувшись, березки шумят.

Склоняется ива над озером гибко.

Прекрасен июньский и день, и закат,

а летний рассвет – это Божья улыбка.

Ночная гроза над землею прошла.

Гром с молнией! Буря! Природы смятенье…

А летний рассвет —

это нежность тепла

и тихого ветра прикосновенье.

Купается солнце в речной синеве.

Земля ожила этой призрачной ранью.

И птицы проснулись в промокшей листве.

Так звонко и радостно их щебетанье…

И день благодатен. И ночь хороша.

А летнее утро – земли вдохновенье.

И каждой травинки святая душа

поет о немыслимом счастье творенья.

Так трепетны раннего солнца лучи!

Чуть скрипнет спросонья родная калитка…

У летнего утра – от счастья ключи.

Июньский рассвет – это Божья улыбка.

В июне раздолье для бурундука.

Птенцы покидают родимый скворечник.

Так коротко лето. Так жизнь коротка.

И только любовь на земле бесконечна.

Ты рядом со мной. Или где-то вдали, —

мы вместе с тобой, как с иголкою нитка.

Есть женщины вамп.

Есть жрицы любви.

А ты у меня —

это Божья улыбка.

«Я земной календарь поправлю…»

Я земной календарь поправлю.

Не смогу навсегда уйти.

На кого я тебя оставлю

в этом трудном земном пути?

Никакой самой страшной силой

нас с тобою не разлучить.

Ты не скажешь другому «милый!»,

Песню не пересочинить.

Слишком связаны наши души.

Слишком мы на одной волне.

Ты не скажешь другим «Послушай!»,

как всегда говорила мне.

С юных лет в тесноте московской

я талантом твоим согрет,

мой найденыш в толпе бесовской,

мой звереныш.

Мой ясный свет.

Мы смогли разобраться в главном

в круговерти нелегких дней.

Вроде, все у нас нынче славно,

только сердце болит сильней…

Комплиментов тебе немало

сочинила твоя земля.

Но как бешено ты устала,

знаю в мире один лишь я.

Надо быть мне умней, я знаю.

Жизнь одна у нас на двоих.

Что ж я сам тебя угнетаю,

все учу привечать чужих?

Ты прости этот глупый выверт.

Наша верность сильней невзгод.

Кто родную слезинку вытрет,

кто от бурь тебя сбережет?

И заметив тоску во взгляде,

кто тревогу твою поймет?

По головке тебя погладит,

слово ласковое шепнет?

Самых скорых карет скорее

кто на помощь к тебе придет?

Кто ладошки твои согреет,

от озноба тебя спасет?

…Мало в жизни осталось юга.

Наступает полярный час.

Не покинем с тобой друг друга,

и Господь не покинет нас.

Нам не жить друг без друга

Улица моя лиственная…

Взгляды у людей пристальные…

Стать бы нам чуть-чуть искреннее —

Нам не жить друг без друга.

Скорости вокруг бешеные,

Мы себя едва сдерживаем.

Значит, надо быть бережнее —

Нам не жить друг без друга.

Мы разлучаемся со сказками…

Прошу, стань сильней меня, стань ласковей.

Слышал я слова правильные,

Всё искал пути праведные…

А твои слова памятные —

Нам не жить друг без друга.

Ленточка моя финишная!

Все пройдет, и ты примешь меня.

Примешь ты меня, нынешнего, —

Нам не жить друг без друга.

Мы разлучаемся со сказками…

Прошу, стань мудрей меня, стань ласковей.

«Премьера большого спектакля…»

Премьера большого спектакля.

Массовкой эффект достигается…

Но есть неприметная капля,

а в капле той – жизнь отражается.

И зернышко поля ржаного

в войну за победу боролось.

Зерно – существо и основа.

Колосс – этот маленький колос.

Гляжу, словно в окна вагонные,

на каждую хатку с пристрастием.

Россия такая огромная,

а сколько их, зернышек счастья?

…Любимая, добрая женщина!

О как ты бываешь измотана!

Домой ты приходишь увенчана

сплошной суетой и заботами.

Свое – это значит не главное.

Но все же в минуты усталости

помочь бы тебе, моя славная,

хоть в чем-то, хоть в маленькой малости…

Родимой души утешение.

Любимая песня печальная.

Конкретность – вот наше спасение.

Не верится в благо глобальное…

«Всё теперь на показ, на продажу…»

Всё теперь на показ, на продажу.

И в любви нынче – время эстрад.

Всех пиар побеждает. И даже

нам с усмешкой друзья говорят:

«Вы такие, как были когда-то!

Так сейчас в нашем мире нельзя.

Вы же пресно живете, ребята!

Вам не скучно сегодня, друзья?

Вы такие приличные оба.

Вам привычно, как в детстве, дружить.

Уж ли вам суждено и до гроба

так примерно и преданно жить?»

Мы и вправду трудяги, плебеи.

Все сидим за столом и корпим…

Только я ни о чем не жалею.

Пусть гламур достается другим!

Что гламур! Сколько было охоты

поохотиться в деле на нас.

Знали мы и паденья, и взлеты…

Только жили мы не на показ.

Жили мы, как могли, как умели.

Был тревожен наш жизненный стих.

Мы ни нервов, ни слез не жалели,

но таили мы их от других.

Уходили года безвозвратно.

По веленью любого жреца

рвали нас на куски беспощадно —

наше время и наши сердца.

Как с тобой обращались по-хамски!

Всё пытались украсть да урвать.

Но воистину по-христиански,

как никто, ты умела прощать.

Да и мы, как чужое, бросали

все, что нажили вместе, вдвоем.

И порою мы так уставали,

что себя хоронили живьем.

Да и я был заносчив, несносен.

Был неласков. Немыслимо груб.

Но и в эту холодную осень

для тебя я по-прежнему люб.

Сколько было во мне наносного!

Я порой был ничтожен, смешон.

Ты прощала меня и такого,

и звучал православный канон.

Дни и годы бессмысленно тают.

И уставшие души в крови.

А меня до сих пор убивают

непросохшие слезы твои.

Стыдно мне за нелепые фразы.

За поток оскорбительных слов.

Лишь солгать не посмел я ни разу:

знал, что ложь убивает любовь.

Мы до срока с тобой постарели.

Но печалит, пожалуй, одно:

сколько было и планов и целей,

сбыться Главному не суждено.

Песнь песней свою ты не спела.

И все горше сегодня звучит:

Не успел. Не успел. Не успела.

Не об этом ли время горчит?

В эти дни бесноватая вьюга

расшвыряла остатки семей.

Нам и вправду не жить друг без друга

до последних, декабрьских дней.

И сегодня, как в самом начале,

мы не мэтры, а дети любви.

Никогда мы друг другу не лгали.

Только этим любовь сберегли.

Встанем рядом

Снова гроздья снегопада

Над озябшею рекой…

Встанем рядом,

Встанем рядом

Перед этою пургой.

Ах, спасенья не ищи ты,

Не надейся на засов.

Нет защиты,

Нет защиты

От внезапных холодов.

Никому уже не верим

И ничем не дорожим.

Наше время,

Наше время

Стало временем чужим.

Утешают только сказки,

Только небо да семья.

Только нежность,

Только ласка,

Только преданность твоя.

Эту нежность, эту дружбу

Мы сумеем сохранить,

Если в стужу,

Если в стужу

Душу сможем утеплить.

Тихим словом, добрым взглядом

Мы поборемся с судьбой,

Встанем рядом,

Встанем рядом

Перед этою пургой.

«Приходилось жить в вечном холоде…»

Приходилось жить в вечном холоде,

Знали слякоть, грозу и зной.

На морях, и в толпе, и в городе,

даже в шахте – Господь с тобой.

Место светлое. Место гиблое.

Неродная даль… Отчий край…

Чтоб ни каркали, где б мы ни были,

волю Господа исполняй!

Сохраняй в душе православие,

не насилуй свой путь земной,

чтоб молиться ты мог о здравии

разоренной страны родной.

Средь невнятного злого гомона,

средь поверженных в прах красот

только вера одна не сломлена.

Не сдается она. Живет!

Бед хлебнули мы полной мерою

Знали прозу глухих времен.

Но всю жизнь я люблю и верую,

волей Божьей пока спасен.

Вспомнить прошлое нынче силюсь я…

Были встречи – свиданья,

но

ты досталась мне Божьей милостью.

Свыше было предрешено.

Убивает нас наша нервность.

Раздражает конфликт любой.

Но за веру мою, за верность

будь спокойна.

Господь с тобой!

«Воплей мы перестали стыдиться…»

Воплей мы перестали стыдиться.

Громкость песен подняли на щит.

Но, родимый, заметь: даже птица

над убитым птенцом не кричит.

Голосистое горе – не горе.

И не зря на Руси в дни тревог

шли на выручку плакальщиц хоры

к тем, кто плакать от горя не мог.

Сердце – самый естественный гений,

и не нужен душе микрофон.

Этот голос вовек неизменен.

И чем тише, тем искренней он.

Вижу: нервы уже на пределе.

Сердцу новой не выдержать лжи.

Ты молчишь. Лишь глаза побелели.

Крик души…

Примирение

О, как мы, дорогая, изменились!

Не ведаем, как все произошло…

Сдались упорной наглости на милость,

впустили в дом настойчивое зло.

Мы шли вперед, а перед нами пропасть.

Мы шли на свет, пришли в объятья тьмы.

Теперь вокруг железная жестокость,

и в эти дни ожесточились мы.

Сегодня пошлость в жизни и на сцене

справляет свой победный вернисаж.

И на плаву

по щучьему веленью

бездарность, получившая карт-бланш.

Какие нынче терпим униженья!

О, как непривередлива судьба!

И это —

на хозяев раздраженье

восходит не на них, а на тебя.

Забыты поцелуи и объятья.

От жизни нынешней совсем осатанев,

себя не в силах, не могу сдержать я.

И на тебе —

вся злость моя и гнев.

О, сколько слез тобой, мой друг, пролито!

Как тяжко неприкаянным сердцам…

Обиды, бесконечные обиды…

И ссоримся опять по пустякам.

Прости меня за боль, за оскорбленья,

за то, что эти серые дожди

тебя лишают сил и вдохновенья.

Прости меня, любимая, прости…

Мы стали старше, и еще могли бы

жить, новыми доспехами блестя.

А нынче просто —

говорим «спасибо»

за каждую минуту бытия.

Когда вокруг препоны и преграды

и трудно наплевательство стерпеть,

в такое время понимаешь – надо

любить сильнее и сильней жалеть.

Слащавых слов искать я не умею.

Твержу одно лишь: «Господи, спаси!»

Тебя люблю. Люблю я и жалею.

Как издавна ведется на Руси.

Ты собирала в душах уцелевших

нетленные крупицы красоты.

Так трудно жить сегодня без надежды,

без нежности, без веры, без мечты.

От многого пришлось нам откреститься.

Любовь земная проиграла бой.

Немыслимо нам с этим примириться.

Родимая, помиримся с тобой!

Опять шумит зеленая дубрава…

Хочу тебя, как в юности, обнять.

Теперь нельзя,

мы не имеем права

друг друга заставлять страдать.

Вишневый сад

Вишневый сад – все в белом, как невесты…

Вишневый сад – трепещут занавески…

Вишневый сад – последний бал Раневской.

Нашей любви брошенный сад, проданный сад.

А я мечтал спасти твою обитель…

А я шептал чуть слышно: «Не рубите!»

А я шептал: «Спасите нас, спасите!»

Нашей любви брошенный зал, проданный бал…

Жестокий век. Летят иные птицы.

Жестокий век. Кому теперь молиться?

Жестокий век. Дрожат твои ресницы…

Нашей любви брошенный век, проданный век.

Прости меня, что свергнуты святые.

Прости меня, что мы теперь другие…

Прости меня, – сады стоят нагие.

Дом без меня. Дом без огня. Свет без огня.

Но есть душа, – она осталась прежней.

Жива душа, оставшаяся нежной…

Осталась жизнь в глухой степи безбрежной…

Все-таки жизнь даже теперь так хороша!

Вишневый сад – больной природы гений.

Вишневый сад – последний вздох весенний…

Вишневый сад моих стихотворений.

Нашей любви брошенный сад, проданный сад.

«Зачем я тебе, зачем?…»

Зачем я тебе, зачем?

Ты неба иного птица.

Стремительность перемен

в залетной душе гнездится.

Ты знаешь, что все пройдет.

Ты знаешь, что близок финиш,

что сердце мое умрет,

когда ты меня покинешь.

Достаточно ты умна.

Открыли тебе не боги,

что ты у меня одна,

а я лишь один из многих.

Куда ты меня зовешь?

Есть в пламени листопада

счастливых свиданий ложь,

несчастной разлуки правда.

Когда-нибудь ты поймешь,

приметишь оттуда, с неба,

березовой рощи дрожь

в предчувствии льда и снега.

…Другой зацветает сад.

Ты новые песни сложишь.

Ты знаешь, что это – ад,

когда разлюбить не можешь?

Зачем я в твоей судьбе?

Уйдешь ты и сердце вынешь…

Услышишь ли крик в толпе,

когда ты меня покинешь?

Одиночество

Одиноко, как в детстве, мне.

А родители где? В тюрьме.

Не ответишь: зачем ты? Кто ты?

Имя всем в тридцатых – сироты.

Безотцовщина – мое отечество,

одиночество. Одиночество.

Други юные, шестидесятых,

потускнев, разбрелись куда-то.

Кто с хозяином пообедал,

кто пропал, кто украл, кто предал.

Это боль моя и пророчество —

одиночество. Одиночество.

А ведь прекрасные были – были!

Как мы верили! Как любили!

А при этом дурном режиме

стали вроде мы все – чужими…

Это денность моя и ночество —

одиночество. Одиночество.

Хоть бы встретить мне пса-дворнягу,

я б его подобрал, беднягу.

Я ему бы погладил брюхо,

почесал бы ему за ухом…

Не колбаски, а ласки хочется

псу бродячему. Одиночество.

Отгорели мы раньше срока.

Даже ты со мной одинока.

В этом мире мы порознь, вроде…

Мы всё больше в себя уходим.

Облетает на даче рощица.

Одиночество. Одиночество.

Остается все чаще мне

быть лишь с мыслями наедине.

В одиночестве легче пишется.

Голос Вышнего лучше слышится.

Стало ты колыбелью творчества —

одиночество. Одиночество.

Ты не печалься

Там, где сосны,

Где дом родной,

Есть озера

С живой водой…

Ты не печалься,

Ты не прощайся —

Все впереди у нас с тобой.

Как кукушке

Ни куковать,

Ей судьбы нам

Не предсказать…

Ты не печалься,

Ты не прощайся,

А выходи меня встречать.

Над равниной

Встает заря.

Синим светом

Полны моря…

Ты не печалься,

Ты не прощайся,

Ведь жизнь придумана не зря!

Будет радость,

А может, грусть…

Ты окликни,

Я оглянусь…

Ты не печалься,

Ты не прощайся,

Я обязательно вернусь.

Маленький принц

Кто тебя выдумал,

Звездная страна?

Снится мне издавна,

Снится мне она…

Выйду я из дому,

Выйду я из дому —

Прямо за пристанью

Бьется волна…

Самое главное —

Сказку не спугнуть,

Миру бескрайнему

Окна распахнуть…

Мчится мой парусник,

Мчится мой парусник,

Мчится мой парусник

В сказочный путь.

В детстве оставлены

Давние друзья…

Жизнь – это плаванье

В дальние края.

Песни прощальные,

Гавани дальние,

В жизни у каждого

Сказка своя.

Ветреным вечером

Смолкнут крики птиц,

Звездный замечу я

Свет из-под ресниц…

Тихо навстречу мне,

Тихо навстречу мне

Выйдет доверчивый

Маленький принц.

Синие линии

Лягут на траву,

Тихо по имени

Принца назову.

Только пойми меня,

Только ты жди меня,

Слышишь, ты жди меня,

Жди наяву…

Только тебе

Полжизни, наверное, мы провели

в аэропортах, в такси, на вокзале…

На всех параллелях бескрайней земли,

казалось, везде нас любили и ждали…

Но в Братске, в Париже, на Кубе, – везде

Кому я был нужен? Только тебе.

Входили мы в горький, нерадостный мир.

О как нас с тобою всю жизнь прогибали!

Стихи не печатали. В телеэфир

лучшие песни мои не пускали.

И в этой неоднозначной судьбе

кому я был нужен? Только тебе.

Сегодня на родине климат другой.

И снова мой стих ко двору не пришелся…

Командует нынче телец золотой.

Похоже, что хрупкий наш мир раскололся…

Ни важным персонам и ни голытьбе, —

я нужен, как прежде, только тебе…

«Люди умирают не в больницах…»

Люди умирают не в больницах.

Пусть страшны и язвы и бронхит, —

от недугов можно излечиться.

Как спасти нам души от обид?

Жизнь людскую долго ли разрушить?

Сразу, без сомнений, до конца…

Души погибают от бездушья

и от бессердечности

сердца.

Я не могу иначе…

Нет без тревог ни сна, ни дня.

Где-то жалейка плачет…

Ты за любовь прости меня,

Я не могу иначе…

Я не боюсь обид и ссор,

В речку обида канет…

В небе любви такой простор —

Сердце мое не камень.

Ты заболеешь – я приду,

Боль разведу руками.

Все я сумею, все смогу —

Сердце мое не камень.

Я прилечу – ты мне скажи,

Бурю пройду и пламень.

Лишь не прощу холодной лжи —

Сердце мое не камень.

Видишь – звезда в ночи зажглась,

Шепчет сынишке сказку…

Только бездушье губит нас,

Лечат любовь да ласка.

Я растоплю кусочки льда

Сердцем своим горячим.

Буду любить тебя всегда —

Я не могу иначе…

Серенады

Божественный век серенад!

Сочувствует небо влюбленным…

Притих очарованный сад.

Гитара звенит под балконом…

Как юный Ромео красив!

Вечерней зари позолота…

Какой незабвенный мотив!

Какие высокие ноты!

На воле поют соловьи, —

Не в душном корыте гарема.

Венеция – песня любви.

Милан – это вам не Сан-Ремо,

где в музыке явный прогресс.

От новшеств сих ахну и эхну.

Искусство сбежало с небес.

Ликует бездушное техно.

Возрос потолок децибел.

Любовь перешла на бульвары.

Интимный романс устарел.

Гогочут электрогитары.

Стиль нашей попсы хамоват.

А нежность давно упразднили.

Не слышно в наш век серенад, —

балконы в Москве застеклили.

«Снова хищники делят добычу…»

Снова хищники делят добычу.

Снова выстрелы рядом слышны.

Снова новых стервятников кличат

на просторах Великой страны.

Край отеческий неузнаваем.

Погибает родительский дом.

Мы с тобою покоя не знаем.

Мы с тобою остались вдвоем…

Снова нас к обывателям тащат.

Только сердца ресурсы бедней.

Снова день для работы – пропащий…

Сколько в жизни потерянных дней!

Мы измучились. Сникли. Устали.

Но потерянных дней не вернуть.

Не доплыли мы.

Не дописали.

Ничего. Как-нибудь… Как-нибудь…

Все опасней вокруг. Все опасней.

Темнота настигает и днем.

И свое несогласье напрасно…

И напрасно поем мы живьем…

Мы на воле живем, как в неволе.

Трудно даже от горя вздохнуть.

Нет героев на главные роли.

Ничего… Как-нибудь… Как-нибудь…

Развлекают нас и растлевают.

Но с тобой не расстанемся мы.

Только жаль, что сердца остывают

от веселья, от этой чумы.

Сколько в песнях надуманной фальши.

Так навязчив их наглый прибой…

Нам уйти бы!

Подальше. Подальше.

Ничего. Я с тобой. Я с тобой.

Все разбито. Остались осколки

наших разнообразных Расей.

Голоса нашей юности смолкли.

Нету больше надежных друзей.

Измельчали великие реки

и уходит из классики суть.

И со мною осталась навеки

только ты, моя Нежная Грусть.

Мы с тобою пока еще пашем,

хоть дается нам все нелегко…

До нечаянной Радости нашей

словно в юности, – так далеко.

С каждым днем нам все горше и горше,

с каждым днем все трудней и трудней.

Только ты для меня все дороже,

все родней, все родней, все родней…

Гнусный век не попросит прощенья.

Не вздохнет, опечалившись, Русь.

Только ты для меня утешенье,

только ты, моя Нежная Грусть.

Наши птицы уже не летают.

Наши песни уже не звучат.

Даже правда дороги не знает…

Нет пути ни вперед, ни назад.

Ты сама понимаешь, родная:

перепутье – не истинный путь.

Ничего. Как-нибудь дохромаю…

Ничего. Как-нибудь… Как-нибудь…

«Опадает, как ясень, стих…»

Опадает, как ясень, стих.

Вышло время надежд моих.

Очень много сказать хотел,

ради песни на все готов.

Нет возможности. Есть предел.

Мало верных людей и слов.

Что останется после нас?

Чье ученье и чей рассказ?

Разве выскажешь гром, грозу,

этот воздух, и тьму, и свет?

Пел подснежник весну в лесу.

Слов у нас этой песни нет.

Так безумно тебя любил,

что сказать не хватило сил.

Драгоценна твоя слеза.

Что словесность в сравненье с ней?

Не уста говорят – глаза,

и мелодия слов сильней.

А потом… разве я герой?

С детства в сердце жила боязнь,

что казалось строфе порой —

шли слова из стихов на казнь.

Уж такой был в душе накал,

а не высказался – смолчал…

Но молчанье еще не ложь.

В интонации между строк,

друг заветный, лишь ты поймешь,

что хотел сказать, да не смог.

Всем свой стих. И всему свой час.

Вновь забвенья взойдет трава.

Но останутся после нас

недосказанные слова…

На даче

А снег идет с полудня неустанно…

Все дачные дороги замело.

Такое счастье!

Ты играешь гаммы,

и в доме нашем ясно и светло.

Мне этого все время не хватало!

У нас всю жизнь – дороги да дела.

А дома

нам бывало – слишком мало.

Казалось, нас вселенная звала…

И мы срывались с места и летели.

Мы жизнь страны боялись проглядеть.

И кое-что

мы все-таки успели

увидеть,

и влюбиться,

да и спеть!

Но сколько было горя и обмана,

участья в нашей жизни подлецов…

Такое счастье!

Заживают раны,

становится спокойнее лицо.

О как тебя запихивали в старость

еще с далеких молодежных дней!

Ты все снесла.

Ты не сопротивлялась.

Лишь стала чуть мудрее и грустней.

И путешествовать теперь охоты нету.

Нас не зовет возвышенная даль.

Такое счастье!

Авиабилеты

сданы.

Без нас случится этот фестиваль.

Мы раньше были – дети коллектива.

А нынче

люди – частники везде.

Разделены железно наши нивы,

не подойти к соседней борозде.

От нас, новорежимные, отстаньте!

Вы все сейчас

друг с другом на войне.

Танцуйте,

веселитесь,

музыканьте!

Оставьте только нас наедине.

Здесь даже окна светятся любовью.

Здесь долгих дней святое торжество.

Такое счастье!

Вместе мы с тобою.

А больше нам не надо ничего.

Пускай сейчас ты выглядишь устало,

душа жива и разум невредим…

Еще с тобой мы сделаем немало

без просьб, без понуканий, —

как хотим.

Нам хватит заоконной панорамы.

Претензий нет ни к людям, ни к судьбе.

Такое счастье!

Ты играешь гаммы.

И ноты в сердце просятся к тебе.

«Небогатая наша эпоха…»

Небогатая наша эпоха.

Пусть в кармане порой ни гроша,

все же раньше мы жили неплохо,

и жила еще в людях душа.

Были раньше скупее объятья.

Был добрей и скромнее народ.

Ах, какое прелестное платье!

Как тебе это платье идет…

Были чистые радости в прошлом.

Есть обновка. Нарядец к венцу.

Ах, как шло тебе платье в горошек!

Как тебе этот шарфик к лицу…

Становились красивей заботы.

Чуть наряднее стало житье.

И уж самый пронырливый кто-то

зарубежное возит шмотье.

Понемногу и нас выпускают…

Пусть сестренка тебе привезет,

эта шубка не бог весть какая,

но тебе она очень пойдет!

Стиль модерн или доброе ретро?

Слава Зайцев все знал наперед,

утверждая с достоинством мэтра:

«Этот цвет Вам, бесспорно, пойдет!»

…Наши сказки не сделались былью.

Знали бедность мы и дефицит.

А теперь познаем изобилье,

что в глазах воровских мельтешит.

Нынче только роскошество в моде.

Башли – главные наши мечты.

Красота остается в природе.

Только в обществе нет красоты.

Ну, а мы стали старше и проще.

Нам теперь не до новых красот.

Мы идем по березовой роще.

Как тебе эта роща идет!

Всё нам помнятся юные годы…

И теперь этот лес и жнивье.

Вся родимая наша природа —

вот любимое платье твое.

Родилась ты на солнце у Волги.

Помнишь ты, как пылал Сталинград.

И в тебе эти волны не смолкли,

в каждой ноте и нынче звучат…

Ветряные просторы родные.

Волжский плес… Заливные луга…

Как ты любишь цветы полевые!

Как идет тебе Волга-река!

Так пой, дорогая!

Лишь в голосе сердца такое раздолье,

Что вольным напевам внимает судьба.

И слушают птицы,

И слушает поле,

И слушает небо тебя.

Сегодня в России мелодиям тесно.

Со сцены покорно ушли голоса.

Но ты моя радость,

Но ты моя песня,

А все остальное – попса.

Сейчас наша песня уходит в подполье,

Сейчас наша песня почти не слышна.

И только надежда

На вольную волю

Разбудит людей ото сна.

Я знаю, я верю, что ты не уступишь

Ни сладостной лести, ни злу, ни рублю.

А сердце не купишь,

И счастье не купишь,

Не купишь улыбку твою.

Мы нынче живем приземленно и пресно.

Забыли мы небо и звездную даль.

Но ты моя радость,

Но ты моя песня,

И свет, и полет, и печаль…

Так пой, дорогая! Последней любовью

Озвучена наша земная судьба.

И слушают птицы,

И слушает поле,

И слушает небо тебя.

«Понимаешь, одни… мы остались одни…»

Понимаешь, одни… мы остались одни,

отзвенели и песни, и здравицы…

А друзья наши прошлые, словно огни,

в отдаленной тени растворяются.

Мы с тобою их видели только вчера,

как всегда, энергично здоровыми.

Все расписано мудро у них.

Им пора

поспешать за кумирами новыми.

Может, что-то сумели открыть и они,

может, нас посчитали пижонами

за нахлынувший холод.

В осенние дни

и леса, и слова обнаженнее…

Обнаженнее сердца отрывистый стук

сквозь аккорды мелодии молкнущей.

Слишком долго и нежно плясали вокруг

дифирамбов веселые полчища.

Все мне кажется: в зиму откроется дверь,

мы от серых снегов не укроемся.

Все привычней для нас ощущенье потерь,

все труднее мы с кем-нибудь сходимся.

Понимаешь, одни… мы остались одни…

Значит, надо быть проще и бережней.

И солгу я тебе, что, как в давние дни,

все прекрасно у нас, все по-прежнему.

Золотая ты моя, золотая

Пусть сегодня мы одни. Ты немного отдохни.

Золотая ты моя, золотая.

В эти сумрачные дни непогоду не вини.

Пусть остались мы с тобою одни.

Не волнуйся, не грусти. Не волнуйся, не грусти.

Золотая ты моя, золотая.

Душу чистую спаси. И лампаду не гаси —

Вспомни истинных святых на Руси.

Были непогодь и мгла. Ты одна меня спасла.

Золотая ты моя, золотая.

Мою душу поняла. Всех врагов отогнала.

Незаметно чем могла, – помогла.

Как умел я – так и пел. Что хотел я – то и пел.

Золотая ты моя, золотая.

Черный ворон присмирел. Я пока что уцелел.

Только песню увели на расстрел.

Ты прошла сквозь гарь и дым светлым ангелом моим.

Золотая ты моя, золотая.

Божьим промыслом храним, сниму печальный грим

И останусь молодым-молодым.

Мелькают календарные листы

«Я боюсь „Последних известий“…»

Я боюсь «Последних известий».

Что ни новость – то криминал,

да утехи богатых бестий, —

на Канарах – элитный бал.

Я боюсь «Последних известий».

Слушать больше уже нельзя,

как родную страну бесчестят

наши западные «друзья».

Мы свои козырные карты

открываем, шутя, врагу.

И летят, летят миллиарды

в нашу газовую трубу.

Нету наших былых заводов.

И сегодня спасенья нет

ни от гибнущих самолетов,

ни от падающих ракет.

Время тяжкое… Время злое…

Сообщения вновь горьки:

в шахте угольной под землею

задыхаются горняки.

А учеба! А наши дети!

Вместо русского языка,

как гонять на велосипеде,

обучается мелюзга.

Я боюсь «Последних известий».

Эти новости не по мне:

под судом тот, кто прям и честен,

а мошенники – на коне.

Криминал с олигархом вместе.

Вновь ребенка убил злодей…

Я боюсь «Последних известий»,

этих новых дурных вестей.

Вновь теракты.

А это значит —

наша гибель невдалеке.

И нормальные люди плачут,

и хохочут на «Маяке».

Оказались…

Оказались мы все туземцами.

Мы отдали свою страну

за Макдоналдс, за кока-колу,

за стакан вонючего Пепси.

Оказались мы все туземцами.

Мы отдали свои заводы,

комбинаты, аэродромы

за невнятный какой-то ваучер,

за невнятный и непонятный…

Стал для нас этот самый ваучер

и дурманом, и наваждением,

как фольга для темных туземцев,

для забытых Богом пигмеев.

Стал дурманом он в одночасье

для доверчивого народа,

для народа, в котором были

Ломоносов и Циолковский,

для народа, который миру

дал Курчатова, Королева…

И теперь мы живем в стране,

где вся жизнь началась с обмана.

Оказались мы все туземцы,

как они, – живем на юру.

Дети парада Победы

1

Мы – дети парада Победы,

голодные дети войны,

простившие личные беды

великим победам страны.

Мы помним те грозные марши,

страны молодой седину

и лица измученных старших,

прошедших сквозь эту войну.

Немного мы видели света.

Нас ветер суровый ласкал.

Но отблеск парада Победы

и нашу судьбу освещал.

2

И вновь возникали парады Победы —

Гагаринский подвиг в апрельские дни.

И в каждой семье – космонавтов портреты

среди самых близких друзей и родных.

Бессмертная прима в классическом танце.

Открытья ученых. Строительный лес.

Страна принимала парад гидростанций,

и мы улетали на Братскую ГЭС.

Стихи во весь голос читали поэты,

услышав народа лирический зов.

На Маяковской – Парады победы,

Парады победы поэм и стихов.

3

Но алые звезды страны потускнели.

Все ярче стал блеск зарубежных монет.

Партийные лидеры забронзовели,

и стало все меньше стихов и побед.

А нынче и вовсе – эпоха сменилась.

Задолго до «Курска» пошли мы ко дну.

Сдались чужеземному богу на милость.

Проспали, продали, пропили страну…

Все делаем нынче мы с бухты-барахты.

В карманы народа чиновник залез.

Аварии в небе. Трагедии в шахте.

ЧП потрясло легендарную ГЭС.

Мы бросили лучших в пучину лишений —

рабочих, ученых и учителей.

И мы принимаем парад поражений,

парад унижений достойных людей.

Все реже нам снятся парады Победы…

Стирается правда великой войны.

С нас требуют нынче: забудьте про ЭТО.

Для нового времени вы рождены.

Мы стали такою удобной мишенью.

Так весело нас на лопатки кладут!

Парад поражений. Парад поражений…

Неужто такой у России маршрут?

Авария

Все мы сбиты одной машиной,

абсолютно новой машиной,

недавно сошедшей с конвейера…

Травмирован весь народ.

У всех у нас травмы разные.

У рабочих переломаны руки.

У иных перебиты ноги.

Но чаще всего (так задумано) —

покалечена голова.

Все, что раньше казалось правдой,

Теперь для нас стало ложью.

И черное стало белым.

И напрочь отбита память.

…Объявили машину в розыск.

Ищут вроде бы очень тщательно.

Только что в этих акциях толку,

если главное дело сделано.

(Не нашли же ни одного заказчика

самых громких и злых убийств.)

Розыск все еще продолжается.

Покамест ясно одно:

у водителя не было прав

и это была иномарка.

SOS!

Морской сигнал «Спасите наши души!»

звучит сейчас все чаще на земле.

Духовный свет осмеян и разрушен,

и свет зари скрывается во мгле.

Над честностью общественность смеется.

Победы прошлых лет уценены.

Все нынче в нашем доме продается.

А душам, как известно, нет цены…

О, сколько человеческих трагедий

во времена бесчеловечных дней!

Духовный СПИД шагает по планете,

а он – увы! – телесного страшней.

Какие жили на Руси светила!

Не зря

все флаги были в гости к нам!

Была сильна

духовностью Россия,

сильна – пренебрежением к деньгам.

Как нынче наша денежность коварна!

Как стадо,

деньги стали нас пасти.

А общность бездуховная – бесправна.

Самим себя

немыслимо спасти.

На поле жизни, как на поле боя,

такой пришел талантливый злодей…

Спасите наши души от разбоя!

Спасите души маленьких детей!

Спасите нас от горького известья,

что наша заболочена стезя.

Спасите от позорного бесчестья,

от купли и продажи всех и вся.

Спасите нас!

Нам некуда податься

от крови, заливающей экран,

от развлекательных программ,

от святотатства,

от ваших омерзительных реклам.

В эфире слово праведное глушат.

Наука гибнет.

Уничтожен труд.

И даже крик: «Спасите наши души!»

хозяева услышат, —

не спасут.

…Но храм последний все же не разрушен.

Бездушье не повсюду привилось.

И все слышней: «Спасите наши души!»

SOS! SOS! SOS!..

«Мы начали рынок с продажи Державы…»

Мы начали рынок с продажи Державы.

Мы отдали земли. И продали славу.

Потом нашим дедам спокойно сказали:

«Напрасно всем миром страну защищали.

Напрасно страдали. Напрасно старались.

Напрасно безропотно в плен не сдавались.

Давно надо было Державу свалить…

Как вас угораздило столько прожить?»

Но люди смекнули: здесь что-то не то:

смотрите, страну продают, как авто.

Чтоб эту аферу торговцам не сглазить,

сумели страну перестро… перекрасить.

Потом разобрали ее на запчасти,

и каждой запчасти раздали по власти,

чтоб власти любой – ну хоть самую малость —

от этой лихой распродажи досталось.

В кювет тарантас наш летит – будь здоров! —

уже без мотора и без тормозов.

Теперь понаставили всюду палатки.

И в них продают от Державы остатки.

Страну продают – да все чаще на вынос, —

со знаком не «плюс» для Державы, а «минус».

Так, значит, еще от России убудет.

Торгуют Державою новые люди.

Они энергичны. Они моложавы.

Мы начали рынок с продажи Державы.

«Среди прочих реклам, что проели мозги…»

Среди прочих реклам, что проели мозги,

нынче всюду пестрят объявления:

«Продается участок у самой реки

и делянки для новых строений».

А для тех, кто не очень понятлив и для

тех, кто врубится всенепременно,

пишут нынче и так: «Продается земля».

Откровенно. И современно!

«Продается земля. Продается земля» —

раньше это шептали украдкой.

А теперь транспарант

«Продается земля»

над Рублевкой и над Ленинградкой.

Поначалу как будто шел свет из Кремля…

Начиналось как будто за здравие!

А посмотришь теперь:

«Продается земля» —

и Рязанщина, и Ярославия.

Все в России сегодня идет на торги.

Мы – заложники приватизации.

Продается усадьба. И дом у реки.

И рыбалка должна продаваться.

Наверху озадачены:

в «этой» стране —

что еще бы отнять у народа?

Есть проект продавать по приличной цене

за кордон

нашу пресную воду…

Нам и так на земле все труднее дышать.

Души юных сражает бессилье.

Может, скоро и воздух начнут продавать

олигархи из новой России?

Говорили нам деды: «Бесценна земля.

Ничего нет родней…»

Тем не менее

«Продается земля. Продается земля» —

все пестрят и пестрят объявления.

Все хочу космонавтов спросить, что летят

на дорогах, недавно открытых…

Что, какие рекламы висят

там, на дальних межзвездных орбитах?

Пусть расскажут, дадут свой разумный ответ:

как сейчас, в нашем рыночном раже,

не пришел ли черед и небесных планет

на космической распродаже?

Нет ли нынче и там, среди прочих реклам,

чтоб мы, сирые, знали заранее:

«Продается, мол, некий космический хлам

и планета – Земля и земляне».

Мы давно уже здесь потеряли покой,

и, уж если спасения нету —

кто,

какой олигарх или дьявол какой

купит нашу родную планету?

Мы – индейцы

Черный парус над Волгою реет.

Время новых монет и идей.

Первым делом – убрать поскорее

с глаз долой стариков и детей.

Повернувши на запад антенны,

скажут: времечко ваше ушло…

Мы – индейцы. Мы – аборигены.

Нам осталось всего ничего.

Дело близится к скорой развязке.

Стала жизнь веселее и злей.

Знаменитые русские сказки

съел заморский злодей Бармалей.

Честность стала монетой разменной.

Смерть добра. Кошелька торжество.

Мы – индейцы. Мы – аборигены.

Нам осталось всего ничего.

Запустенье славянского брега.

Вся Европа – разверзнутый ад.

Под разбойную музыку века

православные церкви бомбят.

Снова шляется горькое горе.

На разбитых дорогах – разбой.

И томятся холодные зори

над покинутой нами землей.

Дорогая страна расставанья!

Мой навеки покинутый дом…

Запоздалая нежность прощанья

подступает к гортани комком.

Русь навеки уходит со сцены.

Люди схожи с опавшей листвой.

Мы – индейцы. Мы – аборигены.

Нас осталось всего ничего.

Мы уже не взойдем из-под снега.

Я – никто. Я – ничто. Я ничей.

Не схватиться за поручни века

проходимцев, убийц, палачей.

Смутной жутью отравлены гены.

Божье предали мы Рождество.

Мы – индейцы. Мы – аборигены.

Нам осталось всего ничего.

Подаянье

Нету средств к существованью.

Не в цене сегодня труд.

Слесарь просит подаянья.

Безработным подают…

Урезается питанье.

У сирот во всю крадут.

Дети просят подаянья —

их жалеют, подают…

Пенсионная удавка.

А старик еще не плох.

Ладно… Выпишем прибавку.

Жри, проклятый, чтоб ты сдох!

В Академии разруха.

Красть ученый не горазд.

Просит милости наука.

Кто поможет? Кто подаст?

Рынок – божье наказанье.

Ум – за разум. В сердце – лед.

Совесть просит подаянья.

Ей никто не подает.

Оккупация

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

А. Ахматова

Мы с самого детства живем

под гнетом, под страхом, под выстрелом.

…В ту пору наш дом, наш район

и мы оказались под Гитлером.

И буйствовал чертополох.

И в селах, пьянея от ярости,

орали: «Цурюк! Хенде хох!»

продажные русские старосты.

Повсюду немецкая речь

хозяйничала в оккупации.

И все ж мы сумели сберечь

Отчизну, и песню, и нацию.

Но недруги стали хитрей.

Суют нам подачки грошовые…

Расплывшись в улыбке «о’кей!»

твердят наши старосты новые.

Какой бесподобный маневр:

включите российские станции, —

и речь на английский манер,

и музыка – американская.

Задействован тайный запрет,

страшнее указа кремлевского…

В эфире Фатьянова нет.

Не слышно давно Исаковского.

Гнетет нас всемирная ложь.

Меняется ориентация.

Транзистор включишь

и поймешь,

что снова живешь в оккупации.

«Вот и влезла в управу кухарка…»

Вот и влезла в управу кухарка.

Вот и вышла кухарка во власть.

На своих прародителей харкнув,

над народом потешилась всласть.

Вот и вывезли Дуньку в Европу.

Впечатлений глубоких полна,

там сменила рабочую робу

на костюм от Версаче она.

Вышли дамы немытые в дамки.

Получили такие права!

Все скупили:

старинные замки,

бриллианты, дворцы, острова.

Леди всеевропейского срама

мир приличий развеяли в прах.

Эти «звезды», «легенды», «мадамы»

станцевали на наших костях.

Взяли верх самозванные клики.

Всех под корень наш век подкосил.

…Исчезают иконные лики

дочерей православной Руси.

«Мелькают календарные листы…»

Мелькают календарные листы.

Еще грохочут праздничные даты…

Да вот мешают жить фронтовики!

Они в победе нашей виноваты.

Они в своих помятых пиджаках,

как тени тех триумфов и печалей,

на нынешних нарядных площадях

еще трясут железками медалей,

напоминая,

что была страна

великая – не только по размерам,

где был порядок,

армия сильна

и где хотелось каждому

быть первым.

Хотя давно планете внушено:

войну, бесспорно, выиграли Штаты,

и ни при чем красноармейцы,

но

в победе эти тоже виноваты.

У них, бедняг, все нынче невпопад.

Они творят негромкую молитву,

глазами нашей совести глядят

на воровскую русскую элиту.

Претят элите наши старики,

родные наши прадеды и деды.

Они для боссов —

не фронтовики.

Они для них —

виновники победы.

Ведь, если бы не ихний стоицизм, —

идти сквозь гром до самого Рейхстага,

давно бы был у нас монетаризм,

давно бы были рыночные блага…

Узнали б раньше пепси и Клико,

не «Жигули» б совковые лакали,

а пили бы баварское пивко,

да Куршавель исправно посещали…

И даже наш догадливый народ

понял намек из радиобеседы:

кто развернуться рынку не дает?

Да всё они – виновники победы.

Кому в стране расстрелянных нужны

их честные слова и мемуары,

рассказы их про тяготы войны,

атаки, отступленья и пожары?

Теперь иной, не праздничный парад,

салют из фейерверков оголтелых…

Как хорошо,

как пламенно горят

дома для ветеранов престарелых!

От новых бед мы их не защитим.

А их,

как адмирала Ушакова,

причислить не мешало бы к Святым.

Да, видно, свято место не готово…

Теперь и церкви не защищены.

И, дьявольским оружием бряцая,

по зову сатаны

из-за спины

в священников стреляют негодяи.

И если нынче все наоборот,

и о добре понятие иное,

и стал манкуртом

доблестный народ,

и подвиги объявлены виною,

я славлю честь и мужество вины!

Но царствует беспамятство в народе:

Когда в чести губители страны.

Спасители отечества не в моде!

Теперь квартирки выдать им хотят.

Есть несколько «хрущовок» на примете…

И пусть они в глазах не мельтешат!

У большинства

квартиры на том свете.

Мисс

Одеваться нынче трудно. А раздеться – пустяки.

Полуголых аксельраток принимают Лужники.

Под удары ритм-машины в пляске

лазерных лучей

смесь Вальпургиевой ночи и Египетских ночей…

Новодевичий напротив монастырь. Москва-река.

И лохмотьями России проплывают облака…

Здесь со всей страны огромной

на эстраде собрались

мисс Воронеж, мисс Калуга

и всех прочих весей мисс.

…Ресторанная межпуха. Иностранные авто.

Подъезжают бизнес-леди в палантинах и манто.

– Ваше место – третье слева.

Проходите в первый ряд, —

плечи, бедра и софиты здесь особенно слепят…

Суетится юный зритель, чтоб пробиться на экран.

Спонсор здесь не «Большевичка».

Спонсор – лично Сен-Лоран!

Журналист хватает приму:

«Мне единственному дашь, —

это будет мой коронный, обалденный репортаж!»

– Не стыдишься, мисс? —

«Ни капли. Ибо голые тела

не стыдней реклам прокладок

да продаж из-за угла».

Голос авиакомпаний: «Будем девочек возить

по Лас-Вегасам и Ниццам. Будем их…

благотворить!»

От восторга у красавиц потекла с ресничек тушь.

И оркестр не «буги-вуги» —

грянул наш победный туш!

…Только вдруг средь фей российских,

нешекспировских Джульетт

промелькнул на фоне задника —

оранжевый жилет.

В королевстве грез и денег —

непредвиденный сюжет:

этот весь пропахший потом,

в пятнах извести жилет.

Средь костюмов от Диора,

средь Одиллий и Одетт

этот мразный, безобразный,

перепачканный жилет.

А за ним второй и третий —

ни конца, ни счета нет.

Словно нет ни кофт, ни платьев —

сплошь оранжевый жилет!

Медсестра. Швея. Актриса.

И на всех на них надет

тот единый безразмерный, тот оранжевый жилет.

И студентка, и крестьянка в тот наряд облачены.

В нем – немое отраженье

бывшей «солнечной» страны.

– Это что за наважденье? Стыдоба! Галиматья! —

От испуга прихихикнул резвый менеджер Илья.

Кто-то крикнул: «Это нонсенс!

Режиссер, гасите свет!» —

Но сияет этот рыжий ослепительный жилет!

Грозный голос из партера:

«Завтра будем их судить.

Нарушенье объявленья:

„В спецодежде – не входить“».

Свет зажгли… Ну, слава Богу! —

прежний праздник невредим.

Нет оранжевых жилетов. Все исчезло, аки дым.

…Где, в какой тмутаракани затерялись их следы, —

на туманных перегонах, на урочищах беды…

Далеко отсюда пресса, шоу-бизнес, свет реклам.

Сапоги да накомарник. Бедность с горем пополам.

Здесь окрест все мелколесье. Мелковата и река.

А душа – она как пропасть.

И страшна, и глубока.

Не железная дорога, а судьба – железный путь.

А на небо… а на небо даже некогда взглянуть.

Не найти в стране размытой

тех дубрав и переправ,

где Каренину под поезд бросил

жалостливый граф.

Мчится злобой опаленный

наших дней электровоз,

и шарахаются бабы с насыпи да под откос.

Запыленный подорожник да унылый бересклет.

Три лопаты да мотыга. Да оранжевый жилет.

– Только ты меня, товарищ из столицы, не жалей.

Лучше давешний остаток нам в граненые разлей.

Как намаешься со шпалой —

не поднимешься с колен.

Хуже Кате на асфальте, —

там сплошной канцероген.

Тут ни спонсоров, ни денег,

даже плохоньких мужей.

Только ты, милок, не надо…

не юродствуй, не жалей…

Лучше выпьем напоследок, выпьем,

Господи спаси,

за такое постоянство женской доли на Руси.

Ты ответь-ка мне, писака, это правда, что у вас

нынче самых длинноногих выставляют напоказ?

Говорят, что наши девки

всех на свете превзошли…

Платят труженицам тела иностранные рубли…

Верещат о милосердье лихоимцы да шуты…

Только это все неправда. В жизни нету красоты.

…Но спектакль не остановишь.

Все участники игры

гримируются под юность. Спасу нет от мишуры.

Отвлеченье развлеченьем?

Шоу-бизнес вместо зла?

В стиле нового мышленья все раздеты догола…

Реформация подмостков?

Конкурсанты – телеса.

Новых соцсоревнований наступила полоса…

Между телом и душою воздвигается забор.

Непродуманный сценарий.

Бесталанный режиссер.

Представление в разгаре. И стоят в тени кулис

мисс Железная дорога и Асфальтовая мисс…

«Эпоха срама и греха…»

Эпоха срама и греха.

Пошло все нажитое прахом.

И думали у нас верха:

кого назначить олигархом?

И началось: грабеж, разбой.

И пешки выходили в дамки —

и восхищали люд простой

их яхты, острова и замки…

И ты, брат, лучше промолчи

об их деяниях зловредных.

Они на то и богачи,

чтоб беспардонно грабить бедных!

Сиди. Не рыпайся. Никшни!

Гляди в грядущее со страхом.

Пусть знают люди в наши дни:

нельзя перечить олигархам!

В лицо их знает вся страна.

Они важны необычайно.

Но главных боссов имена

есть государственная тайна.

Мы опускаемся на дно.

Любуемся всемирным крахом.

И знаем в принципе одно:

нельзя перечить олигархам!

Сиди. Не рыпайся. Никшни.

Борьба в условиях конкретных

богатым по фигу.

Они

и дальше будут грабить бедных.

«Как-то мимоходом, между делом…»

Как-то мимоходом, между делом

было все на первых на порах…

Был обыкновенным бизнесменом,

нынче он – почтенный олигарх.

Куплены и промыслы и вышки,

даже фестивальное кино.

Деньги на оффшорах, – не в кубышке.

Мелочь остается в казино…

Все должно и дальше получиться!

С каждого движения – навар.

Вас, таких, на свете – единицы.

В общем, это штучнейший товар.

Вновь решать вам ваш интимный ребус:

надо б прошвырнуться – но куда?

Те же все Канары да Лас-Вегас…

Скучно вы живете, господа.

Нефть уже давно осточертела.

Смольный, что ли, взять да прикупить?

Может быть, для смеха, не для дела

главного партнера разорить?

С кем бы из правительства откушать?

Тигра, что ли, в доме завести?

Фабрику дурацкую порушить?

Памятник какой-нибудь снести?

…В яхте, в океане, не на суше

пляшет зарубежная звезда…

Плещется шампанское из душа…

Скучно вы живете, господа.

Моды изменяются в богеме.

Прежнюю нимфетку прогони!

В наше развлекательное время

ночи привлекательней, чем дни…

Крутится продажная рулетка.

Рядом, своим выигрышем горда,

спит очередная малолетка…

Скучно вы живете, господа.

«В Лужниках, на Болотной и в Митино…»

В Лужниках, на Болотной и в Митино,

там, где Мойка и Невский пассаж,

сколько нужно актеров на митингах,

громогласных, впадающих в раж!

В барабаны пустые ударим!

Крохи правды прочтем между строк…

Пусть актеришка этот бездарен,

но опасен компьютерный блог.

Есть у этих актеров гастроли.

Ждут в глубинке их новый приезд.

Но неважно расписаны роли,

и подводит заученный текст.

Драматург их творит по подсказке.

Пошловат и длинен монолог.

Здесь вся грязь предается огласке.

С матерком политический слог.

И на фоне всеобщего ора

в их речах не понять ничего.

И не тянет народ на суфлера, —

на трибунах не слышат его!

Режиссеры идут на уловки.

Кукловод управляет толпой.

Даже платят порою массовке

за приход, за приезд, за простой.

В каталажку кого-нибудь спрячут.

Будет снова безмолвен народ.

Что назавтра в России маячит?

Революция? Переворот?

Кто взойдет? Кто потерпит фиаско?

Сатана все уже просчитал…

Драматической будет развязка

и непредсказуем финал.

Деньги

Деньги есть – я король.

Деньги есть – я герой.

Прав я во всем и всегда,

даже если я Бог Вреда.

Я деньгами спасаем.

Неприкасаем.

Если я и закона вне,

суд на моей стороне.

Деньги есть – я умен.

Деньги есть – я силен.

Деньги при сегодняшнем нашем «изме» —

философия жизни.

Деньги преобразуют нас

в степень злобствующих гримас.

И ворье у нас и крысье.

Деньги – это наше все.

«Нас окрестили тюрьмой и войной…»

Нас окрестили тюрьмой и войной,

в жизнь пропуская сквозь мелкое сито.

Верные псы мои – боль и обида

с первых шагов увязались за мной.

Все же легко нам – шагать налегке!

Были порой мы в славе и силе…

Вместе махали хвостом и скулили,

Слышали вместе команду: «К ноге!»

Нетути больше тех верных дворняг.

Время другое. Собаки другие.

Более цепкие. Более злые.

Псы не отпустят тебя ни на шаг.

Переступили мы свойский порог.

В дружбе отказано даже собакам.

Наш горизонт затемнен и заплакан.

Души пустые. Пустой поводок.

Права человека

Был общий дом, похожий на приют…

И было много бед общенародных.

Но было право у людей на труд.

И не было в России безработных.

И в том необеспеченном быту

тянулись люди не к деньгам, а к знанью.

Исполнили мы давнюю мечту —

бесплатное для всех образованье.

Не за границей Крым был и Кавказ.

На отдых право ими подтверждалось.

Но как-то раз в один недобрый час

страна с укладом этим распрощалась.

Теперь свобод бесчисленных не счесть.

На те права мы наложили вето.

Зато уполномоченные есть,

что ведают правами человека.

Пустых словес плетутся кружева.

Нас приучили за реформы биться.

Теперь нам дали

новые права:

На воровство.

На подлость.

На убийство.

Не мы

На русскую землю пришли «демократы».

Мы жизнь и судьбу отдаем под заем.

Была наша Русь и сильна и богата.

Теперь мы богатства свои продаем.

Какие у нас ураганы – растраты!

Какая трагедия древней земли!

На землю родную пришли геростраты.

Труды россиян и смели и сожгли.

Как выжгли леса, как сгубили заводы,—

ни в сказке сказать, ни пером описать…

Как лихо прошло разделенье народа!

Покорная масса. Зловещая знать.

Мы стали страною утех и разврата,

Богатств наших кровных открыли краны́.

Пройдохи-деляги глядят воровато.

Кайфуют в оффшорах убийцы страны.

Родная Россия сегодня – калека.

Сегодня тельца золотого рука

отбросила нашу страну на полвека,

а может… а может… увы! – на века.

Легко променяли мы душу на злато.

Помочь своим ближним уже не моги.

В славянской общине идет брат на брата.

Родные народы сегодня – враги.

В команде господствуют легионеры.

Растеряна наша могучая рать.

Мы ранены тяжко осколками веры,

и правды крупицы уже не собрать.

Страна, как Христос на Голгофе, распята.

Грехи наши тяжкие не прощены.

На русскую землю пришли «демократы».

Не мы правим бал. Мы глухи и немы.

«Чего ж так, мой милый, мы с юности маемся?…»

Чего ж так, мой милый, мы с юности маемся?

Ведь с сердцем открытым приходим на землю мы…

Помочь ради Бога друг другу стараемся,

а зло – по идее – для нас неприемлемо.

Я знаю, я знаю, – мы все не безгрешные,

зато хоть не рвемся в компании властные…

Но что же все злыдни

такие успешные,

а остальные

такие несчастные?

Песенка о господах и госпоже

Ах, господа! Ах, господа!

Какая всюду красота!

Народ глядит, разинув рот,

На презентации господ

В Санкт-Петербурге и Москве,

И во дворцах, и на ТВ.

Какой изысканный народ!

Какой изящный бутерброд!

Какая всюду красота!

Ах, господа! О, господа!

…Но в лохмотьях страны, в ожерелии зла

Госпожа Нищета нас за горло взяла.

Коль приходит беда – отворяй ворота!

Правит бал на земле госпожа Нищета.

Мы друг другу кричим: «Господа! Господа!»

Но значительней всех госпожа Нищета.

Вот она появилась, – и нет ни черта.

Правит бал на земле госпожа Нищета.

Мы погрязли в беде. И душа в темноте.

Поклоняются все госпоже Нищете.

И распятого Бога не сняли с креста.

Правит бал на земле госпожа Нищета.

Хвостатые

Давно Homo Sapiens встал с четверенек.

Давно наши предки лишились хвоста.

Помог нам невольный упорнейший тренинг,

судьба помогла нам и Божья мечта.

Людей озарила Всевышняя милость.

Смогло человечество на ноги встать.

Духовная сила у нас появилась,

отличная форма. Античная стать.

Но жизнь человечью так и не обустроив,

безбожные особи снова хотят

собратьев вернуть к первобытному строю,

в глобальных масштабах вернуться назад.

На старом Арбате мы продали знамя,

что доблестно реяло перед полком…

И некто бездарно командует нами.

А мы, аки прежде, виляем хвостом…

«Ах, это время, друзья, не по мне…»

Ах, это время, друзья, не по мне.

Жаль, что все это поняли поздно…

Только валюта нынче в цене,

а остальное все несерьезно.

Образование налегке.

Врачи, инженеры – сплошь недоучки.

Подлог —

наш правительственный ЕГЭ.

Дипломы куплены на толкучке.

«Девяностые жуткие годы…»

Девяностые жуткие годы…

Прекратилась былая семья.

Разведенные наши народы

не вернулись на круги своя.

Что границы?!

Ах, их рисовали

дилетанты

везде и всегда…

Но сейчас перелеты зажали,

перестали ходить поезда.

Разломилась былая громада

на пятнадцать смешных округов.

Это круги пока что не ада,

но уж точно – не райских садов.

А у самого синего моря

были друзи,

а стали враги.

И на всем евразийском просторе

незалежными стали круги.

Украинец и щирый и клевый —

и в Москве далеко не плебей.

Ну а там – западенская мова

все отчетливей: «Бей москалей!»

О былом нашем братстве – ни звука,

чтоб не портить «арийских» детей.

В тех кругах

круговая порука

антирусских идей и статей.

Как сумели святое разрушить?

Ведь была же страна, как семья.

Даже души, бессмертные души

не вернутся на круги своя…

«Вновь в умах российских непогода…»

Вновь в умах российских непогода.

Вспомним все. И снова повторим.

Бойня восемнадцатого года…

Русские стреляют по своим.

Русскими в ту пору называли

всех, кто, покоряясь кутерьме,

на Руси,

на родине печали,

жил в непредсказуемой стране.

Родину бросали под откосы.

Страх в душе людей неистребим…

Пишутся нелепые доносы —

русские стреляют по своим.

В плановом хозяйстве – все по плану.

Как в селе: посадки да жнивье.

Гении эпохи. Командармы.

Цвет Руси ушел в небытие.

Выбито талантливое профи.

Мы своих коллег не пощадим!

Пастернак. Ахматова. Прокофьев…

Русские стреляют по своим.

Скольких мы товарищей предали!

Скольких выбивали из седла.

Многие отчизну покидали.

Как ты это, родина, снесла?

Верилось: наступят перемены!

Вот и перестройки дождались…

Боссы убираются со сцены.

Выскочки на сцену взобрались.

Собственность – хорошая приманка.

Демократ, он неопровержим.

Из радиостанций и из танков

русские пуляют по своим!

Тут не скотландярдовец был нанят,

не пришедший из тюряги тать.

Свой, недавно избранный парламент

сами ухитрились расстрелять!

Истинною карою Господней

стала эта страшная стрельба.

Снова по законам преисподней

строится российская судьба.

Впали в нищету интеллигенты.

В моде – необузданный экстрим.

Снова в напряженные моменты

русские стреляют по своим!

В этом – неразгаданная тайна.

Залп еще последний не утих, —

вроде бы попал в своих случайно…

Сколько их, случайностей таких!

Делаем мы нынче, что прикажут.

Наши предприятия громим.

Землю отдавая в распродажу —

русские стреляют по своим.

Были мы – лентяи, выпивохи…

Нынче – киллер наш непобедим.

Признанные снайперы эпохи —

русские стреляют по своим.

«Мы прожили духовное крушенье…»

Мы прожили духовное крушенье.

В реке Судьбы уж не отыщешь брода.

Живем с тобой в эпоху покоренья

досель

непокоренного народа.

Мы знали всё – и взлеты, и паденья,

седой мороз, засушливое лето,

боролись с тенью,

радовались свету

и дожили до светопреставленья.

«Езды в этом веке много…»

Езды в этом веке много.

Машин появилось – смерть…

Да что-то юлит дорога:

объезды да круговерть.

Изгибы ее, извивы…

Змеистость – ее закон.

И, кажется, шины лживы,

и катимся под уклон.

Нас беды пока минуют.

(Спасительны виражи…)

Но выскочить на прямую —

не вздумай, не согреши!

Стиль вечновилянья вреден.

Послушный труслив зигзаг…

Ладно. Решились. Едем

под запрещающий знак!

Помяни мое слово

Я уже говорил в своих книгах и песнях,

что продолжится бой, возродится основа.

Люди станут людьми. И Россия воскреснет.

Помяни мое слово. Помяни мое слово!

Я уже говорил: непростые сюжеты

нас еще ожидают среди мрака земного.

Пробиваться не просто через тернии к свету.

Это очень не просто. Помяни мое слово.

Нас опять окружают недобрые силы.

Снова наша дорога бесконечно сурова.

Нам еще предстоит постоять за Россию.

Помяни мое слово. Помяни мой слово!

В песнях останемся мы

«Овации Колумбам достаются…»

Овации Колумбам достаются,

цветами

всех

не жалуют подряд…

Рекламные летающие блюдца

вдогонку

лишь за первыми летят.

Чертовски привлекательны детали:

палаточный таежный интерьер…

О сколько,

только вспомните,

справляли

целинных и строительных премьер!

Трещали кинокамеры и ФЭДы,

гитарам было жарко,

как в бою,

умело верещали про победы

испытанные боги интервью.

…Еще все было

вроде как вначале,

еще шли поезда со всех сторон,

и ехали в них те,

что не попали

в парадный,

номер первый, эшелон.

А время буквы праздничные стерло,

торжественные гимны не допеты…

И первыми

исчезли репортеры,

ушло украдкой северное лето.

Гитарный цех тихонько разбегался,

чтоб к новым начинаниям поспеть,

а кто-то неэффектный

оставался

работать,

чертыхаться

и стареть.

Те первые, лихие те

украли

их песню,

их девчонок,

их почет…

Зато теперь

надежно, без аварий

по ЛЭПам ток промышленный течет.

Они уже не рвутся к новым высям,

отнюдь не привлекателен их вид,

и солнце сатирическое лысин

призывно

в репортажах не горит.

Солидные мужчины, не мальчишки,

лишь в сердце

бескорыстье сберегли,

и памяти помятые сберкнижки

хранят их звонкой юности рубли…

Все верно.

Есть и фронт, и край передний,

дома

и те читаются с лица…

Но есть

святое Мужество Последних, —

испивших свою чашу до конца.

В песнях останемся мы

Прощай, дорогая,

Горнисты поют…

Меня на пороге

Товарищи ждут.

Забыты печали,

Мосты сожжены.

Клубятся дороги

Гражданской войны.

Звезды останутся юными,

Песни останутся юными,

Юными звонкими струнами

В песнях останемся мы!

Свисток тепловоза…

Родная, прощай!

Зовет меня сердце

В невиданный край.

Там беркуты с ветром

Ведут разговор.

Целинные степи,

Былинный простор.

Я – песня в полете.

Любимая, верь!

Амурскую тайну

Я знаю теперь.

Нас ветер целует

В сухие уста.

По рельсовой стали

Пройдут поезда!

Звезды останутся юными,

Песни останутся юными.

Юными звонкими струнами

В песнях останемся мы!

Яростный стройотряд

Я – свежий ветер, огонь крылатый,

И наше время на циферблатах!

Пусть повезет нам в большом пути

От равнодушья себя спасти…

Радостный строй гитар,

Яростный стройотряд.

Словно степной пожар,

Песен костры горят.

Нет струн у сердца неопалимых.

И жажда счастья неутолима.

Я обращаюсь к своей любви:

Меня на подвиг благослови!

На перекрестках путей и мнений

Рождались звезды и вдохновенье.

И одержимость всегда права,

Когда находит свои слова.

Мы сильные духом. Мы дети земли.

Мы смелые. Сме́ли. И нас не смели́.

А стройотряды уходят дальше.

А строй гитары не терпит фальши…

И наш словесный максимализм

Проверит время, проверит жизнь.

Пока ты нужен людям

Судьба ведет жестокий счет

не праздников, а буден.

Она тебя не подведет,

пока ты нужен людям.

Пусть ты не слишком знаменит,

но жил ты не напрасно,

коль сердца ласковый магнит

работал безотказно.

Пусть говорят: Добро мотив

стал старым, неуклюжим…

Не верь. Ты молод и красив,

пока ты людям нужен.

Проверь, что выполнить сумел,

министр ты или клоун,

кого теплом своим согрел,

кого приветил словом.

К чему ловчить и ворожить,

взывать к богам и судьям?

Ты жил, живешь и будешь жить,

пока ты нужен людям.

Ты сам себя благослови

стать искренним и честным.

Бессмертье —

точный срок любви

к делам твоим и песням.

И закипит иной прибой…

Мы распри позабудем.

И примут люди главный бой

за всех, кто нужен людям!

Магнитка

Словно в песне, у Магнитной горы

Снова вспыхнули былые костры.

И пришли на свет костра

Молодые мастера

Из далекой довоенной поры…

Годы жизни – годы бед и побед.

Над Магниткой – нашей юности свет.

Свет далеких тех костров.

Свет негаснущих стихов —

Дорогая память прожитых лет.

Говорят, что надо жить с огоньком.

Мы дружили с настоящим огнем!

Вот и трогает до слез

Шепот сосен и берез,

Цвет травы, омытой первым дождем…

Все пройдет – усталость, гарь и печаль.

Все пройдет – навек останется сталь.

Сталь сердец и городов,

Сталь негромких наших слов

И ракет, летящих в звездную даль…

В сердце я навек сохраню

Искреннюю преданность вам —

Братья по судьбе, Братья по огню,

Братья по горячим делам.

Ямал

Говорили: «Он мал, да удал!»

Но не зря нас Ямал собирал…

И теперь по-иному звучит поговорка:

Наш Ямал и велик, и удал!

В твоих недрах – горячая кровь.

Только Северу не прекословь!

Пусть хозяевам тундры – полярным оленям

Не перечит рабочая новь!

Друг ты мой, Ямал, Ямал!

Я, как сказку, тебя открывал…

Ты – начало начал.

Ты мой главный причал.

Я с тобой стал великим, Ямал!

Берега океан штурмовал.

Нас на прочность Урал проверял…

Но своим многоцветным полярным сияньем

Всю Россию Ямал освещал!

Мы тебя не сдадим никогда.

Здесь родные для нас города…

Самым главным богатством любимой России

Оставайся Ямал навсегда!

Обнимая небо

Обнимая небо крепкими руками,

Летчик набирает высоту…

Тот, кто прямо с детства дружит с небесами,

Не предаст вовек свою первую мечту.

Если б ты знала,

Если б ты знала,

Как тоскуют руки по штурвалу…

Лишь одна у летчика мечта —

Высота, высота…

Самая высокая мечта —

Высота, высота.

Не штурвал, а небо крепкими руками

Обойму движением одним…

Ввысь летя ракетой, падая как камень,

От машины в воздухе я неотделим.

Обойму тебя я крепкими руками,

О тебе я в небе тосковал…

Я тебя осыплю звездными стихами —

В небе для тебя одной я их собирал…

Мы учим летать самолеты

Мы учим летать самолеты,

Мы учим их

страх побеждать,

Такая у нас работа —

Учить самолеты летать.

Все мы немножко мечтатели,

Скорей романтики,

Чем математики…

Просто мы все – испытатели,

Мы изыскатели

Небесных трасс.

Вот и одни мы за тучами…

Машина первая

Всегда чуть нервная,

К небу она не приучена,

И мне поручено

Ей крылья дать.

Каждый полет – расставание,

Ты не прощаешься,

Шутить пытаешься…

Сотни часов ожидания —

Как испытания

Твоей любви…

Слов о геройстве не надо нам.

Мы не приказами

К друзьям привязаны…

Счастьем побед и утратами

Мы крепко связаны

Между собой.

Человеческий фактор

Все больше аварий у нас в небесах.

Полеты проходят не гладко.

С трудом побеждаешь предательский страх,

когда пригласят на посадку…

У каждой аварии много причин.

Но как примитивны отчеты!

Комиссий до черта,

а вывод один:

во всем виноваты пилоты.

Мол, бесперебойно работал мотор,

и не было в небе теракта.

Был в полной исправности каждый прибор.

Подвел

человеческий фактор.

Но «фактор» вот этот

себя защитить

никак с того света не может.

И близким пилотов

приходится жить

вот с этой посмертною ложью.

Вельможный вердикт опровергнуть нельзя.

Решения их однозначны.

И только ребята – погибших друзья

ругнутся печально и смачно:

«Да разве хотели они погибать…

Они ж настоящие асы!

И технику кореши знали „на ять“.

И та же привычная трасса.

В Гражданке сегодня плохие дела.

Людей им ни капли не жалко…

А этой машине, что их подвела.

давно уже место на свалке».

И вновь катастрофа. Обломки горят.

Отчет сформулирован кратко:

И в данной аварии

вновь виноват —

увы! – человеческий фактор.

Проблема заранее разрешена.

Безмолвны людские утраты.

…И только

когда погибает страна,

пилоты не виноваты.

Созвездие Гагарина

Пусть звезды опять нам назначат свидание,

Мы слышим разряды космических вьюг…

Ты с нами, ты с нами идешь на задание,

Первый, верный, испытанный друг!

Ты мир подружил с удивительной сказкою,

Сияет улыбка, как зорька во мгле…

От этой улыбки, и доброй и ласковой,

Стало людям теплей на Земле.

В лесах за Владимиром сосны столетние,

И хмурое солнце под утро встает…

Не будет, не будет полета последнего —

Помнят люди твой первый полет.

Тебя вспоминают Парижа окраины,

Проспекты Москвы и рязанская рожь…

А дети на свете играют в Гагарина —

Значит, ты на планете живешь!

Все ближе, все ближе нам небо бескрайнее,

И подвигам в жизни не будет конца.

Восходит над миром Созвездье Гагарина —

К правде, к свету стартуют сердца.

Смоленская дорога

Судьба твоя – Россия,

Над речкою ветла.

Смоленская дорога,

Что к звездам привела.

Смоленская дорога,

Что к звездам привела,

Мальчишечья улыбка

Да мудрые слова…

Судьба твоя – Россия,

Да путь, что ты открыл,

Как будто ты из сказки

На землю приходил.

Все кажется – из сказки

На землю приходил.

У неба отпросился,

Да отпуск кратким был.

Судьба твоя – Россия,

Да звездные поля,

Да свежая могила

У древнего Кремля.

Та ранняя могила

У древнего Кремля,

Да нежность всей России,

Да песни соловья.

Судьба твоя – Россия,

И вьется вдаль, светла,

Смоленская дорога,

Что к звездам привела.

Смоленская дорога,

Что к звездам привела…

Мальчишечья улыбка

Да мужество орла.

Знаете, каким он парнем был!

Знаете, каким он парнем был,

Тот, кто тропку звездную открыл?

…Пламень был и гром,

Замер космодром,

И сказал негромко он,

Он сказал: «Поехали!»

Он взмахнул рукой.

Словно вдоль по Питерской,

Питерской

Пронесся над Землей.

Знаете, каким он парнем был!

Как поля родные он любил…

В той степной дали

Первый старт с Земли

Был признаньем ей в любви.

Знаете, каким он парнем был!

На руках весь мир его носил…

Сын Земли и звезд

Нежен был и прост.

Людям свет, как Данко, нес.

Знаете, каким он парнем был!

Как на лед он с клюшкой выходил!

Как он песни пел!

Весел был и смел,

Как азартно жить хотел!

Знаете, каким он парнем был…

Нет, не «был»! Ведь смерть он победил!

Слышишь дальний гром?

Видишь – это он

Вновь идет на космодром.

Говорит: «Поехали!»

И живой звездой

Словно вдоль по Питерской,

Питерской

Несется над Землей!

Как нас Юра в полет провожал

Звезды в степи

Вновь зацветут незнакомым огнем…

Где-то вдали

В чутком молчании спит космодром.

Новые люди придут,

Только друга не вернем…

Звезды под утро цветут

Незнакомым огнем.

Мы снова вспомним о нем,

О ласковом друге своем…

Вспомним звездный причал

И учебный штурвал,

Как нас Юра в полет провожал.

Вспомним о нем,

Жить рядом с ним нам с тобой повезло…

Вспомним о нем,

Нам он оставил любовь и тепло.

Все он оставил живым,

Кроме права делать зло.

Вот мы о нем говорим,

И на сердце светло.

Станет светлей,

Где-то чуть слышно вздохнут камыши…

Новых друзей

Ты поскорей заводить не спеши.

Знал невернувшийся друг

Эту преданность души.

В смутном предчувствии вьюг

Все не спят камыши.

Звезды в степи

Вновь зацветут незнакомым огнем…

Вся наша жизнь

Как бесконечная память о нем.

Будут улыбки побед,

Только друга не вернем.

Брезжит в тумане рассвет,

Словно память о нем.

Мы снова вспомним о нем,

О ласковом друге своем…

Вспомним звездный причал

И учебный штурвал,

Как нас Юра в полет провожал.

Птицы вылетают из гнезда

Посвящается КНААПО им. Гагарина

Дальняя дорога непроста,

Небо ослепительной лазури.

Птицы вылетают из гнезда,

Птицы Комсомольска-на-Амуре.

Вам заулыбалось свысока

Рыжее восторженное солнце.

Наши быстрокрылые питомцы, —

Птицы вылетают из гнезда.

Дальняя дорога непроста.

Взлетные распахнуты ворота.

Птицы вылетают из гнезда.

Счастья вам, удачного полета!

Вы не забывайте никогда

Первую рабочую обитель.

Вы летите, соколы, летите!

Птицы вылетают из гнезда.

Дальняя дорога непроста,

Рушатся спокойные границы.

Птицы вылетают из гнезда, —

Сильные встревоженные птицы.

Манит вас иная высота.

Мир еще прекрасен и бескраен,

Снова улыбается Гагарин, —

Птицы вылетают из гнезда.

Проданный космос

Несколько лет назад в некоторых средствах массовой информации появились сообщения о том, что Гагарин не летал в космос и закончил свою жизнь в сумасшедшем доме.

На звезды тоже пишутся доносы,

Клеврет карьеру строит из клевет,

В грехах российских обвиненный космос

облит стальным презрением газет.

Они шипят: наука всем постыла

и обречен космический маршрут.

А космонавты, – чтоб им пусто было! —

все наши баксы кровные прожрут…

Вновь обретен инстинкт уничтоженья.

Ведь так, – увы! – устроена земля,

что на ростки надежд, как на растенья,

в ненастный полдень нападает тля.

Гагарин – безвозвратно улетевший,

Гагарин – милый, честный и простой,

как Чацкий, был объявлен сумасшедшим,

и он, представьте, вовсе не герой,

а прозябал он в сумасшедшем доме, и у него 131-й номер,

и он недавно от горячки помер…

Позор, позор отечеству изгоев,

где подвиги становятся виной!

Страна, своих предавшая героев,

не может стать великою страной.

…Но в час иных, нештатных ситуаций,

когда бледнеет спелый диск луны,

и ангелы к компьютерам садятся,

и космонавтам навевают сны, —

сплетаются легенды и реальность,

а тайны так божественно просты,

что верится:

воскреснет гениальность,

и низость

убоится высоты!

И вновь окрепнут мускулы ракет.

И вновь забрезжит высшей правды свет.

И зря земная суетится тля:

космос ближе к Богу, чем земля.

Мне с детства снилась высота

Мне с детства снилась высота.

Мы с детства рвемся в поднебесье.

Со мной осталась навсегда

Моя несдавшаяся песня.

Пока вершина не взята,

Не смей до страха опускаться!

Она коварна, высота.

Она не любит покоряться.

Сквозь облака тревог

Блеснет зари улыбка…

Еще один рывок,

Еще одна попытка…

Блеснет зари улыбка,

И свет ее высок…

На свете выше высоты

Одна любовь – любовь земная.

Во имя веры и мечты

Мы в небо гордое взлетаем.

Нам с детства снится небосвод

И звезд серебряные чащи.

Я вижу свет иных высот

И слышу голос твой летящий…

Богатырская наша сила

То не грозное небо хмурится,

Не сверкают в степи клинки, —

Это батюшки Ильи Муромца

Вышли биться ученики.

За победу их ветры молятся,

Ждут их тернии и венцы,

Разгулялися добры молодцы,

Распотешились молодцы.

Эх, да надобно жить красиво!

Эх, да надо нам жить раздольно!

Богатырская наша сила —

Сила духа да сила воли.

Богатырское наше правило —

Надо другу в беде помочь,

Отстоять в борьбе дело правое,

Силой силушку превозмочь!

Темп

Старт, рывок и финиш золотой,

Ты упал за финишной чертой…

Ты на целый миг быстрее всех.

Мир, застыв, глядит на твой успех…

Мир, застыв, глядит на твой успех…

Ты на целый миг быстрее всех.

Все быстрей…

Мчится время все быстрей.

Время стрессов и страстей

Мчится все быстрей.

Бег рожденных молниями дней,

Век неутоленных скоростей.

Жизнь, ты все сложней, ты все быстрей.

Темп – наш современный чародей.

Темп – наш современный чародей.

Жизнь, ты все сложней, ты все быстрей…

След зари, бегущей по волнам.

Свет любви все ярче светит нам…

Верь своей невспыхнувшей звезде!

Ритм аккомпанирует мечте.

Ритм аккомпанирует мечте.

Верь своей невспыхнувшей звезде!

Да разве сердце позабудет

Над спортивной ареной капризное солнце…

И удача не каждому будет светить…

Вы на бой провожаете Ваших питомцев.

Этот взгляд никогда мы не сможем забыть…

Да разве сердце позабудет

Того, кто хочет нам добра,

Того, кто нас выводит в люди,

Кто нас выводит в мастера.

В этом зале Вы нам не читали морали,

Просто место нам всем в Вашем сердце нашлось.

Просто в Ваших глазах мы порою читали

И улыбку, и гнев, и безвыходность слез…

Все отдав до конца, трудный день отработав,

Вы о завтрашнем дне начинали мечтать.

Вы – конструктор побед, Королев наших взлетов.

Мы Вам верим и, значит, должны побеждать!

Мы уйдем, чемпионы и просто спортсмены…

Вам с другими придется с нуля начинать.

Вы таланту и мужеству знаете цену.

Пусть другие научатся Вас понимать…

Птица счастья

Птица счастья завтрашнего дня

Прилетела, крыльями звеня…

Выбери меня,

Выбери меня,

Птица счастья завтрашнего дня.

Сколько в звездном небе серебра!

Завтра будет лучше, чем вчера.

Лучше, чем вчера,

Лучше, чем вчера.

Завтра будет лучше, чем вчера.

Где-то гитара звенит…

Надежное сердце любовь сохранит.

Сердце любовь сохранит,

А птица удачи опять улетит…

Будет утро завтрашнего дня.

Кто-то станет первым, а не я…

Кто-то, а не я,

Кто-то, а не я,

Сложит песню завтрашнего дня.

Нет на свете танца без огня.

Есть надежда в сердце у меня.

Выбери меня,

Выбери меня,

Птица счастья завтрашнего дня!

Команда молодости нашей

С тобою мы объехали полсвета,

Но каждый раз тянуло нас домой!

Поставь мою любимую кассету,

Давай передохнем перед игрой…

Тебе судьбу мою вершить,

Тебе одной меня судить,

Команда молодости нашей,

Команда, без которой мне не жить.

Трава на стадионах зеленеет,

А мудрость, словно осень, настает…

Друг к другу мы становимся нежнее,

Когда борьба все яростней идет.

Со спортом мы расстанемся не скоро,

Но время не унять и не сдержать…

Придут честолюбивые дублеры,

Дай Бог им лучше нашего сыграть!

На верность проверяются таланты.

Нам есть за что судьбу благодарить:

Мы преданы единственной команде,

Команде, без которой нам не жить.

«Вновь возвращаемся к дням окаянным…»

Вновь возвращаемся к дням окаянным.

Грязь эта вся не по нашей вине.

Русские песни – как партизаны

в нашей давно уж не нашей стране.

Старое доброе время

Старое доброе время

было не так уж сладко…

Долгой учебы бремя,

скромная танцплощадка.

Снег еще белый-белый.

Дождь еще чистый-чистый.

Совесть не устарела.

Искренние артисты.

Грустно-веселый Чаплин.

МХАТ еще не поделен.

Мир еще не разграблен.

Руки еще при деле.

Старое доброе время.

В городе – фокс и танго.

Ну, а у нас в деревне

тихо звучит тальянка…

В детях души не чаем.

Тихо поем им песни.

Вместе поем

и вместе

праздники отмечаем.

Отдых сентиментальный.

Юрмала, как подарок…

Тайный кулич пасхальный

Так был и свят и сладок…

Другу не ставим палки

в трудной его карьере.

Терпим пустой прилавок.

Речи пустые терпим.

Вновь наберись терпенья!

Годы укрыты мглою…

Старое доброе время…

Новое время – злое.

«В непогоду – и в пургу, и в пыли…»

В непогоду – и в пургу, и в пыли —

мы к земле своей родной приросли.

Все, что было, что творилось в стране —

это было и в тебе, и во мне.

Мы считали кровным делом своим

стройку Братска, а потом – Усть-Илим.

И была одна на свете забота —

это общая со всеми работа.

С космонавтами с земли говорим,

а казалось, – вместе с ними летим!

Были радости. Были мрачные были:

мы глотнули и чернобыльской пыли.

В своем яростном и честном запале

власть советскую все вместе ругали.

Не сейчас, а вот, представьте, когда-то

мы общественною были палатой.

Мы с тобою не бросались друзьями

и не строили хоромов в Майами.

Ничего нам не светило вдали.

Мы к земле своей родной приросли.

Только стало жить на свете промозгло.

И в цехах могучих выбиты стекла.

«Мир» убрали и с земли, и с небес.

Утопили легендарную ГЭС.

И от слез земля родная промокла.

И великое искусство поблёкло.

Даже наш негромкий труд презираем.

Понемногу мы с тобой замолкаем.

Мы сегодня никому не нужны

у разбитого корыта страны…

Ракеты прошлого

«В карете прошлого далеко не уедешь».

М. Горький. «На дне»

Мерная история земли.

В каждом веке – новые приметы.

Мы в России пересесть смогли

из кареты прошлого —

в ракеты.

В ней, в карете, в космос не взлететь.

А с мечтой мы выросли высокой…

Вся планета ринулась смотреть

первый старт советского «Востока»!

Но пришли иные господа…

«Мир» по госзаказу утопили.

В эти распрекрасные года

все проекты дерзкие прикрыли.

Да. Хребет науки перебит.

В черный рынок бросились с разбегу.

Видно, пересесть нам предстоит

из ракеты прошлого —

в телегу.

Это наша игра

Этот спорт сегодня – фаворит.

Эти ритмы круче рок-н-ролла.

Вся планета нынче говорит

На прекрасном языке футбола.

Наша вера и любовь – футбол.

Наша песня до конца не спета.

Дружно скажем нашим: «НУЖЕН ГОЛ!»

Всем болельщикам нужна ПОБЕДА!

Ах, футбол – золотая игра.

Все трудяги, бойцы и таланты.

Вся команда у нас – мастера.

А вратарь – половина команды.

Ах, футбол – это наша игра!

Это наша игра, мастера.

Наша гордость и слава – футбол.

Все в атаку! Подача! Гол!!!

Все в атаку! – И придет успех!

Всей командой на защиту встаньте!

Наше правило – один за всех!

Ну а все за одного в команде!

Только вместе сможем победить!

Труд и воля – это наша школа.

Мы не зря умеем говорить

На всемирном языке футбола!

«Никто в наши дни не пройдет мимо кассы…»

Никто в наши дни не пройдет мимо кассы.

Нахальной валюты теперь произвол.

Сегодня у нас не спортивные асы —

деньги играют в футбол.

Нет самоотдачи и нет бескорыстья.

Новых Бобровых и Бесковых нет.

Команды у нас – как опавшие листья.

Давно уже нету престижных побед.

Померкли таланты. Пусты стадионы.

Так мало осталось надежных полей.

Футбол называли игрой миллионов.

Теперь это спорт миллионов рублей.

Проигрыш

Мы во многом, ребята, давно уж сдались иностранцам.

Мы давно уж другим оставляем вершины свои.

Счет 0:3, мы опять проиграли испанцам.

Проиграли по делу. Без подвохов и трюков судьи.

Этот проигрыш наш…

ну, не самая грустная повесть.

Есть другое, что нам доставалось и кровью

и потом…

А футбол? Что футбол!..

Мы борьбу за свободу и совесть

проиграли с разгромным счетом.

Дворовая игра

Дом кирпичный. Двор обычный

и пустырь вполне приличный.

Разбивались на команды

парни раннею весной.

И представьте, – по началу

мяч футбольный – мяч тряпичный,

мяч резиновый, а позже —

настоящий, надувной.

Две дворовые команды.

А финал – когда стемнеет…

Без судьи. И без офсайдов.

И три корнера – пеналь.

Тот, кто выиграл всухую,

тот, конечно, всех сильнее!

За победу капитану —

деревянную медаль.

Пусть строительной

ребята не имели подготовки,

но опять же очень просто —

с наступлением зимы

где-то доски доставали,

и хоккейные коробки

во дворах сооружали

сами наши пацаны.

В золотую шайбу

наши пацаны не попадали.

Даже лучшие из лучших

не пробились в мастера.

Но зато ни алкашами,

ни воришками не стали.

И сейчас порой нам снится

та дворовая игра.

Как щенят от двортерьеров

нас щемят воспоминанья.

Это было в прошлом веке.

Это было так давно…

У тинейджеров сегодня

новых мод благоуханье,

ну, а вместо спортплощадок

нечто вроде казино.

Волейбольным и футбольным

было истинное детство.

Мы вставали в строй спортивный,

как вставали из-за парт.

Нашим внукам наши игры

не оставили в наследство,

ни спортивную сноровку,

ни мальчишеский азарт.

Подвергаются насмешкам

физкультурные парады.

Лишь великая элита

продвигается на корт.

Игровые автоматы,

потайные автоматы —

самый массовый сегодня,

самый выигрышный спорт.

Танго, фокстрот и вальс

Давнее наше детство…

Все вокруг нас – свои.

Добрых тех дней наследство —

музыка и стихи.

В годы больших печалей,

в светлый счастливый час

взрослые танцевали

танго, фокстрот и вальс.

Танго, фокстрот и вальс —

милые и родные…

Танго, фокстрот и вальс —

вечно живые!

Пробуй крутые рифмы

и новизной дыши…

Но в современных ритмах

нету живой души.

Новые веют ветры.

Деньги пустились в пляс…

Где ты, родное ретро —

танго, фокстрот и вальс?

Други мои, оркестры!

Запад наш и восток…

Вспомните наше детство,

первой любви восторг!

Светлый огонь сердечный

в музыке не погас.

С нами, друзья, навечно

танго, фокстрот и вальс…

«Иная жизнь у северных людей…»

Иная жизнь у северных людей…

И оттого мы, словно дети, рады,

когда расставлен стол, трещат цикады

и тамада, как штатный лицедей,

заводит тостов сладкие баллады.

Нам просто очень хочется тепла.

Ведь я, отнюдь не напрягая память,

всё вижу скалы, снег, слепую заметь,

ты – бледною травинкой замерла…

Увы, и тундре хочется оттаять.

Но вот я легким допингом согрет.

Душа беспечной насладилась ленью.

И боле не пьянит воображенье

роскошных вин чарующий букет.

Я в дальний путь уйду без сожаленья.

Прости-прощай, восторженный елей!

Прощайте вы, словесные транжиры

Над фимиамом шашлыка и кира.

Мне клюквы боль дороже и милей,

чем радостная приторность инжира.

Ценю тепло, добытое трудом,

и нет для сибаритства оснований.

Кусты рябины тронул холод ранний…

Не обносите чарками с вином.

Не обманите пряными словами.

Северная песня

Северный круг

Ветров и вьюг…

Северный гордый народ.

Рядом с пургой

Над буровой

Делает круг вертолет.

Здесь мы нашли

В недрах земли

Месторожденье тепла.

Вьюгам назло

Солнце взошло,

Только ты с трапа сошла.

Ты в эту темь —

Солнечный день.

Я – твой полярный олень.

Север Земли…

Здесь мы нашли

Месторожденье любви.

Рядом с тобой —

Все по плечу!

Ты улыбаешься мне…

Лишь захочу —

Солнце включу

Нашей озябшей стране.

Нашим теплом

Землю спасем,

Северным нашим теплом…

Север – мой дом,

Север – мой друг,

Север – спасательный круг…

«Так грустно, что все проходит…»

Так грустно, что все проходит,

что светлый огонь погас.

Так мало живых мелодий

осталось в душе у нас.

А мир стал угрюм и тесен.

Так больно глазам во мгле.

Так мало красивых песен

на нашей большой земле.

Уходит невольник чести.

Не счесть нам своих потерь.

Так редко поем все вместе

мы в нашей стране теперь.

…Только знаю: где-то рядом,

может, даже очень близко,

за рекой, за Дивноградом

есть у музыки прописка.

Там совсем не заграница.

(Просто адрес неизвестен…)

Там таинственные птицы

вспоминают наши песни.

Там зеленые ансамбли

нашей певческой природы.

Я все думаю:

не там ли

сохранились наши ноты?

Я все думаю: и вправду

эта радость где-то рядом —

за горами, за долами,

за неслышными веками…

До свиданья, Москва!

На трибунах становится тише…

Тает быстрое время чудес.

До свиданья, наш ласковый Миша,

Возвращайся в свой сказочный лес.

Не грусти, улыбнись на прощанье,

Вспоминай эти дни, вспоминай…

Пожелай исполненья желаний,

Новой встречи нам всем пожелай.

Расстаются друзья.

Остается в сердце нежность…

Будем песню беречь.

До свиданья, до новых встреч.

Пожелаем друг другу успеха,

И добра, и любви без конца…

Олимпийское звонкое эхо

Остается в стихах и сердцах.

До свиданья, Москва, до свиданья!

Олимпийская сказка, прощай!

Пожелай исполненья желаний,

Новой встречи друзьям пожелай.

Люди из нашего круга

«Отзвенели пионерские зорьки…»

Отзвенели пионерские зорьки.

То не ветер над равниной шумит.

Это вздох людей – глубокий и горький.

И листва надежд с деревьев летит.

Были взгляды, словно яркие блицы.

Не скрывал я, простодушный, огня…

Слишком рано довелось засветиться.

Слишком рьяно распалили меня…

Гроз в России не бывает без молний.

А без вспышки мне и дня не прожить…

И решили потаенно, безмолвно

приглушить меня, прибить, притушить.

Сами тихо в кабинетах коптели,

от бумаг не поднимая лица…

Потушить меня, пригнуть не сумели.

Кто-то выкурил меня до конца.

Я – окурок двадцать первого века.

Отчего же вновь вниманье привлек,

несмотря на чье-то высшее вето,

слабо тающий в ночи огонек?

Может, песенка моя не допета?

Может, каждый в наши дни – пилигрим?

Но кого-то огонек сигареты

вдруг утешит:

ты во тьме не один!

«Нас нарочно разводят, как разводят мосты…»

Нас нарочно разводят, как разводят мосты,—

с человеком, с которым был недавно на «ты»,

с нежной радостью встреч и с печалью утрат,

с тем, что правдой считалось лишь месяц назад.

Наблюдатель стоит где-то тут, за углом,

и при нем не моги показаться вдвоем

ни с товарищем, лучшим из верных друзей,

ни с единственной, главной идеей своей.

Все невзгоды скорее сдадутся двоим,

а со мной совладать будет легче с одним.

И, подкравшись тихонечко из темноты,

нас нарочно разводят, как разводят мосты.

Отрекаясь от чьей-то родной нам судьбы,

мы нелепо и немо встаем на дыбы…

По перилам осклизлые цепи скользят,

и опоры беспомощно в небе висят…

С грузом злобы в утробе плывут корабли.

Если б были мы вместе, они б не прошли.

Только каждый один, как начало начал,

и ознобно чугунным плечам по ночам…

Из «бывших»

I

Всех враз, под одну под гребенку,

чтоб не было комплексов лишних!

Тогда я, почти что ребенком,

услышал словечко

из «бывших».

Прекрасное равенство было

иль серая масса прохожих…

Считалась великою

сила,

где все друг на друга похожи.

Но вдруг…

словно в сердце заноза,

как хрупкая песня фаянса,

в общагах завода,

в колхозах,

в модели рабоче-крестьянской —

встречались осколки дворянства.

Родные по сердцу, по крови —

осколки дворянских сословий…

Ах, эти нечастые встречи

с тем,

кто еще помнил французский,

с изысканной русскою речью,

в костюме потертом и узком.

Ему в эти дни «не светило».

Он был средь ненужных и сникших.

И шепотом мать говорила:

«Он тоже из наших,

из бывших».

Пусть «бывших» до срока списали

под злые анкетные муки,

пусть их зажимали, сажали,—

они о себе заявляли

в строительстве,

в театре,

в науке.

Не враз стало подданным ясно:

в субстанциях краснознаменных

из «бывших» немало прекрасных

творцов

и великих ученых.

Им в партии не было места.

Но даже в военное время

считались в Генштабе советском

с их «бывшим»

тактическим мненьем.

II

Теперь ту страну подкосили.

Хребет у державы сломали,

и в новой невнятной России

советские «бывшими» стали.

Блокада над прошлым, блокада.

Рецепт, как и прежде, известен:

избавиться «нынешним» надо

от бывших поэтов и песен,

от бывших побед и открытий,

от памятников героям.

Теперь снисхожденья не ждите, —

мы всех вас до срока уроем!

Сегодня вы – лишние люди,

как раньше индейцы, как инки,

вас точно, заразы, не будет

на нашем сияющем рынке!

Одним повелительным жестом

смогли уничтожить, убрать и

расправиться с русским наследством

всей демократической ратью.

III

Мы слышим надсмотрщиков, слышим.

Но мы унижаться не станем.

Родители были из «бывших»,

теперь стали «бывшими» сами.

Приемник не делайте тише!

Не нужен податливый микшер.

Пускай нынче каждый услышит:

«Козлы! Вы из прошлых. Из бывших!»

Скучнеют вокруг демократы.

Кривятся вокруг либералы.

Им «бывшие» путают карты,

сметают порой с пьедестала.

В стране олигархов и нищих

так много, представьте, «из бывших»,

веками России служивших,

достоинства не уронивших,

не наполнявших кубышек,

друзей и зверей не губивших,

безумно и нежно любивших,

Россию в себе не убивших

из «бывших».

«В столице нам жить не пристало вчерашним…»

В столице нам жить не пристало вчерашним.

Заботы о моде – ох! – так нелегки…

Туристы глазеют на странные башни —

квартал «Москва-сити» у русской реки.

Мы сами порою припомним не сразу,

что срыто вот здесь, что повалено там…

Лишь дождик – арбатский дьячок сероглазый

поет панихиду снесенным домам.

За речкой, за старой Рузой

…Над шоссе – дымовая завеса,

в чаще – кашель усталых берез,

и глаза подмосковного леса

все красней от рябиновых слез.

Шизофреники или святые,

люди с проседью в желтых кудрях

собирают осколки России

на полянах, в церквах и стихах.

Что заброшено, то и забыто,

заболочен заветный родник,

и поник

твой воспетый, пропитый,

твой тургеневский русский язык…

Ах, как русских по свету носило,

как косило войной да тюрьмой…

Ты все дальше уходишь, Россия,

ты уже не вернешься домой,

где за речкой, за старою Рузой,

средь осин, средь осенних лесов

бродят двое оставшихся русских,

верных родине верностью псов.

Боевые, босые, бусые,

матерясь и лаская как мать.

собирают осколки России

и не могут,

не могут собрать.

«Здесь мы с тобой имели честь родиться…»

Здесь мы с тобой имели честь родиться.

Крестили нас

холодная Нева,

соборы нашей северной столицы

и вечные, как небо, острова.

Баюкали нас —

с Финского залива

летящие промозглые ветра —

над городом трагически красивым,

суровым, словно исповедь Петра.

Став памятником с самого рожденья,

как памятник достался он и мне,

как символ Божества и Вдохновенья

и Мужества на вздыбленном коне.

Здесь жили гениальные провидцы.

Здесь помнят тайны царского двора,

и помнят пожелтевшие страницы

святую вязь гусиного пера.

В таинственных аллеях царскосельских

златые сочинялись письмена,

а дружеству,

как в юности лицейской,

поэзия по-прежнему верна.

Жестокости железная дорога.

Седой непререкаемый гранит.

И вечно

у тюремного порога

бессмертная Ахматова стоит.

Омытый наводнениями город

трудился, веселился и страдал.

Царь Петр, царь Александр

и царь Голод

здесь правили свой самый главный бал.

Я слышу и сейчас сквозь канонаду

несломленной судьбы колокола.

Мой город,

разрывающий блокаду,

блокаду бессердечности и зла.

Не вырвано убийственное жало.

И снова честь и совесть не в чести.

И Петр

еще сорвется с пьедестала,

чтоб снова нашу родину спасти.

Ленинграду

Не жилище, не скарб, не золото,

не замшелый конторский хлам,

а характер родного города,

как наследство, пожалован нам.

И с годами растет уверенность:

прав был город мой, мне отдав

суверенность свою

и северность,

свой нелегкий, суровый нрав.

В дни, когда по-дурацки смолоду

от любви я сбивался с ног,

горделивую дозу холода

растопить я в себе не мог.

В самых южных морях прогулочных,

словно Севера атташе,

серой Балтики дождик сумрачный

все ношу в моросящей душе.

В годы гроз побратавшись с тучами,

знаю боль роковых вестей.

Независимых, неуступчивых

выбираю себе друзей.

И, уверовав в песни вольные.

точно в срок, пусть за этим смерть,

все стремлюсь я в каре крамольное

на Сенатскую площадь поспеть.

И с врожденной приязнью к резкому

в жизни,

словно в жестокой войне,

все иду я, иду по Невскому,

по опасной его стороне…

Поэт-фронтовик

Памяти Евг. Долматовского

Фронты поднимались под песню твою.

И сам ты не дрогнул в смертельном бою.

Ты слышал прощальный товарища крик.

Ты видел страны перекошенный лик.

Поэт-фронтовик. Поэт-фронтовик.

Недолгая радость. Большая печаль.

И вновь, как на фронте, туманится даль…

И вновь, как на фронте, от бед и обид

Солдата спасет поэт-фронтовик.

Нелегкая жизнь ветеранов войны

На паперти неблагодарной страны.

Но помнить о каждом, о каждом из них, —

Завет твой потомкам, поэт-фронтовик.

Поэт-фронтовик. Поэт-фронтовик.

Недолгая радость. Большая печаль.

И вновь, как на фронте, туманится даль.

Но верность и дружба в сердцах твоих книг,

Поэт-фронтовик. Поэт-фронтовик.

Уводит поэта небесный конвой.

Но песни, как птицы, вернутся домой.

И ты вместе с песней вернись хоть на миг,

Поэт-фронтовик. Поэт-фронтовик.

…И ты возвращайся, вернись хоть на миг,

Поэт-фронтовик. Поэт-фронтовик.

Другой штаб

Нашей памяти нет старенья.

Мы на годы войны глядим:

были беды и пораженья, —

все же верилось: «Победим!»

Аргумент был у наших веским:

наш командный состав не слаб.

Маршал Жуков и Василевский —

вот такой был в стране генштаб.

Эти люди в огне сражений

создавали войны сюжет —

и стратегию наступлений

и грядущей победы свет.

…С неких пор у нас перемены.

В рынок люди вовлечены.

Главный штаб у нас

не военный,

штаб коммерческий у страны.

Всё в России теперь с изнанки,

и другое житье-бытье.

Главный штаб —

капитал да банки.

Нынче деньги решают все.

В этом штабе – другие парни.

С нашим воинством нет родства.

В штабе нынешнем командармы

спекуляций и воровства.

Подходящего нету колера,

чтоб замазать витрину дня.

Маршал евро, полковник доллара —

вот такая теперь броня.

Эти воины святотатства

и с рублем, и с «у.е.» на «ты»,

намечают блицкриг богатства

и стратегию нищеты.

Белоруссия

Белый аист летит,

над белесым Полесьем летит…

Белорусский мотив

в песне вереска, в песне ракит…

Все земля приняла —

и заботу, и ласку, и пламя.

Полыхал над землей

небосвод, как багровое знамя.

Наша память идет

по лесной партизанской тропе,

Не смогли зарасти

эти тропы в народной судьбе…

Боль тех давних годин

в каждом сердце живет и поныне,

В каждой нашей семье

плачут малые дети Хатыни…

Белый аист летит

над Полесьем, над тихим жнивьем.

Где-то в топи болот

погребен остывающий гром.

Белый аист летит,

все летит над родными полями,

Землю нашей любви

осеняя большими крылами…

Молодость моя,

Белоруссия,

Песня партизан,

Сосны да туман.

Песня партизан,

Алая заря…

Молодость моя,

Белоруссия.

Беловежская пуща

Заповедный напев, заповедная даль.

Свет хрустальной зари, свет, над миром встающий.

Мне понятна твоя вековая печаль,

Беловежская пуща, Беловежская пуща.

Здесь забытый давно наш родительский кров.

И, услышав порой голос предков зовущий,

Серой птицей лесной из далеких веков

Я к тебе прилетаю, Беловежская пуща.

Многолетних дубов величавая стать.

Отрок-ландыш в тени, чей-то клад стерегущий…

Дети зубров твоих не хотят вымирать,

Беловежская пуща, Беловежская пуща

Неприметной тропой пробираюсь к ручью,

Где трава высока, там, где заросли гуще.

Как олени с колен, пью святую твою

Родниковую правду, Беловежская пуща.

У высоких берез свое сердце согрев,

Унесу я с собой, в утешенье живущим,

Твой заветный напев, чудотворный напев,

Беловежская пуща, Беловежская пуща.

Вчера

Вчера я этого не знал…

Вчера теплее было лето.

В арбатский мой полуподвал

так много проникало света!

Вчера беднее были дни

и добросовестней расчеты.

Формировалась без войны

мечты бесстрашная пехота.

Вчера я многого не знал.

Вчера все волги были чище.

Дворец добротный не стоял

на бывшем нищем пепелище.

И были ласковые сны

и добросовестные книжки

на фоне краткой тишины,

на фоне мирной передышки.

И начинались без тебя,

как бы шутя, как бы игриво,

междоусобная борьба

и человеческие взрывы.

С трудом рассеивался дым.

И было трудно обнаружить,

когда стреляют по своим

из сделанного мной оружья.

Вчера я этого не знал…

Я лишь сейчас почуял это.

Народ от зла оберегал

неосторожного поэта.

…Уже отправились в полет

стихи изысканней и лучше.

Мне в них тепла не достает…

О будь так добр, день минувший,

меня отставшим объяви,

прими в объятия свои,

в одежды скромные одень,

недавний день, вчерашний день…

«Куда идет маршрутное такси…»

Куда идет маршрутное такси:

В Измайлово иль только до Петровки?

О Господи, спаси

и пронеси

хотя бы до ближайшей остановки.

Зачем нам кто-то выдумал маршрут?

Права́ есть у водителя.

Нет прáва.

Сиди уж и молчи, пока везут.

Свернуть нельзя ни влево, ни направо.

Куда идет маршрутное такси?

Что фарам там нашептывает сумрак?

Водитель, только скорость не гаси,

не дай нам оглядеться и подумать.

Вам к выходу?

Постойте, вы за мной.

Панический охватывает ужас.

Отравлены трубою выхлопной,

зачем-то

кем-то выведенной в кузов.

Куда идет маршрутное такси?

В названьи даже есть противоречье:

Такси – куда сказал, – туда вези.

Маршрутный…

может, общечеловечий?

«Мы прожили две непохожие жизни…»

Мы прожили две непохожие жизни.

Одна где-то в прошлом.

Другая – сейчас.

Но даже в эпоху волюнтаризма

друзья и товарищи были у нас.

Сегодня вокруг не друзья – конкуренты.

Приют альтруистов последних сожжен.

И с нас ухитряются брать алименты

за прошлую жизнь.

За друзей – не за жен.

Души бескорыстной и чистой просторы

накрыл этот рыночный низкий туман.

Друзья растворились. Остались партнеры.

Остались дельцы.

Воровство да обман.

Общинный уклад стал уделом насмешек.

Соборностью нынче мы пренебрегли.

Возносятся личности. Личности пешек,

стремящихся в короли.

Культ личности…

Вождь был во френче и с трубкой.

Культ этот с трудом мы сумели снести.

От прежнего культа – обрезки, обрубки…

Командуют нынче

не культ, а культи.

Как вертят кульбиты культяшки, культяпки!

С большими деньгами

кули – как нули.

И снова Россию кладут на лопатки,

да так, что холопы вождя не могли!

На личности мы разменяли общину.

Вот новый мессия!

Вот прима! Звезда!

Присмотришься ближе:

не личность – личина.

Под нею зияющая пустота.

В победном реестре зияют изъяны.

…И все ж чуть уверенней стали шаги.

Обидно одно:

распрощались с друзьями.

Вокруг конкуренты, братки да враги.

«К сенсациям резко возрос интерес…»

К сенсациям резко возрос интерес.

Порою мы вновь доверяем наитию…

Подавлены массой сверхновых чудес,

случайностью мы объясняем открытия.

Во власти и в сласти рекламных огней

в удачливом малом мы чествуем гения

и спорим в компаниях – что же важней:

недели труда или миг озарения?

Бессмысленен этот поверхностный спор.

Наука, как встарь, доверяет выносливым.

…О, сколько учился великий помор

и сколько стерпел, чтобы стать Ломоносовым!

«Можем, ребята, и мы отличиться…»

Можем, ребята, и мы отличиться,

Лишь бы повыгодней выдумать феньки.

Главное нынче – обогатиться.

Деньги не пахнут! Не пахнут деньги!!!

Люди богатством болеют, как корью.

Вдруг где-то рядом выстрел бабахнет.

Врете, проклятые, что деньги не пахнут.

Большие деньги пахнут кровью…

Все мы ранены временем дальним

От минувшего некуда деться.

Не погасли былые огни.

Трудовое военное детство.

Наши послевоенные дни.

Все ровесники – Зыкина, Яшин —

жили общим нелегким трудом,

помогали измученным старшим,

сторожили покинутый дом, —

коммунальный,

многоквартирный,

где все жители – просто свои…

Здесь простились с обителью мирной

члены взрослые нашей семьи.

На войну, за победой ушли вы.

Был священным верховный приказ.

Даже бедность была справедливой, —

не такой,

как богатство сейчас.

И порою мне, как откровенье,

память шлет свой мерцающий свет,

как в совхозе «Поля орошенья»

я работал с двенадцати лет.

Опоздать не посмел я ни разу.

Был не первым в семье трудовой.

Но, наверно,

был самым чумазым

я в слесарной своей мастерской.

Мастеров наших строгие лица.

Муфт и вентилей добрый запас…

И святая потребность трудиться

с той поры не покинула нас.

…Все проходит. Приходит в забвенье.

Как все это безумно давно!

Нет совхоза «Поля орошенья»

возле станции Косино.

С прошлых лет убираются сходни.

Кадры прошлого притемнены.

Может, главное в нас и сегодня —

Мы подранки.

Мы дети войны.

Все мы ранены временем дальним,

где бесспорны и вера и труд.

Мало нас,

ветеранов опальных,

но в сердцах наших исповедальных

раны эти не заживут.

«Уже давно наш поезд отошел…»

Уже давно наш поезд отошел,

и оттого

в среде моей нередки

дешевых утешений валидол,

спокойствия снотворные таблетки.

Но в сердце есть

и гнев еще, и честь,

еще душа в церквушке не отпета,

чтоб сумерки уюта

предпочесть

неврастении алого рассвета.

Я вам не гожусь

Хозяева жизни, я вам не гожусь.

Я просто спокойно живу и тружусь.

Нет, я не перечу российской судьбе,

хоть, в общем, сегодня мне не по себе.

В руках ваших цепких рубли и рули.

Вы грабить и править на землю пришли.

Я петь дифирамб олигархам стыжусь.

Хозяева жизни, я вам не гожусь.

Я шрифт не меняю. Я помню войну.

И горечь и боль. И победы весну.

От памяти этой я не откажусь,

поэтому тоже я вам не гожусь.

Негромких доходов своих не стыжусь.

С женой не скандалю и не развожусь.

Усадьбой в Майами не обзавожусь.

Для прессы для вашей никак не гожусь.

Я верю: бесплодные годы пройдут.

Из небытия вновь поднимется труд.

Я верю в свою непокорную Русь,

поэтому тоже я вам не гожусь.

Я сказку лесную твержу наизусть.

Щекою небритой к березе прижмусь.

Несрубленным рощам еще пригожусь,

я этого светлого часа дождусь!

Вы знаете сами: я вам не гожусь.

Я в глянце сегодняшнем не издаюсь.

А в книжках моих вы могли бы прочесть

о жизни, о той, какова она есть.

Я очень устал, но пока не сдаюсь.

До станции «Отдых» пешком доберусь.

Чуть-чуть покемарю. На лыжах пройдусь.

И снова в Москве за работу примусь.

Тоскует душа и тревожится стих.

Мне трудно сегодня среди не своих.

Но внутренний голос твердит мне: «Не трусь!»

Поверьте, я счастлив, что вам не гожусь.

Горбатые

Мы – изгои. Уроды века.

Мы – несчастные горбуны.

Мы сегодня – мишень для смеха.

Мы – позор для своей страны.

Перебили нам ручки-ноженьки

и сломали спинной хребет.

И не может помочь нам Боженька,

и для жизни – основы нет.

Не престижны мы. Не богаты.

Дружим с честным своим трудом.

Небольшую свою зарплату

добываем своим горбом.

Мы – не примы. Мы просто нолики.

Мы не можем ни дать, ни взять.

Руки коротки. Руки коротки.

Руки коротки воровать.

В нашем обществе дух сиротства.

На карьере поставлен крест.

Убивается производство,

и все меньше рабочих мест.

Говорят, что мы – филантропы,

не умеем сегодня жить

и следить за друзьями в оба,

чтоб кого-то перехитрить.

Говорят, мы смекаем туго.

А в ответ нам – и нечем крыть.

Не умеем топить друг друга,

не могём барыши копить.

Говорят, вышел труд из моды.

Мы в стране своей – не свои.

Что ж… В семье, мол, не без урода.

А у нас даже нет семьи.

Нынче песенка бедных спета

на просторах родной страны.

Мы – горбатые риголетты.

Мы – несчастные горбуны.

Мы с долгами всё не расплатимся.

Покосился наш отчий дом.

Но пока что еще горбатимся.

Мы пока что еще живем.

«Мы все уже не девочки, не мальчики…»

Мы все уже не девочки, не мальчики.

Дожили мы до грустной седины.

Мы все теперь – обманутые вкладчики

прекрасной, но несбывшейся страны.

Не доллары мы вкладывали смолоду

в эпоху наших песен и побед,

а сердца нераспроданное золото,

души открытой яблоневый цвет.

Друзья мои трудились неустанно

и строили они не для продаж

и гавань для российских звездопланов,

и Братск, и Красноярск, и Уралмаш.

И все ж отсюда люди стали драпать.

Приелся «развитой социализм».

Мы сбросили посконный русский лапоть.

Да здравствует сплошной монетаризм!

Нас воры уму-разуму учили.

Мы слушались лжеца и подлеца.

Нам ваучеры грязные вручили

за чистые и души и сердца.

Остались мы на паперти намоленной

почти уже трагически смешны,

как вкладчики пропащей, неустроенной

великой недостроенной страны.

Умение слушать

Утратили люди умение слушать.

Затянуты тиною уши, что лужицы…

Мы можем построить, мы можем разрушить,

но даже к себе не умеем прислушаться.

Мы все говорим, кто прямей, кто окольней,

мы все рассуждаем, кто глупо, кто миленько…

Когда-то был голос как звон колокольный…

(Мы даже не звонницы, мы – говорилинки.)

Мы с детства вступаем в словесные прения.

У всех выступления. Все – в упоении.

Порой подтверждаем не делом, а речью

под солнцем величье свое человечье.

Конечно, мы – боги. Конечно, цари мы.

Хозяева солнечной нашей обители.

Мы так о природе умно говорили,

но разве не мы эту землю обидели?

Наносят ей раны железные краны.

В лесу раздаются глухие удары.

И в роли новейшей, грохочущей кары

свирепствуют гордо электрогитары…

Третичные сосны не сгнили, а спилены,

их хор акапелльный давно позабыли мы,

и тайны дождей, принесенные с неба,

и шепот отроческий первого снега.

Когда ж мы успели так высушить душу?

Хоть к голосу сердца бы стать повнимательней…

Умели бы слушать! Умели бы слушать!

А слушаться – необязательно.

«Не печалься, любимая, милая…»

Не печалься, любимая, милая,

что так сумрачно в нашей обители,

что все доброе было, да сплыло,

что тебя так безбожно обидели.

Этой высокопоставленной челяди

мы с тобой теперь неугодные.

Судят нас не товарищи

– нелюди,

судят человекоподобные.

Королям нефтяным и бензиновым

так сегодня доходно и весело.

Но живется

невыносимо нам.

Мы выходим из равновесия.

Все активней – гламурные, модные.

А бедняги все больше унижены.

Все несчастные, все оскорбленные

с каждым годом все ближе и ближе нам.

Жизнь – житуха в минорной тональности.

Мы с тобой еще многих счастливее…

Наш народ терпеливый по-сталински

стал сегодня еще терпеливее.

Успокойся, от нас не убудет,

что к роскошествам мы не привязаны.

Мир коррупции – это

не люди,

это человекообразные.

Были русские соколы – витязи.

Были наши ученые – гении.

Дело вовсе сегодня не в кризисе.

Началось на Руси

вырождение.

Колымага

Не забудутся те времена…

Наша жизнь – и позор и отвага,

и маршрут Ленинград – Колыма.

Нас везла в Колыму

колымага.

Лагеря, а потом и штрафбат

мы познали на собственной шкуре,

где на вышке – российский солдат,

Джугашвили – на верхотуре.

Поднимались мы к звездам со дна…

Королев выходил из ГУЛАГа.

И звездилась ракета-страна,

и тащилась страна-колымага.

Дети солнца, сумы и тюрьмы.

То небесная высь, то болота…

Мы – наследники той Колымы

и бессмертных космических взлетов.

…Но в стране, потерявшей лицо,

Королевы опять не в фаворе.

Мир наживы растит подлецов.

Пьют бомжи и ученые с горя.

Мир коррупции непобедим.

Взятка – вот она, наша сермяга.

И сегодня

от слова «калым»

возродилась

страна – колымага.

И опять мы живем на «фу-фу».

И подачки от газа и нефти

наряжают Неву и Москву

и спасают Россию от смерти.

Мы опять мельтешимся впотьмах, —

ложа VIP

и народ-бедолага.

И трясет нас убийственный страх.

И трясется страна-колымага.

Особняки

Все в нашей жизни четко и привычно:

Работа – отдых. Лето и зима.

И так же в построении обычном

стоят на наших улицах дома.

Теснятся к лесу дачные участки.

К земле у нас не вытравлена страсть.

И снова мы возделываем грядки,

чтоб в рыночном беспутстве не пропасть.

Лишь там, где мчатся фирменные джипы,

где рядом – олигархи да братки,

от нашей жизни скромной

на отшибе

особняком стоят особняки.

Поселки и деревни перестроив,

вблизи от бывших центров и столиц

удельных княжеств, царственных покоев

владенья —

без законов и границ.

Стоят дворцы и крепости-уроды

на месте прежних солнечных полей,

на месте бедных наших огородов

и бывших пионерских лагерей.

Здесь высших сфер роскошная элита,

кейфуют и губернские царьки.

Здесь все закрыто.

Всюду шито-крыто.

Охранники – отличные стрелки…

Растет миллионеров поголовье

стадам другим российским вопреки.

Переименуем наше Подмосковье

в Великий Эмират «Особняки»,

а может, наконец, в Нью-Васюки.

Во все века страдала справедливость.

Во все века в России был содом,

неправедно добытое копилось

и бандитизм кончался не судом.

…И все ж еще остались на планете

места, где люди людям не враги,

где в скромном доме путника приветят.

Особняком стоят особняки.

Манифесты

Манифесты, словно струны

Девятнадцатого века.

И казалось, что коммуна —

Новоявленная Мекка.

И срывались люди с места,

Пели и митинговали.

И знамена манифеста

Старый мир атаковали.

Век двадцатый – век кровавый.

Время тюрем и сражений,

Время подлости и славы,

И разрухи, и свершений.

За кровавым светом алым

Белый свет мы проглядели.

Снова злато заблистало,

А идеи потускнели.

По марксизму правит тризну

Наше новое столетье.

Только вместо коммунизма

СПИД шагает по планете…

Человек в станционном буфете

На перроне горят фонари допоздна.

Мчатся мимо экспрессы и ветер…

Он весь вечер сидит и сидит у окна —

человек в станционном буфете.

Кто ему это место его указал?

Есть ли где-нибудь братья и дети?

Безымянный поселок. Пустынный вокзал.

Человек в станционном буфете.

Нет портфеля в руках, чемодана у ног.

Нет забот о плацкартном билете.

Словно он преступил отчужденья порог,

человек в станционном буфете.

По программе «Орбита» идет детектив.

Возле стойки измаялся «третий».

Он бесстрастен и сух. И, как тень, молчалив,

человек в станционном буфете.

В закопченную даль оглянуться нельзя.

Нож ржавеет в холодной котлете.

От табачного дыма слезятся глаза…

Человек в станционном буфете.

Что он так напряженно глядит сквозь туман?

Может, словно Раскольников, жертву наметил?

Он вполне адекватен. Он даже не пьян,

человек в станционном буфете.

Может, просто – куда он сейчас ни пойдет,

не окликнут его, не приветят…

Та чего же, чего же, чего же он ждет,

человек в станционном буфете?

Как он странно вписался в ночной полумрак.

Жутковатое что-то в его силуэте.

Черно-белый эскиз. Вопросительный знак.

Человек в станционном буфете.

«Вот теперь на Алтае собираем обломки…»

Вот теперь на Алтае собираем обломки

от невышедших снова на орбиту ракет.

Голоса настоящих конструкторов смолкли.

Королева сегодня в наличии нет.

Расплескали на землю мы ракетное топливо.

Отравили поля. Погубили тайгу.

Сами новые все разработки прохлопали.

И не надо приписывать это врагу.

С той поры, как мы сами свой «Мир» утопили

в смысле том, переносном, да и в смысле прямом,

у космических взлетов подрезали крылья,

и улыбку Гагарина мы уже не спасем.

Не случайно пришло в эту отрасль старение.

Осмеяли мы свет наших прошлых побед.

Мысли сходят с орбит. Участились паденья.

Был прогресс в небесах. А теперь его нет.

Ах, в каком же хлеву мы живем беспросветном!

И оставила нас благосклонность небес…

Если б только вот в этом хозяйстве ракетном…

Если б только бы в нем прекратился прогресс…

Нет. Повсюду – беда. И враждуют народы.

А усталые люди (это мы, это мы)

в эти тяжкие дни, в эти странные годы

подбирают обломки Великой страны.

Сказка

Мы с тобою росли без участья и ласки.

Мы науку войны в раннем детстве прошли.

В храме нашей любви жили русские сказки —

утешенье и радость родимой земли.

И когда у девчонок – трех заветных подружек,

наступала недетская первая грусть,

нашу добрую сказку о царевне-лягушке

заучили в те годы они наизусть.

Мы в те годы детьми

очищались от скверны,

и хоть знали:

в России нынче что-то не то,

и, конечно, не все выбивались в царевны,

но в болотной трясине не остался никто.

Приходилось подружкам и учиться, и строить,

интерес не к легендам, а к науке возрос.

Знали мы мудрецов и великих героев,

но волшебного царства у нас не сбылось…

А потом и надежды у девчонок пропали,

и любовь им не дали прочитать до конца.

От крутых перемен,

от недобрых реалий

улетали мечты и черствели сердца.

…В этой жизни другой, в этой жизни холодной

все родное изъято, все бесследно ушло.

А ведь раньше всегда в нашей сказке народной

воспевалось добро, побеждавшее зло!

Мы забыли сюжеты и даже названья…

И разлука с Россией все грустней и грустней…

Наши русские сказки и родные сказанья

заменил симпатичный зарубежный Дисней.

С куполов наших сказок сошла позолота.

Притаилась отрава в родниковой воде.

Нам с тобою, подружка, досталось болото,

а волшебного царства не осталось нигде…

Увольненья

Племянник приходит с работы в слезах:

«Ну, как это можно терпеть?

Производство встает. И на первых порах —

сокращенья почти что на треть.

Мы же были детьми этой самой страны.

Мы и голод и холод сносили.

А теперь вот, выходит, что мы не нужны

этой новой неясной России?»

Весь бардак происходит у нас на глазах.

Наши боссы на Запад линяют.

А в проектных НИИ, а в рабочих цехах

увольняют. Опять увольняют…

Не останется денег себе на прокорм,

процветают и подлость, и низость.

Говорят, в наших бедах, в провале реформ

виноват разразившийся кризис…

За бугром началась эта вся чехарда —

ипотечный не выдержал груз.

А у нас

это все начиналось,

когда

увольняли Советский Союз.

«Что нам делать теперь? Где работу найти…»

Что нам делать теперь? Где работу найти,

коль не связан ты с нефтью и газом?

Искорежены напрочь земные пути,

и небесный нам тоже заказан.

Выше честных людей бюрократ-суховей.

Расцвели воровские конторы.

Не по нашей вине мы теряем друзей.

Не находим и точку опоры.

Чтоб сегодня спокойно прожить, уцелев,

чтоб сготовить пирог к юбилею,

надо взять – промолчать, надо спрятать свой гнев.

…Не хочу!

Не могу!

Не умею!

Человек – человеку…

А в нас еще живут воспоминанья,

когда нас ждал простой и ясный путь,

когда дружили, знали состраданье,

могли на помощь руку протянуть.

А теперь доброта не в моде.

Что-то, значит, у нас не так,

если нынче у нас в народе

человек человеку – враг.

А мы наивной преданы сермяге.

Мы знали жизнь без уличной стрельбы.

Мы знали жизнь, где денежные знаки

для нас не стали знаками судьбы.

А теперь до небес заборы

и охранников – целый полк.

На душе, как на окнах, шторы.

Человек человеку – волк.

Забыли мы божественные святцы.

Мадонну черт над миром превознес.

А чертенята юные стремятся

пустить судьбу, как поезд, под откос.

Всюду драки, убийства, ссоры.

Отчего? – не возьму я в толк.

На добро взведены затворы.

Человек человеку – волк.

Навек ушли мелодии родные.

Мы с грохотом металлика на «ты».

В иные дни, в галактики иные

ушел экспресс тепла и доброты…

Недвижимость

В этот город торговли

Небеса не сойдут.

А. Блок

Первым делом теперь – недвижимость.

Покупаем ее повсюду,

во всех точках земного шара,

где тюлени и где верблюды.

Деньги вкладываем толково,

и каморки берем, и змки.

Под шумок порушим реликвии,

чтобы с грохотом строить банки.

И теперь уже после работы

я иду, смирившись заранее,

не домой,

а в свою недвижимость,

не в семью —

в среду обитания!

Все раскуплено. Жизнь продажная.

Повсеместно – торговля бойкая.

Доллар падает. Рубль качается.

А недвижимость – дело стойкое!

Непреклонно лишь то, что выгодно.

Труд не стал делом нашей жизни.

Всё – в недвижимость! Все – в недвижимость!

…Оттого и стоим на месте.

Дефицит

Мы с детства жили в мире дефицита.

В стране был впечатляющий размах:

мы покоряли звездные орбиты,

стояли на земле в очередях.

Нам вечно всем чего-то не хватало:

простых вещей – не пряностей в еде.

Идешь с работы нервный и усталый…

«Кто крайний?» – спросишь.

И встаешь в хвосте.

Теперь не то! Нам даже и не снилось

такое изобилие во всем.

В сплошной бутик страна преобразилась.

Разросся в супермаркет гастроном.

О, как гурманам рынок потакает!

Какой изыск! Какой парад сластей!

Но в стане потребленья наступает

дефицит

порядочных людей.

Дифирамб

Сколько битв повидала Россия!

И в руках были штык и винтовка.

Паровоз наш летел что есть силы,

чтоб в коммуне была остановка.

Коммунизм тот вполне эфемерный

вызывал уж не радость, а слезы.

Ах, какой же ты был правоверный!

Ты бежал впереди паровоза.

Ты в кремлевских палатах, как дома,

исполнял свое сладкое соло.

Ты прошел все райкомы, горкомы,

ты служил и в ЦК комсомола.

Как вещал ты и гладко, и бойко!

Не витийствовал противу правил.

С Горбачевым вершил перестройку,

а впоследствии Ельцина славил!

Сколько троп было честных и ложных!

Жизнь менялась: застои и грозы.

На маршрутах противоположных

ты всегда – впереди паровоза!

Сколько новых нарядных картинок!

Замечательны метаморфозы…

Поезд наш прибывает на рынок.

Ты опять – впереди паровоза!

Ты всегда был родным и пушистым,

процветая в объятиях власти.

Кто бы завтра ни стал машинистом,

ты прилюдно заплачешь от счастья!

Нам откроются новые дали.

Поменяют пути и колеса.

И на сверхскоростных магистралях

будешь ты впереди паровоза!

Разделенный народ

Тридцатые годы… Тридцатые годы…

От памяти этой никак не уйдешь.

Но глядя сейчас в эти мрачные своды,

не знаешь, где правда, где явная ложь.

В лучших стреляли прямою наводкой.

Не спасся и тот, кто доносы писал.

Народ разделен был

по-сталински четко:

на тех, кто сидел,

и тех, кто сажал.

В тот век прозябала и серая масса

невинных, кто черного ворона ждал.

Толпа

из крестьян и рабочего класса,—

кто жил и не жил,

кто жил и дрожал…

Казалось, весь Страх мы уже пережили,

но беды у нас идут в свой черед:

теперь также четко нас всех поделили

на кланы богатых

и бедный народ.

Сегодня остались и те, у которых

вчера было скверным

и завтра страшит.

Как много в истории нашей повторов!

Есть те, кто, как прежде, —

живет и дрожит.

Туристы

Планета в туристическом угаре.

Все люди в экзотических бегах.

Все твари и стадами, и по паре —

в авто. На самолетах. В поездах.

Верти башкой направо и налево!

Скороговоркой гид наш говорит:

«Вот это, представляете, – Женева.

А это, извините, – Уолл-Стрит».

Бежим скорее! Где там наша группа?

Смешались в кучу Лондон и Вьетнам.

Шагаем по музеям, как по трупам.

Бежим, как в туалеты, по дворцам.

«А вот вам новый фильм про Джеймса Бонда!»

Бегом в кино! И в новый перелет…

Скорей! Скорей! Да вот она – Джоконда!

Живей глазейте! Самолет не ждет!

Кабриолеты. Рикши. Кто быстрее?

Здесь выгодней добраться на метро…

Мы в темпе прошвырнемся по Бродвею,

потом зайдем по-быстрому в «бистро».

…Но визы не выписывают быстро.

Проворовалось наше турбюро.

Мы и в России нынче, как туристы.

Вернулось к нам российское «бистро».

Оседлости как будто не бывало.

Какая-то повсюду дребедень.

Гуляет ветер в старых сеновалах

покинутых российских деревень.

Покоя нет под современным солнцем.

Такая в этом мире суета…

Мы бегаем всю жизнь, как марафонцы.

Мы все меняем взгляды и места.

Бомжи. Предприниматели. Министры.

Такой разнокалиберный народ…

Мы все сегодня – беглые туристы.

Нас всех торопит черт-экскурсовод.

Не задавайте вопросов

Нынче у нас в институтской среде

мало курносых и русоволосых.

Что, победил их зловредный ЕГЭ?

Не задавайте вопросов. Не задавайте вопросов.

А почему оболгали войну

и почему опорочен Матросов?

Зачем летописцы так врут про страну?

Не задавайте вопросов. Не задавайте вопросов.

Русских ученых талантливый внук

новый в Москву не придет Ломоносов…

Где Академия наших наук?

Не задавайте вопросов. Не задавайте вопросов.

Нынче на радио и на ТВ

новый никак не пробьется Утесов…

Как все бездарности вновь во главе?

Не задавайте вопросов. Не задавайте вопросов.

Где наши деньги? В карманах каких?

Боже! За что мы в руках кровососов?

Ах, почему нет управы на них?

Не задавайте вопросов. Не задавайте вопросов.

Лжи и беспутства вокруг круговерть.

И замолчал даже мудрый философ.

Ах, господа, чтоб самим уцелеть,

не задавайте вопросов.

«Баксы, свободу и чудо-иглу…»

Баксы, свободу и чудо-иглу

нынче крутым преподносят на блюде.

Но, поглядите, – на каждом углу

бедные, плохо одетые люди.

Пусть из сознания вытравлен труд.

Пусть и прожиточный минимум скуден,

в школы идут и в больницы идут

бедные, плохо одетые люди.

В сердце такая сегодня тоска!

Роются в книг остывающих груде

и семенят на концерт в БЗК

бедные, плохо одетые люди.

В прессе – такая у нас дребедень!

Сплошь – зубоскальство. А почерк – иудин.

Самая лучшая нынче мишень —

бедные, плохо одетые люди.

Для СМИ олигархи – вот приоритет!

Где яхты как средство передвиженья.

А мы покупаем плацкартный билет.

Купе – замечательный способ общенья.

В пути мы хохмим. Распиваем чаи.

Мы веселы, хоть и неважно одеты.

А там, за окошечком, тоже свои,

товарищи по выживанью и бедам.

Они под дождем к огородам спешат,

торгуют нехитрым добром на стоянках.

И в драных пальтишках и куртках дрожат

на этих, мелькнувших в окне, полустанках.

Я сам-то порой – привереда и сноб.

Но рядом с крутыми и беден, и жалок…

А бриллианты верховных особ!!!

Они лучезарны…

А мы – без мигалок.

Но боссы друг друга сожрут.

А страна

вновь остановится на перепутье.

Станут не вдруг подниматься со дна

бедные, полузабытые люди.

Песни убьют их. Их храмы сожгут.

Жахнут по белым домам из орудий…

Только опять нашу землю спасут

честные, плохо одетые люди.

Кавказу

Не «избранным», не «высшим расам»,

не вольнодумцу русаков,

как я завидую кавказцам,

где уважают стариков.

Еще живут в глухих аулах

собратья южные мои,

внимая мудрости Расула,

внимая музыке любви.

Сильны и неопровержимы

в эпоху мира и войны

вершины, снежные вершины,

краса и мудрость седины…

А на Руси презренье к старшим

почти в закон возведено.

Ученый-физик. Старый маршал.

Всех прут на свалку заодно!

Юнцы сановные надменно

твердят по-áнглицки свое:

все русское – несовременно,

вся ваша классика – старье!

И мы им нынче непригодны.

Ты – не модель. Я – не плейбой.

Мы непреклонны и свободны.

Они боятся нас с тобой.

У нас есть знания и опыт.

Мы крещены большой войной.

Когда-то наш невнятный шепот

карался внятною тюрьмой.

Наш ключ от правды не потерян.

Нам все —

еще не все равно.

Мы и теперь,

в лихое время,

с отверженными заодно.

Какой в людей вселился леший!

Какая адская гроза…

Моей стране полуослепшей

мы можем приоткрыть глаза.

Мы в этом омуте не дрогнем.

Неоднозначен их покой…

А вдруг с тобой мы снова вспомним

про продолжающийся бой?

Мы, не привыкшие к излишкам,

лелеем совесть и закон.

И к тем влиятельным парнишкам,

к тем состоятельным пустышкам

убей! —

не выйдем на поклон.

Всё наше общее богатство

они трактуют как свое.

А мы верны

родству и братству.

Да. Мы старье.

Но не ворье.

Седины дурь и пошлость лечат.

Высотный дух хранит Кавказ.

Нас унижают и калечат,

но как они боятся нас.

Вокруг невежество и зависть.

И в интернете

злобный вой.

Я не сдаюсь. Я усмехаюсь.

Они боятся нас с тобой.

Пусть древние устои губят,

пусть даже правда на мели, —

дубравы жизни не порубят,

не вырвут корни из земли.

Снега Кавказа не растаят.

Неодолима крутизна.

Вершины все не обезглавят,

и мудрость не побеждена.

Как молоды мы были

Оглянись, незнакомый прохожий,

мне твой взгляд неподкупный знаком…

Может, я это – только моложе,

Не всегда мы себя узнаем…

Ничто на земле не проходит бесследно,

И юность ушедшая все же бессмертна.

Как молоды мы были,

Как молоды мы были,

Как искренне любили,

Как верили в себя!

Нас тогда без усмешек встречали

Все цветы на дорогах земли…

Мы друзей за ошибки прощали,

Лишь измены простить не могли.

Первый тайм мы уже отыграли

И одно лишь сумели понять:

Чтоб тебя на земле не теряли,

Постарайся себя не терять!

В небесах отгорели зарницы,

И в сердцах утихает гроза.

Не забыть нам любимые лица,

Не забыть нам родные глаза…

«Стыдно, ребята, без боя сдаваться…»

Стыдно, ребята, без боя сдаваться

серому небу – предвестнику стуж.

Лучше послушаем всплески оваций

наших земных жизнерадостных луж!

Не был рассвет лучезарен и розов.

Голод кружил нас. Неистовый бал!

Честность стиха измеряется прозой

жизни,

которую сам испытал.

Нет, я не рвался быть главным и первым.

Верил, любил, от измены страдал…

Храм ли, поэма возводится,

нервы —

лучший строительный материал.

В жизни и в песне иллюзий не строю.

Хрупок надежд подмерзающий наст…

Все же осталось – не двое, не трое,

кто нашей юности гимн не предаст!

Прежде чем нам, как паркету, стереться,

мы еще вспыхнем. В осеннем огне

листья просушим. Не зря ж еще сердце

алой лягушкою скачет во мне!

Люди из нашего круга

Ныне в России иной звездопад.

Бедность вошла в наши двери без стука.

Страстью к зловещей наживе грешат

многие люди из нашего круга.

Разом страна потеряла лицо.

Люди пригнулись к земле от испуга.

И погибают от рук подлецов

многие люди из нашего круга.

Выйти из дома я тоже боюсь.

Бродит на воле смертельная вьюга.

Бросили ад под названием «Русь»

многие люди из нашего круга.

Вера и верность теперь не в цене.

Платною стала любая услуга.

Все-таки даже и в «этой» стране

кто-то остался из нашего круга.

Главное в падшей стране – чистоган.

Мы для крутых олигархов – обслуга.

…Выжили всё же с грехом пополам

многие люди из нашего круга.

Где-то с трудом возрождается труд.

Вновь из беды выручаем друг друга.

Может, и вправду

Россию спасут

лучшие люди из нашего круга?

Барометр идет на «ясно»

Пусть солнышка ждать напрасно

в эпоху дождей и гроз,

барометр идет на «ясно».

Поверим в его прогноз!

Свеча еще не погасла

в руках полутемных дней.

И нам еще так прекрасно

в кругу дорогих друзей…

Пусть нас унижает проседь

и падает наш престиж, —

за старость, за хмарь, за осень,

за все ты меня простишь.

В миру лишь любовь и ласка

сердца поднимает ввысь.

А ссоры всегда напрасны.

Любимая, улыбнись!

Пусть радости не дождались,

Пусть счастья не дождались,

Но нас унижает жалость,

Но нас вдохновляет жизнь!

Еще мы с тобою вместе!

И ты потерпи, поверь:

одна золотая песня

еще постучится в дверь!

Прекрасная, молодая…

А может быть, не одна…

Мы, струнам ее внимая,

поднимем бокал вина.

Продолжится древний эпос.

Не кончится русский сказ.

А у вина —

и крепость,

и выдержка, как у нас.

Так пусть за окном ненастье,

неволи не кончен срок…

Барометр идет на «ясно».

Поверим еще разок!

Надежда

Светит незнакомая звезда,

Снова мы оторваны от дома,

Снова между нами – города,

Взлетные огни аэродромов.

Здесь у нас туманы и дожди,

Здесь у нас холодные рассветы.

Здесь на неизведанном пути

Ждут замысловатые сюжеты…

Ты поверь, что здесь, издалека,

Многое теряется из виду.

Тают грозовые облака,

Кажутся нелепыми обиды.

Надо только выучиться ждать.

Надо быть спокойным и упрямым,

Чтоб порой от жизни получать

Радости скупые телеграммы.

И забыть по-прежнему нельзя

Все, что мы когда-то не допели,

Милые усталые глаза,

Синие московские метели.

Снова между нами города,

Жизнь нас разлучает, как и прежде.

В небе незнакомая звезда

Светит, словно памятник надежде.

Надежда – мой компас земной,

А удача – награда за смелость.

А песни…

довольно одной,

Чтоб только о доме в ней пелось.

А помнишь…

А помнишь…

А помнишь…

когда мы из школы однажды пришли,

как яблони в нашем саду расцвели.

А помнишь…

и драки в том классе, и гам.

Но совесть учили тогда по слогам.

А помнишь…

зима в 43-м была голодна,

но даже в России случалась весна.

А помнишь…

как люди в промозглую вьюгу

не злились, а ласковы были друг к другу.

А помнишь…

притих переполненный зал.

Качалов барона во МХАТе играл.

А помнишь…

вон там, на пригорке росла ежевика.

А мы состоялись без шума и крика.

А помнишь…

как страшно нам было вначале.

Но книги печатались. Песни звучали.

А помнишь…

негромкую радость, прекрасную грусть.

Как люди читали стихи наизусть!

Нет… Знаешь…

наверно, все было не так.

Я все это выдумал, старый дурак.

В том нашем саду все давно отцвело.

Здесь не было счастья. И быть не могло.

Тридцатые годы

Плевать на богатство и моды!

В футболке,

по горло в пыли,

шагали тридцатые годы

дорогами юной земли.

Я помню военные марши

и добрый утесовский джаз…

И все-то нам было нестрашно,

все солнечно было у нас.

В коммуну неслись ошалело

глядящий с экрана Чапай,

и летчики в кожаных шлемах,

и алый, как знамя, трамвай.

А в сердце —

плакаты, парады

и первый щемящий испуг, —

нас утро встречало прохладой

уже недалеких разлук.

«С тридцатых годов – непросохшие слезы…»

С тридцатых годов – непросохшие слезы.

Людей забирали обычно чуть свет.

И тройка судила,

читая доносы,

листая страницы

бесстыжих клевет.

О сроках тюремных вещали куранты.

И письма летели маршрутами бед,

когда адресаты —

все сплошь арестанты,

где Бога не слышно

и выхода нет.

Тридцатые годы – тревожные ночи.

Кто честен —

в опале. Кто смел,

тот и сел.

Сидели и маршал и чернорабочий,

и кто-то из них попадал под расстрел.

Убрать человека, и нету вопросов!

Сажали на десять, на двадцать пять лет.

…А как же сейчас

клевета и доносы?

Сегодня для этого есть Интернет.

Отец

Все мы верим в судьбу.

Но никто наяву

со своею судьбою не сладит.

…Вместе с матерью мы уезжали в Москву.

Нас отец провожал в Ленинграде.

Боже! Как это было давно!

Те года вспоминаешь со стоном.

Поезд вздрогнул и тронулся…

Глянул в окно —

мой отец побежал за вагоном.

Ветерок занавеску в окне шевелит.

И все меньше людей на перроне…

Я не слышу, —

а он все вдогонку кричит

мне свое заклинание: «Помни!»

Будто чувствовал он,

будто знал он тогда,

понимал со смертельным испугом,

что уже никогда,

никогда,

никогда

нам не встретиться больше друг с другом.

Будто знал он тогда,

будто чувствовал он,

что стоит под смертельной наводкой.

Будет поезд другой.

И товарный вагон.

И окошечки в нем за решеткой.

Будто чувствовал он,

что за ним

не одним

черный ворон придет белой ночью.

Он простится с семьею,

и с домом своим,

свою гибель увидит воочию.

Ах, как тяжко об этом всю жизнь вспоминать!

Тень отца окончательно скрылась…

Словно жизнь в этот миг он пытался догнать…

Не успел.

Не сумел.

Не случилось.

Ах, как много тогда погубили людей!

А потом были войны.

Разруха империй.

Были смены незыблемых вроде идей

и всесильных ежовых и берий.

Ах, как все это было ужасно давно!

Вроде мир изменился…

по форме.

Вроде даже в России другое кино.

А отец все бежит по платформе.

Вроде прошлых ЧК миновала гроза.

Вроде рядом не слышится стона.

А прикроешь глаза, —

не просохла слеза.

Мой отец все бежит за вагоном.

Ах, железный проклятый изогнутый путь!

О, как хочется встать на колени…

Наша жизнь и сейчас:

не догнать – не вернуть!

Нет спасенья и нету прощенья.

Нынче память велят нам в застенках сгноить.

Вновь стираются русские корни.

А чтоб наши грехи прошлых лет замолить —

нет такой всероссийской часовни.

Вновь нам всем предрекают бесславный конец.

Вновь союз наш славянский надломлен.

Вновь безвинных людей убивают.

Отец

все бежит и бежит по платформе…

У букиниста

Пахнут бессмертьем книжки. Подвальчик гнилой и мглистый…

Часами стоит мальчишка в лавке у букиниста.

Смотрят глаза лилово, пристально и глубоко…

Он спрашивает Гумилева, Хлебникова и Блока.

Ему с утра перед школой дает двугривенный мама,

а он собирает деньги на Осипа Мандельштама.

На прошлой неделе Кафку открыл для себя мальчишка.

И снова он в книжной лавке. Он вечно чего-то ищет.

Болезнь эта не проходит. Я знаю таких ребят, —

мальчишка в конечном счете найдет самого себя.

Дети войны

Мы помним Родину в огне

И черных ястребов круженье…

Кто знает правду о войне,

Тот ненавидит разрушенье!

О, как мы были влюблены

В наш хрупкий мир, в свои свершенья!

В наш горький век сыны войны

Добру пожизненно верны.

Дети войны! Раскроем друг другу объятья!

Дети войны! В этом мире мы сестры и братья.

Мы правду войны не сможем предать никогда.

Мы дети войны, братья света, любви и труда.

Теперь у нас иная знать.

Иная мода, как ни странно:

Нас приучают забывать

Высокий подвиг ветеранов.

Обиду воины снесут.

И мы залечим эти раны.

Земная честь и Божий суд

Людей от нечисти спасут!

«Наивная зависть к десятому классу…»

Наивная зависть к десятому классу…

Стать старше хотелось не мне одному,

когда по призыву июньскому сразу

те парни из школы ушли на войну.

А раньше, зимой, юбилею навстречу,

а может быть, так… не упомнишь всего…

был в школе у нас поэтический вечер.

Учитель-словесник готовил его.

Убранство нехитрое школьного зала.

Уж «сцена» готова, и Демон одет.

«Артистов» то в жар, а то в холод бросало.

Над сценою в рамке – великий поэт.

Пророческий взгляд рокового портрета!

Тогда я тревогу в себе погасил…

Но Лермонтов в скорбных своих эполетах

глазами войны на мальчишек косил!

Солдаты, мальчишки – невольники чести,

вы слышали голос снарядов и мин…

В июньскую полночь шагнули все вместе.

Домой не вернулся никто. Ни один.

Витали над вами великие строки.

Рыдала солдаткой великая Русь.

А вам и в строю вспоминались уроки

да «Сон», что учитель читал наизусть.

Не сразу до школы та весть долетела.

Старик обомлел. Словно раненый, сник.

Сильнее с тех пор под лопаткой болело, —

не мог пережить, что он пережил их.

А нам, малышам, стало страшно и странно,

когда он заплакал, начав говорить,

что бабке Мишеля в деревне Тарханы

гусара-поэта пришлось хоронить.

…Портреты: весь класс, весь тогдашний десятый.

Есть в школьных музеях пронзительный свет.

Ребята в последний свой вечер засняты.

На стендах портрета словесника нет.

Спасибо за милость, мой ангел-хранитель,

за жизнь,

что мне доброй судьбою дана…

Вчера мне приснилось: я – школьный учитель.

Иду на уроки. И завтра – война.

Хлеб

Хлеб из затхлой муки пополам с отрубями

помним в горькие годы ясней, чем себя, мы.

Хлеб везли на подводе. Стыл мороз за прилавком.

Мы по карточкам хлеб забирали на завтра.

Ах, какой он был мягкий, какой был хороший!

Я ни разу не помню, чтоб хлеб был засохший…

Отчего ж он вкусней, чем сегодняшний пряник,

хлеб из затхлой муки пополам с отрубями?

Может быть, оттого, что, прощаясь, солдаты

хлеб из двери теплушки раздавали ребятам…

Все мы были равны в эти дни перед хлебом,

перед злым, почерневшим от «юнкерсов» небом,

пред истерзанной в брестских лесах обороной,

перед желтенькой, первой в семье, похоронной,

перед криком «ура» и блокадною болью,

перед пленом и смертью, перед кровью и солью.

Хлеб из затхлой муки пополам с отрубями

и солдаты и маршалы вместе рубали.

Ели, будто молясь, доедали до крошки…

Всю войну я не помню даже корки засохшей.

…За витриною хлеб вызывающе свежий.

Что ж так хочется крикнуть: «Мы все те же! Все те же!»?

Белой булки кусок кем-то под ноги брошен…

Всю войну я не помню даже корки засохшей.

Мы остались в живых. Стала легче дорога.

Мы черствеем, как хлеб, которого много.

Военные осколочки

Фуражка да с околышком…

Баланда из ботвы…

Военные осколочки —

братва из-под Москвы.

Воронки да пожарища.

А мы шагаем в класс.

И спорю я с товарищем —

где мина, где фугас?

Слова исповедальные

о бедах фронтовых.

Квартиры коммунальные.

Паек на семерых.

Ах, как вы ныне ценитесь,

военные рубли?

Буханка хлеба – семьдесят,

билет в театр – три.

С тех пор у нас не плесенью

сердца поражены —

лирическими песнями

эпической войны.

Мы труд познали смолоду.

Нам рук своих не жаль.

Сердца у нас – не золото,

осколочная сталь.

И мысли не припудрены,

и злостью сводит рот.

Занозы да зазубрины

в характерах сирот.

…Уже в поре цветения,

как майские сады,

иные поколения,

не знавшие беды.

Но памятью нетленною,

рожденные в огне,

разбросаны военные

осколки по стране.

И сердце вновь сжимается:

легко ли вам, светло,

голодные красавицы

из детства моего?

Вновь в памяти проявится,

как свет летящих птиц,

и бедность ваших платьицев,

и бледность ваших лиц.

И вот, обнявшись, снова мы

сидим, дыша едва,

и кажутся суровыми

и взгляды, и слова.

Но гордо и раскованно

о битве за Днепром

трофейный, лакированный

поет аккордеон.

Еще Отчизна бедствует,

но все пойдет на лад:

что шепчут губы детские,

то пушки говорят.

Мы слезы скрыть стараемся,

душа в беде горда.

Мы скоро распрощаемся.

Надолго. Навсегда.

Подстриженные челочки.

Косички до земли.

Военные осколочки,

родимые мои…

«Он под Минском в лесах партизанил…»

Он под Минском в лесах партизанил,

он вогнал трех эсэсовцев в гроб,

а сегодня

у сына экзамен,

и отца прошибает озноб.

Он глаза, чтоб не выдали, щурит,

нервно борт пиджака теребя,

и все курит,

все курит,

все курит,

вспоминая мальчишкой себя:

общежитье,

бурду с чечевицей,

неуютный студенческий быт…

«Раньше

легче нам было учиться», —

он себе в оправданье твердит.

«Нам за ними

теперь не угнаться,

сколько новых у них дисциплин!

так обилен поток информации!

Конкурс нынче огромный!»

А сын

убежден, что студент он де-факто

(дети нынче намного трезвей).

Старики

получают инфаркты

на экзаменах сыновей.

Ополченье

Во мраке с горя сгорбились мосты.

Тревожно площадей сердцебиенье…

На запад уходило ополченье —

потомственная гвардия Москвы.

Рабочие, врачи, учителя,

отставку не приняв военкоматов,

сапог не получив и автоматов,

ушли в незащищенные поля.

Кто помнит их последние слова

в последнем и решительном сраженье?

Безмолвна затемненная Москва.

Убиты летописцы ополченья.

…Мы нынче очень празднично живем,

и многие печали позабыты.

Вокруг грохочут песни в стиле бита,

и ночью так же солнечно, как днем.

Но изредка тревожат наши сны

те люди с беззащитною улыбкой,

кто с книгой, кто с указкой, кто со скрипкой —

пронзительная исповедь войны!

Я слышу их неровные шаги.

Я вижу строй их, нервный и неровный.

Я знаю:

в битве дрогнули враги

пред высшим —

перед мужеством духовным.

И если мы по духу москвичи, —

мы тех людей живое отраженье.

В сердцах у нас их мужество звучит,

и строится в колонны ополченье…

Кто отзовется

Песни все, что пели мы, слетаются к маме…

Спит березка белая в морозном тумане…

Что ж тебе не спится, милая мама?

Что дрожат ресницы, милая мама?

Отвечает старая не словом, а вздохом:

Поросла тропа моя лишайником-мохом.

Уж давно я вижу: хмурятся ели,

Уж давно я слышу: плачут метели…

За холмами дальними горюют закаты.

Под холмами давними сыночки-солдаты.

Кружится над ними снежная заметь,

Хрупкая, как иней, вечная память…

Ах, чудес не будет, ты не жди возвращенья,

Ах, судьба не люди, не попросит прощенья…

Серою волчицею старость подкралась,

Только и осталось – снег да усталость…

Это не березка там, в заснеженном поле,

Это доля матери, плакучая доля.

Все своих родимых ждет не дождется…

Кто-то ей ответит, кто отзовется?

Пластинка памяти моей

Чужой напев, как пилигрим,

стучится в души людям.

А мы с тобой назло другим

свою пластинку крутим.

Звучит в эфире «Бони М»

так солнечно и мило.

В колонках стереосистем

магическая сила.

Я слушал сам в кругу друзей

все модные новинки.

И все же сердцу нет родней

той, старенькой, пластинки,

что я мальчишкой приобрел

и не признался маме…

В те дни освобожден Орел

был нашими войсками.

Еще повсюду шла война.

Царил хаос на рынке.

Буханка хлебушка – цена

той маленькой пластинки.

Ах, эта песня про бойца,

любимая фронтами…

И голос хриплый у певца,

как стиснутый бинтами.

Как, излучая бледный свет,

вздыхают инструменты.

И нету в этой песне, нет

ни фальши, ни акцента.

…Я помню дома костыли,

шинель и шапку деда.

Пластинку вдовы завели

и пили за победу.

Наверно, Бог один дает

патенты на бессмертье.

Но эта песня проживет,

как минимум, столетья.

Она не может умереть,

погибнуть без возврата,

когда в самой в ней жизнь и смерть,

и что ни вздох – то правда.

Уж как ее ты ни крути,

все наше в этой песне:

свои печали и дожди,

своей земли болезни.

Она не только в ближний бой

бойцов страны водила,

но в жизни быть самим собой

меня она учила.

Она твердила мне: живи

без грома барабанов,

она страдала от любви

и врачевала раны.

Пока слышна она – живут

на родине березы,

есть нежность, преданность и труд,

и праведные слезы.

И мы верны такой судьбе,

другими уж не будем.

И пусть – порой во вред себе —

свою пластинку крутим.

Я верю, что, побеждены,

уйдут в отставку войны.

Но песни этой будем мы

во все века достойны.

И в Судный день на зов трубы

мотив ее воскреснет.

И нету жизни без судьбы.

И без судьбы нет песни.

Ты – моя надежда, ты – моя отрада

…Слышится нам эхо давнего парада,

Снятся нам маршруты главного броска.

Ты – моя надежда, ты – моя отрада,

В сердце у солдата ты, моя Москва.

Мы свою победу выстрадали честно,

Преданы святому кровному родству…

В каждом новом доме, в каждой новой песне

Помните ушедших в битву за Москву!

Серые шинели. Русские таланты.

Синее сиянье неподкупных глаз…

На равнинах снежных юные курсанты…

Началось бессмертье. Жизнь оборвалась.

Мне на этом свете ничего не надо,

Только б в лихолетье ты была жива…

Ты – моя надежда, ты – моя отрада,

В каждом русском сердце ты, моя Москва.

Все, что было с нами, вспомнят наши дети, —

Все, что потеряли, что для них спасли…

Только б стало лучше жить на белом свете

Людям нашей бедной, раненой земли!

Старых наших улиц трепетные взгляды

Юных наших песен строгие слова.

Ты – моя надежда, ты – моя отрада,

В каждом нашем сердце ты, моя Москва.

Про комнатку в Ленинграде

Мой город, такой родной…

Любил я его безмерно, —

Васильевский остров свой

и памятник Крузенштерну.

Когда я ребенком был,

не пропадал в детсаде…

С родителями прожил

тридцатые в Ленинграде.

А впрочем, не до конца

в тридцатых мы были вместе,

когда увели отца

в годину крутых репрессий.

А раньше отец сказал

о настучавшем гаде,

который у нас бывал

в той комнатке, в Ленинграде:

«Еще не настал черед, —

сказал нам отец с тревогой, —

Таких вот еще придет

на русскую землю много».

Была без вины вина.

Победа исчадья злого.

Потом началась война

в июне двадцать второго.

Остался билет один,

доставшийся Бога ради,

в Мариинку на «Лоэнгрин»

да комнатка в Ленинграде.

Но с нею расстался я,

расстался с такой тоскою…

Приют свой нашла семья

в Малаховке под Москвою.

И вновь – продолженье зла.

Мучительный год в блокаде,

где бабушка прожила

в той комнатке в Ленинграде.

Как медленно дни ползли!

Зверела зима, лютуя…

Оттуда ее увезли

больную, еле живую…

Сказали тогда – привет

той комнатке в Ленинграде.

Жилья у нас больше нет.

(Отдали блатному дяде.)

…А через много лет

иная пришла блокада.

И комнатки этой нет.

Да нет уж и Ленинграда.

Малаховский принц

Эти сосны касаются неба.

Эта жизнь и чиста и проста.

Это детство далекое.

Мне бы…

мне бы снова вернуться сюда…

Рядом вспышки зенитных орудий.

В небе всполохи северных птиц.

А вокруг – очень разные люди.

Я – наследный малаховский принц…

К райским весям, бесспорно, не годный,

я стою на бездомном крыльце —

недопёсок

надменный, голодный,

принц и нищий в едином лице.

Знала мать, что меня не прокормит.

Мало в жизни счастливых страниц.

Дворянин, сирота, подзаборник,

я – наследный малаховский принц…

Поклоненье стихам и футболу.

Щи с крапивою. Лица друзей.

И надежная средняя школа.

Просто школа – отнюдь не лицей.

Серый выкормыш провинциальный,

свой последний закончив урок,

в тесноте затерялся вокзальной,

в пустоте залитованных строк.

Я уехал надолго. Надолго.

Трудный век. Суета. Кутерьма.

Измельчали и воля, и Волга.

Прекратилась родная страна.

Перевернуты жизни страницы.

Перевертыши вышли во власть.

В наступленье пошла заграница.

Что смогли – всё сумели украсть.

Новорусские аристократы,

короли казино и столиц…

Среди этих особ вороватых

я – всего лишь малаховский принц…

Принцы принципов не предавали,

перед властью не падали ниц.

Кто родился у жизни в подвале,

тот уже не опустится вниз…

И, дожив до погоды осенней,

наконец я собрался,

и вот,

как писал незабвенный Есенин —

снова здесь,

у родимых ворот…

Возле станции – дом с мезонином.

Рядом школьные жили друзья…

А на просеках наших старинных

ни пройти,

ни проехать нельзя.

Все застроили, все разорили…

Драчка из-за кусочков земли.

Даже озеро в плен захватили

и театр уникальный сожгли.

И теперь, на родном пепелище,

пропустивший коммерческий бал,

одновременно принцем и нищим

я себя у друзей повстречал.

Голос сосен старинных не слышен…

В небе мало талантливых птиц…

В короли —

вот уж точно —

не вышел

я – наследный малаховский принц.

«Замерло солнце в июньской истоме…»

Замерло солнце в июньской истоме,

песня далекая в сердце звучит.

Старая песня – как память о доме.

Время летит, летит…

Паинькой был, не грешил против правил,

все опасался дурацких обид.

Матери снова письмо не отправил.

Время летит, летит…

Кровью своею платил за идеи,

брал не монеты – здоровье в кредит.

Думал беспечно: еще молодею.

Время летит, летит…

Ах, почему нас волнуют детали?

Где вещий колокол в землю зарыт?

Занят художник добычей регалий.

Время летит, летит…

Все относительно. Кто прочитает

еле заметный мой нервный петит?

Иней не искрится. Искренность тает.

Время летит, летит…

Русское слово, российские дали.

Мягкое сердце да жесткий гранит.

Где еще стольких солдат потеряли?

Время летит, летит…

Как торопливо приходят рассветы!

Все остальное – совсем не спешит.

Ах, как медлительны даже ракеты!

Время летит, летит…

«…И станет почва вязкой и болотной…»

…И станет почва вязкой и болотной,

и надо будет сдерживать себя.

Руби наотмашь

и живи полетно,

пока с тобой считается судьба!

Да будут ближе к небу наши гнезда, —

пока во имя модной новизны

еще не все зарифмовали звезды,

пока не все сердца приземлены.

Сквозь зла и злата сумрачную плесень

сумей взлететь, взлететь на страх врагам,

покуда мы в безмолвии и песне

верны себе.

И люди верят нам.

Пока еще не доконали стрессы,

пока еще не затянул уют,

пока подруги,

словно стюардессы,

нам взлетные конфетки подают.

«Старая платформа… электричка дачная…»

Старая платформа… электричка дачная,

да в одни ворота – яростный футбол.

Говорят, счастливый я, говорят, удачливый…

Отчего ж единственный поезд отошел?

Сердце встрепенется и вдогонку кинется

за кустом сирени, срубленным давно.

Добрая Малаховка, милая провинция…

Крест-накрест заколочено низкое окно.

Все поспешней жизнь моя.

Не новей – неóновей:

мертвенная бледность в яркости огней.

Все спешим куда-то по тропе гудроновой,

а она тропинок детства не прямей.

Постоянство

Еще нас ожидает много встреч.

Еще нас греют щедрости природы:

иной пейзаж

и новые погоды…

А я веду о постоянстве речь.

Нам в жизни, я считаю, повезло.

Нам хорошо с тобою в общей массе.

Мы едем всю дорогу в третьем классе.

Таких кают на свете большинство.

Любимая! Ты не гляди наверх.

Там, правда, есть каюты пошикарней.

Там сауны.

И с бицепсами парни

туда пускают далеко не всех.

Там беззаботность неги и утех.

Там в полутьме дверей полуприкрытых

кейфует промтоварная элита,

благоухает парфюмерный цех.

Там перед взором полусонных глаз

послушно раздвигаются границы,

и мельтешат лас-вегасы и ниццы.

Заметь, они в упор не видят нас.

А мы от них, по счастью, вдалеке.

Мы видим наши сосны да березы,

мы видим всё:

и радости и слезы —

и знаем все пороги на реке.

Провозгласим за постоянство тост!

За то, что мы стране необходимы,

что мы в пути,

но мы не пилигримы,

что не ползком живем,

в полный рост.

За то, что правда делает нам честь

да труд наш, ежедневный, кропотливый,

за вечность

нашей веры некрикливой,

за то, что хлеб не сможем даром есть.

И этот праздник нам необходим.

В воскресный день мы тихо порыбачим,

друзьям своим свидания назначим

и снова о работе говорим…

И речь, как речка тихая, течет.

Мы не выносим восклицаний лживых.

Нас не проймет энцефалит наживы,

не свяжет

незаслуженный почет.

Ну что ж! За непогоду! За норд-ост!

За нашу за рабочую сноровку,

за выдержку, за общую столовку —

провозгласим за постоянство тост!

«Эта книга писалась для вас…»

Эта книга писалась для вас,

мой читатель давнишний и новый.

Вы к душе прикоснулись сейчас,

а не просто к печатному слову.

Это жизненный мой репортаж.

Вы смогли его слушать по праву.

Я действительно

искренне ваш

Иллюстрации

Мои родители – Николай Петрович и Елена Дмитриевна Добронравовы

Я с младшим братом Димой. 30-е годы

Начало пути

Школа-студия МХАТ, второй курс. В центре – Лиля Толмачева, над ней слева – я и крайний справа – Алексей Баталов

С Эллой Постниковой в спектакле «Нашествие» (Школа-студия МХАТ)

Моя артистическая юность

В спектакле «Молодая гвардия» я сыграл Сергея Тюленина (Школа-студия МХАТ)

В постановках ТЮЗа. Гурд («Королевство кривых зеркал»)

и Арамис («Три мушкетера»)

В спектакле «Разлом» (Школа-студия МХАТ) Николай Лебедев – лейтенант фон Штубе, я – поручик Полевой и Алексей Баталов – полковник Ярцев

Проба для кинокартины «Жуковский»

На съемках фильма «Возвращение Василия Бортникова» с народным артистом Сергеем Лукьяновым

Мы с Александрой Пахмутовой

В день свадьбы…

…и каждый день

Жизнь подарила мне встречи с замечательными писателями

С Марией Полежаевой

Слева направо: Борис Пастухов, я, Марк Лисянский, Андрей Дементьев, Анатолий Алексин

С Александром Михайловым и Константином Ваншенкиным

С Владимиром Солоухиным

С Риммой Казаковой

С Евгением Долматовским

Мои давние друзья – композиторы и артисты

С Родионом Щедриным у нас на даче в Снегирях

С моим соавтором Арно Бабаджаняном

С художественным руководителем Малого театра Юрием Соломиным

С патриархом актерского цеха Владимиром Зельдиным

Наши любимые исполнители

Ослепительный Муслим Магомаев, красавица Тамара Синявская и редактор радио Чермен Касаев

Молодой певец, звезда мировой оперы Василий Ладюк

Майя Кристалинская – первая исполнительница песни «Нежность»

С Иосифом Кобзоном мы прожили всю нашу песенную жизнь

Со Львом Лещенко нас связывает многолетняя творческая дружба

Песня моя – Россия

На отдыхе в Крыму с семьей Юрия Гагарина

В Липецке на металлургическом комбинате

Глубоко под землей. В шахте в Ленинске-Кузнецком

Ректор Академии хорового искусства Виктор Попов

Примечания

1

Дом звукозаписи. – Примеч. авт.

Content

Николай Николаевич Добронравов
Как молоды мы были

Еще жива родная сторона

Время

Зачарованная даль

Родная сторона

Меж Арбатом и Тверской

«Я не плыл по Венеции в венценосной гондоле…»

Русский вальс

Экскурсовод

«Встречаю рассветы, встречаю закаты…»

Звезды

«Ах, как элегантен язык ваш певучий!..»

«Ты теряешь, родная, последние силы…»

«Мы все – как деревья с опавшей листвою…»

Поместья

Подземка

Глаза России

Об изменении названий

«Не нынче. Не вчера. Во время оно…»

Уехали

Остаюсь

Убитые русские дети

«Я тоскую по северу, по холодным заливам…»

«Так тяжко на сердце, и хочется плакать…»

«В этом крае действительно Ясные Зори…»

Подмосковье

На перевале

Горькая моя Родина

Гроза над Волгой

Еще поют в России соловьи

«Я вновь аккорд возвышенный беру…»

Веры тонкая свеча

«Как корежило нас невежество!..»

Эпитафия читающей стране

Чудотворная совесть

«Рядом с церковью птицы поют…»

Вера

«Подобрали его случайно…»

Восстанавливают храмы

«С православной верою предки наши выжили…»

Душа

«А я еще помню – ковер на полу…»

«Как хорошо, что в мире есть иконы…»

«Мы раны страны покрываем зеленкой…»

«Адвокатов не будет на Страшном суде…»

«По всей России иконы плачут…»

«Была у предков с Небом связь…»

Взрывают церковь Рождества Христова

Храм на крови

«Те беды, те дни, те огни не померкли…»

Колокола

«Мне сегодня с утра пропел…»

Мать и сын

Соберемся в дорогу

В начале было Слово

Пимен

Слово

Памяти Юлии Друниной

«Костлявых букв бунтующая плоть…»

«Ценя безмерно собственное „я“…»

Новые мизансцены

«Нынче везде и во всем перемены…»

«Ах, искусство – не жизнь, не войдешь налегке…»

Дорога на Рузу

Сериал

Дальнее эхо электрогитар

«Дорогие мои! Отложите в сторонку гитары!..»

«Нынче наша страна – мировая премьера…»

«Мне говорили поисковики…»

«Сказал мне великий Расул…»

Открытие памятника Расулу Гамзатову

«Мне теперь советоваться не с кем…»

«Мне давно настроенье испорчено…»

Артисты миманса

Репетиция

«Неправда, что нынче поэзии нету…»

«В отечестве пророков нет…»

Прощание с песней

Воспоминанье о театре

«Как много я метался и скитался!..»

Тузенбах

Прогресс небытия

«Я помню молодость твою…»

Мой зритель

«Сочиняется наша судьба…»

«В России вечно ссылки да аресты…»

«Я работаю привидением…»

«Были детские шуры-муры…»

Эстрадный тост

«Какой прогресс! Какие бренды!..»

Золотая ты моя, золотая

Мелодия

«Почитай мне стихи…»

Дикая собака Динго

Девочка Грёза

Влюбленная Весна

Имя твое

«Роднее родных нас нужда воспитала…»

Летнее утро

«Я земной календарь поправлю…»

Нам не жить друг без друга

«Премьера большого спектакля…»

«Всё теперь на показ, на продажу…»

Встанем рядом

«Приходилось жить в вечном холоде…»

«Воплей мы перестали стыдиться…»

Примирение

Вишневый сад

«Зачем я тебе, зачем?…»

Одиночество

Ты не печалься

Маленький принц

Только тебе

«Люди умирают не в больницах…»

Я не могу иначе…

Серенады

«Снова хищники делят добычу…»

«Опадает, как ясень, стих…»

На даче

Вы все сейчас

«Небогатая наша эпоха…»

Так пой, дорогая!

«Понимаешь, одни… мы остались одни…»

Золотая ты моя, золотая

Мелькают календарные листы

«Я боюсь „Последних известий“…»

Оказались…

Дети парада Победы

Авария

SOS!

«Мы начали рынок с продажи Державы…»

«Среди прочих реклам, что проели мозги…»

Мы – индейцы

Подаянье

Оккупация

«Вот и влезла в управу кухарка…»

«Мелькают календарные листы…»

Мисс

«Эпоха срама и греха…»

«Как-то мимоходом, между делом…»

«В Лужниках, на Болотной и в Митино…»

Деньги

«Нас окрестили тюрьмой и войной…»

Права человека

Не мы

«Чего ж так, мой милый, мы с юности маемся?…»

Песенка о господах и госпоже

Хвостатые

«Ах, это время, друзья, не по мне…»

«Девяностые жуткие годы…»

«Вновь в умах российских непогода…»

«Мы прожили духовное крушенье…»

«Езды в этом веке много…»

Помяни мое слово

В песнях останемся мы

«Овации Колумбам достаются…»

В песнях останемся мы

Яростный стройотряд

Пока ты нужен людям

Магнитка

Ямал

Обнимая небо

Мы учим летать самолеты

Человеческий фактор

Созвездие Гагарина

Смоленская дорога

Знаете, каким он парнем был!

Как нас Юра в полет провожал

Птицы вылетают из гнезда

Проданный космос

Мне с детства снилась высота

Богатырская наша сила

Темп

Да разве сердце позабудет

Птица счастья

Команда молодости нашей

«Вновь возвращаемся к дням окаянным…»

Старое доброе время

«В непогоду – и в пургу, и в пыли…»

Ракеты прошлого

Это наша игра

«Никто в наши дни не пройдет мимо кассы…»

Проигрыш

Дворовая игра

Танго, фокстрот и вальс

«Иная жизнь у северных людей…»

Северная песня

«Так грустно, что все проходит…»

До свиданья, Москва!

Люди из нашего круга

«Отзвенели пионерские зорьки…»

«Нас нарочно разводят, как разводят мосты…»

Из «бывших»

«В столице нам жить не пристало вчерашним…»

За речкой, за старой Рузой

«Здесь мы с тобой имели честь родиться…»

Ленинграду

Поэт-фронтовик

Другой штаб

Белоруссия

Беловежская пуща

Вчера

«Куда идет маршрутное такси…»

«Мы прожили две непохожие жизни…»

«К сенсациям резко возрос интерес…»

«Можем, ребята, и мы отличиться…»

Все мы ранены временем дальним

«Уже давно наш поезд отошел…»

Я вам не гожусь

Горбатые

«Мы все уже не девочки, не мальчики…»

Умение слушать

«Не печалься, любимая, милая…»

Колымага

Особняки

Манифесты

Человек в станционном буфете

«Вот теперь на Алтае собираем обломки…»

Сказка

Увольненья

«Что нам делать теперь? Где работу найти…»

Человек – человеку…

Недвижимость

Дефицит

Дифирамб

Разделенный народ

Туристы

Не задавайте вопросов

«Баксы, свободу и чудо-иглу…»

Кавказу

Как молоды мы были

«Стыдно, ребята, без боя сдаваться…»

Люди из нашего круга

Барометр идет на «ясно»

Надежда

А помнишь…

А помнишь…

Тридцатые годы

«С тридцатых годов – непросохшие слезы…»

Отец

У букиниста

Дети войны

«Наивная зависть к десятому классу…»

Хлеб

Военные осколочки

«Он под Минском в лесах партизанил…»

Ополченье

Кто отзовется

Пластинка памяти моей

Ты – моя надежда, ты – моя отрада

Про комнатку в Ленинграде

Малаховский принц

«Замерло солнце в июньской истоме…»

«…И станет почва вязкой и болотной…»

«Старая платформа… электричка дачная…»

Постоянство

«Эта книга писалась для вас…»

Иллюстрации

Примечания