Екатерина Бойдек, Мария Варанд

#Я – мама, и я хочу на ручки! Ответы на вопросы, которые сводят родителей с ума

О чем мы пишем и зачем?

Я – эксперт по детско-родительским отношениям.

Катя

Так бы я могла сказать о себе лет 10 назад, когда никаких детей у меня не было. Сейчас я мама двоих сыновей, восьми и двух лет. Чем больше мой реальный опыт материнства, тем скромнее я оцениваю свою «экспертность». Моя подруга, мама четырех детей, говорит, что родительство – «зона постоянной турбулентности и неопределенности». Все так. Наверное, в чем я действительно сильно продвинулась за восемь с лишним лет жизни «мамой» – это в способности выдерживать и даже наслаждаться этой неопределенностью и изменчивостью. Нет, я не достигла «дзена». Я не стала идеальной матерью. Я часто совершаю то, о чем сожалею. И даже то, о чем стыдно рассказать. Я все еще (навсегда?) в зоне турбулентности. Но я многому научилась, пока меня трясло. Я вся в синяках от ударов «граблей», но я гораздо быстрее теперь от них уворачиваюсь.

Наверное, про этот опыт, опыт ошибок, поиска, открытий, – про это мне хочется рассказать больше всего. Про то, что никто не рождается экспертом в материнстве. Про то, что мы очень часто идем похожими путями, только не знаем об этом, так как не очень принято говорить о том, что сложно, страшно, стыдно. Про то, что очень важно найти свой круг «неидеальных матерей», с кем можно разделить сложности родительства. В какой-то мере эта книжка – попытка такого разделения.

Еще я – психолог. Когда я только шла учиться психологии, я хотела быть детским психологом. Я четко видела свою миссию: спасти детей и их психическое здоровье от травм, наносимых их ужасными родителями! В процессе обучения и личной психотерапии, чем больше «залечивались» мои собственные детские травмы, тем меньше мне хотелось заниматься детской психотерапией. Не берусь утверждать, что всегда есть такая связь, но у меня было именно так: оказалось, что желание идти в детскую психотерапию было связано с потребностью залечить свои «раны».

В итоге, я работаю психологом со взрослыми. Работаю с разными темами, чаще всего не связанными с детьми. Тем не менее профессиональный интерес к теме детско-родительских отношений остался. Только мне стало интереснее смотреть на эти отношения со стороны взрослого: как последствия детства проявляются во взрослом возрасте, как влияют на уже наше родительство, как изменения родителей влияют на изменения детей.

Как психолог, я знаю, что дети и их родители – это две части одной системы, в которой изменение одной части ведет к изменению в другой. И ведущая роль здесь у родителей. Изменяемся мы, наше восприятие, наше отношение, наше поведение – изменяются дети.

Обратное при этом не всегда работает. Дети изменяются постоянно – мы не всегда готовы это увидеть и принять. Мало ли примеров, когда родители не меняют своего отношения с ростом ребенка, когда с подростком ведут себя так же, как с двухлетним, пытаясь контролировать любые его действия? Мало ли примеров, когда не принимаются изменения настроений, желаний, целей ребенка («ты же сам хотел заниматься музыкой?!»), и родители пытаются вернуть ребенка в понятное и прогнозируемое состояние? Мы гораздо менее гибкие, чем дети, но гораздо более влиятельные в отношении вот этой нашей общей системы.

Я сама нередко «приносила» на личную психотерапию какие-то вопросы и проблемы, связанные с моим старшим сыном Пашей. И до сих пор меня поражает, как то, что у меня что-то проясняется, что к чему-то меняется отношение, влияет на него. Из последних примеров: как только у меня ушла тревога на тему «не слишком ли он подвисает в айпаде», он стал гораздо меньше в него играть. И то ли это крепкая бессознательная связь мамы и ребенка, и у него что-то действительно поменялось, то ли за моим искаженным тревогой восприятием я по-другому видела, сколько времени он играет, – не знаю, думаю, и то и другое.

Иногда, когда я вся в тревоге, вине, стыде, еще каких-то сложновыносимых чувствах, или под влиянием очередных идей о «правильных» матерях и детях – я вижу Пашу по-одному. А потом, когда меня «отпускает», я вижу его совсем по-другому. И вот думаю я: «Кто этот незнакомец, с которым я живу 8 лет? Вижу ли я его хоть сколько-то за своими чувствами, идеями и ожиданиями?»

И это то, что я вижу у себя, то, с чем постоянно сталкиваюсь, слушая истории людей: очень сложно отделить реального ребенка от того образа, который мы видим через все «призмы» нашего восприятия. Наш детский опыт, наши убеждения, наши ожидания и желания, наши чувства – все это, что мы зачастую даже не осознаем, неизбежно искажает то, что мы видим в нашем ребенке. И про это мне тоже важно писать. Потому что родители обычно спрашивают в какой-то ситуации: «Что мне делать с ним / с ней?» Хотя самый важный вопрос совсем другой: «Что это со мной происходит, что так невыносимо, что мне хочется что-то исправить в ребенке?» А дальше уже при необходимости: «Что я могу сделать с собой, чтобы помочь ребенку?» И в последнюю очередь: «Что мне делать с ним?»

Вот этот первый вопрос: «Что происходит со мной, с родителем?» – это основной вопрос этой книги.

Мне важно поблагодарить всех тех, кто оказал на меня большое влияние и всячески поддерживал при написании книги:

• Машу Варанд, с которой мы вместе выносили и родили нашего ребенка – эту книгу;

• маму и папу, благодаря которым я такая, какая есть;

• моего любимого мужа Виталика, первого читателя и критика книги, за ценные замечания, за заботу и поддержку, а главное, за наших прекрасных детей – героев этой книги;

• мою любимую подругу Анастасию Георгиеву, мою «старшую мать», благодаря щедрости, мудрости и поддержке которой я многое увидела, многому научилась, пережила, приняла и сформулировала для себя и для этой книги;

• мою не менее любимую подругу Женю Немировскую, мою «младшую мать», которая очень поддерживала меня и показывала, что мой опыт нужен другим;

• мою сестру, всех моих друзей, подруг, знакомых, которые говорили и писали мне хорошие слова и верили в меня;

• моих учителей, особенно Ирину Млодик и Диму Зицера;

• моих психотерапевтов и моих клиентов.

А главное, моих детей, Пашу и Мишу. За то, что они есть, что с ними сложно, легко, радостно, грустно, тревожно и спокойно. Если бы не они, я была бы совсем другой и этой книги не было бы.

Маша

Меня зовут Маша, мне 33 года. У меня есть муж Женя, двое детей, и мы живем в Москве. Когда родился сын Эрик, я хотела разобраться, как вообще быть с детьми в наше время. Мне не подходили текущие стереотипы и искренне пугал образ мамаши в растянутом свитере и разговоры про молочную кухню на площадках. Я чувствовала себя другой и мне хотелось говорить о каком-то близком мне родительстве с другими людьми. О том, что с появлением ребенка моя жизнь сильно изменилась, но на этом не заканчивается, о том, что сложно и легко, о том, как много радости и много разочарования.

Мы много ездили с ребенком по миру, и я видела, как устроена жизнь с детьми в Европе. Как все удобно, как много красивой одежды, как прекрасны детские площадки, какие ухоженные и спокойные мамы, как дети вовлечены в жизнь родителей.

Все это вдохновило меня создать сайт Kidsters про родительство и детство в целом. Здесь публикуются мои собственные размышления и колонки других авторов, рецензии на книги, анонсы интересных событий, интервью с родителями со всего света и с некоторыми знаменитостями.

Например, мне удалось поговорить с Борисом Гребенщиковым, Евгением Федоровым (группа Tequilajazzz), Анной Герасимовой (поэт, переводчик, певица Умка), психологом Екатериной Мурашовой, журналистом Филиппом Бахтиным (журнал Esquire), участниками норвежской группы Kings of Convenience и многими другими.

Постепенно сайт стал популярным и собрал вокруг себя много единомышленников. Здесь я начала публиковать свои разговоры с психологом Катей Бойдек, с которой на тот момент мы жили в соседних подъездах и растили мальчиков-ровесников – Эрика и Пашу. Мы говорили в течение трех лет, когда нашим сыновьям было 5 – 8 лет.

Это были разговоры о том, о чем не пишут в современных книгах о родительстве. Это были очень насущные для нас самих вопросы: как вести себя на родительских собраниях, когда мы сами довольно далеки от коллективных сборищ, как быть, когда ребенок не хочет посещать никакие кружки, что делать, когда бабушки совсем не помогают с детьми, и многие другие.

В этих разговорах мы не выводили каких-то правил и норм поведения, не отвечали на вопросы однозначно. Мы делились друг с другом переживаниями и рассказывали разные случаи с детьми, которые нас волновали. Вместе рассуждали, и в конце концов нам обеим становилось легче.

Этой легкостью я и хочу поделиться в книге, которая составлена из уже опубликованных колонок и дополнена совсем новыми.

Спасибо моим любимым мамочке и папе, бабушке и дедушке, тетям и дядям, моему любимейшему мужу Жене, маме, папе и сестре моего мужа, нашей няне, моим сладким детям – Эрику и Агаточке, и, конечно, Кате Бойдек. Моим дорогим читателям, моим всем! Ура!

«Я мало делаю для своих детей»

Катя, мне кажется, что бы мы ни говорили сейчас про наше собственное детство, мне есть что вспомнить! К каким-то моментам так хочется вернуться и показать их своим детям. Походы с родителями на Алтай, частые встречи с родственниками со всей страны, настоящие приключения! Сейчас я боюсь, что моим детям будет не о чем вспомнить. Мы не ходим в походы, мы так мало проводим времени на природе, мы почти не посещаем музеи и эпизодически слушаем классическую музыку. Мы живем в Москве, нам очень трудно куда-то выбираться с детьми из-за пробок, а гулять в холодную погоду я не переношу.

У нас нет традиций вроде ужина всей семьей или поездки к бабушке в выходные. За грибами мы не ходим, поделки из желудей с детьми я не делаю. Мне кажется, что они будут помнить, как сидят в машине в пробке и слушают рекламу по радио, и все! И такой отблеск светофоров и фонарей в мрачной темной зимней Москве.

Маша, вполне может быть, что скажут: «Почему ты не водила нас в походы?» Но знаешь, нет никакой гарантии, что, если бы ты водила их в походы, они бы выросли и сказали: «Спасибо, мама, за наше счастливое детство у костра».

Кроме того, мы вообще не знаем, что они будут помнить. Паша рассказывает в школе, что папа занимается с ним математикой. Притом что если кто с ним и «занимается математикой», так это я: мы решаем вместе интересные задачки (потому что нам обоим это в удовольствие), он попросил меня научить его умножать и делить в столбик, и так далее. А мой муж один раз рассказал Паше, что такое интеграл. И все. А в памяти у Паши именно папа – главный математик и его учитель.

Да и по себе я понимаю, что мое детство, то есть то, как я его помню и оцениваю в разные периоды жизни, очень изменчиво. Так что неблагодарное это занятие – делать что-то, чтобы детям «было что вспомнить». Лучше делать то, что приносит нам удовольствие, а уж что они из этого запомнят – невозможно предсказать.

Что бы мы ни делали, в чем-то мы точно своих детей разочаруем. И им это разочарование важно пережить, чтобы освободиться от идеального образа родителя. Им важно увидеть в нас обычных людей и стать свободными и способными самим отвечать за свою жизнь.

А нам, родителям, тоже важно пережить разочарование в нас наших детей. То есть не пережить даже, а вообще уметь выдерживать их критическую оценку. Потому что то, как они нас оценивают, – это их дело. Важно внутри себя не делать детей оценщиками нашего родительства. Если родители стремятся угодить детям, лишь бы не получить от них «плохую оценку», они как бы назначают детей главнее, старше себя. А это очень детям вредит: детям нужны не «хорошие ученики», а взрослые, на которых можно опереться.

Так что мы делаем что можем, а дети пусть себе помнят, что помнят, и разочаровываются, в чем хотят.

У меня даже больше разочарование от самой себя. Можно я расскажу тебе о том, как представляла свою жизнь после появления ребенка? Даже так, я начну с того момента, как я представляла себя беременную.

Итак, как только я узнаю, что жду ребенка, я уезжаю куда-то в горы и живу там на природе всю беременность. Лес, травы, воздух, никаких машин. Я питаюсь только натуральными продуктами, занимаюсь спортом, йогой, много гуляю.

Ребенка я выращиваю тоже исключительно «правильно». Мы поем вместе песни, мы с ним лучшие друзья, мы гуляем, болтаем обо всем, рисуем, ходим в походы, много путешествуем.

Питаемся исключительно правильно, не как все. Много растительного масла, скорее всего, мы вместе не едим мясо (я и сейчас не ем мясо), и я балансирую питание малыша с помощью бобовых культур.

Все у нас в жизни как-то исключительно, не как у всех. Меня очень удручали родители, которых я видела и знала до рождения своих детей, так что мы с мужем решили, что все у нас будет по-другому.

Что я хочу сказать сейчас. Мы ни разу не ходили в поход, мы не поем песни под гитару и не так чтобы часто находим интересное всей семье занятие. В жизни все не так, как я себе представляла, но, главное, у меня ощущение, что во всем виновата я.

Это я не устраиваю походы, не вдохновляю сына ходить на рисование (а у него так классно получается рисовать!), не помогаю ему реализоваться в спорте (он так классно лазает по деревьям и быстро бегает), очень мало ему читаю, в то время как его сверстники сами читают целые книги.

Очень знакомая история. Реальность часто оказывается не такой, какой мы ее себе планировали и представляли. И мы часто не такие, как нарисовали себе в своем идеале. Но почему-то, вместо того чтобы корректировать свои ожидания или просто грустить из-за того, что что-то задуманное не сбылось, мы разочаровываемся в себе. Так?

Да, верно. Я постоянно разочаровываюсь в себе как в маме. Переживаю, что не даю детям всего того, что считала таким важным. Мне жаль, что я не тот человек, который все-таки может снарядить детей и пойти с ними в поход, в музей, сыграть на фортепиано и еще не повышать на них голос. Ужасно жаль!

Вот это «жаль» – оно разное бывает. За этим стоят разные чувства, и по-разному можно с ними обходиться. Я сейчас не буду проверять, какие чувства именно ты вкладываешь в «ужасно жаль», буду говорить о том, какие они вообще могут быть.

Ты говоришь «я не даю детям всего того, что считала важным». Возможно, ты переживаешь вину перед детьми. То есть ты считаешь, что «я же делаю им плохо тем, что не вожу в поход», например. И тут важно посмотреть, действительно ли ты делаешь им плохо? Может их представления о «плохо» и «хорошо» вообще не совпадают с твоими?

Кстати, недавно Эрик признался, что ненавидит с нами путешествовать. Он вообще терпеть не может куда-то уезжать. Так и сказал мне: «Мама, я у вас непутешествующий ребенок». Чтобы его услышать и принять этот факт, мне потребовалось определенное смирение. Сначала были такие мысли: как же так – не брать его с собой отдыхать? А вот легко, он сам предложил остаться у моей мамы в следующий раз. И это же нормально.

Вот! Ты смогла услышать его и принять, что Эрик не такой, как ты. А часто же мы даже не проверяем, совпадают ли наши представления о прекрасном с представлениями наших детей. И если не даем им «прекрасного», чувствуем себя виноватыми перед ними. А они, может, счастливы без «прекрасного» нашего.

Кстати, да! Эрик не любит изысканную еду, ему достаточно есть гречку и макароны почти каждый день. Он терпеть не может взрослые скучные музеи, для него важно ходить в одной и той же одинаковой одежде. Вот это условия для его счастья!

Это прямо серьезная душевная задача – принять вот это. Что мои ценности и ценности моего ребенка могут не совпадать. Что мой «рай» может быть вообще не «раем» для другого. И чтобы удержаться от того, чтобы тащить других в свой «рай», зачастую требуется серьезное усилие.

Да, я себя хвалю за то, что все-таки иногда оставляю своих детей в покое. Рассказываю об этом мужу, с тобой вот делюсь. Поддержка в таком сдерживании своих порывов очень мне нужна.

Хвалить себя и организовывать себе поддержку – это, я считаю, один из навыков счастливого материнства.

Закончу с чувством вины. Часто мы чувствуем вину за проступок, который существует только в нашем воображении, вот как у тебя с походами. Но если мы реально сделали что-то плохое, то самый адекватный способ обращения с реальной виной – это извиниться или выразить сожаление.

Иногда родители и не чувствуют вины, а дети, особенно повзрослевшие, говорят о чем-то, что родители делали не так, о чем-то, что причиняло им боль в детстве, или о том, чего им не хватало.

Вот, например, Эрик приходит к тебе через 20 лет и говорит: «Мама, как ты вообще могла не сделать со мной ни разу ослика из желудей?!» Многие взрослые несут в себе обиды на родителей за что-то, что было в детстве. И никто не ждет, что родители как-то вдруг взмахнут волшебной палочкой и отменят то, что было. Или что падут на колени и будут биться в рыданиях: «Прости меня, дуру грешную!» То, что нужно обиженным детям от родителей в любом возрасте, – это чтобы родитель мог сказать: «Я сожалею. Тогда я мог только так».

Родители не всегда способны так сказать, это уже другой вопрос, но эта фраза (конечно, искренняя) творит чудеса в отношениях.

«Эрик, я сожалею, что не сплавлялась с вами на байдарках. Что не сделала так, чтобы мы жили за городом, что иногда кричала на вас и обижала. Но я такая и никакой другой быть не могла. А ты мой самый любимый сыночек был и есть и всегда будешь!» Вот сформулировала эти слова сейчас и стало легче.

Это очень важные слова, я еще скажу о них.

Возвращаясь к нашему «жалко, что я не такая мать», опишу, пожалуй, самое неприятное чувство, которое под этим может крыться, – это стыд. За то, что не справилась, не смогла, оказалась плохой, не такой успешной, как должна была или как другие. «Я не такая активная мать, как должна быть, я не вожу детей в походы после музеев и театров. Остальные вон сколько с детьми всего делают, а я ничего почти. Я явно хуже, чем другие матери, вообще я не очень удалась». Вот это стыд, переживание «Я плохая».

Да, ты права. Мне бывает стыдно, что я до сих пор не прочитала «Войну и мир», я чувствую себя слабообразованной, хотя у меня высшее образование МГУ. Стыдно, что я не знаю многих цитат, не понимаю шуток, отсылающих к произведениям, с которыми я незнакома. Я не смотрела «тех самых» фильмов, не разбираюсь в классической музыке, и все это очень часто вызывает у меня стыд. Я не хочу, чтобы мою «ущербность» унаследовали мои дети. Поэтому, наверное, навязываю им «образование», «любознательность», пытаюсь что-то рассказывать о том, что все-таки мне про мир известно. И ужасно злюсь, когда мои дети меня не слушают.

Стыд очень сложно переносить. И если внутри есть ощущение «я плохая», пусть даже в чем-то, то очень хочется с этим что-то сделать. Хотя бы через детей, пусть они хотя бы не будут «ущербными», как я, хотя бы за их счет я не буду такой «плохенькой». Хоть как мать я буду «ничего» с образованными-то и любознательными детьми.

Вообще стыд – мучительнейшее чувство, его тяжело переживать, осознавать, тяжело не бежать срочно что-то делать, чтобы скрыть свою «ущербность». Стыд как раз и возникает из-за расхождения между неким представляемым «идеальным», «правильным», «хорошим» и тем, какие мы есть.

Есть такая идея (она мне очень близка), что страдания происходят не из-за боли, не из-за отсутствия чего-то или несовершенства, а из-за того, что мы говорим себе, что этой боли (дефицита, несовершенства) быть не должно. Страдание создается не тем, что ты что-то не читала или не знаешь. Или что ты не спела детям ни разу под гитару. А тем, что ты говоришь себе: «Это плохо». Вот от этого постоянного «так быть не должно, это плохо» –  и рождается фоновое ощущение собственной «ущербности».

Мы создаем себе идеи, планы, ожидания, какими мы должны быть или должны быть наши дети, пытаемся себя впихнуть в них, а также впихнуть детей. А потом страдаем, когда не получается. На этом фоне возникают и стыд, и вина.

Я сейчас вспомнила, что, когда была беременной Михой, у меня тоже был план или идея, что ли. Эта идея касалась того, как надо общаться со старшим ребенком, когда родится младший: как сделать так, чтобы ему хватало внимания, чтобы он не чувствовал себя покинутым. Я думала, вот мы будем жить на даче все вместе, я буду много с Пашей играть, много разговаривать, напитаю его материнской любовью по «самое не балуйся».

В реальности же все, что я хотела в то время, когда не занималась малышом, – это побыть одна. И оттого что я не хотела с Пашей играть, у меня не получалось быть той самой правильной мамой двух детей, я чувствовала себя ужасной, несправляющейся, нетеплой, нелюбящей матерью. Мой стыд и моя воображаемая вина перед Пашей были настолько огромны в какие-то моменты, что я с трудом могла их выдерживать. Как будто внутри меня постоянно кто-то терроризировал: «Вот, ты не справилась, ты не можешь даже с двумя детьми, куда тебе еще?! Вот, ты ж психолог, и все знаешь, как надо со старшим ребенком, а ничего не делаешь, ты еще и психолог плохой, не только ужасная мать!» Ну и тому подобный текст.

И от этого рождалось, помимо вины и стыда, столько ярости! Эта ярость, конечно, предназначалась вот этому уничтожающему меня голосу. Но иногда так сложно бывает даже после многих лет психотерапии отодвинуть этот голос и сказать себе: «Да, сейчас не так, как ты задумывала. Но ты делаешь что можешь. Не идеально, а так, как это возможно сейчас». И когда внутри нет такого принятия, а есть только критика, тогда ярость рвется наружу, хочется наорать на ребенка, сделать ему больно.

Конечно, понимание, что со мной происходит, помогало мне не выплескивать это все на Пашу, справляться как-то без его участия. Тем не менее я вспоминаю этот период как очень мучительный.

Вот это внутреннее обвинение «ты плохая мать, ты не справляешься, ты не делаешь так, как нужно» – это просто ад. Это не про то, что я реально виновата перед Пашей, что я сделала что-то плохое ему. Это вина перед вот этой внутренней идеей о том, как ведут себя хорошие матери двух детей. И стыд за то, что я такая неудачница, не справилась с тем, чтобы быть хорошей. Внутренняя драма, к которой реальный ребенок не имеет вообще никакого отношения.

Конечно, стоит внимательно посмотреть на эти идеи о правильном и хорошем, которые мы себе создаем. Чаще всего они оказываются нереалистичны, слишком жестки, завышены, и вообще не про нас, а взяты откуда-то извне. Но вопрос не в том, чтобы убрать совсем вот этот фон «хорошести», с которым мы себя сравниваем.

Конечно же, мы всегда будем создавать идеи, планы, ожидания, иллюзии. Я не верю, что можно обойтись без иллюзий и т. п. Вопрос для меня скорее стоит не в том, как избавиться от идей или ожиданий, а в том, как не страдать самим от того, что они не сбываются, или не заставлять страдать других, пытаясь впихнуть их в наши ожидания.

Знаешь, бывает очень сложно достигнуть такого «просветления» и ясного понимания, где иллюзии, а где реальность, когда на глаза попадаются примеры как раз «хороших мам», таких, какой мне хотелось бы быть.

Ну да, помимо внутренних «разборок», есть же еще внешнее окружение, и мы себя тоже с ним сравниваем. Как будто доверия себе не хватает и внутреннего права быть такой, какая я есть. Надо где-то подсмотреть «модель» хорошего материнства.

Это же еще активно навязывается в культуре – модель хорошей матери. Она, конечно, совершенно гротескная и нереалистичная, если посмотреть на то, что «хорошая мать должна». Должна всегда быть терпеливой, проводить с детьми много времени, играть с ними, должна готовить им только полезную еду… Что там еще должна мать?

Должна читать перед сном, должна укладывать вовремя, и дети должны вовремя засыпать, должна быть стройной, должна помогать своим родителям и родителям мужа, должна быть спокойной и никогда не кричать на детей и не злиться, у нее должно быть много друзей и подруг. Дома всегда должен быть порядок, холодильник забит свежей едой. Дети проводят много времени на свежем воздухе, обязательно занимаются спортом, а также учат английский. Что еще…

Должна водить на кружки и в театр, должна много времени посвящать детям и дому, но не быть при этом клушей и иметь собственное дело и хобби. Должна всегда правильно, «по Гиппенрейтер» разговаривать с детьми, должна уделять всем детям равное внимание… Вот да, прекрасная картинка идеальной матери, только несбыточная. Но такой образ в культуре, как его ни высмеивают, он есть. И это – «идеальная мать должна» – в нас крепко сидит. Хотя ни один живой человек не может этому образу соответствовать.

Я думаю о том, что даже если начать освобождаться от этого внутреннего «должна» и разочарования от себя, то все равно всплывают новые и новые поводы погрязнуть в них опять. Например, моя бабушка, моя свекровь, другие родственники, которые категорично заявляют свое мнение о многих моментах нашей жизни с детьми. Длинные волосы у Эрика (они действительно очень длинные) вызывают у них настоящее бешенство. Школа, где мой сын учится три дня в неделю из-за особой системы, – предмет частого разговора со мной всех моих родственников. Мои дети не любят и не едят помидоры и огурцы, а также другие свежие овощи – все эти бытовые вещи возвращают меня в это состояние собственной родительской несостоятельности. Будто взрослые – это они – мои родители, свекровь, дяди и тети, а я только учусь быть взрослой, безуспешно.

Ты озвучила очень важную мысль. Про то, что несоответствие ожиданиям вызывает разочарование: у других –  тобой, если ты не соответствуешь их представлениям «о прекрасном», у самой себя – если не соответствуешь внутренним представлениям о «себе идеальной». И важно, что ты замечаешь, что ты как будто маленькая на фоне этих ожидающих. Они знают, как правильно, как по-взрослому, а ты только учишься, и учишься плохо. Внутри нас происходит так же, как снаружи: когда мы не делаем, как «должны», приходит кто-то старший и строгий, такой «внутренний критик», который нас ругает, стыдит и обвиняет.

И вот здесь ключевой момент – про ожидания, как чужие, так и свои собственные. Есть два варианта, как с ними быть. Первый – это стараться им соответствовать. «Лучше учиться», больше стараться. Все это, чтобы получить наконец одобрение, признание, любовь того самого «взрослого», реального или внутреннего. Как ребенок старается получить признание и любовь важных для него взрослых. Путь, надо сказать, тупиковый. Потому что чем больше мы стараемся, чем больше верим, что должны быть какими-то для получения одобрения, тем страшнее «облажаться». А это неизбежно, потому что зазор между ожиданиями и реальностью есть всегда.

И чем больше мы стараемся быть такими, как «должны», такими, какими хотят нас видеть другие, тем дальше от понимания того, какими мы сами хотим быть, от понимания своих собственных ограничений и возможностей.

Второй вариант – признать свое «поражение», признать несоответствие ожиданиям, принять разочарование. «Да, я не могу быть такой мамой». Это очень грустно. Я часто плачу об этом. О том, что я не могу быть такой, как, может быть, хотела бы. Несовершенная такая вся. Но принятие этого и грусть очень освобождают. И я не могу всем понравиться. Кто-то никогда не признает и не полюбит меня. Какие-то мои стороны не примут даже мама с папой. Грустно. Но если я действительно понимаю это и смиряюсь с тем что не примут, – я могу больше не стараться. Я могу уже не доказывать никому, что я хороша, я могу быть собой, какая я есть.

Ох, меня берет такая злость оттого, что я не идеальная мама, несмотря на то что веду свой сайт о родительстве! Люди обращаются ко мне за советами, а я при этом мало занимаюсь с собственными детьми и часто вообще с ними не справляюсь. При этом я ничего не могу с собой поделать. Что же делать, как себя вести, когда это разочарование заполняет собой все внутри и вокруг?

Да как получается, так и веди. Иногда стыд и вот это чувство уязвимости, страха осуждения так велики, что хочется спрятаться, защититься, оправдаться. Ну и пожалуйста. Оно, правда, проникает внутрь, это осуждение, и вызывает тревогу, что «не соответствую, не нравлюсь». Знаешь, внешнее осуждение страшно, когда наш внутренний стыд и внутреннее осуждение как-то не прожиты, что ли.

Как будто мы боимся быть стыдными или осужденными. Такое детское состояние, когда страшно, что таких вот нас, как мы есть, не полюбят, осудят, отвергнут. Это правда больно, когда отвергают. Но чем детская позиция от взрослой отличается? Ребенок зависим от взрослого, для него отвержение родителей равно практически смерти, без них не выжить. А взрослый выживет, понимаешь?

Могут отвергнуть, это больно, это – человеческая уязвимость. Но я выживу. Нет ужаса этого: «Как жить, если от меня откажутся?!» И тогда можно сказать: «Ну да, у него вот такое видение, а у меня вот так, и это может ему не нравиться. Мне жаль, что не нравится. Но у меня так».

Этот разговор не про «дзен» и не про то, что не будет уязвимо или больно. Это не про то, что «а мне все равно, что вы думаете». Тетя с улицы – мне, может, и все равно, что она думает, а вот близкие – совсем не все равно. Но устойчиво, со всем морем чувств – устойчиво. Не надо доказывать или бороться. Не надо стараться соответствовать. Это внутреннее состояние, оно не зависит от того, что говорят тебе.

Я хочу вернуться к началу нашего разговора. К тому, что ты говорила про разочарование от самой себя и что тебе жаль, что ты оказалась не такой мамой, как хотела бы. Помимо того, что это может быть переживание вины и стыда, про которые я сказала, это может быть очень целительное, хотя и болезненное переживание сожаления, невозможности быть совершенной и идеальной мамой.

Мы не можем быть всем, можем быть только собой. Ты бы, может, и хотела быть мамой-идущей-в-поход-с-детьми, но это не ты – и это просто факт. И еще очень много каких мам – не ты. Я бы хотела быть лучшей мамой своим детям. Например, любящей проводить с ними больше времени. Но я провожу с ними столько, сколько реально могу и хочу.

Я выбираю что-то делать, вместо того чтобы быть с ними, и мне это тоже очень важно: работа, друзья, муж, мое время в одиночестве. И у меня есть сожаление о том, что я не так много времени с ними провожу. Но я не могу быть всем одновременно, я что-то всегда должна выбирать в каждый момент времени. И всегда будет различие между тем, кто мы есть, и тем, кем мы потенциально могли бы быть.

Выбирая быть какими-то, мы одновременно выбираем не быть какими-то другими, упускаем возможность быть другими.

Наверное, в какой-то другой жизни я бы начала рожать раньше или рожала бы чаще и у меня бы было больше детей. Но тогда я бы не успела поработать там, где успела, побывать там, где побывала, не пережила бы тот опыт, что прожила, у нас бы были какие-то другие отношения с мужем.

В моей другой жизни я бы работала в консалтинговой фирме, жила бы в Нью-Йорке, у меня был бы свой загородный дом, и я бы все время устраивала большие семейные праздники. Я бы носила каблуки, снималась бы в кино и успела бы сделать научное открытие.

Да-да, но в «этой жизни» мы не можем жить везде, работать везде, быть замужем за всеми мужчинами, проводить с детьми время всеми возможными способами, и так далее.

Мы совершаем какие-то выборы, мы что-то приобретаем и от чего-то отказываемся. Мы думаем, что нужно было делать так, а потом нам кажется, что мы все сделали неправильно. Мы совершаем то, что нам самим не нравится, и осуждаем себя за это. Иногда нам кажется, что мы много чего недодали детям или дали совсем не того. Если мы можем грустить и сожалеть о том, что не сбылось или сбылось не так, – это очень оздоровляет нашу психику.

Ты сказала слова сожаления («я сожалею, что не ходила на байдарках, и что обижала детей»), ты приняла тот факт, что это было и что по-другому в тот момент ты, какая ты была, не могла поступить, – и стало легче. Это не про оправдание каких-то своих действий, а про принятие реальности.

Когда прекращается самобичевание из-за того, какая я была или есть, когда прекращается бегство за тем, чтобы быть, например, совершенной матерью, – высвобождается много энергии на то, чтобы делать с детьми действительно то, что хочешь.

И важно видеть не только то, что не сделано, не выбрано, упущено, но и что есть.

Да! Выбирая быть с детьми такой, какая я сейчас, я все равно даю им себя. Живую, здоровую, нежную в меру своих возможностей, любящую их больше всех на свете.

Конечно. Мы очень много даем детям, но за постоянной концентрацией на том, что нам не удается, часто даже не видим этого.

Я когда-то по заданию на одном тренинге писала список своих достоинств как родителя. Для меня приятным открытием было, какой длинный список у меня получился! Очень полезное задание, рекомендую. Были, правда, и мамы, которые писали, что у них нет достоинств. Но это не правда, это такой искаженный взгляд на себя.

Понимаешь, как-то у нас не очень принято подробно уделять внимание достоинствам. Недавно одна учительница из школы сына мне сказала: «Мне вам особо нечего сказать про Пашу». Нечего – это имелось в виду «ничего плохого». Я говорю: «Прекрасно, рассказывайте подробно про хорошее». Учителя и родители гораздо чаще акцентируют внимание на «недостатках» и на том, как их исправлять, чем на описании достоинств ребенка. Себя хвалить вообще считается дурным тоном, «хвастаться нельзя». Зато обливание себя грязью – признак рефлектирующей и высокодуховной натуры.

У нас у всех есть достоинства. У нас есть возможности. Есть ограничения. Есть что-то, что удается нам лучше, в том числе с детьми, с чем-то нам сложнее. И важно не сравнивать себя с воображаемым идеалом, а узнавать, какие мы в реальности.

Детям не нужны идолы, не нужны отличники, им нужны мы, их родители. Даже если мы только и делаем, что стоим с ними в пробках в мрачной зимней Москве. Кстати, она красивая очень под Новый год.

Когда все плохо: про кризис и усталость

Этим летом я попала в такую сложную ситуацию, что в результате часто срывалась на детей. Сначала мы всей семьей собирались поехать на месяц в путешествие, к которому готовились целый год, – не сложилось. Я не вышла на работу, на которую планировала выйти предыдущие полгода, у нас погиб друг, а также финансовое положение всей семьи резко ухудшилось. Я не справлялась ни с чем, а тут к тому же осталась без нашей няни на все лето с детьми и без какой-либо помощи: мужу приходилось работать еще усерднее.

А у детей все как у детей: они хотели со мной играть, им нужно было готовить, стирать, мучительно укладывать их спать, потом дети начинали драться, и я взрывалась.

Я орала примерно так: «Замолчите! Хватит орать! Вы меня достали! Я так больше не могу! Вы издеваетесь надо мной!»

Проходило мгновение после выплеска, и мне становилось еще хуже. Накопленные эмоции вроде как разрядила, но теперь мучительное чувство вины и безвыходности. Я вела себя ровно как те самые мамы, которых мы обсуждаем за глаза и показываем на них пальцем на детской площадке. Я ничем от них не отличалась. Только я не била своих детей.

Никто из нас не застрахован от проблем и кризисов: личных, семейных, финансовых, каких угодно. В таких ситуациях нам, конечно, тяжелее просто жить: работать, заниматься домом, да иногда даже мыться тяжело. А тут приходится еще нести ответственность за чужие жизни, жизни детей. Много энергии уходит на «выживание», на легкость общения с детьми не остается.

Я люблю метафоры. Так вот, для меня кризис – это когда смывает с берега, где привыкла жить, в открытый океан. И как знать, когда прибьет к другому берегу и что там будет? И куда грести? И как выживать в океане? Очень тревожный и непростой этап.

Мне тогда казалось, что это не этап, так как я оказалась в такой ситуации впервые и не была уверена, что она скоро (когда-то) может улучшиться.

А как ты вышла из этого ощущения?

Я не уверена, что я тогда прямо вышла. Но мне стало легче, когда я перестала ждать улучшений. Я просто решила, что буду жить тем, что есть сегодня. Не могу сказать, что я тут же перестала орать на детей и мне стало легко и волшебно. Но часть груза ожиданий с меня на некоторое время свалилась. Я подумала, что решать настоящие проблемы мы с семьей будем в момент их возникновения. Например, нам надо платить за съемную квартиру через две недели. Вот когда останется до даты несколько дней или неделя, тогда и будем придумывать решения.

И если что, мы возьмем кредит, одолжим денег у друзей или что-то еще придумаем. Тут, наверное, было еще важно то, что мы с мужем здесь были заодно. Я знала, что он делает все, что можно, для того, чтобы ситуация улучшилась.

То, что ты делала, имело очень важный смысл. В кризисе, когда прошлого уже нет, а будущее туманно и тревожно, можно опираться только на сегодняшний день. Открыла глаза утром: я жива, у меня есть семья и друзья. Что мне нужно сделать именно сегодня? Кредит отдавать – нет. А что? Детей накормить. Ок, варю суп. И так далее.

Важно еще вернуть ощущение, что от меня что-то зависит, что я хоть что-то могу контролировать. Например, попросить деньги у друзей – от меня зависит. Это успокаивает.

То есть из большой проблемы, из хаоса, когда «все катится под откос», вычленяем то, что происходит именно сейчас и что мы сейчас можем сделать.

Часто тяжело расстаться с тем «берегом», на котором жил до кризиса, в мыслях возвращаешься туда, к тому, что можно было бы сделать тогда, в прошлом. И это требует времени, чтобы прошел определенный процесс в психике, чтобы произошло принятие того, что все, прошлое закончилось, его больше нет, я в новых условиях. И это требует энергии и сил, на другое может и не хватать. Часто приходится прощаться и горевать о потере иллюзии о неизменности, о том, что что-то навсегда. Все не навсегда. И кризис тоже.

Хотя нет. Есть что-то навсегда. Мы рожаем детей – и мы их родители навсегда, даже когда нас не станет.

Давай вернемся к этому «вечному», к нашим с детьми отношениям. Кажется, это время, про которое ты рассказываешь, как-то очень изменило твое представление о себе как о маме.

Да, я от себя такого не ожидала. Каждый раз, когда я срывалась на детей, я чувствовала себя ужасно. Мне казалось, что я теперь всегда буду вести себя с детьми так, просто по инерции. Чувство вины, злость, вина, злость, вина, сожаление с перерывом на сон. Утром все с начала.

Ты не представляешь, сколько мам (хороших мам!) переживают подобные чувства. Сначала же веришь в то, что будешь очень хорошей мамой, терпеливой, не будешь кричать на детей никогда. И когда срыв все-таки происходит, внутри поднимается столько стыда, разочарования, злости на себя реальную. За то, что не соответствуешь собственному же светлому идеальному образу. Внутри все эти чувства выдержать очень сложно, они буквально разрывают.

Вот если взять твою ситуацию. Жизнь выходит из-под контроля. Ты сама выходишь из-под контроля. Дети уж точно всегда выходят из-под контроля. Сейчас скажу странную, возможно, вещь: наше плохое обращение с детьми, чрезмерное давление, крик, физические наказания, часто имеют бессознательной целью восстановить ощущение управления и контроля.

Крича на детей, выпуская из себя ярость, родители как будто бы на короткий миг избавляются от бессилия и восстанавливают контроль над своей жизнью.

Но потом приходит сожаление о своем крике, самобичевание и вина. Появляется стыд и ужас оттого, что оказалась совсем как «те страшные матери», а не как «та прекрасная милая мамочка», которой предполагала быть всегда.

Вот эта полярность, которая часто есть в сознании «идеальные мамы – ужасные мамы», она сама по себе вносит большой вклад в эмоциональный срыв. Нужно всегда быть приветливой, милой, спокойной, терпеливой со своими детьми. А если не получается, если хоть раз разозлилась, накричала или еще как «провинилась» – все, «я ужасная мать», «я не справляюсь».

Накладываясь на внешние стрессовые ситуации (которые сами по себе являются фактором эмоционального выгорания, когда «все наваливается», как у тебя), наши высокие и недостижимые идеалы материнства ведут к еще более сильному истощению.

Я вспомнила, что уже была в подобном состоянии эмоционального истощения. Прежде чем Эрик пошел в детский сад, я также сходила с ума, потому что у меня не было няни, и я просто от него устала. Возможно, не был такой градус накала. Но это состояние мне знакомо – состояние выгорания, беспомощности, безвыходности.

Предполагаю, что в большей или меньшей степени оно знакомо подавляющему числу мам. Состояние усталости вообще очень естественно для родителей, особенно мам. И особенно мам младенцев, мам, долго сидящих с детьми, мам с несколькими детьми с небольшой разницей в возрасте.

Гормоны творят что хотят, сна не хватает, живого общения тоже, еда на лету, и то не всегда. Секс… «Что-то такое припоминается, но сейчас – как, когда?! Опять проснулся ребенок! И почему он так плохо спит? Что делать с его соплями? Какую еду ему давать? Почему он еще не ползет до сих пор – все пропало?!» В общем, усталость, растерянность и тревога – частые спутники «начинающих» мам.

А потом, когда ребенок подрастает, уже что-то нужно с ним делать: «Наверное, заниматься как-то? И он лезет везде – как с этим быть? Игрушки отнимает у других детей – что говорить ему? Не слушается совсем – теперь точно все пропало?!»

Делать, как делали собственные родители, не хочется, а по-другому непривычно, сложно, через титанические усилия. Все это способствует тому, что душевных сил уходит огромное количество. Усталость накапливается, срывы все чаще, хочется уехать на необитаемый остров, и пусть все сами как-нибудь тут.

Про эту усталость не очень принято говорить. Среди «хороших» матерей принято демонстрировать счастье от общения с ребенком, гордость за его успехи и легкую озабоченность: что купить, чем кормить, в какой кружок отдать. Признаваться в том, что устала, что иногда не хочешь уже видеть ребенка, что кричишь или как-то еще срываешься, – стыдно.

Даже себе сложно признаться, что устала. Как я могу уставать, ведь у меня же няня? Как я могу уставать, если у меня уже второй, третий, двадцать пятый ребенок, с первым же я не уставала, а сейчас легче должно быть? Как я могу уставать с одним ребенком, если у меня подружка с тремя не устает? Еще добрые мужья, бывает, добавляют: «Чего ты устала, ты ж ничего не делаешь целый день?»

А вот устала. Несмотря на няню, опыт и подружку. Устала, потому что любая постоянная деятельность заботы и помощи другим берет много сил. Психологи, врачи, учителя, соцработники – все они подвержены эмоциональному выгоранию. Хотя они работают не круглосуточно, с выходными и отпусками. А мамы – в режиме 24 / 7.

Поэтому очень важно знать о том, что у мам (да и у пап, просто реже) бывает эмоциональное выгорание. Если собственный ребенок все время раздражает, если постоянно хочется сбежать и чтоб никто не трогал – это оно.

Хорошо, что ты об этом говоришь. Но ведь у нас как-то не принято эмоциональное выгорание и усталость считать вообще проблемой и поводом для оказания помощи. Это же не болезнь, не температура, это все пустяки – так себе проблема.

К счастью, сейчас стали больше писать и говорить об этом, и мамы, и специалисты. Это вообще не пустяки, к сожалению, потому что от накопленной усталости мы эмоционально «тупеем» и теряем радость. В результате очень страдают отношения с детьми и другими близкими. Поэтому важно обращать внимание на свое состояние и вовремя давать себе поддержку.

И вот сейчас наконец я могу дать то, что все так ждут от психологов и так любят в соцсетях – список простых рецептов. Итак, «как помогать себе при усталости».

Первый шаг – это признать эту усталость. Идея «не уставать» – это что-то не про людей. Люди устают. Хорошо бы замечать усталость не на стадии, когда уже доведен «до ручки». Чем раньше замечать и помогать себе, тем лучше всем: и родителям, и детям.

На начальных стадиях усталости часто достаточно сделать небольшой перерыв: попить чаю, потанцевать или как-то еще подвигаться, позвонить или написать кому-то, с кем приятно разговаривать. Если это помогает (а не усиливает родительскую вину) – найти время пойти куда-то без ребенка.

Полезно знать, что дает тебе заряд энергии, и найти возможность периодически «подзаряжаться». Для каждого будет свой, конечно, список: подружки, прогулки, время наедине с мужем, постоять под душем, почитать, порисовать (продолжите список самостоятельно).

Чтобы было меньше усталости, важны какие-то очевидные (но, ох, не простые в исполнении) вещи. Например, спать достаточное количество времени. Я сама знаю, что как только начинаю несколько дней подряд спать по 4 часа, то мозг выдает примерно такой текст: «Все плохо – надо разводиться – дети безнадежны – это невозможно – хочу жить одна в лесу». После 7 – 8 часов сна картина диаметрально противоположная.

Вообще уставшим родителям очень нужна забота о собственном «тельце»: не только сон, но и еда, свежий воздух, физическая активность, какие-то другие телесные радости.

Хорошо уметь просить о помощи, не обязательно сидеть с ребенком, но что-то приготовить, налить чаю, даже одеялом накрыть. Важно не только давать, но и получать такую «детскую» заботу.

Но иногда совсем невозможно вот сейчас дать себе отдых. Тогда остается только жалеть себя. Это тоже так не любят многие: как это жалеть себя? Никакой жалости, только «Соберись, тряпка!», только «Но, пошла, вперед!» А увидеть себя в той точке, в которой есть, уставшей, замученной, раздраженной, сказать: «Я устала, нет сил» и самой же с собой согласиться «Да, устала» – это, конечно, как-то странно и не привычно. Но если попробовать несколько раз так себе сказать, не пытаясь ничего больше с собой делать, – тогда может стать так грустно и одновременно спокойно. «Да, у меня сейчас так». Это и есть состояние принятия себя, за которым модно нынче гоняться.

Еще хорошо включать внутреннего «мудрого Соломона», который будет напоминать, что «все пройдет». Мне с Пашей этого понимания очень не хватало. А с Мишей, как «опытная мать», я неоднократно поддерживала себя этим знанием: и когда он беспокойно спал, и когда я устала от грудного вскармливания, и когда он болел и не слезал с рук, и еще много раз.

Очень-очень помогает, когда у тебя есть подруга-«старшая мать». Если она готова делиться собственной историей несовершенного материнства, рассказами «и у меня так было, и я это пережила, и дети остались живы» – это огромная поддержка. (Не могу тут не передать привет и признание в любви своим «старшим матерям»).

Ну а если усталость уже так сильно накоплена, что даже нет сил самостоятельно позаботиться о себе, помощи близких или нет, или недостаточно, – возможно, потребуется помощь врача или психолога.

А вот теперь самое интересное. Чаще всего в практике я сталкиваюсь с тем, что простые советы не работают. Ну невозможно вот так взять и начать заботиться о себе, когда надо ж о детях заботиться, «все лучшее детям» и «я мать – я должна». Материнство, конечно, очень у нас в стране ассоциируется с героизмом (и даже с мазохизмом).

Все-таки я уверена, что фактор номер один в эмоциональном выгорании – это стремление к идеальному материнству, к тому, чтобы дать детям все. И это отнимает огромное количество жизненных сил.

А детям не нужно «все», им нужно «достаточно». Им не нужна «идеальная мать», нужна «достаточно хорошая». Такая, у которой есть силы, а не которая в итоге дойдет до эмоционального выгорания, заболеет или потеряет вкус к жизни.

Есть еще, кстати, печальный вариант, к чему может привести хроническая усталость и эмоциональное выгорание. Устав от погони за недостижимым «идеалом», от постоянного недовольства собой, психика защищается тем, что ощущение «плохости» переносится на ребенка. То есть уже не я «плохая мать», а ребенок такой. И не мне надо стараться, а его заставить измениться «к лучшему». Вот если бы он, засранец, был бы другим, вел бы себя по-другому, тогда б я не раздражалась, конечно, не орала и не «пилила» его.

К сожалению, родители, которые живут в таком ощущении – «мой ребенок плохой (ленивый, глупый, врун и т. п.), поэтому я могу с ним себя вести так, как веду» – имеют гораздо меньше шансов на изменение ситуации, чем родители, которые переживают собственную «плохость» через вину и другие малоприятные чувства.

Катя, то есть можно сказать, что вот эти мои чувства разочарованности и вины помогают мне прервать эту историю? Получается, хорошо, что для меня все это не стало нормой?

Именно. Ведь если ты чувствуешь, что во всем виноват ребенок, то ты будешь его и исправлять. А он будет сопротивляться этому, потому что его-то потребность быть принятым таким, какой он есть. И войне этой не будет конца, и минимальная цена в ней – испорченные отношения между вами.

А вина за собственные действия позволяет тебе понять еще раз, что для тебя неправильно. И искать пути сделать все-таки как-то по-другому. Разочарование тоже помогает понять, что да, ты не соответствуешь собственному идеалу матери. И возможно, пересмотреть этот недостижимый идеал.

Хотя бывает вина вредная и чрезмерная, и разочарование может не вести к исправлениям. Так происходит, например, когда идеал не пересматривается.

Подожди, ну а может, все-таки они специально меня доводят? Видят же, что я нервничаю, а они драться начинают, клянчить конфеты и шоколадки, делают дома погром, выливают на себя суп и все в таком духе. Ощущение, что дети прямо «подыгрывают» мне – нарочно становятся такими гаденышами.

Ха. Ты сейчас удивишься, но они это делают специально. Не осознанно, но с определенной целью. Детям очень надо убедиться в твоей надежности, что ты точно можешь быть им опорой. И когда ты начинаешь нервничать, дети тоже, не понимая, что происходит, начинают волноваться: Мама вообще в доступе? Она взрослая? Справляется? Мы можем на нее рассчитывать? Наша связь в порядке?

Дети проверяют именно это своим «плохим поведением». Они не делают это, чтобы взбесить тебя. Никакого биологического и психологического резона у детей бесить своих родителей нет.

Слава богу (смеются).

А как быть в стрессовых ситуациях, когда ну невозможно сдержаться, чтобы не наорать?

Недавно я летела с детьми на самолете без мужа. Я боюсь летать, это для меня всегда большой стресс. А тут с двумя детьми, 4,5 часа и без всякой помощи. Самолет попал в турбулентность, мне физически стало очень плохо, не у кого попросить поддержки, я стараюсь делать вид, что со мной все нормально, чтобы детям не передался мой страх. Но дети в это время роняют еду из лотков, рыбная котлета сына летит на дочку, рис рассыпается по креслу, я готова взорваться от напряжения!

Впереди меня ряд занимает семья с детьми, и я слышу, как мама грубо кричит на детей. Мне больно это слышать самой и внутренне я ее осуждаю: «Хочешь конфету?» – «Да, мама!» – «Тогда спи! Проснешься, будет конфета» – «Но я не хочу спать!» – «Спи, я сказала!» – «Зачем?» – «За мясом!»

Я ошарашена и в то же время почему-то сама начинаю орать на своих детей: «Господи, как вы меня достали! Я не полечу с вами на самолете никогда! Посмотри, что ты творишь! Собирай это сам! Ну что мне делать?»

Та женщина в ряду впереди как будто мое отражение. Это так горько, стыдно и противно осознавать, но сделать я тогда ничего не могла.

Эта ситуация не связана с кризисом, не связана с накопленной усталостью, но связана со стрессом, с повышенной для тебя сложностью. Но, как и в предыдущих ситуациях, тебе самой в первую очередь тогда нужна была помощь. И важно знать для себя те ситуации, которые для тебя стрессовые и отнимают у тебя больше сил.

Когда ты знаешь, например, что перелет для тебя нервное мероприятие, ты можешь организовать себе помощь. Внешняя помощь не всегда возможна, но можно внутренне себя поддержать, сказать себе: «Сегодня тебе предстоит тяжелое дело – полет на самолете, да еще и с детьми. Знаю, как тебе это сложно дается. Жалко, что так получается. Но что делать. Ты справишься». Как-то так. Тогда, во-первых, волнение снижается, во-вторых, внимательней становишься к любому нарастающему напряжению.

Я помню, когда Паша пошел в детский сад, для меня мучительно было рано вставать и собирать его. Надо было не опаздывать, все делать быстро, а утром мне особенно тяжело. Я пребывала в постоянном раздражении с утра, подгоняла Пашу, сборы превращались в какой-то локальный ад.

Я винила себя за то, что не могу лечь раньше, что не могу встать раньше, что не могу быстро собраться, и так далее. Все это продолжалось до тех пор, пока я не пожалела себя. Я сказала себе: «Мусечка моя, так тебе тяжело вставать рано!» И все! Просто признала, что мне тяжело, и посочувствовала себе. И это сняло напряжение, и раздражение тоже ушло.

И еще можно говорить детям про то, что вот сейчас такая ситуация, когда я обычно сильнее волнуюсь. И могу вдруг что-то сказать неприятное или накричать. Но вообще я их люблю. И хоть волнуюсь, но в целом справляюсь и все та же взрослая мама.

Это тоже снимает напряжение. Только не надо перекладывать на них ответственность за свой срыв. Даже после предупреждения о том, что тебе тяжелее, чем обычно, они не обязаны «хорошо себя вести» и «не нервировать мамочку».

Когда мы приземлились, я сказала Эрику, что мне было тяжело с ними весь день в дороге, у нас задержался рейс, мы с утра измотаны, и я сожалею, что сорвалась на него. Эти мои слова как-то компенсировали весь тот ужас, который я причинила своим детям?

Да, Маша, возьму на себя смелость отпустить твои «грехи». Ужас, та самая «психологическая травма», которой многие хорошие родители боятся, происходит не тогда, когда на детей орут или ругают их. Хотя ничего хорошего в крике и ругани нет, они пугают детей, особенно маленьких.

Ужас получается тогда, когда у ребенка нет выхода из такой ситуации. Например, на него постоянно орут и критикуют его или бьют, не дай Бог, и он никак не может остановить это. Он не только не может изменить ситуацию, но и не может выразить обиду, страх, злость, горечь от невозможности что-то поменять. Не может получить сочувствие.

И это тупик: ни прекратить родительское насилие, ни эмоционально пережить боль в поддерживающих условиях ребенок не может. И выход для него – «заморозить» чувства, перестать чувствовать. И это и есть то, что называют «психологической травмой».

А если срывы не стали нормой, если помимо них в отношениях есть тепло и поддержка, если родители могут выразить свое сожаление, если они могут помочь выразить ребенку чувства, которые у него есть по поводу сделанного родителями, – то такая ситуация для ребенка мало того, что не будет травмой, но и будет важным для его развития эмоциональным опытом.

Когда дети раздражают

Не знаю, что делать. Нормально ли это? Меня раздражают некоторые привычки моего сына. Например, его дикция. Иногда Эрик начинает говорить как-то шепеляво, как будто изображает малыша, хотя ему уже 8 лет. Особенно когда к нему обращаются взрослые малознакомые люди. Неужели нельзя нормально ответить на их вопросы? Мне иногда приходится «переводить» его еле слышные слова. В обычной обстановке он говорит четко и понятно.

Или вот, например, нас с мужем обоих ужасно бесит, что Эрик заправляет брюки в носки и так ходит целый день в школе. Сто раз ему напоминали вытаскивать носки из штанов. Он так делает, чтобы брюки не задирались в зимних сапогах – какая-то из детского сада осталась привычка. И пальцы! Пальцы постоянно ковыряет, там живого места не осталось уже.

А что это означает для тебя? То, что Эрик тихо говорит и шепелявит или что штаны заправляет и пальцы ковыряет. Какой он в твоих глазах тогда? И какая ты в своих глазах, если он такой?

Мне кажется, что это видят все остальные и складывают по этим привычкам мнение о моем прекрасном сыне. Они ведь не знают, что он на самом деле не такой. Говорит он четко, а штаны – ну, это он сам так придумал, мы с Женей штаны в носки не заправляем, и семья у нас симпатичная.

Возможно, думают про Эрика, что он странный какой-то или еще как-то. Его это самого волнует?

Не думаю. Он ни разу не говорил, что его беспокоят штаны в носках и расковыренные пальцы на руках. Ему все ок.

То есть это твое беспокойство? Что, если люди будут думать про твоего сына, что он какой-то «не такой»? Что с тобой тогда?

Да, что он странный какой-то, невзрослый, и все дети в его возрасте нормально отвечают на вопросы взрослых и идут на контакт.

И когда кто-то думает про твоего сына так, что с тобой? Тебе это как?

Неприятно. Как будто сейчас все про нас всех все решат, поставят на нас клеймо.

Страшно? Стыдно? Оценят плохо? Клеймо – это вообще какой-то знак изгоя.

Да. У всех же все нормально, дети нормальные.

Как будто эти все особенности поведения Эрика делают тебя уязвимой для внешней оценки, ты пугаешься, что решат, что вы-то все ненормальные.

Да, как будто я сама теряю свою силу и уверенность.

Как будто это ты становишься маленькой, «странной», «ненормальной», стыдной какой-то.

Я скажу два слова про Эрика, а потом вернусь к твоим ощущениям. Вообще, то, что Эрик так разговаривает с малознакомыми взрослыми, показывает только то, что они ему чужие и он их стесняется. Стеснение – это нормальный защитный механизм, охраняющий наши привязанности. Со своими мы расслаблены, с чужими – можем стесняться.

Про брюки и носки – это вопрос границ. Если его одежда – его «территория», то хоть в трусы пусть носки заправляет. Но, судя по твоей сильной реакции, ты тут с Эриком не разделяешься, и поэтому это и «твои» носки тоже.

Про обгрызенные ногти и любые другие подобные «детские неврозы». Это может быть проявлением какой-то тревоги, или подавленной злости, или еще чего-то, что ребенок не может пережить по-другому. Тут и генетика влияет, и тип нервной системы, и реакция родителей. Как-то поправлять это, делать про это замечания – бессмысленно. Если бы ребенок мог справляться с чувствами по-другому, он бы справлялся. В случае таких детских реакций родителям требуется особенная выдержка и работа над собой, чтобы не трогать и не дергать лишний раз ребенка.

Но давай вернемся к твоим реакциям. Ты начала с того, что тебя раздражает что-то в Эрике, и когда я стала расспрашивать – пришла к тому, что его поведение сталкивает тебя с уязвимостью перед оценкой окружающих, с собственной неуверенностью и бессилием. Я предположила, что тут есть еще и стыд.

И я по себе это хорошо знаю, и знаю, что это очень частая ситуация – подмена собственного стыда, неуверенности, бессилия злостью на ребенка.

Меня еще очень волновало на прогулках на детских площадках «а что подумают люди?». Но признаться себе в этом было очень сложно. Это очень пересекается с нашим разговором про «защиту» от других людей – тут всплывает ощущение подросткового протеста против родителей. Как будто я тут подросток, а остальные на площадке родители против меня. Какая ерунда все-таки живет внутри нас!

Да, это очень, на мой взгляд, распространенная у нас в обществе тема – страх того, что подумают люди, и стыд за то, что я не такой. В частности, не такой родитель. И от этого и сравнения, и родительская конкуренция, и страх, что ребенок будет недостаточно хорош. Это ведь значит, что я буду недостаточно хорошим родителем. И это все увидят и осудят. И будет стыдно, и будет страшно. И тогда, конечно, тоже в ребенке многое раздражает. Он же, гад такой, прямо выдает всем своим поведением мое родительское несовершенство.

Стыд – это наиболее частое чувство, от которого мы бежим. Ощущение собственной плохости настолько невыносимо, что лучше перекинуть его на кого-то. Кто здесь? А, ребенок! Так это из-за него я чувствую себя плохой?! Ну и все, ребенок раздражает, и надо срочно его исправить.

Что делать с этим стыдом, который возникает в моменты, когда хочется вмешаться в жизнь ребенка просто из-за того, «что подумают» обо мне или «выяснится» другими людьми, какая я ужасная мать?

Да много вариантов есть. Если вокруг люди, и люди на самом деле (а не только в нашем воображении) стыдят или какие-то непрошеные оценки выдают, то, мне кажется, важно как-то выйти из этой стыдящей ситуации.

Если есть силы, то прервать «воспитательный процесс», поставить границу. Вербально как-то оградиться от вмешательства. Если сил нет, страшно что-то говорить в ответ – то просто уйти или еще каким-то образом прервать этот «народный суд», хотя бы внутри себя оградиться.

Ведь что происходит с ребенком, когда он что-то делает для себя интересное, а его резко обрывают стыжением, окриком, нотацией и т. д.? Ему больно, обидно и страшно. И он в полной растерянности и недоумении от того, что произошло, что он сделал не так, чем он плох?

И когда стыдят нашего ребенка, часто внутри нас самих тоже активизируется такой «ребенок», которому обидно, страшно и больно, и он тоже не понимает, чем же он плох и как же стать хорошим.

Поэтому, выйдя физически из ситуации стыжения, можно хотя бы взять себе время на то, чтобы вернуться во взрослое состояние и понять: что это было? А как я сама оцениваю действия ребенка? А что я сама хочу ему сказать? Без нависающих над тобой оценщиков и критиков как-то проще думается, и реакции уже могут быть адекватней.

А непосредственно в отношениях с ребенком тоже можно выбрать разные пути. Можно продолжать все равно исправлять ребенка. Потому что кругом же люди, все что-то про нас могут подумать, могут сказать. И нам же, как родителям, стыдно. Я сейчас не шучу про то, что есть такой вариант. Если хотя бы осознавать, честно себе признаваться: «да, я не справляюсь сама со стыдом, поэтому дергаю своего ребенка», – это уже большой шаг. Из него вызреет какой-то следующий способ, когда можно будет справляться со стыдом как-то по-другому.

Другой вариант – тоже вовлечь ребенка, но уже не манипулятивным способом. Например, попросить что-то не делать, что тебя раздражает. Не важно почему, не важно, что это твой стыд и вообще твоя какая-то «заморочка» – ты можешь попросить. Например, попросить при тебе не заправлять брюки в носки. Сказать, что сама не знаешь почему, но очень злишься на это. И позаботиться о себе таким образом. Более честный и более «рисковый» вариант, потому как ребенок может и не согласиться выполнять просьбу. Или не сможет ее выполнить, как в случае неконтролируемых реакций, таких как обгрызание ногтей или нервные тики, например.

Еще один вариант – это как-то разбираться без вовлечения ребенка со своими сильными чувствами. Потому что ребенок-то здесь ни при чем. В этом варианте мы берем ответственность за то, что происходит с нами, и не перекладываем ее на ребенка.

Как разбираться? Мне бы хотелось дать простой рецепт, но его нет. Этот вариант самый сложный и самый долгий. Помогать себе справляться со всем ворохом чувств и ожиданий гораздо труднее, чем что-то делать с ребенком. Помощь психолога здесь может быть хорошим подспорьем.

В случае со стыдом важно находить того, с кем можно говорить о «стыдном». Того, кто примет и с кем легче самому будет принять собственное несовершенство. Ну и важно смотреть, как раз за разом пытаешься впихнуться в какую-то «нормальность», как стараешься быть хорошей для окружающих, как боишься, что плохо оценят, что отвернутся. Возможно, долго просто учиться это замечать.

И в конце концов в какой-то момент дорасти до того, что можно быть разной, можно быть несовершенной, ненормальной, странной. И ребенок может быть разным, и мнение окружающих не вызывает уже такого ужаса.

Мы говорим о стыде, потому что мы свой стыд часто заменяем раздражением на детей. Давай еще скажу о том, что может скрывать раздражение или злость.

Я помню, меня очень раздражала осторожность Паши, когда ему было года полтора-два. Что он не кидается «безбашенно» кататься с любых гор, а постоит, посмотрит, отойдет. И очень мне уж хотелось с этой его осторожностью что-то поделать.

Что это значило для меня, что он слишком осторожный? Для меня это означало тогда, что он не «слишком мужественный» (в два-то года!). А что означало для меня, что он не «слишком мужественный»? Что он не сможет защитить себя в случае угрозы. И это приводило меня в состояние сильнейшей тревоги, что жизнь моего сына может оказаться в опасности, что с ним может что-то случиться и т. д. и т. п. Но это была моя тревога, основанная на моем опыте, когда со мной «что-то случалось». И это было мое собственное непринятое бессилие и беспомощность, которые я все пыталась через Пашу контролировать. А Паша-то здесь ни при чем.

Вообще, и в случае со стыдом, и в случае с чрезмерной тревогой, подмена их злостью часто является свидетельством наших, родительских, «детских травм». Когда какой-то пугающий нас опыт невозможно было прожить и получить сочувствие и поддержку, то испуганный «ребенок» так и остается внутри нас и очень боится повторения этого опыта. И еще возникает такая защитная, контролирующая «часть» в психике, которая делает все, чтобы этот опыт не повторился. Например, если в детстве меня часто критиковали, то моя защита будет работать так, что я буду избегать ситуаций, где меня могут плохо оценить, или я буду стараться всем понравиться и так далее.

А ребенок, поскольку он «наш», очень сталкивает нас с собственным детским опытом. Он может напоминать нам того «испуганного ребенка» в ситуации беспомощности или бессилия (как в моем примере с Пашиной горкой). И мой «защитник от травмы» будет говорить так: «Надо его переделать, чтобы с бессилием ты больше не столкнулась».

Или может напоминать «не такого, ненормального ребенка», которого тоже надо исправить, чтобы больше не сталкиваться с критикой «взрослых», как в твоем примере с Эриком.

Или наш реальный ребенок может напоминать вовсе не «травмированного ребенка» внутри нас, а того самого человека, который вызывал непереносимые чувства. И тогда «защитник» будет говорить: «Нет, со мной это не повторится!» И реакцией будет сильная злость на ребенка и опять попытка его изменить.

Я помню, какую ярость вызывало у меня, когда Паша в ответ на мои какие-то вопросы или просьбы меня игнорировал: ничего не говорил в ответ, как будто не слышал, занимался своими делами. И я прекрасно знала, что ребенок увлечен, надо подойти, присесть, установить контакт и т. п. Но у меня совершенно непроизвольно поднималась сильнейшая неадекватная злость. Пока я не увидела, что мне это напоминает детский мой опыт, когда мама наказывала меня тем, что «не замечала», игнорировала.

В общем, если что-то в поведении ребенка вызывает неадекватную по силе, устойчивую злость – это повод быть внимательней к себе и залечивать свои травмы.

Очень хорошую фразу слышала у Людмилы Петрановской: «Если бесит ребенок – надо жалеть маму!»

Также надо жалеть маму, когда мама устала. Усталость тоже является стимулом к тому, что все начинает раздражать.

В общем, есть, наверное, только одна причина, когда злость вызвана ребенком, а не нашими, родительскими, стыдом, тревогой, страхом, скрытыми травмами или усталостью. Это когда ребенок нарушает наши границы. Очевидно, если ребенок имеет привычку кидать в нас тупые и колюще-режущие предметы – это точно угрожает безопасности, и это надо остановить. Или, может быть, не физическая угроза, но что-то, что для нас неприемлемо.

Паша, например, научился в свое время у приятеля словам «дебил» и «идиот». И стал активно употреблять их в семье в наш адрес. Я лично, да и муж тоже, большие любители «крепких словечек» только для усиления эмоциональности рассказа, а не в качестве личных оскорблений. Поэтому у нас не было идеи рассказывать про то, какие это «плохие слова» и что их ни в коем случае нельзя говорить. Но мне и мужу было важно, чтобы в наш адрес они не звучали, потому что для нас это – оскорбления.

Поэтому мы поговорили с Пашей вообще о том, что эти слова значат, о том, что у них есть грубый, обидный смысл, и сказали, что в семье друг к другу мы так не обращаемся и не будем. С друзьями он пусть сам устанавливает правила.

К чему я все это? Если злость, раздражение, ощущение «не нравится» – показатель того, что ребенок нарушает наши границы, тогда эти границы стоит обозначить.

Но если мы понимаем, что вообще-то непосредственно нас это не касается, тогда, скорее всего, наша злость что-то скрывает про нас. И как я уже говорила в примере со стыдом, можно продолжать это «вешать» на ребенка. Мы не можем быть здоровыми и осознанными все время, поэтому больше или меньше мы будем это делать. И если у ребенка есть возможность выразить нам ответную реакцию, свои чувства – то беды в этом не будет.

Но если мы решаем сами разбираться со своими чувствами, со своими ранами – то мы оказываем большую услугу и себе, и детям. Важно, что, когда я начинаю больше понимать про себя, про то, что меня тревожит, что мне стыдно, что мне страшно, чего я жду, тогда мне легче понять и про другого человека. Как будто расширяется угол зрения.

Если до этого я смотрю на ребенка через «призму» тревоги, стыда, ожиданий и еще кучи всяких «призм», то когда я начинаю разбираться со своими чувствами, травмами, опытом, мой взгляд на ребенка очень меняется. Меньше желания его исправлять и что-то из него лепить. Больше интереса к тому, какой он есть, больше удивления, больше принятия. Но еще раз, чтобы без иллюзий: этот путь наиболее долгий и трудный.

«Я сравниваю себя с другими мамами»

Катя, хочу признаться, хотя мне очень стыдно это делать. Меня раздражают инстамамы с тысячами подписчиков и фотографиями их «идеальных» семей. Все эти «успешные бизнесвумен» с шестью детьми, постановочные фотографии всей семьи у камина. Мне кажется, что все это неискренне, так не бывает. Но о своих проблемах писать как-то не принято, поэтому чувствую себя какой-то ущербной. Вдруг у них правда все идеально, а я какой-то изверг, а не мать?

Маша, мы можем с тобой пойти двумя путями. Первый – «бытовой». Сейчас мы обсудим, что это все вранье, а на самом деле мамы уставшие и несчастные, просто они делают вид, что у них все хорошо, и хотят, чтобы им завидовали. Ну и дальше в таком духе. То есть мы, чтобы справиться с собственным раздражением и завистью, будем всячески замазывать грязью радужную картинку, которую такие мамы создают. На их фоне мы будем честными и глубокими, так что это нам поможет почувствовать себя лучше. До поры до времени.

В общем, сомневаться в идеальности картинок даже полезно, особенно если тянет почувствовать себя ничтожеством на их фоне. Не бывает людей, которые счастливы каждую минуту, успех – это результат пути, на котором были провалы и ошибки, у всех нас в жизни есть и красивые, и «не очень» картинки. Зачем-то людям надо показывать одну сторону. И это тоже можно обсудить – зачем. Но в общем, это их право, показывать и скрывать то, что они хотят.

Второй путь, который я бы сейчас предпочла, это путь «психологический». Поскольку чувство раздражения – это твое чувство, оно что-то говорит о тебе и о том, что что-то важное для тебя, благодаря таким мамам и их самопредъявлению в соцсетях, задето, находится под угрозой. Интересно понять – что именно? Что тебя в этом всем бесит?

Меня бесит, что мне показывают какую-то идеальную картину, а не говорят правду. Если сравнить эту трансляцию с фильмом, то он очень скучный, я хочу чего-то интересного, с драматургией, понимаешь? Чтобы был конфликт, чтобы жизнь была показана объемно.

Еще я, наверное, завидую. Я не успешная бизнес-мать, у меня нет тысячи лайков к моему «искреннему, самому настоящему» посту в инстаграме о том, что происходит у меня «по правде». А ведь фотографии у меня даже лучше (смеется)! Я не вожу детей каждый день на кружки, не озабочена спортивным воспитанием, никто у меня не ходит ни на какие тренировки. Я не готовлю разнообразные сбалансированные обеды, не подсчитываю витамины в рационе детей. И когда мои дети болеют, я лечу их обычными лекарствами, а не исключительно гомеопатией.

То есть, с одной стороны, задето твое чувство справедливости, и ты говоришь: так неправильно, так нечестно! В твоем представлении, «честно», видимо – это выкладывать на всеобщее обозрение все стороны своей жизни, даже те, которые открывать страшно, стыдно, уязвимо.

Да. Я знаю массу заметок от мам, которые, на мой взгляд, достойны большего внимания, чем скучные глянцевые истории. Еще я волнуюсь о том, что может оказаться, что мир состоит из таких вот идеальных людей. Мне в нем места нет. У меня дети болеют, у меня нет идеального маникюра, нет отпуска на море каждые школьные каникулы, нет дома в Испании, двух нянь, командировок по всему миру и идеальной фигуры. А мой рост всего 159 см (смеется).

Фуф, у меня целых 171! Видимо, я идеальна.

Маша, получается, тебе эти посты не нравятся, этот «фильм – скучный», но ты упорно его смотришь, и он у тебя вызывает сильные эмоции. Было бы «справедливо», говоришь ты, если бы никто не обращал внимания на такие «фильмы», а смотрели бы только хорошее, честное, доброе «кино». Наверное. Только так не будет. Понимание и принятие этого – часть взросления, извини за пафос.

В какой-то момент понимаешь: «бог с ними, с идеальными людьми» – и начинаешь заниматься собой. Вот тут то и есть шанс что-то изменить.

Если вернуться к твоим чувствам, то ты, похоже, и правда говоришь о зависти. Ты говоришь: «У меня нет!» – подразумевая «Я это хочу». Зависть вообще отличное чувство, если уметь с ним обращаться. Я очень завистливая, и я обожаю зависть. Когда признаешь «Я завидую этому», то можно уже дальше не заниматься тем, чтобы найти побольше изъянов в идеальном маникюре, отдыхе за границей 4 раза в год и двух нянях, а превратить «я завидую» в «я хочу».

Некоторые «я хочу» не могут сбыться. Например, ты никогда уже не будешь ростом 171 см. Хотя двенадцатисантиметровые каблуки, если бы тебе было очень важно, могли бы подправить ситуацию. Но если получить то, что хочешь, невозможно, то остается только грустить об этом и смиряться. А если хочется и возможно – строить планы и реализовывать.

Только желательно не путать потребность с формой ее удовлетворения. Под завистью к «таким женщинам» могут лежать разные потребности. Тогда на вопрос «чего же я хочу, если завидую?» для одного будет ответ «хочу красиво выглядеть, мне не хватает внимания или восхищения, уверенности в себе», для другого – «хочу успеха и признания, чувствую себя нереализованной или недооцененной», а для третьего – «хочу больше денег, они дают больше свободы». И путь к красоте, к успеху, к свободе может быть совсем не такой, как у объектов зависти.

Катя, если честно, ты меня не утешила этими словами. Вот ты говоришь: признайся, что ты завидуешь. Во-первых, мне кажется, что зависть – не такое прекрасное чувство, сложно в нем признаться даже самой себе. Ты спрашиваешь, зачем я смотрю на этот «скучный», неинтересный поток фотографий и комментариев, если меня все это так бесит? Просто попадается. Специально не подписываюсь.

Во-вторых, я не хочу двух нянь и всего остального. Наверное. Еще я думаю о том, как это неприятно, должно быть, тем людям, которые максимально далеки от таких благ. У которых вообще другой уровень жизни, а они по каким-то причинам все это видят, и еще выясняется, что это про их знакомых. Мне хочется, чтобы все эти мамы немедленно перестали всю эту ерунду выкладывать, а стали «настоящими» (смеется).

Люди, немедленно перестаньте жить, как вы хотите, и живите так, как хочет Маша! Так?

Да, было бы неплохо (смеется). Мне становится не по себе, если я представлю, что окажусь с такими людьми в одной ситуации или вообще должна буду находить с ними общий язык. Мне кажется, что это невозможно.

А что это за люди вообще, которых ты описываешь? С которыми тебе невозможно?

Может это звучит по-снобистски, но это люди с другими ценностями. Без самоиронии, без чувства юмора, без остроумия и без искренности. Все эти качества для меня очень важны в людях. Меня беспокоит, что вот эти женщины без иронии, на каблуках, без настоящих, как мне кажется, чувств, будут меня оценивать, и я не сдам этот экзамен. Социальный мир сейчас ведь устроен иначе. Количество лайков, перепостов определяет успешность, актуальность личности. И я тут просто боюсь проиграть без каблуков, с обычными волосами, без черного блестящего джипа, с морщинками под глазами, без успешного стартапа.

Когда ты говоришь про несправедливость и неправильность мира, про каких-то неправильных мам, в общем – «про них», не очень понятно, что тебе-то лично от того, что мир и какие-то женщины так устроены? Чем они так сильно тебя цепляют? Наши эмоции – это индикатор чего-то важного для нас. Да, ты не ищешь «этих женщин» специально, но ты выдергиваешь их из ленты взглядом, потому что они что-то личное в тебе затрагивают.

И оказывается, что тебя беспокоит их оценка или оценка абстрактного социума, что ты как будто проигрываешь на фоне этих женщин. И это вызывает в тебе обиду, злость, желание сказать «нет, это не я проиграла, это они неправильные, и вы неправильно оцениваете меня!».

В реальности люди тебя по-разному оценивают. Кому-то ты нравишься, кому-то нет, большинство людей абсолютно равнодушны к тебе. Но почему-то ты отдала в своей голове право оценивать тебя и определять, какая ты, именно тем людям, которых описала выше, – с другими ценностями, с качествами, которые тебе не нравятся.

Я вспомнила притчу про кольцо. Я коротко расскажу. Один купец дал своему работнику кольцо и попросил оценить его стоимость. Тот пошел на базар, стал спрашивать, сколько могут дать за кольцо. Кто-то давал три рубля, кто-то рубль, никто не дал больше пяти. Тогда работник вернулся к хозяину и сказал, что максимум за кольцо на базаре дадут пять рублей. Но владелец кольца сказал: а теперь иди в ювелирный магазин и спроси там. В ювелирном магазине долго рассматривали кольцо, ахали и охали. В итоге сказали, что это редкое, уникальное кольцо, и стоит оно 500 рублей минимум.

Мораль читается без усилий, правда? Зачем ходить на «базар», туда, где тебя оценить не могут?! Зачем давать себя оценивать людям, которые не видят ценности в том, что для тебя важно? Может, это даже важные тебе люди, но у них другие ценности и другое им важно. Это же не значит, что ты должна считать рядом с ними неважным свое.

Ты сказала про неостроумных людей, а я сразу вспомнила, как Паша спросил у мужа: «Пап, а у мамы вообще есть чувство юмора?» А недавно сказал мне, что оно у меня очень странное, потому что я сама смеюсь над своими шутками, а потом еще смеюсь, когда он говорит, что это не смешно. Ну вот такое у меня чувство юмора. Стала ли я из-за этого в нем сомневаться? Ни капельки! И иногда я шучу очень тупо и не смешно, и это меня не смущает.

Знаешь, я когда знаю про себя – «я такая», то меня не очень пугают чужие оценки. Но в тех областях, где мне неустойчиво, где много сомнений, где я пока не знаю, какая я, –  там любое замечание «попадает» в меня, рождает сомнения и иногда мучения.

Это, например, какие области?

Это могут быть любые области, в зависимости от ситуации и моего состояния. Я, например, вполне уверена в себе как в «достаточно хорошей маме», но в каких-то ситуациях, я чувствую, что как будто отдаю «третьим лицам» право оценивать себя. И тогда мне стыдно, и неловко, и много раздражения на Пашу и на себя. Тут ключевой момент – это заметить, как «назначаешь» кого-то на роль оценщика себя. В своей голове. И как страдаешь от этого.

А вот другая сторона: есть мамы, которые как раз противоположная сторона тех, кого я описала. Преподают в университете, в научных командировках по всему миру, не очень при этом ухоженные, но им это и неважно. Потому что их ценят за их интеллект. С детьми много читают, ходят в театры, ездят на экскурсии, устраивают семейные постановки, поют у костра под гитару, сплавляются на байдарках. С детьми у них идиллия, дети дружат с детьми друзей родителей из соседней байдарки. Хоть мне и хотелось бы приобщиться к ним, ничего не выходит. Я не преподаю в университете, не читаю лекции. Вот разве что книжку пишу вот эту, но, думаю, она мне не поможет разделить дискуссии о диссидентах, ранней поэзии Ахматовой и прочитать остроумный комментарий на французском языке.

И что «не так» с этими мамами?:)

Тут «что-то не так» со мной. Они меня как раз не раздражают. Меня бесит то, что я не такая. От них исходит столько самоуверенности. А я не такая, и со мной такие мамы не захотят дружить.

Похоже на предыдущую ситуацию. Ты не такая на фоне других. Только если в предыдущем случае ты справлялась с этим, обесценивая тех женщин «на черном блестящем джипе», то в этом случае ты как будто идеализируешь этих женщин и сама же на них за это обижаешься, что они настолько выше. Но суть остается одной. Твое переживание – «я не такая и я недостаточно хороша».

Еще мне это напоминает такие подростковые поиски, когда основной вопрос так и стоит: кто я и как ко мне относятся? И поиск идет через то, что я смотрю на разных людей, на разные группы людей, соотношу себя с ними, и если уж с кем-то соотнес, то другие, значит, не такие. Рэперы не любят рокеров, или кто там кого. Как будто тебе тоже важно соотносить себя с группами. Как будто собственного места ты, как молодая женщина, мама, профессионал, еще не нашла. И от этого так тревожно и так задевают другие, не похожие на тебя женщины, мамы, профессионалы. Хотя в реальности, не в психологической реальности, а в объективной, есть разные женщины, разные мамы, разные профессионалы, и все они могут сосуществовать.

Да, ты попала в точку. Я ощущаю себя подростком. Даже иногда веду себя категорично, ровно как подросток из протеста. Есть некий «взрослый» мир и промежуточный, в котором я. Я – мама двух детей, один из которых уже умеет сам читать и писать, а все никак не принимаю себя в этой роли.

Еще в подростковом мире много конкуренции, через сравнение мы находим себя. Поэтому так важно определить, хороши или нет женщины на каблуках или женщины с томиком Ахматовой, ведь через это можно понять что-то про себя.

А во взрослом мире, я сейчас про психологический, внутренний взрослый мир, в нем столько свободы для тебя. В этом огромная прелесть – решать самому, какая я, что я могу, на что имею право, чего я хочу. Свобода! В этом же и ужас. Огромный ужас, поэтому никто не стремится взрослеть на самом деле. Потому что это единоличная ответственность за свою жизнь, за свои решения, за свои осуществленные и неосуществленные «хочу», за установление «правил своей жизни». И в этом еще очень много одиночества. Не социального, а глубинного, экзистенциального. Потому что все равно никто не проживет жизнь за меня и не даст ответ, как мне лучше. Потому что я не могу принадлежать со своим ни к какой группе. Мои правила – это только мои правила, мои чувства – только мои, желания – только мои. Их не разделят на сто процентов ни «мамы какой-то группы», ни даже близкие. Очень одиноко в этом.

Так, а как же мне повзрослеть и начать ценить свои желания и не сравнивать их с чужими? Перестать делить мам (и людей вообще) на группы «правильных» и «неправильных», а также не мучиться от сравнения себя с другими?

Вопрос достойный многотомника. А лучше нескольких лет психотерапии. Ну давай я попробую выделить какие-то важные вещи.

Во-первых, ты уже взрослая. Это значит, что ты можешь выжить без «родителей», в отличие от того времени, когда была ребенком.

Дети вынуждены как-то приспосабливаться под стандарты родителей или хотя бы учитывать их: для детей это условие выживания. Дети зависят от родителей и многое готовы сделать с собой, лишь бы родители не отвергали, любили их. Иногда у детей находятся силы противостоять родителям в их желании слепить из детей что-то «достойное». В любом случае, стараются ли дети стать «хорошими» или борются и бунтуют против того, какими их хотят видеть родители, – это разные способы удовлетворить потребность быть любимым, быть «безусловно принятым», ощущать, что «я хороший, и меня можно любить».

Почему я подробно говорю про это, если мы о взрослости? Дело в том, что, вырастая, мы продолжаем «назначать» кого-то «родителями»: супругов, друзей, собственных детей, френдов из фейсбука, социум вообще. И нам важно получить наконец хоть от этих «родителей» ощущение «я хороший, я ценный и любимый». И опять, как в детстве, мы будем либо «уменьшать», прятать, останавливать себя в чем-то, чтобы быть «хорошими». Либо будем бунтовать и доказывать, что мы, такие как мы есть, достойны любви и признания нашей ценности.

Так вот: это все не родители, а мы не дети. Мы взрослые. Ничья любовь больше не является условием нашего выживания. Ничье отвержение или осуждение не будет значить, что мы пропадем. Будет страшно, будет больно. Но мы взрослые, и мы справимся.

Ты сказала одну очень пронзительную фразу, говоря о «женщинах из инстаграмма»: «Я боюсь, что мне нет места в этом мире». Маленькие дети так боятся, что им не будет места в семье, если они не будут соответствовать родительской картине идеального ребенка. То есть как будто бы эти женщины, социум, который их одобряет, – это твои «родители». А рядом с ними ты, другая, не такая, какой тебя «хотят видеть», и от этого ты попадаешь в свои «детские» чувства. И с «детского места» действительно очень страшно (а от этого и много злости), что тебе не будет места в этой «семье».

Но если ты напомнишь себе, что это не твоя семья, не родители, а ты не ребенок, то может даже от этого что-то изменится. И даже если все женщины инстаграмма объединятся и напишут пост: «Маша – ты низкорослая лохушка, уходи из инстаграма», а все женщины-интеллектуалки оторвут взгляд от стихов Ахматовой, и кто с недоумением, а кто с презрением на тебя посмотрит – ты справишься. И будешь жить дальше. Рядом с теми, кто тебе дорог и кому ты дорога.

Про это важно напоминать себе: я взрослая, я справлюсь.

Второй момент – это принятие того, что исправить невозможно.

Сейчас есть такая популярная теория канадского психолога Гордона Ньюфелда, у нас она в основном известна как «теория привязанности Ньюфелда», или «альфа-родительство», хотя она не только об этом. Так я очень согласна с тем, что Ньюфелд говорит о том, что для взросления ребенку необходимо проживать процесс адаптации к тому, что он не может изменить, а для этого необходимы «слезы тщетности». Мне не очень нравится поэтичность языка, который используют в этой теории, но суть абсолютна верна.

Для взрослых это тоже верно. Для того чтобы повзрослеть психологически, необходимо отгоревать прошлое, которое невозможно изменить.

Признать, что родители тебе не дали этого безусловного, без сравнения с кем-то, ощущения собственной ценности. Но детство закончилось, и уже не будет таких «родителей», которые его дадут.

Принять то, что всем нравиться невозможно. Что кто-то может тебя не любить. Что может не быть одной правды. Что не всегда мир справедлив. И так далее.

Почему говорят именно про «слезы тщетности»? Потому, что это не то, что зависит от работы ума. На уровне ума – это звучит как пафосные штампы: «детство закончилось», «невозможно, чтоб все любили», «все люди разные» и т. п. А взрослеешь, когда происходит эмоциональный, переживательный, очень интимный процесс открытия этого и принятия.

Сначала бьешься, бьешься в какую-то «несправедливость» или, например, стараешься быть милой, чтоб всем нравиться, а в какой-то момент как «накрывает» пониманием, что это невозможно. И в этот момент происходит взросление. Нельзя сказать, когда и как оно произойдет. Как нельзя сказать, когда наши с тобой мальчики проснутся с другими голосами и с волосками на щеках. Это происходит как будто вдруг. И это может быть достаточно болезненно и грустно, вообще взрослеть грустно. Но как-то устойчивей быть взрослым, чем ребенком или подростком.

Взрослея, перестаешь искать тех, кого надо подправить, чтоб тебе было комфортней. Даже если они тебе не нравятся – тебе не страшно, что есть люди, которые совсем не похожи на тебя. Взрослея, не хочешь уже с пеной у рта доказывать свою правоту – пусть живут со своими правдами. Взрослея, находишь в себе мужество делать то, что страшно, несмотря на то что кто-то может тебя осудить, отвергнуть, разлюбить.

Мне очень нравится твое размышление на примере взросления наших сыновей. Это обязательно случится, и мы ничего с этим не можем поделать. Хорошая метафора того, что вообще все в мире живет своей жизнью, что люди такие, какие они есть. И мы такие, какие есть, и я такая же, как все другие люди, то есть со своими особенностями. Это помогает перестать топтаться на одном месте, сравнивая себя с другими.

Да, Маша. Ты какая-то такая, я какая-то другая. Ты – вишенка, я – клубничка, и, хоть убейся, вишенка не станет клубничкой. Поэтому самое полезное, что можно сделать, – это тебе интересоваться тем, а что хорошо для «вишенки», чего ей не хватает, что можно улучшить в ее условиях, чтобы она росла еще сочнее и красивее? А мне – интересоваться тем же про «клубничку», а не смотреть на то, что «вишенка»-то на дереве, а я, как дура, на грядке! А некоторые же даже не понимают, что они «клубнички», и думают, что им точно надо на дерево.

И это, наверное, третье важное про взросление – это стать себе «садовником» или «родителем».

Напомню, что первое – это некоторое рациональное напоминание себе, что ты взрослый и нет того, чья оценка жизненно важна для тебя.

Второе – это эмоциональное проживание «тщетностей», того, что невозможно изменить в прошлом или настоящем. А третье – это какая-то действенная забота о себе.

Если о детях должны заботиться их взрослые, то ответственность взрослого – заботиться о себе самом. Я не про пресловутую самодостаточность, под которой иногда подразумевают то, что человек не нуждается в других людях, а все сам. Вот уж не надо.

Я про такую заботу, когда мы интересуемся тем, что мы чувствуем и что мы хотим. Когда мы не осуждаем себя за то, какие мы, не пытаемся себя переделать. Когда мы можем поддерживать себя сами и обращаться за внешней помощью и поддержкой. Когда мы, когда нам больно, можем не добивать себя окончательно, а сочувствовать себе.

И когда мы не можем всего этого, не можем о себе заботиться, когда мы «не идеальны», когда ищем вовне «родителей», когда сравниваем себя с кем-то и мучаемся оттого, что «проигрываем», – мы тоже сочувствуем себе или стремимся себе помочь. И может, все-таки находим такие отношения, в которых можно научиться заботиться о себе. В частности, это могут быть психотерапевтические отношения.

Потому что очень грустно оставаться в одиночестве, внешнем и внутреннем, когда плохо. И я очень желаю читателям заботиться о себе. Это тот опыт, тот наш пример, который и для наших детей будет бесценным подарком.

Про свободу и запреты

Однажды я пришла с детьми в гости к друзьям, был детский праздник. Много детей, много взрослых. Двое друзей, мальчик и девочка лет семи, повздорили, и девочка взяла из прихожей взрослый сапог с каблуком и швырнула его со всей силы в мальчика, но попала в стену. Чудом она не сделала никому больно и не задела головы людей, сидящих рядом на диване.

Что меня потрясло: никто из взрослых никак не отреагировал на это происшествие. Девочка как ни в чем не бывало продолжала общаться с другом, взрослые продолжали есть закуски и выпивать.

У многих взрослых есть, да и у меня раньше тоже было такое убеждение, что в детские «разборки» не надо вмешиваться. Может, поэтому никто не вмешался? Ну или не увидели ничего опасного в этом или ненормального.

Возможно. Я вот тоже не вмешалась по этой же причине. По счастливой случайности, никто не пострадал. Я оценила эту ситуацию как раз как опасную. Я придерживаюсь позиции: это не мои дети, их родители тут присутствуют, и пока моим детям не угрожает опасность или их поведение не является причиной опасной ситуации, я не вмешиваюсь.

Но все равно я очень переживаю, когда встречаюсь с детьми, которые ведут себя «без границ» на детской площадке, в кафе, в самолете, в магазине. Я не знаю, как отреагировать, как повести себя.

Да, очень знакомые переживания. Поскольку я не в силах изменить других родителей и их детей под свое понимание «как правильно», я опираюсь только на ощущение собственных границ. Когда мне лично много, чересчур, когда мои границы нарушаются – я говорю.

Опять же часто сталкивалась с такой родительской позицией, что все претензии к их детям должны быть через них. Сама это как мама понимаю, хочется быть буфером между разгневанным миром и моими зайчиками-ангелочками. Но вообще-то, если взрослый без «наездов» говорит: «Мне это не нравится», «Мне так больно» – я только «за». Когда он начинает уже «заползать» на границы «зайчиков», то есть как-то стыдить их, воспитывать, нападать, – тогда я вмешиваюсь. К сожалению, второе случается чаще. Не только дети бывают «без границ», как ты понимаешь.

Как ты вообще считаешь, важно все-таки действительно ставить детям границы? Когда я только родила Эрика, я была такой мамой – противоположностью всем-всем «другим» мамам. Я-то была за свободу, за самовыражение, за равноправие взрослых и детей.

Но потом мне самой в каких-то местах стало некомфортно. Я не люблю, когда чужие, малознакомые дети садятся ко мне на коленки, берут меня за руку и куда-то ведут. Я не терплю, когда дети ведут себя у меня дома как у себя: трогают вещи в шкафах без разрешения, хозяйничают на кухне, разбрасывают вещи, и так далее.

Мне сложно поставить границу тут между моими ценностями свободы и крайней – в моем понимании – невоспитанностью. Я заметила, что для нашего с тобой поколения родителей понятия «невоспитанности» детей вообще не существует.

Интересное «самовыражение» и «равноправие» взрослых и детей получается, когда одной из сторон некомфортно. Мне кажется, это действительно стало одной из примет «новых» родителей, причем думающих, заботливых, гуманных родителей нашего возраста – непонимание важности границ и сложности с тем, чтобы их ставить.

А детям границы очень важны. Это вообще одна из основополагающих вещей для душевного здоровья. Границы, как и правила, дают ощущение безопасности, структуры, надежности.

Границы – это то, что отделяет меня от другого, мое от чужого. Отделяет «мне подходит» от «мне не подходит». Отделяет мое внутреннее «да» от моего внутреннего «нет». Отделяет то, на что я могу влиять и что я могу контролировать, от того, что не могу.

И ребенку, как и взрослому, очень важно ощущение себя и своего, того, что он может чем-то распоряжаться и на что-то влиять. И не менее важно принятие того, что не в его власти, что «не его». Поэтому когда я говорю про важность границ для детей, я говорю про две стороны: про уважение их границ нами, родителями, и про уважение своих, родительских, границ и обозначение их детям.

А у детей, выросших у авторитарных родителей, есть страх обозначать свои границы. Во-первых, у таких детей часто просто нет этого навыка, а во-вторых, они очень хотят быть «другими» для своих детей, не строгими, добрыми, хорошими. Они дают своим детям тех родителей, которых им самим не хватало. То есть удовлетворяют свои неудовлетворенные детские потребности, а не реальные потребности своих детей. Они пытаются дать детям свободу, внимание к их потребностям, желаниям и чувствам, принятие. И это очень здорово. Но при этом они боятся сделать что-то, что будет для ребенка ограничением, боятся что-то запрещать, отказывать. А это тоже очень важный опыт для взросления ребенка – переживать отказ, фрустрацию, ограничения.

Да, я тут часто путаюсь. Ведь я решила растить своих детей в свободе, чтобы они чувствовали, что их уважают, что их ценят и они такие же важные и значимые, как взрослые. То есть все то, чего не было у нас в наших советских школах, поликлиниках, больницах и, часто, в семьях, – уважение ребенка, заинтересованность в нем.

Да, свобода – это очень важно. Уважение, интерес, учет желаний очень важен. Но не менее важен и учет ограничений, учет того, что есть другие и у них другие желания, чувства, ценности.

Отсутствие границ, безграничность – это не свобода. Это хаос, вседозволенность. Когда хаос –  появляется очень много тревоги, и очень много энергии уходит на то, чтобы этот хаос как-то сделать понятным.

Ты имеешь в виду – у детей уходит много энергии? Детям хаос на самом деле не нравится или неполезен?

И не нравится, и неполезен. Дети, которым не ставят границ, часто тревожны, капризны, с ними сложно окружающим и им сложно. Они как будто пытаются нащупать сами границы. И если им взрослые обозначают «стоп» – они становятся заметно спокойней.

Детям нужна безопасность, им нравится хаос внутри структуры. Можно беситься, когда не страшно. Когда есть взрослые, к которым, если что, можно подбежать за передышкой, за «подуть на больную коленку», за любой помощью и отдыхом. Сами взрослые (если они берут на себя взрослую роль) – это граница для детей. Которая служит им защитой. Без взрослых, без границ детские общества могут стать чрезвычайно жестокими.

Так что очень важно ставить границы дозволенного, объявлять правила, показывать, что есть старший, который и заботится, и принимает решения, и несет ответственность, которая ребенку не под силу.

Еще есть такой аргумент, который у меня почву из-под ног выбивает: «Но детям же прикольно!» Как будто своими границами я забираю эту «прикольность» происходящего у счастливых детей. Им прикольно беситься, колошматить друг друга сапогами, плеваться друг в друга, есть друг у друга из тарелки и так далее.

У Миши, когда он бурно радуется у меня на руках, от избытка чувств появляется желание «бить маму». Причем «бить по руке» (что я разрешаю) – не то. Надо «бить маму по лицу». Ему это очень прикольно. Не отбирать у него эту прикольность? Не лишать его «счастливого детства»?

Я как-то была свидетелем практически изнасилования (и даже – пострадавшей), совершаемого мальчиком лет четырех – пяти. Это было на массовом мероприятии, где были взрослые и дети. Мальчик подходил ко всем женщинам и целовал их. Я не знаю, всем ли им это нравилось, знаю тех, кому не нравилось, но они не могли или не успевали его остановить. Родители при этом умилялись. Но мне вообще не было «умилительно», у меня это вызывало брезгливость и отвращение. Когда мальчик подошел ко мне, я сказала: «Нет, меня нельзя целовать». Мне пришлось это повторить раз пять и применить физическую силу, чтобы держать его на расстоянии от себя. Надо было дать ему поцеловать себя? Он же ребенок! Я что, не могла потерпеть? И не отбирать у него «прикольность»?

Маша, наше «прикольно» ограничено «не прикольно» другого человека. Если тебе кажется что-то «чересчур» в играх детей – ты имеешь право об этом говорить, даже если остальным так не кажется. Говорить в уважительной форме: не «Вы с ума посходили?! А ну быстро прекратили это все!», а спокойно говорить, что тебе не нравится такая игра, ты беспокоишься за безопасность и просишь их перестать.

Я про себя знаю, что готова, например, чтобы в моем доме бесились только определенное время, но чувствую я себя при декларации этих границ чуть ли не ведьмой. В голове такие мысли: «Как же так, это же дети, пусть у них будет лучшее детство, мы же не какие-нибудь там „старперы“ с правилами поведения, как в армии, с отбоем и всеми ужасами советского воспитания». Какая-то такая у меня картина перед глазами. Не принято ставить свои границы среди взрослых – это как-то немодно, что ли, несовременно. Если что, мы все у всех переночуем, отдадим свою зубную щетку и поделим трусы.

Про границы – что это, зачем, как связано со свободой и насилием – какая-то полная мешанина часто в головах. Кажется, не хватает, прости за тавтологию, как раз границ, отделяющих важные, необходимые, полезные границы, которые мы ставим детям, от «ужасов советского воспитания». Давай попробую провести.

Я уже сказала, что граница – это то, что разделяет две стороны: мое и не мое. И первый маркер здоровой границы – это то, что учитываются обе стороны.

«Советские родители», как ты говоришь, не особо признавали сторону «мое» ребенка. Что ребенок – отдельный человек, со своими особенностями, потребностями, желаниями, своим вкусом, со своим «мне подходит» и «мне не подходит». Что было массово принято в нашем детстве, да и сейчас этого не меньше: родители навязывали детям свои ожидания и желания. Ребенок должен заниматься, должен соблюдать правила, должен быть воспитанным, должен, должен, должен. Ребенок как отдельный человек в этот момент не очень принимался во внимание. И та психологическая проблема, которая есть потом у этого ребенка, когда он вырастает: он себя не особо знает и понимает, не знает, чего хочет, не доверяет себе, сильно ориентируется на мнение окружающих и катастрофически себе не нравится. Он не такой, каким «должен» быть. Знакомо же?

Да, знакомо, конечно. Это про меня. Моим родителям когда-то хотелось, чтобы я занималась чем-то другим, чтобы результат от моей работы и учебы для них был более ощутимый. Я их, наверное, разочаровала.

Да. Потому что тому, что было внутри наших собственных границ, то есть наши желания, фантазии, чувства, мысли, – всему этому не придавалось большого значения.

И когда мы выросли, мы решили стать другими родителями. И «другие родители» действительно много внимания уделяют детям, тому, какие они, их желаниям, фантазиям, чувствам, мыслям. То есть всему, что внутри границ самого ребенка. Но при этом они боятся показать ребенку, что есть их собственные желания, отличные от желаний ребенка. Есть их, родительское, «нравится» и «не нравится», «приемлемо» и нет. Боятся сказать ребенку «нет», «нельзя» и вообще как-то его ограничить.

Какие у этого последствия? Для меня было открытием, когда я начала работать, что детей бьют не только те родители, которых самих в детстве били, но и родители, которых в их собственном детстве никак не ограничивали. Потом я поняла, в чем дело: у таких родителей в детстве практически не было опыта переживания фрустрации, того, что их ожидания не сбываются. А собственные дети – это постоянный источник фрустрации. И выросшим «безграничным детям» это невыносимо выдерживать, и они прибегают к очень раннему способу выражения агрессии – бьют источник фрустрации. То есть психологический возраст таких взрослых – 1 – 1,5 года!

Конечно, не обязательно все бывает так. Но то, что из «безграничных» детей вырастут инфантильные взрослые, которым все должны, которые не считаются с другими людьми, с обстоятельствами, с ограничением реальности, – вероятность большая. И это не прибавит им ни счастья, ни свободы, ни уверенности в себе. Все с точностью наоборот.

Второй «маркер» здоровых границ – это право их обозначать. Внутри мы можем чувствовать, что что-то нас не устраивает, но сказать это бывает очень страшно. Страшно, что человек, которому скажешь «стоп», «нет», «не хочу» и т. д., обидится, разозлится, оценит как «плохого», отвергнет, разлюбит.

«Советские родители» (я буду пользоваться твоими обозначениями) по сути лишали ребенка права обозначить свои границы. «Мал еще хотеть», «мало ли чего тебе не нравится», «вырастешь, будешь решать» – все эти выражения демнстрируют, что у ребенка нет никаких прав.

«Другие родители» лишают прав себя. Они могут долго терпеть, хотя внутри уже устали от того, что делает ребенок. Они не обращают внимание на свое раздражение, когда дети нарушают их границы. Если приходится в чем-то отказывать ребенку, они преисполняются вины.

Но, отказываясь от своего права ставить границы ребенку, они отказываются от своей родительской власти и ответственности. Я на одном из родительских форумов прочитала вопрос: «Ребенок хочет играть и не хочет идти домой. При этом он заигрывается так, что потом уже орет от голода. Как мне увести его домой, ведь нельзя против его желания?» Маленький ребенок, заигравшись, может не почувствовать, что он уже хочет есть или спать. Это задача и ответственность взрослого – прогнозировать и поддерживать такой режим, чтобы у ребенка было время и поиграть, и вовремя поесть, и поспать.

Я сама наступала на эти «грабли», путая родительскую власть и ответственность с насилием. Когда Паша был совсем маленький, я была как раз такой мамой, которая верила, что ребенок сам знает, когда ему пора спать. Зачем для этого специально что-то делать, укладывать его, это же насилие и против его естества. И Паша у нас гулял, бывало, до трех ночи. Я ненавидела уже его «естество». Как-то, уже не помню как, до меня все-таки дошло, что я делаю ребенку хуже и себе делаю хуже, и я взяла на себя ответственность за то, чтобы создавать Паше условия для сна.

Получается, что если «советские родители» своей родительской властью злоупотребляли, лишая детей прав и нарушая границы, «другие родители» просто не берут на себя родительскую власть, и детям оказывается не на кого опереться.

У них могут быть родители-друзья, с которыми можно подурачиться, но нет родителей-взрослых, которые возьмут ответственность, на которых можно положиться, потому что они большие и главные. А это именно то, что ребенку необходимо: не дружба с родителями, а опора на них.

Тогда мне все понятно! Ведь часто дети таких «безграничных» родителей тянутся к взрослым с более традиционными ценностями в воспитании. Например, к своим бабушкам и дедушкам, где есть режим, вовремя обед и отбой в 9 часов вечера. Им хочется ездить на выходные к ним, делиться своими переживаниями, и они очень ценят поддержку именно от них.

Мне бывает сложно «переспорить» своего сына, когда что-то идет не так, как он хочет. Что сладкого сегодня больше не будет, что в гости к его подружке сегодня поехать не получится, хотя мы договаривались, что нужно надеть эту шапку, а не ту, что мама у тебя такая, а не другая. Это очень сложно, и хочется этих вещей, конечно, избежать.

Как раз к тому, что ты говоришь: еще один «маркер», отличающей здоровые границы от нездоровых, – это то, как они ставятся.

Самое важное – это то, что я уже говорила выше. Это уверенность в том, что мы имеем право вводить это правило, обозначать эту границу. Если эта уверенность есть, то можно очень спокойно сказать «нет» или как-то еще обозначить границу. Нейтрально, как сказать «сейчас ночь и темно». Не надо добавлять никаких эмоций, им неоткуда даже взяться, если есть уверенность в своем праве.

Если же родитель не уверен, то он может при декларации правил и границ начинать «накручивать себя», проявлять агрессию, давить, кричать, стыдить, манипулировать. Не спокойно говорить: «Сегодня сладкого уже нельзя», а включаться эмоционально: «Я тебе сколько раз говорила, что столько сладкого нельзя есть?!» Не прямо запрещать: «Маму нельзя бить по лицу», а манипулировать: «Как не стыдно бить маму! Она же тебя родила, а ты?!» Это скорее вариант «советских родителей».

У «новых, совсем других родителей» в ход идут иные манипуляции – мы «договариваемся», объясняем, говорим извиняющимся тоном. Нет ничего плохого в договорах, объяснениях и извинениях. Но при обозначении границ и вообще нашей родительской воли они часто используются с целью (бессознательной) смягчить нашу родительскую «плохость», оттого что мы детей ограничиваем или что-то им навязываем. Родительские «танцы с бубном» вокруг ребенка должны как будто бы самого его убедить в правильности родительского решения. И как будто бы он сам поймет нашу логику и примет то же решение. «Да, мама, ты абсолютна права, теперь я все осознал, и сладкого мне больше не хочется! Пожалуй, не только сегодня, а вообще никогда! Давай сожжем все конфеты и будем есть брокколи!» Так должен Эрик сказать? Хотя вообще он не обязан с тобой соглашаться, может продолжать не хотеть, может продолжать возмущаться, злиться и быть тобой недовольным.

Наверное, именно это очень сложно выдержать родителям – что ребенок ими может быть недоволен. Но очень важно уметь это выдержать.

И сейчас скажу самое главное о том, как ставить границы и вводить правила. Можно было бы не писать всю эту главу и написать только это: когда мы ставим ребенку ограничения и рассказываем правила – он может быть недоволен, огорчен, может плакать, злиться, возмущаться и считать нас плохими – и это нормально.

Иногда это недовольство может длиться долго, пока ребенок не ощутит невозможности изменить ситуацию и не смирится. И это очень важный процесс, процесс психологического взросления, когда ребенок принимает, что есть что-то, что от него не зависит. И может не биться уже в стену, а направить свою энергию на что-то другое. Наша взрослая задача – выдержать и разделить с ребенком его эмоции. «Да, дорогой, я знаю, что ты хочешь еще конфету. Вижу, что ты злишься и недоволен. Запреты – это неприятно, я понимаю. Но нет, больше нельзя». Обозначить границу и разделить эмоции. Твердо и с заботой и принятием.

Какие бы ты назвала основные важные границы для детей? Или у каждой семьи они могут быть разными?

И правила, и границы могут быть разными. Я обозначу какие-то основные темы и вопросы, про что можно подумать.

В отношении чего могут быть границы? Что может быть «мое» и «не мое»? Тело, вещи, личное пространство (например, комната). Нематериальные вещи тоже могут быть моими и нет: чувства, желания, мысли, идеи, ценности. Время может быть моим, которым я распоряжаюсь, и чужим. Ответственность может быть моя и не моя. И теоретически это все понятно. А на практике очень много вопросов и непонимания про то, где проходит граница между «моим» и «не моим». И очень многие люди «заползают» на чужое или не берут «своего».

Взять, например, вещи. Если мне дарят что-то, то это мое. И я имею право этим распоряжаться. Вроде очевидно. При этом все мы знаем «классику»: «Не жадничай, дай мальчику игрушку!» То есть у ребенка может не быть права распоряжаться своими игрушками по собственному усмотрению, и родители могут обращаться с детскими вещами как своими.

Или твой пример, когда дети берут и играют твоими вещами без спроса, не видя границы, что вещи «не их» и они не могут обращаться с ними как со своими.

Предположим, родители уважают и «мое» ребенка, и их собственное «мое». Хорошо, игрушки ребенка, он их может давать, не давать, дарить, ломать. Но деньги-то на игрушки родительские. И что, если ребенок сломал игрушку и просит новую? Я не выдам правильного ответа, выдам свой: ребенок имеет право ломать свои игрушки, я имею право тратить или нет свои деньги на новую игрушку по своему желанию. И это границы по признаку «чье это, кто владелец, тот и распоряжается».

Про личное пространство. Комната ребенка: на что он там имеет право? Может закрыть дверь? Должны ли родители при этом стучаться? А может ли он там не убираться и жить в бардаке? Это не так чтобы просто, отдать ребенку право жить в своей комнате так, как он хочет. Мне лично было непросто как маме, хотя я в детстве сама страдала от того, что моя мама хозяйничала в моей комнате и боролась с моей «бардачностью». Сейчас мой личный ответ – «да» на все вопросы (хотя в реальности, поскольку сейчас дети стали делить комнату, регулировка границ сложнее).

То же с взрослым личным пространством. Может ли у родителей быть своя комната, где дети не могут играть? Своя кровать? Или мы должны детям отдать для игры всю квартиру? Опять же, это вопросы без правильного ответа, каждый решает по своим ощущениям.

Или комната ребенка, он там хозяин, и он рассыпает ровным слоем по полу игрушки, книжки, фантики и т. д. Он сам ходит по этому «ковру», и ему хорошо. А мама, когда ходит, не может и шагу сделать, чтобы не наступить на деталь «Лего». У мамы есть вариант не заходить в комнату, в принципе. Общаться на территории, свободной от «Лего». Но ребенок зовет ее почитать и полежать вместе перед сном. То есть комната его, он обустраивается как хочет, но если он приглашает туда зайти, «Лего-везде» становится не только его делом, но и маминым. Появляются ее границы. И по– разному могут решаться вопросы уважения к границам уже обоих.

Это реальная история, наша с Пашей. Как вопрос границ решался у нас: я не готова была пробираться на цыпочках, убирать гору игрушек за Пашей тоже была не готова. Паша тоже не хотел вечером убираться. В итоге он придумал разгребать для меня дорожку к кровати. Даже стрелочками иногда обозначал ее. Такое вот творческое решение, не задевающее ничьих интересов.

Едем дальше. Тело ребенка. Оно чье? Ребенка же. Он может не целовать бабушку, если не хочет? Или обязан ее «не обижать», несмотря на свое телесное «не хочу»? А он может есть только то, что хочет, и в том количестве, в котором хочет? Ох, нелегкий вопрос для многих родителей.

Мамино тело – оно чье? Дурацкий вопрос, да? А мама может отказать младенцу «давать грудь», если она не хочет, ее мучает грудное вскармливание или по какой-то еще причине? Или она должна кормить ребенка молоком, пока ему самому не надоест? Или пока доктора, ВОЗ, психологи или кто-то еще не скажут, что все, достаточно для звания хорошей матери? А в «лошадку» играть мама всегда обязана по желанию ребенка? Или можно не катать, если не хочется?

Сейчас совсем все сложно будет. Чувства ребенка, его мысли, фантазии, желания и прочая внутренняя жизнь. Чье это дело? Здоровая граница проходит по принципу «внутри кого это происходит». Но разве не берут часто родители на себя вину за «плохое настроение» ребенка? Или не лезут часто с оценками чувств ребенка, рассказывая, как все у него внутри ужасно: «боятся только трусы», «злиться плохо», «ты когда недовольная – некрасиво выглядишь» или «что ты себе напридумывал, монстров каких-то, спи давай»?

Чувства, идеи, мысли, ожидания родителей. Кто за них отвечает? Если мама или папа злятся – в этом виноват ребенок? Если родители тревожатся за ребенка – он должен спасти их от беспокойства или это родительское дело справляться со своей тревогой? Если родители чего-то ждут от ребенка – он обязан осуществлять их ожидания или они должны самостоятельно переживать разочарование?

Время. Чье оно? Может ли ребенок сам распоряжаться своим временем? Может ли иметь время «ничегонеделания», или все его время распланировано взрослыми и каждая минута должна быть проведена с пользой? Могут ли родители иметь свое время, без детей? Или не имеют на это права, чувствуют себя виноватыми, если хотят побыть одни?

Ответственность. За что отвечают родители, а за что дети? Перед кем отвечают дети? А родители? Здоровье детей: до какого возраста ответственность родителей? Обучение детей: кто отвечает за домашние задания и оценки, чье это дело? Вообще, за что в жизни детей отвечают родители? Могут ли они контролировать то, за что взвалили на себя ответственность? Если я отвечаю за счастье ребенка – я могу это контролировать? Если отвечаю за то, чтоб он был успешен, – могу? Могу ли я отпустить то, что не могу контролировать в жизни ребенка, и отдать ответственность за его жизнь ему? Где проходит эта граница, между тем, за что я отвечаю в его жизни и за что он? Как я передаю ответственность?

И так далее, очень много вопросов. Конечно, каждый родитель, каждая семья будет решать вопросы границ по-своему. Наши границы меняются, в зависимости от возраста детей, и вообще в разные моменты времени они могут быть разными. Сейчас я готова, чтобы на мне катались, а через час – нет. И эта моя неготовность и есть граница. И только я могу решить, где, с кем и в какой момент она проходит.

И моя ответственность – обозначать и защищать свои границы, а также границы моих детей, пока они не могут делать этого сами. В том числе защищать от собственных посягательств.

И хорошо, если в семье могут уважать «я» и «мое» каждого. Если могут не взваливать на себя лишнее, чужое и нести ответственность за свое. Здоровые границы в семье не гарантируют отсутствия проблем. Но в такой семье каждому спокойней, и семья тогда может быть не местом борьбы и тревоги, а «местом силы».

Когда другие вмешиваются

В своем родительстве я придерживаюсь некоторых принципов: уважаю личность ребенка, признаю его права на собственные вещи и мнение, но все это порой на практике дается очень трудно. Когда я гуляла с Эриком на площадке в его младенчестве, я учила его просить вещи у других детей и уважать их выбор, если они не разрешат взять их лопатку. Но столкнулась с тем, что на этой же площадке существуют родители, которые ничего не слышали о том, что уверенность ребенка в себе воспитывается с уважения, – у них есть свое представление о том, как надо воспитывать своего ребенка. И оно полностью противоположно тому, что я сейчас описала.

Да, я понимаю, о чем ты. Тема «других родителей» для меня тоже долго была острой. Сейчас я легче принимаю таких, отличных от моего идеала, родителей. Просто потому, что знаю и себя с разных сторон, и отнюдь не идеальных. Но и сейчас я испытываю гнев или растерянность и грусть, когда родители совершают какие-то неприемлемые для меня действия со своими детьми.

«Отдай ему эту вещь, что ты жадный такой». Вешать ярлыки и все остальное, что, мне кажется, совершенно неприемлемо. И как быть с такими людьми?

Все мы в одном мире, и очевидно, что мир этот разнообразен. Я не чувствую в себе великого миссионера, который «вылечит» других родителей и приведет их к «свету и истине». Но я могу что-то делать в рамках своей семьи, в профессии, могу писать о чем-то, делиться своими знаниями и опытом. Может, кому-то это поможет, и он станет по-другому относиться к детям, а может, нет.

Сейчас предлагаю «таких людей» оставить в покое и подумать о том, как нам обустроиться в этом неидеальном мире, где ребенку приходится сталкиваться с разными людьми и разными посланиями, в том числе неприемлемыми с точки зрения наших ценностей.

И важно, во-первых, решить, как быть со своим ребенком. Что ему говорить, как на него влиять. Как с ним взаимодействовать в этой ситуации, когда от мира он получает что-то, что нам или ему не нравится. А второе – как нам взаимодействовать с миром. Все равно, пока дети маленькие, большая функция защиты на нас лежит. Но чем дальше, тем больше мы детей отпускаем в этот «опасный мир» в самостоятельное плавание, и они как-то должны справляться со своей тревогой по этому поводу.

Про ребенка и то, как быть, когда он сталкивается с «не тем». Это, конечно, может пугать нас, родителей. Мне, например, от тревожности, бывало, вообще не хотелось водить его ни в садик, ни на площадку. Но «сидеть в домике» – это вообще не имеет отношения к жизни, к детям, и к мальчикам тем более.

Оградить от жизни мы не можем, но можем про жизнь разговаривать.

Про себя я тебе могу сказать: я с Пашей обсуждаю разные вещи, которые меня волнуют. И я понимаю, обсуждая с ним, что меня какие-то «тревожные» ситуации волнуют гораздо больше, чем его.

Конечно, у меня другой опыт, чем у Паши, и я по-другому все воспринимаю. Меня родители не особо защищали, скорее они были на стороне «других людей», чем на моей. То есть я нормальный ребенок нашего поколения, застыженный, воспитанный на родительских мыслях о том, «что люди скажут». Вот эта вся советская и не только советская история. Все ориентировано «на людей», «для людей», не на себя. Главное, чтобы все было чинно, благородно, хорошая девочка улыбалась, «здрасьте», «спасибо». Но мы уже не такие родители, какими были наши. И дети наши другие. Я вижу, что Паша «то, что люди скажут» воспринимает гораздо проще, чем я.

Ты сказала, что в первую очередь обсуждаешь с Пашей, что тебя волнует. Приведи пример.

Когда Паше было 5 лет, он одно время предпочитал в садике играть один. С одной стороны, у меня это вызывало восхищение, потому что я очень долго не могла быть одна. Было ощущение, что вокруг обязательно должны быть люди, я должна быть с людьми, иначе я ощущаю себя брошенной. А он мог быть сам по себе. И это такое качество, которого мне лично не хватало, я завидовала Паше в этом. С другой стороны, я думала, что тут что-то не так, почему он не играет с другими детьми, и это меня беспокоило.

И я начинала расспрашивать его: «Пашуль, а почему ты играешь один?»

Он говорит: «Мама, мне не нравятся их правила».

Я говорю: «А свои ты предлагаешь?»

«Я предлагаю, но они меня не слушаются».

И момент, за которым можно последить: насколько ребенок умеет свое мнение размещать. Но по неподходящим ему правилам он не играет и предпочитает в какие-то моменты быть один. И это уже отличается от моего опыта.

Я продолжаю: «Слушай, а они к тебе не придираются, не говорят, а чего ты?» – «Говорят». – «А ты что?» – «А я говорю, что не хочу так играть». И не играет, находит себе отдельное занятие.

То есть тебя это беспокоит больше, чем его?

Вот именно. Разговаривая, я понимаю, что это про меня история, а не про него. Это моя тревога про то, как же он один, как к нему относятся ребята и как же он такой – не как все. И я могу пойти с этой тревогой к своему психотерапевту и пожаловаться: «Ой, мой мальчик такой особенный, а вдруг его обидят? Страшно-то как!» И конечно, окажется, что это вообще не про «моего мальчика», а про мой страх быть «не такой», мой страх, что я кому-то не понравлюсь, и в конечном счете про мой страх быть самой собой.

Еще пример: про жадность мы с ним примерно в это же время говорили. Потому что он говорил в садике: «А я книжку не дам…»

– Слушай, ну а ты, может быть, ребятам бы вслух почитал (Паша был уже бегло читающий), – начинаю я проталкивать свои социализирующие идеи.

– Я не хочу, я не люблю вслух читать.

– Понятно. А что на это говорят? (Опять волнующий меня вопрос, впитанный с молоком матери.)

– Иногда говорят, что жадный.

– Ну и что?

– Ну, я ж не жадный.

– А кто такой жадный?

– Жадный – это который говорит так: «Я никогда никому ничего ни за что не дам».

– То есть это тот, кто еще грубо говорит?

– Да, жадный резко должен говорить, грубо.

– А ты просто говоришь «не хочу»?

– Да, я просто не хочу, я не жадный.

У человека все в порядке, понимаешь? Он не берет себе этот ярлык «ты жадный», у него другое к себе отношение.

Или как-то Паша приходит, рассказывает:

– Мальчик новый в саду, он обзывается, мне не понравилось.

– Паш, тебе, наверное, было очень обидно?

– Ну да, обидно.

И все, разговор окончен. Но я-то уже в ужасе: «моего ребенка обижают!» Мне надо знать, как обзываются, как обиделся, как не понравилось?

– Пашуль, ну, может, ты расскажешь, как тебе было неприятно, – начинаю я пытать своего ребенка.

– Мам, зачем мне это рассказывать?

– Ну, понимаешь, иногда, бывает, расскажешь и станет легче.

И он на меня смотрит как на идиотку, и я уже чувствую, что все, пора остановиться, но не могу никак. Я все пытаюсь узнать подробности, как именно моего ребенка обидели, я же должна знать про это все!

Конечно, а то это будет травмой на всю жизнь (смеемся).

Да, это будет «травмой на всю жизнь». И конечно, приходит момент, и я понимаю, что он здоровый человек, он уже поделился чем хотел и дальше не хочет рассказывать. Но мне требуется иногда время, чтобы выдохнуть и пойти самой все это пережить, а не вешать свои переживания на него.

Ты описываешь очень знакомую и мне ситуацию. Этот страх нанести своему ребенку непоправимую травму порой превращает меня в параноика!

Я понимаю, что я много из-за собственной тревоги своего рода насилия над Пашей совершала. Я замечала это за собой, я очень тревожная мамаша.

Хорошо бы научиться различать, где есть вообще проблема, а где ее нет. Где наша проблема, а где детей. А то получается, что не мы помогаем детям решать их проблемы, а они должны нам помочь справиться с нашей тревогой и страхами.

Я постепенно научилась как-то свою тревогу все больше отделять, чтобы не приставать к Паше и не делать его ответственным за свое спокойствие. Сейчас, спустя больше чем 3 года с тех разговоров, я гораздо меньше навязываю своих идей, больше могу просто интересоваться отношением ребенка, не бегу «спасать» и учить «как надо». Может быть, совсем отделить свою тревогу невозможно, но стоит хотя бы начать замечать, как происходит наше общение с детьми, когда мы в тревоге.

Очень важно разделять свои чувства и ребенка. Это требует внимания к себе в первую очередь. То есть нужно заметить, что со мной, например: «Я тревожусь». И спросить себя: «А что может ужасного произойти?» Иногда это приводит к ответу про наш собственный детский болезненный опыт, от которого мы хотим оградить ребенка.

Я помню, когда Паша захотел устроить на даче вечеринку и позвать детей в возрасте 10 – 12 лет (ему на тот момент было 4 года), я испытала жуткую тревогу: «ему откажут», «над ним посмеются», «его обидят» и т. д. Конечно, это касалось моего опыта общения «со старшими девочками», моих травм. Когда я понимаю, что это мой опыт, мне легче сказать себе, что у моего ребенка может быть совсем другой опыт. А может быть и похожий. Но это будет его опыт, а я смогу быть рядом и разделить с ним переживания.

В общем, наша задача, когда мы узнаем, что ребенок с чем-то «ужасным» столкнулся, отделить и выдержать свою тревогу и другие чувства. И узнать про отношение ребенка и его чувства по поводу произошедшего. Выдержать его чувства. Не навязывая своего отношения, не давая прямых руководств «делай то-то». И уважая право ребенка на молчание, если он не хочет делиться с нами. В принципе, это все дети показывают – где лезть, где не лезть.

Я никак не могу принять тот факт, что я не властелин мира и я не лучше всех все знаю, не лучше всех оцениваю все ситуации и не вижу ее объективно. Признать это невыносимо сложно!

Да, я понимаю тебя очень хорошо. У меня море слез, годы личной психотерапии, чтобы вообще понять, что это все правда, что с ним может быть все, что угодно, и я это не могу контролировать. Его задача расти, отделяться от родителей, получать приключения на свою попу, свой опыт, свои травмы, как-то их проживать.

Я еще заметила, что раньше, оберегая Пашу, пыталась встать все время третьей во всех его отношениях. Между ним и бабушкой, между ним и другими детьми, вообще между ним и миром. То есть я все время пыталась как-то влезть, все разузнать, везде «подложить соломки», что-то сделать «за него».

Как будто он сам не справится.

Это какое-то отсутствие веры. Не потому, что мы такие плохие – мало верим в своих детей, а потому, что у нас самих что-то болит, от чего-то мы пытаемся себя самих защитить. Хотя я знаю, как меня злило, когда мама вставала между мной и всеми, я сама так делала с Пашей. Я сейчас понимаю ее, что это во многом было от тревоги. Это попытка проконтролировать все, что происходит, и эту тревогу уменьшить.

Безусловно, мы, родители, должны быть буфером между ребенком и миром, защищать его. В каждом возрасте это может быть разная защита, но мы всегда на стороне ребенка. Но это не значит, что нужно ото всего беречь, во все лезть и лишать его собственного опыта.

Опять же, про это можно разговаривать, спрашивать у ребенка: а тебе-то как, что я куда-то влезла, защищая тебя? Я могу считать, что я делаю что-то лишнее, а Паше, наоборот, от этого хорошо: мама рядом, мама защитила. Или наоборот: думала, что защитила, а он хотел справиться сам. Лучше спрашивать у ребенка: «Тебе нужна моя помощь? Как я могу тебе помочь?» Если не требуется какое-то экстренное вмешательство, конечно.

А как ты относишься к ситуациям, когда тебе делают замечания про Пашу?

Это второй момент, про который я хотела сказать: как быть с миром. Зависит от степени близости человека, конечно. Бабушки – это одно, а люди на улице – это другое.

Я по-разному отношусь к замечаниям. Раньше это большей частью меня пугало, я терялась, злилась, долго прокручивала потом варианты ответов. Для меня большой был процесс собственного роста – вообще начать что-то отвечать. И сначала, так как было много страха, было и очень много агрессии. Мне очень сложно было ответить что-то адекватно, не убить сразу постороннего человека, который осмелился сделать замечание моему сыну. И от собственной резкости тоже страшно было. Хотелось все-таки ответить что-то приемлемое для себя, но при этом защитить и Пашу, и себя.

Сейчас по-разному бывает, иногда я спокойнее отвечаю, иногда резче, иногда молчу и говорю самому Паше что-то. У меня нет какого-то заготовленного варианта на все такие случаи, чаще всего это же неожиданное какое-то «нападение» и спонтанная ответная реакция.

Ведь люди мимоходом могут влезть и как-то оценить, пристыдить, повоспитывать чужого ребенка. Такое нарушение границ у нас считается нормой. Если в общем говорить, то что тогда делать? Тогда нам, родителям, надо защищать ребенка от нарушения его границ всеми кому не лень. Агрессора отодвигаем, с ребенком общаемся сами.

Например, мы выходили из машины. Я попросила Пашу донести пакет, и Паша уронил его. Проходил мимо мужчина и сказал: «Ну что ж ты за помощник, роняешь все». Я говорю: «Мужчина, идите мимо себе, мы сами разберемся». Мужчина-то с ребенком смелый был, а со мной сразу: «А я что, я ничего». А Паше я сказала: «Паш, спасибо за помощь, уронил, бывает».

А как ты поступаешь, когда это не просто случайная реплика, а конкретно: «А вы знаете, а Паша сегодня в садике…» Что делать?

Мне кажется, в таких ситуациях важно ответить так, чтобы не разрушить отношения (если они важны), но при этом защитить свои ценности. Можно сказать, например: «Вы знаете, у меня на это другое мнение, мы просто так воспитываем ребенка. Я понимаю, что это может быть вам непонятно», или что-то такое.

В садике у Паши был однажды случай. Паша пришел, а у него на руках были такие переводилки, «татушки». Знаешь, есть такие наклейки на тело. Ему было года три, наверное. Он пришел и говорит:

– Мам, а почему татуировки – это плохо или безвкусно?

– А почему?

– Ну, мне Марья Павловна так сказала на музыке. (Это музруководитель.)

– Что она сказала?

– Ну, что типа фу, какая ерунда, какое уродство, как это можно делать…

Я внутри вся вскипела, хотела уже эту Марью Павловну пойти и «замочить». Но ее смерть никому бы счастья не принесла. Я взяла себя в руки, собралась, к ней пошла и сказала: «Вы понимаете, Паша ходит в ваш садик, и я готова принимать ваши правила. Если вам наклейки мешают, вы просто скажите. Это же не прописано нигде, что нельзя в таком виде ходить. Если это вас отвлекает, то да, я буду знать, и на уроки музыки Паша не будет ходить в таком виде».

Без революций, без скандала, без воспитания «воспиталки». Мне кажется, важно уважать чужие правила тоже, раз уж мы пришли в этот садик. Я говорю: «Но вы понимаете, что ребенок в три года не принимает самостоятельные решения, как ему идти в садик. Если он придет в какой-то одежде, с какой-то прической или с „татуировками“ – значит, все это с моего согласия. Если у вас есть претензии, то вы через воспитателя, или, хотите, я вам оставлю мой телефон, напрямую мне говорите. Не надо стыдить ребенка и критиковать его вкус».

Многие воспитатели и учителя не привыкли, что с ними разговаривают по-взрослому. Они привыкли к взрослым относиться как к детям. Вот взять какое-нибудь родительское собрание: родители сидят как запуганные детишки, сами как будто пришли в свой детский садик. И во всем согласны с воспитательницей, какие бы гадости она ни говорила: «Да, мой ребенок урод, и сам я урод», кивают, поддакивают, когда его ребенка ругают. А как же еще, воспитательница же взрослая, а мы малыши, опасно с ней ругаться. А «взрослыми» мы будем дома, когда выместим всю агрессию на своем ребенке.

А если из взрослой позиции с воспитателями, учителями разговаривать, так совсем другой идет тон и другая беседа. Я разговаривала по-взрослому с этой музработницей, и она даже растерялась. «Ну что вы, не переживайте, я Паше сказала, я не буду маму ругать», – говорит она такой текст. Она меня будет ругать – она мне кто? Она привыкла быть старшей и ругаться сверху вниз, а в нашем разговоре нет старших. Она не может поменять свою «роль», ну и ладно. Главное, мне самой сохранять взрослую позицию.

Если мы общаемся из детской зависимой позиции – то очень страшно, когда нас ругают «взрослые». Если мы в подростковой позиции – то все, что говорит «взрослый», мы обязаны раскритиковать, и вообще должны показать, что мы гораздо умнее, а он – идиот. Но все равно очень страшно: «подросток» тоже зависим от «взрослого». А если мы сами – взрослые, со своим видением, своими правилами, которые могут не совпадать с видением и правилами другого взрослого, тогда можно обсуждать, как сделать так, чтобы ваше и наше видение, правила, ценности могли сосуществовать, никого из нас не ущемляя. В общем, взрослые умеют договариваться из равных позиций.

Точно. Когда я воспринимаю в штыки какую-то реакцию воспитательницы, человека с улицы или своих близких друзей относительно стратегии воспитания, я себя чувствую ребенком.

И поэтому тебе страшно очень: они же могут с тобой что-то сделать. А если ты вспомнишь, что ты взрослая, то ты можешь сама оценивать, сама решать, сама выдвигать встречные претензии. Вот просто: «Знаете что, а меня ваши условия не устраивают».

Еще пример из детского сада. Мы опаздываем с Пашей, выходит сотрудница садика и мне без предисловий, без «здрасьте», с таким «наездом» говорит:

– Мы будем закрывать двери в девять часов.

– Да? Нам очень это неудобно.

И это я говорю из взрослой позиции, без страха и стыда. Она мне свои правила, а я говорю: «А они мне не подходят». И уже она в какой-то растерянности, потому что я не сказала: «Да-да-да-да, мы будем спешить» или «Ну пожалуйста, не закрывайте». Я говорю: «Слушайте, и что ж мы будем делать?» (То есть: как же нам договориться?) И потом говорю ей: «А в договоре разве написано, что вы имеете право на это?» Она говорит: «Нет». Совсем уже растерявшаяся. Я говорю: «Ну, тогда вы не можете закрыть». И все. Спокойно, мило улыбаясь.

Тут она переходит на другой тон: она уже мне не «мамка» или «училка», которая может меня отчитать и наказать за опоздания, и вроде она поняла, что я не ее «ребенок». И она говорит: «Вы понимаете, это так мешает, когда опаздывают на занятия». Я говорю: «Да, понимаю. Давайте, мы, если опаздываем на занятия, не будем заходить». Все, договорились, понимаешь? Я услышала ее, она услышала меня. И это равные позиции.

Я прекрасно понимаю, как страшно бывает ответить. Потому что мой «внутренний ребенок» тоже очень пугался, когда ругают, а «внутренний подросток» стремился в ответ сразу так сказать: «Да пошла ты…» Очень мне знакомо это изнутри.

Теперь, когда я «подросла» и помню, что я взрослая, я перестала бояться и «агрессировать» на воспитателей, учителей и других родителей. И перевоспитывать мне их тоже совсем не хочется. У них может быть одно видение моего ребенка, у меня может быть другое. И я об этом говорю.

Родителям важно быть взрослыми, важно учиться защищать интересы ребенка и свои. А если это пока не получается, то хотя бы «не добавлять» ребенку вслед за воспитателями, учителями, бабушками, случайными прохожими критики, замечаний, стыда.

Важно быть на стороне ребенка. Если есть кто-то, кто всегда на твоей стороне, жить в одном мире даже с очень разными и неприятными людьми не так уж и страшно.

Бабушки

Катя, есть тема, которая касается всех родителей, всех она тем или иным образом беспокоит. Разговор про бабушек. Я заметила, что ни у одних моих знакомых нет таких вот «отношений мечты» со своими родителями или родителями супругов в контексте общения с внуками. Я выделила два волнительных варианта: бабушка отличная, участвует в жизни внуков, ходит с ними гулять, помогает, приезжает, дарит сто подарков. Подвох только один – она еще и любит вмешаться в личную жизнь самих родителей, как будто внука им не доверяет до конца.

Второй вариант: бабушка отличная, но она не оправдывает возложенных на нее ожиданий – не ходит гулять, не покупает билеты в театр и бабушкой называться не желает. Не готова брать детей на выходные. Родители обижены, отношения натянуты. Но в личную жизнь никто не вмешивается.

Маш, давай разделим этот разговор на две части. Первая часть – это то, о чем ты говоришь, и это про отношения «бабушек» с нами. И это большей частью про то, что беспокоит нас, взрослых детей своих родителей, часто без всякой связи с «внуками»: родительское недоверие, критика, множество непрошеных советов, вмешательство в нашу жизнь или, напротив, малый интерес к нашей жизни, нежелание помогать и т. д. И вторая часть – это непосредственно отношения бабушек и внуков, и вопрос тогда – а наша какая в этих отношениях роль? Давай сначала про наши отношения со своими родителями. Как правило, с мамами. Как-то папы-«дедушки» вызывают меньше вопросов и обид.

Почему бабушки вмешиваются?

Из кого получается самый распространенный в наших условиях вариант бабушки – «бабушки вмешивающейся»? Она вырастает из мамы, которая никак не хочет признавать, что ее дети повзрослели. Что у них отдельная жизнь, что они принимают самостоятельные решения, и эти решения вообще не обязаны ей нравится. Что они достаточно взрослые, чтобы рожать детей и растить их.

Такая мама может вмешиваться во все и быть недовольной всем, чем угодно: и не так ее дети (взрослые!) питаются, и не так деньги тратят, и не так отдыхают, не с теми и не так живут – да чем угодно. А уж когда появляются внуки, даже менее вмешивающаяся мама считает, что тут уж она непременно должна как-то поучаствовать.

Так что появление внуков – это катализатор для того, что и так есть в наших взрослых отношениях со своими родителями.

Конечно, мамы взрослых детей чаще всего вмешиваются не со зла. Очень грустно и непросто признавать, что твой ребенок вырос. Мама взрослого ребенка и мама маленького ребенка занимают разное место в жизни детей. А дети разных возрастов занимают разное место в жизни мам. И отпускание детей от себя связано со встречей с очень важными вопросами.

• Чем еще, кроме детей, я наполняю свою жизнь?

• Какие еще, кроме них, есть смыслы в моей жизни?

• Чувствую ли я свою ценность, когда дети все меньше нуждаются во мне?

• Что значит быть мамой самостоятельного взрослого человека?

Это довольно много непростых вопросов.

Хорошо, что мы об этом решили поговорить не через 20 лет. Хочу подготовиться к тому, чтобы стать «довольной бабушкой».

Ты абсолютно права. Готовиться к тому, чтобы быть «довольной бабушкой» стоит с рождения собственного ребенка.

К сожалению, часто женщинам среднего возраста, которые очень привыкли вкладываться в детей, активно заботиться о них, очень трудно найти какие-то другие, новые смыслы жизни, когда дети повзрослели и завели свои семьи. И тогда, став бабушкой, такая женщина может активно заниматься жизнью взрослых детей и внуков потому, что ей больше нечем заниматься. Дети и внуки для нее – главный смысл жизни. И это тяжелая ноша и для детей, и для внуков – быть чьим-то смыслом жизни, особенно единственным смыслом. Но ведь это задача бабушки – так организовать свою жизнь, чтобы, помимо семьи детей, у нее были другие приложения своих сил и чаяний.

Или женщине очень сложно ощутить свою ценность и важность. Вот просто так, изнутри, ценность и важность своей жизни. Жизни, например, 55-летней женщины. По-хорошему, внутренне это ощущение мы получаем еще в детстве от своих родителей. И если это не получено (к сожалению, очень часто это так, или получено ощущение ценности условной, то есть я ценен, только когда что-то делаю, в чем-то хорош, чем-то помогаю, например), то во взрослом возрасте мы будем тянуть это с супругов, с детей, с внуков. И обижаться, если нас не ценят и не любят.

Еще тяжелее, когда бабушка не просто старается быть ценной, но и конкурирует с родителями в том, кто важнее и главнее. Женщина, которая растила «сыночку» для себя, для того, чтобы быть в его жизни главной и лучшей женщиной, разве отдаст его безмолвно какой-то «молодой стерве»? Разве будет довольна тем, как невестка воспитывает ее внуков? Да никогда!

Хочу предостеречь тех, кто думает, что насквозь видит бабушку со всеми ее «черными» мотивами, и хочет ей об этом сообщить: если вы хотите все-таки мира в семье – не стоит заниматься мотивами и «психотерапией» близких, ни к чему хорошему это не ведет.

Воспитанием взрослых людей тоже не стоит заниматься, на мой взгляд. Оставьте бабушкам ответственность за их жизнь, а себе лучше возьмите за свою. Дел хватит.

Говорю я про мотивы бабушек не для того, чтобы их изобличить. Мне кажется важным осознавать, насколько это возможно, собственные мотивы в отношениях с ребенком, маленьким ли или взрослым. И осознавать: кто для меня дети? Смысл жизни? Что есть еще в моей жизни важного кроме детей? Дети мне что-то должны за то, что я их рожала и растила? Или «Ваши дети не дети вам. Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе»[1].

Дети малую часть своей жизни нуждаются в нашей опеке. Дальше они взрослеют и должны проживать свою жизнь сами. Наша родительская задача – это способствовать отделению, взрослению своих детей. Хотя это сложная, болезненная задача, особенно для мам. У детей, с их стороны, внутренне также заложены задачи взросления и отделения от родителей. Родители в этом могут либо помочь (не препятствовать как минимум) или помешать. Если мешают – тогда взросление затягивается и выходит сильно за границы подросткового возраста.

Что делать, если бабушка вмешивается?

И все-таки. Любимый вопрос «что же делать?», когда бабушка не хочет признавать за своими детьми право на самостоятельные решения и вмешивается, и вмешивается? Мое мнение такое. Вне зависимости от того, справилась ли мама с вашим взрослением или нет, приняла ли его или всячески ему противится: если вы взрослый, особенно настолько, чтоб рожать детей, это ваша ответственность – отделяться и занимать место взрослого ребенка в отношениях с мамой.

Брать все-таки место главного в своей собственной семье. А главный устанавливает правила. Такие, какие ему подходят в его семье. Например, если ему не подходит, что мама или теща / свекровь его критикуют, он говорит об этом.

Я скажу по своему личному опыту. Для меня важно, чтобы мы с мужем как родители были главными в своей семье. А это значит, что какие-то решения касательно ребенка принимаем мы вдвоем. И при этом мы же решаем, какие решения мы можем доверить бабушкам. Их, кстати, очень много, но все они касаются того времени, которые Паша проводит с ними. Все время, которое он с нами: как он одет, в какие кружки ходит, какой у него режим, лечение, в какую школу он ходит и так далее – это исключительно наше решение. Мы с мужем в этом достаточно жестки: пресекаем любую критику или непрошеные советы бабушек.

Как именно?

Словами. Как правило, я говорю о том, какие чувства у меня вызывает непрошеное вмешательство («Я злюсь на то-то и на то-то»), говорю о том, что мне не подходит («Мне сейчас не нужен совет», «Не надо меня критиковать»), и говорю, какой вариант устраивает меня («Просто послушай меня», «У нас будет такое правило»).

На какие-то специфические проявления заботы и тревоги («У вас хоть есть что поесть?», «Паша тепло одевается?») я реагирую с юмором. В этом вообще мастер муж, он очень смешно начинает отражать моей маме ее заботу: «Дорогая теща, я тоже очень беспокоюсь, как вы питаетесь? Всего ли вам хватает?» В общем, по-разному.

Сложности с тем, чтобы провести границу между своей собственной семьей, своими правилами и зоной ответственности и бабушкиными, возникают обычно, когда мы продолжаем ждать, что бабушка исправится, изменится, станет другой. То есть мы сами мысленно как минимум «залезаем» на ее территорию и пытаемся переделать.

Либо сложно отстоять границы тогда, когда мы берем на себя лишнюю, чужую, ответственность. Например, за бабушкины чувства. Вдруг она обидится? А нам отвечай.

Либо когда вообще есть сложности с установлением границ, с правом их обозначать. В общем, если бабушка нарушает границы, стоит проверить, что у самих-то родителей с границами.

Давай про другой вариант поговорим – про бабушку, которая не хочет так активно вовлекаться в жизнь внуков, как того хотят от нее ее дети.

Что делать, если бабушка не хочет быть бабушкой?

Тут у меня лично скорее вопрос про детей – «родителей». Про что это обида? Вот, представь, живет женщина 50-60-70 лет активно своей жизнью, у нее есть свои ценности, свои интересы. Красота, нет?

По крайней мере, я бы хотела быть именно такой женщиной. А дети ее взрослые говорят: «А чего это ты живешь своей жизнью? А чего это нашей жизнью не хочешь пожить и жизнью наших детей?»

Знаешь, когда дети маленькие, они маму, в общем-то, видят как функцию. Функция мамы – давать детям: любовь, принятие, поддержку, внимание и т. д. И дети оценивают маму именно как функцию, исходя из того, как и что она им дает или не дает, исходя из этого она хорошая мама или плохая. И только став психологически взрослыми, они оказываются способны видеть маму как человека, как женщину. Которая не только мама, а еще и отдельный человек, отдельная женщина.

В ситуации, когда взрослый ребенок хочет от своей мамы, чтобы она лучше исполняла свою функцию «бабушки», и обижается, что этого не происходит, у меня есть такая гипотеза, что он что-то для себя в детстве от мамы недополучил. Может быть, мама мало была рядом, когда нужна была ее поддержка, может быть, ребенок не почувствовал, что он очень ценен для мамы (а не только ее работа, хобби, мужчина и т. п.), может быть, было мало какой-то конкретной помощи, и ребенку слишком много, не по возрасту, приходилось делать самому. И как будто бы сейчас, уже при помощи своих детей, ребенок-«родитель» пытается все-таки дополучить это от своей мамы.

Тогда лучше подумать о том, какие претензии, какие обиды есть на маму. Это важно: понять, что меня так задевает, понять, что у меня вызывает какое-то мамино поведение, какие чувства.

Я заметила по себе, по клиентам и многим знакомым, что часто мы пытаемся во взрослом возрасте исправить своих родителей, чтобы они были такие, как нам было нужно в детстве. Но детство прошло, и мы не можем поправить то, что было там. Можно позлиться на то, что было и чего не было. Можно рассказать маме, даже спустя много лет, как было быть ее ребенком, как воспринимались какие-то ее слова и действия, какие чувства вызывали тогда и сейчас. Можно погрустить о том, что мама была совсем неидеальной и рядом с ней часто было больно. Можно снять с себя ответственность за чувства, смыслы, жизнь родителей и перестать быть им должной. И можно перестать ждать от мамы, что она исправится, станет идеальной, правильной мамой. И такое проживание и есть часть взросления. Но это непростой и долгий путь.

Я думаю, что «неидеальность» бабушки волнует до тех пор, пока я, выросший ребенок этой бабушки, не отгорюю и не приму свое прошлое. Пока я продолжаю не любить собственную «неидеальность» и виню в этом родителей.

Действительно, то, что с нами происходило в детстве, – ответственность наших родителей, и с чем-то они не справились. Но это наша взрослая ответственность сейчас, когда мы выросли, как-то обойтись со всеми этими ранами, травмами, со всем этим «неидеальным» наследством детства.

И скажу по собственному опыту: когда приходит принятие собственного несовершенства – бабушки, дедушки, а также собственные дети и другие люди тоже получают мое внутреннее разрешение быть несовершенными. И с этим спокойно. Что не отменяет какую-то ситуативную злость на нарушение границ бабушкой или любые другие чувства.

Все равно очень сложно адаптироваться к новым ролям родных людей в нашей жизни. Такой модели «бабушки» в нашем детстве не было. Это очень сложно осмыслить.

Модели разные у всех были в детстве, не обязательно это была бабушка с «Домика в деревне». Важнее смотреть не на модели детства или модели друзей и соседей, а на свои чувства. Ведь что такое чувства-эмоции? Это наш личный, уникальный показатель того, что нам важно, что нас цепляет, какие у нас потребности и удовлетворяются ли они.

Есть, например, бабушка, которая приходит в дом своих взрослых детей, готовит там, убирает, гуляет с внуком. И у одного родителя это будет вызывать чувство благодарности и признательности, потому что это ровно та помощь, которую он хотел. У другого – злость, потому что он просил только погулять и не просил вмешиваться в хозяйство или даже просил ничего не делать по дому. Для него эта инициатива бабушки, это «добро» – это заход без спросу на его территорию. И тогда какая-то общая модель нам ничем не поможет. А поможет только понимание того, а что это для меня лично означает, когда бабушка так поступает? Это то, чего мне хочется, или нет? И решить это можно, только обращая внимание на те чувства, которые у нас возникают. Если есть злость – значит, происходит что-то не то. Для тебя лично. А пусть для всех соседей и друзей – это самое «то», для тебя-то нет.

Про чувство вины перед бабушкой…

Дальше еще сложнее. Вот у одного человека есть злость и у другого. Только одному можно злиться, и он не чувствует себя ответственным за мамины чувства и может прямо сказать: «Мама, я злюсь, не делай так». А у другого эта злость сопровождается огромным чувством вины, потому что он виноват в том, что мама, например, обиделась, или у нее давление подскочило, или еще что-то.

Среди мам много специалистов по манипуляциям.

И тогда какая будет модель отношений у одного и у другого? Ответ: разная. Поэтому я за то, чтобы ориентироваться на то, что возникает внутри нас. И на то, что нам сейчас по силам изменить. Если есть гора вины и ответственности за мамины чувства – вряд ли получится быстро выстроить какие-то взрослые отношения.

Все понятно, но как же быть родителям?

Ох, непросто бывает «выключиться» из отношений детей и бабушек. Часто не только бабушки нам, но и мы бабушкам не доверяем общаться с внуками так, как они хотят. В общем, это понятно. Потому что мы, будучи детьми, часто сами страдали от таких отношений. Но наши дети по-другому воспринимают бабушек. Они не зависят от них так, как мы зависели, будучи детьми.

Что касается меня, то раньше я была постоянно начеку: как они общаются, что Паше говорит моя мама, как Паша ей отвечает? Я постоянно была третьей в их отношениях. А мне совсем этого не хочется, я верю, что, если не вмешиваться, они выстроят какие-то свои, приемлемые для них, отношения. Поэтому о чем они сейчас разговаривают, чем занимаются вместе – это только их дело.

Единственное, когда я вмешиваюсь, когда я понимаю, что что-то рассказанное Пашей или мамой вызывает у меня злость. Чаще всего, когда я слышу про какие-то манипуляции. Паша, кстати, отлично их улавливает, гораздо быстрее, чем я. И сам может бабушке дать понять, что ему это не нравится. И если я об этом узнаю – то я тоже маме говорю о своей злости и о том, что я так не хочу. И хотя ей совсем не нравится, когда я на нее злюсь, я понимаю, что она меня слышит.

Еще бы я вмешивалась в случаях каких-то угроз, применений физической силы, наказаний – чего-то, что для меня абсолютно неприемлемо ни в отношении себя, ни в отношении моего ребенка. А также для меня лично неприемлемо, когда кто-то настраивает ребенка против кого-то из членов семьи: критикуя ли («ой, ну родители твои – совсем!»), призывая утаивать какую-то информацию («только маме не рассказывай»), пугая чьим-то наказанием («вот папе расскажу!») и т. д. Я не хочу, чтоб это было в моей семье, и если такое возникает, я гневно даю отпор.

Также часто слышу, что родители злятся, когда бабушки или дедушки делают что-то, что родителям по идейным соображениям кажется неправильным: кормят «не той» едой, обучают «не по той» методике, дарят «не те» книжки и так далее. Лично я к этому отношусь очень спокойно, даже вижу в этом пользу для ребенка.

Бабушки и дедушки показывают ему что-то, что не показывают ему родители. У него есть возможность при этом не следовать единственной «той» идеологии родителей, а видеть разное и выбирать, что ему нравится. Но это моя позиция, конечно, в каждой конкретной семье родители сами могут решать, что для них приемлемо или нет в общении бабушек и внуков и когда стоит вмешиваться.

Я слышала от подруг о случаях, когда в гостях у бабушки их детям можно все то, что мама запрещает. Мама обижается. Выходит, мама становится такой злобной теткой, а вот бабушка хорошая. У нее и шоколадку можно, и конфет кучу, хотя мама предупреждает, что нельзя давать много.

Я не вижу ничего плохого в том, что бабушки балуют внуков. Или пусть не балуют, но у них другие правила. Про образ «злобной тетки» – это мамина фантазия, что она по сравнению с бабушкой так выглядит, или это то, что делает бабушка? Если бабушка, пусть бессознательно, конкурирует с мамой и дает конфеты с посылом: «Ну уж мамка-злыдня тебя так не побалует», тогда – да, безусловно, это тоже нездоровые отношения в семье, и внук это «считает». И не обязательно, кстати, как то, что «мамка-злыдня», может как раз и наоборот, невзлюбить бабушку.

А если она просто дает конфеты, потому что очень любит внука и для нее это выражение любви и нежности – то что в этом плохого? Если, конечно, ребенок не покрывается сыпью от конфет или у него не выпадают все зубы. В таком случае можно бабушке сказать и показать, что для него это вредно. А если вреда никакого нет, и мама любит так, папа – так, а бабушка – вот так, и у родителей дома одни правила, а у бабушки, дедушки – другие – это же многообразие людей, разность проявления их чувств, это все очень важно для ребенка.

Но часто родителям самим не просто с собственной родительской властью и с тем, что они что-то ребенку запрещают. В глубине души они виноватыми даже себя чувствуют, что такие строгие. И тогда более «добрые» бабушки воспринимаются как угроза. Но чья это проблема? Не бабушек и не внуков. Родителям самим важно разбираться, а что это им так сложно брать родительскую власть и вводить свои правила? Что это их так тревожит или злит, что у других людей могут быть другие правила?

Катя, опиши идеальные отношения. К чему стремиться в отношениях с бабушками?

Маша, идеальные отношения в семье – это те, которые устраивают тебя лично. Для меня это отношения, в которых у каждого есть понятное место. У родителей – родительское, то есть главное в этой семье, определяющее ее правила. У бабушки – бабушкино, место не такое ответственное, как родительское, поскольку она не принимает важные решения касательно ребенка. И именно поэтому ее любовь может быть совсем свободна от каких-то условий и тревог, она уже не должна показывать себя каким-то суперродителем, своих-то детей она уже вырастила. И она может очень многое за счет этого дать внукам. А у детей – детское место. Где понятно, что можно опереться на взрослых. Где можно питаться разной любовью у всех. Где они видят, что никто не спихивает другого с его места, и поэтому им очень спокойно быть ребенком в такой семье.

Про родительские собрания

Катя, Эрик пойдет в школу в следующем году, как и Паша. Но в этом году много детей-первоклассников у моих друзей. Что я от них услышала о школе: родительские собрания. Это всех без исключения волнующее событие. Жалуются, что родители одноклассников детей совершенно другие люди, со своим дурацким юмором, другим образом жизни. Все сразу собирают на что-то деньги, договариваются о покупке ужасной формы – и с этим всем придется как-то жить следующие 10 лет.

Маш, вряд ли я открою Америку, если скажу, что люди разные. Но чем-то тебя это пугает, тревожит. Можешь сказать, почему тебе страшно, что другие родители окажутся не такими, как ты, другими?

Страшно, что их много. И они не будут считаться с моим мнением. Например, я сталкивалась с подобным в университете. Все решают сделать подарок преподавателю, а по мне это типа взятки. И я не хочу сдавать деньги.

И как тебе тогда было?

Одиноко и глупо себя чувствовала.

Тяжелые чувства. Страшно, что это повторится снова. И теперь ты заранее тревожишься, незнакомые родители заранее ужасны, все, что они делают, – кошмарный кошмар, в общем – все плохо. Мне в связи с этим хочется несколько вещей сказать.

Маш, я не знаю, единственная ли это подобная ситуация в твоей жизни, когда ты столкнулась с коллективным непониманием или отвержением, и чувствовала ли ты еще когда-то себя так глупо и одиноко. Но я сейчас не о тебе даже скажу, а в общем. Если когда-то, особенно в детстве, ты столкнулась с какими-то переживаниями, которые вызвали непереносимые страдания или тревогу, то, понятно, что будет очень страшно, если подобная ситуация, подобные переживания повторятся.

«Засада» в том, что наша психика устроена так, что она делает все, чтобы воспроизводить травматические ситуации. Она их прямо-таки готова искать и выцеплять отовсюду. И даже если это другие ситуации: родительское собрание, другие люди на детской площадке – достаточно одного похожего фактора (например, много малознакомых людей), чтобы психика сказала: «Все, я знаю, что это будет! Будет ужас! И мне с этим ужасом жить 11 лет! Как в институте я с этим жила 5 лет!» И даже сложно заметить различия: что это другие люди, что ты с ними будешь встречаться 1 – 2 раза в год, а не каждый день и т. д.

Однако наша психика мудра. Все это делается для того, чтобы человек наконец нашел какой-то иной, приемлемый выход из травматических ситуаций, «залечил травму». Не могу не сказать про то, что психотерапия – это то, что помогает травмы проживать и делать наконец так, чтобы подобные ситуации в жизни не возникали. То есть родительские собрания останутся, но чувствовать там себя ты будешь совсем по-другому. Но я прекрасно понимаю, что психотерапия – это путь не для всех, для этого надо быть готовым и иметь сильную мотивацию.

Есть более быстрый выход из «ужаса». Можно просить о помощи, просить о поддержке. Ведь для ребенка переживания являются невыносимыми во многом потому, что их не с кем разделить. Взрослому человеку легче организовать себе помощь.

Во-первых, если ты заранее собираешься на родительское собрание как на войну и уже в предобморочном состоянии – то, может, не ходить туда? Попросить мужа сходить, маму, папу, няню – позаботиться о себе, в общем.

Во-вторых, если уж ты туда пошла и попала «в ужас», то хотя бы потом попросить о поддержке. Для меня очень важным в жизни является то, что есть близкие люди, которым я могу жаловаться, которые всегда «за меня». От близких мне важна бытовая, «непсихологическая» поддержка. Не знаю, какая она для тебя, для меня она такая, я прошу мужа так меня поддерживать и подруг. Я говорю, например: «Ну какие же козлы все! Я еле это выдержала! Ужас, кошмар! Не, ты представляешь, какие козлы?» И муж обнимает меня и говорит: «Вообще, дорогая, как ты их выдержала, козлов таких! Ты такая умничка». Очень отрезвляет и прекрасно поддерживает.

Я уловила твою мысль о том, что я никуда не денусь от этого клише, связанного с моей школой, учебой в университете, командой на нелюбимой работе, и других подобных ситуаций. Ты права.

Не совсем. Ты никуда не денешься от него, пока не «залечишь» раны от ранних таких ситуаций, когда ты была беспомощна и не видела выхода. Пока не столкнешься с теми чувствами, которые лежат под раздражением на незнакомых, отличных от тебя людей, и не поддержишь себя в этих чувствах. Пока не увидишь разницу между «тогда» и «сейчас». Не поймешь, что могут быть разные выходы из ситуации, не только такой, как был раньше. Это не просто, но возможно.

Ты еще говоришь о том, что страшно, что «они не будут считаться с твоим мнением». Очевидно, что в чем-то не будут, у другого человека может быть совсем другое мнение. И коллективное решение может быть не в пользу твоего мнения. И вопрос в том, какое решение ты готова принять, пусть и с грустью, и со злостью, а какое – совсем нет. И вопрос этот решится, конечно, исходя из твоих ценностей и интересов. Но хорошо бы понимать, что ты защищаешь, помимо своих интересов, еще и интересы ребенка.

У нас был с тобой разговор про детские кружки, и выяснилось, что я все время говорю о своих интересах, а интересы сына, которые как бы я представляю, вообще другие! Как же об этом помнить, что мы с ним – вообще разные люди. Я об этом забываю напрочь. Я же чувствую, что наконец наделена властью.

Да, важно, что ты говоришь про власть. Когда ты была маленькой или когда ты ощущаешь себя маленькой, власти у тебя почти нет, в отличие от родительской роли, когда вся власть у тебя. И часто мы эту власть используем, чтобы помочь на самом деле своему «внутреннему ребенку», «себе в детстве», как-то защитить наконец интересы маленьких себя. А думаем, что помогаем своему реальному ребенку, у которого интересы могут быть совсем другими.

Такие примеры сплошь и рядом. Представь, например, девочку, мама которой очень любила контролировать дочь. Больше всего маму интересовала успеваемость в школе. Ее главными вопросами были: «Что получила в школе?» и «Ты сделала уроки?». Она ругала дочку за плохие отметки, а хорошие не очень-то и замечала – «Так и должно быть, чего это замечать?». И вот девочка сама становится мамой, и ее ребенок тоже со временем идет в школу. Что она теперь будет делать как мама?

Стандартных вариантов два. Первый – девочка, ставшая мамой, будет так же контролировать учебу своего ребенка. Она очень хорошо усвоила в детстве, что если учиться плохо – то это значит вызывать недовольство окружающих, «быть плохой». И она как может теперь спасается от недовольства окружающих. Даже от недовольства учителей своим ребенком, ведь для нее это – все равно что недовольны ей. В этот момент она не хочет замечать чувства ребенка, его желания и возможности. Скорее всего, она пытается справиться со своим стыдом и тревогой.

Другой вариант, когда девочка даже во взрослом возрасте очень хорошо помнит, как ей в детстве было плохо от того, что мама так действовала. И тогда она решает, что никогда не будет делать, как мама! И она решает не контролировать учебу ребенка. «Это его дело, я лезть не буду». Только вот ребенок у нее такой, что он не «тянет» школьную программу или пока не готов сам себя организовывать. В общем, ребенку нужно больше маминого участия в его учебе. А у мамы ее решение – не лезть. И опять потребности своего ребенка она не замечает.

Кажется, во мне таких историй миллиард. Я безнадежна?

Неизбежно наш детский, да и взрослый опыт будет влиять на то, как мы воспринимаем своего ребенка. Наши убеждения, наши ожидания и желания, наши чувства – все то, что мы зачастую даже не осознаем, – все это влияет на наше родительское восприятие. И наше родительское восприятие всегда будет искажено в той или иной мере. Потому что никуда мы не денемся от своих чувств, от своего опыта, от своих ожиданий. Мы можем быть только теми, кто мы есть.

Что же тогда делать, чтобы чуть меньше «мучить» своих детей?

Что мы можем сделать для начала, если хотим чуть лучше понимать своих детей, это, как ни парадоксально, – попробовать чуть лучше понять себя, свои чувства. Присвоить это себе: «Это мои чувства, это меня беспокоит». А про ребенка-то это еще узнать надо, что у него.

Вернемся к твоей истории с родительским собранием и «дурацкими» предложениями родителей. Тебе они не нравятся. А ребенок, если у него поинтересоваться, может озвучить совсем другое мнение. Например: «Хочу с классом в цирк!», «Не хочу с классом в поход», «Мне нравится дружить с этим мальчиком». И что бы мы, родители, по этому поводу ни думали, они имеют право на свои интересы, на своих друзей, на то, чтобы куда-то ходить или не ходить, что-то делать или не делать. Поэтому тебе может на собрании казаться ужасной идея, что родители сдают деньги на то, чтобы дети сходили в какое-то «неправильное» место, но это право ребенка ходить или не ходить туда и делать выводы о том, насколько для него это место «правильное».

Тебе может казаться, что ребенок, с которым дружит твой сын в школе, например, манипулирует им. А родители этого ребенка – вообще не из твоего круга, смотрят телевизор, книжек не читают, и какие там еще грехи есть у «людей не из нашего круга»? И тем не менее друзья – это личное дело твоего сына. Это его опыт отношений, и он из него будет делать свои выводы.

Получается, что мой ребенок – это для меня очередной способ рассказать миру, какая я прекрасная. Ужасно стыдно.

Вряд ли, стыдя и ругая себя, ты кому-то делаешь лучше. Мы ж с тобой говорим и пишем не для того, чтобы кому-то из родителей стало стыдно, или он почувствовал себя виноватым, или понял, как он далек от совершенства. Вовсе нет. Хотя у кого-то и такие чувства могут возникнуть, невозможно отвечать за чужие чувства.

Я очень верю в то, что у всего, что мы делаем, есть внутренний смысл. И интересно его открыть. Если ты понимаешь, например, что через ребенка тебе важно рассказать миру, как ты прекрасна, то следующим шагом может быть понимание того, кому и что именно ты хочешь рассказать, показать или доказать. Или понимание того, что мало саму себя предъявляешь миру, потому что боишься. Или еще что-то. И когда ты открываешь, что тебе важно, то дальше уже может появиться какой-то новый способ обойтись со своими потребностями, не привлекая ребенка.

Интересно у нас с тобой получается. Разговор про родительское собрание постоянно уходит в разные стороны: то про твой травматический опыт, то про то, как сложно думать про интересы ребенка и не подменять их своими, то про предъявление себя в мир через ребенка и про стыд.

И мне кажется, неспроста эти ответвления возникают: когда наш ребенок попадает в какие-то социальные институты (детский сад, школа) или даже на этапе выбора и фантазий на эту тему, когда нам приходится «про ребенка» взаимодействовать с кучей разных людей, то мы неизбежно попадаем и в переживания, связанные со своим опытом, и в слияние своих интересов и ребенка, и в страх и стыд при «предъявлении» ребенка, а значит и себя, миру.

И это такой серьезный вызов – справиться со всем этим, почувствовать себя, увидеть ребенка, принять, что люди могут быть отличными от нас. С другими ценностями, интересами, интеллектом, юмором. И если родителей на собрании мы еще готовы оставить в покое с их ценностями, то у ребенка-то «должны быть наши!».

Только ему надо расти и отделяться от нас. А отделение психологическое подразумевает нахождение своих собственных ценностей, своих смыслов. И поэтому одна из сложнейших, болезнейших родительских задач – как бы ни дороги были нам свои ценности, отпускать ребенка искать свои.

Для того чтобы отпускать, отделять ребенка, нужна вера в его право на свою жизнь. А она очень связана с тем, что мы вообще верим и уважаем право других людей на свою жизнь, уважаем их право быть отличными от нас. Но мы не можем уважать права других людей быть «другими», пока мы не признаем за собой права быть самими собой.

И тут есть разница между двумя позициями. С одной стороны, есть такая доказательная, подростковая позиция, когда подросток «выплевывает» родительские ценности, установки, чтобы убедить всех, что он имеет право быть таким, какой он есть, когда противопоставляет свои ценности родительским – и таким образом отделяется от них. И подростковая позиция – еще зависимая позиция, зависимая от «родителей», кого бы мы на их место ни ставили: учителей, родителей с «родительского собрания», соседей, начальство.

И с другой стороны, есть взрослая позиция, когда не надо доказывать кому-то, что я имею право жить своей жизнью, так как мне подходит. И тогда иная позиция мне не мешает. Ситуативно – да, у нас могут быть конфликтующие ценности, интересы. И ситуативно мы как-то разрешаем конфликты. Но в целом то, что кто-то живет иначе, не вызывает бурных чувств.

Мне так кажется, не каждый взрослый пережил подростковую стадию, поэтому другие (по интеллекту, юмору, интересам, политическим взглядам и т. п.) многих раздражают, вызывают желание стать в позицию «мы лучше». Мы знаем же за собой всякие снобистские замашки, правда?

Еще бы. Эрик, кажется, все то, что ты говоришь, хорошо понимает, и когда я морщусь от его несмешных шуток и разговоров о какашках, он объясняет: «Мам, это детские шутки, а у детей своя жизнь». К сожалению, он не всегда может донести до меня информацию о своих интересах, и я его прямо задавливаю.

Отличный пример про Эрика! Не знаю, осознаешь ты или нет, какие здоровые у Эрика с тобой отношения. И это твоя заслуга. Ты не обязана считать его шутки смешными, а его интересы не обязаны быть интересными для тебя. Ты остаешься собой живой и неидеальной (к счастью!): злящейся, тревожащейся, «задавливающей» временами. При этом твой ребенок может показать тебе, что у него все по-другому. Ему не страшно, что ты его за это отвергнешь, унизишь и т. п. А ты – самый важный для него человек пока еще. И с самым важным человеком он может оставаться собой, не боится отстаивать свое право быть собой. Дорогого стоит.

Я согласна с тобой, что не все интересы и потребности ребенок может донести до нас. Помимо интересов, озвученных прямо, есть вещи, которые ребенок не может сформулировать в 6 – 7 лет, ему недостаточно для этого рефлексии, но это те психологические интересы, потребности, о которых хорошо бы задумываться и заботиться нам, родителям. В том числе при выборе школы. Ну, это просто. И сложно. Это потребность в уважении и хорошем к себе отношении, потребность в признании его успехов, потребность во внимании, право на то, чтобы заниматься тем, что интересно. Хорошо бы это держать в голове при выборе школы и во время учебы ребенка, а не только хорошие знания и высокие результаты ЕГЭ.

Хорошо бы, чтобы ребенок научился учиться и это стало бы его интересом, а не интересом и амбициями родителя. Хорошо бы нам научиться доносить ценности своей семьи до школы и одновременно уважать ценности школы, куда ходит ребенок. Хорошо бы нам уметь защищать важные интересы, свои и ребенка, оставляя другим право на них. В общем, есть о чем позаботиться.

«Мой ребенок не ходит на кружки»

Мой сын ненавидит кружки. У него много интересов, которые, я уверена, ему было бы приятно развивать: лего, рисование, шахматы, лыжи. Но когда я предлагаю ему разные занятия, он второй год категорически отказывается от всего. Так он перестал ходить на шахматы, отказался от рисования, так и не освоил горные лыжи. А одно упоминание о кружке леготехники, который, казалось бы, для него создан – приводит сына в ярость.

Ты говоришь, что уверена, что «ему было бы приятно развивать свои интересы». На чем основывается твоя уверенность?

Когда он был младше, мы с ним ходили всюду на занятия и ему нравилось.

Как занятия были связаны для него с развитием его интересов?

Это был другой контекст, другая среда – отличная от дома.

То есть ему нравилось, что это что-то новое, другое, не такое, как дома?

Ну, это нравилось скорее мне. Не помню вообще, чтобы он рвался сам на какие-либо занятия.

Тебя что-то смущает в том, что он не рвется на какие-либо занятия?

Да. Мне кажется, он упускает что-то. Можно же было бы и музыкой заниматься, и рисование развивать, и узнавать новые истории про динозавров.

А зачем ему всем этим заниматься?

Мне кажется, это часть жизни ребенка – познание мира. Когда он познает новое, он живет полной жизнью. И я думаю про дальнейшую его школьную жизнь – вдруг он не захочет узнавать там ничего нового?

А тебе кажется, что он не любит узнавать новое?

Мне кажется, что да.

И он не познает нового?

Он вполне доволен тем, что уже знает. Так мне кажется.

Маш, можешь вспомнить, что он узнал нового, например, за последние 3 месяца?

Как пользоваться электронной почтой. Испанские слова узнал. Узнал новые приемы в футболе. По собственной инициативе все это.

А ты что узнала нового? И каким образом ты сама это узнаешь?

Читаю заметки, размышляю, пока машину веду. Еще общение с людьми и обмен с ними мыслями.

То есть чтение заметок, размышления, общение с людьми – это твой способ узнавать новое и наполнять жизнь. А при чем здесь кружки?! Получается, что ни в твоем индивидуальном, ни в Эрика способах познания нового и наполнения жизни никакие кружки не фигурируют. Если так, по-честному. Но это не только твоя, это очень распространенная идея – чтобы ребенок развивался и узнавал новое, то он обязательно должен ходить «на кружок».

А еще более распространенная идея вообще про то, что ребенок должен постоянно развиваться и узнавать новое. Каждую минуту. Многие родители, особенно родители школьников, очень тревожатся, когда их ребенок позволяет себе «ничего не делать». Его время обязательно должно быть забито кружками, уроками, полезными делами. Ребенок, по сути, лишен отдыха, лишен досуга как такового. Все под строгим родительским контролем, все подчинено идее пользы и развития.

Я когда 4 года назад искала для Паши детский сад, я смотрела разные сады, в том числе частные. И меня поразил один детский сад, частный, очень дорогой даже по меркам частного, в который очередь желающих была. Я спрашивала, как устроен у детей день. И они мне показывают расписание, в котором идут занятия одно за другим: английский, музыка, рисование, еще и еще. Я интересуюсь: «А у них есть время для игры, просто играть друг с другом, без занятий?» «У нас высокие требования, важно, чтоб дети много успели, мы стараемся много дать».

Вот так. Хотя свободная игра – это самая важная деятельность для развития дошкольника. Не игровое занятие, а именно игра со сверстниками, организованная детьми самостоятельно.

Если вернуться к кружкам. Я вовсе не против кружков. Кружки – это прекрасно, тем более сейчас есть столько всяких интересных, которые дают возможность узнавать про все на свете. При этом для того, чтобы все-таки оставаться в связи с реальностью, а не только со своими идеями о незаменимости кружков в развитии, важно помнить как минимум о двух вещах.

Во-первых, это то, что кружок – далеко не единственный способ познания мира, обучения и развития. И если мы немножко отодвинем нашу тревогу на тему «какой ужас, он не хочет ходить в кружки, и, значит, он ничего не узнает, не разовьется, его жизнь будет пуста и никчемна!» – то нас ждет немало открытий про нашего реального ребенка, про то, сколько нового он ежедневно узнает, чему учится и какими способами.

А во-вторых, кружок – это то, что помогает ребенку развить его интерес, его задатки и способности, помогает познавать себя и мир. Но! Только в тот момент, когда ребенок ХОЧЕТ туда ходить, ему самому там что-то интересно. В противном случае кружок – это зачастую то, что, наоборот, отбивает охоту познавать мир. Могу сказать про свой опыт. Я десять лет ходила в музыкальную школу по классу фортепиано.

Когда я была маленькая, я хотела учиться играть, наверное, даже с удовольствием ходила. Но это было первые год или два. А дальше я ходить не хотела, это было целиком идеей родителей и бабушек-дедушек. И результат от такого посещения кружка для меня лично отрицательный: мало того что я не умею играть на пианино, так у меня ни разу за прошедшие больше чем 20 лет не возникло желание сесть за инструмент. И мой пример не единичный, к сожалению.

Когда желание ребенка подменяется давлением извне – не до познания нового, не до наполненности жизни.

Получается, что кружки – это всего лишь один из путей познания, развития, наполнения жизни. И этот же путь может отрезать ребенка от познания, развития и смысла – если выбран не им или на этом пути ему очень много навязывается извне.

Нет, двумя вещами, которые хорошо помнить родителям, не ограничусь. Добавлю все-таки еще один важный момент. Может, мои гуманистические воззвания убедят не всех родителей, но против особенностей развития мозга возразить сложно.

Не ты одна, многие родители дошкольников переживают, что ребенок не хочет заниматься долго ни в каких кружках. Тревога звучит в таком случае часто одинаково: «Он все бросает, он ничего не может доделать! Нельзя же так, никогда не доводить до конца! Он же ничего так в жизни не добьется, не узнает, не разовьется никак!»

А теперь про природу, против которой «не попрешь». У ребенка до 7 лет (в среднем) нормальным является «полевое поведение», то есть поведение, которое стимулируется «полем» – внешними стимулами, ситуативными эмоциями.

Увлекла игрушка – занимаюсь игрушкой, кто-то отвлек –  переключился на него.

Захотелось, интересно – пошел на кружок. Не захотелось, устал, не интересно, сложно – не пошел. Способность к целенаправленному поведению и воля развивается постепенно.

Конечно, ребенок 3 лет, 5 лет и 7 лет будет сильно отличаться по способности к самоконтролю. Но в том смысле, который часто требуют от детей взрослые, ни о целенаправленном поведении, ни о каком внутреннем стержне, воле, которая, несмотря на помехи и трудности, поведет к целям, до 7 лет говорить вообще нельзя – мозг к этому еще даже не готов.

Те отделы мозга, которые отвечают за постановку целей, за регуляцию поведения, за контроль, созревают до взрослого (почти) уровня только к 14 – 15 годам. Поэтому, когда родители про ребенка, особенно дошкольника, говорят: «Как же так, он хочет стать чемпионом, но не хочет заниматься!» или «Он же обещал! Почему он не выполняет?!», «Он не умеет ничего доводить до конца!» – это не не имеет ничего общего с какими-то ужасными моральными качествами ребенка. Это говорит лишь о том, что родители ожидают от ребенка того, что у него даже и быть не может по возрасту.

При этом в основном все «нормальные» дети в кружки ходят! Они там тусуются, что-то делают! И чтобы чувствовать себя нормальной мамой, без заковырок, мне было бы спокойней, если бы мой ребенок тоже ходил в кружок.

Ты поднимаешь важную тему: тему родительского стыда. Очень тяжело чувствовать себя «не такой», не «нормальной» мамой. Мамой – панком, мамой – «белой вороной». И чтобы избежать этого чувства, для того, чтобы самим себя чувствовать лучше, мы начинаем пропихивать, навязывать ребенку то, что ему не надо. Начинаем «воспитывать», начинаем «развивать». Удовольствия в этом нет никакого никому.

Стыд никуда не девается, потому что остается ощущение, что «я обманываю»: «нормальные» – те дети, которые ходят по собственному желанию, с удовольствием, а мой – только потому что его заставили. А ребенку тоже не до удовольствия: львиная доля его энергии уходит на защиту от навязываемого.

Самое печальное в этом, что у ребенка не остается энергии на то, чтобы познавать что-то. Чтобы вообще узнать, а кто я и чего хочу? Сейчас самая распространенная жалоба у родителей подростков: «мой ребенок ничего не хочет». А у него и не было шанса узнать, что он хочет, потому что ему всегда говорили, чем и сколько он должен заниматься.

Я буду таким попугаем, буду повторять во всех наших с тобой разговорах, что важно разделять свои чувства и реального ребенка. Потому что когда мы из своего стыда бежим что-то делать с ребенком – это как минимум чревато взаимным неудовольствием. Что не так страшно. Гораздо хуже, что, действуя из стыда, мы не замечаем реального ребенка, его желаний, его особенностей. И тогда мы не даем ему возможности самому познать себя. По крайней мере, процесс самопознания для него сильно усложнится и будет гораздо более болезненным. Если он когда-то его начнет вообще.

Кроме стыда за свое несоответствие модным нормам, тому, как принято у «нормальных», у «всех», есть еще несколько таких опасных «пунктиков» у нас, у родителей, которые могут привести к тому, что ребенок в итоге не просто не захочет познавать мир, а вообще будет испытывать сложности с пониманием, чего он хочет.

И один из таких «пунктиков» – это наши ожидания от ребенка. Ребенок еще не успевает родиться, а у родителей уже готовы планы на то, чем он будет заниматься и куда будет ходить. «В 3 года дочка пойдет на танцы, в 5 лет – сын пойдет на карате, и оба встанут на горные лыжи в 4 года. Ах да, английский лучше сразу, куда же сейчас без английского!» И дети превращаются в проекты. Мы планируем их развитие, их образование, их жизнь. Из лучших побуждений! Потому что мы знаем, что им будет полезно. И мы бы хотели, чтоб у них все было хорошо. Только в этом опять очень мало реальных детей.

Дети становятся такими функциями: оправдания наших ожиданий, удовлетворения нашего тщеславия, доказательства нашей родительской состоятельности. А последствия для таких детей во взрослом возрасте, поскольку я сталкиваюсь с такими в психотерапии и знаю изнутри по своему опыту, – очень мучительные. Ощущение внутренней пустоты, стыд как почти постоянный спутник, незнание своих желаний, невозможность чувствовать себя «достаточно хорошим» без доказательств и внешних оценок, постоянное стремление показать свою нужность миру, страх оценки, постоянный контроль и тревога. В общем – большой и тяжелый груз от родительских ожиданий.

Не знаю ни одного родителя, который бы был свободен от ожиданий чего-то от своих детей. И в самих ожиданиях нет ничего плохого. Вопрос только в том, чтобы отделять свои ожидания от ребенка. Говорить себе «МНЕ очень хочется, чтоб мой сын занимался боксом». Но при этом как-то поглядывать хотя бы на сына – ему-то хочется? И если не хочется – как-то находить способы справляться со своим разочарованием, тревогой, грустью от несбывшихся надежд. А не вешать их на сына.

Но есть же взрослые, которые уже выросли и говорят: «А я жалею, что меня родители в свое время не заставили играть на пианино».

Да. И иногда эти взрослые выбирают такой кривой путь: «Я жалею, я хотел бы играть на пианино, и поэтому ты будешь играть». И к чему этот путь приводит? Взрослый сожалеет, что чего-то не умеет, но ничего с этим неумением не делает, а делает ребенка таким своим придатком, который должен за него чему-то научиться. Это такая отдельная разновидность ожиданий, которую я называю «реализуй мою мечту».

Все ожидания, в принципе, касаются того, чтобы ребенок для нас что-то сделал. Но это именно оно: «Я бы хотела сама танцевать, но меня не отдали – пусть дочка танцует!». Так вот опять же, возвращаясь к реальности. Сейчас столько возможностей для взрослых: петь, танцевать, рисовать, играть на сцене, заниматься спортом. Столько кружков для взрослых! И если есть желание – так, может, научиться? Да, если вас не отдали в 4 года на фигурное катание, Плющенко или Липницкой уже не стать, но встать на коньки можно в любом возрасте. И тем более начать рисовать, играть на пианино, петь, танцевать, получать новое образование и осуществлять другие свои желания.

По себе знаю, что, когда начинаешь реализовывать свои мечты напрямую, не через ребенка, очень снижается тревога на тему того «ему уже 1,5 года, а он еще не занимается рисованием!». Потому что знаешь, что не поздно и в 30, и в 50, и в 80 идти в «кружок». И ребенок видит тогда перед собой не уставшего, раздраженного родителя, который стоит над ним и нудит про то, что «ты ничего не делаешь», «тебе ничего не интересно», «тебе надо делать то-то, а не это», а видит взрослого, которого много чего интересует, который чем-то увлечен.

И это лучшее, что может дать родитель ребенку для того, чтобы тому было интересно познавать мир и себя самого: быть интересным самому себе и интересоваться миром. Через профессию ли, кружок, путешествия, общение – не так важно. Ну и конечно, интересоваться ребенком. Реальным. Вот уж где открытий будет каждый день. И про него, и про себя.

Мой сын, кроме того, что не хочет занятий, учителей, заданий, не хочет никуда вообще ходить и что-то новое открывать даже без учителей: музеи, выставки он ненавидит. Меня как маму это бесит.

Как мы и говорили в начале, ты можешь не всегда замечать, что он открывает что-то новое постоянно, фокусируясь на идее, каким образом и что именно новое он должен узнавать. Читала у тебя в фейсбуке, что Эрик спрашивал, что такое стартап, и даже придумал два своих стартапа. Это ли не открытие? И как он узнал про стартапы? Не в музее, не на кружке, не на уроках. Он слышал ваши, его родителей, увлеченные разговоры.

И это самый простой путь, чтобы увлечь ребенка, – быть увлеченным чем-то самой, не для него, а для себя.

Если ты любишь музеи и выставки – ходи туда в свое удовольствие. Рассказывай ему, как тебе там было, интересно же делиться с близкими тем, что любишь сам. Может, ему тоже станет интересно. Может – нет. Главное, что перед ним будет пример родителя, которому что-то в жизни интересно и он следует этому интересу. А если в родительской жизни нет интереса: ни к работе, ни к чему-то еще вне ее – то бесполезно читать нотации про «надо интересоваться» и «надо чем-то заниматься».

И еще пара слов про то, почему ребенок может не хотеть «никуда» и «ничего». Как правило, потому, что его «закормили». Он не просил, не был голоден – а ему заботливые родители ложку пихали в рот. И тогда, пока его не сломали еще совсем, здоровый ребенок будет отплевываться. А если перестать пихать – он проголодается и когда-то неизбежно попросит есть. Только в промежутке родителю надо выдержать самостоятельно свою тревогу, что ребенок умрет с голоду. Или не разовьется. Или будет жить бессмысленной пустой жизнью.

Приведу пример из своей родительской жизни. Когда Паше было 3 года, мне было очень важно, чтобы он ходил на кружки. «Все» же ходили! Он с удовольствием начинал куда-то ходить, но его интереса хватало на три раза. И мне было очень непросто принять его отказ ходить, и тоже был страх и стыд: «Как это он никуда не будет ходить? Что же делать? Как людям в глаза смотреть?» Я тогда выдержала свою тревогу и стыд с помощью терапии, и Паша со всех кружков ушел.

Еще год после этого, когда я предлагала ему куда-то сходить, он спрашивал первым делом: «А что, если я потом не захочу?» И я научилась выдерживать, что он может что-то захотеть, а потом перехотеть. И у себя, кстати, выдерживать, что я могу захотеть и перехотеть, начинать и не заканчивать, не брать себя «в кулак», не быть «волевой» и так далее. Оказалось, что когда нет такого внутреннего насилия, а есть много разрешения делать что хочешь, появляется гораздо больше энергии и удовольствия в жизни. И ребенку тоже позволяешь жить в его удовольствие.

И к Пашиным шести годам, когда у меня впервые не было к началу учебного года даже идей про кружки, он стал сам теребить нас, что он хочет на театр, хочет на робототехнику, хочет петь, в бассейн, на скалолазание и еще сто кружков. Скорее теперь мы его ограничиваем только несколькими кружками, потому что нам хочется спать подольше в выходные, а не мчаться на какие-то занятия.

Так что у меня даже, что не очень мне свойственно, есть один совет про кружки. Даже два совета. Первый, самый важный – сделать свою взрослую жизнь интересной. Любым способом, не обязательно через кружки. Без этого «воспитательный зуд» будет лишь следствием собственных нерешенных проблем и результата не принесет.

И когда уже вы счастливы, ваша жизнь полна интереса и удовольствий – второй совет выполнится легко. Дайте ребенку время, пространство, возможность «проголодаться», а не кормите его всеми «развивалками», не забивайте все его время. Это необходимо для того, чтобы он понял, что он хочет, что ему интересно. Тем, что ему интересно, он сам с удовольствием заполнит свое время.

Про чтение

Катя, я хочу поговорить про чтение. Мне бы очень хотелось, чтобы мой сын стал читающим ребенком. Он уже во втором классе, но книжки сам взахлеб не читает, как это делают дети моих знакомых.

Два вопроса. Что значит «читающий ребенок»? И зачем тебе, чтоб он таким был?

Читающий – для меня это означает, что в его жизни есть такая привычка – читать книжки, узнавать что-то новое из них. Я считаю, что это очень важный навык.

Зачем мне? Ну, я желаю ему счастья, а для меня чтение – это такое классное времяпровождение, это основа для общения, это тема для беседы, для того, чтобы выразить свое мнение насчет прочитанного, узнать, что думают другие. Это один из способов познания мира в целом и людей в особенности.

Помнишь, мы с тобой вспоминали, как Паша с Эриком встретились на площадке во дворе, долго ходили туда-сюда и оживленно разговаривали. У них была основа для общения, тема для беседы, каждому было что сказать и о чем послушать другого. Для них это явно было классное времяпровождение: мальчики говорили про то, что они любят и что им интересно, – про компьютерные игры.

Да, помню. Мы тогда первый раз отпустили их гулять одних в наш двор, и они, вместо того чтобы носиться на площадке, ходили вдоль и поперек и что-то усиленно обсуждали. Это было классно! Уверена, они оба друг от друга узнали что-то новое. Но согласись, что чтение – это другой способ взаимодействия, это возможность наедине с самим собой получить, проанализировать информацию и что-то с ней сделать дальше или оставить в своей памяти яркий образ. Мне кажется, это очень здорово – иметь этот навык в обиходе современной жизни.

Здорово. Также здорово уметь слушать музыку, получать удовольствие от живописи, природы и так далее. Так почему так важно именно чтение? И что будет, если Эрик не будет любить читать? Ты, кстати, сама любишь читать?

Я сама очень люблю, но для меня это тонкое удовольствие, не в любом состоянии я люблю читать. Мне важно, чтобы ничего не отвлекало в голове во время чтения. Если Эрик не будет читать, конечно, ничего страшного не случится. У него будет меньше возможности поддержать разговор с друзьями и взрослыми, у него не будет такого же культурного кода, как у окружения.

Маша, опять смотри пример выше. У него есть возможность поддержать разговор с друзьями и у него одинаковые с ними культурные коды. Какие-то.

Года три назад я бы назвала чтение одним из главных удовольствий в жизни. При этом разговоры о книгах занимали ничтожно малое место в моем общении с друзьями. Если честно, я вообще не люблю обсуждать прочитанное, это абсолютно интимный для меня процесс. Я могу сказать, что мне очень понравилось, что я получила громадное удовольствие и т. д. Но обсуждать – очень редко, в паре фраз, может.

Знаешь, у меня впечатление, что когда некоторые родители начинают говорить о важности чтения в жизни, они говорят о каких-то не связанных с реальностью идеях. «Это так важно!» Для чего? «Чтобы было о чем говорить». Дети и без этого находят о чем. Что-то странное с этим чтением, тебе не кажется?

Согласна, что мной движет некая «идея» чтения, что это часть нашей культуры, что Россия – самая читающая нация, что привычка читать книжки – это атрибут культурного человека. Я же хочу, чтобы мой сын был культурным человеком!

Ну да. В то, что эта идея движет, как-то больше верится. Идея вырастить культурного и образованного ребенка. В некоторых кругах это становится сверхценностью.

Проблема в том, что любая идея сделать ребенка каким-то (культурным, успешным, воспитанным, счастливым и т. д.) рождает тревогу и, как следствие, повышенный контроль. А как же не тревожиться и не контролировать, если живой ребенок постоянно выпадает из родительского желаемого образа? Как не тревожиться, если мы уже «видим» его через 20 лет культурным и образованным, а он сейчас ничего не делает для того, чтобы таким быть?

По этой же причине с первых классов уже родители думают, когда ребенку не сразу что-то дается: а как же он, вот такой несмышленый, ЕГЭ будет сдавать?! Ему же в институт идти! И ты знаешь, никого же не успокаивает фраза, что ЕГЭ через 10 лет, и это очень большой срок. Да десять лет назад еще не было на свете этого будущего «сдавателя» ЕГЭ! Про то, что ребенок может и не захотеть в институт, можно даже не заикаться. А чтение вообще такая священная корова! Как можно сомневаться, что ребенок ДОЛЖЕН любить читать?

И чем жестче этот желаемый образ ребенка, тем больше любая мелочь раздувается в масштаб «а как же он тогда будет…?». Тем больше требуется контроля над тем, чтобы этих мелочей не было.

Кать, ну а правда? Как он сдаст ЕГЭ, если у него не будет навыка воспринимать и анализировать информацию из книг? Я помню, что начала читать после того, как во время подготовки к МГУ репетитор задавал мне прочитать за два дня «Отцы и дети» или выучить наизусть, включая все авторские знаки препинания, поэмы Лермонтова и Пушкина. После этого жесткого опыта я поняла, что могу читать с удовольствием.

Не сдаст ЕГЭ – будет дворником. Так же нас пугали всю школу? Девочкам, правда, другую карьеру пророчили. Это, конечно, прочно в нас сидит. Прочнее, чем реальный опыт даже. Вот твой реальный опыт говорит, что полюбить читать можно в 11-м классе, правильно?

Да, получается так. Но как бы мне легче все это далось, если бы я развила в себе этот навык несколько пораньше.

Может быть. Как известно, сослагательного наклонения в истории, в том числе в личных историях, нет.

Часто такое встречается, что у родителей что-то не вышло, или было тяжело, или и сейчас тяжело, и из лучших побуждений они хотят сделать так, чтобы у ребенка было по-другому. Чтобы ребенок осуществил это родительское «если бы». «Если бы я полюбила читать раньше – мне бы было легче. Пусть Эрик полюбит читать раньше». «Если бы я закончила музыкальную школу, я бы сейчас играла в компании и была центром внимания. Пусть мой ребенок закончит». «Если бы я была менее тревожной, мне бы легче жилось. Пусть мой ребенок не так тревожится». Ну и так далее.

Мы исправляем собственное прошлое или настоящее, с которым не смирились, через детей. А они, видимо, осуществят свои непрожитые жизни (они ж наши идеи будут проживать) через своих детей. «Самое тяжкое бремя, которое ложится на плечи ребенка, – это непрожитая жизнь его родителей». Карл Юнг сказал, если что.

То есть ты хочешь сказать, что все эти «соломки», которые мы хотим подстелить нашим детям к ним, скорее всего, отношения не имеют и пользу не принесут?

Имеют или не имеют отношение – да по-разному! Переживания «он не любит читать, ему не о чем будет общаться» или «он с трудом складывает числа в первом классе, значит, он не сдаст ЕГЭ» – не имеют. Это наши тревожные фантазии. И недостаток веры в ребенка. Это грустно, что у нас часто мало веры. Часто же и в нас не особо верили, сильно контролировали или критиковали.

А про принесут или не принесут пользу – а как узнать то заранее? Опять же хочется здесь «соломки», хочется гарантии, что есть какие-то наши родительские решения и действия, которые однозначно принесут ребенку пользу. Но гарантий нет. Родительство (как и любые отношения) – это территория неопределенности. Мы принимаем решения, а ответ, полезно это было или нет, мы не узнаем еще долго, возможно, никогда.

Но есть какие-то закономерности, на которые можно опираться, если тебе важно, чтоб ребенок полюбил что-то, в частности читать. Без гарантий.

Например, что любовь и «должен» слабо сочетаются. Нельзя любить что-то, потому что должен любить. Можно вести себя определенным образом, потому что должен. А чувства испытывать – нет. Можно прочитать книгу, потому что заставили родители. Или потому, что требуют в школе. Действие «чтение» можно обязать или спровоцировать. Но вызывать так любовь – нельзя. И с большой вероятностью, когда убираешь давление, ребенок с облегчением перестает читать.

Вообще, давление рождает сопротивление. Мне очень нравится такой образ: человек идет вперед, идет в каком-то своем темпе, а сзади налетает на него другой человек и начинает толкать его вперед. Или тянуть спереди, не важно. Что начинает делать тот человек, который просто шел?

Я бы остановилась, наверное.

Да! Остановилась, стала бы упираться, может быть, как-то стала отталкивать другого человека. В любом случае – реакция какая-то сопротивляющаяся. И ты уже не идешь туда, куда хотела, но ты и не идешь туда, куда толкал «толкающий». Ну, если он сильнее, идешь, но не так быстро, как он хочет, потому что делаешь все, чтоб он отстал.

Вот так и происходит с детьми, когда мы их пытаемся привести к «светлому будущему». Они шли в своем темпе, а тут мы налетели с любовью к чтению и ЕГЭ.

И тут кто-то спросит… Я бы хотела даже, чтобы кто-то спросил: «Что же теперь, отстать от него и пусть растет, как трава в поле?» Пусть нас не спросят читатели, но вообще так спрашивают родители, которые привыкли крепко держать «руку на пульсе». Почему-то такая альтернатива часто рисуется: если я не контролирую, то все, он вообще ничего не делает, катится по наклонной, и все плохо. Это возвращаясь к тревожности и неверию в ребенка.

Хотя вариантов гораздо больше, чем два. Не только толкать в спину или вообще уйти в сторону, и пусть он там как-то сам живет. Можно идти рядом, заботиться, защищать и помогать по необходимости. Можно интересоваться, что ребенку важно и что он любит, можно знакомить с тем, что любишь сам. Понимаешь, о чем я?

Это звучит очень логично и гуманно. Но мы живем в таком окружении, которое все исходит тревогой на счет детского чтения. Я знаю мам, которые заставляют детей читать по страницам, как принимать горькое лекарство, есть и такие, кто рассказывает о том, что их дети все в доме уже прочитали, вот посоветуйте еще. Я знаю, что у тебя Паша как раз очень читающий. А мой сын иногда даже говорит, что не умеет читать, когда я прошу его вслух прочитать какую-нибудь инструкцию или абзац в книжке. Зато у нас с раннего детства осталась радость совместного чтения. Тут мы оба наслаждаемся!

Так это оно и есть! Идти рядом, вместе. Я тоже люблю вместе читать, и когда есть возможность – читаю Паше перед сном. Года три уже не читала ему, вроде зачем, он же сам очень быстро читает. А тут поняла, что это нужно мне, я скучаю, это такая общая деятельность, наше общее душевное время. И ассоциация с книгой – «мы с мамой читали» она гораздо больше способствует тому, чтобы любить эту книгу (и остальные, возможно, тоже со временем), чем ассоциация – «я должен был прочесть хотя бы страницу, чтобы мне разрешили гулять».

Про чтение по страницам у меня есть пример с моей младшей сестрой. Она, когда была маленькая, читать не любила. И к ней как раз применялся этот метод «прочти страницу, тогда можешь делать что хочешь». И я лично помню, как она читала. Например, было написано: «В лесу живут разные звери», причем на одной странице было написано «зве-», а на другую было перенесено «ри». Так Маша читала: «В лесу живут разные зве», вставала и уходила. Чтение, кстати, так и не стало отдельным удовольствием для нее. При этом у нее несколько высших образований и она прекрасный человек.

Вот читать вместе, читать вслух какие-то смешные, трогательные, понравившиеся моменты – это не принуждение, так мы делимся нашей любовью к книге, тем, что нам интересно. Так шансов, что возникнет любовь к чтению, гораздо больше.

Хочу поделиться, что ослабило «мою тягу» к чтению сына. Это книга Даниэля Пенака «Как роман». После ее прочтения я поняла, что лучшее, что я могу дать своему не читающему пока что сыну, – это поддерживать его интерес к книге в целом. То есть читать ему вслух. Мы как раз это обожаем! И я думаю, что рано или поздно он все-таки возьмет книгу в руки сам. Возможно, у него не созрела для чтения нервная система или что-то в мозгу – говорит, что когда читает сам, то не понимает, что читает. Пока что воспринимает только на слух.

О, «Как роман» – прекрасная книга! Всем бы родителям, озабоченным тем, что дети не читают, почитать ее.

Про права, которыми пользуются взрослые и которые важно дать детям, если мы хотим, чтобы книги вошли в их жизнь, мне очень понравилось: про право недочитывать, перечитывать, читать что попало, читать где угодно… Но не буду «спойлерить».

Иногда все-таки бывает очень сложно сдержать себя и не сделать что-то, что все-таки помогло бы ребенку как-то поскорее прийти к книге, чему-то научиться, вообще поскорее вырасти во взрослого человека. Быстрее, чем задумано природой. В конце концов, если ребенок не станет первооткрывателем, не окажется гением, не будет читать взахлеб и у нас не будет повода хвастаться его достижениями перед подругами, мы скажем себе: «Мы сделали все, что смогли». А совсем ничего не делать, не пробовать – вот это бывает очень мучительно.

Это правда, что «сделала все, что смогла». Если бы в тот момент верила во что-то другое и могла делать что-то другое – делала бы. Но тогда верила в то, что, например, «если каждый день требовать, чтобы ребенок прочел 5 страниц, то в конце концов он привыкнет и будет читать сам». Если потом понимаешь, что это было неправильно, – так тогда в прошлом, ты этого не знала. Об этом можно сожалеть, можно как-то поменять сейчас свои действия, но с прошлыми действиями уже ничего не поделать.

Вернемся к тому, что мы можем сделать. В принципе, я сказала про самые важные моменты. Если мы хотим, чтобы ребенок что-то полюбил, мы:

1) стараемся убрать давление, так как любить, потому что должен, – невозможно; и

2) создаем такую атмосферу или такую деятельность, которая для ребенка интересна, важна, привлекательна. А в нее уже войдет то, что важно показать и нам.

Что это может быть за атмосфера или деятельность? Например, что-то совместное с родителями, когда нам всем хорошо, мы довольны друг другом и тем, что делаем. Вот как ты рассказала про ваше совместное чтение. Или маленькие дети переживают же период «повторюшки», когда им интересно все, что делают важные для них взрослые. Например, они видят взрослого с книжкой, и им тоже хочется так. У нас так Миша стал за Пашей повторять сидение с книжкой.

Или это может быть достижение важной цели. В твоем примере – сдача вступительного экзамена в институт. И, идя к важной цели, ты вдруг увлекаешься тем, что было вспомогательным для этой цели, – чтением.

Но главное все-таки – помнить, что, даже при создании всех условий, гарантий на результат нет. Ребенок не кофейный аппарат, где заложили порошок, получили кофе. И если мы хотим, чтобы из ребенка получился «кофе» (а кто нам может запретить хотеть? вот хотим, несмотря ни на что), то тогда нам, весьма вероятно, придется столкнуться с разочарованием, что этого не будет. И ребенок не виноват, что мы разочаровались. Не виноват, что мы напридумывали себе, каким он должен быть, что любить и чем заниматься.

Про гаджеты и мультики

Катя, я должна признаться. По утрам я ставлю своим детям мультики. И днем. И вечером. И много когда еще. Я чувствую, что это неправильно, но не могу ничего поделать. Утром мне нужно в тишине выпить кофе, а днем поработать, а вечером отдохнуть.

Ты бы хотела как-то иначе?

Да, я хочу, чтобы было по-другому. У меня есть подруга, которая совсем не ставит мультики своим аж трем детям!

Слушай, я постоянно слышу от клиентов и от знакомых про «подругу с тремя детьми», которая не ставит мультики, не устает, у нее всегда чисто, она много занимается с детьми, – и далее смотри список «идеальная мать». Интересно, это одна общая подруга на всех? Она как-то сильно вгоняет всех в стресс!

Маша, давай не про подругу, у нее как-то получается так, но ты все равно не она. Ты почему ставишь мультики?

Я ставлю мультики потому, что мне мое спокойствие и восполнение ресурсов дороже. Получается так? Как-то звучит очень эгоистично и грустно.

Как будто о внутреннем конфликте говоришь между «как правильно» и «как есть (как хочется)». Делаешь, как хочется по ситуации, но ругаешь себя за «неправильность». А что неправильного, расскажи?

Я знаю, что есть дети, которые круглыми сутками смотрят телевизор, кто-то бесконечно играет в айпад, у кого-то дети играют в свои собственные телефоны. Я бы хотела, чтобы мои дети могли себя сами как-то занять интересной игрой, рисованием, лего, книжкой. Без вот этой стимуляции. Я чувствую себя виноватой, что подсаживаю их на мультики и игры, вместо того, чтобы самой с ними заниматься.

По мне так, советы совсем не включать мультики и гаджеты – они из разряда недостижимых идеалов для большинства родителей. Мне подружка пишет: «Я мать-грешница. Включила ребенку мультики, чтобы постричь ногти». Так я тоже этим грешу.

Да ладно ногти, но как же хоть иногда полчаса тишины и одиночества? Иногда так сильно этого хочется, что уже не до «идеальности». Но что можно сделать, чтобы «вот этой вот стимуляции» было не много и при этом была возможность получить свое время? (с ногтями это не пройдет, к сожалению).

Сейчас в твоей ситуации как будто есть выбор только из двух неподходящих тебе альтернатив: либо ты занимаешься детьми все время, либо они смотрят телевизор (играют в айпад и тп). Хотя есть еще как минимум один вариант, по крайней мере, для детей постарше – они занимают себя сами. Это как раз то, чего бы ты хотела.

Они мучают меня, если им скучно. Эрик ноет, что ему нечего делать. Все предложенные варианты не годятся, Агата лезет мне на голову и бесконечно просится на ручки. При этом они видят, что сейчас я работаю или завтракаю.

С Эриком и Агатой все равно по-разному получится, разные возрасты. Но давай я сначала расскажу нескучную (надеюсь) лекцию про скуку, это важная тема в контексте гаджетов.

Скука у детей бывает разная. Часто скука – это такой поиск. «Мне сейчас нечего делать, у меня нет идей». И большинство родителей делают, что ты сказала, и я так делала. Например, я чувствовала свою ответственность за Пашину скуку и накидывала ему кучу вариантов, что можно поделать: почитать, поиграть в конструктор, послушать диск, порисовать… Все отметалось.

То есть мы стараемся сделать так, чтобы дети ни в коем случае не скучали, так как видим в этом упрек себе, что мало ими занимаемся. Или у нас есть идея, что скука – это плохо. Или что у хороших родителей дети всегда должны быть радостными, занятыми бурной деятельностью и фонтанирующими творческой энергией.

А вообще-то, скука ребенка (да и взрослого) – это часто временная пустота, состояние, когда пока нет идеи, что делать. И надо это вынести, не заткнуть судорожно чем-то, а дать время вызреть желанию и энергии что-то поделать. И такая скука – это же очень жизненное и очень важное для творчества состояние. Поэтому не надо ее затыкать и накидывать 150 вариантов, чем заняться, особенно когда не просили. Или включать мультики и давать гаджеты, потому что «им же скучно». Наоборот, скорее, лучше создавать условия дефицита идей и стимулов извне.

Катя, ты совершенно права. Кроме того, я в своей взрослой жизни только сейчас, к 32 годам, поняла, что очень важно уметь занимать себя самой, вообще находиться с самой собой в таком мирном согласии.

Точно. И взрослым самим бы поучиться не «затыкать» свою скуку. Но нас никто не ограничивает с гаджетами, и у нас всегда при себе есть то, чем скуку заглушить.

И тут есть чему поучиться у детей. Когда я стала говорить Паше на его нытье про скуку: «Слышу, Паша, скучаешь. Так бывает временами, что приходится поскучать, пока не ясно, что тебе делать», он еще немного ныл, потом уходил, и через пять минут я видела, что он придумывает какую-то игру, что-то чертит, рисует, создает какие-то сайты, проекты, страны, что-то невероятное абсолютно. Все мои идеи про то, что бы можно было поделать, этому в подметки не годятся. Потому что это его творчество. Так что не надо брать на себя ответственность за детскую скуку.

Еще «мне скучно» может быть обращением к родителям «мне скучно без вас, мне вас не хватает». Я обычно сначала проверяю как раз, не в этом ли дело. «Хочешь посидеть со мной?» Или если я не хочу сейчас с Пашей сидеть, а хочу одна: «Мне сейчас надо одной побыть, я попозже к тебе приду. Хочешь сейчас обниму тебя?» Если дело не в потребности во мне, то тогда уже, как я сказала выше, Паша сам придумывает, чем себя развлечь.

У маленьких детей потребность в тесном контакте с родителями, естественно, больше. Поэтому маленькие дети будут подбегать за «подзарядкой» чаще. И какое-то время для «посидеть на ручках» важно дать. Дети убедятся, что со связью с мамой все нормально, она не променяла их совсем на работу, она доступна, – и убегут играть сами. Опять же, – учитываем возраст: в год это невозможно, ребенок будет хвостом ходить везде. А в три – вполне.

«Мне скучно» также возникает в ситуации, когда ребенок занят не тем, чем он бы хотел. Детям может быть скучно в очередях, в магазинах, в ресторанах, в аэропортах и т. д. – там, где мало простора для их игры. Это тоже такая временная скука, она быстро исчезает при изменении внешних условий.

Но есть еще один вид скуки, который касается не временной пустоты, а постоянной, что ли. Такая скука сродни апатии. Если ребенок не может в одиночестве творить, не появляется энергии и вдохновения, значит, дело не в том, что он пока не знает, чем заняться, а в чем-то другом.

Я знаю, о чем ты говоришь. Это скорее такая взрослая скука, похожая на депрессию. Мой психотерапевт говорит, что такое состояние бывает от непрожитых чувств и нереализованных желаний. Когда я не даю себе прожить какое-то чувство: злость, разочарование или обиду. Тогда наступает такое очень тупое чувство пустоты – ничего не хочется и нет ни на что сил, все становится безразлично.

Да-да, ты абсолютно права. Это скука – не пустота как место, которое может быть наполненно. В этой скуке как раз места нет, она заполнена чем-то подавленным. Подавленными чувствами, желаниями.

К сожалению, не только у взрослых так бывает. Когда у детей хронически не удовлетворяются какие-то потребности (в безопасности, в принятии, в контакте с близкими и другие), когда ребенок даже не может выразить эмоции по этому поводу, то ни потребности, ни эмоции не исчезают, а загоняются глубоко внутрь. И требуется много энергии, чтобы их там внутри держать.

В таких ситуациях родители могут очень сильно помочь ребенку и много изменить, поменяв свое отношение и поведение, но в чем конкретно, все-таки так в общем нельзя сказать. Только общими словами: больше принятия, внимания, участия.

Все, лекция про скуку закончилась. Резюме такое: если хочешь иметь какое-то время с детьми на себя, при этом не сажать их к телевизору или давать им гаджеты, – надо культивировать продуктивную скуку. Не брать ответственность за вот это «мне ску-у-у-учно», – наоборот, говорить, что это нормально и нужно время поскучать, чтобы что-то придумалось. Ну и смотреть, что произойдет.

Если ребенок, поныв и послонявшись, находит чем себя занять – прекрасно. Если этого не происходит и у него нет энергии – то, возможно, его что-то беспокоит. Может, как раз важно больше ему дать тепла, внимания, собственного времени.

Классно, я обожаю продуктивную скуку! Я тоже так говорила Эрику, и все было именно так, как ты описываешь. Изобреталась машина времени, летающий скейт, делались схемы везделета. Но сейчас он подрос, и он знает, что у него есть возможность все-таки посмотреть мультик. И он настаивает! И нытьем и манипуляциями. У меня просто нет терпения!

Вот это любимая моя тема. Как мы делаем то, что нам не хочется, под давлением детей. Это же повсеместная жалоба. Особенно про гаджеты, что ребенок только ими и занимается. Не подросток причем, а помладше ребенок. А родители не знают, что с этим делать.

Да, да! Вот эти все: «ну мамулечка, ну пожалуйста!», «а я потом сразу пойду чистить зубы и спать», «я вообще сегодня не играл в телефон! и вчера!» или «мама! ты плохая!».

А что будет, если ты все-таки скажешь «нет»?

Чаще всего сын может начать мне мстить. Например, он срывается на Агаше. Заканчивается все очень плохо. Плачут все! А я сижу на кухне одна, и у меня растут седые волосы оттого, что я наорала на сына за то, что он бил сестру, которая до этого била его.

Ух! Маша, на мой взгляд, все, что ты описываешь, это опять вопросы о родительской власти, об установлении границ и о выдерживании и поддержке чувств детей. То есть о недостатке этого и к чему это приводит. Мы говорили про это в других главах.

Расскажи поподробнее о родительской власти на вот этом знакомом многим примере про гаджеты, когда ребенок «отказывается отказываться».

На примере так на примере. Тем более для меня лично тема гаджетов и телевизора у Паши была эмоционально заряжена до недавнего времени. Поэтому как раз на примере своих «ошибок» расскажу.

Сначала, когда Паше было года четыре, мне казалось: «Как это я буду его ограничивать? Это же создаст еще большее напряжение. Запретный плод сладок». В итоге я увидела, что Паше вредно больше получаса смотреть телевизор. У него уставали глаза, краснели, он начинал мигать. Ну, тут уж вроде надо вводить ограничения. Интересно, что это вроде как не я решила, что будет отныне лимитировано время, а «ну, так надо, это ж вредно, даже врач говорит». То есть я не я, корова не моя, «само» так сложилось, что надо. Какие ко мне претензии тогда?

Потом начались айпады и айфоны, мы сами давали ему поиграть, например, в ресторане, чтоб он не скучал, ожидая заказа.

При этом у меня было море переживаний. Похоже на то, что ты рассказываешь. Я сама давала гаджеты, потому что хотела поговорить с мужем и чтоб Паша не скучал и не дергал нас. Но у меня была постоянная тревога и вина, что я делаю что-то неправильное, «подсаживаю» ребенка.

Несмотря на то что были ограничения по времени, введенные нами же, родителями, я переживала, не много ли он времени играет. Одновременно были и противоположные мысли: может быть, ограничения не нужны? Разве я не за свободу ребенка и не доверяю ему самому решать, сколько и чего ему нужно? Может быть, мы, ограничивая, распаляем в сыне еще больше вот этого напряженного желания играть?

И никак я не могла для себя найти баланс. Вроде и не ограничивать нельзя, сразу отражалось на его состоянии, но и с ограничениями мне внутренне плохо было. Я для себя нашла такую лазейку: я не буду заниматься этим вопросом постоянно. Я сказала Паше, что у него есть ограничения по времени на разовую игру (20 минут), и он сам должен был заводить себе будильник и сам переставать по будильнику играть. Он постоянно забывал, играл после звонка, я накручивала себя, что «вот, он уже зависим, он не может остановиться», в таком накрученном состоянии подходила к нему и говорила, что пора перестать. И дальше нередко не удерживалась от нотаций, что вот он должен, а он не делает. В общем, не желая брать ответственность за контроль времени игры, я в итоге занималась «этим вопросом» гораздо больше и эмоциональней.

Было несколько историй, когда Паша где-то на отдыхе за компанию с другими ребятами играл по нескольку часов подряд. И я не ограничивала его, потому что как же я его буду от коллектива отрывать и как же я буду такой плохой мамой, которая ему запрещает, а остальным разрешают? И каждый раз у него после таких долгих игр был очень уставший вид. А я каждый раз злилась и выговаривала ему, что он же должен замечать, что глаза болят, и останавливаться сам.

В общем, тема Пашиной игры в айпад вызывала очень сильные, неадекватные ситуации эмоции. Когда я это увидела, я стала обращать внимание не на Пашу, а на свое состояние, в котором у меня включаются такие переживания. Это принесло мне много очередных открытий о себе и одно важное открытие о наших отношениях по поводу этих гаджетов.

Меня осенило, что я перекладываю на него ту ответственность, которая на самом деле моя, и его же за это ругаю. Не Паша должен контролировать выполнение правила, которое я установила. Он не должен совсем, он хочет играть и играет, пока можно. Это я должна установить правило, какое считаю нужным на данный момент, и я должна контролировать его выполнение. И да, это неприятно, потому что я в этот момент не «милая мамочка», а «опять она говорит, что пора закончить». Я вызываю на себя злость и недовольство. Но в противном случае я делаю только хуже ребенку, да и себе тоже.

Ты хочешь сказать, что дети не способны брать ответственность и держать слово?

Те отделы мозга, которые отвечают за контроль, созревают к 14 – 15 годам, а то и позже. Поэтому ожидать от ребенка ответственности во взрослом понимании не надо. Для ребенка скорее норма «заиграться и забыть», чем «держать слово». Дошкольники вообще очень легко отвлекаются от того, что «обещали».

В общем, мы, конечно, не резко, в 18 лет, а постепенно на протяжении всего детства передаем ребенку право контроля и ответственности за разные сферы его жизни. Но не надо перегружать его тем, за что он пока не может взять ответственность.

Если я убедилась много раз, что Паша пока не может сам контролировать время игры, и при этом считаю, что время должно быть лимитировано, – так, значит, это моя задача взять на себя эту функцию контроля. И моя задача – выдержать все те эмоции, которые испытывает Паша по отношению ко мне, когда я его ограничиваю.

Если запрещать, но при этом не выдерживать и не поддерживать чувства ребенка, то ему гораздо сложнее пережить ограничения, перейти от агрессии к грусти. Тогда злость, если родители не выдерживают, приходится сливать на братьев / сестер, на кого-то или что-то, что под ноги подвернется. В тяжелых случаях – на себя.

А когда я уверена в своем решении, могу спокойно и твердо сказать «нет» или «через 5 минут заканчивай», и я готова встретиться со злостью, обидой, горечью ребенка, то все происходит просто. Не надо даже бесконечно объяснять и спорить с ребенком, чтобы он наконец понял мои аргументы и сам принял такое же решение, как я. Нет, он может быть не согласен. Он может злиться и быть недоволен.

В конечном итоге, если родители проявляют твердость в своем решении и мягкость, сочувствуя ребенку («Я понимаю, что ты недоволен мои решением и злишься на меня. Конечно, это неприятно, когда ограничивают. Но сейчас мультиков не будет»), агрессия ребенка сменяется грустью от невозможности изменить родительское решение. А после этого уже ситуация «закрывается», и энергия ребенка переходит на какие-то новые желания и действия.

* * *

Прошло несколько месяцев с нашего разговора, и я решила рассказать, что изменилось в наших с детьми отношениях с мультиками и играми в телефоне.

Я была совсем без сил и чувствовала страшную вину. Потом я поняла, что у меня самой нет ресурса даже сказать детям «нет», и разрешила себе в этом состоянии побыть. После этого через какое-то время силы вернулись, и я твердо сказала детям «нет». Они ругались, ныли, возмущались, маялись от безделья. Примерно 7 минут! Потом они занялись каждый своим делом.

Сын начал с увлечением конструировать из бумаги, клеить что-то скотчем, дочка взялась за акварельные краски. Изрисовывает целый альбом за пару часов, просто каля-маля, но это ее отдельное занятие, и она ужасно им увлечена. То есть просыпается утром, завтракает и опять бежит рисовать, и вокруг все, конечно, в воде.

Мультики бывают, но очень регламентированное время, и когда время истекает, дети спокойно занимаются другими делами. Им с собой есть чем заняться! Я их обожаю и уверена в них. А себе дала разрешение быть слабой и уязвимой. Если вдруг у меня опять не будет никаких сил, я могу воспользоваться этой «последней подсказкой».

Деньги

Эрик зациклен на подарках и на «Лего» конкретно, а с осени готовит письмо Деду Морозу. Все эти категории («дорого», «сейчас нет на это денег» и т. д.), которые мы используем для того, чтобы не покупать каждые выходные новый набор, вызывают у меня вопросы. Ведь Эрик не понимает, что это означает.

Да, мне тоже кажется, что это далеко не всегда понятно для ребенка. Нет денег – это сейчас нет с собой денег или вообще нет денег? И если вообще нет – мы что, бедные? А когда будут деньги – купим? А почему тогда ты что-то покупаешь сейчас – значит, деньги есть? Почему тогда не на игрушку?

Про деньги у нас очень много каких-то штампов и автоматизмов. На автомате, например, говорим «нет денег». Но дело ведь не в том, что нет денег. Если не брать какие-то эксклюзивные игрушки, то любая, пусть небольшая зарплата, покрывает стоимость даже не дешевой игрушки. Поэтому дело в не в том, что вообще «нет денег». Дело в том, что для нас другие траты важнее. И про это с ребенком с какого-то возраста можно говорить.

С какого возраста такие разговоры имеют смысл?

Зависит от возникновения интереса к этой теме. Кого-то в 4 года уже интересуют деньги, ему нравится иметь свои деньги и самому что-то покупать. Кого-то интересуют теоретические аспекты: откуда у нас деньги, например? Кому-то нравится «играть в деньги», вынимать их из копилки, пересчитывать, спрашивать, на что их хватит. А кто-то и к 7годам равнодушен ко всем денежным вопросам, и они возникают, только когда ребенку отказывают что-то купить. И у этих детей будут разные вопросы и разные наши ответы.

Но если говорить конкретно про отказ от покупки чего-то и какие-то объяснения про деньги при отказе, то я бы не увязывала жестко одно с другим. Объяснения объяснениями, а отказ отказом, и они могут быть друг без друга.

Что это значит? Ты говоришь, что Эрик не понимает, что это означает – «дорого». Да, может не понимать. Может не понимать всех наших бухгалтерских выкладок: «Вот, смотри, у мамы 100 рублей, она должна потратить 50 на еду, 50 на одежду, сколько останется на игрушки?» Предположим, он уже может это сосчитать и, попыхтев немного над подсчетом, с разочарованием понимает, что ответ – «не будет тебе никаких игрушек». А в два года на крик «хочу маси-и-и-и-инку-у-у!!!» как объяснять?

Объяснения – это хорошо, так мы знакомим ребенка со своим ходом мыслей, со своими ценностями. Но они не имеют никакого отношения к отказу. Можно говорить о том, что нам, родителям, важнее сейчас купить то и это. Рассказывать ему про наши приоритеты и ценности. Ребенок, конечно, может с этими ценностями и приоритетами не согласиться, у него могут быть другие. Можно и интересно учиться с ребенком считать на реальных примерах, но это тоже не имеет отношения к отказу.

Но не столь важно, что мы говорим детям при отказе, если мы говорим это уверенно и спокойно. Можно даже ничего не объяснять, можно «просто» не хотеть и отказывать: «Я не хочу, не могу даже объяснить почему, но не хочу покупать». Крамольная мысль, конечно, для современных родителей. Я знаю, что многие верят, что «нет» и «нельзя» очень плохие слова. А тонны объяснений – это всегда благо для ребенка. Но я с этим не соглашусь.

Отказывать детям можно и даже полезно. Но не из высоких педагогических каких-то идей, а как раз потому, что нам «хочется» или кажется правильным. Когда мы отказываем, когда хотим отказать – это учит ребенка тому, что есть другие люди со своими желаниями или с другим мнением, которые могут отличаться от его. Есть границы. И это очень-очень важно.

И еще скажу очевидную вроде бы вещь: у кого деньги –  у того и власть отказывать в покупках или покупать. Однако излишне мягкие родители, которые неохотно берут себе родительскую власть, очень пугаются этого. Они не любят думать ни про власть, ни про отказы. Тем не менее для всех лучше, когда родители пользуются властью прямо и уверенно. Иначе это приводит к манипуляциям, как взрослым, так и детским. И к росту тревоги у детей, кстати.

Так что если не получается отказывать… Мы про это писали. Это не про доброту, конечно, а про неумение обозначать границы, про родительскую вину и страх быть «плохими родителями». Такие темы, с которыми приходится все равно сталкиваться и разбираться в своей жизни.

Я хочу сказать про три вещи, которые могут быть вредными при отказе.

Первая – это обесценивание желания ребенка или стыжение его за желание. Это когда на его «хочу „Лего“», мы говорим: «Да какое „Лего“? У тебя уже миллион „Лего“! Сколько можно? Ты что, не понимаешь, что я не могу тебе столько покупать?! Как ты вообще можешь хотеть это „Лего“? Оно же ужасно!»

Я привожу резкие слова, а мы же не такие родители, мы тонкие и гуманистичные. И поэтому манипулируем мы тоньше: «Послушай, зачем тебе эта игрушка? Смотри, какого она плохого качества. Да и где ты ее будешь хранить?» Ведь мы так говорим не для того чтобы узнать, что наш ребенок хочет собрать коллекцию всех на свете ужасных китайских игрушек, и что хранить он ее планирует в большой комнате, на кухне и самую малую часть – у нас в спальне. Скорее, это говорится, чтобы ребенок отказался сам от своего желания купить игрушку. И чтоб родитель не был таким «плохим» в глазах ребенка: вроде как не он отказался покупать, а ребенок сам передумал.

У меня с самой собой до сих пор так часто и происходит. Вот хочется новый айфон, например. А старый еще ведь не старый, уговариваю я себя. И все в таком духе.

Как будто то, что он еще не старый, должно отменить твое желание иметь айфон поновее. А все сложнее: и желание есть иметь телефон «еще новее», и рациональный довод в пользу отказа тоже важный. И если ты выбираешь в пользу «родительского» рационального, то можно не отказываться от желания, а сказать себе, например: «Эх, жалко, сейчас не куплю новый. А так хочется! Ну, попозже, может, созрею».

А когда родители манипуляциями ли, давлением ли пытаются заставить ребенка отказаться от самого желания, то такая стратегия при частом использовании приводят к тому, что у человека возникает стыд за свои желания, что он не верит вообще, что может чего-то хотеть, постоянно сомневается в своих желаниях.

Поэтому когда мы отказываем, то лучше отказывать от себя: «Я не хочу, я не куплю, мне не нравится». Ну и так далее. Банальная такая вешь, но так мы показываем ребенку, что у людей могут быть разные желания и что он имеет право на свои желания. Я, например, могу отказаться покупать Паше что-то, а он может решить купить это на свои карманные деньги.

Вторая вредная вещь – это обесценение положения, возрастных данностей ребенка. Например, «вот вырастешь…», «вот будешь зарабатывать свои деньги…». Это тоже такая манипуляция. Вместо того чтобы прямо взять власть и отказаться тратить деньги, взрослый подчеркивает ничтожность и зависимое положение ребенка. И во взрослом возрасте такие родительские «вот будешь…» откликаются так: взрослый часто недоволен тем, что имеет, ему сложно признать свои достижения, успехи, вообще то, что у него есть. «Все хорошее же в будущем, до него еще дорасти надо, а сейчас я никто».

Правда! Какой ужас.

И третья вредная вещь – это игнорирование, неподдержка, обесценивание чувств ребенка, связанных с родительским отказом. Если мы чего-то хотим и не получаем, мы можем чувствовать злость, грусть, еще что-то. И ребенок имеет полное право чувствовать все, что он чувствует. И злиться на нас, и грустить из-за того, что не купили. И наша родительская задача, вообще-то, просто выдержать эти чувства и признать право ребенка на них. Сказать ему, что, да, мол, злишься на меня, что я тебе не покупаю.

Ты упомянула, что у Паши есть карманные деньги. Расскажи, как давать ребенку деньги?

По-разному в разных семьях происходит, я не готова здесь брать роль эксперта и утверждать, что какая-то система безусловно правильная, а другая нет. Где-то ребенок получает деньги за определенную работу. Где-то он просто регулярно получает определенную сумму денег. Кто-то отдает детям сдачу от покупок в магазине. Кто-то дарит по праздникам. По-разному может быть.

Каждый выбирает то, что ему кажется правильней и комфортней. Мы много говорим про осознанность – вот в случае карманных денег тоже неплохо бы понимать, зачем мы их даем и зачем именно таким способом.

Я убеждена в том, что у ребенка должны быть свои деньги. Кто-то говорит, что это нужно для того, чтобы дети учились обходиться с деньгами, считать их. Мне кажется важным другое. Мне кажется важным то, что у ребенка есть власть, возможность распоряжаться деньгами по своему усмотрению, вне зависимости от нашего желания. Вообще в процессе взросления мы постепенно передаем детям власть самим решать: что надеть, кого позвать на день рождения, как учиться и так далее. То есть если мы хотим, чтоб он повзрослел, мы постепенно передаем власть. И с деньгами тоже так.

Про то, каким способом давать карманные деньги. Я уже сказала, что может быть по-разному, не буду описывать плюсы и минусы каждого варианта. Это дело вкуса или, скорее, ценностей и целей. Могу сказать, что мне лично не подошла бы система, в которой ребенок зарабатывал деньги за какие-то дела в семье. Ну я ж не получаю от мужа деньги за то, что приготовила ужин, или бабушка не получает деньги за то, что посидела с Пашей. А ребенку вдруг мы начнем платить. Мне не нравится эта идея, и мужу тоже.

При этом, например, в нашей семье и мне, и мужу важно, чтобы у каждого были личные деньги, которые он тратит как хочет. Это ценность такая для нас. Поэтому мы просто регулярно (раз в неделю) даем Паше деньги. Ни за что. Или за то, что он из нашей семьи, в которой каждому положены свои деньги.

Эрик как-то год назад спросил меня: «Мам, а дети могут выполнять какую-то детскую работу и зарабатывать?» Я сказала, что могут – например, развешивать белье из машинки, убирать игрушки с участка (разговор был летом на даче). Эрик очень загорелся, мы договорились о стоимости работ, и было очень здорово! Эрик с удовольствием делал свою детскую работу, получал по 10 – 20 рублей за задание, стал копить деньги и пересчитывать. Потом мы пошли в магазин, и Эрик купил на свои деньги маленькую машинку. Он такой был счастливый! И все эти задания не отразились на его желании или нежелании помогать мне без денег – ни разу не попросил денег за простые просьбы о помощи.

Вообще для ребенка хочется сформулировать понятие денег правильное, не такое, как было у нас: деньги грязные, деньги – это плохо, кто богатый – тот буржуй и т. д.

Да уж. Если есть представления, что деньги – это зло и грязь, то мало шансов на то, чтобы жить в достатке. Это вообще удивительно, как то, что мы думаем о деньгах, влияет на наши с ними отношения. Например, для меня деньги – это свобода и возможности. И при этом мне тревожно, когда у меня много свободы и возможностей, вот такое у меня состояние на данный момент. И тогда мне тревожно с большими деньгами, и я бессознательно отталкиваю их. Но когда я говорю себе, что свобода и возможности мне нужны для того, чтобы было больше комфорта и удовольствия, – мне сразу спокойно, и деньги для комфорта и удовольствия начинают приходить.

А Паша говорил в 6 лет, что деньги у него ассоциируются с богачами. А богачи всегда толстые – это собирательный образ из разных сказок про «барина». И он хочет быть богачом, но толстым быть не хочет. Видимо, придется ему с этим разобраться как-то, иначе сложно будет быть богатым и стройным.

Очень много вообще вредных представлений о деньгах транслируются. И про плохих богачей и хороших бедняков. И про то, что большие деньги честно не заработаешь. И про то, что это низменное и мешает духовному. И про то, что деньги портят. Все эти представления мешают зарабатывать деньги. Про это можно говорить с детьми, если вдруг они где-то такое слышит.

А если у нас самих такие представления? Мы можем «стописяд» раз сказать какую-то великую мудрость про деньги детям, но, если бессознательно у нас есть другое убеждение, в наследство достанется именно оно, тоже неосознанным. Выводы «что делать» оставлю читателям.

Эрику очень нравятся деньги – он пересчитывает почти каждый день, что у него в копилке. Копилку построил из конструктора сам. Все время просит помочь ему сложить разные суммы, чтобы понять, сколько у него уже денег. Мне это нравится, с одной стороны, с другой – это же игра, в жизни как-то по-другому у нас устроено с деньгами. Мне, как маме, хочется, чтобы он не разочаровался потом.

Маша, ну почему же по-другому? У меня вот как раз как у Эрика. Я когда начала частную практику, я заработанные деньги складывала в специальный конвертик, доставала, пересчитывала, перекладывала, мне это доставляло огромное удовольствие! В этом для меня, как и для Эрика, много игры и радости.

Вот я как раз про это и говорю. Про деньги есть масса каких-то стереотипов. В том числе, что деньги – это очень серьезно. И в них не играют. Да еще как играют!

Да, точно. Это у меня такой стереотип. А как вот этот стереотип про то, что большие деньги зарабатываются большими усилиями («кровью и потом») удалить?

Не надо ничего удалять. Если тебе (для примера говорю «тебе») не мешает этот стереотип и тебе нормально пока «кровью и потом» зарабатывать – так и пожалуйста. Если начинает мешать, то либо он уйдет сам, а если не уйдет – вот тут-то и время разбираться, откуда это такое убеждение взялось и зачем оно сейчас держится у тебя, от чего оберегает.

Ну, например, если вдруг человек начнет работать с удовольствием и это будет ему приносить деньги, он вдруг может столкнуться с тем, что ему стыдно брать деньги за свою работу. Потому что «как это за удовольствие еще и деньги получать»? Труд – это тяжело, «без труда не вытащишь и рыбки из пруда». А если удовольствие – так и денег вроде не надо брать, это ж и так мне хорошо. И если не осознавать таких бессознательных убеждений, то можно всю жизнь работать с удовольствием, с интересом, но «почему-то» денег это приносить не будет. Но когда видишь, понимаешь эту внутреннюю связь, как оно у меня внутри устроено, как-то уже можно с этим обойтись. Они сами иногда уходят, эти странные убеждения, когда их осознаешь.

Вообще, стереотипы, в частности про деньги, – это упрощение мира. Такие шоры, которые мешают видеть большую часть реальности. Хорошо, кому-то деньги приходят через большие усилия. Но бывает и по-другому. Вот я не работала, сидела в декрете. Жила в достатке. Я не потела (по крайней мере, не от работы) и кровью не истекала. Деньги у меня были от мужа. Потому что я красивая и мужа выбрала отличного. Да, умная еще. А так бы, конечно, потела.

Шутки шутками, но все эти представления очень сужают человеку картину мира, конечно. И скрывают какую-то правду о нем самом: а мне-то зачем так надрываться? И еще делают человека как будто бы несвободным, неответственным за свои отношения с деньгами. Как будто это данность такая неизменная, через усилия только деньги, «а я что могу поделать, так мир устроен».

Так что мой ответ на вопрос «как сформировать у ребенка здоровое отношение к деньгам» – это заниматься изучением собственных неадекватных убеждений о работе и деньгах, делать их сознательными, расширять собственное видение. Это один из важных факторов формирования отношения к деньгам у наших детей, потому что бессознательные родительские установки очень передаются детям и потом очень живучи.

Катя, сейчас мы живем в такой момент, когда у многих вокруг и у нас самих очень много тревоги, связанной с благосостоянием. Мы стали меньше зарабатывать, многие совсем потеряли работу, кто-то вынужден сильно сокращать расходы и менять привычный образ жизни. Все из-за денег. Все приходится каким-то образом объяснять детям, но всегда это очень какой-то жалкий разговор, которого хочется избежать.

Про все важное, происходящее в семье, детям надо давать какие-то пояснения. Ну, кроме разве интимной жизни родителей. Если есть какие-то сильные финансовые сложности, то детям можно так и сказать, что «сейчас у нас сложности, и, возможно, нам придется от чего-то отказаться». Но важно всегда, рассказывая о трудностях, давать детям такой посыл: «Но мы, твои родители, взрослые, мы думаем, как решить проблему, и мы справимся».

Мы больше не можем регулярно покупать детям дорогостоящие подарки. Мы больше не можем путешествовать по миру с детьми как раньше: одни билеты на четырех человек теперь очень серьезная сумма.

Сейчас, действительно, вокруг много тревоги. А тревога как устроена, она говорит: «а вдруг будет…» и дальше какой-то кошмар. Причем что за этим кошмаром – обычно не понятно. «А вдруг деньги кончатся?». Предположим. Но жизнь вроде не кончается. Тогда что дальше, когда деньги кончатся? Часто появляется больше устойчивости, когда понимаешь, что все равно жизнь продолжится. Если, конечно, не умрешь.

Ведь был 2008 год, когда многие люди потеряли работу. Были 90-е, когда и моя семья потеряла деньги, вложенные в финансовые пирамиды. Мой дедушка, когда я была маленькая, открыл на меня накопительный счет, чтоб к 16 годам у меня были солидные деньги. В мои 16 эти деньги ничего не стоили, все сгорело в инфляции. Жаль? Жаль. А жизнь продолжается, тем не менее. И сколько всего впереди разного.

Я не говорю, что не надо бояться или тревожиться. Я многого боюсь и тревожусь много. Но есть какая-то устойчивость и опора. Для меня она в том, что пока я жива – я у себя буду. Даже если я потеряю все. У меня это устроено как такой внутренний диалог между «внутренним ребенком», который очень боится и тревожится из-за происходящего, и «внутренней мамой», которая говорит: «Я всегда буду с тобой, что бы ни произошло».

И еще помогает такая «внутренняя старуха», которая знает, что за долгую жизнь может произойти много: смерти, расставания, потери, но и любовь, радость, близость, удовольствие. И все это делает жизнь очень богатой. Посмотрите на людей, которые пережили трагические события. Я вспоминаю одну чеченку, с которой я однажды общалась. Она моложе меня, в ее жизни чего только не было, включая войну и потерю близких. Я ее вспоминаю как одну из самых светлых, спокойных и счастливых людей, с которыми мне довелось общаться. Вот она для меня одно из прекраснейших воплощений такой «внутренней старухи». Хотя лучше без войны, конечно.

У нас с тобой получился очень взрослый разговор, про нас и наши отношения с деньгами.

Вообще, деньги – это такая большая тема, это как отношения с людьми, например. И просчитать, какие у ребенка будут отношения с деньгами, – сложно, на это столько факторов влияет, которые не относятся к деньгам. Ну, например, умение относиться к ошибкам как к опыту, не бояться их. Многие истории успешных бизнесменов – они про это. Про то, сколько было потерь и ошибок до того, как заработаны были деньги. И что это опыт, а не повод все бросить и объявить себя неудачником.

Или умение выходить из зоны комфорта и рисковать. Когда у человека много очень тревоги внутри, он тяжело выдерживает неопределенность. Такое может быть, когда в его опыте настолько все было непредсказуемо, в частности родители были непредсказуемы в своем поведении, ненадежны, не были опорой, – тогда такой человек предпочтет сидеть на стабильной работе с низкой зарплатой, потому что так привычней, понятней, страшно что-то менять, «вдруг будет еще хуже». Какие деньги, выжить бы в такой тревоге.

Или есть люди, которые прекрасно умеют зарабатывать деньги, много денег. При этом их идентичность очень связана с этими деньгами. И потеря денег – это огромная катастрофа. Если детей в детстве ценили за принесенные оценки, за какие-то достижения, за то, что они повышали родительскую самооценку (помнишь, мы говорили про детей как про проекты?) – так они и будут воспринимать себя через достигнутое. И возможно, очень хорошо научатся достигать, в том числе богатства. Но это внутренняя трагедия такая человеческая, когда он – это то, что у него есть.

Катя, этот шаблон – прямо в точку. Думаю, что многие себя в нем узнали, – я в том числе.

Да, к сожалению, много у кого так. Поэтому отношения с деньгами – это также вопрос устойчивой идентичности, когда я оцениваю себя положительно вне зависимости от того, сколько я сейчас зарабатываю и имею.

Или, например, люди иногда «стесняются» называть цену своих услуг. И это – не отношение к деньгам, это – отношение к себе, страх оценки, стыд.

Или девушки, которые все «я сама». И взять денег у мужчины – это невозможно, потому что невозможно обнаружить свою уязвимость, зависимость, потребность. И здорово, что они «сами». Но при этом что-то они недополучают, так же как и те, которые сами заработать не могут.

В общем, в отношениях с деньгами столько всего, что вроде и не относится к деньгам совсем. Поэтому я не верю в какие-нибудь «10 простых советов, как научить детей обращаться с деньгами». У меня все сложно и нудно: самому разбираться, выстраивать отношения с ребенком, чтобы он умел выдерживать тревогу, имел устойчивое ощущение «я хороший», понимал свои предпочтения, относился к ошибкам как неизбежному важному опыту и т. д. Какие уж тут простые советы.

Про смерть и страхи

Когда Эрику было примерно 3 года, был такой случай. На прогулку с сыном пошли я и моя свекровь. Уже не очень хорошо помню, на что они обратили внимание, но разговор зашел о жизни и смерти. То ли птичка в парке мертвая, то ли еле ковыляющая собачка. Эрик поинтересовался относительно того, что увидел, и, когда бабушка рассказала, что вот, птичка умерла или собачка умирает, он спросил, умрет ли он. Бабушка сказала однозначно: «Нет, что ты. Ты будешь жить вечно». Я тогда поняла, что для свекрови эта тема очень болезненна, да как и для каждого из нас, но решила, что с сыном нужно как-то постепенно тему смерти и болезней раскрывать.

Да, тема эта неизбежно возникает. Тебе не понравился ответ бабушки?

Да, не понравился. Потому что это ложь. Тогда я еще не знала, что мне придется перенести смерть моей любимой бабушки, любимого дедушки мужа и его бабушки. Тогда смертей в нашей новой молодой семье еще не было.

Я думаю, что в теме смерти мы часто в чем-то врем или что-то замалчиваем. Именно потому, что нам, взрослым, самим страшно.

Меня Паша спросил о смерти, когда ему еще не исполнилось и четырех лет, это было раньше, чем я ожидала. Я помню, что мы сидели в коридоре на полу, и вдруг он спросил: «Мама, а все люди умирают?» Я говорю: «Да, сынок». Он говорит: «И ты умрешь?» Я говорю: «Да, но очень не скоро». – «И я умру?» Тут у меня уже слезы появились: «Да, Пашунь, но очень-очень не скоро, ты уже будешь очень старенький».

Это правда? Этого никто не знает. Хорошо бы было так. Но ведь неизвестно. И рассказывать ему про то, что и маленькие дети умирают, и мы вообще не знаем, когда умрем, –  это знание-то и взрослый не каждый до конца принимает. Хотя сейчас, спустя 5 лет, когда мои собственные отношения с вопросами смерти изменились, я думаю, что ответила бы по-другому. Может быть, я бы сказала «когда-нибудь мы все умрем, неизвестно когда».

Сейчас у Эрика есть такая концепция относительно смерти. Он хочет, чтобы я была бодрой и спортивной в старости, так, он считает, я дольше продержусь –  и у нас есть прекрасный пример. Мама моего папы, моя вторая любимая бабушка, которой 81 год, – она бегает километры на лыжах, плавает в заливе, ходит на спектакли, концерты, в кино и начала изучать французский язык. Мы с Эриком договорились, что я буду спортивной бабушкой.

Эрик прав. Мы действительно должны детям – должны жить долго. Это большой им подарок. По большому счету что нам, взрослым, надо от наших родителей, кроме того, чтоб они жили и были здоровы?

Еще важно, что и для детей, и для взрослых страх смерти близких – это во многом страх жизни без них. Для маленького ребенка это особенно тревожно, потому что он очень зависим от своих взрослых, он вообще не может даже представить жизни без них. Задавая вопрос «а ты умрешь?», он волнуется о том, что будет с ним и с его важными отношениями. Поэтому важно заверение: «я всегда останусь твоей мамой». И разговор о том, что у него всегда будут близкие люди рядом, с которыми он сможет разделить свои переживания.

Я уверена, что, как и в любой теме, когда мы говорим правду, мы даем детям ощущение, что с вопросами и переживаниями про это к нам можно обращаться. Мы выдержим, а значит, сможем быть опорой для ребенка.

Хочу признаться, что я не говорю детям про смерти вокруг нас: про террористические атаки, про сбитые и взорванные самолеты, про маньяков. Я не рассказываю детям про эту сторону нашей жизни. Про страшные болезни, которые уносят и детей и взрослых во всех странах, не рассказываю.

Вопросы о событиях «в мире» все-таки чаще у ребенка появляются в школьном возрасте, даже не с самого начала. Маленьких детей больше интересуют вопросы смерти «вообще» и судьбы близких.

У меня нет какого-то однозначного ответа тебе, где проходит грань между тем, что надо рассказывать и не надо. Не надо вываливать в режиме новостей все происходящие в мире трагедии. Но рано или поздно, важно говорить с детьми и о войнах, и о терактах, и о других трагедиях.

Обо всем с детьми можно говорить, но важно при этом какую-то устойчивость свою показывать. Если от темы уносит в огромную тревогу и ужас – лучше о себе сначала позаботиться. Важное послание ребенку, которое мы, взрослые, даем, рассказывая: да, это все есть в мире, но есть и другое. Есть страшное, но мы способны от этого не разрушиться, мы можем пережить все тяжелые чувства ужаса, тревоги, бессилия, отчаяния, грусти и обрести потом опять устойчивость и продолжать жить.

Я как раз не обретаю потом опять эту устойчивость, как ты говоришь. Наоборот, я чувствую себя еще более уязвимой. С другой стороны, все эти ужасные события заставляют меня в целом думать о моем положении в мире и моей ценности.

Когда я только начала проходить свою личную психотерапию, на один из первых сеансов я пришла под сильным впечатлением от книги Дины Рубиной (уже даже не помню какой). Там было такое бытовое описание войны и смерти, через личное восприятие потерь. И я пришла вся в слезах и сказала, что вообще не понимаю, как можно жить, и мне так страшно, и как же растить детей в мире, где все ненадежно, неустойчиво, непредсказуемо, где есть война, преступность, зло.

И терапевт говорила, что знание о том, что смерть есть, – это опора. Я вообще не поняла ее тогда, подумала: «Что за чушь она говорит, как на это можно опираться?» И только спустя несколько лет я поняла, о чем это. И да, сейчас я опираюсь именно на это: смерть есть.

Это не неуязвимость, это капитуляция перед смертью, это то, что я понимаю, очень глубоко сейчас понимаю: я не контролирую свою смерть. Я не контролирую смерть своих детей. Может произойти все, что угодно. Точка.

Это очень больно, и грустно об этом думать. Но это очень снижает мою тревожность. И я чувствую себя гораздо спокойнее и уверенней с этой болью и грустью, чем с тревогой, которая вынуждает меня суетиться, думать, куда бежать, на какой конец земли, как всех уберечь и т. д. И еще я очень боюсь за детей, но я устойчива, способна выдержать этот страх, чтобы не препятствовать им взрослеть, уезжать куда-то и что-то еще делать.

То есть столкновение с собственной уязвимостью парадоксально делает меня устойчивее, то есть спокойнее и уверенней, в том числе как маму. И делает то, что есть в жизни, острее и ценнее. Понимаешь, о чем я?

Да, понимаю. Но я хочу про них, про детей, понять. Ведь все эти экзистенциальные вещи нашим малышам не по возрасту. Я не хочу, чтобы они тревожились, чувствовали себя как на пороховой бочке.

Не так давно мой муж ходил вместе с Эриком в «Ашан». Не в криминальном районе на окраине Москвы, а в приличный торговый центр около МГУ. Там у мужа украли рюкзак со всеми деньгами, ключами, паспортами. Прошло несколько месяцев, а сын все еще переживает эту встречу с врагом, бандитом, разбойником – с абсолютным злом, как, мне кажется, он воспринял этот случай. Он искренне радовался, что их с папой не убили.

Ты права в том, что «все эти экзистенциальные вещи малышам не по возрасту». Хочется, чтоб дети росли в прекрасном, безопасном мире. Но дети не такие хрупкие, как нам иногда хочется их видеть, и психика очень мудра, и делает свою работу по защите от невыносимых переживаний. И если ребенку есть с кем поделиться, есть кто-то, кто поддержит его в его страхе, бессилии, радости, что все обошлось, – то ситуация переживется без особых потерь для психического здоровья.

Если ребенку некуда «отнести» то, что его сильно задело, если его переживания блокируются, потому что окружение их не поддерживает, – тогда вся энергии этих переживаний уходит куда-то еще. Например, в телесные болезни. Или в другие эмоции: сильный постоянный страх, например, может трансформироваться в повышенную агрессивность. Или в какие-то поведенческие симптомы. К примеру: начал писаться, стал хуже спать, хуже учиться, вообще изменилось поведение – это все может быть симптомом каких-то задавленных переживаний.

В общем, очень важно, чтобы ребенку было куда пойти со всеми тяготами жизни. Да, могут украсть рюкзак, могут обидеть, ударить, могут изнасиловать – да все, что угодно! Мы не можем оградить детей от этого. Мы можем рассказать им про какие-то правила безопасности, про то, что нельзя идти с незнакомыми людьми, или объяснить, что делать в каких-то ситуациях. Но мы не можем гарантировать, что этого в их жизни не будет. Зато в наших силах помочь ребенку пережить потом произошедшее. Помочь пережить беспомощность, бессилие, страх, злость на несправедливость мира и наконец вернуться к ощущению, что «я справился с этим».

Дети по природе своей тянутся к родителям за опорой. Если родители сами не выбивают ее регулярно из-под ног ребенка своими «воспитательными приемами», если они способны устанавливать границы и брать родительскую власть – дети будут опираться на них. Если родители не будут говорить на чувства ребенка «да что тут переживать» или умирать сами от ужаса и тревоги, сталкиваясь с проблемами ребенка – дети придут поделиться тем, что им важно.

И если у ребенка есть родительская опора – он много что может пережить. И остаться при этом живым, чувствующим, уязвимым и устойчивым одновременно.

Давай более конкретную ситуацию обсудим – как помочь ребенку пережить смерть близкого человека. У меня очень яркое воспоминание про то, как я переживала смерть моей бабушки. Мы жили в соседних квартирах, Эрик рос на ее глазах, хотя бабушка была уже очень пожилая, Эрик был ее последней радостью.

В день, когда бабушки не стало, я ехала куда-то на машине вместе с Эриком и стала плакать прямо за рулем. Параллельно рассказывать сыну, почему я плачу, почему я так грущу, что я очень любила свою бабушку и что она для меня очень много значила. Рассказала, как я была ребенком, и она со мной играла, учила меня шить, жила со мной на даче. Что-то еще.

Тогда я приняла решение разделить свою грусть с сыном. Потому что… не знаю почему. Мне кажется, что это не что-то плохое, грязное, отвратительное – наоборот, это часть жизни. И мои чувства и эмоции были очень искренние, чистые, сильные, и очень жизненные.

Мы вместе с сыном переживаем сейчас эту потерю в нашей семье. Я не ждала от него сочувствия, не ждала от него вообще ничего. Я наблюдала за ним и старалась не напугать его и не потерять связь с ним, как бывает, когда взрослые так сильно уходят в горе, что не видят ничего и никого вокруг. Я видела, как сын боролся с улыбкой, как не знал, какую эмоцию подобрать, и в этом состоянии я тоже дала ему полную свободу.

Не знаю, правильно ли я поступила, у меня не было никакой конкретной задачи в этом во всем. Сейчас сын не спрашивает про бабушку, не очень ее помнит, я не прикладываю усилий, чтобы какая-то память о бабушке у него была, а иногда просто сама вспоминаю про какие-то случаи.

Маша, ты абсолютно права, что рассказывала Эрику о своих чувствах, о том, что для тебя значила бабушка. И права в том, что не ожидала и не требовала от него какой-то специальной реакции ни на смерть бабушки, ни на свое горе. Просто была внимательна к нему.

Про смерть близких говорить надо обязательно. Отвечать на все детские вопросы: отчего умер, а как это – умер, где умерший сейчас, страшно ли ему теперь, знал ли он, что умрет, и любые другие.

Конечно, в каждой семье будут говорить о смерти и о том, что после нее, исходя из своей религии и веры. Но важно сказать, что смерть – это конец жизни, что человек не вернется, но мы можем о нем сколько угодно вспоминать, скучать, говорить.

Не надо говорить про умершего, что он уехал или заснул. Уехал – потому что это оставляет надежду на возвращение. Заснул – потому что у ребенка может возникнуть страх: а вдруг он сам заснет и умрет? Лучше говорить, что никто не знает, на что похожа смерть. Но что сам умирающий чувствует, когда он умирает, – этого не пропустить.

Важно говорить о причинах: старости, особенной болезни и др. Если об этом не говорить, дети могут придумывать свои нереальные связи, что тоже может рождать сильнейшую тревогу. У многих детских психологов найдутся истории про девочку, которая отказалась есть, или мальчика, который боится ложиться спать. А все потому, что девочка видела последний раз дедушку, когда он ел, и решила, что он умер от еды. А мальчику сказали, что бабушка умерла во сне, но не сказали, что умерла она потому, что была очень старенькая и ей пришло время умирать.

В общем, разговаривать, разговаривать и разговаривать. Можно вместе плакать, делиться, как скучаете. Можно злиться, что умер, что оставил, – это тоже нормально, это часть горевания. Можно вместе смотреть фотографии, вспоминать о радостном и грустном. Можно вместе ездить на кладбище.

Но не надо молчать. Молчание создает поле для куда более тревожных фантазий, чем правда. И оставляет ребенка в одиночестве с его страхом и горем.

Я знаю, что многих волнует сложный вопрос – брать ли детей на похороны, ходить ли на кладбище? Первая смерть в моей жизни произошла в 7 лет, умер дедушка. Меня не брали на похороны, и на кладбище потом я не ездила никогда. Первые похороны, на которых я была, – похороны бабушки моей лучшей подруги, и мне было больше 25 лет. У меня нет позиции относительно похорон и детей. Мои дети никогда не были на похоронах.

Детей самих можно спрашивать, хотят ли они пойти на похороны. Для них же тоже может быть важно попрощаться. Ритуал похорон помогает им понять, что умерший не вернется. (Хотя идею необратимости, понятие «навсегда» ребенок окончательно понимает только лет с десяти).

Если брать ребенка на похороны, то лучше позаботиться о том, чтобы рядом с ним был близкий взрослый, который может что-то пояснить, где-то поддержать, увести, когда ребенок утомится.

Знаешь, для меня тема похорон немного пугающая. Я в своей жизни была только на одних похоронах, когда мне было уже больше 30 лет! И это не были похороны близкого человека, но я испытывала практически панику оттого, что не знаю, как это все происходит. И я накануне позвонила маме, сказала, что мне страшно. И мама как ребенку мне все рассказала, что будет, по порядку. Мне тогда спокойней стало.

А подруга мне рассказывала, что мама достаточно часто ее в детстве брала на похороны. И что ее это совсем не пугает. Она знает, как что происходит. Знает, что на похоронах важно поддерживать живых. И поэтому для нее очевидно, что надо ехать на похороны мамы подруги, а для меня и это было открытие. Я считала, что если я лично не знала человека, то на похороны не следует приезжать.

В общем, у меня было много каких-то странных фантазий насчет похорон. Как будто мне «социализации» не хватает в этой сфере, впитанного с детства понимания. Поэтому теперь мне кажется важным предлагать ребенку участие в похоронах.

То же с посещением кладбища. У меня бабушка умерла и похоронена за границей. Я не могла прилететь к ней на похороны, только родила Мишу. Но когда на следующий год я поехала к ней на кладбище, я предложила Паше поехать вместе. И мы смотрели на надгробия, смотрели на даты жизни, разговаривали. Паша потом сказал, что думал, что кладбище – это что-то такое темное и пугающее, с перебегающими от могилы к могилы зомби. А оказалось, что на кладбище светло, тихо и хорошо. Тоже важный опыт: не бояться того, что связано со смертью. Которая часть жизни.

Кстати, про зомби и другие страхи. Не знаю, в тему это замечание или нет. Но мой сын до сих пор не может смотреть детские приключенческие фильмы, даже если в них нет никаких смертей и драк. Кино вызывает у него слишком много переживаний, волнений и страхов. В прошлом году я предложила ему посмотреть в первый раз «Один дома», тема как раз его любимая: про ловушки для разбойников, он обожает все это. Через 7 минут после начала он прибежал почти в слезах и сказал, что это очень страшно и он это смотреть не будет. Я выключила.

Конечно, мне было странно, что ребенок в 7 лет боится того, что показывают на экране, на мой взрослый взгляд, вообще не страшное. Но вот сейчас, после твоих слов о том, что важно мнение насчет получения того или иного переживания самого ребенка, я думаю, что тем, что позволила ему больше не возвращаться к теме кино и приключений на экране, я уберегаю его от того, что он не хочет и не готов переживать. Я очень надеюсь, что это тот поступок, который укрепит его доверие мне, и, в случае чего, он как раз обратится за поддержкой ко мне.

Не надо, конечно, если страшно, привязывать к телевизору и заставлять смотреть. Не хочет и не надо. Вот я фильмы ужасов боюсь, особенно когда вдруг громко кто-нибудь крикнет или стукнет. Ну ужас же!

Но поговорить о том, что там, в этих фильмах пугает, полезно. Опять же для того, чтобы ребенок мог с поддержкой взрослого пережить страх.

Что касается реальных катастроф, терактов, криминальных новостей – это вообще не то, что ребенку надо смотреть. Желательно, чтобы все-таки дети узнавали о несовершенстве мира не через телевизор и фейсбук, а через разговоры с родителями. То, как показывается информация в телевизоре и Интернете, – этого и взрослый-то не каждый выдержит, настолько это раздувает тревогу и ужас.

Вообще, раз уж зашла речь об этом. Многие родители не знают, как обращаться с детскими страхами. Когда ребенок боится монстров, зомби, преступников, еще кого-то, они начинают убеждать ребенка, что бояться тут нечего. Ребенок в этот момент слышит, что его страх какой-то неправильный, родители его не понимают. Ну и либо перестает об этом говорить, либо, наоборот, говорит все больше и больше, а родители все больше раздражаются на то, что он боится того, чего не стоит бояться.

В субъективной реальности ребенка (а мы все живем в субъективных реальностях) как раз очень даже есть чего бояться. И важно говорить с ним об этом. Чего он боится? Какой этот страшный кто-то, кого он боится? А зачем ему надо приходить к ребенку, чего он хочет? А чего он не любит этот страшный? А как с ним можно справиться? Очень подробно знакомиться со страхом. Можно рисовать страшное, проигрывать страшное. Когда от страшного не отворачиваться, когда вместе с большим взрослым можно на этот страх смотреть и разглядывать его, он уменьшается и исчезает.

Паша, например, одно время боялся монстров. И боялся засыпать из-за этих монстров. И я придумала для него такое испытание (он фанат каких-то испытаний) на получение «черного пояса по борьбе с монстрами». Там было пять ступеней, я уже не помню точно какие. Надо было описать монстров, в чем они сильны и в чем слабы, что любят и не любят, и так далее. Потом изобразить их, а после я должна была их изобразить, а Паша должен был их победить. И мы возились, боролись и очень смеялись, конечно. В общем, в итоге победили монстров. И страх пережит, и гордость за то, что «борец с монстрами» теперь.

Любое чувство – это поток. Можно его преградить, сказать: да чего тут чувствовать? И тогда это уйдет в какие-нибудь болезни, или другие чувства, или потерю энергии. А лучше дать этому потоку течь. И тогда он заканчивается. Это не только со страхом. С грустью, с бессилием, со всем, про что мы говорим так.

Про монстров ты мне напомнила… У Эрика тоже был страх монстров. Мы с ним обсуждали монстров, какие они, что они любят есть, чего не любят, есть ли у них родственники (чаще всего нет, по версии Эрика), и всегда находили то, чего они сами боятся и не любят. Например, им не нравилось, когда их бьют палкой: я находила палку и клала рядом с кроватью сына. Он был спокоен и вооружен перед сном.

Сейчас прошло несколько лет после этих страхов, которые в нашей жизни все-таки нереальны. И я понимаю, что есть соблазн поделить весь мир на плохих и хороших героев. Часто Эрик видит на улице какого-то странно одетого человека, ну, не знаю, пьяного или просто не очень опрятного, и сразу готов на него повесить ярлык «плохого», «хулигана», «разбойника». Это такой защитный какой-то механизм детский, да? Как в сказках – сюжет жизни тоже хочется, чтобы был таким плоским?

До 5 – 7 лет, а часто и позже ребенок не способен воспринимать так называемую «когнитивную сложность», то есть что что-то может быть и таким и другим. Просто еще мозг не созрел до этого. Но к сожалению, и взрослые-то не всегда «когнитивно сложные». «Ах, вы любите Змея Горыныча?! Тогда нам не о чем разговаривать, удалитесь сами из моей ленты, или я вас забаню». Вот тут как раз психологический возраст – пять лет от силы

Поэтому, с одной стороны, есть биология, когда анатомически должен созреть мозг. С другой стороны, чем сложнее мозговые функции (а представление противоречивой, объемной картины мира – это сложная функция), тем менее они заданы природой и более зависят от обучения.

То есть это тоже наша задача – показывать ребенку объемность мира. Не надо говорить: «Ты что?! Нельзя так о человеке с первого взгляда говорить „хулиган“!» Это не про объем, это про другую плоскость. Объем рождается в обсуждении, в том, чтобы, например, пофантазировать про этого человека. Как вы и мы фантазировали про монстров, и они из однозначно ужасных превращались в монстров со смешными деталями, в монстров, которые сами кого-то боятся.

Секс

Эрик сейчас в таком возрасте (первый класс), когда дети волей-неволей узнают про секс. Я раньше для себя решила, что готова ему обо всем рассказать, когда он спросит или проявит интерес. Но ничего такого не происходит. У меня есть опасения, что он узнает о сексе в каком-то грязном ключе, потому что он общается с разными детьми, которые по-разному воспитаны. Что же делать – рассказать ему самой, несмотря на отсутствие запроса?

Знаешь, он все равно будет получать много информации про секс не из семьи, как и все дети. Этого не избежишь и не проконтролируешь. Ты можешь отвечать только за свои разговоры с ним. И поскольку тема «секса» в разных совершенно аспектах – это важная и волнующая тема для ребенка, конечно, про это хорошо бы разговаривать.

Давай я начну с самого общего в этой теме и перейду постепенно к ответу на твой вопрос.

Вообще-то, когда мы думаем, что говорим с детьми «про секс», они с нами часто говорят вообще про другое. Поэтому надо быть внимательным к тому, что именно интересует детей, и отвечать «по теме», а не вываливать на ребенка все свои познания в области секса или, наоборот, стыдливо говорить на все: «Вырастешь, сам узнаешь».

Так, четырехлетние дети (возраст я говорю приблизительно) интересуются тем, откуда берутся дети. И это очень важный вопрос «почемучки», который вообще познаёт, что и как устроено. Ему вполне может быть достаточно ответа «мамина клеточка и папина клеточка соединяются, и из них появляется ребенок». Его не интересует секс в этот момент.

Для детей вопрос «Откуда берутся дети?» – это один из миллионов вопросов про устройство мира и жизни. Вопрос, который взрослые уже считают вопросом про «секс», ничем для детей не отличается от вопросов про то, как устроен компьютер, почему птицы летают и почему нельзя есть сладкое до еды. Поэтому не надо рассказывать про аиста, капусту, волшебную таблетку, специальный магазин и что там еще было в народном фольклоре. Дети все равно очень быстро узнают правду, но поймут, что что-то в этой теме «не так», раз родители им врали. И сделают логичный вывод, что на эту тему с ними разговаривать не стоит. То есть своими «аистами и капустой» мы можем отрезать детям возможность делиться с нами и советоваться при необходимости в вопросах полового созревания, секса, отношений вообще.

Особо пытливые дети и дети постарше часто спрашивают не просто «Откуда берутся дети?», а «Как папина клеточка попадает к маме в живот?» или «Как ребенок рождается?». И смело можно рассказывать, что у женщины есть не только отверстия, чтобы писать и какать, но и между ними есть специальное отверстие – влагалище – через которое попадает мужская клеточка и через которое ребенок рождается. (Надеюсь, я не открыла Америки, что ребенок не через «писю» появляется?)

Иногда этой информации ребенку достаточно. Но часто следующим вопросом или чуть позже может возникнуть вопрос: «А как именно мужская клетка (к этому времени ребенок уже может запомнить слово «сперматозоид») попадает во влагалище?» И вот тут-то родителей и накрывает ужас. И, предполагаю, именно страх, что ребенок задаст-таки вопрос про половой акт (и – какой кошмар! – узнает ответ!), вызывает все эти байки про детей из капусты, магазинов и прочих, весьма далеких от влагалища, мест.

Прежде чем рассказать, что отвечать ребенку на этот злополучный вопрос, я повторю еще раз: дети до пубертата не интересуются сексом в том смысле, в котором им интересуются взрослые. И их нельзя «развратить», рассказав им про анатомическое устройство человека. Ну, про то, чего нельзя делать и говорить, я еще скажу.

А теперь сама фраза. Никакой новой информации в ней не будет: «Мужчина вставляет пенис во влагалище женщины, и из пениса выбрасывается специальная жидкость –  сперма, в которой и содержатся как раз сперматозоиды. Так они попадают внутрь к женской клетке – яйцеклетке».

Ребенок возьмет ровно ту информацию, которую в состоянии запомнить и переварить. Интересно, кстати, что Паша задавал именно этот вопрос про то, как попадает сперматозоид во влагалище два раза с разницей чуть больше года. Первый раз он спрашивал в 6 лет с хвостиком, когда узнал, что я беременна, и тогда у него было очень много вопросов. В том числе: «А я поеду на роды?», «Как нет?! Как же я тогда узнаю, как человек рождается?», «А-а-а, вот как он, через дырку специальную, а я думал – живот разрезают». Ну и тот самый: «А как папина клеточка вообще к тебе попала внутрь?» Но видимо, тогда у него и так было очень много информации, которую надо было переварить, так что он забыл ответ на этот вопрос. И спросил меня через 1,5 года. Я еще раз рассказала. «А, вот как, а я думал просто голые рядом лежат».

Вообще, вопрос про половой акт так или иначе возникает обычно до подросткового возраста. В 8 лет Паша принес из школы некий жест, обозначающий половой акт, и спросил, почему секс изображают так. Муж объяснил.

В общем, маленькие дети, примерно до школы, больше интересуются анатомическим, физиологическим устройством человека и процессом появления ребенка на свет. Чуть позже выходит на первый план вопрос отношений между мальчиками и девочками.

И хотя я знаю из достоверного источника в лице того же Паши, что 7-летние мальчики могут говорить, например: «Мне нравится Даша, я хочу с ней заниматься сексом», –  это значит только то, что Даша нравится и хочется как-то с ней общаться. Помним, что до пубертата не до секса, да?

Ну а про отношения с ребенком, конечно, важно разговаривать. И про любовь, и про волнение, и про то, что можешь чувствовать себя идиотом рядом с тем, кто очень нравится, и вести себя странно. И про то, что хочется быть рядом с тем, кто нравится, очень хочется быть ближе, хочется дотронуться, поцеловать. И да, говорить про то, что взрослым хочется телесной близости, которая и называется сексом.

Мне, конечно, как психологу, больше интересно именно то, чего взрослые так боятся в вопросах про секс. Помимо стыда и ханжества, которое так или иначе у многих нас есть в теме секса, есть какой-то страх развратить ребенка, дать ему лишнюю информацию. Но информацией нельзя развратить.

Еще один момент. Паша, узнав, что мужчина вставляет пенис внутрь женщины, сказал: «А это же, наверное, неприятно?» Я ответила: «Взрослым это, наоборот, очень приятно». И ключевые слова здесь – все: взрослым, приятно, наоборот (= не так, как у детей).

Потому что взрослые, если еще и могут говорить про секс как про то, от чего получаются дети, говорить про то, что это приятный, самоценный процесс, – избегают. А скорее нужно не избегать этого, а подчеркивать, что это взрослый процесс. Секс – для взрослых, вот это важный посыл. А взрослые могут получать удовольствие совсем от других вещей, чем дети. Взрослые, например, с удовольствием сидят часами в ресторане и разговаривают. А для детей – это пытка, их удовольствие совсем в другом. Вот про это все хорошо бы говорить.

На всякий случай скажу, что есть то, что ребенку переварить про секс трудно. Например, сам вид полового акта. Или рассказы взрослых про подробности, или когда ребенка делают «подружкой» и рассказывают про свои похождения, любовников и т. п. Или сексуальное насилие. Или, кстати, родительскую наготу (после примерно 5 лет).

Я уверена, что как родители наши читатели, конечно, ничего такого не делают, но если вдруг в детском опыте такое было и в сексуальной жизни есть сложности, то, возможно, стоит обратиться за психологической помощью.

Я говорила, что мы отвечаем на вопросы детей, а что делать, если вопросов нет? Мы вполне можем сами инициировать разговор. Это не должно быть, конечно, такое мероприятие: «Садись, сынок, мы с папой должны с тобой серьезно поговорить о сексе». Нет. Но вокруг много поводов, например, беременные или само слово «секс» звучит. Или сам Эрик меняется, начинает стесняться голым ходить. Или еще что-то. Можно самой спрашивать о его представлениях. Можно рассказывать про свой опыт, когда ты была ребенком, и что обо всем этом думала.

Я недавно Паше рассказывала про свой урок английского, посвященный ругательствам, и что я обсуждала с моей учительницей, в каком возрасте мы узнали матерные слова, и оказалось, что это как раз первый класс. И спросила, как у него. К чему я это говорю? Если в семье нет табу на какие-то темы обсуждения, то ребенку это и показываем: это обсуждать можно! А если есть табу, то тут я не советчик, нет так нет. Некоторые табу очень даже полезны.

Но что касается обсуждения вопросов секса, к примеру, вот если ребенок сталкивается с насилием, и при этом он знает, что родители «темнят» чего-то про секс и не могут говорить, если он получает от них послание, что это что-то стыдное, он пойдет к ним за помощью? Или если у него есть стыд и брезгливость, когда приходит менструация или возникают поллюции – ему есть с кем поговорить?

Мне кажется, важно обсуждать вопросы «секса» с ребенком не столько даже из-за того, что из этих разговоров дети получат нужную информацию. Они ее так или иначе с возрастом получат. Эти разговоры очень важны для наших отношений с детьми, для того, чтобы они могли нам доверять и обращаться с вопросами и проблемами.

Как ты относишься к популярному методу детского просвещения о сексе – подсунуть книжку, и, если будут вопросы, пусть обращается, обсудим?

Я считаю, что книжки – это очень хороший вариант для того, чтобы инициировать разговор. Мое мнение, что информация – это не самое важное. Если ребенок не знает в восемь лет про половой акт, он узнает в шестнадцать. Ничего страшного. Но если он знает в восемь лет про половой акт из книжки, но также знает, что это то, про что нельзя говорить – вот это хуже.

Еще почему я говорю, что книжки – это только начало разговора. Расскажу про свой детский опыт. Родители, когда мне было лет 10, дали мне книжку, даже не книжку – ксерокопию французской книжки с картинками про секс. Ее знают многие люди моего возраста. И там была картинка, где голый мужчина лежал на женщине. Было написано, что они любят друг друга, что сперматозоиды попадают из пениса во влагалище, соединяются с яйцеклеткой, и так получается ребенок. Чего не было написано, так это то, что мужчина для этого должен вставить пенис во влагалище. И я думала, что сперматозоиды вытекают из мужчины, как-то ползут по женщине и затекают внутрь. Меня очень удивляло, откуда они знают дорогу? Это что-то типа муравьиной тропы, они идут друг за другом? А первый сперматозоид как находит дорогу? Видимо, я долго думала эту мысль, потому что помню, что она трансформировалась в страх: а вдруг сперматозоиды перепутают дорогу? И заползут к другой женщине? А если ко мне заползут?! Жуть!

Понятно, что если бы я могла поговорить с родителями и они могли бы мне объяснить то, что я не поняла из книжки, было бы спокойнее. Или пример, который я приводила про Пашу. Когда он спросил: «А это разве не неприятно?» Я видела книжку современную уже, где рассказывается через «краники» и «дырочки» про половой акт. Оставим в стороне эстетику описания. Предположим, ребенок понял метафоры. Может же у него возникнуть вопрос про приятно-неприятно? Книжка на него не отвечает. Книжка вообще не может предусмотреть все вопросы, и, значит, в ней нет всех ответов. А там где есть недостаток информации, возникают фантазии, иногда пугающие.

Кстати, про «краник» и «дырочку». Как быть со всеми этими словами, которые мы используем с детьми? Есть какие-то самые лучшие, не знаю, непротивные?

Я как-то была на лекции сексолога, и один из откликов людей, который я услышала, был про то, что так странно слышать слова «вагина», «пенис», «клитор» и т. п., произнесенные на аудиторию 200 человек. Привычнее даже слышать матерные обозначения половых органов, чем их «официальные» названия. Мне кажется, для многих людей это не естественные слова, мы не росли со словом «вагина», как со словом «рука», например. И ухо действительно «спотыкается». Как будто даже произнесение слова несет что-то неприличное. Тем не менее факт, что у нас есть половые органы и их нужно как-то обозначать.

Часто специалисты рекомендуют сразу называть ребенку половые органы так, как они называются в анатомии: пенис, мошонка, вагина и т. п. Но мне это лично «не ложится». Это может быть моя сексуальная незрелость или что там, но, знаешь что, я себе разрешаю быть незрелой и непродвинутой. Для меня, если говорить о младенце или ребенке трех-четырех лет, естественней говорить «пися». И ребенку это очень понятно, потому что ей писают. Мне смешно представлять мальчика трех лет, который совершенно естественно интересуется отличиями мальчиков и девочек и говорит девочке «покажи вульву»! Мне кажется, не надо фанатизма, вполне может быть для начала какое-то детское словечко, а с возрастом, ближе к школе, оно уже заменится на анатомические наименования. С возрастом, естественно, возрастают детские познания в анатомии и в том, как называются разные части тела, в том числе и половые органы.

Секс – это для взрослых, секс – это приятно, опять же, только взрослым, от секса появляются дети. Что еще хорошо рассказать или, наоборот, нельзя рассказывать?

Важно рассказать, как дети становятся взрослыми, как происходит половое созревание. Что взрослость в плане секса не ограничивается изменениями тела. Важно чувствовать, что тебе нравится человек, ты хочешь с ним секса и готов к нему. И что он тоже хочет и готов. Без этого секс не будет приятным.

Непосредственно про изменение тела при половом созревании и чувства, при этом возникающие, тоже важно рассказать. Большинство рассказов взрослых о появлении менструальных выделений или поллюций, которые я слышала, связаны с чувствами неловкости, брезгливости, стыда. Очень мало кто говорит о радости взросления.

Потому что родители давали максимум техническую информацию: про прокладки, про то, как спрятать, и т. п. Превращение девочки в девушку, а мальчика в юношу – огромный шаг, гигантский. Не меньше, чем первый шаг ребенка или первый появившийся или выпавший зуб. Но шаги и зубы мы празднуем, и даем ребенку понять, что это очень здорово, что он растет, мы этому рады. А половое созревание мы предпочитаем игнорировать. Безусловно, разговоры в таком возрасте требуют большого чувства такта. Но они очень важны. Про то, что значат эти изменения в теле, про то, как они переживались вами, про разные чувства, которые при этом возникают.

Важно рассказать про безопасность. Что к половым органам ребенка не могут прикасаться ни знакомые, ни родственники, ни даже мама с папой без разрешения (начиная со старшего дошкольного возраста). Что если кто-то пытается трогать ребенка или просит ребенка дотронуться до его половых органов, то ребенок должен сказать «нет» и рассказать об этом тем взрослым, которым он доверяет.

Про онанизм тоже часто возникает вопрос, что говорить, когда видишь ребенка, трогающего свои интимные места. Маленькие дети достаточно часто трогают себя «там», и это никак не связано с сексуальной разрядкой. Это приятно, это успокаивает. Ничего стыдного или болезненного здесь нет (кроме отдельных случаев навязчивого онанизма, но он не связан с сексом для ребенка, а связан с попыткой справиться с огромной тревогой. Тогда надо показаться неврологу или психологу). Но важно сказать ребенку, что это, да, приятно, но это то, чем занимаются наедине с собой. Не надо стыдить или ругать. Мастурбация еще пригодится потом повзрослевшему «ребенку» для познания своего тела. Не стоит отрезать ему этот путь.

Ну а про то, что нельзя, я сказала. Нельзя вовлекать во взрослую сексуальную жизнь ни в какой форме. Вот здесь должна стоять железобетонная граница.

Вот здесь расскажи более детально про то, что нельзя делать нам, взрослым.

Кроме очевидного сексуального насилия над детьми, это значит, что мы не занимаемся сексом при детях, не показываем им порнографию, не трогаем их интимные места, вообще не трогаем их с целью получения сексуального удовольствия, не рассматриваем их половые органы с целью получения удовольствия, не фотографируем детей с целями получения сексуального удовольствия, не отпускаем сексуально окрашенные комментарии, не рассказываем про свою или чужую сексуальную жизнь.

Кажется, очевидные вещи, но, к сожалению, это происходит гораздо чаще, чем мы себе представляем. С кем бы я ни говорила, каждый, будучи ребенком, столкнулся в детстве с тем или иным сексуальным действием со стороны взрослых. Например, прижимания в транспорте. Большинство неподобающих сексуальных действий исходит от родственников или знакомых. Ребенок очень чувствует, что что-то не так, но не знает, как сказать об этом. Иногда он запуган, часто чувствует свою вину и стыд. Но это всегда вина и ответственность взрослого.

Отдельно хочу сказать о родительской наготе. Много раз слышала рассказы о стыде, стеснении, даже отвращении, когда ребенок (старшего дошкольного возраста или чуть позже) видел голого родителя, особенно противоположного пола. Или когда видел, как родитель своего пола расхаживает голым при родителе другого пола.

Дети 6 – 9 лет очень целомудренны, и хотя они уже что-то знают про секс, они не хотят быть свидетелями чего-то сексуального. Когда они видят голую маму или папу, они не понимают, что происходит, но чувствуют, что что-то не так. Для них это чрезмерно. Поэтому где-то с 5 лет лучше не ходить с ребенком противоположного пола в одну раздевалку, не переодеваться при нем и т. п. Даже в странах, где принято ходить в общую сауну голыми, и вроде как не подразумевается никакого секса, все равно есть запрет на посещение таких мест детьми.

А как быть с братьями и сестрами? Можно ли им купаться вместе голышом?

Пока маленькие – можно, конечно. Братья и сестры достаточно часто интересуются устройством друг друга, это вполне нормально. Лет в 6 – 8 они сами начинают стесняться другого пола.

Отдельно хочу у тебя спросить, как не передать детям чувство стыда, связанное с сексом у многих людей нашего поколения?

О, этот вопрос – как передать какое-то спокойное, «нестыдное» отношение к сексу – он такой огромный. Он вообще не ограничивается спокойными разговорами про секс. Потому что он, вообще-то, касается очень многого. Когда мы говорили про деньги, мы говорили про то, что отношение к деньгам во взрослом возрасте не складывается только из того, что мы говорим детям про деньги, как их даем и т. п. Секс и сексуальность – это еще более важная часть жизни, и на нее влияет… скорее, сложно сказать, что не влияет на отношение к сексу.

Попробую коротко описать наиболее важные моменты, из которых складывается благополучие, что ли, сексуальной жизни. И поскольку мы разговариваем все-таки о своих отношениях с детьми, посмотреть, как наши отношения потенциально влияют на взрослую сексуальную жизнь. Я скажу с точки зрения психолога, не сексолога, больше про внутренние характеристики человека, которые закладываются в отношениях.

Наверное, чуть ли не самое важное умение в сексе – это умение разговаривать. Про то, что нравится и не нравится, как хочется и не хочется. И это может быть достаточно (или даже очень) страшно, как тебя оценят с твоими желаниями, примут ли тебя с твоими особенностями, не отвергнут ли. И если в детстве человека принимали и любили только тогда, когда он делал так, как хочется родителям, был им удобен и соответствовал их ожиданиям, а остальные его проявления либо вызывали отвержение, либо критику и высмеивание – вряд ли он рискнет во взрослой жизни говорить о своих особенностях и желаниях. Он, скорее, будет терпеть не устраивающий его секс, или у него будет «болеть голова», или он (скорее она, конечно) будет изображать бурный оргазм или еще как-то подстраиваться под то, что, как он думает, от него ожидают, но открыто обсуждать, что же его не устраивает и как бы ему хотелось в сексе, не будет. Что угодно, лишь бы не рисковать отношениями в целом.

Или если любое недовольство и злость на родителей «гасились» – неважно, каким способом, – то как ребенок научится конструктивно конфликтовать и предъявлять свое недовольство и свое отличие во взрослой жизни? И вот такие вещи в детско-родительских отношениях, которые на первый взгляд не имеют никакого отношения к сексу, на самом деле имеют прямое отношение к сексу во взрослой жизни.

Поэтому важно дать место детям на предъявление их желаний и нежеланий, важно дать им опыт конфликта и недовольства, когда конфликт не разрушает отношения.

Важно выдерживать их «нет», а также выдерживать их недовольство на наше «нет». Важно давать им опыт отказа в их желаниях, и принимать их чувства по поводу отказа. Именно это дает ребенку понимание, что я могу быть собой, и другой тоже может быть собой. Я могу просить, другой может мне отказать, но я переживу это, и наши отношения останутся в порядке. Как ни парадоксально звучит, но именно опыт конструктивных конфликтов и опыт проживания отказов (или границ другого) учит ребенка разговаривать о своих желаниях, просить без страха отвержения то, что ему хочется. А во взрослом возрасте позволяет выдерживать разговоры с партнером об интимной жизни.

Как же научиться таким отношениям со своими детьми? Я хочу!

Чтобы говорить о том, что мне нравится и не нравится в сексе, чего я жду от партнера, надо это сначала узнать про себя. И тут важно как общее умение понимать, что я люблю и чего я хочу, так и, в частности, знание своего тела и телесного удовольствия.

Позволяем ли мы детям иметь свои желания, отличные от наших ожиданий вообще в жизни? Не подменяем ли своими желаниями, не манипулируем ли и не давим ли, чтобы они осуществляли наши желания и амбиции или спасали нас от наших страхов и стыда? Не заполняем ли все их время до отказа, так что им даже некогда понять, чего бы им хотелось?

О, это очень популярный подход в современном воспитании. Кружки, танцы, уроки, когда это устроено по запросу родителей, а не детей.

Все это тоже влияет на будущую сексуальную жизнь. Если я так и не узнала, что нравится мне, а все время была нацелена на то, чтобы соответствовать ожиданиям других, то и в сексе я буду стараться соответствовать неким нормативам по количеству раз и оргазмов и ужасно переживать несоответствие этим нормативам. Но так могу и не узнать свой собственный «норматив».

Безопасность в детско-родительских отношения, принятие чувств ребенка, его агрессивных и соблазняющих импульсов, отношение к его и своим границам (не только телесным) – это то, что также закладывает основу сексуальной жизни во взрослом возрасте.

Отношение родителей в паре также оказывает влияние на будущую сексуальную жизнь детей. Но это отдельная большая тема.

В общем, секс может быть чем угодно. Может быть областью исполнения какой-то роли (я сейчас не про ролевые игры, а про то, что мы «делаем вид»): роли мачо, сексуальной львицы, приличной девочки – любой роли, за которую мы получим необходимое признание и любовь. Может быть областью долга и обязательств перед другим. Может быть зоной стыда, переживания собственного несовершенства, сравнения себя с другими и с «нормативами по сексу». А может быть областью любви, близости, уязвимости, познания себя и другого, раскрытия себя перед другим, риска и мужества. И выбор сценария очень зависит от детского опыта.

Так что разговоры про секс – это классно, но главное, это то, что у нас в отношениях. В итоге это гораздо важнее для взрослой жизни (в том числе сексуальной), чем то, говорили ли мы детям «пенис», «пися» или молчали и стыдливо отсылали к книжкам по анатомии.

Когда книги про детей не помогают

Жалко, что нас с детства к не готовят к появлению собственных детей. Когда у меня только родился Эрик, я постоянно открывала энциклопедию, в которой была описана каждая неделя малыша после его рождения. Что у него сейчас развивается, как он соображает, что ему нравится и так далее. Я помню, что для меня эта энциклопедия была обратной связью – Эрик же ничего не мог сказать, объяснить, показать на пальцах. Он только плакал, спал, ел, писал и какал. А что у него при этом происходит внутри? Мне зачем-то это было важно знать.

Потом он вырос из «овощного» возраста, и я стала читать книги про детскую психологию. Если раньше мне была нужна инструкция к телу, то теперь – к его психике. Как вырастить его самым умным, послушным, счастливым ребенком на Земле? Я прочитала кучу книг про то, как «надо» себя вести с ребенком, про то, каким он «должен» быть. Когда никакие из предложенных методик не приводили к результату, я разочаровывалась во всем: в себе, в сыне, в книгах, в жизни! Я уже ничего не исправлю. Эрик никогда не станет сам читать книжки, он не уважает старших, постоянно перебивая их, он капризничает и вьет из меня веревки. Все пропало и уже ничего не исправить. Вот такие у меня оставались ощущения после моих попыток наконец разобраться с ребенком по «инструкции».

Хорошее слово ты употребила два раза – «инструкция». Инструкции же нужны затем, чтобы сделать пользование чем-то понятным, простым, контролируемым. И вроде очевидно: какая может быть инструкция к такому сложному созданию, как человек? Но мы упорно ищем ее. Хотя бы по частям: инструкция по питанию, по сну, по поведению, по развитию, по такому возрасту, по сякому возрасту… Зачем?

Я думаю, что в основном затем, чтобы справиться со своей тревогой. Так хочется, чтобы у ребенка было все хорошо и чтобы мы были хорошими родителями, а так все непонятно, непредсказуемо, без всяких гарантий. Конечно, хочется найти какие-то опоры.

Да, я абсолютно согласна. Мне эти книжки нужны, чтобы контролировать, чтобы процесс воспитания моего ребенка стал ясным, понятным и предсказуемым. И, знаешь, ведь издание тысяч новых книг намекает на то, что это как будто возможно.

Намекает. Но вот знаешь, что интересно? Ты хотела инструкций, чтобы стало яснее, понятней и чтоб меньше ошибок, но в итоге ничего «не привело к результату», а привело к разочарованию «во всем». Или как писала одна мама: «После прочтения книжек по воспитанию детей хочется биться головой об стенку». Что такое происходит, что книги, призванные помочь и облегчить нам жизнь, вызывают дополнительную порцию неуверенности в себе?

Одна из причин этого – то, что мы, как родители, не верим в свое право самим определять, что для нас и детей подходит, а что нет.

С одной стороны, правда, все не понятно, все волнительно, все вызывает миллион вопросов. Особенно с первым ребенком. Конечно, мы ищем помощь и информацию и часто обращаемся к экспертам: врачам, педагогам, психологам, опытным родителям, книгам.

Но представь, например, бизнесмена. Он тоже ищет помощь и информацию у разных специалистов и консультантов. Те ему представляют экспертную информацию, помогают увидеть какую-то общую картину и детали. Решение при этом принимает сам бизнесмен. Сложно представить, что бизнесмену будет стыдно, и он разочаруется в себе оттого, что не осуществил какую-то идею приглашенных консультантов или не последовал какому-то экспертному совету. Или прочитал книжку по предпринимательству, ничего из этого не внедрил на практике и поэтому осознал, что он никудышный бизнесмен.

А родители в подобной ситуации часто в себе разочаровываются и считают себя плохими родителями. Как будто то, что написано в книгах или сказано специалистом, обязательно к исполнению. Мы будто бы оказываемся перед поставленными книгой (или устно специалистами) требованиями: «Если хочешь быть хорошим родителем – делай так». И это очень похоже на то, что многие из нас вынесли из детства: «Если я хочу быть хорошим ребенком для своих родителей, я должен делать, как они говорят».

Особенно тяжело так называемым «хорошим девочкам», «отличницам», которым важно со всем справляться и не ошибаться. Объем «уроков», с которыми мама-отличница не справляется, растет с каждой прочитанной ей книжкой и статьей. И растет, как ты сказала, разочарование во всем и ощущение собственной ущербности.

Точно. Не могу назвать себя «отличницей», у меня такого комплекса никогда не было, но лишнее напоминание о том, что «это со мной что-то не так», а не книжка мне не подходит, не делает меня более уверенной и счастливой мамой.

Расскажу историю про одну хорошую девочку Катеньку, большую любительницу книжек. Про себя.

Когда я была беременна Пашей, я читала очень много. А потом я почти перестала читать, переполненная виной и стыдом за то, что у меня не получается по книжкам. В какой-то момент я обнаружила, что я очень некритично, без «переваривания» заглатываю чужие идеи, особенно от людей, которых считаю авторитетами. И что эти идеи мешают мне, не важно, хорошие они или не очень, важно, что они начинают превращаться в жесткие правила, нарушение которых карается обвинением себя в полной материнской несостоятельности.

Я помню, что однажды я очень отчетливо почувствовала, общаясь с Пашей, что я не с ним как бы. Что я как будто на экзамене: мне нужно сдать на «пять» соответствие книжным правилам. Я слежу, как я говорю, ругаю себя за то, что не так, я тревожно всматриваюсь в Пашу, правильную ли реакцию вызывают мои действия и слова. Это было ужасное ощущение, очень горькое. Понять, что я все время напряжена, я не могу легко общаться. Что я все время стараюсь быть какой-то «правильной», «хорошей», даже с собственным ребенком. Для чего мне быть правильной и хорошей? Для того, чтобы дать лучшее своим детям? Вроде бы для этого. Но бессознательно гораздо больше для того, чтобы подтвердить наконец свою собственную «хорошесть», что со мной все в порядке, я справляюсь.

У меня бывает похожее ощущение. Рождается зависимость от правил, хочется следовать тому, что кто-то написал. Если «сработало», то это победа, а если нет – полный провал меня как матери. Пробовала Эрику предложить разные новые вещи в еде по методике, описанной в книге «Французские дети не плюются едой». Как-то у нас не пошло, а я до сих пор думаю, что это я виновата, что не вдохновляю его есть больше овощей и фруктов, и он недополучает витаминов.

Да-да, если мы не выполняем книжные рекомендации, то нам очень стыдно: не справились, плохие родители.

И тут важно замечать. Если от каждой «ошибки», от каждой невыполненной книжной «заповеди» рождается море стыда, напряжения, вины, тогда книжки с руководством по отношениям не помогут. Они, скорее, будут вредны, добавят мучений, включат невыносимый внутренний голос критики.

И не важно, хорошие это книжки или нет. Хорошая еда тоже может быть вредна тому, у кого болен желудок. И тогда лучше, сидя на лечебной диете, заниматься желудком. То есть заниматься укреплением чувства, что со мной все в порядке, я хорошая, в частности – хорошая мама, даже когда не следую книжным рекомендациям и когда «ошибаюсь».

И заниматься изменением отношений с «внутренним критиком». Я немного сказала об этом, когда говорила об ожиданиях и разочаровании. И не могу не сказать, что тут психотерапия может оказать большую помощь.

Катя, так откуда же взяться вообще почве для этой мысли о том, что я все-таки хорошая и со мной все в порядке? Может быть, со мной действительно не все в порядке?

Маша, не просто поверить в то, что «со мной все в порядке, я хорошая», я понимаю. Нас в детстве научили обращать внимание на то, что «не в порядке». Критикой ли, сравнениями, нотациями – наши родители боролись с нашими «недостатками». Они не были садистами (по крайней мере, большая часть). Действовали как умели. Это была такая форма заботы, они тревожились, чтоб все было хорошо, из этих побуждений исправляли нас. Мы по-другому стараемся относиться к детям, но к себе мы продолжаем относиться так же: критикуем, сравниваем, исправляем недостатки, тянем до идеала.

Важно научиться видеть для начала, как это у нас происходит внутри. Если мы чувствуем стыд, или сильную вину, или себя «не такими», «плохими» – это они с нами делают, те самые привычные голоса. Постепенно можно научиться по-другому заботиться о себе. Искать слова поддержки, а не критики.

Как это можно делать? Например, подумать, а лучше записать, чем же ты хорошая, какие твои сильные стороны (например, как родителя). Можно попробовать посмотреть на себя взглядом того, кому ты нравишься, кто тебя любит. Иногда советуют представить себя в старости, уже далекой от всех сегодняшних «ужасных» родительских «ошибок». Что бы ты себе могла сказать? Что все получилось? «Не волнуйся, твой ребенок вырос и справляется»? Что ты очень молодая еще, трогательная, волнующаяся, сомневающаяся, живая мама?

Но если тяжело самой себе найти хорошие слова, то я не знаю другого пути, как искать их в поддерживающих отношениях. Это может быть психотерапия, может быть какой-то «круг несовершенных родителей», может быть еще кто-то или что-то.

Это должны быть такие отношения, в которых не будут осуждать, не будут в ужасе заламывать руки: «Как, ты наорала на ребенка?!» (или еще какой смертный грех совершила). И не скажут: «Да ладно, ерунда какая, ну наорала», если для тебя это не ерунда.

Такие отношения, в которых могут посочувствовать, признать твое состояние: «устала, испугалась, растерялась, тяжело тебе». В которых могут рассказать и про свое несовершенство. Не обязательно погладят по головке, но будут за тебя, а не за идею, правильность или еще что-то. В таких отношениях мы учимся и сами к себе относиться добрее.

И важно напоминать себе, что если у тебя что-то не получается с детьми – это нормально. Что если ты временами срываешься, не справляешься, ошибаешься – это тоже нормально. Можно научиться что-то делать лучше, но нельзя научиться не «ошибаться» совсем.

Детям не нужны идеальные родители, более того – не полезно демонстрировать детям свою «идеальность». Детям нужны живые родители, показывающие разные эмоции, потому что так дети учатся справляться со своими разными эмоциями. Детям нужны ошибающиеся родители, что дает детям право не быть идеальными и спокойно относиться к несовершенству.

И поэтому нет никакой необходимости фанатично пытаться всегда следовать всем советам из книг. Оттого что мы не следуем «заповедям» от экспертов, мы не становимся плохими родителями. В конечном итоге только мы сами решаем, что подходит для нас и для наших отношений с детьми, а что нет. Мы можем выбирать, что брать из книг и из советов, а что нет. Неважно, по какой причине не брать: не нравится, не «пошло», не работает в нашем случае.

В общем, когда из тревоги о том, все ли мы делаем правильно и хороши ли мы как родители, рука потянется за очередными книжными правилами, предлагаю остановиться и напомнить себе, что мы можем быть неидеальными, несовершенными, можем не стараться быть во всем хорошими.

Как раз один из моих мотивов чтения книг про детей – это то, что хочется избежать ошибок моих родителей. И вообще каких-то страшных ошибок и травм ребенка. Хочется верить, что если узнать про все это побольше из умных книг, может, получится обойти все острые углы. Все-таки когда читаешь про то, как правильно, и читать нравится, то чужие мысли и концепции могут очень подпитывать. Это значит, что я развиваю себя как родителя, не сижу сложа руки.

Конечно, в книгах можно найти подсказки или какие-то другие модели, не такие, как наши детские. Но не стоит надеяться, что это совсем убережет нас от «ошибок», а наших детей от травм.

Во-первых, потому что мы люди и не можем быть безупречны, совершенны и не совершать ошибок. Это неприятная новость, но очень облегчает жизнь, когда это принимаешь.

По этой же причине неизбежны травмы. Они просто есть в жизни ребенка, совсем их избежать невозможно. Стремление «избежать травм и ошибок» – это погоня за недостижимым. И как любая погоня за невозможным – это вызывает ужасное напряжение и мешает отношениям.

В принципе, «во-первых» было бы достаточно, но скажу все-таки еще «во-вторых» и «в-третьих» про страх ошибок и травм.

Во-вторых. Страх «ошибок и травм» очень силен до тех пор, пока мы сами не помогли себе пережить собственные травмы и «ошибки» наших родителей. Когда мы подлечиваем свои раны, то приходит уверенность, что даже после «травм и ошибок» можно жить наполненной жизнью. И тогда менее страшно за детей. (Отсутствие страха ошибок не означает индульгенцию на любые действия, если вдруг захочется так это трактовать).

И в-третьих. Идея вырастить безупречно психологически здорового ребенка не многим отличается от любых других идей по «выращиванию» определенных детей. Проект – он и есть проект, детали – это уже частность. И тогда нам сложно принять любое отличие ребенка от желаемой модели. Все его «нездоровые» реакции будут нас очень тревожить и раздражать.

Вообще, право ошибаться – это то, на что я лично опираюсь. Способность погрустить, пережить разочарование в собственном несовершенстве и несовершенстве ребенка – то, что дает мне свободу, легкость и силы быть мамой. Хорошей, кстати. Я начинаю видеть не то, что у меня не получается, а то, что я умею, делаю и какая я. И какой Паша в реальности. Вообще не совершенный. Не книжный и не такой, как я задумывала. Часто непонятный, раздражающий, ставящий в тупик, попадающий во все незалеченные болевые точки. Очень клевый. Очень любимый. Не променяла бы ни на какого другого, самого совершенного мальчика в мире.

Нет, это мой мальчик самый лучший! Грызет ногти, не расчесывается, перебивает старших, самый настоящий, любимый и трогательный сын! И все же, когда мы читаем книжки про воспитание, мы хотим что-то улучшить в наших отношениях с детьми, у нас хорошая положительная мотивация. Я молодец, я вот читаю такую-то и такую-то книжку.

Безусловно, нас к чтению не только тревога, чувство бессилия и желание избежать ошибок и со всем справиться «на отлично» подталкивает. Конечно, нами движет и интерес, и забота об отношениях, и стремление дать лучшее своим детям. Я ничего против книг и статей про детей не имею. Было бы странно говорить о вреде книг про детско-родительские отношения в книге о детско-родительских отношениях. Я лишь обращаю внимание на те переживания, которые возникают, когда нам «срочно надо что-то прочесть» или когда что-то взять из книг или советов трудно.

Если я в «детской» позиции, если отдаю кому-то вовне право решать, что для меня правильно и подходяще, тогда будет не просто с обилием книжек и статей. Если я в погоне за «идеальным родительством» все читаю и читаю, развиваюсь и развиваюсь – это ведет к росту напряжения.

Во «взрослой» позиции я сама решаю, сама выбираю, сама несу ответственность за то, что делаю или не делаю. Во «взрослой» позиции я понимаю, что быть идеальной невозможно, я могу быть лишь «достаточно хорошей» (что включает в себя иногда быть «достаточно плохой»).

И если я могу из взрослой роли прибегнуть к помощи экспертов или других родителей, в книжках или в реальности – почему бы и нет? Это очень обогащает.

Все-таки бывает по-разному, самоощущения у меня сменяются. Иногда я чувствую себя взрослым родителем, а иногда ноги подкашиваются.

И это нормально, Маша. «Взрослость» – это не статичное состояние. Мы живые люди, у нас у каждого за плечами своя история, почему что-то нам может быть тяжело или что-то вообще не получаться. Мы можем, кто реже, кто чаще, терять эту самую взрослую устойчивость.

Не надо ругать и стыдить себя за это. Критикуя себя, мы не обретем уверенность и не станем взрослее. «Иди и становись срочно взрослой матерью, что ты впала тут в детство?! Вон тетя психолог говорит, что так нельзя, не позорься, взрослей давай!» – это не может поддержать, и никак не вернет нас во «взрослую» позицию. Лучше сочувствовать себе и давать себе право быть разной. К себе бережно – это важно.

Я бы добавила, что иногда классно дать себе свободу даже в этом критическом настрое против самой себя. А то начитаешься таких книг, типа вот этой нашей, и начинаешь себя ругать поверх того, что и так стыдишь себя. Прошу прощения, если не очень понятно выразилась. Я предлагаю открывать все возможности и пробовать все, как вредное, так и полезное, главное, что я сама выбираю все эти «конфеты» из коробки жизни.

Согласна. Ругать себя за то, что ругаешь себя, а потом еще за это все поругать – удовольствие на любителя, но зато есть чем заняться и не скучно с собой. А вообще, любителям заниматься активными исправлениями себя раскрою один секрет: самые большие изменения с нами происходят, когда мы ничего с собой не делаем, а просто (не просто это, конечно) замечаем, что с нами происходит. «Сейчас я ругаю себя, мне от этого стыдно и плохо». Этого часто достаточно, чтобы что-то поменялось.

Но я вернусь к своей подрывной деятельности. Говорила про позицию, из которой мы книжки воспринимаем, теперь скажу о самом содержании книг.

Рискну несколько затемнить светлый образ родной психологии. В психологии не так много данных, о которых можно говорить однозначно. Одни исследования противоречат другим. Одни теории противоположны другим. Не все можно однозначно подтвердить исследованиями. Даже подтвержденные научными исследованиями гипотезы могут приводить к неверным выводам. В частности, установленная связь между двумя явлениями ничего не говорит о том, что было причиной, а что следствием. А выводы могут быть сделаны.

Например, если установлена связь между определенным поведением родителя и поведением ребенка, то, как правило, делается вывод, что поведение ребенка – это следствие поведения родителя. Но и поведение родителя может быть реакцией на определенное поведение ребенка. Так что вывод неправомерен, подтверждено только, что есть связь.

То есть до конца неясно, курица первая появилась или яйцо?

Да, мы друг на друга влияем в отношениях.

Практически невозможно сказать, какой вклад вносят разные факторы. Чтобы исследовать влияние отдельных факторов, надо полностью исключить влияние других, что практически невозможно. Например, у ребенка нервный тик. Большинство психологов будут искать «корень зла» в родительском поведении. Но почему у одних детей с определенным родительским поведением есть тики, а у других детей других родителей с таким же типом поведения – нет? Много факторов влияют: наследственность, тип нервной системы, пол, стрессы, включая перенесенные заболевания, и т. п. И если так однобоко преподнесена информация, что во всем виноваты родители, то остается только идти и застрелиться, видимо, под грузом ошибок.

А писаются по ночам? Тоже ведь мы во всем виноваты. А носки непарные надел в школу, а зубы забыл почистить и не причесался. «Спасибо» в гостях не говорит. Руки после туалета мыть приходится напоминать. Культуры питания вообще нет – мой сын ест целыми днями макароны, гречку, картошку, макароны, гречку, картошку. Это все такая совокупность чего-то вроде совсем ненормального! «Нормально» же все должно быть!

Роль родителей вправду очень велика. Более того, действительно, подавляющее количество проблем, с которыми идут к детскому психологу, можно решить через изменение отношения и поведения родителей. Хотя бы потому, что из многих факторов (генетика, стресс, нервная система, влияние родительского стиля отношений и т. п.) мы можем влиять только как раз на родительское отношение и поведение.

И одно дело понимать, что я очень сильно влияю, я за многое отвечаю, другое – постоянно критиковать себя за то, что я все сделала не так, все плохо и ненормально, и я этому причина.

Ответственность – это когда я вижу, что что– то в наших отношениях не так, и ищу возможности изменения. Вина – это когда я вижу, что что-то не так, и «ставлю на себе крест», ужасаюсь тому, какая я мать и как я травмирую ребенка.

Как здорово ты разделила и противопоставила ответственность вине. Буду перечитывать предыдущий абзац в моменты самобичевания.

Спасибо, конечно. Это не я, правда, а до меня тоже жили умные люди (смеется).

В общем, важно помнить, что книги, психологические теории, советы – это такие «карты местности». Они могут помочь в нашем совместном с детьми путешествии, мы можем благодаря им знать, куда смотреть и «что делать, если». Но карта – это не путешествие, это схема. Ни на одной самой подробной карте не будет отмечено всех кочек и ямок. В картах могут быть ошибки. Психологические «карты» очень по-разному составлены, и в них гораздо больше субъективного взгляда автора, чем непреложной истины. А мы иногда начинаем некритически воспринимать эти «карты», психологические теории, советы, только потому, что они написаны «тем самым!» или просто «написано ж в книжке!». И важность «карты» отвлекает от самого путешествия, то есть от живого общения с ребенком. Приходится постоянно сверяться «так ли я еду».

И еще важный момент: авторы книг не знают и не могут знать того, кто вы, какие ваши особенности, как вы устроены, какие у вас ценности, какова история ваших отношений со своими родителями и с другими важными для нас людьми. Вот есть у вас книжка, предлагающая самые разумные и правильные в мире советы про отношения с детьми, а вы не можете воспользоваться этими советами. Вопрос же часто не в том, что мы не знаем чего-то. Знаем, но не можем воспользоваться этим.

Одна моя клиентка как-то сказала: «Я слушала передачу про то, как важно принимать любые чувства детей, называть их, сочувствовать детям, и я плакала. Я все это знаю, но я не могу, прям даже не хочу как будто так делать». Она много читала психологической литературы, слушала лекции, смотрела видео. Но не могла это «взять» себе. Потому что этому препятствовала ее история отношений с мамой: обида на маму, горечь оттого, что в ее детстве к ней так не относились. Ей было сложно быть теплой, принимающей по отношению к своим детям, потому что это пробуждало ее боль, ее дефицит. И только когда она увидела зависимость между своей историей и тем, что она, как мама, сейчас не может, когда она оплакала то, что у нее в детстве не было принимающей мамы, когда рана немного стала зарубцевываться – тогда она смогла стать той мамой для своих детей, какой она и хотела быть.

Таких историй множество. Наши неосознанные чувства, наши бессознательные установки и модели из детства гораздо сильнее влияют, чем то, что мы знаем. Поэтому я считаю, что книги, конечно, могут повлиять на наши изменения, но гораздо больше на изменения влияет то, что мы узнаем про себя что-то, что-то важное переживаем.

Катя, а есть что-то действительно важное, что родителям необходимо знать про детскую психологию?

Мне кажется, очень полезно было бы всем родителям знать про возрастные особенности детей. Потому что очень многие родительские ожидания снимались бы, знай они, что в таком-то возрасте какого-то качества у детей может и не быть.

А вообще читать то, что нравится, что помогает, соответствует личным ценностям и расширяет картину мира. У меня есть, конечно, свои симпатии и антипатии и в психологических теориях, и в конкретных книгах. Я люблю, например, теорию привязанности, которую у нас популяризирует Людмила Петрановская. И мне кажется, что ее книги очень доступны и поддерживающи, и как раз говорят про самое главное в детской психологии – про важность связи с родителями. Но кому-то в этих книгах мало конкретных советов, или что-то еще «не ложится».

Поэтому можно читать что угодно, помня о том, что можно что-то брать, или не брать, или брать не сразу. Полная свобода действий. Ну, кроме, конечно, этой книжки, в которой все написанное надо воспринимать как истину в последней инстанции, а не повод к размышлению о том, как оно устроено у вас.

Примечания

1

Строки из книги Джебрана Халиля Джебрана «Пророк». – Прим. ред.

Content

Екатерина Бойдек, Мария Варанд
#Я – мама, и я хочу на ручки! Ответы на вопросы, которые сводят родителей с ума

О чем мы пишем и зачем?

«Я мало делаю для своих детей»

Когда все плохо: про кризис и усталость

Когда дети раздражают

«Я сравниваю себя с другими мамами»

Про свободу и запреты

Когда другие вмешиваются

Бабушки

Про родительские собрания

«Мой ребенок не ходит на кружки»

Про чтение

Про гаджеты и мультики

Деньги

Про смерть и страхи

Секс

Когда книги про детей не помогают

Примечания