Матс Ульссон

Когда сорваны маски

Mats Olsson

I DE BASTA FAMILJER

Copyright © Mats Olsson 2016

Published by arrangement with Salomonsson Agency

All rights reserved

© О. Боченкова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Вижу восход несчастливой луны.

Вижу, грядут несчастья.

Джон Фогерти.

Восход несчастливой луны

(Creedence Clearwater Revival)

…Она бежала, превозмогая боль в легких. Оцарапала руку, пытаясь ухватиться за забор, слизала кровь и, спотыкаясь, продолжила путь по тропинке к лесу. За спиной раздавались крики: «Хватай ее! Черт возьми, мы должны до нее добраться!» Доносились мужские голоса, ругань, но никто не видел, как она перепрыгнула через забор. Теперь они могли догнать ее только на автомобиле, но он не проедет ни по этой тропинке, ни в лесу, куда она направлялась.

А это означало, что она выиграет время… Лес она знала хорошо. По щекам хлестали ветки, но она этого не замечала. Бросилась на землю и отползла в заросли. Потом поднялась на ноги и прислушалась: ни голосов, ни шагов, ни шума мотора. Ничего, кроме собственного дыхания, отчаянно колотящегося сердца и обычных лесных звуков, к которым она привыкла. Она не боялась ни темноты, ни пугающе громкого в ночи треска веток, ни уханья совы, ни хлопанья птичьих крыльев. Похоже, лес боялся ее больше, чем она его. Убедившись, что ее никто не преследует, она вздохнула и побежала, все быстрее и быстрее. Не то чтобы она надеялась встретить там того, кто бы мог ее защитить. Просто знала: люди, которые хотят ее поймать, очень опасны.

I

Воскресенье, вечер

Сны коварны.

Когда снится что-то хорошее, например жаркие объятия или куча денег, которую ты должен получить, обязательно проснешься, не успев достигнуть цели, или забредешь в какой-нибудь тупик, если это не одно и то же, – в этом можно не сомневаться.

Но когда снятся знакомые мертвецы, которые пляшут вокруг тебя с дьявольскими ухмылками, или во сне тебя загоняют в темную пещеру, откуда ни туда ни сюда, а в груди между тем что-то так давит, что ни охнуть, ни вздохнуть, можешь вырываться и кричать сколько угодно – не проснешься.

Сам не знаю, к какой из перечисленных категорий относился сон, который я видел той ночью. Безусловно, он был кошмарным, но не сказать, что поверг меня в ужас. Я вообще не понимаю, почему он приснился мне именно в ту ночь.

День прошел спокойно. В нашем ресторане в Сольвикене праздновали чье-то пятидесятилетие. Торжество явно не из тех, которые обычно заканчиваются стрельбой или мордобоем. Гости ели, веселились, провозглашали тосты, а потом разъехались по домам. Виновник отбыл в «кадиллаке» цвета топленого молока, за рулем которого сидел некто во фраке и цилиндре. Шофер выглядел слишком старым, чтобы управлять автомобилем, и, похоже, опрокинул в себя не одну рюмку, пока дожидался юбиляра на кухне.

На выходные метеорологи обещали снег и гололед в северных районах Швеции, но у нас на юге светило солнце, а когда я управился с посудой и ушел в дом, на небо высыпали звезды и мир погрузился в ясную летнюю ночь.

Кристер Юнсон, который организовывал гастроли заезжим музыкантам, появился у нас на днях с ирландской блюзовой группой под названием «Blueshog»[1] – тремя бородатыми гномами, исполнявшими исключительно музыку Джона Мейолла[2], чего бы им это ни стоило. О заведениях, где они собирались давать концерты, – в их числе была какая-то пиццерия в Клиппане – я никогда не слышал.

В прошлом году Кристер Юнсон помог мне управиться с человеком, которого журналисты окрестили «экзекутором», и за это я обеспечил его микроавтобусу место на стоянке в порту Сольвикена. Там он и ночевал со своими музыкантами. Ирландцы вообще предпочитают автобусные сиденья обычным кроватям, как уверял меня Кристер. Я не знал, что и думать об этом. Кристер был начисто лишен чувства юмора, но иногда мне казалось, что он шутит. После отъезда ирландцев Кристер подарил мне альбом «Hog the Blues» группы «Blueshog» на CD. Кроме того, я обнаружил в холодильнике пластиковый пакет с пятью марихуановыми самокрутками.

Итак, рабочий день закончился, и я сидел на своей веранде с бокалом кальвадоса и самокруткой Кристера. Закурив, я глубоко затянулся и как мог долго удерживал в себе дым, прежде чем медленно выдохнуть его, опуститься в кресло и отпустить мысли на все четыре стороны.

Откуда-то издалека доносились смех и крики. Удивительно, что кому-то вздумалось устроить вечеринку в воскресенье. На расстоянии звуки праздника казались порой совсем не радостными, даже зловещими. Прислушавшись, я различил в этой какофонии ритмичную танцевальную музыку. Я не знал поблизости ни одной танцплощадки и вообще до сих пор не подозревал об обычае жителей Северо-Западного Сконе устраивать танцульки по ночам. Хотя рано или поздно обо всем узнаешь впервые. Например, о том, что ирландцам нравится спать в автобусах. Если Кристер Юнсон не шутит, по крайней мере.

Никогда не понимал, почему шведы так не любят марихуану.

Наши гости не одну неделю готовились к празднованию юбилея и заранее смирились со всеми неприятностями, которыми чревато чрезмерное употребление алкоголя. По этому поводу не было ни жалоб, ни дебатов. При этом никто из них, конечно, не сомневался, что уже первая затяжка приведет к героиновой зависимости и, как следствие, к внезапной смерти в каком-нибудь туалете Хельсингёра со шприцем в руке. Так оно и получается, что правительство запрещает одни наркотики и санкционирует употребление других.

В ту ночь я уснул довольно быстро, при этом у меня возникло чувство, будто тот сон начался сразу после того, как я закрыл глаза. Я еще до пробуждения осознал, насколько он кошмарный, и очень этому удивился. Обычно после кальвадоса и нескольких затяжек марихуаны я вижу совсем другие сны.

Впрочем, «кошмарный» не совсем точное слово. Сон был в высшей степени странный и необъяснимый, насколько сны вообще поддаются толкованию. Итак, мне привиделось, что я пустился в плавание. Уже не помню с кем и когда, во всяком случае, мне запомнилась продолговатая моторная лодка, на которой я стоял и которая под конец превратилась в треугольной формы плот. При этом он плыл задом наперед, то есть спереди была одна из сторон треугольника, а противоположная ей вершина сзади. Таким образом плот и вышел в открытое море. В высшей степени странно, я бы сказал, если вообще возможно.

Так или иначе, плот набирал скорость, и я уже поднял парус – не помню, как мне это удалось, – когда на прибрежной скале вдруг показался человек. Я не то чтобы узнал его, просто почему-то сразу понял, что это один из моих друзей.

– Какого черта, Свенссон! – закричал он. – У тебя что-то с мотором, разве не слышишь, как он трещит?

С мотором? До сих пор я был уверен, что на плотах их не бывает, не я ли сам только что собственноручно поднял парус? Но тут я обернулся и увидел, что и мачта, и парус на самом деле куда-то пропали, а на палубе вибрирует нечто напоминающее мотор, если несколько сбитых досок можно вообще считать палубой. И это нечто дергалось, шипело и тарахтело – не исключено, что при этом и трещало.

– Закрепи мотор, – повторил мой приятель.

На мне были шорты, которых я наяву никогда не видел. Мотор же оказался тяжелый, я даже зауважал себя, когда смог оторвать его от палубы. Так вот я и стоял с этим раскаленным мотором, который тарахтел и, возможно, трещал, пока не бросил его в море, так что вода зашипела. И в этот момент море исчезло, мой мотор с грохотом ударился о землю и развалился на части. А потом у меня возникло чувство, будто подо мной образовалась какая-то кашеобразная масса, которая грозит меня засосать.

И эта масса пахла ванилью.

Мозги мои представляли нечто на нее похожее, и я никак не мог сообразить, почему разбился мотор.

Мотор… но как же… я же выбросил его за борт.

И в этот момент я проснулся и услышал стук в наружную дверь.

Дверь… Это она трещала и гремела.

Не успев продрать глаза, я поднялся с постели и поковылял к окну – посмотреть, кому это я понадобился. На пороге стояла та самая девчушка, что прошлым летом время от времени выходила откуда-то из лесу к моему дому полюбопытствовать, чем я там занимаюсь. Ей было лет девять-десять, и она всегда молчала, а когда кто-нибудь из нас пытался с ней заговорить, тут же исчезала в лесу. Только моему коллеге Арне Йонссону да Бодиль Нильссон – женщине, с которой я тогда встречался, – удавалось задержать ее на минутку. Однажды она даже выпила предложенную Арне чашку кофе.

Но нынешним летом я еще не видел этой девочки.

Стоило мне по-нормальному открыть глаза и прищуриться, – вероятно, впору было обзавестись очками, – как я непременно увидел бы на ее щеках слезы. Девочка ожесточенно колотила в дверь кулаком, а под конец пустила в ход и голову.

Я завернулся в простыню, вышел из спальни и отпер входную дверь.

Гостья, не замечая меня, тут же влетела в дом. Обежала два раза кухонный стол, выскочила из кухни и помчалась в спальню, где тут же плашмя упала на пол, заползла под кровать да так и осталась лежать там, как сраженный битой игрок в бейсбол.

Я снова запер входную дверь.

В ушах все еще отдавался стук: на самом деле теперь она изо всей силы колотила о пол локтями и коленями.

Похоже, она была чем-то страшно напугана. Я озирался, прикидывая, что бы на себя накинуть, когда снаружи послышались мужские голоса. Пришедших было двое. Я не опускал жалюзи на кухне, поэтому вжался в стенку, чтобы они меня не увидели. По крайней мере, одно окно я всегда открывал на ночь, поэтому сейчас слышал их разговор, хотя и неразборчиво.

Мужчины приблизились.

Они говорили тихо, почти перешептывались.

– Она должна быть где-то здесь, – сказал один.

– Она может быть где угодно, – отозвался второй.

Они стояли в какой-нибудь паре метров от дома.

Внезапно полумрак прорезал луч карманного фонарика. По стене забегало световое пятно.

– Какого черта ты делаешь?! – послышался возмущенный голос, и луч сразу пропал. – Не слишком умно посреди ночи светить фонариком в чужую комнату.

– Мне показалось, там кто-то шевелится.

– Свети в землю, а не в окно. Нам нельзя привлекать к себе внимание.

Я скосил глаза в сторону спальни. Девочка под кроватью заткнула пальцами уши.

– С тем же успехом она могла спрятаться в какой-нибудь лодке в гавани, – предположил первый.

– Думаешь, у нее есть там знакомые? – засомневался второй. – Иначе с какой стати кому-то брать ее на борт.

– Черт ее знает! – выругался первый. – Лежит себе где-нибудь под брезентом, вот будет кому-то сюрприз!

Ни один ни другой не обнаруживали и намека на сконский диалект. Классический стокгольмский выговор, так мне, во всяком случае, показалось. Хотя потом в речи первого я как будто уловил легкий иностранный акцент.

– Она поди давно уже далеко отсюда, – сказал он.

– Не так далеко, она же не стайер.

– Спринтер, ты хотел сказать?

– Ну или так.

– Заглянем-ка мы в гавань.

Голоса стали стихать, так что дальнейших слов я не разобрал. Я осторожно сел на корточки и прильнул к окну. Мужчины по ступенькам спускались к морю, уставив свои карманные фонарики в землю. Тот, что шел впереди, был одет в голубые джинсы и тонкую черную кожаную куртку. На другом я различил что-то вроде спортивного костюма из блестящей ткани. Мужчина в джинсах был очень крупный и широкоплечий, на голову выше своего напарника, который явно страдал избыточным весом.

Опустившись на пол, я прислонился к стене.

Какого черта все это значит?

Девочка перестала трястись, но пальцев из ушей не вынула.

Собственно, что мешало мне просто открыть дверь и сказать: «Девочка здесь!»

Неужели то, что весь мой костюм составляла простыня? Или же я не успел проснуться и плохо понимал, что делаю? Что заставило меня взять сторону девочки против двух взрослых мужчин? Страх?

Когда я выглянул в окно в следующий раз, они уже скрылись за рестораном и спустились к самым мосткам. Похоже, мужчины спорили. Тот, что был в спортивном костюме, показывал в сторону шоссе, другой пожимал плечами. Потом первый повернулся к маяку на пирсе. Его огни отражались в воде, так что обоим не было необходимости включать карманные фонарики. Мужчина в джинсах показал большим пальцем через плечо в сторону моего дома. Его напарник зашагал к пирсу, в то время как сам он, проводив его взглядом, развернулся и начал подъем по лестнице. Времени убежать в спальню у меня не оставалось, поэтому я снова лег под окном на пол и прижался к стене.

На этот раз мужчина попытался приблизиться к дому незаметно, но я слышал и как он топал по деревянным ступеням лестницы, и как захрустел гравий под его ногами. Надо думать, этот звук напугал его самого, потому что он тут же сошел с дорожки в траву. Затем он поднялся на веранду и остановился. Продвинулся в сторону, как мне показалось, ближе к тому самому окну, под которым я лежал. Я затаил дыхание и еще сильнее вжался в стену. От мужчины пахло дешевым лосьоном для бритья. Заглянув в окно, он мог бы оглядеть кухню, но не увидел бы ни девочки, которая пряталась в спальне, ни меня. В противном случае ему открылось бы интересное зрелище. Что можно подумать о пятидесятилетнем мужчине, который лежит под окном на кухне, завернутый в простыню?

Звук шагов приблизился к двери. Замер. Потом незнакомец нажал на дверную ручку и осторожно дернул. На мгновение я засомневался, не забыл ли запереть дверь. Но она не поддавалась, а значит, все было в порядке. Ручка снова поднялась.

Мужчина вернулся, прошел мимо окна до угла дома. Похоже, хотел обойти вокруг него, но ничего не вышло. Лес слишком близко подходил к дому. Именно это обстоятельство помешало кое-кому устроить здесь пожар прошлым летом.

Незнакомец передвигался осторожно, но я слышал, как он почесывался, остановившись под окном. Ночь выдалась такой тихой, что я вздрагивал при малейшем шорохе или крике ночной птицы. Не знаю, что за птицы оглашают такими криками сконскую летнюю ночь, но мужчина, похоже, совсем меня не слышал.

Через некоторое время он спустился с веранды, и под его шагами снова захрустел гравий. Я сел и выглянул в окно. Оставив всякую осторожность, мужчина решительно зашагал в сторону гавани и вскоре исчез из поля моего зрения. Я так и не узнал, встретился ли он со своим напарником. Но спустя некоторое время послышался звук отъезжающего автомобиля. Машины я не видел, однако, прислушавшись, понял, что она удаляется по шоссе в западном направлении, в сторону Кюллаберга.

Я повернулся и пошел в спальню. Там сбросил простыню, подобрал с пола джинсы и надел их, усевшись на стул. После этого направился в ванную и плеснул себе в лицо холодной водой. Взяв чистое полотенце, вернулся в спальню, лег на пол и заглянул под кровать.

Девочка отодвинулась еще сантиметров на десять от края и теперь почти прижималась к стене. Я осторожно прокашлялся:

– Не бойся, это всего лишь я. Не хочешь утереться?

И просунул ей под кровать полотенце.

Она не шевелилась, только глядела на меня большими темными глазами.

– Кто они? – спросил я, но она не ответила. – Так или иначе, они уехали, – успокоил я ее. – Я сам слышал.

На девочке была голубая юбка. Из-под светлой куртки выглядывала белая майка. Голые ноги обуты в коричневые резиновые сапоги.

Я растерялся.

– Можешь выйти, если хочешь, – предложил я. – Здесь в спальне нас никто не увидит. Не хочу опускать жалюзи на кухне, потому что они не были опущены, когда приходили те двое, но в спальне мы с тобой в безопасности. А завтра рано утром я опущу жалюзи и на кухне, и мы сможем спокойно туда выходить.

Девочка не отвечала. Потом осторожно взяла полотенце и утерла лицо.

– Ты, конечно, можешь оставаться под кроватью, но, по-моему, это не очень удобно, – заметил я. – Кроме того, если я лягу в постель, пожалуй, прижму тебя к полу и раздавлю в лепешку.

Она молчала, но я чувствовал сквозь темноту ее улыбку. Хотя не исключаю, что это мне привиделось.

Некоторое время мы просто лежали и смотрели друг на друга. Быть может, моя фантазия окончательно разыгралась, но теперь я читал в ее глазах один-единственный вопрос: стоит ли мне доверять или лучше убраться подобру-поздорову, лишь только представится подходящий момент? Потом она отвернула голову и как будто задремала.

Я никогда не боялся темноты, но теперь, с натянутыми до предела нервами, напряженно вслушивался в ночь: не заскрипит ли гравий под шагами незваного гостя? Не хрустнет ли ветка? Не щелкнет ли дверной замок?

Иногда, чтобы погрузиться в мир фантазий, нет необходимости курить травку.

II

Понедельник, утро

Не помню, как мы уснули, но проснулся я весь разбитый. Очевидно, я стащил с кровати подушку и подложил себе под голову. Из одежды на мне были только джинсы. Босые ноги окоченели.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы припомнить вчерашние события. Заглянув под кровать, я заметил, что девочка придвинулась ближе к краю. Теперь она лежала на боку, подложив под голову полотенце, которое я ей дал.

Девочка казалась погруженной в глубокий сон.

Она всегда была беспокойна и пуглива, ни с кем не разговаривала и шарахалась, когда к ней кто-нибудь прикасался, – вот все, что я знал о ней. Сейчас она спала под моей кроватью, положив обе ладони на мою правую руку.

У нее были ссадины на указательном пальце правой руки и на двух костяшках, как будто она колотила в стену. А может, поранилась о дерево, когда бежала через лес? Я, конечно, не мог утверждать наверняка, что она пробиралась ко мне именно таким путем, но предположить такое было вполне логично.

Прошлым летом мне как-то стало любопытно, откуда девочка приходит, и я попытался углубиться в чащу позади дома. Мне это не удалось – настолько она оказалась непроходимой. Тем не менее я видел, как эта девочка исчезала между деревьями. Каждый раз она приходила из лесу и возвращалась в лес.

На этот раз я и не заметил, как она забрала мою ладонь в свои ручонки.

От долгого лежания на полу у меня ныла спина. Я понятия не имел, который час, но решил оставаться на месте до пробуждения девочки. Во-первых, поскольку видел, что ей необходимо выспаться. Во-вторых, поскольку не представлял себе, что делать дальше.

Снаружи, похоже, шел дождь.

Небо накануне вечером было чистым, но сейчас я отчетливо слышал, как тяжелые капли монотонно барабанили по крыше и в окна.

От кого бы она ни бежала, уже одно то, что она решила укрыться у меня, означало, что она мне доверяет. Меня никак нельзя было считать надежным человеком, но ведь она этого не знала. Я не имел опыта общения с детьми, своих у меня не было. Тем не менее одна знакомая женщина утверждала, что их тянет ко мне, как магнитом. Вполне возможно, она была права. Просто до сих пор я этого не замечал или, скорее, не придавал этому факту никакого значения. И теперь малышка не то чтобы вцепилась в мою руку, но держалась за нее, сознательно или неосознанно, в этом не оставалось никаких сомнений.

Я понятия не имел, что она такого натворила, если за ней погнались двое взрослых мужчин. И главное, совершенно не представлял, что мне теперь со всем этим делать. Взять ее с собой в ресторан было совершенно невозможно: я не смог бы там объяснить, кто она и как у меня оказалась. Но в основном я боялся, что те двое, которые ее разыскивали, вернутся.

Наше заведение называлось скромно: «Ресторан в Сольвикене», потому что других ресторанов в Сольвикене не было. Его владелец Симон Пендер был моим лучшим другом, еще со времен журналистской молодости. Тогда, по заданию газеты, я готовил скандальный материал о гольф-клубе, где он работал. Так мы и познакомились, а с той моей статьей ничего не вышло.

Потом я завязал с журналистикой и оказался на распутье. Я получил от газеты солидное выходное пособие, однако не представлял себе, что с ним делать дальше. Собственно, со мной так было всегда. Меняя одну профессию за другой, я не пытался толком освоить ни одну и никогда не задавался целью сделать карьеру. Я начинал новое дело, словно вламывался в чужой дом. Вот и прошлым летом, когда Симон пригласил меня поработать в его ресторане в Сольвикене, я с готовностью согласился.

Я снова заглянул под кровать. Она спала.

Тут мне пришло в голову задействовать компьютер: может, хоть с его помощью получится понять, что заставило двоих мужчин преследовать девочку, причем с таким упорством, что один даже пытался ворваться в мой дом. Если, конечно, все это мне не почудилось.

Лицо девочки оставалось спокойным. И вся она была такой домашней, уютной. Вполне возможно, что дети тянулись ко мне, однако я никогда не мечтал иметь ребенка. Меня привлекало совсем другое: дороги, путешествия, полеты, музыкальные группы, новые возможности, нескромные взгляды.

Я всегда был падок на такие вещи, даже слишком.

Таким людям не до детей.

Так мне кажется, во всяком случае.

Хотя что я, собственно, знаю?

И хотя девочка воспользовалась моим полотенцем, на ее лице оставались грязные разводы.

Она свистела во сне. Вздыхала. Сглатывала.

У меня на глаза навернулись слезы. Я редко плачу. И не потому, что это не мужественно – никогда не придавал значения такого рода болтовне, – просто до сих пор жизнь не предоставляла для этого серьезных поводов. Одна знакомая называла меня бесчувственным. Другая – реалистом. Третьей вообще нечего было сказать по этому поводу.

Последний раз я плакал прошлым летом, когда однажды ночью долго не мог заснуть в ожидании звонка от женщины по имени Бодиль. Я плакал, потому что она не звонила, потому что я был влюблен и одинок и мне страшно ее не хватало.

Но сейчас я сдерживал рыдания, потому что боялся разбудить девочку. Так мне казалось, по крайней мере.

Я не уверен, что ее разбудили мои всхлипывания, но она вдруг пискнула, отпустила мою руку и отодвинулась от меня к стенке.

Потом оглядела комнату, стараясь не встречаться со мной глазами.

– Эй, ты… – окликнул я ее таким задорным тоном, что не узнал собственного голоса. – Все трясешься? Трус не играет в хоккей.

Сам не знаю, с чего мне вдруг пришло в голову это выражение. Хоккеем я перестал интересоваться после распада Советского Союза. Кроме того, голос, которым я произнес эту фразу, напомнил мне самому медведя Балу из «Книги джунглей».

– Тебе нечего бояться, – пояснил я. – Здесь никого нет, кроме меня.

Теперь я говорил как обычно, тем не менее она не ответила.

Я попытался подняться, и суставы мои затрещали. Вероятно, все же не стоило так легкомысленно выбрасывать рекламную брошюру Шведской ассоциации по борьбе с ревматизмом.

– Ну вот, – сказал я. – Сейчас я выйду на кухню и опущу жалюзи. А потом приготовлю кофе. Ты ведь пила кофе прошлым летом, насколько я помню? Это Арне догадался тогда угостить тебя. Помнишь Арне Йонссона, моего приятеля из Андерслёва?

Вспомнила она Арне или нет, мне оставалось только догадываться. Девочка молчала.

Я едва различал ее лицо под кроватью.

Опуская жалюзи, я окончательно убедился, что на улице дождь, однако без ветра. Тяжелые капли падали строго вертикально. Ни в гавани, ни возле дома, ни у ресторана не было ни души. На часах только четверть шестого, но как раз в это время одна дама из местных имела обыкновение выгуливать собаку.

Я поставил кофе, включил компьютер, надел носки, рубашку, потом отфильтровал кофе по чашкам и объявил, что все готово.

Я просматривал сайты газет, но там о пропавшей девочке ничего не было. Хотя, наверное, и не могло быть. Если она пропала в ночь на понедельник, объявления в СМИ появятся не раньше чем через сутки.

Когда я оторвал глаза от монитора, она стояла в дверях. Я встал, она отступила в спальню.

– Я всего лишь хотел налить тебе кофе, – сказал я.

Она снова сделала шаг вперед.

– Если пройдешь на кухню, найдешь туалет, – как бы между прочим заметил я.

Она не ответила, только посмотрела в сторону, куда я показывал.

– В шкафчике под раковиной есть новые зубные щетки, там же в стаканчике тюбик с пастой.

Сделать несколько шагов в сторону туалета от дверного проема, разделяющего спальню и кухню, оказалось для нее так же сложно, как прыгнуть в воду с двенадцатиметровой вышки. Несколько минут девочка стояла, глядя попеременно то на пол, то на меня, то на дверь туалета, а потом глубоко вдохнула и решительно пересекла кухню. Я поставил кофе на стол, но и на обратном пути из туалета она не прикоснулась к чашке и снова остановилась в дверном проеме между кухней и спальней.

– Ты не хочешь кофе? – удивился я.

Она сделала два шага вперед, схватила чашку и вернулась на место.

– Иди и садись сюда, – ласково велел я. – Тебе нечего бояться.

Девочка послушалась. Осторожно села за стол и опустила глаза.

Она обхватила чашку обеими ладонями, словно хотела согреться.

– Ты ведь держала меня за руку ночью, так?

Она быстро подняла глаза, и я прочитал в них, что она ничего такого не помнит.

Я положил на стол правую руку:

– Она порядком поистрепалась, видишь? Указательный палец совсем скрюченный. И вообще, знаешь, кто перед тобой? Капитан Крюк собственной персоной!

Я пошевелил указательным пальцем. На ее лице мелькнуло подобие улыбки.

– Значит, так, – объявил я. – Я понятия не имею, кто ты и почему те двое господ разыскивали тебя в сконской ночи. И меня это совершенно не интересует, ясно? Кроме того, я не собираюсь никому выбалтывать, что ты здесь. Ты умеешь говорить, я знаю, я слышал это собственными ушами, но принуждать тебя к этому я не собираюсь. Если кто про тебя спросит – я слеп, нем и глух. И все-таки нам с тобой надо как-то выкручиваться, согласна? Давай оставим пока все как есть и посмотрим, что будет дальше. Договорились?

Прошла целая вечность, прежде чем она кивнула.

– И не забывай: что бы ни случилось, я всегда на твоей стороне.

Я протянул ей руку.

Она не дернулась, не убежала. Одно это можно было считать большим достижением.

– Давай пальчик, – велел я.

Она не двинулась с места.

Тогда я осторожно подцепил ее мизинец своим и легонько тряхнул им в воздухе:

– Ты и я. Теперь мы вместе.

Сам не понимаю, как мне пришло это в голову. Возможно, потому, что я просто не контролировал свои мысли и не представлял себе, что должен делать после этого ритуала.

– Нам нельзя здесь оставаться, – продолжал я. – Я видел тех двоих мужчин ночью, они не похожи на двух разбойников из города Кардамона.

Зачем я говорил ей все это?

– Ты ведь видела спектакль «Люди и разбойники города Кардамона»?[3] Я-то был в театре всего один раз, еще со школой.

Похоже, она меня не понимала.

Или теперь не принято водить школьников в театр?

Я решил сменить тему:

– У меня есть знакомая женщина в полиции. Правда, она живет в Мальмё. Может, нам стоит ей позвонить, как думаешь?

Девочка покачала головой. На этот раз более уверенно.

– Ты не хочешь связываться с полицией?

Она пожала плечами.

– Схожу-ка я за газетами, – вспомнил я. – Посидишь без меня минутку?

Она кивнула.

Дождь оказался сильней, чем я думал. Я добежал до почтового ящика и в три прыжка вернулся обратно. В гавани мокли одинокие яхты, только в стороне шоссе мне померещилась женщина в плаще, с собакой на поводке. Я вошел на кухню. Девочка сидела в той же позе, обхватив ладонями чашку.

– Я только просмотрю прессу, – сказал я. – Вдруг там есть что-нибудь интересное.

Прошлым летом я подписался на все газеты, так обычно делают журналисты. Во всяком случае, тогда у меня была такая привычка. Но в этом году я ограничился местной периодикой, остальное читал в Сети.

Но и в бумажной версии я не нашел объявлений о пропаже девочки.

Зато, просматривая заголовки, я узнал, как трудно бывает приезжим в Сольвикене найти туристическое бюро. В газете было много фотографий с местного городского фестиваля, с огромными динозаврами, будто сделанными из бумаги. Вместо обычных для такого случая полуголых толп, танцующих самбу, я увидел только одну женщину с плюмажем на голове. В общем же народу на улицах было на удивление немного.

В другой заметке говорилось о двух соседях, поссорившихся из-за печной трубы. Один из них подал иск в Европейский суд. У какого-то фермера украли дизельное топливо, полиция подозревает организованную преступную группировку. В миле отсюда у наших конкурентов похитили пятьдесят килограммов свинины и двадцать – говядины. Бывших супругов пенсионного возраста избили бейсбольной битой и клюшкой для гольфа, в таунхаусе в Хёганесе. Женщина в парандже подверглась нападению банды подростков, которые кричали ей: «Убирайся в свою Аравию!» Неизвестная мне джазовая певица собиралась устроить концерт в церкви. Пьяный мужчина въехал на автомобиле в экскаваторный ковш и был арестован. В школе разбили шесть окон, а на дверях нарисовали свастику. По крайней мере три заметки рассказывали о женщинах, подвергшихся насилию со стороны собственных супругов.

Ничего, что могло бы иметь отношение к моей ночной гостье, я не обнаружил, как ни искал. Рубрика «Семейная хроника» представила фотографии новорожденных и тех, кто одной ногой стоял в могиле. Все связанное с Сольвикеном и прилегающими районами я просматривал особенно внимательно.

Зато я нашел статью о пропавшей лошади и множество мелких заметок о проделках местных алкоголиков. На одном из снимков я увидел человека в забавной шляпе и с бензопилой. Он называл себя Янне Соломенная Шляпа и собирался валить лес. В ресторане на этой неделе обещали вареную треску под укропным соусом и жареное мясо с луковой подливой. По летней поре, я бы сказал, тяжеловато.

Тут у меня возникло чувство, что я листаю прессу, пытаясь убить время, ибо не представляю пока, что должен делать. Сложив газету, я присовокупил ее к большой бумажной стопке. Можно подумать, только для этого сейчас их и печатают. Что газета – не более чем форма утилизации бумаги.

Я сел за стол напротив девочки:

– Есть план.

Она не отреагировала. Возможно, потому, что не особенно верила в мои планы.

– Я уже называл имя Арне. Он приезжал сюда прошлым летом, помнишь?

Девочка кивнула.

– Тебе он, кажется, нравился.

Опять кивок.

– Думаю, тебе лучше будет пожить у него, пока я тут разберусь, что к чему. Мне кажется, тебе опасно здесь оставаться, хотя, возможно, я и ошибаюсь. И потом, я доверяю Арне.

Она не отвечала.

– Я тебя не брошу, – повторил я. – Мы ведь теперь с тобой друзья, да?

Она кивнула.

– Тогда поехали прямо сейчас, пока все спят и нас никто не видит.

Несмотря на дождь, на улице было тепло. Я никого не заметил ни на мостках, ни в гавани, пока мы спускались по лестнице к моему автомобилю. Я велел девочке лечь на заднее сиденье и разрешил сесть не раньше, чем мы миновали повороты на Йонсторп, Фархюльт и Тонгу. Я вырулил на трасу 112, затем свернул на лесную дорогу и остановился. Именно так обычно поступали местные водители, когда хотели передохнуть.

Я долго вглядывался в зеркальце заднего вида, пока окончательно не убедился в том, что девочке можно пересесть на переднее сиденье. Дорога за нами была чистой. Автофургон с лестницей на крыше, трактор и два легковых автомобиля – вот все, что встретилось нам на трассе.

– Тебя не укачивает в транспорте?

Девочка отрицательно покачала головой.

– Тебе часто приходилось ездить в автомобиле?

Она пожала плечами.

Несмотря на раннее утро, движение на шоссе оказалось оживленным. На внутренних полосах длинными рядами выстроились похожие на слонов фуры, и все торопились, будто соревновались, кто быстрее поспеет на работу. Я подумал о том, как быстро иммигранты вживаются в шведское общество, несмотря на всю его ксенофобию. Я рассказал своей спутнице о маленьких польских автофургонах, которые появились на Е6, после того как открылись границы между Востоком и Западом, обратил ее внимание на польские номера на проезжавших мимо «БМВ» и «мерседесе». Нам попадались и более дешевые машины из Латвии, Литвы и даже таких экзотических стран, как Молдова, Румыния или Белоруссия.

Девочка сидела справа от меня, положив руки на колени, и смотрела прямо перед собой.

– Когда я был маленький, на наших дорогах совсем не было машин с русскими номерами, – заметил я. – И самих русских тоже не было. Но теперь, должно быть, в России настали лучшие времена. Смотри, это уже третий автомобиль с русским номером.

Я показал на черный «мерседес» с тонированными стеклами, который быстро удалялся по трассе Е160. Девочка проводила его взглядом. Не знаю, поняла ли она меня. Во всяком случае, ничего не ответила.

Собственно, к Арне я раньше ездил другой дорогой. Но там было слишком много деревушек, хуторов и разных проселков, от которых я теперь предпочитал держаться подальше. Уж слишком эти места напоминали о кошмарном убийстве, в которое мы с Арне оказались замешаны в прошлом году. Поэтому я предпочел объездную дорогу на Мальмё и был счастлив, что при мне GPS: хотя я родился и вырос в Мальмё, разобраться в хитросплетениях нового транспортного кольца было выше моих сил.

Ближе к Андерслёву дождь перестал. На темном небе показались облака. Белые, как сахар, и с темноватыми, словно подпеченными краями, они походили на воздушные пирожные.

Я вырулил на улицу, где жил Арне, и остановился возле его дома. Потом достал мобильник и позвонил.

– Да, это Арне, – глухо ответил он в трубку.

– Ты уже проснулся?

– Иначе как я бы разговаривал сейчас с тобой, Харри?

– Гостей принимаешь?

– Ясное дело. А когда ты ко мне собираешься?

– Я уже здесь.

– Здесь?

– Здесь.

– Где?

– Посмотри в окно.

В кухонном окне показалось его лицо, и он дал отбой.

Я помнил его очень толстым. Однако, получив диагноз «диабет», Арне сел на диету и теперь выглядел так, словно действительно сбросил несколько килограммов.

Девочка шла позади меня и не подала Арне руки, когда он пригласил нас в дом. Но Арне не отчаялся, ведь это ему прошлым летом удалось ее немного разговорить.

– Какая неожиданность, рад тебя видеть, – обратился он к девочке. – Похоже, у тебя все в порядке. А я вот заработал «стариковский сахар», и теперь приходится хорошенько подумать, прежде чем что-нибудь съесть. Вообще-то, это называется «диабет-два», но по сути – «стариковский сахар».

Когда-то я частенько бывал у Арне, даже жил иногда. Поэтому сейчас чувствовал себя вернувшимся домой. У Арне все было как тогда: множество разных безделушек, в комнатах прибрано и хорошо пахнет. Он так и не выбросил свой старый ламповый телевизор. И все-таки я усмотрел кое-какие новшества: в доме появился компьютер, а на кухонном буфете магнитофон, откуда доносились звуки старого шлягера. Что-то задушевное о жизни.

– Лилль-Бабс, – пояснил Арне. – На Spotify[4] можно найти все.

У меня там был личный кабинет, но до сих пор я им не пользовался.

– Ты слушаешь Spotify? – удивился я.

– Помнишь Томаса Скарбалиуса, литовца? – в свою очередь спросил Арне.

– Да, прошлым летом он помог мне с машиной.

– Меня научила его одиннадцатилетняя дочь. Просто показала, как это работает, сама она слушает совсем другое.

Девочка сидела тут же, на кухне, и не сводила с меня глаз.

– Хочешь немного прогуляться? – обратился я к ней. – Тут так интересно! Ты видела, какие фотографии висят в кабинете Арне? А мы посидим здесь вместе, может, Арне приготовит для нас завтрак.

Не знаю, что девочка могла понять на старых фотографиях Арне, но из кухни она вышла. Пока Арне поджаривал яичницу с колбасками, я вкратце рассказал ему о событиях последней ночи.

– Ты ведь обещал держаться подальше от таких вещей, – мрачно напомнил он.

– От каких это таких? – не понял я.

– От таких, – повторил Арне. – Эта история не сулит ничего хорошего ни мне, ни тебе, так с какой стати нам в нее влезать?

– Я и не влезал. Девочка сама прибежала ко мне среди ночи. И что мне было делать? Оставить на улице, чтобы те двое ее схватили?

– Нет, но утром ты мог бы позвонить в полицию.

Арне был прав. Именно так поступил бы на моем месте любой нормальный человек. Но что-то мне подсказывало, что, вмешайся в это дело полиция, малышке пришлось бы еще хуже.

– Она не хотела, чтобы я впутывал полицию, – пояснил я.

Арне фыркнул:

– Тогда сядешь за похищение ребенка, об этом ты не думал?

В самом деле, неожиданный поворот.

– У меня такое чувство, что те, кто ее преследует, не очень-то заинтересованы в огласке, – возразил я. – Так что обвинение в киднеппинге беспокоит меня меньше всего.

И это было правдой.

Арне разложил по тарелкам колбаски с яйцами, достал корзинку с нарезанным хлебом из муки грубого помола и позвал девочку.

– Ты ведь не откажешься от чашки кофе? – спросил он.

Я не хотел обсуждать наши дела в ее присутствии, поэтому мы перевели разговор на компьютеры, Spotify и скайп. Скайп Арне видел в сериале «Семья Джетсон» и был поражен этой технической новинкой, которая будто совмещала в себе возможности телефона и телевизора. Тут, разумеется, встал вопрос о том, как современные средства коммуникации убивают бумажные газеты. Эту тему обсуждали тогда все журналисты, как действующие, так и бывшие, словно она была частью их профессиональных обязанностей.

– Как Йордис? – вдруг вспомнил я.

– Как всегда.

– Я хочу поговорить с ней, – сказал я и повернулся к девочке. – Посиди здесь с Арне, я сейчас.

Йордис звали соседку Арне. Тонкая, почти бесплотная, как осиновый лист, с белым как мел лицом, она отличалась наблюдательностью и подмечала много интересного. Она страдала от непереносимой, как выражаются все пожилые люди, боли, которая могла нахлынуть когда угодно. Особенно больно Йордис было сидеть. Поэтому бóльшую часть дня она стояла у окна за гардиной, такой же прозрачной и белоснежной, как и ее кожа.

Прошлым летом я уже имел дело с Йордис и сейчас был совсем не против с ней пообщаться. Старушка тоже очень обрадовалась встрече, даже легонько потрепала меня по щеке. Собственно, своим визитом я преследовал еще одну, тайную цель: хотел сделать от Йордис один звонок, не потревожив девочку.

– У Арне слишком громкая музыка, – объяснил я старушке.

– Он совсем с ума сошел, с тех пор как купил эту машину, – поддержала она, очевидно имея в виду магнитофон.

В доме Йордис и вправду стояла мертвая тишина.

Листая записную книжку, я размышлял о том, кто расчесывает на коврах Йордис кисточки.

Я искал номер Эвы Монссон.

Даже если моя подопечная и не хотела связываться с полицией, я должен был спросить у Эвы совета. Мне ведь не обязательно выкладывать ей всю правду. В прошлый раз, когда мы с Эвой вместе расследовали убийство, я тоже не делал этого. Я не обязан ни перед кем отчитываться, даже если не совершил ничего противоправного.

Но сейчас Эва не отвечала. Автоответчик предложил мне отправить эсэмэску.

Я отправил.

После этого я позвонил еще кое-кому из репортеров в надежде, что они наведут справки. Они спрашивали меня, что я могу им предложить. Не много, фактически ничего.

Потом я связался с Симоном Пендером. Я уже посылал ему сообщение, что срочно выехал к Арне Йонссону, поскольку тот вдруг почувствовал себя как никогда потерянным и одиноким. Теперь я хотел сказать Симону, что не знаю, когда вернусь.

Потом я позвонил в полицейский участок Мальмё и спросил инспектора Эву Монссон.

Мне ответили, что она в отъезде и будет только завтра.

– И где же она? – поинтересовался я.

– В Стокгольме.

Я задумался.

Потом поблагодарил Йордис за возможность воспользоваться ее телефонным аппаратом и пообещал отныне наведываться к ней чаще. Ее ладонь легла в мою, будто большая невесомая снежинка.

Она ненавидела Сконе.

Или нет, «ненавидела» – слишком сильное слово, она его просто не любила.

Возможно, это было связано с тем, что она бывала здесь недолго, но она никогда не чувствовала в себе ни малейшего желания наведаться в Эстерлен, Фальстербу, Бостад или Тореков, – те места, где так любят отдыхать стокгольмцы.

А сейчас она сидела в сконской гавани и с презрением косилась на туристов, которые с утра пораньше уже слонялись в дождевиках вдоль берега. Туристам так положено, и вообще, надо же что-то делать, потому что плохой погоды не бывает, а бывает плохая одежда.

Она ведь тоже путешествовала и прошла через все это.

И как же она все это ненавидела.

Ее родители любили кемпинг, и она с содроганием вспоминала дождливые летние ночи, сырую палатку и тучи комаров. Иногда заползали даже пауки, а в воде было полно медуз. Но все равно нужно было плавать и, как про́клятым, разъезжать по побережью.

Тогда она поклялась себе, что, когда вырастет, не будет заниматься ничем подобным. И никогда не подвергнет такому испытанию своих детей.

Ведь есть же отели, в конце концов.

Некоторые даже с бассейнами. Здесь, в Швеции.

Однажды летом ей посчастливилось пережить аллергический шок, и врач «скорой помощи» строго-настрого запретил ночевать в палатке. Тогда она целую неделю блаженствовала в отеле, ела на завтрак что хотела и нежилась в шезлонге. Но потом папа посчитал, что это слишком дорогое удовольствие, и они уехали домой.

Собственно, она ничего не имела против этого. Просто жить дома и ничего не делать, ощущая – как бы тяжело это ни было – свою принадлежность к клану так называемых детей предместья.

Тем не менее она была вынуждена признать: этот уголок Сконе, в котором она оказалась, был довольно красив, несмотря на дождь.

Она сидела на пирсе и смотрела на поселок, взбиравшийся по крутому прибрежному склону. С другой стороны было море. Когда над ним показывалось солнце, можно было увидеть Данию. По крайней мере, вообразить.

В гавани полно иностранных судов и суденышек. Большинство – датские, но матросов она не видела. В другие дни люди греются на палубах в шезлонгах, пьют, едят или просто загорают. Ведь датчане не более чем разновидность сконцев, или наоборот? Данию она тоже не любила, потому что плохо понимала датский на слух. И сама в Копенгагене говорила только по-английски.

Она встала и прогулялась вдоль пирса. В конце концов, от дождя ее защищали низкие резиновые сапоги модной модели и огромный зонт.

Она радовалась, что больше не нужно жить в палатке, и была просто счастлива, что не вышла замуж за моряка. Правда, она плавала на яхте во Флориде, но ведь это совсем иное дело. Другие везли ее, управлялись с парусом, а она только сидела, подставив лицо солнцу.

* * *

Возвращаясь в Сольвикен, я выбрал дорогу на Хёганес. Не то чтобы события последних дней нагнали на меня страха, но я сидел в машине с неприятным сосущим ощущением в желудке. Я и сам не понимал, почему поехал на Хёганес и зачем мне вообще понадобилось в Сольвикен. Чем больше видишь, тем меньше понимаешь – в этом одном я был убежден наверняка.

Яичница с колбасками у Арне – вот все, что я съел за весь день. Поэтому я остановился возле закусочной наискосок от старой аптеки, чтобы купить пару сосисок с картофельным пюре и хлебом.

Хёганес сильно изменился с тех пор, как я бывал здесь в детстве. Он переживал упадок, как и все промышленные городки, где производство пошло на убыль. На улицах стояла мертвая тишина, совсем как в редакции современной газеты.

И все же жизнь продолжалась.

В Хёганесе строились высотные здания и открывались сырные лавки. В книжных магазинах появлялись кафетерии и наконец-то начали продавать книги, а не только записные книжки и оберточную бумагу. Постепенно центр города со старой площади Бруксторгет сместился в квартал с множеством ресторанов, тайских и прочих, не уступающих подобным заведениям в любом большом городе. Здесь же появился крытый рынок и даже ресторан суши.

Последнее представлялось не менее немыслимым, чем подземный поезд в Мальмё.

К северу от города, справа от кольцевой дороги, открылась коптильня, и рыба в ней была не хуже, чем на стокгольмском рынке Эстермальмсхаллен. Сюда тянулись длинными вереницами туристические автобусы из разных стран, тысячи туристов с туго набитыми кошельками.

Насытившись, я сел за руль и, проезжая мимо площади, вдруг заметил знакомую фигуру. В тот раз на мужчине была бейсбольная кепка, тем не менее сомнений не оставалось: это был тот самый человек, который ночью бродил возле моего дома.

Его низенький толстый приятель выруливал из «Сюстембулагета»[5] с тележкой, полной картонных коробок. Высокий решительно направился к белому джипу на стоянке, которую «Сюстембулагет» делил с хозяйственным магазином низких цен, и оба принялись загружать коробки в багажник.

Я хотел было притормозить и податься назад, но мне помешал фургон клининговой фирмы сзади, водитель которого никак не хотел подвинуться. Должно быть, лицо у меня было в тот момент совсем не такое радостное, как у намалеванного на фургоне старичка. Я попытался отъехать в сторону, но не попал на свободное место на парковке возле суши-бара и был вынужден въехать в так называемый Торговый переулок, настолько узкий, что двум машинам там не разойтись. Вместо того чтобы дать задний ход или припарковаться, я решил проехать вперед по переулку, обогнуть квартал и вернуться на площадь с другой стороны, если, конечно, такое возможно.

Все получилось, и спустя некоторое время я остановился на парковке перед тем же «Сюстембулагетом». Открыл дверь и выпрыгнул из машины. Оставив мотор работать на холостом ходу и не закрыв дверцу, я побежал вдоль рядов машин на стоянке. Их, собственно, оказалось не так много, и мне хватило тридцати секунд, чтобы понять: белого джипа среди них нет. Едва ли в Хёганесе очень много джипов, а если он к тому же и белый, его невозможно не заметить. Поэтому я подошел к пожилому мужчине, который стоял, опершись на роллатор[6], у входа в «Сюстембулагет», и спросил его, не видел ли он здесь большой белый автомобиль.

– Мобиль? – переспросил он.

Это оказался дряхлый старик, которому на вид перевалило за сотню, до того скрюченный, что мог смотреть только в землю.

– Машина! – повторил я. – Белая машина!

– Чего?..

Челюсти его ходили, будто он что-то жевал, что казалось сомнительным ввиду полного отсутствия зубов. Я тихо выругался. В этот момент мне попался на глаза другой мужчина, высокий и тощий. Он вел на поводке необыкновенно жирную собаку неопределенной породы.

– Вы что-то спрашивали насчет белой машины? – обратился он ко мне.

Мужчина говорил на сконском диалекте, так что создавалось впечатление, будто он импровизирует джаз, без музыки и в очень медленном темпе.

– Да, такая большая и белая. В ней двое мужчин.

– Все так, – кивнул он.

– Где они?

– Где ж им быть? Погрузились и уехали. Точнее, грузил один, маленький и толстый, другой командовал. Ничего не носил, только указывал.

– И куда они уехали?

– Туда. – Он показал направо.

Я прыгнул в автомобиль, дал задний ход, рывком завел мотор и помчался по улочке, которая вела к площадке возле транспортной развилки, с автозаправкой «Статойл»[7], магазином здорового питания и салоном по продаже телевизоров.

Но белого внедорожника там не оказалось.

Я медленно обогнул площадь.

Неужели они поехали прямо? Едва ли, в той стороне – вымершая часть Хёганеса, а дальше – пригороды, где одни только промышленные предприятия.

Тогда куда направо? Очень вероятно – там Хельсингборг. Но в Хельсингборге есть свой «Сюстембулагет». Значит, скорее всего, они прибыли в Хёганес по трассе 111, со стороны Лербергета, Викена и Домстена.

Позади меня нетерпеливо сигналили водители. Поэтому я сделал еще один круг по площадке, а потом решил двигаться вдоль побережья на север, в направлении Страндбадена, Нюхамнслеге и Мёлле.

Между тем подул ветер, то там, то здесь рвались с флагштоков вымпелы и флаги Сконе. И чем дальше я ехал, тем больше убеждался в безнадежности своей затеи. Слишком много поворотов, проулков и вилл самой разнообразной архитектуры и размера попадало в поле моего зрения. Те, кого я преследовал, могли свернуть куда угодно. Что мне оставалось? Стучаться в каждые ворота и проверять, не стоит ли во дворе большой белый джип? Или приставать с расспросами к каждому встречному?

Я вернулся в Хёганес, оставил машину на парковке и зашел в «Сюстембулагет». Это был относительно новый магазин, с просторным, хорошо просматривающимся торговым залом – вполне в стиле нынешней открытой алкогольной политики. Молодой человек с короткой светлой бородкой вежливо осведомился, не нужна ли мне его помощь.

– Я разыскиваю двоих мужчин, которые заходили сюда около получаса назад. Они вышли из магазина с полной тележкой коробок, и меня интересует, кто они. Одного из них, высокого, в кепке, я как будто узнал, но не успел разглядеть как следует, был ли это тот, кто мне нужен.

Продавец посмотрел на меня внимательно:

– Да-да, они долго здесь закупались. Но ими занимался не я, а Йессика.

У Йессики были волосы цвета антрацита, черные ногти и тоненькое колечко в верхней губе. Под прозрачной блузой просматривалась татуировка на спине, которую – спину, равно как и татуировку, – я был бы не прочь разглядеть внимательнее.

– Шампанское, «Боллинген», «Лансон», «Вдова Клико»… в жизни не пробивала зараз столько, – схватилась за голову Йессика.

«Клико» на северо-западной разновидности сконского диалекта звучало до неузнаваемости странно.

– А раньше вы их здесь никогда не видели?

– Не-а. А зачем они вам?

– Кажется, одного из них я знаю, высокого, в кепке.

– Кажется… Вы в этом не уверены?

– Не успел его разглядеть.

– Боюсь, ничем не могу вам помочь.

– Очень жаль… – И тут меня осенила одна мысль. – Они ведь расплачивались банковской картой?

– Не-а… Наличными. Высокий дал двадцать семь тысяч девятьсот двадцать четыре кроны, под расчет.

– И не говорили, куда направляются?

– Не-а… Они вообще ничего не говорили. У маленького как будто шрам на щеке.

Я кивнул и напомнил, что меня больше интересует высокий.

Снаружи у дверей супермаркета на коленях стоял старичок. Он сложил ладони корытцем и шепелявил, щуря масляные глазки:

– Плисс… плисс…

Но тут опять возник худощавый мужчина с жирной собакой.

– Те, о ком вы спрашивали, очень спешили, – вспомнил он.

– Спешили?

– Да. Даже бросили здесь тележку из супермаркета. Вон она.

На парковке действительно стояла корзина на колесиках. Я бросился к ней, но чека там не оказалось. Зато я обнаружил застрявшую между спицами десятикроновую монету.

– Если вернете тележку в магазин, можете взять ее себе, – предложил я мужчине.

Тот покачал головой:

– Собаке трудно ходить.

Его питомец выглядел как насаженный на вертел поросенок.

– Они хорошо закупились, – продолжал высокий. – Неудивительно, что у них на машине был такой номер.

– А что за номер? – оживился я.

– Там стояло «RUS»[8].

– «RUS»?

– Да, «RUS».

– О’кей, – кивнул я, хлопнул в ладоши и нырнул в машину.

Отъезжая от магазина, я увидел в зеркале заднего вида старичка с роллатором, с трудом пробиравшегося к брошенной тележке. Что ж, все на свете имеет свою цену.

Дождь стих уже на Е6, севернее Андерслёва и Мальмё. И в Сольвикене, безлюдном в шесть утра, когда мы выезжали оттуда с девочкой, теперь вовсю кипела жизнь. Взрослые выгуливали собак или занимались своими лодками. Мальчишки удили рыбу или ловили крабов, лежа на деревянных мостках или сидя на пирсе с пластмассовыми ведерками. Я поднялся к своему дому и вставил ключ в дверь.

Замок не поддавался.

Я дергал его туда-сюда, но язычок словно заело.

Наверное, глядя со стороны, не скажешь, но у меня до болезненности обостренная наблюдательность и цепкая память. По крайней мере, так утверждала одна моя знакомая. Сам я никогда к этому не стремился и нигде этому не учился. Это, можно сказать, у меня врожденное.

Так или иначе, проникнув в дом, я больше не думал о проблемах с замком. Потому что, бегло оглядев прихожую и кухню, сразу понял или, скорее, почувствовал: здесь кто-то был.

Не то чтобы все было перевернуто с ног на голову, но кое-что в доме изменилось со времени моего отъезда. Дверца кухонного шкафчика стояла приоткрытой, а я всегда закрывал все дверцы в шкафах. Два довольно уродливых фарфоровых гуся на подоконнике, обычно стоявшие клюв к клюву, были развернуты боком друг к другу и оба смотрели на меня. Не могу сказать, что заправляю постель безукоризненно аккуратно, но покрывало показалось мне подозрительно смятым, не таким, как я его оставлял. Зеркальная дверь в ванной тоже стояла приоткрытой. Наконец, стоило мне заглянуть в холодильник, как я утвердился в своих подозрениях до степени непоколебимой убежденности.

Кристер Юнсон оставил мне пакет с пятью марихуановыми самокрутками. Одну я выкурил, оставалось четыре.

Однако сколько я ни рылся в холодильнике, не обнаружил ни одной.

Понимали ли мои визитеры, как важно замести следы? Возможно. Но жадность, во всяком случае на этот раз, пересилила соображения безопасности. Сам не знаю, что я надеялся найти, но я не раз видел в криминальных фильмах, как полицейские обыскивают квартиры. В шкафу, за телевизором, за абажуром настольной лампы… Я словно пробегал глазами воображаемый список. Думаю, я искал что-то вроде микрофона. Посмотрел под кухонным столом, но и там ничего не обнаружил. Я понятия не имел ни зачем кому-то могло понадобиться меня прослушивать, ни что представляет собой такого рода аппаратура. Зато прекрасно отдавал себе отчет, каким дураком выгляжу со стороны.

Наконец я вышел на веранду и позвонил Арне.

– Как ты? – спросил я.

– Отлично, как мне кажется, – отозвался Арне.

– Кто-то побывал в моем доме.

– Что?

– Кто-то вломился ко мне, пока я был у тебя в Андерслёве. Как все-таки хорошо, что я оставил ее у тебя. – (Арне пробормотал что-то невнятное.) – Я, пожалуй, вернусь к тебе, ты не против?

– Пожалуй, – отозвался Арне. – Малышке спокойнее, когда ты рядом.

– Бедняжка, – вздохнул я.

Определенно я не тот человек, рядом с которым можно чувствовать себя в безопасности.

Положив трубку, я спустился в ресторан и спросил Симона, не видел ли он кого-нибудь возле моего дома.

– Ты ждешь гостей? – поинтересовался он.

– Нет, но… Я не знаю, – покачал я головой.

– Нет, я ничего такого не заметил, все было как обычно. Ко мне заходили два парня, похоже байкеры, взяли по большому темному и по бутерброду с креветками. Но это все.

– «Ангелы ада»? Разве мы обслуживаем таких?

– Это были не «Ангелы»… Подожди-ка… Эй! – крикнул Симон в сторону кухни. – Что было у тех байкеров на жилетках?

Я не разобрал, что Симону ответили из кухни, зато отчетливо услышал его слова:

– «Рыцари тьмы»… Да, именно так. В любом случае нам не повредит быть с ними повежливее.

– Вот как?

Симон сорвал со стола скатерть и одним движением застелил новую.

– С тех пор прошло уже несколько лет… – продолжил он, расставляя тарелки. – Два Рождества подряд я выставлял «Ангелам ада» остатки праздничного ужина. С тех пор они у нас не объявлялись… Я имею в виду, в других ресторанах не раз случались кражи и били стекла, но у нас до сих пор все тихо-мирно…

Я не находил, что ответить на это. То, что откровенно криминальная банда действует в Сольвикене в открытую и даже вызывает восхищение кое у кого из местных жителей, представлялось мне позором шведской правоохранительной системы.

– И ты это говоришь? – только и спросил я.

– Говорю как есть, – пожал плечами Симон.

– А откуда ты знаешь, что твой праздничный ужин съели байкеры, а не рождественский гном?

Тут Симон громко захохотал и понес посуду на кухню.

Трудно было усмотреть логику в моих действиях. Вероятно, когда год назад я оказался замешанным в одно мокрое дело, поначалу действовал слишком нерешительно, из лени, а может, и из трусости, пока не ухватился за нужную нить.

Но на этот раз я просто не представлял себе, за что хвататься.

Двое мужчин в белом джипе. Кто они? Где они?

Я решил пройтись по лесу и выбрал то направление, откуда девочка год назад выходила к моему дому. Дождь давно закончился, но с деревьев капало, поэтому совсем скоро я насквозь промочил и штаны, и куртку.

Я не мог взять в толк, как ей удавалось так быстро исчезать в лесу и выныривать снова, когда поблизости не просматривалось и намека на тропинку. Хотя, конечно, девочка была меньше и гибче меня. Намного гибче, мысленно добавил я.

Поэтому я поступил иначе. Вместо того чтобы углубиться в лес, я решил вернуться в гавань и выбрал тропинку, ведущую на запад, в сторону Кюллаберга, по левую руку от которой был лес, а по правую – море.

По этой самой тропинке год назад я гулял с женщиной по имени Бодиль. Я не сводил с нее глаз и, возможно, поэтому просмотрел маленькую калитку и густо заросшую разнообразной растительностью изгородь слева от дорожки, которую на этот раз обнаружил на тридцатой минуте прогулки. Я никогда не видел ее раньше, хотя прошлым летом проходил здесь раз двадцать, не меньше.

Я раздвинул ветки.

На калитке висел массивный замок, весь рыжий от ржавчины. Непохоже, чтобы его недавно открывали.

Я встал на цыпочки, пытаясь заглянуть во двор.

Собственно, увидел я немного: зеленую лужайку, которая, в отличие от изгороди, показалась мне ухоженной; несколько разнообразной формы камней, которыми была вымощена дорожка. Она поднималась вверх по холму… Больше я ничего не разглядел.

Перелезть через изгородь было мне не под силу. Я стал высматривать подходящего размера дырку и тут заметил за изгородью скрытую зарослями старую каменную стену. Поверх нее лежала колючая проволока – еще одно препятствие на пути к намеченной цели.

Да и зачем мне туда понадобилось? И к чему вообще все эти заграждения?

Меня раздирало любопытство, хотя я совершенно не представлял себе, каким образом то, что находится за этой изгородью, может быть связано с девочкой, оказавшейся в моем доме.

Но я ощущал эту связь, можно сказать, желудком.

Потому что, даже если на самом деле ее не было, я получил достаточно сигналов, чтобы заинтересоваться тем, что находилось за этим забором.

То, что я журналист, само по себе не давало мне права вторгаться на чужую территорию. Я не мог также утверждать, что именно сюда направлялась по лесной тропинке моя ночная гостья, но из всех дачных участков, с большими и маленькими виллами, наиболее подозрительным выглядел именно этот.

Я прошел вдоль изгороди сначала в одну, а потом в другую сторону.

С одного края земля была ровной, и на ней стояла желтая избушка с белыми углами и рамами. В противоположном конце участка, на скалистом возвышении, просматривалось что-то вроде дома из коричневого кирпича с большими окнами, в стиле функционализма, какие возводили в пятидесятые годы. Ограды вокруг него я не увидел, но проход к дому затрудняли окружавшие его скальные выступы. Должно быть, в свое время такая архитектура считалась революционной.

Я подошел к избушке, но там никого не оказалось. Такое впечатление, что хозяева даже заколотили ее и уехали. Что и говорить, странное решение накануне праздника летнего солнцестояния.

Если бы удалось обнаружить тропинку к большому дому, я обязательно бы ею воспользовался, однако таковой не просматривалось. Тогда я решил вернуться домой, сесть в машину и попытаться подъехать к вилле с другой стороны, где, как мне казалось, должен быть главный вход. До сих пор я считал, что изъездил все дороги и тропки в окрестностях Сольвикена, но среди них ни одна не вела к окруженному скальными выступами загадочному дому.

Я отошел метров на двадцать пять в сторону и остановился за кустарником, плохо соображая, зачем все это делаю. Что, собственно говоря, я надеялся таким образом уяснить? С другой стороны, многолетний опыт убеждал меня в том, что главное в журналистской профессии – терпение. Но сейчас, похоже, ждать было нечего, и, простояв с четверть часа, я ушел восвояси. Случайный прохожий мог бы, пожалуй, принять меня за вуайериста, но вокруг никого не было.

Сев в машину, я проехал по улочке два раза, прежде чем заметил узкую лесную дорожку, пересекавшую рощицу, на которой паслись две лошади. У одной была челка, делавшая ее похожей на певицу из старой группы тяжелого рока. Лошади не отреагировали на мое появление. Через несколько минут я вырулил к воротам и стене, которая в этом месте была вдвое выше и по крайней мере впятеро шире, чем с другого конца двора. Если, конечно, это была та же самая стена.

Я поставил машину на обочине дороги метрах в пятидесяти от стены, подошел к воротам и заглянул во двор. Зеленая лужайка – вот все, что удалось мне увидеть. Трава была недавно пострижена. Вдыхая восхитительный свежий запах, я невольно залюбовался безукоризненными линиями газона. Ворота с этой стороны держались на двух толстых бетонных столбах. На одном я заметил домофон. На стене, по обе стороны от ворот, были вмонтированы две камеры слежения. Одна смотрела прямо на меня. Трудно было сказать, поворачивалась ли она автоматически или кто-то управлял ею из дома, но она следовала каждому моему движению. Я хотел помахать рукой в глазок, но воздержался.

Что мне было делать? Звонить? А потом? Представиться курьером фирмы «С доставкой на дом»? Но где в таком случае мои товары? Глупая идея. Между тем дом не подавал никаких признаков жизни.

Я мог бы назваться журналистом и сказать, что готовлю репортаж о жизни людей в сконской глубинке. Я сам видел в газетах такие материалы прошлым летом. Но со мной не было фотографа. Кроме того, меня могли узнать, а если при этом они догадывались, что девочка у меня, я рисковал в том числе и ее безопасностью. Не говоря уже о своей.

Я поежился. Дрожать от страха средь бела дня – на меня это непохоже.

Я огляделся. Дорожка, на которой я стоял, была гравийной, но выглядела выровненной и ухоженной. Кроме того, у меня создалось впечатление, что ею регулярно пользуются. Я не видел за стеной никаких строений, но предполагал их наличие. Я не знал, что это могло быть: частный дом или какое-нибудь учреждение. Возможно, частная лечебница. Для них обычно выбирают такие уединенные места. С наслаждением вдыхая свежий воздух, я размышлял о том, почему трава так здорово пахнет. Потом начал накрапывать дождь. Я сел в машину, повернул ключ зажигания и тут же пожалел об этом.

Потому что в этот момент меня осенило.

Ведь если дорогой кто-то пользуется, значит дом не безлюден.

Он не подавал никаких признаков жизни, но кто-то ведь подстригал сегодня эту лужайку?

Сворачивая на шоссе, я был вынужден остановиться, чтобы пропустить двух байкеров. Я проследил за ними в зеркальце заднего вида: оба свернули в сторону ворот. На парковке я развернулся и поехал обратно, но не увидел возле стены ни байкеров, ни мотоциклов. Дорожка упиралась в лужайку посреди леса слева от ворот, то есть байкеры, очевидно, проникли во двор. В задумчивости я постукивал по рулю.

Или стоит все-таки воспользоваться домофоном?

Возможно, но что мне в таком случае им сказать?

Убедительного предлога никак не удавалось придумать. Но я ведь всегда мог соврать, что заблудился.

Подрулив к воротам, я вышел из машины, оставив мотор работать на холостом ходу, и нажал кнопку.

В микрофоне что-то щелкнуло, но только и всего.

Я повторил попытку и на этот раз услышал женский голос:

– Что вам угодно? Сейчас не приемные часы.

Голос звучал резко, почти пренебрежительно. Или мне так показалось?

– Я заблудился. Мне нужно в Сольвикен, вероятно, я не там повернул.

– Поезжайте до шоссе, там повернете налево, – объявила женщина и завершила разговор.

Вернувшись в машину, я закрыл дверцу и позвонил Арне. Тот отвечал, что все хорошо, малышка смотрит по телевизору какой-то старый фильм про дождь.

– Вот уж не думал, что сегодня показывают такое, – удивился я.

– Это еще что, до этого был Нильс Поппе, он же солдат Бом[9].

– Помнишь банду байкеров, которая квартировала прошлым летом у вас в Андерслёве? – спросил я.

– «Темных рыцарей»? Да, были такие.

– «Рыцарей тьмы», – поправил я. – Что с ними сталось? Я не видел их герба на автомастерской. Ведь там была их штаб-квартира, когда в прошлом году я приезжал в Андерслёв?

– Коммуна выкупила мастерские, и их оттуда попросили. Собственно, коммуна всегда владела этим помещением. Она подняла арендную плату, и «рыцари» не потянули.

– И куда они делись, не знаешь?

– Нет, но могу навести справки.

– Передавай привет малышке, – попрощался я.

Завершив разговор, я развернулся и направил машину в сторону шоссе.

Кое-что, во всяком случае, мне удалось выяснить. Строгая женщина в домофоне сказала, что сейчас не приемные часы, следовательно, за стеной находилось какое-то учреждение.

Зато по возвращении в Сольвикен мне не пришлось долго искать газонокосильщика. Андрюс Сискаускас что-то объяснял двум своим «мальчикам», время от времени показывая в сторону веранды, где стоял Симон Пендер.

Андрюс всегда был полон грандиозных планов. Быть может, на этот раз ему вздумалось выстроить мост через залив Шельдервикен. К началу этого лета, во всяком случае, он соорудил при ресторане Симона Пендера коптильню.

Андрюс приехал из Литвы, где, как он сам говорил, работал адвокатом. В Сконе он начинал как сборщик овощей, дослужился до бригадира и со временем стал инвестировать заработанные деньги в строительство и автомобильный бизнес. Сейчас у него были свои рабочие, около дюжины выходцев из Литвы. Он называл их «мальчиками».

Этим летом Андрюс носил характерную стрижку маллет, белокурую бородку и что-то вроде кольца в правом ухе. На шее у него на золотом обруче висел акулий зуб, что уже откровенно отдавало модой семидесятых.

Зато он сразу понял, о каком доме я говорил. Он даже стриг там траву. То есть не сам он, конечно, а его «мальчики». У Андрюса было три газонокосилки, и все три всегда на ходу. Его территория простиралась от пригородов до Хельсингборга, от Йонсторпа и до Энгельхольма.

– Те, кто живет там, неплохо пристроились, – заметил Андрюс, имея в виду дом за стеной. – В Литве они живут в старых зданиях, да и кормят там плохо.

На словах «те, кто живет там» Андрюс покрутил пальцем у виска.

– Девяностопятипроцентники, ты имеешь в виду? – спросил я.

– Никаких девяноста пяти, я всегда даю сто, – отчаянно затряс головой Андрюс. Похоже, я переоценил его познания в шведском. – Потому что должен. Шведы не хотят работать, хотят только отдыхать. Но нужно иметь сто двадцать пять и десять процентов…

Я не стал уточнять у него, что все это значит, и вместо этого спросил:

– А кто владеет этим учреждением? Это ведь что-то вроде психиатрической лечебницы? Кто там всем заправляет?

– Этого я не знаю. Я посылаю счет-фактуру по мейлу, деньги поступают на счет. Я вообще с ними не вижусь.

– Но в самый первый раз, когда они тебя нанимали, неужели вы не встречались?

– Меня разыскал человек из Польши, по рекомендации. Я послал ему мейл, мы не встречались.

– Из Польши? – удивился я. – Но если он здесь, на него можно как-то выйти?

– Я не знаю, – пожал плечами Андрюс. – Но наведу справки, если хочешь.

Я кивнул.

– А ты никого не видел там, пока вы стригли газон?

– Никого. Все они были внутри. Может, им надо спать.

– Дашь мне мейл?

– Позже пришлю на мобильный.

Я вернулся в свой дом и зашел на сайт местной газеты. Там не оказалось ничего интересного. За исключением того, что какого-то нищего у входа в «Сюстембулагет» облили горчицей. Не исключено, что это был тот самый старичок, которого я там видел.

Я набрал в «Гугле» «Рыцари тьмы», но и это мало что дало. В серии репортажей утренней газеты сообщалось, что «рыцари» воюют с двумя другими байкерскими группировками, названий которых я не нашел.

Тут мой мобильный издал звук, похожий на удар по клавишам старой печатной машинки, и это означало поступление эсэмэски.

Андрюс прислал мне адрес тех, кто, по его словам, заправлял в психиатрической лечебнице. Я не представлял себе, что мне с ним делать.

Написать им и спросить, сколько стоит у них подлечиться? Если они, конечно, вообще этим занимаются. Или поинтересоваться, зачем к ним ездят байкеры?

Хотя, возможно, байкеры понятия не имеют о том, что творится за стенами дома. С другой стороны, кто сказал, что у «рыцарей тьмы» не бывает душевнобольных мам?

* * *

Ей понадобилось еще несколько дней, чтобы изучить окрестности, прогуливаясь до гавани и обратно, вдоль побережья и по многочисленным улочкам.

Она привыкла к одиночеству и даже полюбила его. Во всяком случае, научилась извлекать из него пользу.

Ее муж изменился с тех пор, как начал зарабатывать большие деньги.

Вполне возможно, что удачливость не пошла ему на пользу.

Она не вникала в детали его нового – такого уж и нового? – проекта, в которые ее все равно никто не собирался посвящать.

Нет, она не была глупа, даже если в свое время не слишком усердствовала в школе и избегала умников, чтобы не выглядеть на их фоне дурой.

Но каждый раз, когда она пыталась о чем-нибудь расспросить или высказывала свою точку зрения, муж отвечал, что ей не следует так напрягать свои слабые мозги. А свекор со свекровью только смеялись:

– Иди лучше поговори с подругами о моде и косметике. Ты ведь всем им можешь накрасить ногти?

То, что она училась на маникюршу, когда познакомилась с их сыном, было вечной темой их шуток.

Они и не догадывались, что ей кое-что известно и что она продолжает копать дальше.

* * *

Инспектор криминальной полиции Эва Монссон, к моему удивлению, совсем не рассердилась на то, что я не обратился к ней сразу. Быть может, потому, что была по уши в работе и просто не могла думать ни о чем другом.

Эву включили в состав группы по борьбе с экономическими преступлениями. Я заехал за ней в Стуруп, и по дороге в Мальмё она взахлеб рассказывала о том, чем там занимается.

Собственно, аэропорт больше не называется Стуруп, теперь это просто аэропорт Мальмё. Вывеску сменили, но разбросанные по полю продолговатые здания рапсово-желтого оттенка остались те же. Хотя не совсем. Тоскливые строения восточноевропейского образца постепенно превратились в торговые центры – квинтэссенцию и венец западноевропейской цивилизации. Сам я давно не бывал здесь, так что этот процесс прошел мимо меня.

Эва Монссон прислала мне сообщение с указанием рейса, и я предложил подбросить ее до Мальмё. Ко всему прочему, мне надо было с ней поговорить.

Однако вышло так, что говорила только она. Хотя я ничего не имел против этого. Мне нравился ее голос и сконский выговор.

Мы были знакомы больше года. Когда-то Эва носила короткую стрижку, теперь ее темные волосы отросли почти до плеч.

Она хорошо смотрелась с короткими волосами, но и с длинными ничуть не хуже.

Она вообще здорово выглядела, я всегда так считал.

Эва хорошо разбиралась в рокабилли, и мы подолгу могли болтать о музыкальных группах и виниловых синглах.

Правда, сейчас, когда она рассказывала о курсах в Стокгольме, ее карие глаза горели от негодования. Но это не убавляло ей привлекательности.

– Представляешь, какая скука эти лекции об отмывании денег! Нас учили, как правильно читать выписки из банковских счетов и как можно проследить перемещение финансов из России в Швецию и дальше, в Швейцарию или страны Карибского бассейна…

– Но ведь это чертовски интересно, – не соглашался я.

– Чертовски… – передразнила она. – Вот только не для меня. Курс вела бывший криминальный инспектор. Сама она давно завязала с полицией и теперь занимается компьютерной безопасностью банков и всем таким… Ну и получает, конечно… – Эва вздохнула, – не то что мы, простые смертные.

Мы миновали автозаправочную станцию возле Сведалы, где в прошлом году так называемый экзекутор подцепил одну из своих жертв. Это была молодая женщина, которую он высек и задушил, а мне потом прислал в конверте ее сережку. Ее тело нашли в машине на долгосрочной парковке аэропорта Мальмё.

Когда Эва остановилась перевести дыхание, я воспользовался моментом и рассказал ей о девочке из леса.

– И где она сейчас? – спросила Эва, когда я закончил.

– У Арне в Андерслёве.

– Пусть пока там и остается, – кивнула она. – Я наведу справки у одной коллеги из Хельсингборга. Они мне там кое-чем обязаны… – Некоторое время Эва молчала, как будто о чем-то думала. – И ты не знаешь, кто эта девочка? – наконец спросила она.

– Я видел ее всего несколько раз в прошлом году. Она проявляла интерес к нашей компании, но как будто чего-то боялась. Один раз Арне даже удалось угостить ее чашкой кофе.

Эва рассмеялась:

– И ты не догадываешься, кто мог бы ее преследовать?

Я покачал головой:

– Один из них высокий, как каланча, другой низенький и толстый, как бочка.

– И ты видел их потом в городе?

– Да. Они накупили там спиртного и загрузили его в белый джип.

– Номера не знаешь?

– Нет. Но там стояло «RUS». Это все, что смог сказать мужчина, который видел их возле «Сюстембулагета».

– Значит, номер русский.

– Что?

– Они из России. «RUS» на номере означает «Россия».

Я никогда не краснею, так уж я устроен. Иначе залился бы краской, как рак.

Потому что иногда я бываю так недогадлив, что стыжусь самого себя.

И я еще втолковывал девочке по дороге про русские автомобили!

Я ничего не сказал в ответ на замечание Эвы, только кивнул:

– И его можно разыскать?

– Белый внедорожник из России? Не исключено. Я наведу справки.

– Ты голодна? – решил я сменить тему.

– Немного.

Мы наскоро перекусили в китайском ресторанчике «Кин-Лонг» в Мальмё, а потом я отвез Эву домой.

– Ну и что мне теперь делать? – спросил я ее, прощаясь.

– Подожди до утра. Завтра я делаю в группе доклад о том, что узнала на курсах. А потом свяжусь с Линн. Ее фамилия Сандберг, она работает в полиции Хельсингборга.

Когда я вернулся в Андерслёв, Арне и девочка уже поели. Пока они пили кофе на кухне, я листал газеты, которые купил в киоске в аэропорту Мальмё. Но там по-прежнему ничего не было о пропавшей девочке.

Местная пресса вот уже в который раз сообщала о краже дизельного топлива с фермы, свастике на дверях дома престарелых и случаях насилия над женщинами. Наверное, то, что насильники ставятся в один ряд с воришками, можно считать приметой нашего времени.

Покончив с кофе, девочка уселась было ко мне на колени, но мы с Арне отправили ее принимать душ. Я помню, что в ванной шумела вода, когда я открыл местное приложение к газете, в которой когда-то работал сам. И первое, что я увидел, был белый джип.

Тот самый, в этом у меня не возникло никаких сомнений.

В статье сообщалось о каком-то известном миллионере, который переехал жить в Мёлле, но он интересовал меня меньше всего. На фотографии спиной к поселку стоял мужчина, а чуть выше по улице, возле отеля «Кюллаберг», припарковался белый внедорожник с тонированными стеклами. Номера я не видел, его заслонял перегородивший дорогу мотоцикл. Но тип, который курил возле джипа, и был тот самый толстяк, который со своим долговязым напарником преследовал мою ночную гостью.

Некоторое время я безуспешно пытался разглядеть, сидел ли кто-нибудь в машине, а потом пробежал глазами статью. В скупых и довольно корявых фразах журналист сообщал, что переехавшего в Мёлле миллионера зовут Якоб Бьёркенстам, что он предпочитает держаться в тени и купил дом в глубинке, потому что там его корни.

О том, что это за корни, умалчивалось.

О джипе перед отелем с уличным ресторанчиком также не было сказано ни слова. Автор статьи Тим Янссон работал в газете еще при мне, коллеги называли его Щенок, и я считал его никуда не годным репортером. Имя фотокорреспондента, Бритт-Мари Линдстрём, тоже показалось мне знакомым. Тут же, в газете, я нашел их телефоны и мейлы.

Я показал газету Арне:

– Вот автомобиль, который я видел в Хёганесе, и парень, который преследовал девочку.

Арне пробежал глазами статью:

– Ну и что нам это дает?

– Не так уж и много, – согласился я.

Мы совсем упустили из виду стоявшего рядом с джипом главного героя материала. В отличие от девочки. Она только что вернулась из душа и взобралась ко мне на колени, когда вдруг в поле ее зрения попал снимок. Громко вскрикнув, девочка тут же убежала в гостиную, бросилась там на кровать и с головой накрылась одеялом. Я пошел за ней и попытался успокоить, что оказалось непросто, ведь я не имел почти никакого опыта общения с детьми.

– Пойдем на кухню, – утешал я ее. – Уж лучше сидеть там со мной и Арне, чем дрожать здесь одной под одеялом. Они сюда не придут, никто не знает, что ты здесь.

Арне достал из морозильника брикет мороженого и, пока малышка ела, внимательно перечитал статью несколько раз. Из динамиков лилась песня «Такова жизнь». Арне бурчал себе под нос и заметно нервничал. Статья и в самом деле мало что нам давала.

Итак, Якоб Бьёркенстам, «подпольнейший шведский миллионер сорока восьми лет». Именно так, «подпольнейший». Я невольно задался вопросом, куда смотрел редактор. Недавно Бьёркенстам купил летний дом в Мёлле. Здесь его корни, и он намеревается инвестировать немалые деньги в развитие коммуны, у которой, по его мнению, большое будущее. И никакой конкретики, ни о доме, ни об инвестициях. Зато сообщалось, что Бьёркенстам разбогател за счет каких-то махинаций на Востоке. Каких именно, не уточнялось. Вообще, складывалось впечатление, что журналист не вполне вник в суть дела, что меня, впрочем, нисколько не удивило. Вопрос о том, был ли Бьёркенстам женат или холост, опять же не затрагивался. Говорилось только, что при всем при том он остается стокгольмцем, решившим проводить летний отпуск на лоне прекрасной природы Северо-Западного Сконе.

Тем не менее на снимке Бьёркенстам выглядел даже очень неплохо. Широкая улыбка обнажала ровный ряд зубов. Густые волосы зачесаны набок, а в лице что-то неуловимо мальчишеское, что часто встречается у представителей высшего общества, независимо от их возраста. На миллионере были светлые брюки и легкий темный жакет. Ворот белой рубахи расстегнут. Выражение лица такое, будто он флиртует с фотографом.

Я отложил газету. Арне всплеснул руками, будто желая сказать: ну и что же нам теперь делать?

Я взял ладошки девочки и задумался, пытаясь сформулировать свою мысль.

– Ты его знаешь, Якоба Бьёркенстама?

Девочка глубоко вздохнула. Потом вырвала свои руки из моих и сложила на груди. Некоторое время она молча смотрела в сторону стола, где стоял компьютер Арне.

– Я искал тех, кто преследовал тебя, – сказал я. – Это их машина на фотографии.

Глаза ребенка наполнились слезами. Они катились по щекам крупными каплями, но девочка по-прежнему не издавала ни звука. Я протянул ей бумажные полотенца. Она утерла лицо, но соленый поток не иссякал.

– Что я могу для тебя сделать? – в отчаянии спросил я.

Она, конечно, не имела об этом ни малейшего понятия. Просто встала, обошла стол и снова взобралась ко мне на колени. Когда, содрогаясь от рыданий, девочка обняла меня за шею, я почувствовал, что у меня намок воротник.

– Успокойся, мы все уладим… – повторял я, поглаживая девочку по спине, – так или иначе… Мы с Арне всегда на твоей стороне… Ты и я… Мы не так много знаем друг о друге… но мы вместе, а это не так уж и мало…

Когда малышка наконец уснула на кровати в гостиной, а Арне пошел смотреть телевизор, я сделал два звонка: Щенку и его фотокорреспонденту. В обоих случаях включился автоответчик, на который я был вынужден надиктовать, кто я такой и что мне нужно. Судя по сигналам с телефона Щенка, тот находился за границей.

Потом я сел к компьютеру и набрал имя Бьёркенстама в «Гугле». Обнаружились две небольшие статьи в Википедии: одна по-шведски, другая по-английски. Не исключено, что именно они послужили для Щенка единственными источниками информации. Содержащиеся в них сведения были скупы и поверхностны и ничего не прибавляли к его заметке. Кроме разве того, что «подпольный миллионер» сколотил свое состояние на каких-то сделках в России и Украине. Об этом Щенок не упомянул. Быть может, просто потому, что понятия не имел, где находится эта самая Украина.

Там же я нашел четыре снимка Бьёркенстама. Два из них походили на фотографии в паспорте. Еще на одном он, совсем молодой, позировал в боксерских перчатках и белой майке. Наконец, на четвертом он был в смокинге, рядом с женщиной в длинном платье. Похоже, этот снимок сделали на торжественном приеме или церемонии вручения какой-нибудь премии. «Якоб Бьёркенстам с женой Агнетой» – гласила подпись внизу.

Супруга едва доставала ему до плеча. Темные волосы миллионера были взъерошены. Эта прическа в стиле ретро, отдававшая модой шестидесятых, наверняка обошлась в целое состояние.

Глаза женщины блестели. Оба победно улыбались в камеру.

Были и другие статьи, в «Дагенс индустрии» и «Афферсвельден», но и они мало что мне прибавили. Похоже, Бьёркенстамы несколько лет прожили за рубежом.

Я по-прежнему не понимал, какое отношение имеет ко всему этому белый внедорожник. Но одно то, что он зарегистрирован в России, где у Бьёркенстама был бизнес, подтверждало существование этой связи.

Около одиннадцати часов зазвонил мой мобильник. Приняв вызов с неопознанного номера, я услышал в трубке женский голос:

– Это Харри Свенссон?

– Точно.

– Простите, что отозвалась не сразу, я была на работе… Это Бритт-Мари, фотограф… Бритт-Мари Линдстрём…

Я объяснил ей, что меня интересует снимок, который она сделала в гавани в Мёлле: миллионер Якоб Бьёркенстам на фоне белого автомобиля. Скорее даже этот автомобиль.

– Вы ведь, наверное, сняли больше. Есть еще фотографии?

– Не так много. Меня торопили. Всего-то щелкнула раз семь или восемь, в лучшем случае.

– Я не знаю, каким образом… – смутился я, – но нельзя ли увеличить изображение автомобиля, по крайней мере, той его части, где номер?..

– Не совсем понимаю, о каком автомобиле вы говорите, – замялась Бритт-Мари.

– На снимке есть машина, приглядитесь… возле отеля. Рядом с ней курит какой-то толстяк…

– Хорошо, я попробую, – отозвалась женщина в трубке. – Картинки перешлю вам завтра утром, идет?

Я сообщил ей адрес электронной почты.

– И еще, мне нужно связаться с автором статьи, но он не отвечает…

– Его я совсем не знаю. Мы виделись в гавани, но только и успели, что сделать друг другу ручкой. Когда я подъехала, он уже закончил с интервью и садился в машину.

– О’кей, буду ловить его дальше, – отозвался я.

Сделав звонки, я отправился к Арне. На экране мелькали кадры новостей Си-эн-эн: бомбежки в Ираке, Сирии или секторе Газа… Женщины с воздетыми к небу руками, оборванные ребятишки среди опаленных руин… Дремавший в кресле старик не заметил, как я выключил телевизор.

Слушая громкий храп Арне, я невольно усомнился в том, что его дом – самое безопасное место для девочки. С моей стороны было, пожалуй, необдуманным и легкомысленным поступком обещать ей здесь надежное укрытие.

Чего я только ни боялся – леса, заброшенных кораблей и заводских корпусов, – но только не темноты. Да и кто станет утверждать, что шведская ночь накануне праздника летнего солнцестояния может быть темной и зловещей! Тем не менее в постели мне было не по себе, и это притом, что мне и раньше приходилось ночевать у Арне. Сквозь привычные ночные шумы прорывались странные, пугающие меня звуки.

Арне храпел.

Ветка царапала крышу.

Что-то упало с дерева и стукнулось о землю.

Потом в траве прошелестел ветер.

Ударился о стену ставень.

И при каждом шорохе у меня неприятно щекотало в желудке.

В оконные стекла стучали дождевые капли. Мне показалось, что ветер усилился.

При следующем порыве капли застучали в окно, как горошины.

На кухне затарахтел холодильник.

Потом мимо дома проехал автомобиль. Он как будто развернулся и встал.

Нервы мои натянулись еще сильнее.

Теперь мотор работал на холостом ходу.

Хлопнула дверца, послышались голоса.

Мотор смолк.

Снова хлопнула дверца, но шагов я не услышал.

«Должно быть, соседи», – подумал я.

Слева от Арне жила Йордис. Дальше стояли другие дома, с незнакомыми мне обителями.

Я попытался расслабиться и еще раз прокрутил в голове события последнего дня: появление девочки, мужчин, которые ее преследовали, вторжение в мой дом, загадочную виллу, байкеров, Якоба Бьёркенстама и снимок в газете, которого так испугалась девочка.

Все это меня нисколько не успокоило.

Тогда, вместо того чтобы считать овец, я принялся перечислять составы футбольных команд. Но запнулся на «Манчестер юнайтед», потому что никак не мог вспомнить, кто был центровым, кроме Стива Брюса, в их встрече с гётеборгской IFK в матче на Кубок Швеции в девяностые годы. Он был высокий, я буквально видел его перед собой. Конечно, я мог бы справиться в «Гугле», но в моем случае это было бы откровенное жульничество.

Тогда я прислушался, не отдавая себе отчета в том, что, собственно, хотел услышать. Потом решил посмотреть на девочку и поднялся с постели.

Она казалась погруженной в глубокий, спокойный сон.

Как и весь Андерслёв, кроме Харри Свенссона.

Я вернулся в постель.

* * *

На первых порах она не придавала этому большого значения, но со временем поняла, что ожесточенные дискуссии между сыном и родителями на повышенных тонах означали, что тот в чем-то потерпел неудачу. Такое случалось нередко. Очевидно, он был не таким успешным, каким хотел казаться.

Сама она, как и ее супруг, участвовала в том, что называлось их семейным бизнесом. Это ее изображение красовалось на упаковках всевозможных продуктов: булок и колбасы, пакетов с замороженной клубникой, птичьими тушками, котлетами, на лотках с нарезками и прочими вкусностями. Поначалу это казалось ей забавным, а потом порядком смущало, и она стала избегать магазинов, торгующих продукцией счастливого семейства. Кроме того, супруг вдруг решил, что ей пристало закупаться исключительно на Эстермальмском рынке.

Когда родился сын, появился новый рекламный снимок.

На нем была и любимая собачонка свекрови. Она сидела на коленях хозяйки и выглядела счастливее их всех.

Когда она умерла, сделали другой снимок, с новой собакой.

Эта реклама красовалась на магазинах низких цен, которыми владел ее свекор, по всей Швеции. В рекламном бюро снимок снабдили коротким текстом о том, как важна семья, особенно в наше время. В чем особенность именно нашего времени, не уточнялось. Вопрос о том, как именно влияет крепость семейных уз на толщину колбасной нарезки, также оставался открытым.

И только ей одной это казалось забавным, так что она смеялась каждый раз, вспоминая эту рекламу.

* * *

Когда ее родители развелись, дочь с матерью продолжали жить на отцовском подворье, в отдельном доме. Ей повезло: из всех возможных вариантов она предпочла бы этот. Некоторые из ее одноклассниц жили неделю с мамой, неделю с папой, другие проводили с отцами только воскресенья.

Здорово, что им с мамой не пришлось переезжать, и она в любое время могла выбирать между отцовской виллой и домом, где жила ее мама.

Отец с матерью оставались друзьями. Другие мальчики и девочки сильно страдали от постоянных ссор между родителями – из-за одежды, семейных обязанностей, из-за того, кому что делать, кому заезжать за ребенком и кому за ним присматривать, но прежде всего – из-за денег.

Ее мама занималась магазином при ферме: торговала картофелем, помидорами, луком, ревенем, яблоками, соками, огурцами, свеклой, цветной капустой, салатом и всем прочим, что только может производить крестьянское хозяйство.

В то утро мама сварила кашу и устроилась за столом с чашкой чая и утренней газетой. Дочь, в отличие от нее, пила только кофе, к этому ее приучил отец. Девочка наливала себе молоко и уже собиралась завтракать, когда во двор завернул автомобиль.

Поначалу они не отреагировали. И покупатели, и поставщики постоянно подъезжали к магазину на машинах. Иногда на велосипедах – такие звонили в подвешенный на крыльце колокольчик. Но на этот раз через открытую дверь послышались раздраженные мужские голоса. Мать с дочерью насторожились. Потом что-то громко щелкнуло, хлопнула автомобильная дверца. Судя по звуку, машина выехала со двора.

– Что за черт? – раздраженно спросила мать.

Она отставила чашку, бросила газету на пол и выбежала за дверь.

Девочка оставалась на месте, пока не услышала крик – пронзительный, душераздирающий. Тогда она тоже выскочила во двор и, обегая угол дома, столкнулась с матерью, которая пыталась ее остановить, но было поздно.

Девочка уже увидела отца, неподвижно лежавшего на дороге.

Лицом вверх, с приоткрытым в безмолвном крике ртом.

Она сразу поняла, что папа мертв.

Ей захотелось кричать, но что-то сдавило горло.

III

Вторник, утро

Проснувшись, я первым делом схватил мобильник и обнаружил непрочитанную эсэмэску от Щенка. Он просил меня с ним связаться, потому что звонить из Таиланда чертовски дорого.

Арне с девочкой уже сидели на кухне. Он – за очередной разновидностью полезных для желудка хлопьев. Она жевала бутерброд с ливером и ломтиками помидора и огурца.

Я налил себе кофе и отправился в кабинет Арне позвонить. Обрушив на меня поток впечатлений о жизни в Таиланде – кого, собственно, интересовало, насколько мне это нужно и нужно ли вообще, – Щенок наконец признался, что не помнит никакого странного автомобиля. Судя по всему, он действительно встречался с Бьёркенстамом, и это меня удивило больше всего.

– Какого черта, Свенссон, это давняя история… Или сам не помнишь, как это бывает? Среда, вторая половина дня, на носу Мидсоммар[10], а мне еще работать. У нас в Стокгольме затевалась большая вечеринка с грилем, и мне надо было встретить поезд из Мальмё. Ну, я погуглил, скоренько набросал заметку и отослал в газету прямо из машины. Собственно, надергать мне удалось не так уж много…

– Меня больше интересует автомобиль, который стоял возле отеля, – перебил его я.

– Разве там был отель?

Тут я понял, что продолжать разговор не имеет смысла, и попросил Щенка перезвонить, как только он что-нибудь вспомнит.

Сразу по завершении этого разговора объявилась Бритт-Мари Линдстрём. Она как раз что-то снимала в окрестностях Сольвикена.

– У вас там, кажется, ресторан? – спросила Бритт-Мари.

– Ну… – замялся я, – вообще-то, это ресторан моего приятеля Симона Пендера… А сам я непонятно чем здесь занимаюсь…

– Не уверена, что у меня получится отправить вам фотографии по мейлу. Но ноутбук при мне, и я смогу показать их вам на мониторе, если пригласите на чашечку кофе.

– Сейчас я не дома. И мне потребуется чуть больше часа, чтобы туда добраться.

– В десять вас устроит? Я буду со своей напарницей.

Я сказал «о’кей» и вернулся на кухню.

Арне и девочка уже поели. Он разгадывал кроссворд, а она что-то рисовала в блокноте.

– Не представляю, что делать дальше, – признался я Арне. – Где искать Бьёркенстама в Мёлле? Я пытался найти адрес в Сети, но там ничего нет ни о нем, ни о жене, как ее… Агнете. Они ведь только что переехали, возможно, еще не успели зарегистрироваться.

– А что, Мёлле – такой большой город? – удивился Арне.

– Нет, совсем небольшой.

– Тогда поезжай, поговори с народом. Потолкайся в гавани, всегда найдется кто-нибудь, кто знает.

– Хорошая идея, – согласился я. – Сейчас у меня встреча с фотографом, это она снимала Бьёркенстама возле отеля. Ну а потом сразу в Мёлле…

Стоило мне помянуть Бьёркенстама, как Эмма подняла глаза. Боль или страх – трудно понять, что в них было. Я обнял ее, попрощался с Арне и вышел к машине.

На часах было чуть больше восьми, но я уже понял, что нам предстоит пережить один из самых жарких дней нынешнего лета. Солнце накалило камень, превратив переулок в подобие духовки, а воздух дрожал и переливался всеми цветами радуги, как это бывает в фильмах про Лос-Анджелес. Не исключено, что слухи о глобальном потеплении не такая уж ерунда.

Чуть к северу от Мальмё меня осенило: Гари Полистер, вот кто играл тогда в защите «Манчестер юнайтед» вместе со Стивом Брюсом! Гимнастика для мозгов вообще полезная вещь. Арне разгадывает кроссворды, я вспоминаю составы футбольных команд.

В Сольвикене было так же жарко, как и в Андерслёве. Зато, добравшись до дома на этот раз, я не обнаружил никаких следов взлома. Ключ, правда, по-прежнему застревал в замке, но комнаты я нашел в том же состоянии, в каком оставил.

Я позвонил Эве Монссон и спросил, что новенького. Но она только что проснулась, и ей было нечем меня порадовать.

Спустившись в ресторан, я разогрел в духовке два багета, выставил на стол чашки, масло и начинку для бутербродов. Я как раз наливал себе кофе, когда на поднимающейся от моря лестнице показалась Бритт-Мари Линдстрём.

– Вы одна? – удивился я.

– Напарница осталась в машине. Она из тех, кто предпочитает мобильники живому общению.

В шортах цвета хаки, белой футболке и стеганом жилете с множеством карманов всевозможных форм и размеров – я называю такие фотокуртками – Бритт-Мари выглядела как истинный папарацци старой закваски.

Она водрузила ноутбук на стол.

– Я разговаривал со Щенком, но…

– Со Щенком? – удивилась Бритт-Мари.

– Простите, вообще-то, он Тим Янссон, но коллеги называют его Щенок… по крайней мере, я его так называю…

Бритт-Мари кивнула, как будто действительно что-то поняла. Потом открыла крышку и включила ноутбук.

Не прошло и минуты, как на мониторе появились интересующие меня фотографии.

Всего четыре штуки. Первая – исходный снимок Якоба Бьёркенстама на фоне белого джипа. Остальные так или иначе представляли собой увеличенное изображение автомобиля. Разобрать номерной знак, несмотря на все старания Бритт-Мари, ни на одном из них не представлялось возможным: мешал стоявший поперек дороги мотоцикл.

При этом мне показалось, что за рулем внедорожника кто-то сидит.

На двух снимках толстяк с сигаретой смотрел в землю, чуть скосив глаза. На третьем он глядел прямо в камеру. Тогда у него еще не было красной отметины на щеке. Очевидно, она появилась позже.

– Вообще-то, я надеялся разобрать номер, – робко напомнил я.

– Понимаю, но я сделала все, что в моих силах, – ответила Бритт-Мари.

Она была брюнеткой и носила короткую стрижку с косой челкой. Круглое лицо с мягкими чертами выглядело вполне дружелюбно. Оторвавшись от монитора, Бритт-Мари кивнула в сторону гавани и залива Шельдервикен:

– Здесь так красиво! Вот так бы и сидела тут с вами до самого вечера…

– И что вам мешает?

– Делаем рекламу мороженого.

– Обычная летняя работа, – рассудил я.

– Именно этим я и занимаюсь каждое лето на протяжении последних сорока лет. – Она вздохнула. – Да, в следующем году мне стукнет шестьдесят и я выйду на пенсию… Надеюсь, газета доживет до этого времени. Разные ходят слухи: что кто-то собирается нас купить, что мы превратимся с бесплатную листовку, что будем существовать только в Интернете…

– С газетами сейчас положение сложное, – согласился я.

– Я слишком стара для всего этого. У меня внуки, и я не хочу делать рекламу мороженого. Да, я люблю фотографировать, но кому сейчас это нужно? Вон та девушка, – она показала в сторону машины, – сможет не хуже меня снять мороженое на мобильник. – Бритт-Мари кивнула на монитор. – А зачем вам все это надо, простите за любопытство?

– Сам не знаю, – пожал я плечами. – Есть основания полагать, что эта машина имеет отношение к делу, которое я сейчас распутываю. Но какое именно – это я пока плохо себе представляю.

Я не стал рассказывать ей, что девочка, которая прячется в доме Арне, узнала Бьёркенстама на фотографии.

Бритт-Мари намазала багет маслом и положила сверху ломтик копченой колбасы:

– Хлеб сами печете?

– Да, у нас работает повар из Литвы. Готовит для посетителей и печет хлеб. – Я развернул к себе ноутбук и принялся кликать на фотографии. – А что вас, собственно, заставило отправиться в Мёлле в тот день?

Бритт-Мари ткнула пальцем в изображение Бьёркенстама на экране:

– Не знаю, просто мне сказали, что надо снять этого человека. Сама я газет не читаю, поэтому понятия не имею, в чем там дело.

– Я читал эту статью, но тоже мало что понял, – признался я.

В этот момент у нее засигналил мобильник.

Выудив его из кармана, Бритт-Мари водрузила на нос очки с квадратными стеклами.

– Напарница прислала эсэмэску. Пожалуй, я засиделась…

– Большое спасибо за помощь.

– Я сделала не так много, – заскромничала Бритт-Мари. – Очень приятно было снова навестить эти места. Последний раз я была в Сольвикене несколько лет назад.

– Заходите как-нибудь вечером, – предложил я. – Отблагодарю вас бесплатным ужином. У нас барбекю каждый вторник. – Бритт-Мари уже спускалась по лестнице к гавани, когда я снова ее окликнул: – А сами-то вы помните тот автомобиль возле отеля? – (Она отрицательно покачала головой.) – Что, совсем ничего не помните?

– Нет, а с какой стати? – удивилась она.

– Да так, странно…

– Помню, жарко было. Я поздоровалась с репортером, и он сразу уехал. А потом я несколько раз щелкнула Бьёркенстама, вот и все… Это заняло не больше минуты.

– И когда вы закончили, Бьёркенстам оставался в гавани? – поинтересовался я.

На некоторое время она задумалась, а потом тряхнула темными волосами:

– Не знаю. Он все ходил туда-сюда по парковке, но потом…

– Пошел к машине? – подсказал я.

Она снова покачала головой:

– Нет, не помню.

– Дайте мне знать, если вспомните, хорошо? Пришлите эсэмэску.

Она помахала мне, выезжая на трассу. Девушка на пассажирском сиденье даже не взглянула в мою сторону.

Я убрал со стола, загрузил тарелки и чашки в посудомоечную машину и спустился во двор.

До сих пор в Мёлле я бывал разве проездом. За последние годы городок, безусловно, изменился, я бы сказал, опошлился, однако в высших слоях общества по-прежнему находились чудаки, предпочитавшие проводить отпуск здесь. И летом население Мёлле утраивалось, не в последнюю очередь благодаря им.

Вообще, Мёлле считался чем-то вроде сконского Вавилона – вместилища пороков, где предаются разврату богачи. Возможно, причиной тому было существование здесь в прежние времена общих для мужчин и женщин пляжей. Обо всем этом я имел весьма слабое представление по выцветшим черно-белым снимкам, с господами в соломенных шляпах и дамами в закрытых купальных костюмах и с полосатыми зонтиками. Здесь отдыхало высшее дворянство и королевская семья. Одна хоккейная звезда устроила как-то впечатляющее свадебное торжество, а потом как будто даже купила дом.

На этот раз первым, что бросилось мне в глаза, оказалась кемпинговая площадка, с людьми в тренировочных костюмах, машинами, велосипедами, палатками, столиками с лото и целым лесом параболических антенн. На подъезде к самому городку, где слева открывался вид на залив Зунд, стояла часовня, а еще дальше влево – железнодорожная станция. Я миновал гончарную мастерскую, пекарню, где выпекают кислый хлеб специально для стокгольмцев, и наконец выкатил к морю.

Развернувшись на парковке в гавани, я въехал на холм, обогнул квартал и остановился возле отеля «Кюллаберг». Теперь мой автомобиль стоял на том самом месте, где и белый внедорожник на снимке Бритт-Мари.

Пирс в гавани Мёлле длинный, и вид с него открывается действительно впечатляющий. Слева Зунд, переходящий в Каттегат, прямо вдали угадываются очертания Кюллаберга, а справа характерные для Мёлле белые дома взбираются вдоль крутого холма прямо к «Гранд-Отелю», с веранды которого весь городок виден как на ладони. При этом сам отель, таким образом как бы венчающий Мёлле, похож на средневековый замок.

Я никогда не бывал в местных кафе. По пятницам и субботам здесь предлагали креветок под изысканную живую музыку. То, что называлось «Thai Take Away»[11], имело вид старомодного сосисочного киоска. Неподалеку я увидел несколько столиков под разноцветным зонтиком, так что перекусывать в машине не было необходимости. Дальше, рядом с сувенирной лавкой, была еще одна закусочная, где не усматривалось ни одного свободного места, а из-под брезентового козырька доносился запах жареной рыбы.

Я вернулся к отелю «Кюллаберг», где как раз выставили доску с начертанными мелом предложениями дня. И тут мне пришло в голову: толстяк на снимках Бритт-Мари смотрел вовсе не в землю – он изучал меню.

Я вошел в отель. Служитель убирал в холодильник бутылки пива, молодая женщина с собранными в хвост светлыми волосами в паре с темноволосой коллегой постарше накрывала столы. Я осторожно приблизился и спросил, не замечали ли они здесь поблизости белый внедорожник с русским номером.

Все трое ответили отрицательно.

На мое счастье, никто из них не поинтересовался, зачем мне это нужно, потому что я не успел придумать подходящую случаю ложь.

Улица, на которой стоял отель, называлась Аллея Юлленшерны. Чуть выше, метрах в двадцати пяти, припарковался трейлер. На тротуаре, за кемпинговым столиком под брезентовым зонтиком, обедали мужчина и женщина – фрикадельки, отварной картофель и два больших бокала «Гюльд». Она в бикини, он в плавках. По его толстому животу ручьями стекал пот.

– Все-таки здесь замечательно! – восхитился я, придав лицу соответствующее выражение.

– Здорово! – согласилась дама.

– Я люблю Мёлле, – поддакнул ее спутник.

Говор выдавал в них выходцев не то из Вермланда, не то из Даларны. Я эти диалекты не различаю.

– Собирался встретиться здесь с друзьями, – продолжил я, – но мы разминулись. Вы не видели где-нибудь поблизости большой белый автомобиль с темными стеклами?

– Джип? – переспросил мужчина.

– Точно.

– Русский?

– Да.

– И откуда у них только деньги на такое, – удивилась его спутница. – Россия ведь такая нищая страна…

Женщина сделала хороший глоток пива. Похоже, она успела выпить не один бокал, потому что слово «Россия» произнесла очень невнятно.

– Так вы его видели? – не удержался я.

Мужчина вытер пот под обвисшей грудью и выбросил бумажное полотенце в сточную канаву.

– Был такой, и вчера и сегодня.

– Где? Здесь?

– Да, вчера я видел, как они приехали, а сегодня рано утром – как уезжали. Вот туда… – Мужчина показал в сторону пересекающего Аллею Юлленшерны переулка.

Я подумал было прогуляться пешком, но потом все-таки сел в машину.

Проехав пару раз в одну и в другую сторону, я стал петлять по окрестным улочкам и закоулкам, пока наконец не оказался в тупике, перед открытыми решетчатыми воротами. В глубине двора стоял трехэтажный дом, с патио, балкончиками и орнаментом на стенах – не то новодел, не то подновленный старый особняк. На террасе стояла женщина в больших солнечных очках и с наброшенной на плечи легкой шалью. Мне показалось, что под шалью был купальник. Увидев меня, незнакомка всплеснула руками, словно удивляясь тому, как меня угораздило сюда заехать. Я виновато пожал плечами, развернулся, въехав во двор, и снова взял курс в направлении аллеи.

Белого джипа нигде не было.

Уже на выезде из города меня осенило, что Мёлле можно покинуть по одной-единственной дороге. На обочине я увидел строение, напоминавшее автозаправочную станцию в старых американских фильмах. «Standard Motor Oil» – гласила вывеска над дверью. Именно это место показалось мне идеальным пунктом для наблюдения за трассой. Я припарковался и стал высматривать белый джип.

Прошло полчаса. За это время я успел прослушать множество глупых викторин и других развлекательных программ местного радио, от которых у меня разбухла голова. Мимо проносились автобусы, трейлеры, автофургоны, легковушки – поразительно много с открытым верхом. Были и мотоциклы, и джипы – всех цветов и оттенков, кроме белого. Одна молодая женщина на обыкновенном дамском велосипеде словно вышла из фильма конца пятидесятых. Ее юбка так и развевалась вокруг почти коричневых от загара ног.

Чего я только не повидал за эти полчаса!

Все, что угодно, кроме белого внедорожника с русским номером.

Отчаявшись, я продолжил путь в направлении Сольвикена, когда мне вдруг пришло в голову: будь на моем месте Арне Йонссон, он бы так легко не сдался.

Пристыженный, я сделал разворот и снова поехал в Мёлле.

Выходя из машины, я чувствовал себя так, словно из морозильной камеры шагнул в жарко натопленную баню. Солнце палило, асфальт буквально плавился под ногами, и я был счастлив, что, по крайней мере, надел кепку. Внезапно я обнаружил себя на пороге закусочной, где, если верить вывеске, продавали лучшие в округе вафли.

Вафель я не ел давно. Возможно, я успел позабыть их вкус и то, как они должны выглядеть. Так или иначе, предложенный мне продукт напоминал засахаренную резину, и я был сильно разочарован. Взбитые сливки тоже мне не понравились, хотя их я съел довольно много. Для себя я уже решил взять пример с Арне Йонссона и как бы невзначай поинтересовался у продавщицы насчет Бьёркенстама и белого джипа.

Но и здесь ей нечем было меня порадовать.

– Собственно, я из Мальмё, – объяснила девушка. – В Мёлле я только пеку вафли. Вам стоит поговорить с капитаном, его офис во-он там… – Она кивнула в сторону открытой двери неподалеку.

На домике капитана красовалась вывеска «Директор порта».

Выбросив оставшиеся вафли в мусорную корзину, я хотел было постучаться, но потом, поскольку дверь стояла нараспашку, решил, что хозяина на месте нет.

Он оказался почти одного роста со мной. Коротко стриженные светлые волосы, темно-синие шорты. Торчавший из бокового кармана карандаш и подтяжки на голом торсе делали его похожим на столяра-любителя.

– Я, наверное, некстати… – извиняющимся тоном начал я.

– Вовсе нет, я просто решил подышать свежим воздухом. Вчера был в Копенгагене на концерте… На обратном пути пришлось уступить руль другому, если вы меня правильно поняли. – Капитан коротко рассмеялся. Он и в самом деле выглядел усталым.

– Кто-то из знаменитостей?

– Кому пришлось уступить руль, вы имеете в виду?

– Нет, тот, кого вы слушали.

– Нейл Янг[12].

– Один или с группой?

– «Crazy Horse».

– Ну и как вам? Хорош?

– Он всегда хорош.

Капитан сделал несколько шагов в направлении моря, и только тогда я заметил, что он бос.

– А я так долго не выдерживаю. – Я показал на его ноги. – У меня слишком чувствительная кожа.

– Привычка, – объяснил капитан. – Я часто хожу босиком, а вот в ваших сапогах уж точно не выдержал бы.

– Привычка, – пожал плечами я.

– Вы, наверное, по поводу лодки? – предположил капитан.

– У меня нет лодки.

– Я имел в виду… взять напрокат, оплатить взнос…

– Нет. Просто я прочитал в газете, что сюда переехал Якоб Бьёркенстам. Я ищу его дом, продавщица вафель посоветовала обратиться к вам.

Мужчина остановился, потом резко обернулся и прищурился, глядя мне в глаза:

– А вы с ним знакомы?

Я отрицательно покачал головой:

– Только по газетам.

– Уж здесь и было разговоров о нем и его доме. Собственно, пропустить его вы не могли… Первый переулок после отеля «Кюллаберг», именно там, откуда вы выехали.

– Да, там я уже был.

Если мы с капитаном имели в виду один и тот же дом, то я даже разворачивался у них во дворе. И с балкона на меня смотрела женщина.

– А что за корни у него в Мёлле? – спросил я.

– Этого я не знаю. У Бёркенстама много денег, и часть их он собирается инвестировать в развитие коммуны. Поэтому ему здесь рады, и то, какие у него здесь корни, не имеет никакого значения. Я слышал, его родители любили отдыхать в Сольвикене летом. У них тоже водились денежки. Но они приезжали сюда из Стокгольма…

– Я тоже живу в Сольвикене.

– Может, тогда вы их знаете?

– Нет, – покачал головой я. – Вообще-то, я тоже из Стокгольма.

– Правда? – удивился капитан. – А говорите как местный.

– Родился в Мальмё. А что, Бьёркенстам показывается здесь на́ люди?

– На́ люди? – не понял капитан. – Что вы имеете в виду?

– Ну… гуляет в гавани. Вы его видели?

– Только один раз, когда он фотографировался для газеты.

– Как вас зовут?

– Дан Фрей, – представился капитан. – Но здесь все зовут меня Данне.

– Харри. – Я протянул ему руку. – Харри Свенссон. Одни называют меня Харри, другие Свенссон. Смотря кто…

– Любите Нейла Янга?

– Только кантри-репертуар. «На пляже» вещь просто фантастическая. Сольные композиции мне менее интересны.

– А мне у него нравится все, – признался капитан. – Нейл Янг – гений, куда лучше Дилана.

Я рассеянно кивнул, потому что и тот и другой заботили меня одинаково мало.

– Зато его жена часто здесь бывает, – заметил вдруг Дан Фрей.

– Чья? Бьёркенстама? – оживился я.

– Она гуляет здесь подолгу, – кивнул капитан, – или читает на пирсе. Обедает в ресторане во-он там… – Он кивнул в сторону столиков под брезентовым зонтиком.

– И когда ее здесь можно увидеть?

– Ну… сейчас, например, – ответил капитан.

– Сейчас?

Он показал в направлении «Гранд-Отеля»:

– Вон она идет. Выглядит просто роскошно.

На улице возле отеля действительно маячила женская фигурка. Большего я увидеть не смог. Оставалось удивляться зоркости Дана Фрея, который не только узнал женщину на таком расстоянии, но и рассмотрел, как она выглядит.

Только когда дама приблизилась, я узнал в ней ту, что стояла на балконе дома с решетчатыми воротами. Так я понял, где живет Бьёркенстам.

Она была в той же легкой шали, больших солнечных очках, летних брюках по щиколотку и блузе, где среди цветочного узора виднелось что-то похожее на попугая. Дама цокала по набережной босоножками на высоком каблуке, с большой берестяной сумкой через плечо.

– Понимаю, что вы имеете в виду, – кивнул я в ответ на замечание Данне.

– Собственно, кому как… – пожал он плечами.

Оба мы не спускали с нее глаз.

– А у Бьёркенстамов есть лодка? – спросил я.

– Нет.

– Странно, вам не кажется?

– А у вас есть лодка в Сольвикене? – (Я покачал головой.) – Ну вот видите.

– Судя по флагам, здесь очень много датчан. – Я посмотрел поверх лодок в сторону моря.

– Летом здесь одни датчане, – кивнул Дан Фрей. – Я хотел сказать, процентов восемьдесят судов из Дании.

Я оглянулся на фру Бьёркенстам… как бишь там ее по имени? Агнета? Да, именно так. Агнета Бьёркенстам подошла к лоткам с сувенирами. Что-то сильно выделяло ее из толпы туристов с кемпинговой площадки – не то одежда, не то манера двигаться. Одни ее брюки стоили не меньше небольшого катера под датским флагом. Трудно было поверить, что такая женщина всерьез интересуется деревянными ложками, на которых вырезано «Мёлле». В самом деле, проследовав мимо лотков, Агнета направилась к летнему кафе и устроилась за столом под брезентовым зонтиком.

– Возьму-ка и я себе кусочек рыбки, – сказал я Дану Фрею.

– Возьмите тост с камбалой, – посоветовал он.

В общем, я остался собой доволен. В умении разговорить нужного собеседника я, пожалуй, превзошел самого Арне Йонссона. Или все дело было в общительности Дана Фрея? Капитан сразу мне понравился, несмотря на его любовь к Нейлу Янгу.

Крохотный ресторанчик так и кишел народом, тем не менее место рядом с Агнетой Бьёркенстам оказалось свободным.

– Простите, можно тут присесть? – спросил я. – Или вы кого-то ждете?

Фру Бьёркенстам подняла на меня глаза и быстро огляделась по сторонам. Потом взяла стоявшую на соседнем стуле сумку и опустила ее на землю:

– Садитесь.

Говор был совсем не сконский, голос приятный, мягкий. А на блузе среди цветов действительно красовался огромный попугай.

Официант – совсем молодой мальчишка – поставил перед ней бокал белого вина.

Агнета достала книгу и погрузилась в чтение.

Я думал, теперь мальчишка примет заказ у меня, но он направился к другому столику, только что занятому шумной компанией.

– Пожалуй, здесь не скоро чего-нибудь дождешься, – заметил я.

Агнета подняла глаза, пожала плечами и снова вернулась к чтению.

Я заметил на ее губах легкую улыбку. Тут снова появился официант с лососевым салатом для Агнеты.

– Простите, я хотел сделать заказ, – обратился я к нему.

Мальчик посмотрел на меня с нескрываемым удивлением:

– Вот как! А я думал, вы вместе.

Агнета хихикнула.

– Трудно понять логику местных официантов, – заметил я, когда мальчик ушел. – Значит, если мы вместе, меня можно не обслуживать, а если порознь – тогда другое дело.

– Это точно, – поддакнула она, принимаясь за свой салат.

Я с удовольствием наблюдал, как она ест. Агнета разрезала лосося на маленькие квадратные кусочки и поддевала их на вилку, держа ее между большим и указательным пальцем. Потом закусывала кусочками огурца и помидора с паприкой и все тщательно пережевывала.

Наконец, после долгих напоминаний и пререканий, я получил свой тост с камбалой и бутылку воды. Что теперь мне было делать? Спросить, нравится ли ей книга? Или поинтересоваться, живет ли она в Мёлле и чем вообще здесь занимается?

– Что читаете? – спросил я наконец.

А ведь я сам терпеть не могу, когда меня отвлекают от чтения.

Агнета показала мне обложку. «Исчезнувшая» Гиллиан Флинн.

– По ней сняли фильм, вы его видели? – спросил я, и она покачала головой. – Я тоже не видел. Фильмы по прочитанным книгам всегда меня разочаровывают.

А ведь я мог бы рассказать ей куда более интересные вещи!

Например, о девочке, которая перепугалась насмерть, увидев в газете фотографию ее супруга. И о двоих мужчинах в джипе с русским номером, которые преследовали эту девочку.

Но об этом я умолчал.

Мне было на руку не выдавать свою осведомленность. Только так я мог вытянуть из нее то, что известно ей. Если ей вообще что-то известно.

– Вы живете в Мёлле? – поинтересовался я.

Агнета посмотрела мне в глаза, склонив голову набок:

– Только летом. Собственно, это мое первое лето в Мёлле.

– И всегда обедаете здесь?

Она кивнула:

– Здесь так уютно сидеть и наблюдать за людьми. Радуюсь, если принесут что-нибудь. И не жду обслуживания по высшему разряду.

Я уже заметил, что молодой официант перепутал заказы с разных столиков.

– Вы здесь живете? – спросила она.

– Да, неподалеку отсюда. Харри Свенссон, – представился я, протягивая ей руку. – У меня ресторан в Сольвикене, а в Мёлле я впервые за долгое время.

– Агнета. – Ее рукопожатие оказалось одновременно мягким и крепким. – Надеюсь, в вашем ресторане обслуживают лучше?

– Да, если только это делаю не я.

Она рассмеялась и попросила у пробегавшего мимо мальчика счет.

– Вообще-то, я просила красное вино, а мне принесли белого, – заметила она, когда он ушел. – Бедняжка, вероятно, страдает дальтонизмом.

Тут мы рассмеялись оба.

Агнета заплатила наличными и добавила мальчику пятьдесят крон на чай, несмотря на его рассеянность. На ее ногтях лежал полупрозрачный красный лак.

Потом встала со стула и попрощалась.

– Увидимся, – улыбнулся я.

– Не исключено.

Я проводил ее взглядом.

Я обязательно купил бы точно такие же брюки, если бы было кому. Если бы я знал, где продают такие и если бы имел на это средства.

Агнета Бьёркенстам не стала подниматься в гору к отелю «Кюллаберг», а забрала вправо, к старой пожарной станции, и пошла по набережной. Вероятно, к дому Бьёркенстамов можно было выйти и с этой стороны. Расплачиваясь, я понял, что мне принесли счет компании из пяти человек с соседнего столика, которая к тому времени, конечно же, благополучно успела смыться.

Больше мне в Мёлле делать было нечего. Я выяснил, где живет Якоб Бьёркенстам, и теперь даже опасался лишний раз показаться возле его дома, чтобы не навлечь на себя подозрения. Лучше ему было не знать о том, что я побывал в Мёлле.

* * *

Собственно, что в нем было такого?

Она сама себе удивлялась.

То есть со временем она, конечно, все поняла. И не раз обо всем пожалела. Еще до того, как все произошло, или уже после – этого она не помнила. Трудно бывает отследить собственные мысли.

Тогда они с Петрой и Марией отправились в новый ресторан, о котором так много писали и говорили. Он назывался «Стюрекумпаниет» и располагался на Стюреплан[13]. Следуя совету Марии, все три явились туда без лифчиков. Вероятно, только поэтому их и пустили. Уже у входа Мария посоветовала ей расстегнуть еще одну пуговицу на блузке.

Ей было неуютно и сразу захотелось уйти. Заведение оказалось совсем не в ее вкусе.

Его она заметила не сразу. Это Петра обратила на него ее внимание. Сама она в тот момент придумывала предлог, чтобы смыться.

– Во-он тот, видишь? – крикнула Петра ей в ухо. – Глаз с тебя не спускает!

Музыка гремела вовсю, поэтому ей потребовалось время, чтобы осознать сказанное. И все-таки она не понимала, о ком речь, пока официант не поставил перед ней бокал с чем-то красным.

– «Абсолют» с клюквенным соком от того молодого человека. – Он показал в направлении дальнего столика.

Действительно, там сидел парень в белой рубахе. Стильный и очень привлекательный. Встретив ее взгляд, он помахал рукой и широко улыбнулся.

Ей нравился его запах, его уверенность в себе и то, что он обхватил руками ее талию сразу, как только они познакомились.

Его родители жили несколькими кварталами выше, возле кинотеатра, который назывался «Парк». Молодой человек сразу пригласил ее в гости.

Никогда еще ей не приходилось бывать в такой большой квартире.

– Сколько здесь комнат? – спросила она.

– Двенадцать. Или четырнадцать, смотря как считать.

– И ты живешь с родителями?

– Иногда.

– А сейчас они где?

– Уехали в Сконе на лето.

Он поставил какую-то классическую музыку и достал из холодильника шампанское. А потом они сидели на широком, как автотрасса, подоконнике и смотрели на Хюмлегорден.

Шампанское оказалось бесподобным. Парень наклонился к ней, и она позволила ему расстегнуть ее блузу. Он ласкал ее одними кончиками пальцев и пытался поцеловать в губы. Он был решителен, но не стал настаивать, когда, после двух бокалов шампанского, она попросила его вызвать такси.

На самом деле домой ей совсем не хотелось. К тому времени она уже успела потерять голову.

Раньше ей не приходилось общаться с парнями его круга.

Он оплатил ей такси до Худдинге. После его огромной квартиры в Эстермальме собственная показалась тесной, как спичечный коробок. В его комнате не было афиш молодежных рок-групп, зато висели картины неизвестных ей художников. Хотя, с другой стороны, кто в этом Эстермальме знает «New Kids»[14] или Майкла Джексона?

Ей понравилось, что он понял ее отказ.

А на следующий день мать осторожно постучала в дверь и пригласила ее к телефону. Она так и не поняла, кто дал ему их номер.

– В три я пришлю за тобой машину, о’кей?

Потом прибыл автомобиль. Водитель был в форменной фуражке с козырьком. Родители провожали ее, стоя на лестнице их дома в Худдинге.

Парень пригласил ее в кафе «Опера» на бокал шампанского и устрицы.

«Вдова Клико» было написано на этикетке.

На этот раз она позвонила домой и сказала, что переночует в городе.

* * *

Сразу по моем возвращении из Сольвикена позвонила Бритт-Мари. Посоветовала связаться с неким Ларсом Берглундом, бывшим редактором отдела новостей местной газеты, ныне пенсионером.

– Вам стоит расспросить его, он обязательно поможет. Берглунд из тех, кто знает все обо всем. Не скажу, что он обижен, он не таков. Но то, что его знания и опыт вдруг оказались невостребованными, безусловно, его огорчает.

– Обязательно позвоню ему, – пообещал я.

Ларс Берглунд ответил сразу, и у меня возникло чувство, что Бритт-Мари предупредила его о моем звонке. Я изложил суть дела, и бывший редактор тут же пригласил меня в свой дом в Лербергете.

Солнце палило нещадно, и брезентовый зонтик над столом в саду не спасал положения. Берглунд жил в двухэтажном особняке старой постройки – с классической остроконечной крышей и балкончиком на мансарде. Я ничего не имею против современных вилл с окнами от потолка до пола, но на фоне вычурных новостроек Лербергета дом Ларса Берглунда выглядел не музейным экспонатом, а самым большим архитектурным изыском в стиле ретро. Так иногда бывает и с модой, и с трендами.

Хозяин, сидя на табуретке во дворе, красил штакетник в желтый цвет. Он сосредоточенно обрабатывал дощечку за дощечкой и жевал трубку.

– Теперь любая мелочь отнимает у меня уйму времени, – пожаловался Берглунд, поздоровавшись. – Раньше все шло быстрее.

– Пахнет в любом случае хорошо, – улыбнулся я, вдохнув полной грудью. – Что может быть прекраснее запаха свежескошенной травы и свежей краски.

– Пойдемте на террасу, – пригласил хозяин. – Не то чтобы я плохо переношу жару, но такое солнце, как сегодня, лучше пересидеть в тени.

Преодолев несколько ступенек, мы расположились за круглым садовым столом, под зонтиком с дыркой посредине. Берглунд подвинул мне кресло-качалку, вероятно, такое же древнее, как и дом. Несмотря на тень, на террасе было немногим прохладнее, чем во дворе.

Вскоре на столе появились теплые булочки с корицей, чашки, блюдца, ложки и термос с кофе. Подняв с клумбы консервную банку, Берглунд с помощью металлической палочки вычистил в нее трубку, потом снова набил чашечку табаком и задымил.

Давненько я не видел, как курят старинные трубки.

Рослый и худой, Ларс Берглунд носил подвернутые снизу голубые джинсы и клетчатую рубашку, расстегнутую на шее. Но самое примечательное в нем было другое. Лицом бывший редактор как две капли воды походил на футболиста Хенрика Ларссона, разве что был бледнее и старше. И это сходство так меня поразило, что я уставился на него, забыв о приличии.

– Не вы один, – заметил Берглунд, угадав мои мысли. – Надо сказать, Хенрик – единственный из футболистов, на кого я хотел бы походить. Помните, когда он играл за HIF? Славные были времена, что и говорить, и для Хельсингборга, и для газеты.

– Коллеги, наверное, называли вас Хенке? – улыбнулся я.

– С чего вы так решили? – почти возмутился Берглунд. – Они даже Лассе меня не называли, потому что по виду я типичный Ларс.

Он рассказал о жене, умершей от рака легких пять лет назад. С тех пор он жил в доме один.

– За всю жизнь не сделала ни одной затяжки, – говорил он, помахивая трубкой. – Тем не менее ее нет, а я вот сижу здесь с вами.

Я отказался от второй чашки кофе, а Берглунд подлил себе еще и предложил приступить к делу.

– По телефону вы как будто сказали, что интересуетесь Якобом Бьёркенстамом и каким-то белым автомобилем в Мёлле?

– Это как-то связано с делом, которое я сейчас расследую, – кивнул я. – Но как именно, я еще не понял. Я беседовал с репортером, который писал о Бьёркенстаме в газете. Он совершенно не в теме. Этого следовало ожидать, судя по тому, что я о нем знаю.

– А самого Бьёркенстама вы не знаете?

– Читал о нем в газете, только и всего.

– Я тоже незнаком с ним, – заметил Берглунд. – А в газете, собственно, ничего не было. Здесь всем известно, что Бьёркенстам хочет инвестировать деньги в коммуну. Однако по своим каналам мне удалось выведать, что с этими деньгами не все чисто. И когда я увидел в газете тот белый автомобиль, первым делом понадеялся почему-то, что в статье речь пойдет именно об этом.

– Не все чисто? Что вы имеете в виду? В газете было сказано, что он «подпольнейший» шведский миллионер.

Берглунд глубоко вздохнул:

– Кого нынче интересует правда или настоящая сенсация? Газетам нужны «звезды», только и всего.

– Так что не в порядке с его деньгами?

– Точно не знаю, но один заслуживающий доверия информатор посоветовал мне обратить внимание на источники его доходов. Разумеется, я тут же позвонил в редакцию, навел на след, но… кто станет меня слушать? Для них я всего лишь полоумный старик, который от нечего делать мешает им работать.

– Любопытно, – заметил я. – И все-таки не вижу общей картины. Одна моя знакомая, инспектор криминальной полиции из Мальмё, говорит, что все подозрительное в конечном итоге как-то связано между собой. Я же в данном случае не прослеживаю никакой связи.

– Собственно, Якоба Бьёркенстама я почти не знаю. Зато был знаком с его отцом, Эдвардом. Ловкач был еще тот, никому так и не удалось схватить его за руку. Какие связи имел! Среди политиков, банкиров и – не в последнюю очередь – газетчиков. Всю жизнь балансировал, как на канате… и всегда уверенно приземлялся на обе ноги…

– Так что вам известно? – перебил я старика.

– Мой информатор намекал, будто Бьёркенстам не хочет связываться с муниципалитетом напрямую. Опасается, что начнут копать да выяснять… – На некоторое время Берглунд замолчал, будто подбирая нужные слова. – Наркотики! – вдруг выпалил он. – Ходят слухи, что все дело в них.

– Наркотики? – не понял я.

– Сам я не любитель бродить по лесу, но кое-кто из местных охотников как будто натыкался на целые плантации… Далеко, в глуши…

– И при чем здесь Бьёркенстам?

– Точно не знаю, но эти земли как будто принадлежат Бьёркенстаму.

– Хм…

– Вы, конечно, читали, какая война развернулась между группировками байкеров по всему Северно-Западному Сконе? А ведь дерутся они из-за наркотиков. Это главная, фактически единственная причина… Там ведь такие деньги крутятся, нам с вами и не снилось…

– Я слышал о неких «Рыцарях тьмы», – осторожно перебил его я.

– Да, они тоже хотели тут утвердиться, – кивнул Берглунд. – Но «Ангелы ада» и «Бандитос» не склонны делить с ними сферы влияния.

– Кстати, вы не знаете, что за частная больница сразу за Сольвикеном? Психдиспансер, как я слышал?

Берглунд задумался, а потом покачал головой:

– Точно сказать не могу. А чем она вас так заинтересовала?

– Я видел, как двое байкеров въехали на ее территорию. Может, это все моя мнительность, но мне кажется, с ней тоже не все чисто.

Тут Берглунд еще раз предложил мне кофе, и я опять отказался.

– А что у вас за каналы? – спросил я. – Кто-то в муниципалитете?

– Этого я не говорил, – улыбнулся Берглунд.

Я улыбнулся тоже.

Некоторое время мы сидели молча.

Мне казалось, бывший редактор размышляет о том, до какой степени мне стоит доверять.

– Отсюда видно корабли? – наконец спросил я.

– В заливе, вы имеете в виду?

– Да.

– Видно с балкона.

– Когда-то вы публиковали списки всех судов, что входили в залив. Живи я здесь, целыми днями стоял бы на балконе с биноклем. Говорят, в Англии есть люди, которые специально сидят на вокзалах и записывают все поезда, что приходят и отправляются. А я бы отслеживал корабли.

* * *

Вот уже два года, как они зарегистрировались в Монако.

Они и раньше время от времени жили за границей, но потом возникла необходимость официальной регистрации в другой стране. Монако подходило идеально.

Это чрезвычайно выгодно в финансовом плане, как объяснял ее муж.

Она ничего не имела против, пока за ними сохранялась квартира в Стокгольме.

Прошлым летом он обзавелся личной охраной.

Кочка, похоже, неважно себя чувствовал в последнее время. Он носил солнечные очки даже в ненастную погоду и при встрече никогда не поднимал на нее глаз.

Все пытался спрятать от нее красный шрам, который шел через его левую щеку почти до выбритого виска. Она догадывалась, где и при каких обстоятельствах он его получил. Но никогда не спрашивала его об этом, это ее совершенно не интересовало.

А вот Лади ей нравился. Этот одевался просто и со вкусом: обычные брюки, иногда классические джинсы, куртка из тонкой кожи или пиджак. Он уважал хозяйку и всегда называл ее «миссис».

Собственно, его имя было Владимир, но все называли его Лади. Большой и сильный, в свое время он, наверное, немало времени потратил на тренировки. Иногда его взгляд темнел, и тогда он выглядел действительно угрожающе.

К напарнику Лади она, напротив, не испытывала никакой симпатии. Похоже, этот был из тех, кто устраивает беспорядки во время футбольных матчей. Тело его покрывали загадочные татуировки, а любимой одеждой оставался блестящий спортивный костюм. На шее он носил странный амулет, первое время напоминавший ей какой-то нацистский символ. Она искала в Интернете, но ничего не нашла. Возможно, это была эмблема какой-нибудь рок-группы, не более. В свободное от работы, то есть от того, что у него называлось работой, время он смотрел футбол по телевизору, не делая различия между командами и лигами.

Вообще-то, он был Фредрик, то есть Фредде или Фредди, но его прозвали Кочкой за невысокий рост и плотное телосложение.

Иностранец Лади разговаривал по-шведски лучше его.

С Лади или ее мужем Кочка был угрюм и покладист, а с ней наедине строил глазки и будто раздевал ее взглядом.

Когда она загорала в бикини, Кочка забывал про свой футбол. Она чувствовала на себе его взгляд.

Но когда она призналась мужу, что Кочка ей неприятен, тот только пожал плечами:

– Трудно сегодня в Швеции нанять стоящего человека… И потом, зачем тебе лежать на солнце в чем мать родила?

А однажды вечером Кочка онанировал, думая, что она его не видит.

И конечно, он заслужил эту отметину на лице.

Хотела бы она знать, о чем разговаривал с Кочкой ее супруг, когда как-то ночью спустился к нему на кухню. Через некоторое время он вернулся в спальню и в ответ на ее вопрос, что случилось, только и выдавил сквозь зубы:

– Ничего.

– Но ты ведь о чем-то разговаривал с ним?

– Об идиотах, – прошипел муж. – О том, что меня со всех сторон окружают одни идиоты.

Пролежав некоторое время в постели, он поднялся, вынул ремень из брюк, которые лежали в гардеробе, и снова вышел на лестницу. Раздался звук, похожий на удар плетью, и сдавленный крик. А потом ее муж снова поднялся в спальню.

Ремень он повесил на стул.

Она чувствовала, как он дрожит под одеялом.

Муж поцеловал ее в живот, отдернув ночную сорочку, а потом в бедра, и она раздвинула ноги.

Все получилось восхитительно.

Но как же это было давно…

* * *

Бывает, застрянешь в каком-нибудь провинциальном городке на несколько месяцев и уже начинаешь думать, что вдоль и поперек изучил его вместе со всеми окрестностями. А потом набредаешь на какую-нибудь незаметную проселочную дорогу, и она уводит тебя к незнакомым деревенькам и уединенным крестьянским хуторам и к еще меньшим дорожкам и тропкам, иные из которых не более чем две колеи, оставленные колесами, с высохшей травой между ними.

В такую глушь я и заехал, следуя плану местности, который начертил для меня Ларс Берглунд. Жесткая трава царапала раму автомобиля, когда я медленно въезжал в лес.

Деревья и кустарники протягивали в окна колючие ветки. Внезапно дорога сузилась до лесной тропинки. Ехать дальше стало невозможно.

Преодолев еще несколько метров, я дал задний ход и остановился между двумя деревьями. Здесь царили тишина и покой и было не так жарко, как на шоссе. Я огляделся и вдруг подумал, что на мотоцикле наверняка можно проехать дальше. Впечатанные в песок следы шин подтверждали это предположение.

Тропинка круто взяла вбок, и я словно очутился на пороге залитого светом огромного зала. Это была поляна, посредине которой стояло подозрительного вида прямоугольное строение. Я направился к нему, напряженно вслушиваясь в тишину. Вблизи строение оказалось теплицей, площадью не меньше половины футбольного поля.

Задаваться вопросом, что в ней выращивают, было излишне.

Окна теплицы были закрыты, а на двери висел огромный замок. Но я уже чувствовал сквозь стеклянные стенки характерный запах. Прильнув к окошку, я разглядел знакомые остроконечные листики, от пяти до семи на каждом стебельке. Самые высокие из растений царапали прозрачную крышу.

– Вот черт!.. – невольно вырвалось у меня. – Да этой марихуаны хватит на миллионы страждущих.

Вокруг стоял все тот же пронизанный летним солнцем буковый лес – с мягкой травой и нежными белыми цветами. Только мне вдруг стало не по себе. Природа, всегда внушавшая мне покой и умиротворение, вдруг наполнилась подозрительными звуками. Я слышал, как угрожающе хрустнула ветка, потом заскрипело дерево и заухала какая-то птица. Меня всегда удивляло, почему в лесах никогда не щебечут птицы? Кому нужна эта давящая, нагнетающая страх тишина?

Обойдя теплицу со всех сторон, я обнаружил разбитое окошко. Вытащив из рамы осколки стекла, я получил отверстие, достаточно большое, чтобы пролезть внутрь.

Так я оказался в теплице.

В помещении стоял резкий, удушливый запах, как от дешевой парфюмерии.

Или наоборот, изысканный, как от самой дорогой.

На тот момент я едва ли был способен отличить одно от другого.

Достав мобильник, я снял несколько растений вблизи. Потом отступил на пару шагов и сделал общий план – длинные ряды зеленых ростков. Тут же отослал снимки Ларсу Берглунду для его газеты.

Осматривая плантацию, снабженную, ко всему прочему, сложной оросительной системой, я набрел на нечто похожее на каменное надгробие. Оно стояло неподалеку от разбитого окна, через которое я проник в теплицу.

Я пригляделся, поскреб древнюю каменную плиту. Похоже, это было все-таки не надгробие, а нечто вроде рунического памятника высотой около полуметра. Счистив в нескольких местах засохшую землю, я обнаружил высеченные на нем знаки – что-то вроде креста или свастики, рядом изображение змеи и портрет – не исключено, что Адольфа Гитлера, точнее разглядеть было трудно, потому что камень сильно обветрился. Я копал, царапал, пиная плиту каблуком, – все было бесполезно, она почти наполовину ушла в землю. И все-таки кое-что мне удалось разобрать – несколько высеченных в самом низу шведских имен.

Ан…

…ивек…

Бертиль.

Последнее читалось достаточно четко.

Чтобы разглядеть больше, следовало аккуратно отмыть поверхность от пыли. Но даже в этом случае я не был уверен в благополучном исходе дела.

Я успел снять камень на мобильник, когда лесную тишину прорезал отдаленный звук.

Похоже на жужжание мотора.

Мотоцикл. Или нет, два мотоцикла, которые, обгоняя друг друга, взъезжали вверх по склону холма. Я вылез наружу через все то же окошко и, пригнувшись к земле, устремился в противоположную от звуков сторону.

Я хотел добраться до автомобиля, но на полдороге бросился на землю и уполз в заросли папоротника. Двое молодых людей в кожаных куртках стояли на тропинке и смотрели на мою машину. Через некоторое время они разошлись в разные стороны, пожимая плечами, причем один направился прямо ко мне. Я вжался в землю. Зачем? Почему было не подняться и не шагнуть им навстречу, улыбаясь: «Эй, парни, привет! Что, тоже гуляете?» Но желудок болезненно сжимался, и это чувство подсказывало мне, что здесь таится какая-то опасность. Что-то не так с этими двоими.

Потом что-то защекотало шею. Насекомое… Только тут я заметил, что возле большого папоротника с левой стороны высится метровый муравейник и крохотные работящие букашки уже вовсю бегают по моим рукам, вылезают из-под рубашки, копошатся на моем носу, щеках, в волосах… и кусают, кусают и впрыскивают в меня кислоту – или что там впрыскивают эти чертовы твари.

Парень в кожаной куртке стоял в полуметре от меня, по другую сторону папоротника. Я видел его бутсы – коричневые, потертые, на толстенной подошве.

– Ну что? – крикнул ему другой.

– Никого не видно, – ответил тот, что в бутсах.

А мураши уже ползали по моим губам, несколько штук, похоже, даже забралось в уши. Парень напротив меня повернулся и отошел на несколько шагов в сторону.

– Кто-нибудь собаку выгуливает, – сказал он.

– Но раньше такого не было, – отозвался его приятель.

– Нет, но… черт их разберет, – выругался первый.

– Думаешь, они что-то заподозрили?

– Без понятия. Но в любом случае надо как следует все проверить.

Оба постояли еще немного, оседлали свои мотоциклы и скрылись в направлении теплицы.

Я глубоко вздохнул, фыркнул и затряс головой.

Потом поднялся с земли и встал на колени.

Мотоциклов я больше не видел, а звук моторов внезапно стих, из чего я заключил, что парни в кожанках добрались до места. Я подумывал было направиться к ним и попытаться поговорить, разыграть невинного дурачка, но вряд ли смог бы выглядеть убедительно с целой армией копошившихся на теле тварей. Поэтому я метнулся к машине, открыл дверь и запрыгнул внутрь.

Я вставил в замок, но не повернул ключ зажигания, и стоявшая на склоне машина сама покатила вниз. Лишь оказавшись на дороге, я завел мотор и медленно поехал, вдавливая в землю траву. Никого не встретил. В зеркальце заднего вида также не было ничего подозрительного.

Через пару километров я затормозил на автобусной остановке и выпрыгнул из машины, срывая с себя рубашку. Я подпрыгивал на месте, хлопал себя по бокам, тер лоб и щеки, сметая муравьев. Иные успели добраться и до более чувствительных мест.

Вероятно, со стороны это походило на танец дождя.

Дождь будет обязательно.

Он нужен, говорят фермеры.

Хотя они всегда так говорят.

Тут я вспомнил, что, провожая меня до машины, Ларс Берглунд сунул в карман моей рубашки какую-то бумажку. Разделавшись с муравьями, я зашел в помещение автобусной станции, достал записку из кармана и развернул. В ней оказалось одно-единственное имя: «Ингер Юханссон» – и номер телефона. Очевидно, эта женщина и была таинственным информатором Берглунда. С чего вдруг старик решил дать мне ее координаты? Не иначе как проникся ко мне доверием после нашей беседы о кораблях в Зунде.

Я тут же набрал номер и попал на автоответчик, который посоветовал мне послать сообщение или, в случае крайней необходимости, перезвонить в муниципалитет.

Я начитал сообщение и отправил эсэмэску.

По номеру муниципалитета мне снова ответил механический женский голос. Как оказалось, интересующее меня лицо находится в отпуске и будет доступно не раньше чем через три недели.

Я набрал ее имя в «Гугле». Ингер Юханссон несколько раз упоминалась в местной прессе. Два года назад она отмечала сорокалетие работы в коммуне, и муниципалитет устроил праздник в ее честь. Я кликнул на газетный снимок: стол с тортом и кофейными чашками и сама Ингер с цветами в руках. Тогда ей было шестьдесят два года. Коротко стриженные седые волосы, круглые очки, делавшие ее похожей на сову – вот все, что можно было разглядеть за огромным букетом. Два года назад Ингер занимала должность секретаря, и в коммуне ее, похоже, ценили и уважали.

Я написал на указанный в газете электронный адрес, что мне надо срочно связаться с Ингер Юханссон по важному делу. По какому именно, я умолчал, так что письмо получилось довольно расплывчатым. Потом снова позвонил ей на мобильный. Ответа я не получил, однако, судя по сигналам, Ингер проводила отпуск не за границей, а в Швеции, так что выйти на ее след представлялось вполне возможным.

Я снова набрал номер муниципалитета и на этот раз решил прибегнуть к одному трюку, который неоднократно удавался мне раньше. К телефону должен был подойти либо стажер, либо идиот – вот все, что для этого требовалось. Женский голос в трубке обнадеживал. У меня сразу возникло чувство, что девушка на работе первый день.

Я сообщил ей, что Ингер Юханссон выиграла миллион в телелотерее и должна получить деньги в течение суток. Мне нужно срочно с ней связаться, но она отключила телефон.

Девушка на коммутаторе обещала спросить коллег и перезвонить.

Прошло семь минут.

– Алло, – услышал я в трубке, приняв вызов, – это Малин из муниципалитета. Коллеги сказали, что Ингер живет в деревне, но где именно, никто не знает. Вы можете поговорить с ее мамой, запишите номер…

Я позвонил, спросил Грету Юханссон и, услышав через несколько минут спокойный женский голос, снова завел песню про лотерею.

– Ну… – замялась старушка.

– Что «ну»? – не выдержал я.

– Не понимаю, к чему такая таинственность… и потом… так… миллион шведских крон, вы говорите?

– Именно так.

– Господи, да это же целое состояние…

Возможно, во времена Греты Юханссон это и были немыслимые деньги, но сегодня это явно не та сумма, которая может обеспечить существование до конца жизни. Разве что Грете Юханссон, которой, по-видимому, оставалось недолго.

– Вы знаете, где находится Сольвикен? – спросила старушка.

– Да.

– Стиральные мостки…

– Где это?

– В прежние времена женщины полоскали там белье.

– Понятия не имею. Объясните…

Грета объяснила – довольно толково для своих восьмидесяти восьми лет.

Я понимал, что на машине мне не подъехать, поэтому оставил ее на обочине и пошел дальше по ведущей к морю лесной тропинке. Миновал рощу и поле. Из зерновых культур я хорошо знаю только овес, и то, что росло на этом поле, явно было чем-то другим.

Дорога оказалась не такой уж легкой. Во-первых, она была плохо утоптана; во-вторых, становилась все более каменистой, чем дальше я шел. Под конец я был вынужден то и дело перепрыгивать или обходить внушительные круглые булыжники.

Побережье по эту сторону Шельдервикена – сплошь одни скалы и камни, поэтому семейства с детьми предпочитают отдаленные песчаные пляжи близ Фархюльта или Энгельхольма.

За свою жизнь я повидал немало гаваней, но то, что на этот раз открылось моим глазам, не походило ни на одну из них. Собственно, территория порта представляла собой плац площадью не более пяти квадратных метров. В крохотной акватории стояло одно-единственное судно – допотопный парусник с красными бортами, видавший виды, хотя и в хорошем состоянии. Пирс, к которому он пришвартовался, имел в длину не более пяти метров.

На берегу я заметил скрытую зарослями избушку – что-то вроде коптильни, а на скалистом плато над гаванью – деревянный жилой дом. Оба строения были выкрашены в красный цвет, с белыми углами. Краска, похоже, была совсем свежей. Под окнами стояли ящики с цветами, причем тот, что с фасада дома, был почти вдвое длиннее того, что с боковой, соответственно размеру окон.

На крыше зеленел мох. При доме имелся небольшой участок, где росла морковь и картошка. На столбах рядом с коптильней сушились рыбацкие сети.

Я постучал в дверь:

– Добрый день, я ищу Ингер Юханссон.

Изнутри послышался какой-то звук. Сложив ладони лодочкой, я заглянул в окно.

Там стоял кухонный столик с двумя кофейными чашками, рядом неубранная кровать, газовая плита, в миске лежало яблоко… Больше я ничего увидеть не успел, потому что в этот момент в затылок мне уперлось что-то твердое и холодное. Я вжался лицом в стекло.

– Стоять, не двигаться! – приказал решительный женский голос. – Руки за голову!

Окно отразило блестящее ружейное дуло.

– Как же я подниму руки, если мне нельзя двигаться? – спросил я.

Ответом был несильный толчок в затылок.

– А ты шутник, да? – (Я послушно завел руки за голову.) – Кто ты и что тебе нужно?

– Меня зовут Харри Свенссон, и я ищу Ингер Юханссон. Я разговаривал с ее мамой, Гретой.

– Что-то случилось с моей мамой? – спросил другой женский голос, помягче.

– Повернись! – Это приказала мне первая женщина.

Я медленно повернулся, не снимая рук с головы.

Ингер Юханссон я узнал сразу, по фотографии, которую видел в Сети. У дамы с ружьем были жесткие черты лица, коротко стриженные седые волосы и недоверчивый взгляд, казавшийся тем более решительным оттого, что был направлен вдоль ружейного дула.

– С вашей мамой все в порядке, – поспешил я успокоить Ингер.

– Что тебе нужно от Ингер? – повторила первая женщина. Теперь ее ружье смотрело мне в переносицу. – Нам не нравится, когда здесь шляется кто попало. Мы хотим отдохнуть.

– Очень хорошо вас понимаю, но, видите ли, произошла одна неприятная история… – Тут я повернулся к Ингер Юханссон и продолжил: – Насколько мне известно, вы советовали одному газетчику, Ларсу Берглунду, всерьез заняться неким Якобом Бьёркенстамом. Именно о нем я и хотел с вами поговорить.

– И вы надеетесь что-нибудь от меня о нем услышать?

– Надежда умирает последней, – ответил я и сам почувствовал, как жалко это прозвучало.

– Вы встречались с Ларсом Берглундом?

– Ну… вроде того… – нерешительно ответил я.

– Ага, так, значит, это он проболтался. Не ожидала… – Лицо Ингер приняло суровое выражение. – Я-то всегда думала, что ему можно доверять.

Обе женщины были в легких летних халатах – Ингер в белом, а ее подруга в темно-синем – и с мокрыми волосами. Ингер держала в руке два полотенца, а другая женщина – ружье с прикладом из светлого дерева. Похоже, для охоты на лося.

– Ну что, так и будем здесь стоять? – не выдержал я. – Если не хотите со мной разговаривать, только скажите. Я уйду отсюда, и больше вы никогда обо мне не услышите.

– Ингер не станет в это впутываться, – отвечала дама с ружьем.

– Это правда? – переспросил я, повернувшись к Ингер. – Случилось нечто крайне неприятное, и надо срочно принимать меры, пока никто не успел серьезно пострадать.

– Анн-Мари, опусти ружье! – сказала Ингер.

– Ты уверена?

Ингер кивнула, и женщина, которую звали Анн-Мари, послушалась.

Если Ингер Юханссон, как следовало из газетной статьи, было шестьдесят четыре года, то ее подруге на вид не меньше семидесяти.

Когда они вошли в дом, чтобы переодеться, и Анн-Мари мимоходом погладила Ингер по щеке, я вдруг понял, почему эти женщины прячутся от людей: влюбленные всегда ищут уединения. Вероятно, в годы их молодости общество смотрело на такие пары иначе, чем теперь. Времена были не те, что сейчас. Хотя когда они были те?

Наконец мы устроились за белым садовым столиком в тени дерева, и я узнал, что фамилия Анн-Мари – Стрёйер, ее родители датчане, но сама она родилась в Швеции. Всю жизнь ее кормило море. Но если раньше она поставляла рыбу в отели и рестораны, то теперь улова едва хватало на них с Ингер.

– Все-таки непорядочно было со стороны Ларса Берглунда рассказывать вам обо мне, – продолжала возмущаться Ингер. – Разве так можно? Где это записано? Неужели человек не имеет права на личную жизнь?

– Он видел, в каком я отчаянии, и решил помочь коллеге, – заступился я за Берглунда, сам не вполне понимая, что говорю. – Вероятно, это решение далось ему нелегко.

Женщины жевали бутерброды. Потом Анн-Мари достала папиросную бумагу «Ризла», пачку табака «Друм», скатала себе самокрутку и закурила.

– Это все наркотики, – сказала вдруг Ингер.

– Что вы имеете в виду? – оживился я, бегло взглянув на Анн-Мари и невольно вспомнив самокрутки Кристера Юнсона.

– Я имею в виду деньги, которые Бьёркенстам инвестирует в развитие нашей коммуны.

– Интересно, – задумчиво пробормотал я. – До сих пор я полагал, что Бьёркенстам нажил себе состояние на каких-то махинациях в России. Он как будто имел дело с русскими олигархами…

– Все так, я тоже смотрю телевизор, – перебила меня Ингер. – Но он из тех, кто откусывает руку, когда протягивают палец. Таким всегда мало. Они готовы втоптать человека в грязь ради наживы, даже если у них и без того денег куры не клюют.

Тут я почувствовал легкое головокружение.

О чем это она?

Откуда она все это взяла, неужели из телевизора?

И какое это имеет отношение к девочке по имени Эмма?

– Но сейчас вы ведь не читаете газет, – предположил я и, опомнившись, неуверенно продолжил: – Почты у вас нет, насколько я понимаю, но вы ведь можете просматривать прессу в Сети, или как?

– Здесь нет компьютеров, потому что нет электричества, – поправила меня Анн-Мари.

Тут я схватился за мобильник, чтобы показать им статью о наркотических плантациях, и сразу же убедился, что это бесполезно.

– Связи здесь тоже нет, – пояснила Анн-Мари.

Это я уже понял. Тогда я рассказал женщинам о своих находках в лесу и о девочке, история которой, как мне кажется, каким-то образом со всем этим связана, правда, я пока не понимаю каким.

– Бьёркенстамы – благородная кровь, – заметила Ингер Юханссон. – Но я не очень-то жалую таких, потому что много разного о них слышала. Меня трудно чем-нибудь удивить после стольких лет работы в муниципалитете, но Бьёркенстамы… что Эдвард, что его супруга… Слишком много скелетов прячут в шкафах эти лучшие семьи… – Она вздохнула и, помолчав, продолжила: – Фермеры, конечно, видят, кто и что здесь выращивает. Не исключено также, что кое-кто из них пытался навести в этом деле полную ясность… Знали бы вы, какие обороты делают наркоторговцы в местных школах! И ведь все молчат. Вы были здесь прошлым летом? Слышали о фермере, которого нашли мертвым?

– Нет, я слышал только, что кто-то поджег киоск, которым владели иностранцы.

– Это другая история, – кивнула Ингер. – Я не помню имени того фермера, но мне кажется, он погиб не своей смертью. Полиция с тех пор так ничего и не нашла. Вы понимаете, о чем я? Для людей с такими деньгами нет ничего святого… А сейчас еще эти байкеры, которые никак не могут поделить сферы влияния…

Уходя от Ингер, я был буквально напичкан новой информацией, но понимать от этого больше не стал. Похоже, я даже утратил способность предсказывать погоду, глядя на небо, – то, что умел делать, сколько себя помнил.

* * *

Она любила закаты. В Ки-Уэсте, во Флориде, множество людей собиралось на берегу полюбоваться, как садится в океан солнце. Но шведам, похоже, эта традиция была чужда. Во всяком случае, жителям Северо-Западного Сконе. Местных туристов в спортивных комбинезонах совершенно не интересовала эта завораживающая красота.

Но сейчас ей тоже было не до того.

Человек по имени Харри Свенссон подсел за ее столик и стал интересоваться ее делами. Он говорил, что не был в Мёлле вот уже несколько лет, а сам совсем недавно разворачивался у нее во дворе. Вероятно, он просто имел в виду, что бывает в Мёлле нечасто.

Или он все-таки солгал?

В Сети она нашла, что Харри Свенссон – журналист, принимавший участие в расследовании «дела экзекутора». О последнем она слышала впервые. Может, была тогда за границей?

Сейчас она приехала в Сольвикен и остановила машину возле пирса.

Сама она давно уже не ела мяса, но запах со стороны ресторана доносился просто потрясающий, пришлось это признать.

Она устроилась на скамейке у входа в гавань, под небольшими мигающими маяками. На пирсе копошились мальчишки. Там еще было написано, что прыгать в воду запрещено, но они все равно прыгали. Мальчишки есть мальчишки, как говаривала ее свекровь.

Ей и раньше приходилось бывать в Сольвикене, но в гавани – никогда. Отсюда ей было видно, как Харри Свенссон метался между огромными бунтами из-под проволоки, выставленными на площадке возле ресторана и выполнявшими роль столов. Бывший журналист разносил тарелки, принимал заказы и успевал еще поболтать с посетителями. До нее даже доносилась музыка, которую она как будто слышала впервые. Что-то вроде кантри, во всяком случае, там играл аккордеон.

Зачем она вообще сюда приехала? Только потому, что не хотела оставаться дома. Дома ей было не по себе.

Сольвикен значительно меньше Мёлле. Возле пирса пришвартовано несколько рыбацких лодок. Мужчина в обкромсанных джинсах и майке с эмблемой какой-то рок-группы тянул из моря невод. Он вежливо ее поприветствовал, она кивнула в ответ. Так что у него на майке? Похоже, все-таки «Роллинг стоунз». Она поднялась и пошла вверх по лестнице к ресторану. Народу на площадке было не протолкнуться. Как видно, гриль-вечера Харри Свенссона очень здесь популярны. Заметив ее, он тут же поспешил навстречу.

– Вот так сюрприз! Что вам принести?

– Я не голодна, но бокал вина выпила бы с удовольствием. Один бокал, – строго повторила она. – Я за рулем.

И пока она наслаждалась действительно восхитительным красным вином, Харри успел рассказать и о ресторане, и о гриль-вечерах, и о том, что все это началось с обыкновенной пьяной болтовни. Она смотрела на него и не понимала, как можно разгуливать в такую жару в ковбойских сапогах? Как бы стильно они ни смотрелись на Харри Свенссоне.

– Любите музыку? – спросил он.

– В общем, да, но не могу сказать, что именно.

– У меня большая коллекция – Новый Орлеан, практически все группы Луизианы – это то, что вы слышите сейчас. Я все заложил в свой айпад.

* * *

Появление Агнеты Бьёркенстам в нашем ресторане действительно стало для меня большой неожиданностью. Тем не менее мы очень приятно общались, встав за один из бунтов, пока она потягивала красное вино. На Агнете был летний белый костюм, на плечи накинута шерстяная кофта. Собственно, я ничего не имел против светской беседы, но время от времени вспоминал о Якобе Бьёркенстаме и напуганной девочке – и где-то в глубине души просыпалось неприятное, гложущее чувство. Я начинал спрашивать себя, до какой степени могу быть с ней откровенным. Я ведь понятия не имел, какое отношение имеет она ко всему этому и имеет ли вообще. Она же, зная, как меня зовут, совершенно не представляла себе, по-видимому, главную причину моего к ней интереса.

После ее отъезда Симон Пендер заметил, что мне удалось закадрить еще одну красивую женщину. Его лесть взбодрила меня, и я тут же отправился в свой дом позвонить Эве Монссон. Она почти не продвинулась в расследовании со дня нашей последней встречи: выявить хозяина белого джипа оказалось не так легко, если не сказать – невозможно. Я поведал ей о теплице в лесу и встрече с Ингер Юханссон, а вот о знакомстве с Агнетой Бьёркенстам умолчал, сам не знаю почему.

Потом я набрал номер Арне, и он сообщил, что ездил с девочкой в город за одеждой.

– Все, что было на ней, пришлось загрузить в стиральную машину, – пояснил он.

– И тебе это удалось? – удивился я.

– Вполне.

Ночью я долго не мог уснуть.

Я помылся в душе, однако по всему телу будто бегали бесчисленные крошечные твари. Я зажег свет, но не обнаружил ни одной. Зато на руках и груди насчитал не меньше тридцати зудящих красных пятнышек.

Потом я надолго впал в полудрему, из которой меня вырвал сигнал мобильника. Он порядком разозлил меня, почти успевшего к тому времени перечислить весь классический состав «Юргордена» – эпохи Кима Челльстрёма, Андреаса Исакссона и Юхана Эльмандера, я имею в виду. На дисплее высветилась эсэмэска от Щенка. Он просил немедленно перезвонить, что я и сделал.

– Свенссон?

– Да.

Голос Щенка тонул в звуках танцевальной музыки. Похоже, все происходило на пляже, мне слышался приглушенный рокот волн.

– Свенссон!

– Да.

– Харри Свенссон, какого черта ты мне звонишь?

– Разве не ты сам просил меня сделать это?

Он прокричал в ответ что-то невразумительное.

– У вас там как будто вечеринка, – заметил я.

– Все только начинается…

Он был под градусом, это я уже понял. Который час в Таиланде? Что-то около пяти-шести утра.

– Минуточку, Свенссон… ВООХУУУУ!

– Что происходит?

– Видел бы ты, какие здесь телки…

– Чего ты от меня хотел?

– Я уже забыл, Свенссон… Черт, все просвечивает сквозь платье…

– Тим, ближе к делу. – Я терпеливо пытался его вразумить.

– Ты все насчет той статьи?

– Статьи?

– К черту статью! Она меня сейчас мало волнует, но ты, Свенссон…

– Да, – выдавил я из себя, собрав в кулак всю свою волю.

– Понимаешь, мне позвонил какой-то чудак в Мидсоммар… Я не ответил ему, кто в такое время отвечает на звонки… Или как?

– Тим, ближе к делу! – строго воззвал я.

– Ну, значит, так… Этот чудак сказал, что у него есть для меня информация…

– Он узнал автомобиль?

– Что?

– Ма-ши-ну, – по слогам повторил я. – Он узнал машину на снимке?

– А разве там была машина?

– Нет, не было.

– Ага, ну, значит, я не стал с ним разговаривать, и тогда он начитал для меня сообщение и оставил какой-то номер… Хочешь, я тебе вышлю?

– И ты звонил по этому номеру?

– Так ведь… чертов Мидсоммар, Свенссон. Мид-сом-мар! Ха-ла-ло-о-о!.. Я не работаю в праздники, и потом, я уже был на пути в Таиланд… Я даже не взглянул на этот номер. – Я не знал, что должен на это отвечать, но Щенок продолжил: – Можешь попробовать сам, если хочешь. Но сейчас я должен ответить одной телке… Я вижу, она прислала мне сообщение. Кто их читает в такой день…

– Дай мне тот номер! – потребовал я.

Щенок продиктовал мне номер, и я записал его на валявшейся возле кровати газете. На часах была полночь, так что звонить прямо сейчас не имело смысла.

Когда я положил мобильный на ночной столик, по его дисплею полз муравей.

* * *

Прошел час с тех пор, как она рассталась с Харри Свенссоном, а она все так же сидела в машине на парковочной площадке возле шоссе. Она была встревожена, или нет, скорее ее мучило предчувствие, что с этого дня в ее жизни должно измениться что-то важное. Она по-прежнему плохо представляла себе, чем занимается ее муж. В последнее время он заметно повеселел, но гложущее, зудящее чувство неумолимо давало понять, что скоро все закончится.

Само собой, у нее тоже были секреты. Раскрой она ему свои тайны, и немедленный разрыв был бы неминуем.

Она никогда не выдавала того, что видела или слышала, но «тайное всегда становится явным», как говорила ее учительница в гимназии.

И сейчас ей казалось, что Харри Свенссон мог бы быть ей кое в чем полезен.

В конце концов, он не рыдал у нее на груди, как это делали другие мужчины.

* * *

Собственно, не совсем было ясно, почему они должны переехать. Да, папа умер, но она полагала – или, скорее, надеялась, – что они с мамой останутся жить где жили и мама по-прежнему будет торговать овощами в магазине при ферме. Но мама сказала:

– Они отняли у нас все. Они забрали у нас папу, а теперь забирают дом.

Дочь спросила ее, кто эти «они», но мать только покачала головой.

Потом они переехали в многоквартирный дом неподалеку от Йонсторпа. Их апартаменты располагались на втором этаже, а первый занимал один добродушный дядечка. У мамы возникли проблемы с трудоустройством, тем летом она перебивалась случайными заработками и собирала овощи и ягоды на фермерских полях.

Дочь же пристрастилась к прогулкам. Вечерами она бродила подолгу, доходила и до двора, где они жили раньше. Он совсем не изменился с тех пор, разве что появилась желтая лента, которой полиция оградила место трагедии.

Иногда мама засиживалась в гостях у добродушного дядечки, который все чаще приглашал ее на бутылку водки.

Утром мама подолгу спала и перестала ходить на работу, так что со временем дочери пришлось взять ее под опеку.

Только в школе девочка стала общаться с другими, помимо матери, людьми.

Хотя после смерти отца она больше молчала.

IV

Среда, утро

Проснувшись, я первым делом схватился за мобильник и набрал номер, который дал мне Щенок. Таким образом я надеялся выйти на человека, у которого могла быть информация о Якобе Бьёркенстаме. Он так долго не отвечал, что я хотел уже отменить вызов, но наконец в трубке кто-то прокашлялся, а потом раздался неприветливый мужской голос:

– Какого черта?

– Доброе утро, – отозвался я.

– Доброе, какого черта? – хрипло повторил мужчина.

Где-то на заднем плане лаяли собаки, похоже большие.

– Закрой пасть! – прорычал мужчина.

– Но я еще ничего не сказал, – возмутился я.

– Это я собаке. – Он снова прокашлялся и как будто сплюнул. – Ну и кто же вы?

Я представился и объяснил, что звоню по поводу снимка, который он видел в газете.

– Поздно же ты проснулся, – с укором заметил мужчина.

– Но я получил ваш номер только вчера вечером.

– Чем вы там только занимаетесь? Я звонил неделю назад, даже больше… Но подожди… это ведь был не ты…

– Я… – неуверенно возразил я.

– Нет, тот был другой.

– Кого ты имеешь в виду?

– Того, с кем я тогда говорил.

– Он перешел в другую газету и передал твой номер мне.

Повторное «закрой пасть» и на этот раз, похоже, не возымело действия. Псы буквально заливались лаем.

– Давай созвонимся через час? – неожиданно предложил мужчина. – Ты разбудил меня, и собаки разволновались.

– Через час?

– Через час.

– А как тебя зовут?

Но он уже положил трубку.

Я сварил себе кофе, сел за компьютер и снова набрал в «Гугле» фамилию Бьёркенстама. Таким образом я снова вышел на материалы о валютных махинациях на Востоке, но чем именно занимался там Бьёркенстам, по-прежнему оставалось неясным. Я кликнул на статью в «Нью-Йорк таймс» о том, как Соединенные Штаты чинят препятствия русскому бизнесу в Западной Европе. Якоб Бьёркенстам упоминался в ней как бы между прочим. Его имя стояло в списке, где, кроме него, было еще семь человек – все русские и украинцы, подозреваемые в коррупции и вывозе из страны денег, которые на самом деле принадлежат не то государству, не то русскому народу, – вот все, что я смог понять из английского текста.

Но какое это могло иметь отношение к девочке?

Связь, несомненно, была, но я будто держал в руках концы оборванных нитей. До сих пор мне не удалось обнаружить ничего, что бы хоть как-то проливало свет на то, почему девочка так испугалась Бьёркенстама.

Чем объяснялась столь странная реакция на его фотографию в газете?

Я не стал выжидать целый час и перезвонил уже через сорок пять минут.

– Теперь можешь говорить? – спросил я.

– Позже.

– Где ты? Думаю, нам лучше встретиться.

– Я живу в Хельсингборге.

– Как тебя зовут?

– Оскар.

– Оскар, а дальше?

– Хеландер. Оскар Хеландер.

– Ровно через сорок пять минут я буду в Хельсингборге, но прежде я хотел бы знать, о чем все-таки пойдет речь?

– О’кей, – отозвался он, проигнорировав мой вопрос. – Там есть скамейка. Мы можем посидеть, пока животные будут гулять.

Тут я услышал мягкий топот, а потом в трубку задышала собака.

– Так зачем ты звонил репортеру Тиму Янссону? – повторил я.

– Я узнал его.

– Кого?

– Того типа на фотографии.

– Бьёркенстама?

– Да.

– Вы знакомы?

– Ну… не то чтобы… Но мне есть что о нем рассказать. Честно говоря, я рассчитывал на вознаграждение.

– Только не в местной газете, – оборвал его я. – Мы даже не знаем, что с нами будет завтра. Даже в центральной газете тебе за это вряд ли заплатили бы. Но что ты хотел нам сообщить?

– Он убийца.

– Что?

– Да, он убил человека.

– Бьёркенстам?

– Да.

– Как так?

– Это случилось давно. В кабаке в Бостаде завязалась хорошая потасовка, человек пятнадцать-двадцать, не меньше. Это правда, можешь проверить. Погиб один мой приятель, его здорово пнули в голову. Полиция не нашла концов. Никто не проболтался, ни из нас, простых парней, ни из них… Высшее общество, они до такого не опустятся…

– Когда это случилось?

– В девяностом году.

– И ты говоришь, Бьёркенстам в этом участвовал?

– Это он пнул моего приятеля в голову так, что тот испустил дух.

– И ты до сих пор молчал?

– Я старался об этом забыть, понимаешь? Но когда я увидел этого типа в газете, подумал о том, что он миллионер, а я жалкий неудачник на пенсии… Тот тип из газеты так и не перезвонил мне.

– Он заболел.

Я уже не помнил, что плел ему о Щенке раньше.

– Сейчас я страшно занят, но, если хочешь, чуть позже мы могли бы вместе перекусить.

– О’кей. Но есть ли у тебя какие-нибудь доказательства?

– Только моя память… Да, еще вырезки из газет.

– Захвати их с собой, если не трудно.

– О’кей.

Он продиктовал мне адрес кафе неподалеку от его дома, и мы договорились встретиться в двенадцать.

– И еще одно, – вдруг вспомнил Оскар Хеландер. – Я ведь не так давно разговаривал с ним, сказал, что пришло время платить по счетам, «payback time», так у них это, кажется, называется?

– У кого это «у них»? – не понял я.

Но тут снова залаяли собаки.

– С кем ты разговаривал, с Бьёркенстамом?

Но Оскар Хеландер уже нажал кнопку.

Что же это такое было?

Я чувствовал легкое покалывание в теле, как бывало во времена журналистской молодости, когда, предчувствуя сенсационный материал, уже видишь перед глазами кричащие заголовки, вкладку с головокружительными снимками и анонс на первой полосе.

В общем, запахло жареным.

Что же он такое плел, этот Оскар Хеландер?

Что он шантажировал Якоба Бьёркенстама, «подпольнейшего» шведского миллионера?

* * *

Собственно, ее совсем не огорчало, что мужа часто не бывает дома. Таким образом у нее оставалось больше времени на размышления. Деньги. Такое чувство, будто свекор со свекровью наложили лапу на все, что могло приносить доход: на недвижимость в Стокгольме и Лондоне, промышленные предприятия, фермерские хозяйства, отели, продуктовые магазины и торговые центры.

Волей-неволей она стала частью могущественного императорского дома.

Сегодня многие крупные предприятия возглавляют женщины, и это давно уже никого не удивляет. Почему же ее новая семья упорно придерживалась убеждения, будто слабый пол ничего не понимает в бизнесе? И это притом, что свекровь, похоже, заправляла здесь всем!

Не менее странным казалось и то, что ни муж, ни его родители ни разу не заговаривали с ней о брачном контракте. Иногда ей казалось, что родственники мужа считают ее слишком недалекой для заключения договоров. Но и другая причина представлялась не менее вероятной: в «лучших семьях», к которым, несомненно, причисляли себя Бьёркенстамы, понятия «развод» просто не существовало.

Мальчишки – это мальчишки, их проделки принято терпеть, отводить глаза в сторону. Так оно было всегда, так останется и впредь.

В новой жизни подруг у нее было немного. Те, с которыми она познакомилась через мужа, носили забавные прозвища: Мюффан, Триллис, Пюссе или Пирран. Они были из другого мира и по-настоящему звались Модде, Филиппа и Виктория.

Там, где она выросла, детям не давали таких имен.

С детства ее называли не иначе как Нетта. Но новые подруги – жены и сестры приятелей мужа – тотчас окрестили ее Аггис. Что ж, благозвучнее, по крайней мере, чем Мюффан или Пирран, и не так похоже на бандитскую кличку.

Это Пюссе впервые раскрыла ей глаза на неверность мужа.

Пюссе была здоровенной бабищей с вытянутым лицом и крепкими челюстями, делавшими ее похожей на лошадь.

– Не слушай, что болтают люди, – говорила она. – Кто из нас без греха? И у нас есть свои недостатки и слабости, даже если мы не изменяем мужьям. А кто хуже, кто лучше – это еще вопрос.

Она не совсем понимала, о каких недостатках и слабостях говорит Пюссе.

Подруги редко встречались, правильнее будет сказать, не встречались вообще, но на этот раз Пюссе пригласила ее отобедать в ресторане «Рич», что на Биргер-Ярлсгатан в Стокгольме. Как оказалось, эта неслыханная щедрость имела вполне конкретную причину. Пюссе вдоволь насладилась ее унижением и болью.

Когда она позже весь их разговор передала мужу, тот долго смеялся:

– Бабы болтают больше, чем им пристало. Неужели ты этому веришь?

Между тем он ничего не подтвердил и не опроверг.

Тогда она открылась своей подруге Петре.

– Боже мой! – воскликнула та. – Ты имеешь все, о чем мы только мечтаем. И если муж разок-другой сходил налево – что тебе с того?

Действительно, ничего.

Петра и слышать не желала о такого рода проблемах. Возможно, и они относились к числу привилегий, о которых только мечтали женщины ее круга.

Со временем связь с Петрой и Марией почти оборвалась. Петра, правда, присылала ей фотографии на каждое Рождество. На них она была с мужем-столяром и тремя детьми: двумя сыновьями и дочерью. А Марию муж бросил, после того как познакомился с двадцатидвухлетней красавицей. Теперь Мария жила в однокомнатной квартире в таком отдаленном северном пригороде, что из Стокгольма туда надо было добираться в спальном вагоне. У Марии были проблемы со спиртным, доверительно сообщила Петра.

Свекор любил поговорить о пользе честного, самоотверженного труда. Но прибыль от сантехники, которой занимался ее отец, явно не стоила его пота и крови. А ведь он тоже считался человеком успешным и худо-бедно, но кормил семью. Смешно сравнивать его доходы с капиталами Бьёркенстамов, но и ему удалось скопить несколько миллионов. Выходит, деньги деньгам рознь.

В тех редких случаях, когда обе семьи совместно обедали, отец с матерью никогда не сидели за одним столом с родителями мужа. Свекровь приглашала, иногда настойчиво, но они только отводили глаза. Вероятно, потому что так и не овладели искусством нежно чмокать в щечку.

Все шло не так с самого начала, тем не менее она осталась.

Время было до полудня, но она спустилась на кухню и налила себе бокал розового.

Хорошо, когда в холодильнике не переводится запас прохладительных напитков.

* * *

Кафе, где мы с Оскаром Хеландером договорились встретиться, находилось на небольшой центральной площади классического шведского предместья. Выбор тортов, пирожных, бутербродов и булок действительно впечатлял. В другом конце площади стоял супермаркет «Иса», где, судя по рекламным плакатам, торговали в основном игрушками, путевками и лошадьми, а вовсе не продуктами питания, как положено в таких магазинах. Рядом была аптека, которая сегодня не работала, упраздненная за ненадобностью библиотека и парикмахерская, возле которой одиноко курил мужчина азиатской наружности. Из кармана его халата торчали ножницы. Салон назывался «Сигги-Сакс».

Помещение кафе изнутри имело странную форму, не вполне соответствующую, как мне показалось, его предназначению. Не удержавшись, я поделился своими наблюдениями с официанткой. Оказалось, что раньше здесь действительно располагалась почта, которую теперь сделали одним из отделов супермаркета «Иса».

Времени было четверть первого, а Оскар Хеландер не появлялся.

Я вышел на улицу и сел на скамейку. Рядом устроился мужчина, по виду выходец с Ближнего Востока. Он кивнул мне и пожаловался на жару. Я ответил «добрый день» и из вежливости вытер со лба несуществующий пот. Две женщины пересекли площадь и скрылись в помещении «Иса». Через десять минут они появились снова, разгоряченно обсуждая ставки в игре «Харри бой».

Потом возле библиотеки появилось трое подростков: один с гитарой, другой с флейтой и девушка с тамбурином – солистка. Судя по установленной под их ногами табличке, трио было частью проекта «Молодежи – активный летний отдых». С чего им взбрело в голову взяться за «Небо за углом»[15], осталось для меня загадкой. Должно быть, они разучивали его в школе. Фальшивили они безбожно, но при этом так старались, что мне не потребовалось больше минуты, чтобы узнать песню. Я даже получил некоторое эстетическое удовольствие.

Над площадью низко нависали тучи, стояла жуткая духота. Я встал, прошелся туда-сюда, наконец вернулся в кафе и взял себе кофе.

Ждать Оскара Хеландера явно не имело смысла, поэтому я направился к машине и вбил его адрес в GPS. Мне пришлось проехать еще полкилометра вглубь жилого квартала. Оставив машину на парковке, я подошел к дому, где жил Оскар Хеландер.

Не так уж часто мне приходилось бывать в Хельсингборге, тем более в его спальных районах. В этом преобладали малоквартирные дома с открытыми коридорами, перемежавшиеся многоэтажками в окружении зеленых газонов и хозяйственными постройками.

Мне встретились четыре женщины в платьях до пят, две из них с закрытыми лицами. Такой костюм, насколько мне известно, называется «никаб», и для недругов ислама он что красная тряпка для быка. Хотя мусульманки не носят красного, и из этих три были одеты в черное, и только одна – в белом. Все четыре катили перед собой детские коляски.

На газоне мальчишки гоняли мяч. На двоих были футболки с логотипом клуба «Барселона», еще двое носили майки с портретами, соответственно, Ибрагимовича и Месси.

Оскар Хеландер жил в доме с открытым коридором постройки шестидесятых годов, порядком обветшавшем, но, безусловно, знававшем лучшие времена. Я так и не смог понять, из какой квартиры доносился шлягер «Лассе Стефанц»[16].

На одной стене обшарпанного лифта была намалевана свастика, на другой висело разбитое зеркало и наполовину сорванный рекламный плакат Шведской национальной партии, из которого в темноте я разобрал только фразу «Иммигранты, вон из страны». На втором этаже лифт дернулся и встал. Толчок был таким сильным, что я всерьез опасался за целостность шейных позвонков. Уже в подъезде до меня доносился собачий лай, который теперь стал громче.

Автоматическая дверь не сработала, поэтому мне пришлось подналечь на нее плечом, а потом еще раздвинуть руками. Так я оказался в открытом коридоре и сразу принялся изучать таблички на дверях.

На третьей от меня было написано «Хеландер», и как раз за этой дверью лаяли собаки.

Проходя мимо двух других квартир, я успел разглядеть за стеклянными дверями кухню, кабинет и спальню. Здесь же жалюзи были опущены.

Я нажал кнопку звонка.

Судя по доносившимся из-за дверей звукам, собаки царапали когтями стену. Расположение комнат в двух первых квартирах позволяло предположить, что я стоял на пороге кухни Хеландера.

Между тем собачий лай усилился. Стеклянная стенка и жалюзи – вот все, что, похоже, отделяло меня от разъяренных чудовищ.

Я заглянул в почтовую щель, но ничего не увидел.

В этот момент дверь соседней квартиры приоткрылась. На пороге появилась маленькая опрятная женщина в домашних брюках по колено и легкой блузке с цветами. На груди болтались очки с перевязанными шнуром дужками.

– Добрый день, вы не знаете, дома ли ваш сосед? – осведомился у нее я.

– А вы из домоуправления? Да, это мы звонили. Собаки никогда еще так не заливались.

Я кивнул, соображая, как вести себя с ней дальше.

– Что-то я раньше вас не видела, – продолжала женщина. – Хотя сейчас в домоуправлении постоянно меняются люди. Раньше я знала там всех.

– Говорите, раньше собаки так не заливались? – поспешил я сменить тему.

– Это питбули, но они очень милые. Я совсем их не боюсь.

– А хозяин? Кто он?

– Сегодня я его не видела. Вообще, он не ходит мимо моей двери, поэтому его я знаю хуже, чем соседей с другой стороны.

Она показала в конец открытого коридора, где стоял кемпинговый стол с двумя раскладными стульями и несколько цветочных кадок.

– Похоже, сейчас здесь вообще никого нет, – продолжала женщина. – Вон те, – она показала в дальний угол, – на огороде. Их соседи в Греции. Там живет Мухаммед с женой, здесь я и там Оскар, это у него собаки. Где его соседи, я точно не знаю. Они часто уезжают в Канаду и остаются там надолго. А сами, насколько я знаю, из Ливана. Возле лифта живет пожилая пара, но их сегодня утром забрали внуки. Отвезли, кажется, в Фальстербу. Старушка, по крайней мере, точно оттуда.

Тем временем я присматривался к врезному замку на двери Хеландера. Язычков в щели между дверью и рамой я не видел, то есть квартира стояла открытой, если, конечно, это действительно был самый обыкновенный врезной замок.

– Думаю, мне следует войти, – сделал вывод я. – Иначе эти собаки никогда не успокоятся.

– А вы действительно из домоуправления? – засомневалась женщина.

Я вытащил из кармана водительские права и помахал ими в воздухе, так чтобы она ничего не смогла разглядеть.

– Извините, что спрашиваю, – виновато добавила женщина. – Сейчас такое в газетах пишут…

– Все правильно, – кивнул я. – Никогда не лишне подстраховаться.

– У вас, конечно, есть ключ?

Я достал связку ключей и сунул один из них в замочную скважину, одновременно нажимая на дверную ручку.

Все получилось.

Я махнул рукой в сторону женщины, вошел в квартиру и щелкнул замком.

Запертые на кухне собаки неистовствовали. Теперь они бросались на дверь и отчаянно царапали ее когтями. Оглядевшись, я понял, что попал в крохотную двухкомнатную квартирку, насквозь пропахшую табачным дымом.

И тут я увидел Оскара Хеландера.

Он лежал на полу, уставив выпученные глаза в потолок.

Не нужно было даже приближаться к нему, чтобы понять: он мертв.

На лбу, чуть выше переносицы, зияло пулевое отверстие.

Абсолютно круглое и совершенно сухое, хотя под головой и плечами разлилась целая лужа крови.

Моей первой мыслью было протереть дверную ручку – единственное, к чему я успел здесь прикоснуться.

Потом я принялся изучать обстановку.

Меблировка более чем скромная. В гостиной и спальне опущены жалюзи. Диван, кресло, огромный телевизионный экран и еще больший флаг хельсингборгской IF, пришпиленный к стене канцелярскими кнопками. На подоконнике высохший кактус, на ночном столике полная окурков пепельница. Рядом пачка «Мальборо» с надписью «Курение убивает». Возможно, хотя в данном случае причиной смерти стала явно не сигарета.

Отпереть дверь на кухню я так и не отважился.

Собаки Хеландера – милые существа, если верить словам женщины из соседней квартиры, но сейчас эти симпатяги бесновались, как стая разъяренных буйволов. Они кидались на дверь всем телом, выли, скулили и рычали как безумные. Их хозяина застрелили, и они наверняка чуяли запах крови. Соседка сказала, что это питбули: «пиитбюли» – произнесла она. Впечатляющая порода. Хорошо натренированный кобель весит килограммов тридцать. Кухонная дверь могла разлететься в щепы в любую секунду.

Посреди спальни стоял письменный стол. Я обернул руку своей бейсболкой, чтобы не оставлять отпечатков, и поочередно выдвинул все четыре ящика. Но там ничего не оказалось, кроме нижнего белья, нескольких футболок и пары-тройки блоков «Мальборо».

Похоже, в быту Оскар Хеландер не отличался особой требовательностью или же тратил все свои деньги на собак.

В ванной комнате обнаружилось мыло, бритвенный аппарат, зубная щетка с пастой и два презерватива.

Надо найти его мобильник. Попади он в руки полиции, первым делом они выйдут на меня.

Я присел на корточки рядом с трупом. На убитом были дешевые голубые джинсы, кроссовки. Из-под расстегнутой полосатой рубахи с короткими рукавами выглядывала майка с эмблемой «Iron Maiden».

По комнате уже распространялся неприятный запах.

Лицо покойника выражало удивление или страх – определить точнее было трудно.

Я порылся в карманах его рубахи, в джинсах – ничего.

Тогда, все так же обернув руку бейсболкой, я попытался его перевернуть. Трупный запах усилился, раздался чавкающий звук. В правом заднем кармане джинсов я обнаружил записную книжку, а в левом, с трудом оторвав от пола тяжелое тело, – телефон.

Взяв с собой и то и другое, я вытер ручку на входной двери с внутренней стороны и поспешил в коридор. Женщина из соседней квартиры все еще была там.

– Что-нибудь случилось? – спросила она.

Я закрыл дверь с наружной стороны и вытер ручку.

– Думаю, вам следует позвонить в полицию.

– В полицию? – испугалась женщина. – Зачем?

– Я так и не отважился отпереть дверь на кухню. Там собаки, это лучше сделать полиции.

– Вы думаете? – удивилась женщина.

– Да. Наберите один-один-два, скажите, что в квартире заперты бешеные собаки и вы их боитесь.

– Но я совсем не боюсь их, – возразила женщина.

– Понимаю, но лучше сказать именно так.

Не успел я повернуться к лифту, как что-то тяжелое ударило в стекло за моей спиной: деревянная рама угрожающе затрещала.

– А может, вы сами позвоните? – предложила женщина.

– Мне надо торопиться в другое место, там затопило подвал. Позвоните один-один-два, скажите, что это вопрос жизни и смерти.

В этот момент стекло разлетелось на тысячи осколков. Огромная черная собака, в облаке радужных искр и окутанная белой тканью жалюзи, с глухим рычанием пролетела мимо меня и, опрокинув цветочную кадку на подоконнике, тяжело вывалилась наружу. Рычание перешло в жалобный скулеж. Потом раздался глухой удар, и все стихло.

Но в квартире оставался еще один пес, белый, во всяком случае светлый. Я не мог разглядеть его в деталях, потому что он стоял на задних лапах и лаял так, что с морды стекала слюна. Теперь нас разделял только кухонный стол. Стоило чудовищу на него запрыгнуть, и оно в ту же секунду вцепилось бы мне в глотку.

– Звоните, черт вас подери! – крикнул я женщине.

Она поспешно кивнула и скрылась в квартире, щелкнув дверным замком. «Эви Карлссон» – гласила табличка на ее почтовом ящике.

На этот раз я не рискнул полагаться на лифт и опрометью бросился на лестничную площадку. Я сбежал вниз, перепрыгивая через три ступени. Черная собака лежала во дворе. Вероятно, сломала себе шею и была так же мертва, как и ее хозяин.

Тушу окутывала легкая белая ткань, так что собака казалась одетой в причудливый балахон, из которого выглядывала только правая передняя лапа и морда со свисающим языком. Лапа, похоже, тоже была сломана.

Я решил подобраться к машине не той дорогой, которой шел к дому, перепрыгнул через мертвого пса и вышел на задний двор. Там были земельные участки с грядками и тропинка к парковке. Удостоверившись, что вокруг никого нет, я спокойно сел в машину. Когда я выруливал на дорогу, полицейские уже отпирали калитку и осторожно въезжали во двор дома, где жил Оскар Хеландер. Их было двое, мужчина и женщина. Она сидела за рулем, пока он возился с замком. Мальчишки сразу забыли про свой футбол и, разинув рты, глазели вслед автомобилю. Потом один из них пнул мяч.

Небо затянули тучи, над Данией уже блистала молния.

Ровно через двадцать четыре минуты появился еще один полицейский автомобиль, а через семнадцать минут – еще два. Они скользили по улице с зажженными синими мигалками, но без сирен. Я повернул ключ зажигания и тронулся с места.

Кому нужны сейчас их сирены и мигалки? Во всяком случае, не Оскару Хеландеру и его черной собаке.

Я остановился возле кафе под вывеской «Чашечка». Рядом было еще одно, которое называлось «Зернышко». Оба заведения располагались в отдающем древностью полуразрушенном строении. По-видимому, это были остатки Хельсингборгского замка.

Я взял чашку «ковбойского латте» – здесь это так называлось – и тост, устроился возле большого окна и позвонил Арне.

– Ну и какое отношение это имеет к девочке? – спросил старик, выслушав мой рассказ о последних событиях.

– Понятия не имею. Как она?

– Отлично. Мы смотрели телевизор и слушали музыку. Время провели прекрасно.

– Тут есть еще одно, – перебил его я. – Оскар Хеландер, которого убили, на фотографию Бьёркенстама в газете отреагировал примерно так же, как девочка. Он позвонил репортеру, который занимался этим, но тот не пожелал его выслушать. Я был первым, кто связался с Хеландером по этому делу.

– И что он успел тебе сказать?

– Что Бьёркенстам убил в кабацкой разборке его приятеля, ударил ногой в голову. Но до сих пор Хеландер молчал. Похоже, он совсем недавно пытался поговорить с Бьёркенстамом на эту тему и утверждал, что тот выглядел совсем как тогда.

– Во всяком случае, он заполучил его номер, чего не удалось сделать тебе.

Я скорчил трубке обиженную гримасу и продолжил:

– Хеландер его шантажировал, говорил что-то про «payback time» и что ему нужны деньги. Но Бьёркенстам не пожелал с ним объясняться, а потом… Мы оба знаем, что произошло. Хеландер застрелен в лоб, а его собака вылетела в окно и разбилась насмерть.

– И все-таки я не понимаю, при чем здесь девочка, – недоумевал Арне.

– Я понимаю не больше твоего.

– Ты звонил Эве?

– Она по уши занята экономическими преступлениями и не может уделять этому делу столько внимания, сколько ей хотелось бы. Но о Якобе Бьёркенстаме она ничего не нашла, а это значит, он никогда не привлекался к суду и не был под следствием.

На прощание я передал привет малышке.

– Она смотрит документальный фильм про косаток, – сообщил Арне.

Теперь настало время заняться записной книжкой Хеландера, которая лежала передо мной на столе. Убитый часто ею пользовался, судя по потертой обложке из коричневого кожзаменителя. В боковом карманчике на молнии я обнаружил двадцать две кроны монетами. В другом кармане оказалась банковская карта, кредитка и водительские права. Если верить указанной в них дате рождения, на момент смерти Оскару Хеландеру было сорок семь лет.

Между страницами лежало пять тысяч сто крон наличными и еще одна сотенная купюра. Неплохая сумма для жалкого неудачника на пенсии.

Я захватил с собой мобильник убитого, чтобы никто не узнал о том, что я ему звонил. При этом я совершенно не принял в расчет, что телефон может быть заблокирован.

Именно так оно и оказалось.

«Введите пин-код» – высветилось на дисплее.

Я не имел ни малейшего представления о том, каким ключом может отпираться этот ларчик. Многие, как я слышал, использовали в качестве пин-кода последние четыре цифры своего персонального номера. Я достал водительские права Хеландера и ввел предполагаемый код.

Экран замигал, потом погас, и на нем высветились все те же грозные буквы:

«Введите пин-код».

Легко сказать!

Если бы я мог это сделать, получил бы доступ к контактам Хеландера, то есть к номеру телефона Якоба Бьёркенстама. И это был единственный способ доказать Арне, что я еще на что-то гожусь.

Мобильник неудачника на пенсии представлял собой смартфон последней модели. Ощупав мягкий футляр, я обнаружил на задней стороне небольшое углубление. Оно оказалось чем-то вроде кармана, откуда выпал похожий на насекомое ключ. По виду он предназначался для висячего замка или ящика. Ключей от входной двери я в квартире Хеландера не обнаружил. Быть может, они висели в ряд на одной из закрытых полок в прихожей.

Я повертел его в руках и, не найдя ему применения, снова сунул в карманчик на задней стороне смартфона.

Экран замигал.

«Батарея разряжена» – высветилось на этот раз.

Мое зарядное устройство явно не подходило к навороченному аппарату бедного лузера, поэтому мне ничего не оставалось, как обратиться за помощью.

Я подошел к официантам и изложил суть проблемы.

– Техника прогрессирует семимильными шагами, – смущенно добавил я. – Не найдется ли у вас зарядного устройства для этой модели?

Их нашлось даже несколько. На меня смотрели как на идиота.

– Чертова отсталость! – пошутил я. – Вечные проблемы стран третьего мира.

Никто не смеялся.

Пока мобильник Оскара Хеландера заряжался, я занялся своим. Новость об убийстве Оскара Хеландера уже просочилась на сайт местной газеты: «Мужчина найден убитым в своей квартире в одном из жилых кварталов Хельсингборга. Его собака покончила с собой, выпрыгнув из окна». Там еще сообщалось, что Хеландер был застрелен, но не упоминалось о работнике домоуправления, который побывал в квартире убитого за несколько минут до полиции.

В статье было сказано, что свидетелей преступления не обнаружено.

Стоило мне отсоединить мобильник Хеландера от зарядного устройства, как помещение кафе огласилось звуками знакомой мелодии: «Smoke on the Water» «Deep Purples». Я принял вызов.

– Привет, – сказал юный голос в трубке.

– Привет, – ответил я. – Кто это?

На некоторое время голос исчез, а потом объявился снова.

– Это ты?

– Кто же еще? – отозвался я.

– Ты Чел?

Похоже, звонивший не знал ни имени, ни голоса Оскара Хеландера.

– Ну, допустим, – подтвердил я.

– Я… я хотел купить у тебя… Я не знаю… Я звоню впервые.

– И кто дал тебе мой номер? – спросил я.

– Один приятель, он твой постоянный клиент. Сказал, что надо просто позвонить и спросить Чела.

Голос был мальчишеский, почти детский.

– И что ты хочешь купить? – поинтересовался я.

– Курево, – ответил он.

– О’кей. Сколько?

– Пять штук.

Пять штук чего? Я лихорадочно напрягал мозги. Что ж, беседа, по крайней мере, завязалась.

– И какого сорта? – задал я следующий вопрос, мысленно решив проконсультироваться с Кристером Юнсоном.

– Ну… как обычно, – ответил он несколько удивленно, как мне показалось.

– О’кей, – сказал я. – И когда же?

– А когда ты можешь? – спросил мальчик.

– Где ты находишься?

– В Хельсингборге.

– Я сейчас на площади. Правда, мне надо доделать здесь кое-какие дела. Через час устроит?

– Вполне.

Я описал ему площадь, на которой недавно поджидал Оскара Хеландера.

– Правда… – замялся он.

– Что?

– С моим приятелем ты обычно встречаешься там, где выгуливают собак… Так он мне говорил.

– Но я вынужден менять места встречи. Полиция… понимаешь?

– Конечно понимаю, – серьезно отозвался он.

– И у тебя есть деньги?

– Да, если по старой цене.

– По старой, – успокоил его я. – Как тебя зовут?

Он замялся:

– А это обязательно?

– Нет, можно какое-нибудь прозвище. Я вот, например, Чел.

Он как будто задумался.

– О’кей, я Тумпа.

Завершив разговор с Тумпой, я позвонил Арне:

– Через час я встречаюсь с одним молодым человеком, чтобы продать ему наркотики, которые понятия не имею где взять. Надеюсь таким образом больше узнать об Оскаре Хеландере и о том, какие дела были у него с Якобом Бьёркенстамом.

* * *

Однажды она уже встречалась с Дмитрием Головиным.

Ему перевалило за шестьдесят, она уже не помнила, откуда ей это известно.

Муж был в восторге от Головина, но она его боялась и считала скорее гангстером, чем бизнесменом.

– Деньги всегда деньги, – возражал ей муж. – В России не столь щепетильны в том, что касается прошлого деловых людей. Им не до того, они строят новое общество.

В аэропорту близ Москвы их посадили в черный «роллс-ройс». Спереди и сзади – автомобили с охраной. Еще один пристраивался сбоку, когда появлялась такая возможность. У охранников были «БМВ», по три человека в каждой.

Резиденция Головина находилась в часе езды от Москвы, в лесу, и походила на обнесенный неприступной стеной средневековый замок.

Их с мужем поместили в отдельном флигеле. Им выделили прислугу, мужчину и женщину, которые днями напролет сидели на стульях в коридоре в ожидании распоряжений.

Потом Дмитрий Головин показывал им свои владения, и ей мерещилось, что она перенеслась в Версаль времен короля-солнце. При хозяине неизменно находилась охрана – пятеро вооруженных мужчин. Из них трое были с автоматами, у двоих на боку висели пистолеты в кобурах.

Собак Головина она поначалу приняла за белых медведей. Афганская овчарка саге коче, как объяснил хозяин. Их голубые глаза походили на льдинки, мех сверкал белизной, и весили они, наверное, не меньше центнера.

– Хотите, подарю вам парочку? – предложил Головин.

Муж отвечал, что надо подумать.

Правую руку хозяину заменял протез, левая была покалечена. После нескольких бутылок водки Головин охотно и не без гордости поведал гостям, как все было. Еще несколько лет назад Россия представляла собой подобие Дикого Запада времен покорения прерий, и Дмитрий Головин имел несчастье стать пленником враждебной группировки. Ему велели положить руки на стол и забили в каждую ладонь по огромному гвоздю. Мучители подходили к нему по очереди и наносили удары, кто молотком, а кто и просто кулаком. Левую руку удалось спасти, хотя она превратилась в бесформенную культю с торчащими в разные стороны пальцами. В рану же на правой руке попала инфекция, и ее пришлось ампутировать.

– Российское здравоохранение лучшее в мире! – хвастался Головин, демонстрируя свой протез, которым он действительно управлял почти как настоящей рукой, даже мог держать авторучку.

Уже одно то, что он пережил эту пытку, казалось чудом. Ему не только сломали несколько ребер, челюсть и ключицу, но и в нескольких местах пробили череп. Головин и не думал прятать следы страшных увечий. Напротив, регулярно брил голову, чтобы продемонстрировать каждому, через что ему пришлось пройти. Возможно, Головин хотел, чтобы его считали бессмертным.

Она не могла взять в толк, откуда у него такие деньги. Даже с помощью «Гугла» ей не удалось прояснить этот вопрос во всех деталях. Правда, она нашла информацию о миллионах обманутых и обобранных россиян, которые голодали, пока олигархи покоряли мир.

После обеда они вышли на террасу полюбоваться сногсшибательным фейерверком. Она удивилась, когда искусственная рука Головина легла на ее талию и мягко соскользнула вниз.

– Мне шестьдесят пять… – шепнул ей на ухо олигарх (вот когда она узнала про его возраст), – но я чувствую себя двадцатипятилетним юношей.

Что за удовольствие ласкать женщину искусственной рукой?

Тогда он больно ущипнул ее за ягодицу. Перед сном, разглядывая себя в зеркале в ванной комнате, она увидела здоровенный синяк. Муж долго смеялся.

– Что же в этом странного? Русские – это русские, а ты у меня еще та штучка…

Потом она написала письмо Дмитрию Головину, но так и не решилась его отправить.

* * *

Так я снова оказался на пустынной городской площади.

В прошлый раз я ожидал здесь наркоторговца, теперь же явился якобы сам продать наркотики, которых у меня не было. В обоих случаях встречи не планировались заранее, и я больше полагался на свой талант импровизатора.

Подъезжая к условленному месту, я слышал по радио, что в ближайшее время адская жара обещает смениться настоящим тропическим ливнем. Где-то в отдалении небо действительно потемнело, оттуда надвигалась гряда туч. Но над Хельсингборгом солнце по-прежнему палило нещадно.

В газетах опять ничего не было о пропавшей девочке. Там вообще ничего никогда не бывает – к такому выводу пришел я.

Зато Тумпу я узнал сразу, как только он появился.

Отчасти потому, что молодой человек заметно нервничал, отчасти потому, что на площади никого и не было, кроме нас двоих.

Он несколько раз прошелся туда-сюда, заглянул в витрину супермаркета «Иса», потом в окно кафе и так постепенно приблизился ко мне.

– Это ты Чел? – спросил он.

– Тумпа? – (Он кивнул.) – Ну, тогда это я. Присаживайся.

Он медлил. Потом опустился на скамейку, как можно дальше от меня.

У Тумпы были светлые волосы, собранные на затылке в пучок, и жиденькая бородка. На вид я бы дал ему лет девятнадцать-двадцать, не больше.

– Я представлял тебя совсем другим, – признался я.

– Уж каков есть, – ответил Тумпа.

Некоторое время он молчал, словно не зная, как ко мне подступиться.

– Где твои собаки? – наконец спросил он.

– Сегодня я оставил их дома.

– Но мне говорили, ты всегда берешь их с собой. Что ты их выгуливаешь и заодно встречаешься с покупателями. Вон там… – Он показал пальцем на другую сторону дороги.

– Иногда приходится менять места встречи, полиция… ты же понимаешь.

– Да-да… – как бы нехотя согласился он.

Но пальцы все так же нервно щипали бородку.

– А кто тот приятель, что дал тебе мой телефон? – спросил я.

Лицо Тумпы вытянулось.

– Зачем тебе это?

– Так, любопытно… И потом, хорошим друзьям я делаю скидки.

Он дернул себя за бороду и испуганно огляделся:

– Ты коп?

– Нет, просто…

Но Тумпа уже вскочил со скамейки и во весь дух помчался мимо супермаркета по направлению к парковке. Несмотря на худощавость, спортсмен он был неважный. Я бы мог легко догнать его, если бы имел более подходящую к этому случаю обувь, если бы отреагировал чуть раньше, если бы… В общем, пока я добежал до палисадника, отделяющего парковку от дороги, Тумпы и след простыл. Именно в том месте, где я стоял, в палисаднике не хватало нескольких досок. По другую сторону виднелись дома, в одном из которых когда-то проживал Оскар Хеландер, по обочине дороги шел коренастый мужчина в тюрбане. Он подождал, пока мимо него проедет автобус, потом приблизился к забору, отодвинул доску и пролез в дырку. Судя по тянувшейся от дырки утоптанной тропинке, не одному ему было лень пройти пятьдесят метров до ворот.

– Скажите, вы не видели парня на той стороне? – обратился я к мужчине в тюрбане. – Он только что перебежал через дорогу; мне кажется, вы должны были пересечься.

Мужчина посмотрел на меня удивленно, даже с раздражением. Потом пробормотал что-то невразумительное. Я заметил только, что один из его передних зубов золотой.

После того как я повторил вопрос по-английски и по-немецки, мужчина показал в сторону огородов при малоквартирных домах, потом пожал плечами и продолжил путь в сторону площади.

Я пошел за ним, чтобы купить воды в том самом кафе, где совсем недавно ждал Оскара Хеландера. Выпил почти целую бутылку – давно мне не приходилось бегать так быстро.

– Мы скоро закрываемся, – сообщила женщина за стойкой. – В это время у нас вся выпечка за половину стоимости.

– Скажите, где здесь неподалеку выгуливают собак?

Она махнула рукой в ту же сторону, куда показывал Тумпа:

– Там есть специально отгороженный участок. Перейдете через дорогу, потом направо.

Я купил еще одну бутылку воды и поспешил в указанном направлении.

На отгороженном участке резвились два питбуля. Их хозяева, один лет двадцати, другой постарше, наблюдали за ними, стоя в сторонке.

Я устроился на скамейке по другую сторону изгороди и подумал: должно быть, именно здесь сидел Оскар Хеландер, когда в последний раз разговаривал со мной по телефону.

Оба парня были в черных брюках и белых рубахах. Один носил бороду, щеки другого покрывала щетина, более, пожалуй, густая, чем у Тумпы. Собаки гоняли друг дружку, клацали зубами и довольно ворчали.

Я поднялся и приблизился к площадке.

– Вы слышали, что сегодня здесь убили человека? – обратился я к парням.

Тот, что был ниже ростом и, вероятно, моложе, подошел ко мне и встал совсем рядом – нас разделяла только изгородь. Это он носил щетину. Поверх белой рубахи был накинут черный жилет.

– Да, ну и дела… – ответил парень почти шепотом. – Собака выбросилась в окно.

– Вы его знали?

Его стоявший поодаль приятель подозрительно поглядел в мою сторону:

– А почему вы спрашиваете?

– Вы всегда выгуливаете собак вместе? – продолжал я, не обращая внимания на его вопрос.

– Случается, – отвечал младший, со щетиной.

Тот, что с бородой, выпучил глаза.

– Это здесь он обычно продавал зелье? – как ни в чем не бывало спросил я.

– Зелье? – оживился бородач. – Какое зелье?

– То, что он продавал, – пояснил я.

– Так ты хотел купить… – догадался бородач.

– Нет.

– Тогда какого черта тебе нужно? Ты коп? Они снуют теперь повсюду и ко всем пристают со своими расспросами.

– Нет, успокойся. Мне просто любопытно.

Некоторое время мы молчали, потом я продолжил:

– У него как будто тоже было две собаки? – (Тот, что со щетиной, кивнул.) – И что случилось со второй?

– Ее забрали копы, – ответил бородач.

Он подозвал своего питбуля, взял его на поводок, попрощался с приятелем и ушел восвояси. Собака печально оглянулась. Ей, как видно, совсем не хотелось домой.

Парень со щетиной остался. Он вытащил из кармана красный мячик и бросил его своему питомцу. Тот подхватил игрушку на лету и принес ее хозяину. Повторив упражнение несколько раз, парень повернулся ко мне. Я протянул руку в проволочную сетку:

– Харри Свенссон. Я не просто любопытный, я журналист.

– Элвис, – представился парень.

– Редкое имя, – уважительно заметил я.

– Не такое уж редкое там, откуда я родом.

– И откуда же вы?

– Из Черногории.

Его собака приблизилась и понюхала мою руку. Она запыхалась после игры, язык вывалился из пасти.

– А как ее зовут? – кивнул я в сторону собаки.

– Златан.

Пес оживился, услышав свое имя.

– Златан, – повторил я и почесал его за ушами.

Питбуль встал на задние лапы, положив передние на изгородь, и принялся лизать мою ладонь.

– А ты ему понравился, – улыбнулся парень.

– Собаки любят меня, – кивнул я.

– Но Златан никогда не подходит к чужим. Это очень необычно для него…

Я пожал плечами, продолжая ласкать Златана, который подпрыгнул еще выше и лизнул мне лицо.

– Значит, тебе стоит доверять, – сделал вывод парень. – Так тебя интересует тот торговец… Оскар? Его называли здесь Челом, ты, конечно, об этом знаешь.

Я кивнул.

– Он продавал все: сигареты, выпивку, зелье… в основном молодежи. Им нравилось изображать из себя гангстеров, пока он выгуливал здесь собак.

– И где он брал товар?

– Там же, где и другие, – пожал плечами Элвис.

– У него, наверное, был склад?

– Дома, – кивнул Элвис.

– Что, прямо в квартире?

– Да, где-то там.

– А ты знал Оскара?

– Иногда вместе выгуливали собак, не более. У него были очень милые були.

Я недоверчиво хмыкнул. Мне было что возразить по этому поводу.

– Я знал, чем он занимается. Здесь об этом все знали.

– Ты тоже покупал у него?

Элвис отрицательно покачал головой:

– Я не увлекаюсь такими вещами: не пью, не курю.

– Может, ты знаешь его приятеля по имени Якоб Бьёркенстам?

Элвис задумался, а потом снова покачал головой.

– Неспокойный у вас райончик, наверное, – предположил я.

– Да, бывают и перестрелки. – Он показал в сторону коттеджей. – Вон там живут местные гангстеры. Они даже пытают друг друга. Слышал, кого-то покалечили молотком. – Элвис повернулся в другую сторону и показал на ничем не примечательный с виду дом. – А там одного зарезали ножом. И еще, здесь постоянно жгут мотоциклы.

– Как ты думаешь, за что застрелили Хеландера?

Элвис снова пожал плечами:

– Ничего не поделаешь, такое здесь случается. Группировки делят сферы влияния.

Я кивнул.

– На телевидении работаешь? – спросил он.

– Нет, иногда пишу в газеты.

– Учти: я тебе ничего не говорил.

– Понял.

Больше мы не сказали друг другу ни слова. Элвис взял Златана на поводок и ушел. Провожая его глазами, я наконец произнес вслух фразу, которая все это время вертелась у меня на языке: Elvis has left the building[17]. Удивительно было встретить на одной площадке Элвиса и Златана, но в их присутствии я сумел воздержаться от комментариев на эту тему.

Я огляделся. Еще несколько часов назад эти переулки кишели народом, теперь же здесь не было ни души. Элвис и его приятель уже скрылись за домами, даже мальчишки покинули футбольную площадку.

Обещанный дождь все не начинался.

Догоняя молодого человека с узлом волос на затылке, я успел заметить краем глаза вывеску «Казачья пивная» где-то возле супермаркета. Вспомнив о ней сейчас, я немедленно отправился на поиски. Прошел мимо строений, где, как утверждал Элвис, обитали местные гангстеры. На парковке стояли три мотоцикла, но их владельцев я нигде не видел. Что мне оставалось делать? Стучаться во все двери и спрашивать, не проживает ли в квартире кто-нибудь из крутых парней? Да и о чем мне говорить с ними?

Не придумав себе лучшего занятия, я принялся фотографировать номера мотоциклов и надписи на бочках из-под бензина: «Kill all jews», «Jews burn the best». Еще на одной было намалевано что-то вроде свастики, там же я увидел эмблему BSS[18]. Давненько я не встречал ничего подобного. «Сохрани Швецию шведской». Поборники этой идеи до смешного часто прибегали к английскому языку.

В этот момент меня осенило: неплохо бы переговорить с Эви Карлссон, соседкой Оскара Хеландера, и я решил поискать номер ее телефона на hitta.se.

Эта моя затея увенчалась успехом. Эви сразу мне ответила.

Завершив разговор, я направился к ее дому. На этот раз даже не стал подходить к лифту, а сразу свернул на лестницу. Разбитое окно в квартире Хеландера было закрыто куском мазонита, поперек двери шла заградительная лента.

Я позвонил в квартиру Эви Карлссон. Она открыла.

– Узнаете?

Эви взглянула на меня, и ее глаза возмущенно засверкали.

– Он убит, – прошептала она.

– Да, я знаю.

– Но вы не сказали мне об этом.

– Я думал о другом, когда его собака вылетела через окно.

– Вы ничего не сказали мне о смерти Оскара, – повторила женщина.

– Я был в шоке.

– И чего вы хотите от меня теперь?

– Можно, я войду на минутку?

Эви впустила меня и заперла дверь. Такая доверчивость к людям редко встречается в наше время, когда по телевизору только и говорят что о бессовестных пенсионерах, которые обманом проникают в жилища себе подобных, а потом грабят и убивают их.

Эви жила в такой же квартире, что и Оскар Хеландер. С той только разницей, что у нее было гораздо чище, да и обстановка в целом совсем не производила впечатления спартанской. На полочках в аккуратно убранных шкафчиках стояло множество фарфоровых фигурок и фотографий в рамочках, с которых смотрели люди самых разных поколений. На подоконниках красовались цветы в горшочках. Но первым, что бросилось мне в глаза, была массивная тумбочка с древним ламповым телевизором.

– Сегодня нечасто такое встретишь, – заметил я, показывая на старичка.

– Но его вполне можно смотреть, – ответила Эви. – Не понимаю, почему я должна выбрасывать хорошую вещь?

Я кивнул.

– Мы можем посидеть здесь, на кухне, – предложила Эви, выдвигая стулья. – Хотите чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

На одной из полок стоял старый транзисторный приемник с выдвинутой антенной, настроенный, судя по доносящимся из него звукам, на волну местного радио.

– Итак, – начала хозяйка, – в прошлый раз вы представились работником домоуправления.

– Ничего подобного, – возразил я. – Я не отрицал, что я работник домоуправления, но и не утверждал этого. На самом деле я журналист. Нам сообщили, что ваш сосед торгует наркотиками, и я приходил навести справки. Оба мы знаем, что из этого вышло.

– Это была очень ласковая собака. – Глаза Эви наполнились слезами. – Я не выходила из дому без кусочка колбасы или конфетки, на случай если ее встречу.

Мимо по коридору прошел мужчина. Он помахал Эви рукой, увидев нас через незавешенное окно.

– Вы говорили, что Оскар не ходил мимо вашей квартиры, так? – (Она закивала.) – И вы, конечно, не видели тех, кто навестил его сегодня до того, как появился я?

– Нет, – вздохнула Эви. – Дверь Оскара ближе к лестнице, чем моя. Поэтому я не знаю, кто к нему ходит… или ходил, – поправилась она. Потом некоторое время помолчала и добавила: – Интересно, кому теперь достанется его квартира? Это ведь так важно – иметь хорошего соседа.

– А Оскар Хеландер был хорошим соседом?

– Он не мусорил и никому не мешал… Как вы думаете, что полиция сделает со второй его собакой?

– Думаю, они попытаются ее пристроить.

– Только бы не усыпили…

Рядом с транзистором лежала газета с кроссвордом и три авторучки. На шее Эви Карлссон по-прежнему висели очки на шнуре.

– Но даже если вы не видели, как Оскар выходил из дома, неужели вы никогда не разговаривали с ним?

– Иногда мы встречались в лифте, – задумчиво отвечала Эви. – Кстати, лифт работает?

Тут настала моя очередь качать головой.

– Сколько звонили – все бесполезно, – вздохнула Эви. – Не каждому ведь под силу спускаться и подниматься по лестнице. Я еще кое-как ковыляю, а как быть моей подруге, которая не встает с инвалидного кресла? Не можете поднять этот вопрос у себя в газете? Вы наверняка знаете того, кто там этим занимается.

– Посмотрю, что можно сделать, – пообещал я. – Расскажите мне об Оскаре. Какой он был?

– Оскар?

– Да.

– Очень молчаливый. Наверное, я больше разговаривала с его собаками, чем с ним.

– В газете написали, что он торговал из-под полы. Это так?

– Люди болтали разное, – пожала плечами Эви. – Не знаю… Мне он не мешал.

– Но мне точно известно, что у него был некий бизнес, – возразил я.

– Сейчас здесь бог знает что творится, – посетовала Эви. – А ведь какой был тихий район! Я живу здесь со времен постройки дома. С тех пор многое переменилось, особенно когда появились эти мотоциклисты…

– Вы видели их когда-нибудь?

– Нет. Но я слышу, когда они проезжают под окнами ночью. Уж очень много грохоту… Неужели нельзя потише?

– Не знаю, мне никогда не приходилось водить мотоцикл. Люди говорят, что Хеландер встречался с клиентами, когда выгуливал собак. Кроме того, что у него склад где-то в квартире. Но я там был и ничего не видел. В газете об этом также ничего не писали.

– Склад в подвале, – сказала Эви.

– Но… разве полиция не была там?

– Да, но у Оскара там особая каморка. Он занимал угол, как и все остальные, но, кроме того, арендовал и ее, я помню это точно.

– Точно?

– Да, мне говорил Свен-Йоста. Он уже умер, а раньше заведовал арендой этого дома, с самого его заселения. Теперь все вопросы решаются из Стокгольма.

Я взял мобильник Хеландера, открыл потайной кармашек на задней стороне и вытащил ключ:

– Кажется, вот этим мы сможем открыть его каморку. Проведете?

Эви кивнула.

Мы прошли мимо неработающего лифта и по лестнице спустились в подвал. За перегородками из проволочной сетки стояли обычного вида банки и коробки. Миновав десяток таких отделений, Эви наконец подвела меня к двери с висячим замком.

– Думаете, полиция сюда заглядывала? – спросил я.

– Не знаю, – пожала она плечами.

Ключ подошел, мы вместе шагнули в потайную каморку Хеландера, и я закрыл дверь.

На полу громоздились штабеля картонных коробок с пивом – шведским, датским, немецким, судя по этикеткам. А в маленьком холодильнике обнаружились пластиковые пакеты с тем, что хотел купить молодой человек по имени Тумпа.

– Я… я и не подозревала ни о чем таком… – прошептала потрясенная Эви Карлссон.

Она осматривала запасы Хеландера с выпученными от ужаса глазами.

Едва ли кто-нибудь из соседей Оскара догадывался, чем он занимался. Заказы делались по телефону. Потом Хеландер спускался в подвал за парой бутылок водки, пивом или упаковкой марихуаны и шел выгуливать собак.

И никаких оснований для подозрений.

Я снова обернул руку кепкой и принялся осматривать коробки. Поворачивал бутылки, подносил к свету пакетики с травкой. Не сразу попался мне на глаза коричневый конверт, спрятанный на одной из полок.

В нем оказались газетные вырезки.

Три статьи из разных изданий о драке в одном из кафе Бостада. Я пробежал их глазами. «Полиции так и не удалось выяснить, кто нанес мужчине смертельный удар в голову» – сообщалось в одной. Эта фраза была подчеркнута, а на полях напротив нее стояла едва заметная приписка: «Ха! Вот это как раз хорошо известно!» Очевидно, она была сделана рукой Оскара Хеландера.

Я задумался, стоит ли брать конверт с собой, и в конце концов решил оставить его на месте. Обо всем этом, конечно, стоило рассказать Эве Монссон. Если полиция начнет расследование, я буду считать свою миссию выполненной. Если же они не увидят связи между убийством Хеландера, дракой в Бостаде и Бьёркенстамом, мне придется действовать на свой страх и риск. Разумеется, я буду консультироваться с Эвой.

Я положил конверт на место и оглянулся на Эви Карлссон:

– Они вас допрашивали?

– Со мной беседовала женщина из полиции. Очень доброжелательная. Мы сидели с ней за кухонным столом, как с вами.

– И вы рассказали им об этом? – Я обвел руками склад.

– Нет, тогда я и не думала о подвале. Да и они ни о чем таком не спрашивали.

– А обо мне?

Эви подняла глаза:

– Нет, я была в таком шоке… Она спросила только, не слышала ли я чего-нибудь подозрительного и не видела ли, чтобы кто-нибудь проходил к квартире Оскара. Но я ничего не видела и не слышала. Кроме того, Оскар был мертв еще до вашего появления.

Поведение Эви Карлссон напомнило мне бородача с собакой, приятеля Элвиса. Тот тоже ничего не говорил, потому что не хотел впутываться в то, что грозило помешать его благополучной жизни. Поколение, к которому принадлежала Эви Карлссон, питало уважение к врачам, политикам, директорам предприятий и полицейским. Поэтому она и не лезла со своими инициативами, а говорила только о том, о чем ее спрашивали.

– Хорошо, – кивнул я, – пусть это останется нашей маленькой тайной. Вы не помните, как ее звали?

– Женщину из полиции, вы имеете в виду?

– Да.

– Я записала, но не помню. Хотите, поднимусь в квартиру и посмотрю?

– Нет, лучше я перезвоню вам позже.

Перед тем как выйти, я протер дверную ручку рукавом рубахи. Потом запер дверь, спрятал ключ в кармашек на задней стороне футляра и еще раз тщательно провел рукавом по замку.

Поблагодарив Эви Карлссон за помощь, я пригласил ее отобедать в нашем ресторане в Сольвикене в любое удобное для нее время. Сама она не водила машину, но у нее была подруга за рулем, которая охотно могла бы составить ей компанию.

– Гладис восемьдесят пять, но шофер она хоть куда, – говорила Эви. – Только транспортные развязки доставляют ей проблемы. Поэтому она их не любит.

– Ну, в Сольвикене их не так много, – успокоил я старушку.

Распрощавшись с Эви Карлссон, я долго сидел в машине на центральной площади, соображая, что делать дальше.

Наконец решил податься в Мёлле. Неплохо бы перекусить, даже если я не встречу там никого из семейства Бьёркенстамов.

Прежде чем тронуться с места, я набрал номер Арне и изложил ему события нескольких последних часов. Он предупредил, чтобы я вел себя осторожнее. Потом я позвонил Эви Карлссон, и она сообщила, что женщину из полиции звали Линн Сандберг. Это имя я уже слышал. Не кто иной, как Линн Сандберг, была знакомой Эвы Монссон в полиции Хельсингборга.

* * *

На этот раз Харри Свенссон не появился в обеденное время в Мёлле. Они ни о чем не договаривались, и он вовсе не был обязан есть в этом ресторане каждый день. Тем не менее настроение у нее испортилось.

Она несколько часов просидела за компьютером, прежде чем отослала Дмитрию Головину давным-давно написанное письмо. А потом, чтобы унять волнение, решила спуститься к отелю, выпить в ресторане бокал вина.

Она брала второй, когда вдруг увидела Харри.

Он вышел из машины и направлялся к кафе, где они встретились в прошлый раз. Он находился слишком далеко, чтобы она могла до него докричаться. А бежать за ним, бросив все, было бы слишком.

Но в кафе, как видно, не оказалось свободных мест, потому что спустя некоторое время Харри припарковался возле отеля. Она помахала ему рукой.

– Значит, сегодня вы здесь? – закричал он.

Она кивнула:

– А вы сегодня не обедаете?

– Слишком занят.

– А я уже расплачиваюсь. Правда, я хотела взять еще бокал вина.

Харри заказал тост с креветкой.

– Газету читали? – спросил он.

– Не особенно ими интересуюсь, а что?

– Не понимаю, что здесь творится. Такое впечатление, будто кругом одни наркоманы. Заходил на сайт местной газеты: в Хельсингборге застрелен наркоторговец. Это, конечно, расправа. Там ведь такие деньги крутятся! Знакомый журналист рассказывал о войнах между группировками байкеров. Не удивлюсь, если плантации марихуаны в лесу – дело рук одной из них.

Она покачала головой.

А ведь могла бы немало ему рассказать, хотя никогда не занималась ничем подобным. За годы вращения в кругах наркоторговцев она собрала много информации, с которой теперь не знала, что делать. Что касается местных новостей, они никогда ее не интересовали.

– В лесу обнаружена гигантская плантация марихуаны, – пояснил Харри. – В газете пишут, владелец неизвестен.

Они продолжали непринужденную светскую беседу.

– Вы все еще занимаетесь журналистикой? – спросила она.

Он поднял глаза, дожевывая креветку:

– А зачем вам это?

Она пожала плечами:

– Так, любопытно.

– И да, и нет, – ответил Харри. – Я никуда не нанимался, но ничего не исключаю, скажем так.

– Я заказала вашу книгу по Интернету. – (Он посмотрел на нее с удивлением.) – Вы ведь расследовали убийство, – продолжила она, – а потом написали об этом роман.

– Да, мы занимались этим вместе с Арне, но совсем не ради книги. Все получилось совершенно случайно: я влип, ну а потом дело закрутилось. – Он помолчал и спросил: – А вам есть что мне предложить?

Она рассмеялась:

– Нет, просто заинтересовалась вашим романом. По-моему, захватывающая история.

* * *

Агнета Бьёркенстам находила расследование, которое мы с Арне вели чуть больше года назад, увлекательным, но при этом она не знала и половины правды.

Тогда я действительно влип, но не одно любопытство заставляло меня идти по следу «экзекутора». Преступник шантажировал меня. Все закончилось тем, что он сгорел в избушке, где собственноручно оборудовал камеру пыток. Я же во всей этой истории выполнял роль не только следователя, однако не имел намерения предавать огласке всю полноту своего участия.

В свою очередь, я не знал, до какой степени Агнета Бьёркенстам вовлечена в дела своего супруга и что ей известно о его прошлом. Поэтому решил пока ограничиться наблюдениями за ней, байкерами, наркодилерами и всеми остальными.

Вернувшись домой, я позвонил Эве Монссон и рассказал ей о складе в подвале дома Хеландера. Если она и на этот раз в чем-то меня подозревала, то, во всяком случае, не подала виду.

Новость о смерти Хеландера в мгновение ока облетела сайты всех СМИ. И чем дальше от Хельсингборга находилось издание, тем более фантастичные предположения выдвигало. Вылетевшее у меня во время разговора с Агнетой Бьёркенстам слово «расправа» уже вовсю мелькало на веб-страницах, а одна местная газета поместила статью о таинственных наркоплантациях в лесах Северо-Западного Сконе. Я узнал снимок, который отослал Ларсу Берглунду. При этом ни о фотографе, ни об источнике информации не было сказано ни слова.

Имени Оскара Хеландера ни одна из более-менее приличных газет также не упомянула. Все сообщали о гибели сорокасемилетнего мужчины. Но не надо было прилагать особых усилий, чтобы выудить из Сети всю недостающую информацию: и о Хеландере, и о его бизнесе.

Раздеваясь, я вытряхивал из кармана рубахи осколки стекла. Собрав их в кучу и выбросив в унитаз, я вышел на веранду полистать местную «Вечерку». Там оказалась фотография мертвой собаки. Тушу прикрыли одеялом – редкий пример уважения к покойнику в современных СМИ.

* * *

Иногда она совсем не понимала свою маму.

Стоило той выпить – одной или с добряком-соседом, – как она снова заводила эту пластинку. Уж она-то проследит, чтобы свершилось правосудие, пусть только полиция найдет и схватит убийцу ее бывшего мужа! Она утверждала, что знает, кто за этим стоит. Когда мама выпивала достаточно, то вспоминала даже ужасное лицо преступника, которое успела разглядеть в окне автомобиля.

И еще одного девочка никак не могла взять в толк: какое отношение имеют «темные ночи» к смерти ее отца и почему с их помощью должно восторжествовать правосудие? Английский она изучала в школе. Мама часто повторяла, что знает людей, которые помогут ей выйти на «темные ночи», и, если полиция будет бездействовать, она непременно с ними свяжется.

Если в бутылке или пивной банке плескалось что-нибудь после того, как мама уходила спать, дочь выливала остатки в раковину.

Мама ни разу этого не заметила.

V

Четверг, утро

Меня разбудил взрыв.

В первое мгновение показалось, что мой дом, ресторан, весь Сольвикен взлетели на воздух. Потребовалось около минуты, чтобы осознать, что это был всего лишь раскат грома.

Похоже, молния ударила совсем близко, может, где-то в гавани, а может, в дерево за домом. Запах стоял, как будто неподалеку работали сварщики. Когда я открыл глаза, окончательно прогнав сон, небо над Сольвикеном, чуть прикрытое легкими облаками, играло всеми цветами радуги. Зрелище, безусловно, прекрасное, но одновременно пугающее.

Дождя не было, и жара не спадала. Я умудрился вспотеть, сидя на свежем воздухе на веранде. Над заливом блеснула зигзагообразная молния. Где-то в отдалении все еще грохотало, глухо и недовольно, но это не шло ни в какое сравнение с ударом, который меня разбудил.

Я захотел узнать, который час, и потянулся за мобильником, но тот оказался разряжен.

В детстве я слышал, как опасна «сухая» гроза. Чем именно, догадаться несложно: без дождя возрастает опасность пожара.

Увидев направляющегося в гавань Боссе-рыбака, я понял, что сейчас чуть больше шести утра. Я не раз слышал от Симона Пендера, что Боссе знает всех и вся в Сольвикене и его окрестностях. Поэтому, поставив мобильник на зарядку, я поспешил ему навстречу.

В то утро на Боссе была широкополая соломенная шляпа и выцветшая, застиранная футболка с непонятным рисунком.

– Разве ты не боишься грозы? – спросил я его.

– Не боюсь, раз уж рыба ее не боится, – отвечал он, выгружая из лодки улов. Боссе носил его в избушку, специально предназначенную для хранения рыбы, и помещал в пластиковые ящики, на лед.

– Как добыча? – поинтересовался я.

– Неважно, как и всегда при таком солнце. Ресторанам нужна моя рыба, но мне нечего им продать: в пятницу я поймал только три камбалы и одного палтуса. Уходить далеко в море я не хочу, да и нет у меня для этого подходящей лодки. Не уверен, что вообще выйду завтра утром: говорят, жара усилится.

Я присел на ступеньку трапа:

– Совсем забыл, ведь в пятницу в гавани намечается праздник. Я видел афиши. Мероприятие организуют «Друзья Сольвикена», так? Ты не знаешь, кто это?

Прошлым летом, когда мы с женщиной по имени Бодиль взяли в привычку по ночам купаться в заливе голыми, я обнаружил в своем почтовом ящике записку от «Друзей Сольвикена» с предупреждениями морального характера на наш счет. Тогда мне так и не удалось выяснить, кто они такие.

– Дачники, – отвечал Боссе. – Стокгольмцы, которые отдыхают здесь каждое лето. Стоит таким унаследовать домик от бабушки с дедушкой – и они уже мнят себя хранителями традиций. Ну или кем-нибудь в этом роде, уж я не знаю.

Среди жителей Сольвикена, как и других прибрежных городков и рыбацких деревушек, давно установилась строгая иерархия. Верхушку ее составляла финансовая и промышленная элита, которая жила в особняках, больших и не очень, унаследованных от местных предков или отвоеванных у родственников. Страсти в «лучших семьях» бушевали еще те. Случалось, супруги подавали друг на друга в суд, если не могли договориться, кому стричь траву на газонах. Ну а подобные тяжбы раскрывают человека не с лучшей стороны.

– Но кто они? – продолжал допытываться я.

– Ну… Квисты, Розенгрены, Бьёркенстамы… или сам не знаешь?

Я так и застыл с разинутым ртом.

– Бьёркенстамы, говоришь? Да разве они в Сольвикене? Я читал в газете про одного Бьёркенстама, так тот живет в Мёлле.

– Это их сын. А родители обосновались в Сольвикене. Разве ты никогда там не был? – Боссе показал в сторону холма за рестораном, густо поросшего лесом. Я покачал головой. – У них там настоящий замок, – шепотом добавил Боссе.

Как же так получилось, что, прожив в Сольвикене два лета, я ни разу не побывал в той стороне?

– Даже площадка для гольфа есть на участке, – продолжал Боссе. – В семь лунок, конечно, тем не менее… Ты не мог не видеть старика Эдварда Бьёркенстама, он частенько разъезжает здесь на своем спортивном автомобиле.

Тут я понял, кого имеет в виду Боссе. Квисты, Розенгрены, Бьёркенстамы – все они одним миром мазаны. И ни один из них ни разу со мной не поздоровался.

Стоило Боссе сказать про спортивный автомобиль, как я сразу вспомнил этого седого старца с крепкими белыми зубами. Он вышагивал по берегу, чинно переставляя длинные ноги и уставив взгляд в небо, как будто в рот ему оттуда должен был свалиться жареный воробей. При этом он постоянно что-то жевал, поэтому не исключено, что иногда воробьи все же падали. Свой автомобиль, маленький «MG» с тарахтящим мотором, он обычно ставил на парковке так, что никому потом было не въехать, не выехать, а сам как ни в чем не бывало шел плескаться. У него еще были белые плавки с таинственной монограммой.

Когда я однажды поздоровался с ним, он мне не ответил, даже не взглянул в мою сторону.

Такова была местная «элита», стоящая на верхней ступеньке иерархии. Далее шли коренные сольвикенцы вроде Боссе-рыбака. Ну а мы с Симоном Пендером и прочие рестораторы были чем-то вроде обслуживающего персонала, перед которыми даже местные кошки задирали нос.

– Фру Бьёркенстам главная в этой банде, – доверительно сообщил Боссе. – Это она организует все праздники в гавани.

– Ее я тоже мог видеть?

Боссе кивнул:

– Она часто здесь гуляет со своим джек-расселом.

– Ну, таких здесь много… – разочарованно протянул я.

Боссе пожал плечами.

– Вивека, – вспомнил он. – Кажется, ее зовут Вивека.

По дороге домой я вспомнил эту женщину с джек-рассел-терьером.

Вернувшись, я устроился на веранде с чашкой кофе и развернул газету.

Первым, что я увидел, была фотография Эммы Дальстрём. Вероятно, вчера ее не успели выложить в Сеть, потому что я не видел ее на сайте газеты вечером. Однако сегодня она красовалась на нижней половине первой полосы.

«Мать и дочь пропали из дому».

На второй странице была фотография незнакомой мне женщины. Но девочка, Эмма Дальстрём, была та самая моя ночная гостья, которая сейчас пряталась у Арне в Андерслёве. Мать и дочь, Оса и Эмма Дальстрём, несколько дней не появлялись дома, после чего их сосед поднял тревогу.

Убедившись, что статья есть и в Сети, я отправил ссылку Арне и Эве Монссон.

– Девочку зовут Эмма, и она вот уже четыре дня как считается пропавшей, – сказал я Арне по телефону. – О ней есть статья в сегодняшней газете. Включи компьютер и кликни на ссылку в моем письме.

В верхней же части первой полосы речь шла об Оскаре Хеландере, имени которого, впрочем, по-прежнему не упоминалось. В номере я обнаружил целых три статьи, посвященные этому делу. В одной речь шла о том, что произошло в квартире Хеландера. В другой – о районе, где он жил, печально известном благодаря вечным перестрелкам и байкерским разборкам. В третьей же высказывалось предположение, что смерть Хеландера явилась логическим завершением его бизнеса: по непроверенным данным, покойный торговал спиртным, сигаретами и наркотиками из-под полы.

Наконец, в нескольких строчках в самом низу последней страницы сообщалось, что в Хёганесе у входа в «Сюстембулагет» на нищего вылили ведро воды.

На одной из вкладок я наткнулся на три собственноручно сделанных снимка под заголовком: «Тайник, скрытый в северо-западном Сконе. Здесь хранятся миллионы». Ни в каком состоянии я не мог написать такого. Во-первых, если «тайник», то понятно, что «скрытый», и во-вторых, уж слишком резали глаза эти дурацкие прописные буквы. Ни под фотографиями, ни под нижеследующей заметкой подписей не было, притом что, вне всякого сомнения, автором снимков был я.

Я тут же связался с Эвой Монссон и рассказал ей обо всем. Теперь мы знали, как зовут нашу таинственную незнакомку, и это должно было облегчить работу полиции.

Сам я уже несколько дней только и занимался тем, что пытался выяснить, что с ней случилось. Не зная даже того, что мама девочки… мама Эммы тоже пропала.

Потом я снова связался с Арне и посоветовал ему показать статью Эмме и послушать, что она на это скажет.

И лишь спустя час, после долгих колебаний и размышлений, я решился наконец позвонить Юнне Муберг. Собственно, после замужества она звалась Бертильссон, но для меня по-прежнему оставалась Муберг.

Мы давно не виделись, но я все так же тосковал о ней и чувствовал себя перед ней виноватым. И все так же любил ее.

Мы расстались несколько лет назад. Точнее, никакого расставания не было, я просто оставил ее, как оставлял других.

Все началось с того, что Юнна устроилась в газету стажером на лето и часто обращалась ко мне за советом или просила оценить очередной ее шедевр. Писала она неважно, зато за километр чуяла сенсацию, ничего не боялась и с ходу брала быка за рога. Я охотно помогал ей, и со стороны могло показаться, что между нами действительно что-то есть.

Потом мы вместе оказались в Копенгагене. Она готовила репортаж о развлечениях королевской семьи, я о Паркене – стадионе, на котором с равным успехом устраивали концерты и играли в футбол и который стал образцом для подобных стадионов по всей Скандинавии.

Юнну определили в самую паршивую гостиницу на Ратушной площади. Я же бронировал себе сам, поэтому и оказался в современном дизайн-отеле. А там уж само собой вышло так, что она пришла ко мне, и я выпорол ее, перегнув через колено, а потом мы вместе оказались в постели.

Юнна была любознательной и нетерпеливой, ласковой и непослушной, игривой и жесткой, ненасытной и благодарной и как никто умела создавать ситуации с неожиданной развязкой. Это у нее было врожденное, она не планировала их заранее.

После трех месяцев стажировки она объявила мне, что хочет ребенка.

Юнне было двадцать три года, мне сорок четыре.

Собственно, разница в возрасте никогда не составляла для меня проблемы, но однажды, когда она спала, положив голову на мою руку, я вдруг сообразил, что всего на год старше ее отца. Рано или поздно нам предстоит встретиться, и что я ему скажу?

После той ночи я стал избегать Юнну, и в конце концов мы расстались.

Я повел себя как трус и до сих пор стыдился этого.

Юнна же со временем подружилась с Мартином Бертильссоном, ведущим рубрики о путешествиях, и они быстро сделали двоих ребятишек.

Не одаренная литературным талантом, Юнна зато блестяще общалась с Интернетом. Она могла что угодно выудить из Сети, причем из таких ее мест и такими способами, что коллеги только диву давались. Она ушла из газеты, пополнив ряды внештатных сотрудников, и вскоре получила премию за лучшее журналистское расследование, разделив ее с двумя товарищами.

Я никогда не имел проблем с Интернетом. Знал все мели и подводные камни в этом море информации. Но Юнна подходила к делу иначе, с фантазией и изобретательностью, какие свойственны настоящим профессионалам. Умела извлекать сведения из книгохранилищ и муниципальных архивов, с сайтов кредитных организаций и налоговых органов. Для таких, как она, никаких ограничений не существовало: одна база данных выводила на сотни других, каждая поисковая система открывала доступ к тысяче новых, тропинки ветвились, множились, сходились и расходились и вливались во все новые и новые.

Для большинства пользователей Сеть – место обитания очаровательных котиков, иные из которых умеют стоять на задних лапах и даже играть на трубе. Юнна же отыскивала в ней расистов, нацистов и прочий тому подобный сброд, по роду своей деятельности сторонящийся публичности и предпочитающий держаться в тени.

Ответивший по ее номеру Мартин Бертильссон сообщил, что Юнна гуляет с детьми, но обещал попросить ее мне перезвонить. Не знаю, что там Юнна рассказывала ему обо мне или о нас, но голос его звучал настороженно.

Я спустился к морю, присел на скамейку возле пирса и стал ждать. Боссе-рыбак уже покончил с сортировкой улова и тоже устроился неподалеку на ступеньках трапа. В гавани было необыкновенно безлюдно и тихо.

– Привет, – сказал я, приняв входящий вызов.

– Давненько ты не объявлялся.

– Да.

Повисла долгая пауза, а потом снова послышался голос Юнны:

– И это все, что ты можешь мне сказать?

– Да, – повторил я и рассмеялся.

– Не смешно, – холодно заметила Юнна.

– Да, – повторил я еще раз. – Как поживаешь?

– Спасибо за вопрос, но думаю, ты звонишь мне не потому, что тебя это волнует.

– Да.

– Ты повторяешься.

– Знаю, – вздохнул я. – Мне нужна твоя помощь.

– Правда?

– Мне нужна информация об одном человеке, точнее, об одном происшествии… Дело давнее, и самому мне не справиться. Вот я и вспомнил о тебе. Я не знаю никого, кто смог бы сделать это лучше тебя.

– И ты вспомнил обо мне впервые за все эти годы?

– Нет.

– Правда?

Я молчал. Возможно, с моей стороны было глупостью звонить ей.

– Почему я должна помогать тебе?

– У меня нет ответа на этот вопрос, – признался я.

– Харри, как с тобой тяжело!

– Я думал, ты заинтересуешься, ты ведь такая любопытная… Думал обрадовать тебя…

– А если я откажусь? Придешь и выпорешь меня?

– Юнна, это в прошлом…

Мы замолчали.

В этот момент на самом верху, возле отеля, мне померещилась женщина с джек-рассел-терьером на поводке.

– Мне так много хотелось тебе сказать, но все перегорело, – снова раздался в трубке голос Юнны.

– Правда, Юнна, я не знаю, чем тебя утешить. Попросить у тебя прощения?

Она глубоко вздохнула:

– Ладно, что у тебя?

Мне потребовалось двадцать минут, чтобы изложить ей суть дела. Юнна записала нужные имена и пообещала перезвонить, как только что-нибудь прояснится. У нее двое малышей, а тот, кто считает декретный отпуск чем-то вроде затянувшихся каникул, – идиот. Она не могла обещать мне точно, когда объявится.

Я ответил, что буду благодарен за все, что бы она ни сделала. А потом сидел на пирсе и думал о Юнне Муберг, ее супруге и детях, которых никогда не видел, и о том, чем не стала, но могла бы стать моя жизнь.

Я прекрасно понимал, что она катится к черту.

Я не просто полагал так, я знал это наверняка.

Так стоит ли лить слезы о пролитом когда-то молоке?

Много думать вообще вредно, мысли нагоняют страх. Не об этом ли известная песня Рода Стюарта?

Она не слышала, как муж и Лади вернулись из Копенгагена, а когда проснулась, его уже не было в постели. Похоже, она больше не интересовала его как женщина. С каких же пор так пошло?

Что, если он удовлетворял потребность в сексе на стороне? Или теперь он реже нуждался в близости? Последнее естественно, ведь время не щадит никого.

С другой стороны, он никогда не отличался особой горячностью, всего лишь выполнял супружеский долг.

Только один-единственный раз все было иначе.

В тот день, о котором она никогда никому не рассказывала. Есть воспоминания, которые лучше держать в себе.

Тогда они развлекались в Бостаде, он со своей компанией, она со своей. Она спала в отеле, когда он вернулся домой, навалился на нее всем своим весом и сорвал с нее трусы. Она не была готова, но он взял ее за руки и прижал к кровати. Она извивалась от боли, задыхалась от запаха пота, спирта и еще чего-то едкого. На костяшках пальцев его правой руки выступила кровь. Она вырывалась, он встал на ее ноги коленями. Она всячески давала понять, как ей больно, но до него будто не доходило. Потом она вскочила, он догнал ее и повалил на стол, так что светильник, стаканы, лампа и телефон полетели на пол. Он схватил ее за шею левой рукой, а правой зажал ей рот.

Сделав свое дело, он улегся в постель, а она едва доковыляла до туалета.

Кровь и сперма стекали у нее между ног.

Так он ее изнасиловал.

Мужчина, который громко храпел в кровати и за которого через пару недель она должна была выйти замуж.

Она легла на диване в гостиной, рыдала во сне и очнулась оттого, что он гладил ее по щеке.

– Прости, дорогая, сам не знаю, что на меня нашло. – Он поцеловал ее в лоб. – Ты была такой сексуальной, и я не смог сдержаться… понимаешь?

Он успел переодеться и сжимал в руке теннисную ракетку. Собирался играть с Георгом Грипом.

Ей нравился Георг Грип.

Может, стоило хотя бы ему обо всем рассказать?

Нет.

Есть вещи, которые лучше носить в себе.

Есть тайны, которым лучше не покидать пределов семейного круга.

Он выпрямился и рассыпал на ее животе пачку купюр:

– Купи себе что-нибудь, а вечером после игры мы организуем ужин с шампанским.

Пять тысяч крон – столько стоило ее изнасиловать.

После обеда она спросила, откуда на его руке кровь.

– Напился вчера и ударился о стену, – улыбнулся он.

Потом до нее дошел слух, будто вчера вечером в ресторане была драка и кого-то убили. Но и на эту тему ей ничего не удалось вытянуть из мужа.

– Понятия не имею, что там произошло. Мы пили и веселились, только и всего.

Больше она никогда его об этом не спрашивала.

И никогда больше у них не было такого секса, как в ту ночь.

Время течет неумолимо. Лечит ли оно, этого она не знала, но боль забывается.

Постепенно пережитое унижение отложилось в каком-то дальнем уголке ее мозга, очевидно специально предназначенном для самых темных тайн, называемых еще семейными.

Теперь она помнила только этот чудовищный звериный рев.

И потом, когда они были на каком-нибудь светском приеме или, окруженные ликующей толпой, шли по красной ковровой дорожке, она то и дело скашивала на него глаза. Она недоумевала, каким образом мог вырваться из него этот страшный звук? Как сочетался он с безупречными манерами, смехом, обворожительной внешностью?

Она так и не потратила те купюры, а он даже не поинтересовался их судьбой.

Пять тысяч крон остались лежать на дне шкатулки для украшений, которую ей подарила мать. Быть может, они давно уже ничего не стоили. Время от времени правительство изымает купюры из оборота.

Для нее они в любом случае давно утратили всякую ценность.

Она пыталась поделиться этой тайной со своей матерью, но рассказывала, будто все случилось не с ней, а с одной ее подругой. «Не стоит раскачивать лодку, в которой сидишь», – заметила мать, которая, конечно, обо всем догадалась.

Позже она решилась открыть душу Мюффан.

– Милая Аггис, – улыбнулась та, – нам, женщинам, не стоит разочаровывать мужчин. Пусть они считают себя хозяевами жизни. Нам-то известно, кто на самом деле всем заправляет.

Пусть так.

Она тряхнула головой, прогоняя мысли, отбросила одеяло и вышла на веранду. Небо над морем застилали тучи, у горизонта блеснула молния. Неужели эта жара все-таки спадет?

В этот момент она услышала разгоряченные голоса.

Они раздавались не со стороны кухни и не со двора.

Она спустилась на первый этаж: на кухне никого не было. Из окна она увидела Лади за рулем джипа и Кочку на заднем сиденье возле открытого окна.

Рядом стоял маленький спортивный автомобиль ее свекра.

Он-то зачем здесь?

Разговаривали на террасе, которая стояла открытой. Этой террасой вообще редко пользовались. Тогда она прошла в гостиную, откуда, спрятавшись за гардиной, могла хорошо видеть происходящее.

Муж сидел на стуле, над ним стоял свекор. В стороне в кресле расположилась свекровь с собачонкой на коленях. Свекор чем-то возмущался, отчаянно жестикулируя. Потом ткнул пальцем в газету, которая лежала на столике. И тут муж закричал на весь дом:

– Я ни черта не понимаю!

Она не помнила, чтобы он когда-нибудь раньше вот так кричал на своего отца.

Свекор поджал губы, покачал головой и огляделся.

Ей показалось, он смотрит прямо на нее, через гардину, за которой она спряталась.

Когда она взглянула в следующий раз, свекор что-то сказал мужу. Тот поднял глаза в сторону ее окна, а потом родители мужа сели в машину и уехали.

Некоторое время Якоб сидел и листал газету, потом вдруг скомкал ее, выбросил в кусты и направился к дому. Она пошла ему навстречу, зевая, будто только поднялась с постели.

– Что там случилось? – спросила она.

– Ничего.

Он был мрачен и как будто с трудом сдерживал гнев.

– Хочешь кофе?

Он покачал головой и встал у окна, всматриваясь в даль.

– Я как будто слышала Эдварда и Вивеку. Что они здесь делали?

– Ну и что же ты слышала? – усмехнулся он. – Ты подслушивала?

– Я ничего не разобрала, – ответила она как ни в чем не бывало. – Только голоса. Что произошло?

– Ничего.

– Но ты неважно выглядишь.

– Спал плохо.

– Как в Копенгагене?

Муж не ответил.

Он вышел из кухни, потом из дома и направился к Лади и Кочке. Минуту спустя зажужжал мотор, и белый джип с русским номером выехал со двора.

Она налила себе кофе и вышла на террасу, где недавно сидели свекор со свекровью и собака.

Смятая газета так и валялась в кустах.

Она расправила ее, положила на стол и сразу наткнулась на большую статью об убийстве наркоторговца. В другой заметке сообщалось о том, что пропали мать и девочка. Далее шел совсем маленький репортаж о найденных неподалеку в лесу плантациях марихуаны.

Она все еще не понимала, чем вызвано всеобщее возбуждение.

Харри Свенссон говорил ей о чем-то подобном, но почему так разволновались свекор со свекровью?

* * *

От Сольвикена до Йонсторпа не так далеко, поэтому я решил рискнуть и завел машину. Мне без труда удалось отыскать дом, где жили Эмма и ее мама, он стоял на самом краю деревни.

Я припарковался возле площадки, отдаленно напоминающей теннисный корт. Все еще моросило. Ох уж этот предательский дождь, незаметный, пока сидишь в машине!

На табличке в подъезде значилось четыре фамилии, Дальстрём в числе прочих. Я поднялся по лестнице и, не обнаружив звонка, постучал в дверь.

Тишина. И на лестнице, и в квартире.

Я заглянул в вентиляционное окошко. То, что я там увидел, в анонсах агентств недвижимости именуется квартирой с видом на море. Привстав на цыпочки, я наверняка смог бы разобрать сквозь туман очертания Кюллаберга в окне напротив.

Я спустился к квартире под номером один и постучался в дверь, на которой висела табличка «Г. Нюгрен». Это был тот самый сосед, который сообщил об исчезновении Дальстрёмов в газету.

Но как я ни стучал, ответа не дождался.

Тогда я вышел на улицу и встал возле почтовых ящиков. Один был массивный, литой и открывался не иначе как специальным ключом. Остальные три выглядели как самые обычные. На ящике Дальстрёмов был нарисован Нильс Хольгерссон верхом на гусе. Заглянув в щель, я не нашел ничего, кроме кипы рекламных листовок.

Вдруг за гардиной в окне первого этажа что-то зашевелилось. Я вернулся к дому и постучал в окно.

Мужчина за шестьдесят долго возился со шпингалетом, прежде чем потянуло сигаретным дымом, смешанным с затхлыми кухонными запахами, и окно на несколько сантиметров приоткрылось.

– Ну и что вам нужно? – неприветливо спросил хозяин.

– Можно мне войти к вам на минутку?

Он покачал головой и поджал губы:

– Нежелательно.

– Но почему?

– У меня неприбрано.

– Это не страшно, – успокоил его я.

– Сын дома, – продолжал обороняться старик.

– Это он так накурил?

У старика были тяжелые веки, обвисшие щеки покрывала щетина. Рука дрожала, когда он приоткрыл окно еще на несколько сантиметров.

– Собственно, меня интересует женщина, которая живет этажом выше.

– Оса?

– Да, Оса Дальстрём. И ее дочь.

– Эмма, – кивнул старик. – Хорошая девочка. Так вы знаете, где они?

– Нет, но я видел объявление в газете, и… я сам ищу их. – (Старик посмотрел на меня удивленно.) – Можно, я все-таки войду? Здесь дождь. – Я сделал умоляющие глаза.

Еще вопрос, можно ли было считать дождем эту холодную, моросящую взвесь.

– Но у меня неприбрано и накурено, – повторил старик.

– Меня это не пугает.

Наконец он отпер дверь, и я назвал себя.

– Гуннар. Гуннар Нюгрен, – представился старик, пожимая мне руку.

На полу кучами лежало тряпье. Вонь стояла, как в копенгагенских наркопритонах часа в четыре утра. По углам валялись пивные банки.

– Пройдемте на кухню, – пригласил хозяин.

Тут мне пришло в голову, что Гуннару Нюгрену, пожалуй, нет и шестидесяти. Обвисшие щеки и тусклый взгляд алкоголика делали его старше, чем он был на самом деле. Коротко стриженные седые волосы топорщились. Редкую поросль под носом можно было назвать усами лишь с большой натяжкой.

– Сын дома, – повторил он. – Его зовут Петер. Вчера мы позволили себе небольшой праздник.

Он показал на молодого человека, который сидел за кухонным столом, уронив голову на руки. Повсюду валялись пивные банки. В центре крытого замызганной скатертью кухонного стола виднелась погребенная под кучей окурков пепельница. Парень тяжело поднял голову, посмотрел сначала на меня, а потом на папу:

– Черт подери, отец, меня зовут Буги!

– Ты слишком много болтаешь, Петер.

– Бу-у-ги, – упрямо протянул парень.

– Но тебя крестили Петером.

Парень снова уронил голову на руки. Похоже, он засыпал.

– Хочешь пива? – предложил мне Гуннар.

– Рановато для меня.

Гуннар открыл холодильник и тут же снова захлопнул дверцу. По комнате распространился запах тухлятины, хотя холодильник, вероятно, поспешили закрыть по другой причине.

– Я думал, у нас есть, но… – Гуннар оборвал фразу на полуслове и принялся что-то искать среди пивных банок на посудном столике. – Вот оно… – Старик с довольным видом взял одну из банок, но, приглядевшись к ней, нахмурился. – Светлое, черт!.. Петер, неужели мы выпили все крепкое пиво?

– Бу-у-ги, – угрюмо поправил его сын, не поднимая головы.

– Можем поделиться, – повернулся ко мне Гуннар. – Правда, оно теплое.

– Спасибо, обойдусь, – махнул я рукой, подсаживаясь к столу. – Расскажите мне лучше об Осе и Эмме.

Старик открыл банку и с жадностью припал к отверстию. Потом громко рыгнул и вытер рот.

– Черт его знает, что у них там случилось.

– Вы часто виделись с ними?

– Каждый день. Почти.

– Ну а потом… она просто пропала?

Глаза старика снова беспокойно забегали, и он принялся рыться в пепельнице, пока не выудил подходящий окурок.

– Думаю, они ее забрали.

– Кто?

– Ты ни черта не знаешь, па… – подал вдруг голос Буги.

– Нет, но я имею право говорить, что думаю.

– Кто? Кто ее забрал? – Я схватил старика за рукав. – И девочку тоже?

Гуннар кивнул:

– Да, и девочка была тоже. Она как будто не хотела, но они силой увезли ее на «скорой помощи».

– «Скорой помощи»? – переспросил я. – Гуннар, о чем вы?

Но тут Буги снова поднял голову:

– Что ты несешь, па? Не было никакой «скорой помощи».

– Но она выглядела как «скорая помощь».

– Это была просто большая белая машина. Ни черта ты не видишь, па, как наклюкаешься.

На Буги ничего не было, кроме тонкого черного жилета. Выше пояса, по крайней мере. Узкая грудь и тощие руки сплошь покрывали татуировки – розы, сердца, змеи, мечи и все мыслимые в таких случаях рисунки. Нечесаные черные волосы едва достигали плеч. В нижней губе блестело тоненькое колечко, а на шее болтались три или четыре цепочки – с крестом, звездой и каким-то камнем. Пальцы были унизаны перстнями в виде черепов, а глаза, как мне показалось, обведены черными тенями, что делало парня похожим на енота. При этом он был бледен как смерть.

– С какой стати они должны были везти больную на обыкновенной машине? – обратился Гуннар к сыну.

– Больную? – сощурил глаза Буги. – Ты в этом уверен?

– Тогда зачем они вообще за ней приехали?

– Вы как будто сказали, что они запихнули ее в машину силой? – прервал я их спор.

– Разве? – удивился Гуннар.

Как выяснилось в ходе дальнейшей беседы, Буги жил в Клиппане и увлекался хард-роком. Оба они, и отец и сын, любили Осу и отзывались о ней как об очень приятной и доброй женщине. Эмма, впрочем, нравилась им не меньше.

– Она хорошо заботилась о своей маме, – сказал Гуннар.

Ни тот ни другой точно не знали, где именно работала мама Эммы, но предполагали, что она занималась сбором овощей и ягод.

– Очень симпатичная дама, – восхитился Гуннар.

– Не в моем вкусе, – пробурчал Буги.

– Ну да, у нее же нет татуировок, – язвительно заметил отец.

Сын уставился на него с недоумением.

Затхлый, прокуренный воздух и количество пустых банок из-под пива повергали меня в уныние, но я не терял надежды. В результате спустя час мне все-таки удалось вытянуть из них, когда именно увезли Эмму. Все произошло в полночь или чуть позже. К такому выводу пришли отец и сын после недолгих препирательств.

– И она шла сама?

– Они вели ее, – ответил на мой вопрос Гуннар.

– И сколько их было?

– Трое.

– Трое мужчин? – (Оба кивнули.) – И вы с ними разговаривали?

– Не успел выйти из квартиры, как они скрылись, – ответил Гуннар.

– Потому что был пьян в стельку, – мрачно добавил Буги.

– Я зацепился ногой за ковер и споткнулся, – оправдывался Гуннар.

Я оглядел пол: в пределах видимости никаких ковров не наблюдалось.

– Ты вообще кто? – вдруг спросил меня старик.

– Харри Свенссон, – представился я.

– И зачем тебе нужна Оса?

– Так тебе все и скажи, – захохотал Буги.

Он успокоился, только когда отец врезал ему кулаком промеж глаз.

– В чем дело? – обиделся Буги.

– Оса – порядочная женщина, – возмущенно отозвался отец. – Я не позволю тебе так шутить на ее счет.

– Я просто хотел навести кое-какие справки, – попытался объяснить я.

– Ты коп? – Буги повернулся к отцу. – Какого черта ты впустил копа в квартиру?

Гуннар виновато опустил глаза.

– Я журналист, – возразил я. – И расследую одно дело, в котором, как мне кажется, Оса могла бы мне помочь.

– То есть? – не понял Гуннар.

– Большего, извините, сказать не могу.

Буги выпучил на меня глаза:

– Ты, конечно, в курсе, что ее мужа застрелили?

Я слышал об этом впервые, однако хорошенько подумал, прежде чем ему ответить.

– Нет. А как это было?

– Какой-то черт вогнал ему пулю промеж глаз. Оса говорила, будто знает кто, и просила помочь ей. Я знаком кое с кем из мотоциклистов, которые в любом деле наведут ясность.

– Чертовы бандиты, – вставил отец.

Мысленно я с ним согласился, но промолчал. В конце концов, я пришел сюда не затем, чтобы пенять Буги на плохую компанию, а чтобы выудить из них обоих хоть какую-нибудь полезную информацию.

– И вы помогли ей? – обратился я к Буги.

– Дал ей номер, чтобы она позвонила.

– Кому?

Буги посмотрел на меня как на идиота:

– Хочешь, чтобы и мне вогнали в лоб пулю?

– Но что у тебя общего с этой компанией?

Буги молчал, загадочно улыбаясь.

– Курево у них покупает, – ответил за сына отец.

– А ты покупаешь эту дрянь, – огрызнулся Буги, показывая на пивные банки.

– Это зелье у тебя последние мозги забирает, – наставительно заметил отец.

– Как будто твое не забирает, – глядя в стол, пробурчал сын.

Я вздохнул. Пожалуй, я получил от семейства Нюгрен все, что было возможно.

– Дождь не кончился? – робко спросил Гуннар.

– Похоже, да, – ответил я.

– И все-таки лето выдалось хорошее, – заметил он.

Буги вскочил из-за стола, и я вместе с ним. Он вышел в соседнюю комнату, и минуту спустя квартиру огласила музыка. Как и следовало ожидать, это был тяжелый рок. Гуннар проводил меня на лестничную площадку.

– Они не такие уж дураки, эти «Ай-Си/Ди-Си». – Он указал в сторону квартиры. – Мы с Петером видели их в Копенгагене, в Паркене. Такие песни объединяют поколения.

Выйдя на относительно свежий воздух, я вздохнул с облегчением. Музыка сопровождала меня до самой машины.

Отъезжая, я видел, как Нюгрен-старший помахал мне рукой из окна квартиры. Я помахал ему в ответ.

Тут я вспомнил убитого фермера, о котором говорила Ингер Юханссон. Газеты сводили все к краже дизельного топлива, но Андрюс Сискаускас, похоже, знал больше. Он утверждал, что покойник торговал спиртным и куревом из-под полы.

– Фермеры нипочем его не выдадут, – говорил Андрюс. – У них один за всех и все за одного.

Я хорошо запомнил эти его слова.

Мне показалось, что Ларс Берглунд, бывший редактор отдела новостей местной газеты, тоже не забыл этот случай. Поэтому от Нюгренов я сразу направился в Лербергет.

Несмотря на морось, Берглунд как ни в чем не бывало продолжал покраску забора, однако не отказался сделать перерыв на кофе.

Ему и в самом деле было что рассказать о том фермере.

– Его звали Дальстрём, это так, – начал бывший редактор, набивая трубку. – Много было разговоров, как и всегда в таких случаях, но нам так ничего и не удалось выведать толком. Полиция все сводила к краже топлива, здесь вы правы. Тогда у нас прокатилась целая волна таких краж. И все же в случае с Дальстрёмом многое настораживало.

– Что именно? – не выдержал я. – Один мой приятель из Литвы утверждает, что тот фермер торговал куревом из-под полы.

– Понятия не имею, чем он там торговал, но о нем говорили как о человеке честном. И будто убили его за то, что слишком много знал.

– О чем же?

– Я слышал, он арендовал землю у Якоба Бьёркенстама и… – Тут Берглунд взмахнул своей трубкой и замолчал, как будто об остальном я должен был догадаться сам.

– И… – не понял я.

– Бьёркенстам не любит, когда ему наступают на пятки. Я перестал звонить в редакцию, когда понял, что это бесполезно. Или их действительно не интересовала эта тема, или в руководстве газеты оказался хороший друг Бьёркенстама. Лично я склонен подозревать рекламного директора. Он никогда не давал ходу проблемным статьям. Нет, если, к примеру, об уличной торговле в Хельсингборге – пожалуйста. Там ведь заправляют одни иммигранты. Но что касается Бьёркенстама, здесь разрешалось писать только о его моделях железных дорог. Он их конструирует, и, как я слышал, весьма удачно.

– А что именно хотелось бы вам написать о Бьёркенстаме?

Ларс Берглунд пожал плечами:

– Один мой информатор утверждал, будто Дальстрёма застрелил наемник-киллер. Что это заказное убийство, здесь работал профи.

– И что полиция не поняла этого?

Берглунд снова махнул своей трубкой.

Мы замолчали. В задумчивости я постукивал пальцами по столу.

– Я немедленно должен съездить к Бьёркенстаму, – наконец решил я. – Хотя бы для того, чтобы увидеть площадку для гольфа на его участке.

– С нею тоже не все ладно. Он разбил ее на охраняемой территории, и это сошло ему с рук.

– Займетесь этим делом, если я раздобуду материалы?

– Что вы имеете в виду? – не понял Берглунд.

– Ну, сопоставите, разберетесь, что к чему, и, может… напишете?

– И дальше что?

– Если мне удастся раздобыть то, что я хочу, проблем с публикацией, думаю, не будет.

– Тогда конечно.

Время приближалось к обеду, и я с трудом переборол желание отправиться в Мёлле – перекусить в компании Агнеты. Вместо этого, в очередной раз отчитавшись перед Эвой Монссон, я развернулся в сторону Сольвикена, к дому папаши Бьёркенстама.

Чтобы попасть туда, мне следовало неподалеку от гавани свернуть на небольшую боковую дорогу. Она быстро сузилась до едва различимой тропинки, о чем заблаговременно предупреждали два дорожных знака. Тропинка заканчивалась площадкой для гольфа, о которой я впервые узнал от Боссе-рыбака. Точнее, тропинка пересекала площадку, продолжаясь по другую ее сторону, и дальше уходила в рощу. Следуя по ней прямиком, я через открытые ворота въехал во двор, где уже стояли два автомобиля. Один из них был спортивный «MG» Эдварда Бьёркенстама, другой – черный «мерседес».

Я остановился перед домом.

Хотя какой там дом – это был настоящий замок.

Ну, не аббатство Даунтон, конечно. Хотя саму идею Эдвард Бьёркенстам, несомненно, позаимствовал на сельских задворках какого-нибудь английского графства. Быть может, он уже украсил подобным строением одну из своих железнодорожных моделей.

Вокруг не было ни души. Никто не встречал меня у огромной парадной двери.

Я поднялся еще на две ступеньки. Ни звонка, ни кольца, которым можно было бы постучать, заявив о своем прибытии, не просматривалось. Потом где-то рядом затарахтел мотор. Я спустился с лестницы. И в самом деле, со стороны леса во двор въезжал трактор. Я поднял руку, приветствуя мужчину за рулем. Он остановился, открыл дверку и вопросительно уставился на меня.

– Мне нужен Бьёркенстам, – объяснил я. – Он дома?

– Shwedisch no… English? German? – растерянно пожал плечами мужчина.

– Björkenstam, ist er hier?[19] – повторил я.

– Boss da drüben[20]. – Мужчина показал в направлении заднего двора.

Туда вела тропинка, до того ухоженная и выметенная, что мне стало не по себе. По ее сторонам росли деревья. Через сотню метров начинался сад, где я и увидел Эдварда Бьёркенстама. Он стоял возле огромной кучи сучьев и хвороста, рядом с двумя другими мужчинами в темно-зеленых комбинезонах.

На Бьёркенстаме была белая рубаха и брюки цвета хаки. Из-под широкополой коричневой шляпы выбивались седые волосы. Приблизившись, я разглядел на его ногах массивные ботинки. Бьёркенстам держал в руках канистру и, похоже, намеревался устроить большой костер.

Один из мужчин прокричал что-то, показывая в мою сторону, но Бьёркенстам даже не повернулся. Он либо не слышал мужчину, либо считал ниже своего достоинства расточать на меня свое драгоценное внимание. Я подозреваю второе. Люди такого сорта всегда относились ко мне предвзято.

– Я слышал, костры этим летом разводить запретили, – неуверенно заметил я.

Я выбрал не самое удачное приветствие – неудивительно, что Бьёркенстам на него не отреагировал.

Он передал канистру мужчине, который только что показывал на меня, достал из кармана коробок и чиркнул спичкой.

Хворост моментально вспыхнул, сучья весело затрещали, и фигуру хозяина заволокло дымом. Отсвет пламени играл на его лице, и мне показалось, что Бьёркенстам улыбается. Стало жарко, и я отступил на несколько шагов от костра, но Бьёркенстам остался на месте.

Наконец он повернулся ко мне:

– Ну и какого черта тебе от меня нужно?

– Меня зовут Харри Свенссон, – представился я. – Я журналист.

– Я не вожусь с газетчиками. – Бьёркенстам ухмыльнулся в сторону своих помощников, и один из них захохотал, хотя, по-видимому, не понял шутки хозяина.

– Я и не предлагаю вам со мной водиться, – отозвался я. – Просто прошу вас ответить на несколько вопросов.

– С какой стати я должен на них отвечать?

– Видите ли, как мне кажется…

– Тебе вообще слишком много кажется, как я погляжу.

Тут я почувствовал, что теряю самообладание: он действительно вывел меня из себя. Бьёркенстам же, что-то крикнув по-немецки своему окружению, развернулся в сторону дома. Он шагал широко, как и тогда, на пляже, задрав подбородок к небу и приоткрыв рот. Я вприпрыжку побежал за ним. Мужчины в комбинезонах остались у костра.

– Видите ли, я расследую одно дело…

– Мне это неинтересно.

– Речь идет о плантациях марихуаны в лесу…

Бьёркенстам остановился и посмотрел мне в глаза. Он был почти одного роста со мной. Сын унаследовал его стать и черты, хотя и проявлял бóльшую склонность к полноте.

– Я слышал, вам есть что рассказать об этом.

Я лебезил перед ним и ненавидел себя за это. Но мне нужно было разговорить его, по крайней мере удержать здесь любой ценой. Хозяин развернулся и, не говоря ни слова, продолжил путь к дому. У подъезда он ткнул пальцем в мой автомобиль:

– Это твой?

– Да.

– Тогда садись, и чтоб духу твоего здесь не было! Или я позову полицию.

– Возможно, это следовало бы сделать мне. Я имею в виду костер на участке.

– Это тебя не касается. Я занимаюсь чем хочу в своих собственных владениях.

Я удивился, как естественно и в то же время весомо прозвучало у него слово «владения». Как будто он один понимал, что это такое.

– Известно, чем вы занимаетесь. Выращиваете травку, не так ли? Все видели фотографии в сегодняшней газете.

– Убирайся ко всем чертям! – Он еще раз показал в сторону машины.

В этот момент парадная дверь распахнулась, и на пороге появилась Вивека Бьёркенстам. Когда же из-за ее спины выскочил джек-расселл-терьер и с радостным лаем устремился ко мне, я окончательно признал в этой женщине ту, что имела обыкновение прогуливаться по утрам в окрестностях Сольвикена. Год назад она застала нас с Бодиль на пляже голыми. Вероятно, поэтому песик так разволновался. Воспоминания о голой Бодиль кого угодно заставят залаять от счастья.

Я присел на корточки.

Собака завиляла хвостом, понюхала и лизнула мою руку.

– Оставь пса в покое! – приказал мне Бьёркенстам.

– Но он сам прибежал ко мне, – оправдывался я, поднимаясь.

– Кто это? – Вивека кивнула на меня.

– Журналист, – пробурчал Бьёркенстам. – Сейчас он уберется отсюда, не волнуйся.

– Отто, ко мне! – позвала фру Бьёркенстам и хлопнула в ладоши.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это относилось к собаке. Никогда не понимал привычки давать животным человеческие имена.

Но Отто ее не слышал.

Он продолжал крутиться у меня под ногами в таком радостном возбуждении, будто хотел со мной поиграть.

– Отто! – попытался образумить его Бьёркенстам.

Грозный окрик подействовал, и пес, поджав хвост, поковылял к лестнице.

Я повернулся к Вивеке Бьёркенстам:

– У меня есть несколько вопросов, но ваш муж не желает со мной разговаривать. Между тем речь пойдет о плантациях марихуаны в лесу…

– Заткнись и исчезни! – перебил меня Эдвард Бьёркенстам.

Я сел в машину и повернул ключ зажигания. Проезжая мимо Эдварда Бьёркенстама, я остановился и опустил стекло:

– Что ж, железнодорожные модели посмотрим в следующий раз.

Бьёркенстам покраснел и выпучил глаза. Рот его приоткрылся сам собой, будто в неосознанной попытке мне ответить, но я уже опустил стекло и выезжал со двора.

Мне показалось, в зеркальце заднего вида гневно сверкнули его глаза.

Фру Бьёркенстам все еще стояла на лестнице и растерянно глядела мне вслед.

Если кто в этом доме и жалел о моем отъезде, то это был Отто. Но что делал он, я не видел.

* * *

Обедать в такую жару не хотелось, поэтому она решила ограничиться мороженым.

Но оно потекло сразу же, как только она взяла стаканчик. Не меньше половины порции, как она ни старалась, уже успело пролиться на землю. Или дело было не в жаре, а в самом мороженом?

Харри Свенссон вышел из машины и, не заметив ее, медленно зашагал в сторону ресторана, где они встречались вот уже несколько раз. На полдороге он остановился и поприветствовал мужчину, которого она видела здесь почти каждый день. Этот точно следил за ней, хотя и старался не подавать виду. На нем были штаны чуть ниже колен, какие обычно носят мастеровые, и майка. И как обычно, он гулял по берегу босиком.

Распрощавшись с мужчиной, Харри окинул взглядом ресторан, потом посмотрел в сторону пирса, пока наконец не встретился с ней глазами:

– Можно к вам?

Она кивнула:

– Только не берите мороженое – оно течет.

На этот раз Харри выглядел взволнованным, совсем не таким, каким она привыкла его видеть. Он уселся, ухватившись руками за скамейку, и вытянул ноги.

– Что-нибудь случилось? – поинтересовалась она.

И тут же вспомнила, что тот же вопрос, слово в слово, сегодня утром задавала мужу.

– Слишком много всего случилось, – ответил Харри. – Куда катится Сольвикен, подумать только…

– Новые времена, – меланхолично заметила она.

– Может быть, – вздохнул Харри, – но черти старые. Только раньше они сидели каждый в своем углу и не высовывались. Выкручивались, кто как мог. Если были богаты – платили…

Она не понимала, что он имеет в виду. Но что-то подсказывало ей: то, о чем говорит Харри, имеет к ней самое непосредственное отношение. Что это ее жизнь в ближайшее время должна круто измениться.

– Мы только что говорили с Данне, директором порта, то есть он слышал, в Мёлле ожидают русское судно. Должно быть, какой-нибудь русский олигарх решил навестить местного компаньона.

Она чуть не выронила стаканчик с мороженым. Почему было просто не сказать Харри, что она знает, о каком судне говорил капитан? И ей точно известно, что этого русского олигарха зовут Дмитрий Головин, а его шведский компаньон не кто иной, как ее муж.

– У вас мороженое на шортах, – заметил Харри.

– Боже, какая я неуклюжая…

В задумчивости она действительно не заметила, как испачкала мороженым шорты. Она подтерла пятно салфеткой и выбросила и ее, и мороженое в мусорную корзину.

– И уж наверняка он навестит того, кто ездит здесь в джипе с русским номером, – продолжал рассуждать Харри.

Она как раз наклонилась, чтобы вытереть руки о траву под скамейкой, да так и застыла в полусогнутом положении.

– Кого вы имеете в виду?

– Ну, того русского, которому принадлежит это судно.

Она выпрямилась:

– И?

– И машину с русским номером, что вовсю разъезжает сейчас по Сольвикену и его окрестностям. Разве вы ее не встречали? – (Она покачала головой.) – Люди только о ней и говорят. Белый джип с тонированными стеклами. Сам я его не видел, но людей очень интересует, с какой это стати на нем русский номер.

* * *

Если газетную статью можно считать приманкой, то Агнета Бьёркенстам заглотила ее, пожалуй, даже слишком много, едва не подавилась.

Впрочем, она, похоже, прекрасно все понимала, только не знала, что мне отвечать и как вообще реагировать на мои слова. Я же делал вид, будто понятия не имею, кто она такая.

Каждый играл свою партию, и у меня в запасе еще оставалось несколько фишек.

Сколько их было у нее и собиралась ли она вообще их выкладывать?

Мы распрощались, и тут пришла эсэмэска от Юнны.

Она спрашивала, есть ли у меня скайп, и мне пришлось остановиться на парковке близ кемпинга на выезде из Мёлле. Я включил компьютер, отправил ей свой номер и через несколько минут услышал голос, словно доносящийся из-под воды.

– Привет.

Она почти не изменилась.

Короткие светлые волосы, озорные глаза, лукавая улыбка.

– Включи камеру.

– Я не люблю с камерой.

– Включи камеру.

– Я не успел побриться.

– Включи или я исчезаю.

Мне пришлось подчиниться.

– Ты побрился, – укоризненно заметила она.

Потом покачала головой и поджала губы – как это было узнаваемо!

Юнна сидела на кухне перед открытым окном, за которым щебетали птички. Краем глаза я успел увидеть холодильник, морозильную камеру и мойку. А вот присутствия детей я не заметил. Похоже, Юнна была в доме одна. Я воздержался от ненужных вопросов.

– Твое дело требует времени, – сказала Юнна.

– О’кей.

– Но ключик я уже подобрала и вот что тебе скажу. Публичная жизнь Бьёркенстама – верхушка айсберга. Под водой скрыта целая вселенная…

– О’кей, – как дурак, повторял я.

– Он сын Эдварда и Вивеки Бьёркенстамов. Ты знаешь, кто они?

– Знаю, – кивнул я.

– Ты не можешь не знать, потому что они живут в Сольвикене, по крайней мере летом. Это ведь там ты работаешь в ресторане?

– Там.

– Ну, тогда так, – продолжала Юнна. – Дальше не телефонный разговор. Я перешлю тебе все, что нарыла. Распечатаю, отсканирую, а ты почитаешь в спокойной обстановке, идет?

– Идет.

– Что касается драки в Бостаде, об этом в свое время писали местные газеты. Но без имен.

– Да, сейчас это не редкость, – заметил я.

– Обыкновенный пьяный мордобой, с той только разницей, что на этот раз все зашло слишком далеко. Сам кабак – что-то вроде «Пепес будега», каким он был в те времена. Ну, ты знаешь, этот дорогой ресторан в Бостаде. Но об убийстве речи не было.

– Понимаю.

Сам я имел немалый опыт написания репортажей о том, как развлекаются «звезды».

– Драка перешла на улицу. Один человек был убит ударом ноги в голову. Полиция никого так и не арестовала. О детских годах Бьёркенстама тоже есть много интересного. Судя по всему, склонность к насилию он проявлял еще в школе, издевался над одноклассниками. Журналисты и до этого докопались, но тему быстро закрыли.

– Вот как? – От изумления я не знал, что сказать.

– Это только самая малость, здесь уйма всего…

– Юнна, я страшно тебе благодарен. Есть там что-нибудь о его жене, Агнете?

– Да. Похоже, эта птичка залетела в золотую клетку случайно. Дочь сантехника из Худдинге, уж больно она не вписывается в окружение Бьёркенстама. Отца звали… подожди… Лундгрен, Ян-Оке Лундгрен. Его жену – Гун. Агнета их единственный ребенок.

– А у Агнеты и Якоба есть дети?

– Сын Карл, семнадцати лет. Увлекается теннисом.

– Вот как? – повторил я, опешив от неожиданности.

– Вообще они производят впечатление идеальной пары, Бьёркенстам и Агнета.

О своем знакомстве с фру Бьёркенстам и на этот раз я счел благоразумным умолчать.

– А зачем тебе все это надо? – поинтересовалась Юнна.

– Честно говоря, и сам пока не понял.

– В общем, все как обычно. Берешься за дело и ни о чем не подозреваешь, а потом неожиданно всплывает такое… Это все равно что споткнуться о камень на гладкой дороге. И вот уже – бац! – ты выдающийся журналист и увенчан всевозможными лаврами.

– Но мне ни за что не докопаться до такого! – восхищенно заметил я.

– Собственно, ничего сложного в этом нет, – скромно ответила Юнна. – Тоже мне, нейрохирургия…

– Во всяком случае, работа не менее кропотливая.

Я хотел сказать ей, что с этого начинается любой более-менее стоящий журналистский материал. Он словно камень на дороге, о который ты вдруг спотыкаешься. Но вместо этого задал ей следующий вопрос:

– А чем вообще занимается Бьёркенстам? Откуда у него такие деньги? Неужели от родителей?

– Отчасти да, хотя этим вопросом я пока вплотную не занималась. Стартовый капитал, похоже, заработал Эдвард Бьёркенстам. «Заработал» – громко сказано, тем не менее. И Якоб до определенного времени жил на его деньги.

– А потом?

– К этому я еще вернусь. Дальше, похоже, начинается что-то связанное с Россией.

– Спасибо, Юнна.

– Мне самой страшно интересно. Рада хоть на какое-то время оторваться от домашних дел… Проверяй почту, я буду посылать тебе материалы.

Помахав ей рукой, я отключил скайп.

Потом еще немного посидел в машине, размышляя над тем, что мне сейчас сказала Юнна, и обдумывая планы на сегодняшний день.

Я совсем забыл, как сладко она улыбается.

Наконец я позвонил Арне, но тот не отвечал. Тогда я решил в очередной раз осмотреть плантацию в лесу и заехал в продовольственный магазин в Бруннбю, где купил несколько бутылок воды, ведерко, щетку и кое-что из моющих средств. Нужно было хорошенько отмыть каменную плиту, которую я обнаружил в теплице.

Никогда еще я не заходил так далеко.

Проехав по шоссе несколько километров, я засек в зеркале заднего вида двух мотоциклистов. Я не заметил, откуда они появились, но они приближались довольно быстро, и непохоже, чтобы шли на обгон.

Некоторое время спустя они отстали и исчезли из зеркала заднего вида. Но потом появились снова, теперь уже совсем близко. Я слегка ослабил педаль, чтобы пропустить их вперед, но они упорно держались позади меня. Было трудно смотреть за ними и одновременно следить за дорогой, но я успел разглядеть их круглые шлемы, похожие на те, что носили немецкие солдаты времен Второй мировой войны. Длинные черные волосы одного развевались на ветру. На обоих были кожаные жилеты, перчатки на голых руках. Оба, как литые, восседали на своих мотоциклах, слегка откинувшись назад, и, похоже, катили с комфортом.

Завидев боковую дорогу, я решил свернуть влево, к морю, сбавил скорость и подал соответствующий световой сигнал. Мотоциклисты также замедлили ход. Один замигал левой фарой.

Я свернул, они последовали за мной.

Через сотню метров длинноволосый вырвался вперед и поравнялся с машиной. Потом скосил на меня глаза и левой рукой сделал знак остановиться.

Второй продолжал держаться позади автомобиля.

Я поднажал на газ. Длинноволосый отстал и поравнялся со своим приятелем.

Один что-то прокричал другому, тот кивнул, а потом длинноволосый снова догнал меня. Он был в джинсах и массивных ботинках. На бензобаке его черного мотоцикла было написано «Харли-Дэвидсон».

Длинноволосый снова подал мне знак остановиться. Заметив краем глаза небольшую боковую дорогу справа, я так резко крутанул руль, что машина жалобно завизжала.

Мотоциклисты продолжали двигаться по прямой.

Я нажал на педаль и вскоре выехал в поле, где паслось несколько коров. Здесь я остановился, открыл дверцу и прислушался. Звук моторов слышался в отдалении, но не исчезал, а, наоборот, усиливался. Этого следовало ожидать.

Я огляделся. Справа паслись коровы, слева начинался виноградник. Увидев поодаль открытые ворота, я снова сел в машину, закрыл дверцу и скоро оказался на колее между рядами виноградных лоз.

Этот край славился виноделием, но до сих пор мне не доводилось бывать в таких хозяйствах. Гравийная дорожка между рядами оказалась достаточно широкой, чтобы по ней можно было проехать на машине.

Я включил первую скорость и двинулся вперед.

Автомобиль подпрыгивал на неровной земле, ветки царапали стекла. Через несколько минут я остановился, упершись капотом в живую изгородь.

Впереди не просматривалось ни калитки, ни просвета. За изгородью тянулась дорога. Вдоль нее по другую сторону стояли дома, за которыми мерцала голубым гладь Шельдервикена. Дождь, похоже, все еще моросил, но земля оставалась сухой. Поэтому за автомобилем тянулось облако пыли, по которому мотоциклистам, прояви они хоть немного сообразительности, не составило бы труда выйти на мой след.

Я снова включил первую скорость.

Изгородь накренилась, но выстояла.

– Проклятье! – выругался я.

Впору было пожалеть, что при мне нет секатора. Я, конечно, предусмотрителен, но не настолько.

Я дал задний ход, взяв немного вбок, остановился, а потом рванул так, что машину занесло.

На этот раз изгородь поддалась. Я выехал к дороге и даже успел свернуть перед щитом с изображением детской коляски. «Осторожно, дети!» – гласила предупреждающая надпись. Зато я опрокинул четыре почтовых ящика, прежде чем вырулил на проезжую часть.

В конечном итоге я оказался в переулке, который заканчивался глухой стеной, то есть в тупике, и, развернувшись, выехал на ту же самую дорогу, которая меня сюда привела. Детей я так и не встретил, на мое и на их счастье.

Проезжая мимо дыры, которую моя машина оставила в изгороди, я увидел мотоциклистов, пыливших между рядами виноградных лоз.

Я прибавил скорость, больше чувствуя преследователей, чем наблюдая за ними в зеркале заднего вида. Слева тянулся виноградник. Справа были все те же коровы. Мотоциклисты, притом что я летел на ста двадцати километрах в час, наседали сзади.

Наконец длинноволосый меня нагнал. Он как раз собирался обойти меня, чтобы принудить остановиться, когда я крутанул руль влево и резко затормозил. Раздался оглушительный скрежет. Длинноволосый опрокинулся набок, в то время как тот, что ехал за мной, врезался в автомобиль. У меня на глазах второй мой преследователь, выбитый из седла, перелетел через крышу и капот и рухнул передо мной на дорогу. Его машина осталась лежать сзади. Второй мотоцикл, пролетев полсотни метров, врезался в проволочную изгородь и теперь торчал там, вращая задними колесами, как одноколка без седока.

Коровы с ревом бросились врассыпную.

Мне потребовалось время собраться с силами, прежде чем я открыл дверцу машины. Над дорогой нависла мертвая тишина. Даже гудение мотора, биение моего пульса и легкое жужжание колеса застрявшего мотоцикла, казалось, ее не нарушали. Коровы остановились метрах в пятидесяти, возле корыта с водой, и смотрели на меня выпученными от ужаса глазами.

Длинноволосый лежал на боку, спиной ко мне. Похоже, он был без сознания. Вдоль левого предплечья тянулась кровоточащая царапина.

«Рыцари тьмы» было написано на его жилетке.

Его товарищ распластался поодаль, на животе. Судя по неестественному развороту головы, он был мертв.

«Рыцари тьмы» – его жилетку украшала та же надпись.

Левое крыло моего автомобиля сместилось от удара о мотоцикл. Мне пришлось вправлять его голыми руками, чтобы оно не царапало переднюю покрышку. На бампере была вмятина. Капот оцарапан не то проволокой от изгороди, не то гвоздем. В остальном же машина не пострадала. Похоже, самые значительные повреждения остались от виноградных лоз: длинные полосы содранной краски по обе стороны.

Прикоснуться к раскаленному капоту я так и не решился.

Меня трясло, на лбу выступил холодный пот.

Я глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы хоть немного успокоиться, потом сел в машину и пустился в обратный путь. Дорога в обоих направлениях была пуста.

Подъехав к трассе, я уже собирался повернуть в сторону Сольвикена, когда мне вдруг пришла мысль, что поврежденная машина может навлечь на меня ненужные подозрения. Ее лучше оставить у кого-нибудь, кто не станет задавать слишком много вопросов.

Я позвонил Андрюсу Сискаускасу и через полчаса уже въезжал к нему во двор.

Прежде мне не доводилось бывать у него в гостях.

Андрюс жил неподалеку от моря, в большом, несколько старомодном кирпичном доме. В его просторном гараже уже стояло два автомобиля. Во дворе я увидел трейлер с прицепным вагончиком и бак из-под бензина. Между ними лежал батут. С торцовых сторон дома были вмонтированы камеры слежения.

Андрюс предстал передо мной в застиранной футболке и велосипедных шортах.

– Что с твоей машиной? – спросил он, почесывая подбородок.

– Я переехал собаку.

– Очень большую, наверное, – покачал головой Андрюс.

– Во-от такую, – кивнул я и развел руки в стороны.

Тут из гаража показались двое его «мальчиков» и вместе с хозяином подвергли мой автомобиль самому тщательному обследованию: ходили вокруг друг за дружкой, тыкали в него пальцами, присаживаясь на корточки, царапали лак, хлопали по переднему крылу и стучали по бамперу. «Консилиум» проходил по-литовски. Наконец Андрюс объявил, что проблемы устранимы, и предложил мне на время взять другую машину.

Я спросил Андрюса, когда его «мальчики» собираются стричь газон в психдиспансере в следующий раз.

– Думаю, завтра утром.

– Не мог бы ты на этот раз поехать с ними?

– Это еще зачем? – удивился Андрюс.

– Дело в том, что меня они уже знают.

– Кто? – не понял Андрюс.

– Те, кто это сделал. – Я показал на разбитую машину. – Ну а ты можешь попросить у них кружку воды или придумать что-нибудь другое, чтобы к ним проникнуть. Только гляди в оба!

– Я гляжу в оба, – возмутился Андрюс. – Это шведы спят, мы работаем.

Я кивнул. Шведский Андрюса все еще оставлял желать много лучшего.

– Гляди, – предупредил я. – А заметишь что подозрительное – сразу звони мне.

– Опять гоняешься за убийцей? – поинтересовался Андрюс.

– Сам пока не знаю, за кем гоняюсь.

– Хорошо, я туда поеду.

В Сольвикен я возвращался на темно-синем внедорожнике марки «БМВ».

Вот только освоить эту высокотехнологичную модель мне оказалось не по силам. Я мог завести мотор, повернуть руль и более-менее управлялся с сигналами поворота – я последний человек в Швеции, который их использует. А вот система GPS представляла для меня сплошную непостижимую загадку. И я не мог просто так дать задний ход. Сначала приходилось останавливаться, выключать мотор, потом переключать коробку передач в обратном направлении и только потом заводить мотор снова.

И еще у моей новой машины был литовский номер, и теперь я всеми правдами и неправдами изображал из себя уроженца Вильнюса.

Мне даже удалось развернуться на площадке в гавани, без того чтобы дать задний ход, и вкатиться вверх, к нашему ресторану, где я немедленно налил себе кальвадоса.

Руки мои дрожали, так что я пролил больше половины, прежде чем донес бокал до рта. Следующий осушил уже спокойнее. Потом, захватив бутылку, вышел на террасу и снова позвонил Арне.

Телефон не отвечал.

Где пропадает Арне? Что делает Эмма?

Я решил справиться у их соседки Йордис и набрал ее номер.

Прошло несколько минут, прежде чем в трубке послышался ее голос:

– Кто это?

– Харри, приятель Арне.

– Здравствуй, дорогой… Что ты хотел?

– Вы не видели Арне?

– Видела, но это было несколько часов назад.

– И что он делал?

– Куда-то уехал на своей машине.

– Один?

– Нет, с девочкой, которая у него живет.

Черт!.. Я же предупреждал его.

– И с ними никого больше не было?

– Я больше никого не видела. Летом у нас в поселке безлюдно.

– Может, была еще одна машина?

– Нет, только Арне и девочка. У нас все пусто.

– Хорошо, – ответил я. – Если заметите что-нибудь подозрительное, звоните мне, ладно?

Хорошо? Что же в этом хорошего? Это, можно сказать, очень даже скверно.

Где только черти носят этого Арне…

Если бы Эмма осталась дома, я мог бы связаться с Эвой Монссон, попросить ее наведаться в Андерслёв и выяснить, в чем там дело. Но при таком раскладе это было бесполезно.

Я просмотрел сайты газет: нет ли где сообщений о ДТП с мотоциклистами, а потом снова набрал номер Арне.

Ответа не было.

Арне и девочка все еще не вернулись домой.

* * *

В доме не было ни души, когда она вошла в комнату, устало опустилась за туалетный столик и включила компьютер.

Щеки горели.

Первым, что она увидела, войдя в почту, было письмо от русского отправителя.

Она глубоко вздохнула, прежде чем решилась открыть его.

Письмо оказалось длинным, и она невольно задалась вопросом, писал ли Головин его сам или доверил это кому-нибудь из своих многочисленных ассистентов. Вероятней представлялось первое, особенно учитывая, как ловко управлялся олигарх своей искусственной рукой. Письмо было написано по-английски, но, мысленно озвучивая его, она слышала русский акцент.

Она перечитала два раза, а потом без сил опустилась на кровать.

Сердце колотилось. Щеки горели.

Что же она наделала?

* * *

– Какого черта ты не дома? – набросился я на Арне, услышав наконец его голос.

– Что с тобой? – удивился старик.

– Или ты не понимаешь, что я беспокоюсь? Я звонил Йордис, и она сказала, что ты уехал с Эммой, ты в своем уме?

– Успокойся, Харри, что с тобой?

– Ты меня пугаешь.

– Так ведь ничего ж не случилось. И что, собственно, должно было случиться?

– Этого я не знаю, но я звонил тебе, наверное, не меньше сотни раз, а тебя не было.

– Я что, давал подписку о невыезде?

– Разве ты не понимаешь, что это опасно?

– Слава богу, я пока в порядке и могу за себя постоять, – с гордостью возразил Арне.

Я глубоко вздохнул:

– Ну хорошо. Как Эмма?

– Все отлично.

– И чем вы с ней сегодня занимались?

– Расскажу, когда поостынешь немного.

– Прости, Арне. День был тяжелый.

Я рассказал ему о происшествии с мотоциклистами. Арне долго молчал, потом в трубке раздался его тяжелый вздох.

– Ну, мы с Эммой люди мирные. Куда мне до такого вояки, как ты!

– Рассказывай, – потребовал я.

– Для начала мы навестили одного старого редактора, моего бывшего коллегу, который якобы когда-то занимался твоей подругой, я имею в виду Вивеку Бьёркенстам. Голова уже не та, но я действительно что-то такое помню. Ты знаешь, что у Эдварда Бьёркенстама еще несколько лет назад был сахарный завод, и даже не один?

– Нет, впервые слышу.

Старик замолчал, потом опять вздохнул.

«Ну же, Арне, переходи к делу», – мысленно торопил его я.

– Он ведь одно время здесь жил, точнее, наезжал в Сольвикен из Стокгольма. Сейчас все сахарные предприятия продали датчанам.

– Ну и? – не выдержал я.

– Но Вивека появилась в наших краях задолго до сахарных заводов…

– И?

– Мы встречались с Хильдингом Круной, ему девяносто два года. Мне интересны старики, которые помнят что-то такое, чего не найдешь ни в каких документах, и вот один знакомый редактор дал мне адрес Хильдинга Круны. Я знал его раньше, но думал, он давно умер. А он, оказывается, живет и здравствует в доме престарелых в Эстра-Греви. Ну, мы, значит, и отправились навестить его…

«Ну давай же, Арне. Не мямли», – подбадривал я его про себя, хотя прекрасно знал, что, когда Арне начинает рассказывать, самое правильное не перебивать его и дать выговориться.

– А потом мы сидели в старом архиве «Треллеборгс аллеханды» и просматривали номера за шестьдесят третий и шестьдесят четвертый годы. Пыль там стоит столбом, а помещение не проветривается, так что я начал даже кашлять. Не знаю, что это было, простуда или аллергия… С летней простудой шутить нельзя…

– Что вы там нашли? – перебил его я.

– Тогда у Вивеки была другая фамилия, Йурт, и она возглавляла местных прозелитов.

– Прозелиты – кто это? – удивился я. – По-моему, какая-то секта.

– Можно сказать и так, хотя это больше по части политики.

– Продолжай.

– Одна милая девушка из редакции помогла нам сфотографировать статью. Она сняла копию и… как это… сканировала и выслала все на твой адрес.

Я тут же включил компьютер: действительно, в почте висело письмо из «Треллеборгс аллеханды».

– Да, сейчас посмотрю.

– В статье о Вивеке не так много, но она есть на фото. Конечно, тогда она была моложе, но, думаю, ты ее узнаешь.

На снимке, который прилагался к тексту, было пять человек: трое молодых людей и две девушки. Судя по подписи, все происходило на площади в Треллеборге. Очевидно, поздно вечером, потому что было темно. Двое молодых людей держали в руках факелы, третий – бумагу, он как будто выступал с речью. Все пятеро носили браслеты с изображением свастики.

– Ну что, узнал? – услышал я голос Арне.

– Узнал. – Фотограф снимал со вспышкой, и Вивека выглядела на снимке бледнее остальных. – Ну и что они там делают?

Я пробежал глазами короткий текст. Хильдинг Круна сообщал, что нацистская партия из Лунда вербует сторонников в Сконе. Все сухо и по делу, никаких эмоций. Современный журналист, конечно же, написал бы об этом с бóльшим чувством.

Но почему именно Сконе? Или им было на что здесь рассчитывать?

– Что ты там бормочешь? – снова раздался голос Арне.

– Так, говорю сам с собой.

– О… у этого собеседника ты получишь ответ на любой вопрос.

Очевидно, все происходило еще до знакомства Вивеки с Бьёркенстамом, потому что его на снимке не было.

– Видишь другую девушку? – спросил Арне.

– Мм…

Вивека была крайней справа, с другого конца стояла некая Анна Хэрд. Все пятеро выглядели уж очень серьезными, даже насупленными. Задание партии, это вам не в игрушки играть! Пусть даже такое незначительное, как вербовка сторонников на площади в Треллеборге. Очевидно, Хильдинг Круна услышал от них гораздо больше, чем написал.

– Она пропала, – продолжал Арне.

– Кто? – не понял я.

– Та, другая, Анна… нашел?

– Да.

– Вивека, как мы знаем, уехала в Стокгольм. В том же году, чуть позже, Анна вышла замуж за одного сконского графа… ну… из тех, кого у нас как собак нерезаных. Так говорил Хильдинг, по крайней мере. С тех пор она зовется Анна Хэрд аф Крунсиё. Граф давно умер, земля сдана арендаторам, а в графской усадьбе, поскольку Анна там не живет, устраивают конференции, свадьбы и тому подобные мероприятия… ну, ты знаешь.

– Так она, говоришь, пропала?

– Так, по крайней мере, утверждает Хильдинг.

Я терялся в догадках.

– Но зачем нам все это?

– Я не знаю, увлекался ли сам Хильдинг нацизмом, но он имеет представление о том, чем занимались в этой партии. Лунд, конечно, университетский город, и молодежь там образованная, но нацистский душок чувствовался там всегда.

– Я слышал об этом, – перебил его я.

– После этого Хильдинг много раз видел Вивеку и Бьёркенстама по телевизору, читал о них в газетах. Он думал, это осталось в прошлом. Но потом Анну Хэрд аф Крунсиё поместили в психиатрическую лечебницу где-то в наших краях, а не так давно ее оттуда забрали… и здесь начинается самое интересное…

– Кто забрал? – не выдержал я.

– А ты как думаешь?

Арне сделал ударение на слове «ты».

– А ты? – парировал я. – У меня такое чувство, что тебе это известно.

– Только между нами. Вивека Бьёркенстам.

Я так и застыл с разинутым ртом.

Я смотрел на фотографии из «Треллеборгс аллеханды» с ужасом и не без некоторого восхищения. Снова и снова вглядывался в эти лица. Сколько в них решимости, воодушевления и… злобы…

Тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Эпоха молодежных бунтов, взлет поп-музыки. Что заставило этих молодых шведов примкнуть к отжившему свой век человеконенавистническому движению? И разве такой уж подвиг выкрикивать нацистские лозунги на площади, не встречая никакого сопротивления?

Их просто не воспринимали всерьез. Слишком свежа была память о Второй мировой, чтобы люди могли поверить в такое.

Должно быть, именно в этом все дело. Кто бы мог подумать, что нацисты будут иметь политическое влияние в Швеции полвека спустя? Какая наивность…

– Для фру Бьёркенстам Анна оставалась живым напоминанием, вероятно последним, о нацистском прошлом. Быть может, Вивека стыдилась, но, так или иначе, не хотела иметь ее перед глазами. Всем понятно, чего стоят увлечения молодости, но кому нужны такие скелеты в шкафу.

Я перечитывал текст, беззвучно шевеля губами.

– Ты еще здесь? – снова раздался голос Арне.

– Да… Ну и что она с ней сделала? Вивека с Анной, я имею в виду.

– Разумеется, я звонил в диспансер в Тегельберге, где она жила…

– Было бы удивительно, если бы ты не позвонил туда, – заметил я.

– Но они ничего мне не ответили. Думаю, пришло время вмешаться полиции. Ты уже связался с Эвой?

Год назад Арне отлично сработался с Эвой Монссон, инспектором криминальной полиции из Мальмё.

– Заведующая сказала, что они не предоставляют сведений о своих пациентах, – продолжал Арне, – тем более в случаях, когда на их документах стоит штемпель «секретно». При этом она заверила меня, что фру Хэрд аф Крунсиё находится в надежных руках.

– И?

– Помнится, ты рассказывал о каком-то таинственном лечебном заведении неподалеку от Сольвикена… Не заправляют ли там Бьёркенстамы, а? Что говорит народ?

– Народ говорит только о плантациях марихуаны в лесу.

– Ну, одно не исключает другого, – рассудил Арне. – Разве Гитлер не употреблял наркотики?

– Не слышал об этом. Кажется, это делал Шерлок Холмс.

Я и сам толком не понимал, что плету. Мысли жужжали, пестрые, как колибри. Я пробормотал слова благодарности и что-то про хорошую работу и завершил разговор.

Теперь нужно было снова связаться с Юнной Муберг.

Я переслал ей статью из «Треллеборгс аллеханды» и попросил навести справки о молодых людях на снимке. Она, в свою очередь, передала мне то, что успела нарыть за время после нашей последней встречи, и я уединился на веранде с бумагами и бутылкой кальвадоса.

Юнна прислала газетную вырезку о школьных проделках Якоба Бьёркенстама. Не то чтобы газеты оставили эту тему, это невозможно себе представить: именно такие скандальные материалы из жизни «лучших семей» и позволяют им существовать. «Старики» заставляли новичков бегать голыми вокруг школы, принимать ледяной душ, хлестали их полотенцами. Бедняги руками собирали крапиву, устилали ею скамьи и садились на них, сняв штаны. У одного старшеклассника, предводителя банды истязателей (в этом месте Юнна поставила «звездочку» и сделала примечание: «Бьёркенстам?»), был свой коронный трюк: засунуть новичку морковку в задний проход, а потом заставить ее съесть.

В подборке Юнны оказалась и статья о теннисном турнире, который выиграли Якоб Бьёркенстам и молодой человек по имени Георг Грип. На снимке они стояли обнявшись, с ракетками в руках. Бьёркенстам уже тогда излучал свойственное ему обаяние. К этому Юнна приложила записку.

Тебе повезло, Харри. Георг Грип живет совсем недалеко от тебя, и ты можешь переговорить с ним о том, чем занимался в школе Якоб. Они с ним еще те были шалуны! Таким образом ты получишь хоть что-то конкретное против Бьёркенстама.

Она оставила адрес и телефон. Я посмотрел карту – до дома Грипа было не более часа езды. Звонить ему я не собирался: гораздо действеннее заявиться в гости неожиданно. И это первое, что я собирался сделать на следующее утро.

Кроме того, Юнна переслала мне документ, который составила из афиш, рекламных проспектов, плакатов и вывесок, представлявших продукцию принадлежавших Бьёркенстамам магазинов и предприятий. В какие только отрасли не протянуло свои щупальца предприимчивое семейство! Их логотип показался мне знакомым. Без сомнения, я видел его раньше, хотя и не обращал внимания. С другой стороны, не в этом ли главное достоинство рекламы: воздействовать на покупателя незаметно.

На первом рекламном снимке мамаша сидела на стуле с мальчиком на руках, папа стоял за ее спиной, положив руки ей на плечи. Я сразу узнал молодого Эдварда и Вивеку. Их сын Якоб выглядел уменьшенной копией отца.

Он рос от снимка к снимку, и вот уже стоял рядом с матерью. Папа все также возвышался над ними сзади. Теперь на коленях Вивеки сидела собака, джек-рассел-терьер, но совершенно непохожий на Отто, который лизал мне руки.

Потом на фотографиях появилась Агнета. Теперь она занимала стул, над которым стояли Эдвард, Якоб и Вивека, с собакой на руках. На коленях Агнета держала малыша.

В то время она еще носила длинные волосы.

Снимки сопровождались короткими текстами о важности семьи и приоритете традиционных ценностей. Сразу бросалось в глаза, что теперь лицом рекламной кампании сделалась Агнета – с ее впечатляющим декольте, приоткрытыми губами и страстным взглядом сквозь камеру.

Наконец, на последней фотографии сидела Вивека Бьёркенстам, с терьером на коленях, в центре полукруга, который образовывали сын, муж, внук и невестка. Все улыбались, но как-то безрадостно. Теперь у Агнеты была короткая стрижка. Вероятно, это фотограф попросил ее расстегнуть на блузке еще одну пуговицу.

Сын Карл скорее походил на мать, чем на отца. Мальчик был одет в белые шорты и курточку с короткими рукавами. В руке он держал ракетку.

Самым счастливым на снимке казался пес. Теперь, похоже, тот самый Отто.

Репортер деловой газеты утверждал, что состояние Бьёркенстамов оценивается в тринадцать миллиардов и что им принадлежит три четверти всех магазинов низких цен по стране. Статья была написана несколько лет назад, и о русских аферах Бьёркенстама в ней не упоминалось.

Обозреватель отдела экономики утренней газеты писал о Якобе Бьёркенстаме как о звездном везунчике, который добывает инвестиции исключительно благодаря личному обаянию и ни черта не смыслит в бизнесе. Будто бы папе неоднократно приходилось выручать его из разных передряг, и это обошлось ему недешево.

Этой статье тоже было уже много лет.

Наконец, автор совсем свежего репортажа сообщал о регистрации Бьёркенстама в Монако и намекал о его связях с русскими олигархами.

Как будто одно объясняло другое.

Я уже вовсю ощущал действие кальвадоса и не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Похоже, пришло время спуститься в ресторан и поискать в холодильнике чего-нибудь съестного.

Арне говорил, что в состоянии защитить себя сам, однако он мог стать легкой добычей тех, кто устроил нам такую жизнь в последние несколько дней.

Или это я сам ее устроил?

Или скорее Эмма – в ту ночь, когда прибежала к моему дому искать защиты?

Я принес из ресторана бутерброды с курятиной и крепкого пива.

Письма Юнны я переслал Арне, Эве Монссон и бывшему редактору отдела новостей Ларсу Берглунду. Потом обыскал холодильник в надежде, что там завалялась хотя бы одна из самокруток Кристера Юнсона. Но лоток, где когда-то хранился его пластиковый пакет, был пуст, как и несколько дней назад.

В этот момент зазвонил телефон.

– Кое-кто хочет поговорить с тобой, – сказал Арне и передал трубку.

– Привет, – послышался детский голос. – Это я, Эмма.

Я вздрогнул от неожиданности.

– Привет, Эмма, рад тебя слышать.

– Я только хотела пожелать тебе спокойной ночи, – сказала Эмма. – А теперь я передаю трубку Арне.

– Вот все, чего мне пока удалось добиться, – скромно подвел итог Арне.

– Я бы назвал это большим прогрессом, – возразил я.

Но Арне тут же перевел разговор на другую тему:

– Ты уверен, что мотоциклист разбился насмерть?

– Абсолютно.

– И тебя точно никто не видел?

– Как будто так, – вздохнул я. – Я ехал через поселок, они за мной. Когда случилась авария, на дороге я никого не видел. Но это ведь вовсе не означает, что никто не видел меня, так?

Эммино пожелание спокойной ночи согрело мне сердце, но в голове все еще отдавался визг автомобильных шин и рев мотора, страшный скрежещущий звук и глухой удар об асфальт тела мотоциклиста. Оно стояло у меня перед глазами – с неестественно вывернутой шеей, и я просыпался среди ночи от собственного крика.

Я и сам был как безмолвный крик.

Маме было все тяжелее и тяжелее сводить концы с концами. Случайные подработки не приносили достаточно денег, и она все чаще засиживалась с добряком-соседом. Дочери говорила, что они просто беседовали, но возвращалась от него пьяная в дым.

И только сыну добряка-соседа удалось однажды поднять ей настроение.

– Он поможет нам восстановить справедливость, – сказала она дочери.

А потом опять говорила что-то о «темных ночах» и что сосед знает надежных людей, которые помогут им востребовать с преступников деньги.

– Эмма, мы будет богаты.

Но однажды вечером за ними приехал автомобиль. Мама накрасилась и, улыбаясь, вышла из дому. Эта была большая белая машина, каких Эмме никогда еще не доводилось видеть, не говоря уже чтобы ездить в них. За рулем сидел высокий крепкий мужчина. Другой, низенький и круглый, стоял у раскрытой дверцы.

Улыбка тут же сошла с лица мамы.

– Что-то здесь не так, – прошептала она Эмме.

Та заметила двух мотоциклистов позади автомобиля.

– Но… я ждала его самого… – испуганно пролепетала мама.

– Именно к нему я вас и отвезу, – отвечал шофер.

Они направились в сторону Сольвикена, потом свернули на какую-то маленькую дорогу, пересекли площадку для гольфа и наконец остановились возле дома, который больше походил на дворец.

Когда молодой человек открыл дверцу со стороны Эммы, мама шепнула, наклонившись к дочери:

– Беги, Эмма, беги изо всех сил.

И Эмма побежала.

VI

Пятница

Он жил в самом сердце Сконе.

В окружении бесчисленных загонов для лошадей, разбросанных повсюду, сколько хватало глаз. В Сконе есть такие места, где ощущаешь себя посреди бескрайней степи. Можно даже различить лошадей вдали, если как следует приглядеться.

Его двухэтажный дом стоял на холме. С балкона, должно быть, открывался впечатляющий вид на бесконечные километры белого штакетника.

При виде меня на лице Георга Грипа на какой-то миг отразилось удивление, однако он быстро взял себя в руки. А когда узнал, о чем я хочу с ним говорить, сухо заметил:

– Странно, но вы первый обратились ко мне с этой просьбой.

В его лице чувствовалось что-то мальчишеское, как и у Якоба Бьёркенстама, и у всех мужчин этого круга. Была это врожденная особенность или причиной всему морковки, которые Георгу Грипу совали в задницу в младшей школе?

Он не выглядел таким натренированным, как Бьёркенстам. Густая шевелюра с проседью окружала загорелое лицо светящимся ореолом. А мускулистые руки свидетельствовали о более близком знакомстве с лошадьми, чем наблюдение за ними с балкона.

На нем была рубашка с короткими рукавами и белые брюки.

– Спустимся во двор, – предложил хозяин.

Мы расположились за дачным столиком под пляжным зонтом. Удобные кресла напоминали те, в каких обычно сидят режиссеры на съемочной площадке.

Георг Грип занимался скаковыми лошадьми. Выращивал он их сам или только продавал, осталось для меня загадкой. Вероятно, потому, что я так и не удосужился его об этом спросить.

Единственное, что я понял, – лошади были аномально большие. Восседавшие на их спинах жокеи издали походили на букашек. Когда они пускались вскачь, земля гудела и во все стороны летели песок и куски дерна.

– Так что там со стариной Якобом? – начал разговор Георг Грип.

– Точно не знаю, – ответил я. – Собственно, с ним я никогда не встречался. Но его имя часто всплывает в деле, которое я сейчас расследую.

Он кивнул. Потом достал мобильник и отправил эсэмэску.

– Он ведь богат, – заметил Грип.

– Как и вся ваша компания, насколько я понимаю?

Георг Грип покачал головой:

– Нет, не все. Возможно, большинство происходило из обеспеченных семей, но не у всех получилось правильно распорядиться родительским наследством. Якоб… – Он замолчал.

– Вы что-то хотели сказать? – не выдержав, напомнил я.

– Якоб не слишком преуспел в этом.

– То есть?

– Бизнесмен из него, откровенно говоря, никудышный.

– Но…

– Знаю, знаю… – Он нетерпеливо махнул рукой. – Якоб Бьёркенстам один из первых богачей в Европе. Но здесь, по-видимому, его здорово выручили русские. Уверен, он до сих пор плохо представляет себе, чем занимается.

– Но в таком случае как он держался все эти годы?

– Родители. Мама и папа всегда были на подхвате, с советами и толстыми кошельками.

Тут перед нами возникла молодая женщина в коротком черном платье с белым передником и с подносом в руках, и я понял, что за эсэмэску отправлял Грип. Женщина поставила на стол два стакана, графин и миску со льдом.

– Чего-нибудь еще, господин Грип?

На вид ей было чуть больше двадцати. Короткие светлые волосы, вздернутый нос.

– Спасибо, – ответил Грип. – Пока все.

Мы оба провожали красотку глазами, пока она не скрылась за живой изгородью возле дома.

– Даже старику позволено быть ценителем женской красоты, – заметил Грип, наливая из графина в оба бокала.

Я сделал предупреждающий жест:

– За рулем.

– Но это всего лишь легкий грог. Выпейте и поезжайте куда вам угодно.

Мы выпили. Напиток действительно оказался хорош и как нельзя кстати в такую жару. Виски, лед и вода «Виши», насколько я успел разобрать.

– Шведское изобретение, – кивнул Грип на столик.

– Что, бокалы? – не понял я.

– Легкий грог, его пьют только в Швеции. Две унции спирта и много-много содовой воды – таким его придумали в годы сухого закона.

Я ничего об этом не знал, поэтому многозначительно прокашлялся и перевел разговор на другую тему:

– Вы что-то говорили о русских, которые помогли Бьёркенстаму приумножить его состояние, а я вот слышал, он ударил кого-то ногой в голову, так что бедняга скончался на месте.

Георг Грип кивнул:

– Такое вполне возможно.

– Вы тоже были там в тот вечер?

– Собственно, все началось с пустяка, – заговорил Грип. – Мы сидели в ресторане в Бостаде, в том, что со временем, я подозреваю, превратился в «Пепес бодега». Возможно, он уже тогда так назывался, я не помню, никогда не придавал значения таким вещам… Бьёркенстам? Кажется, кто-то что-то пролил ему на брюки или толкнул его девушку… В общем, получилась ссора, и деревенские укатили восвояси. Но мы, теннисисты, благородная кровь, мы остались. Ну а потом до нас дошел слух, что они поджидают нас снаружи, и мы вышли им навстречу. Мы ведь были пьяны и жаждали справедливости. – Он замолчал.

– И вы ее добились? – спросил я. – Правда действительно была на вашей стороне?

– Этого я не помню, – вздохнул Грип. – Не уверен, что кто-то вообще отдавал себе отчет в том, что происходит. Вы когда-нибудь принимали участие в массовых драках?

Я покачал головой и осторожно глотнул грога. К этому напитку надо было привыкнуть.

– Им влетело по первое число. Теперь можно подумать, что битва продолжалась несколько часов, но на самом деле все было кончено в считаные минуты. Наши отделались синяками и разодранными рубахами, у одного пошла носом кровь. Деревенские дали деру, но один остался лежать.

– А полиция что? – спросил я.

– Ничего.

– Как ничего?

– В те времена вокруг теннисного турнира в Бостаде не было такой шумихи, как сейчас. Ни охраны, ни народу… Думаю, полиция приехала из Энгельхольма минут через сорок пять, не раньше.

– И к тому времени все успели смыться? – закончил его мысль я.

– Все, – кивнул Георг Грип.

– Кроме одного.

Он снова кивнул.

Пусть он был человеком не моего круга, мне понравилось его крепкое рукопожатие и открытый взгляд. Что-то такое было в Георге Грипе, отчего я быстро проникся к нему доверием. Я был бы не прочь даже встретиться с ним еще раз, если бы представилась такая возможность.

Хотя не исключено, что виной всему был легкий грог.

Итак, я рассказал ему об Оскаре Хеландере, что тот звонил Якобу Бьёркенстаму, после чего получил пулю в лоб.

– Не думаю, что Якоб способен на такое, – покачал головой Грип.

– Да, но его свита… – возразил я. – Эти двое: русский крепыш, думаю, бывший боксер, и низенький, противный швед.

– Ну а этот, как его… Нюландер…

– Хеландер.

– Он уверен, что именно Бьёркенстам пнул того типа в голову?

– Так он утверждал по телефону, но умер прежде, чем я успел встретиться с ним. Я видел статьи в газетах. Журналисты как один писали, что личность убийцы установить невозможно. Вы вовсе не обязаны выдавать мне Якоба, но я спускался в подвал, где Хеландер хранил товар, и нашел там конверт с газетными вырезками.

– Они что-нибудь прояснили?

– Не окончательно. Но на полях этих листков кто-то от руки написал, что убийца известен точно. Думаю, это комментарии самого Хеландера.

– Не знаю, – недоверчиво покачал головой Грип. – До сих пор мне казалось, что Якоб – шалун, не более.

– Вы имеете в виду его школьные проделки?

Он пожал плечами и сделал хороший глоток грога:

– Вы и об этом знаете?

– Читал, – кивнул я.

– О чем именно?

– О морковках, которые он засовывал в задницы, и о многом другом.

– Да, он был хитер на выдумки. Морковки, вешалки, утюги… Один целый час простоял с куском мыла во рту и прищепками на мошонке. Мы молчали, боялись. Якоб ведь мог и головой в писсуар окунуть. Или заставлял дрочить на фотографию родной матери…

– Боже!

– Все замалчивалось.

– Но как такое возможно?

– Папаша, Эдвард, был главный наш меценат. Состоял в совете попечителей школы.

– И вы что, тоже в этом участвовали?

Грип пожал плечами и поморщился:

– Я никогда этим не гордился, но Якоб умел увлечь за собой. Иногда он бывал чертовски харизматичен, и в такие минуты мало кто мог перед ним устоять. За такими, как он, люди идут на смерть.

Я покачал головой:

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Здесь нечем хвастаться, поймите. Да, и я был такой же свиньей, как и он. Мы вели себя просто отвратительно. Я мог бы раскаяться, и я раскаиваюсь, но что толку? Что сделано, то сделано. Но ведь я молчал все эти годы. Получается, что я рассказываю вам это, чтобы хоть как-то успокоить совесть… Удивительно, повторюсь, просто удивительно, что до вас никто не обратился ко мне с этим вопросом… У меня бизнес, и я богат, – продолжал он, – но я человек честный. Упрямый, да, даже безжалостный, может быть, но честный. У меня недвижимость в Лондоне, и я мог бы до конца своих дней ни о чем не беспокоиться. Я был женат три раза, у меня три дочери и двое сыновей. И я не сплю ночами при мысли о том, что кто-то может сотворить с ними нечто подобное… «Товарищеское воспитание» – так говорил тогда директор школы журналистам. И я был до того глуп или труслив, что не понимал, что это значит на самом деле. – Георг Грип показал на галопирующую лошадь. Жокей в седле был похож на вцепившуюся в ее спину блоху. – Это всего лишь хобби. И я могу позволить себе это, потому что богат. Я выбрал галоп. Понимаю, что в Швеции перспективнее рысь, но галоп мне ближе. Галоп – это риск, это азарт, вокруг него накручено столько романтики…

– Вы с Якобом, я слышал, играли в теннис?

– Да, и, помнится, даже что-то выигрывали. Якоб был не без способностей, но Карл, его сын, – это надежда страны. Я читал в газете или каком-то теннисном блоге, что он вошел в национальную команду Кубка Дэвиса. Ему только семнадцать, но мы с детьми готовы поставить на него и на Кубке Дэвиса. Были ведь у нас и Борг, и Виландер, и Эдберг… Those were the days[21], а?

– Вы до сих пор играете?

Он покачал головой:

– Даже гольф бросил. Я – белая ворона среди своих сверстников.

– И где этот Карл сейчас?

– Во Флориде. Якоб и Агнета одно время, кажется, даже жили там, чтобы он мог учиться в теннисной школе.

– Я видел старую фотографию Якоба Бьёркенстама в боксерских перчатках. Он занимался боксом?

– Да, но оказался слишком труслив для этого вида спорта. Ему бы только с сосунками драться.

– Или пинать лежачих, – подхватил я.

– Или пинать, – кивнул он. – Парень наверняка был без сознания, когда Якоб ударил его. – Грип поставил бокал на стол. – Если, конечно, это был Якоб.

– Сможете выступить со всем этим публично?

– А кому это нужно? Этой истории лет двадцать пять – двадцать шесть. Кого это все сейчас волнует?

– Родителей.

– Эдварда и Вивеку?

– Нет, убитого парня.

– А-а, ну тогда понятно. Только ведь сейчас, как и тогда, никто ничего не сможет доказать. Это была драка, стенка на стенку… Ну, какие сейчас устраивают «Ангелы ада» и тому подобный сброд… Или болельщики на стадионе, когда проигрывает их команда. Нет никаких свидетелей. Никто ничего не видел, не знал, не говорил. И я совсем не уверен, что это был Якоб, а не кто-то другой.

– Но Оскар Хеландер утверждал, что знает это наверняка.

Георг Грип недоверчиво поморщился:

– Как будто он видел…

– И Оскар Хеландер убит, застрелен, – закончил я.

– Ничего определенного сказать не могу, – пожал плечами Грип. – Я даже не помню, в каком состоянии мы были в тот вечер.

– Наркотики?

– Что? – не понял Грип.

– Вы слышали, что Бьёркенстам занимается наркотиками? Или Бьёркенстамы?

– С чего вдруг такие вопросы?

– В лесу обнаружена большая плантация марихуаны, не так далеко от моего дома. В утренней газете была об этом статья. Один мой информатор утверждает, что этим заправляют Бьёркенстамы. Точнее, моего информатора не удивило бы, если бы он узнал, что за этим стоит это семейство, так он выразился. Полиция оценивает стоимость урожая в миллионы крон.

– Об этом мне тоже ничего не известно. В молодости мы многое себе позволяли, особенно когда открыли для себя площадь Стюреплан. Но наркотики… Это был, как говорится, не наш кайф. Спиртное – да. Мы не баловались шампанским, мы его пили… – Тут он буквально взорвался громовым, булькающим хохотом. – Я уже давно живу в Лондоне, британский менталитет подходит мне больше шведского… Я сомневаюсь, что Якоб пробовал наркотики, для этого он слишком осторожен, я бы даже сказал труслив. Он никогда не лез в бутылку, предпочитал, чтобы для начала это сделал кто-нибудь другой.

– А вы, похоже, не слишком его любите, – заметил я.

– Люблю? – повторил Грип. – Да я его ненавижу с некоторых пор.

– За что же это?

– За то, что он подлец и обманщик.

Про себя я не удовлетворился этим объяснением, но промолчал.

– Вы многое о нем знаете, как я погляжу, – заметил Грип после долгой паузы. – А о той девушке что-нибудь слышали?

– О какой девушке? – не понял я.

– Его отношение к женщинам – это отдельная тема. Видите ли… здесь у него были свои странности…

– Какие?

– Он умел соблазнять деревенских простушек – деньгами, щедростью, шармом. Однажды он затащил одну такую в гостиничный номер, а наутро ее обнаружили там привязанной к кровати и с яблоком во рту. И на ягодице у нее было написано: «поросячья сучка». Но Якоб все отрицал. По его словам, они занимались любовью, потом он ушел и об остальном ничего не знает.

– И чем это закончилось?

– Ничем. Поговорили, поговорили, и папаше Эдварду пришлось раскошелиться.

– Боже мой, – прошептал я. – До сих пор я был уверен, что повидал всякого и меня трудно чем-либо удивить, но это… Как выражался мой дедушка, никогда я еще не заплывал так далеко от берега.

– И это было уже после знакомства с Агнетой, – продолжил Грип и добавил, пригладив пышную шевелюру: – Она покончила с собой.

– Кто, девушка?

Грип кивнул:

– Причина не установлена, но это, конечно, из-за Якоба. Она ведь говорила, что он взял ее силой, да и, как я слышал… анально. Она была изранена, вся в крови и сперме. Он же утверждал, что здесь ни при чем, что она сама все это подстроила. Я же думаю, что это проделки Якоба, он всегда жестоко обращался с женщинами… Это после этого случая я с ним порвал. Агнета – хорошая девушка. Ей пришлось нелегко, она ведь человек совсем другого круга. Все мы были одной большой компанией, все хорошие знакомые и переспали друг с дружкой хотя бы по одному разу. И тут появилась Агнета, она ведь училась на маникюршу… Наши дамы хихикали, и не всегда за ее спиной. Не знаю, как сейчас, но тогда она чертовски хорошо выглядела.

– Она и сейчас выглядит отлично, – заметил я.

– Меня это не удивляет.

Я допил остатки грога в бокале:

– Я хотел еще спросить о папе… Эдварде…

– Что?

– Я слышал, он увлекается железнодорожными моделями.

Грип снова разразился громовым хохотом:

– Простительная глупость в его годы, а?

– Нет, я тоже это люблю… Я вообще люблю поезда… Просто любопытно…

Грип налил себе полный бокал и осушил его одним глотком:

– Я слышал об этом его увлечении, но не видел ни одной модели. Видимо, это слишком личное. Бьёркенстамы не открывают душу кому попало.

Так, слово за слово, Георг Грип проводил меня до машины. Под конец он даже разрешил мне называть его ГГ, как это делали все его хорошие знакомые. При этом он не хотел фигурировать в газете под своим именем.

– Просто один из старых приятелей Якоба Бьёркенстама, о’кей? Или как там у вас пишут… незаинтересованное лицо?

– Да, иногда так пишут, – подтвердил я.

Распрощавшись с Георгом Грипом, я покатил по просторам Сконе, поистине обильной, благословенной земли. Как получилось, что она стала прибежищем расистов, ксенофобов и разных человеконенавистнических партий с нацистскими корнями? Говорят, что к ним примыкают отверженные и обиженные судьбой, представители рабочего класса, которых безжалостно угнетают капиталисты. Но люди, с которыми мне до сих пор приходилось встречаться, принадлежали совсем к другому кругу.

На кого были обижены хозяева этих особняков за белыми заборами?

Перед тем как отправиться к Георгу Грипу, я обнаружил в местной газете статью о ДТП с летальным исходом. Как сообщили в полиции, два мотоцикла зацепились друг за друга на узкой, не слишком оживленной дороге. Один скончался на месте, другой находится в больнице в Хельсингборге, все еще без сознания. Свидетелей происшествия нет.

Там еще говорилось что-то о байкерах, но ничего о «Рыцарях тьмы».

И ни слова об автомобиле и поваленной изгороди в винограднике.

Погибший все еще стоял у меня перед глазами, несмотря на весь выпитый накануне вечером кальвадос. Память снова и снова в замедленном темпе прокручивала страшные кадры: его смертельное сальто-мортале над моим автомобилем, толчок, глухой удар об асфальт. Я буквально слышал, как с треском раскалывается его череп. Шлемы старой немецкой модели, стоило ли на них полагаться? В конце концов, ведь немцы проиграли ту войну.

Парню, как сообщали в газете, было двадцать четыре года.

Другому двадцать семь. Он получил тяжелые телесные повреждения, но жизнь его вне опасности.

Я направлялся в Андерслёв, к Арне и Эмме.

Не успел я выйти из машины, как девочка бросилась в мои объятия.

Арне пригласил меня на обед: отварная рыба с половинкой яйца и кусочком масла. Он уже вовсю колдовал у плиты, подвязав передник.

– Ты не забыл, что у тебя диабет, Арне? – спросил я его. – Уверен, что тебе можно топленое масло?

– Немножко можно.

Эмма щеголяла в новом наряде: Арне купил ей летнее платье и сандалии.

– Прошлись по магазинам в Треллеборге, – объяснил он. – Не может же девочка постоянно ходить в одном и том же платье. Старое я постирал.

– Все хорошо? – обратился я к Эмме, поставив ее на пол.

Она кивнула.

За столом Арне еще раз пожаловался на приятелей молодости, которые сидят по своим норам или умирают в домах престарелых, вместо того чтобы наслаждаться жизнью и общаться друг с другом.

– Зато ты у нас молодец, – похвалил я. – Хотя твой последний выезд в город я по-прежнему считаю непростительной авантюрой. Не буду отрицать, она пошла тебе на пользу, ты заметно повеселел.

Арне пожал плечами:

– Мне страшно повезло, что я встретил Хильдинга Круну.

– С таким везением и талантом ты далеко пойдешь, – кивнул я.

Пока Эмма с Арне убирали со стола, я сел за компьютер.

Юнна прислала статью о русских, которые работали с западными бизнесменами. Речь шла как о вполне законных и балансирующих на грани закона сделках, так и об откровенно преступных аферах. Якоб, насколько я понял из комментариев Юнны, предпочитал последние. При этом он не производил впечатления ни законченного злодея, ни невинной жертвы. Так, теневая фигура, серый кардинал.

Несмотря на подробнейшие разъяснения Юнны, я плохо понял, в чем там, собственно, было дело. Секретные счета, подставные лица, отмывание денег – все это оказалось для меня слишком сложно, и я быстро потерял интерес к этой стороне проблемы.

Прошло всего несколько часов, как мы расстались с Георгом Грипом, тем не менее я позвонил ему и спросил, не мог бы он навести справки о финансовых махинациях Якоба Бьёркенстама по своим каналам.

– Дайте мне сегодняшний день, – ответил он. – А завтра можете пригласить меня в свой ресторан.

– Ну и чем мы дальше будем заниматься? – спросил я Арне, после того как завершил разговор и выключил компьютер. – Старик пожал плечами. – В таком случае тебе придется одолжить мне щетку.

Я уже купил и щетку, и ведро, но все это оставил в машине, которой сейчас занимались «мальчики» Андрюса Сискаускаса.

– Хорошо, что ты приодел Эмму, – похвалил я Арне. – Мне вечно недосуг, но ей нужно еще больше платьев. И уж совсем никуда не годится разгуливать по улице в резиновых сапогах. – Я повернулся к Эмме. – Ты когда-нибудь была в Копенгагене?

Она отрицательно покачала головой.

– Съездим?

Девочка пожала плечами.

– Это совсем недалеко, сразу за Эрезундом.

По дороге в Копенгаген я рассказал Эмме, что встречался с их соседом в доме под Йонсторпом, и спросил, правда ли, что вечером накануне того дня, когда она у меня появилась, их с мамой увезли куда-то на большой белой машине.

Она кивнула:

– Те самые люди, от которых я убегала.

– А мотоциклистов ты не видела?

Эмма задумалась.

– Может быть, но я уже не помню. Я так испугалась.

– Думаю, твою маму обманули.

– Я тоже так думаю, – согласилась Эмма.

Я нашел парковку в нескольких кварталах от Ратушной площади. Когда мы с Эммой переходили улицу, она внезапно остановилась перед машиной.

Я обернулся:

– В чем дело, Эмма?

Она не отвечала.

– Ты не хочешь идти?

Но тут на светофоре зажегся зеленый свет, и она послушно сунула свою ладошку в мою руку.

Эмма никогда не бывала в Копенгагене, но знала, что нельзя переходить дорогу на красный свет.

Когда мы двинулись, у меня комок стоял в горле.

Мы пересекли Стрёгет и оказались на улице, где год назад я преследовал убийцу. Как она называлась?.. Ларсбьёрнстреде, Студиестреде, Вестергаде… Еще когда мы жили в этом городе с Юнной, я заприметил множество магазинов и бутиков в этом квартале. Были среди них и секс-шопы, с тростями, плетками и прочим инструментом для любителей острых ощущений. Юнна предпочла всему этому пару кроссовок на толстой подошве, которые годились не только на то, чтобы щеголять в них по улице. Они были дорогие, но стоили заплаченных за них денег.

В бутиках Эмма стеснялась, я тоже. Мне ведь раньше никогда не приходилось одевать ребенка. Но мы нашли хороших помощников в лице продавцов, и, когда перекусывали красными сосисками возле передвижного буфета, в машине нас уже ждали пакеты с нижним бельем, двумя костюмами, джинсами, несколькими футболками и пара солнечных очков с розовыми дужками. Я всегда питал слабость к «Доктору Мартенсу» и из трех расцветок ботинок детского размера – черной, красной и голубой – выбрал черную.

Потом мы ели мягкое мороженое с карамелью у фонтана напротив кафе «Европа» и глазели на туристов, одетых до того пошло и безвкусно, как только можно было себе вообразить.

Эмма долго не могла отойти от жонглера на одноколесном цирковом велосипеде. Обычно она ценила мои шутки, но склонность к такого рода развлечениям сразу уронила ее в моих глазах. Конечно, у жонглера были разноцветные усы и огромный помпон на макушке, но я и представить себе боялся, что произойдет, если мы вдруг повстречаем клоуна.

Таможенники на мосту Эрезундсбрун пялились на нашу машину с литовским номером, но остановить так и не решились. Границу мы пересекли без проблем.

Когда я привез Эмму в Андерслёв, Арне спросил меня, что я собираюсь делать дальше.

– Для начала съезжу на лесную плантацию, а потом навещу Бьёркенстамов, – ответил я.

На самом деле для начала я направился в Мальмё – перекусить в компании Эвы Монссон. Она сказала, что завтра будет на участке только до обеда, а потом сможет встретиться со мной.

– Ты обязательно должен познакомиться с Линн, – повторяла Эва. – Она отличный полицейский и работает в Хельсингборге. Вам следует обсудить все с глазу на глаз, без посредников. Случись еще что-нибудь, тебе нужно иметь под рукой своего человека.

– Как скажешь, – согласился я.

На трассе Е6 GPS литовского автомобиля упорно показывал, сколько мне осталось до Вильнюса. Я не забывал время от времени поглядывать в зеркало заднего вида, особенно на перекрестках, но никаких мотоциклистов больше не появлялось.

Оставив машину на почтительном расстоянии от поворота, я направился к теплице. Но шел не по тропинке, а петлял окольными путями между деревьями и кустарниками, пока не оказался на большой поляне.

Ларс Берглунд утверждал, что именно здесь в годы его молодости располагалась танцплощадка. Несмотря на царившую вокруг тишину, я легко мог вообразить себе, как все было: множество разодетых мужчин и женщин, а также детей всех возрастов и разливающаяся по поляне музыка. Должно быть, теплица стояла как раз на месте той самой площадки.

Да, времена нынче другие.

Не скажу, что хуже, но другие.

И тогда случались пьяные драки. Самогон – главный «кайф» того поколения, как наркотики нынешнего. Так что, в сущности, мир не меняется. Для одних – барбекю и вино, хорошая работа, квартира, дети и мопс на подушке. Но некоторые понимают счастье совсем иначе.

Лично я для себя еще ничего не решил.

Одно время я не представлял себе жизни без женщины по имени Бодиль и хотел создать семью с ней и ее дочерью Майей. До сих пор ночами я иногда читаю ее старые эсэмэски, смотрю фотографии, которые она мне присылала, и нахожу в этом счастье. На них Бодиль голая. Я изучил кончиками собственных пальцев каждый миллиметр ее тела.

Чтобы проникнуть в теплицу, мне пришлось отвести в сторону полицейскую заградительную ленту. Еще на заправке я купил две бутылки «Рамлёсы», которые вылил на загадочную каменную плиту, после чего без особого труда соскреб с нее мох и землю.

Моим глазам предстала целая энциклопедия нацистской символики, портрет Адольфа Гитлера и три шведских имени:

Анна

Вивека

Бертиль.

Я помнил их по статье и фотографии, которые Арне отыскал в архиве газеты «Треллеборг аллеханда».

Ниже было еще что-то, но там почва так глубоко проникла в камень, что я не мог ее отскрести, не нарушив его целостности.

Я сделал несколько снимков и ушел, захватив бутылки и щетку. Я никого не видел и не слышал, но все же предпочел держаться подальше от протоптанной тропинки и пробирался к дороге через лес.

Внезапно начался дождь, быстро перешедший в настоящий ливень.

Разверзлись хляби, будто там, наверху, кто-то дал команду вылить на землю складировавшиеся в тучах многолетние запасы воды. Я преодолел отделяющие меня от машины последние метры, завел мотор, и дворники замелькали, как палочки дирижера спид-металл-группы. Как если бы у таких групп были дирижеры.

Но и эти судорожные движения мало чем помогали. Словно в замедленной съемке, я проплыл мимо площадки для гольфа и остановился напротив особняка Бьёркенстамов, который, подобно замку, возвышался на холме в окрестностях Сольвикена.

Ветер трепал вымпелы на флагштоках. Стоял полдень середины июня, но небо так заволокло тучами, что в сгустившихся сумерках лучи лампы на одном из окон освещали площадку, словно прожектор.

Возле дома стоял черный «мерседес», за рулем которого сидел мужчина с обритой головой. Он провожал меня взглядом, когда я, натянув бейсболку, взбежал по лестнице, чтобы постучаться в дверь. Он даже включил дворники, чтобы лучше видеть, что я буду делать.

Не успел я поднять руку, как дверь распахнулась, и на пороге возник мужчина, которого я сразу узнал. Оказавшись нос к носу со мной, он отпрянул от неожиданности, и в этот момент за его спиной нарисовалась чета Бьёркенстам – Эдвард и Вивека.

Над входной дверью был небольшой козырек, поэтому, несмотря на ливень, я почти не промок, что позволило мне сохранить уверенный вид и присутствие духа. Я вытащил мобильник и несколько раз щелкнул всех троих на камеру.

В этот момент на крыльцо вбежал лысый водитель «мерседеса» с зонтом в руке.

– Какого черта ты здесь делаешь? – набросился он на меня.

– А тебе что?

– Дай мобильник.

– Не дам.

– Ты должен удалить то, что здесь наснимал.

– Ничего я тебе не должен.

Но тут подал голос человек, с которым я чуть не столкнулся в дверях.

– Роббан, оставь его! – приказал он лысому.

Роббан отступил на шаг, но смотрел так, словно в любую минуту был готов наброситься на меня с кулаками.

Его начальник повернулся к Бьёркенстамам, как видно, собираясь прощаться.

Тут из глубины дома показался еще один, старик лет семидесяти с лишним, с бледным продолговатым лицом и зачесанными назад седыми волосами. Он сжимал в руке трость с серебряным набалдашником.

Его я тоже узнал сразу. Он был из тех, кто никогда не здоровался со мной в Сольвикене. Бертиль Раск, тот самый, что в шестьдесят третьем году выступал с речью на площади в Треллеборге.

Мужчина, только что попрощавшийся с Бьёркенстамами, протянул мне руку:

– Маркус Йифлуд, рад познакомиться.

Я не отреагировал.

Я знал Маркуса Йифлуда как активного члена одной ксенофобской политической партии. В последнее время она быстро набирала популярность, потому что выступала за права пенсионеров и против иммигрантов, претендующих на чужой кусок национального пирога. Она выдвигала откровенно нацистские лозунги и защищала, как считалось, интересы трудящихся масс. Но трудно было представить себе человека, более далекого от последних, чем Маркус Йифлуд. Его жирно блестевшие волосы были зачесаны назад и разделены пробором, прямым, как кокаиновая свеча. Щетина на бледных щеках, вероятно, требовала по несколько часов ежедневного ухода. Йифлуд носил костюм неизвестной мне марки: двубортный пиджак и жилетку. Он весь был надменность и высокомерие, а бегающие свиные глазки обычно прятал за солнечными очками, которым в нынешние грозовые сумерки не могло быть никакого оправдания.

Маркус Йифлуд состоял в руководстве молодежного отделения и имел разногласия с партийной верхушкой, которую считал не то недостаточно радикальной, не то недостаточно арийской. Мой отказ пожать ему руку его как будто совсем не возмутил – как видно, он не впервые сталкивался с подобной неучтивостью. Йифлуд пожал плечами и, прикрываемый зонтиком Роббана, вприпрыжку побежал к черному «мерседесу».

– Ну и что тебе нужно? – спросил меня Бьёркенстам, как только машина Йифлуда выехала со двора. – Или забыл, как тебя выпроводили отсюда в прошлый раз? Что же дало тебе основания считать себя здесь желанным гостем?

– Я пришел переговорить с вашей супругой, фру Бьёркенстам. А теперь, когда я встретил здесь Маркуса Йифлуда, меня просто распирает от любопытства.

– Тебе не о чем с ней говорить! – отрезал Бьёркенстам.

Тут я снова достал мобильник и сунул ему в нос кадры, которые отснял в теплице:

– Узнаете или плохо видно?

– Видно хорошо, – прошипела Вивека Бьёркенстам. Как она ни поджимала губы, силясь сохранить невозмутимый вид, фотографии, вне всякого сомнения, произвели на нее сильное впечатление. – Где вы это нашли?

– В теплице, куда меня заманил запах марихуаны.

– Исчезни! – прорычал Эдвард Бьёркенстам.

Но в этот момент дом огласился радостным лаем, и в моих ногах завертелся Отто. Его хвост так и ходил из стороны в сторону, словно дворники на моей машине несколько минут назад.

– Таковы правила чести уважающего себя журналиста, – объявил я. – У меня есть факты и своя версия, но я обязан выслушать и вашу. Я всего лишь предоставляю вам возможность отвести обвинения…

– Нет никакой чести у журналистов! – оборвал меня Бьёркенстам.

Но я еще не закончил речь, с которой до того выступал неоднократно:

– Ваше право не пускать меня в дом, хотя здесь довольно мокро. Но даже если вы не скажете мне ни слова больше, у меня достаточно материала, чтобы написать статью, которая привлечет внимание всей страны. Только в этом случае мои доводы останутся без ответа, как говорится, без комментариев. А это лишь усилит подозрения на ваш счет.

– Тогда, может, лучше впустить его? – неуверенно предложила Вивека.

– Ты думаешь?.. – пожал плечами Бьёркенстам.

– Я знаю эту породу.

Вивека коротко рассмеялась, но ее признание прозвучало как выстраданная истина.

На Эдварде были темные брюки, ворот белой рубашки расстегнут. Вивека, с узлом волос на макушке, сверкала украшениями, как новогодняя елка. Поверх черного костюма с серебряными вставками была наброшена шерстяная кофта.

Я пошел за ними через большой вытянутый зал, освещенный хрустальной люстрой. Отто все еще крутился под моими ногами. Мягкий ворс ковра на полу напоминал медвежью шкуру. Меблировка состояла из нескольких стульев, расставленных по залу без видимого порядка. Стены украшали огромные полотна с батальными сценами. На одном, впрочем, была собака, державшая в пасти птицу. Мне показалось, я где-то видел ее раньше.

Мы проследовали в другую комнату, с камином и тремя коричневыми кожаными креслами. Там тоже были картины с кровавыми сценами. Окна выходили в сад, где совсем недавно Эдвард Бьёркенстам жег сухие листья и хворост, хотя вся природа походила на кучу хвороста, готовую вспыхнуть от случайной искры.

В помещении стояла темень, дождь потоками стекал с оконных стекол. В кресле сидел мужчина с бокалом чего-то похожего на виски. Я сразу признал в нем Бертиля Раска. Возле него, на расстоянии вытянутой руки, стоял передвижной столик с десятком самых разных бутылок.

Фру Бьёркенстам подошла к камину и протянула руки к огню. Украшения заиграли красными искорками. На какой-то момент я даже побоялся, что она вспыхнет.

– Как странно, что приходится топить камин в середине лета, – заметила Вивека. – Надеюсь, к выходным буря утихнет. У нас ведь намечается праздник в гавани. Присаживайтесь. – Она повернулась и указала мне на кресло. – Хотите чего-нибудь?

– Нет, спасибо, – ответил я и сел.

Вивека Бьёркенстам расположилась на диване напротив, обхватила ладонями колени и сцепила пальцы в замок.

Эдвард Бьёркенстам продолжал стоять за ее спиной.

– Ну и какие же страшные тайны вы хотели от нас услышать? – начала Вивека. – Много разных слухов ходит о нас и нашем сыне Якобе. Вы, конечно, знаете, кто он такой. Но мой муж и я – честные шведские граждане. В Стокгольме мы общаемся с королевской семьей, политиками и крупными бизнесменами, а здесь устраиваем праздники в гавани. Экономика Сольвикена на грани краха и требует хороших финансовых вливаний. Ведь это на наши деньги отремонтировали пирс после того страшного шторма несколько лет назад.

– Гудрун, – подсказал Раск.

– Да, именно так он и назывался.

– Право, не знаю, с чего начать… – замялся я.

– Якоб и раньше часто становился жертвой клеветы, – продолжала Вивека, – еще в школе. Шведам трудно смириться с мыслью, что люди не равны. Но такова жизнь, так было и будет всегда.

– Есть факты… – начал я. – В общем, есть свидетели, что ваш сын убил человека. Это произошло в ресторане, в Бостаде…

– Но это очень давняя история, – перебила меня Вивека. – Обвинение так и не было предъявлено. Мальчишки – это мальчишки, иногда они отбиваются от рук. Такое случается и в лучших семьях.

– Все так, – кивнул я, – но человек, сообщивший мне об этом преступлении, был убит через несколько часов после разговора со мной.

Вивека Бьёркенстам продолжала улыбаться, однако глаза оставались холодными как лед.

– И какое отношение, во имя всего святого, имеем к этому мы?

– Он говорил, что накануне звонил вашему сыну.

Вивека пожала плечами:

– Разве это запрещено?

– Нет, но…

– Послушайте, как вас там…

– Свенссон, Харри Свенссон.

– Послушайте, Свенссон. Мой сын хорош собой, разве это преступление? Его любят женщины. Среди них много таких, кого больше интересуют наши и его деньги, это так. Находились и такие, что чуть ли не волоком затаскивали его в постель, а потом обвиняли в изнасиловании.

Я и словом не успел помянуть девушку, о которой рассказал мне Грип.

– Всем известно, что Бьёркенстамы не любят скандалов, – продолжала она. – Бьёркенстамы платят за молчание.

– Что это за чушь? – снова подал голос Раск.

Эдвард Бьёркенстам все еще молчал.

– Иногда мы действительно предпочитаем заплатить, только бы избежать сплетен, – продолжала Вивека. – Неприятно, когда бульварная пресса вмешивается в твою личную жизнь. Спокойствие стоит денег. «Нет дыма без огня» – иные красотки слишком хорошо усвоили эту истину, и у нас, и в Англии. Да, богатство чревато определенными проблемами.

– И много их? – спросил я.

– Кого? – не поняла Вивека.

– Проблем?

Уже в следующий момент я пожалел о своей неосторожной шутке. Вивека Бьёркенстам поджала губы:

– Если вы явились сюда издеваться над нами, вам лучше уйти. Я открыла перед вами двери своего дома, я была с вами искренней – вы должны это ценить.

– Свобода прессы – изобретение коммунистов, – снова послышалось из угла, где сидел Раск. – А правда никому не нравится.

Он одним махом допил виски и со стуком поставил бокал на стол.

Я сидел, погруженный в свои мысли. В камине трещали дрова. Отто обнюхал меня и улегся в ногах.

– Есть подозрения, что вы причастны к убийству одного фермера, – снова заговорил я. – Это случилось несколько лет назад.

– Какого черта? – зарычал Бертиль Раск, так что слюна брызнула у него изо рта.

Эдвард Бьёркенстам покачал головой:

– Не горячись, Бертиль, он того не стоит.

Вивека махнула рукой в сторону выхода:

– Свенссон, вам лучше уйти.

Я и не заметил, как появились те двое, что помогали Бьёркенстаму в саду. Они остановились в дверях, все в тех же комбинезонах, и с угрожающим видом уставились на меня. Я поднялся и направился к выходу. Отто побежал за мной.

– У вас очень милая собака, – бросил я на прощание через плечо.

Я хотел удалиться с достоинством, но тут вмешалась проклятая литовская машина. Мне пришлось дать задний ход на выезде со двора, и она скатилась с дорожки. Только после этого мне удалось переключить скорость и рвануть вперед, на площадку для гольфа. Единственным утешением в этой ситуации стало то, что я испортил Бьёркенстамам газон.

О нацистском прошлом Вивеки ничего нового найти не удалось, зато Юнна прислала один из последних снимков Бертиля Раска. Это был именно тот человек, которого я видел в доме Бьёркенстамов и который много лет назад выступал с речью на площади в Треллеборге.

По дороге домой я сделал крюк и заехал в Лербергет.

Оказалось, Ларсу Берглунду тоже было что рассказать о Раске.

– Он наезжал сюда каждое лето и буквально заваливал редакцию своими опусами о том, куда катится шведское общество. Особенно его раздражали иммигранты. При этом он ни разу толком не объяснил, кого именно имеет в виду. Я отказывался публиковать эту чушь и в конце концов получил от него два письма. Они были написаны от руки, в них он называл меня евреем и даже обвинял в гомосексуализме.

– Забавный парень, – заметил я, и Берглунд кивнул. – Моя помощница Юнна прислала статью из «Экспо», – добавил я, – где говорится, что Раск оказывает ксенофобским партиям хорошую финансовую поддержку. Там же утверждается, что он неоднократно отрицал холокост.

– В то же лето, когда я получил эти письма, – продолжил Берглунд, – редактор намекнул мне, что, как либеральная газета, мы должны публиковать разные точки зрения. Не знаю, было ли это влияние Раска или на этот раз обошлось без него. Насколько я помню, он еще писал о том, что лицам еврейского происхождения нужно запретить занимать посты в муниципалитете. Тогда я не воспринимал его серьезно, и, вероятно, зря.

– Забавный парень, – повторил я.

– И что, ваша помощница нашла о Бьёркенстаме что-нибудь конкретное? – спросил Берглунд. Я покачал головой. – А знаете, о чем я думаю? Ведь если Бьёркенстам финансирует эти партии через Раска, нам следует переключиться на него. Такие, как Раск, привычны к любым обвинениям, с них все как с гуся вода. Но Бьёркенстамы… Они-то еще дорожат своим именем.

– Возможно, – отозвался я, не зная, что об этом думать.

* * *

Муж бушевал на кухне. Казалось, еще немного – и он разнесет всю мебель в щепы. Она подождала, пока грохот поутихнет, и спустилась к нему.

– В чем дело, дорогой?

Никогда еще она не видела его таким взбешенным. Волосы стояли дыбом, на лбу блестели капли пота.

– Головин… – прохрипел он.

– Что Головин?

– Его не будет.

Она знала, что для праздника в Мёлле сняли большой дом, а свекор со свекровью готовили большой карнавал в Сольвикене.

О том, что Головин не приедет, ей тоже было известно. Он сам написал ей об этом.

– Почему?

– Понятия не имею. Его секретарь только что сообщил мне, что у него какая-то важная встреча… черт… в Копенгагене.

И об этом она знала тоже.

– Дело дрянь, – прошипел муж.

– Что? – не поняла она.

– Он всех нас подставил.

Муж выбежал из кухни, завел машину и уехал. Она огляделась: ничего не было сломано, только опрокинуто несколько стульев. Несмотря на дождь, она решила прогуляться.

* * *

Линн, знакомая Эвы из полиции Хельсингборга, предполагала новый виток войны между недавно объявившимися «Рыцарями тьмы» и давно утвердившимися в Сольвикене «Ангелами» и «Бандитос». Об этом мне рассказала по телефону Эва Монссон. Она же сообщила, что один из «Рыцарей» недавно погиб в аварии, а другой в больнице все еще не пришел в сознание.

– Якобы два мотоцикла зацепились колесами. Только я думаю, здесь замешан еще кто-то. – (Я прокашлялся.) – Должно быть, кто-то из другой группировки позаботился, чтобы это выглядело как несчастный случай. – (Я молчал.) – «Ангелов» и «Бандитос» интересуют только деньги, но «Рыцари» развернули борьбу с иммигрантами, они что-то вроде неонацистов.

– Ничего себе! – удивился я.

– У того, который выжил, нашли два пистолета, по одному в каждом ботинке.

Завершив разговор с Эвой, я направился к Андрюсу Сискаускасу. Совесть, мучившая меня оттого, что я стал виновником трагического происшествия на дороге, сразу успокоилась. Все говорило о том, что парни во всем должны винить себя сами. Они получили задание застрелить меня или по крайней мере напугать, избить. Не исключено, что они же были причастны к смерти Оскара Хеландера. Вероятно, я заходил слишком далеко в своих выводах: то, что меня преследовала пара «Рыцарей тьмы», вовсе не делало их убийцами наркоторговца из Хельсингборга. Но подозрительным казалось, что они появились сразу после моей встречи с Бьёркенстамом. Хотя, если «Рыцари» причастны к неонацизму, в этом нет ничего удивительного: нынешнее окружение Бьёркенстамов так же сомнительно, как и прошлое.

Если теперь меня и мучила совесть, то оттого, что я не сказал всей правды Эве Монссон.

Андрюс Сискаускас и его «мальчики» снимали газонокосилку с грузовика, перегородившего бóльшую часть дороги. Мне пришлось припарковаться на значительном расстоянии от ворот.

– И ты стриг траву этой махиной? – Я показал на косилку, больше напоминавшую танк времен Второй мировой войны.

– Газон пришлось основательно перепахать, – кивнул Андрюс. – Нечего разводить в саду сорняки.

Я обратил внимание на странного вида шапочку на его макушке, но сейчас мне было не до нее.

– Так что в больнице? – спросил я Андрюса.

– Меня туда не пустили. Я оставил косилку во дворе, позвонил в дверь и попросил у женщины воды.

– Ну и?

– А она странно посмотрела на меня и сразу ушла. Потом принесла стакан и стояла на лестнице, пока я пил. Глаз с меня не спускала. А когда я напился, взяла пустой стакан и удалилась. Ни слова мне не сказала.

– И ты ничего не заметил?

– Чего не заметил? – не понял Андрюс.

– Ну, не знаю. Подозрительного ничего не видел? Странного, необычного?

Он покачал головой:

– За главным зданием два холмика, но там нам не дали стричь. Похоже на могилы. Может, кладбище животных: кошек, собак, кроликов. В Швеции к животным относятся лучше, чем к людям.

– Возможно, – согласился я.

– Как машина? – поинтересовался Андрюс.

– У меня получается только катить по прямой. Проблемы с переключением скоростей, тормозами и запуском.

– Особенности литовской системы, – улыбнулся Андрюс.

«Мальчики» за его спиной захохотали.

– Женщина подала мне не очень холодную воду, – серьезно заметил Андрюс, когда смех стих.

Дождь, по крайней мере, закончился. В Сольвикене я для начала вычистил свой почтовый ящик, потом сделал себе несколько бутербродов на кухне в ресторане и расположился на веранде с газетами и кофе.

Я устал и не представлял себе, что делать дальше.

За последние дни я много всего узнал о семействе Бьёркенстам, но ни на шаг не приблизился к разгадке тайны, связанной с Эммой. Теперь она не молчала, как раньше, нам с Арне удалось разговорить ее. Но у меня не хватало решимости подвергнуть девочку допросу. Ее отец был убит – вот единственное, что я узнал о ней. Кроме того, что она перепугалась насмерть, увидев в газете фотографию Бьёркенстама.

Я побывал в доме родителей Якоба Бьёркенстама и несколько раз встречался с его женой. Мне давно следовало бы выйти на него самого, и почему я до сих пор этого не сделал?

Потому что боялся.

Мне нужна была охрана, по крайней мере компания. Обратиться с этой просьбой к Эве Монссон я не мог. Возможно, стоило попросить Андрюса Сискаускаса и его «мальчиков». Стоило ли? Я не знал. Я в задумчивости листал газеты.

Местная «Вечерка» сообщала, что нищий у входа в «Сюстембулагет» в Хёганесе получил удар по голове и доставлен в больницу. Личность нападавшего установлена, но выйти на него полиции пока не удалось.

Случай прокомментировал молодой политик Маркус Йифлуд, тот самый, с которым я столкнулся в доме Бьёркенстамов. «Хватит разводить попрошаек, – сказал он. – Их у нас более чем достаточно». Йифлуд разделял озабоченность простых шведов сложившейся ситуацией и предлагал вывезти всех нищих из страны.

Здесь же была фотография Йифлуда, за спиной которого стоял человек, пытавшийся отобрать у меня мобильник. Йифлуд называл его Роббаном.

Далее шел анонс праздника в Сольвикене, о котором я совсем забыл.

Эдвард и Вивека Бьёркенстам приглашали всех.

В субботу во второй половине дня предполагалось устроить ярмарку с угощениями, а потом танцы. Планировалось выступление музыкальной группы, о которой я ни разу не слышал. В воскресенье снова обещали ярмарку, всевозможные развлечения и ресторан на воде.

Я зашел на сайт местной газеты.

В самом верху была заметка о том, что выживший в ДТП мотоциклист скончался в больнице в Хельсингборге. Все произошло неожиданно, так как полученные в аварии телесные повреждения совершенно не угрожали его жизни. Медсестра, проводившая плановые процедуры перед ужином, обнаружила его в постели мертвым.

Теперь никто не сможет обвинить меня в смерти двоих молодых людей, к которой я так или иначе, по крайней мере, был причастен.

«Харри идет по жизни вразвалку» – так выразилась одна моя знакомая. Я пытался протестовать, но сознавал в глубине души, что она права. Разве что слово «вразвалку» звучало в этом контексте необычно.

Ощущение того, что жизнь утекает сквозь пальцы, в последнее время становилось особенно невыносимым.

Муки нечистой совести только усугубляли его. Ведь это Юнна, с которой я когда-то так подло обошелся, и на этот раз оказала мне неоценимую помощь. Я никогда не умел расставаться с женщинами. Делал попытки смягчить удар, но в результате усугублял страдания. Все получалось только хуже. Я оставлял за собой порушенные надежды и разбитые жизни и вразвалку шел дальше.

Другая женщина, значительно старше первой, моя соседка, часто повторяла поговорку, которую я, как кажется, неосознанно выбрал своим девизом.

– Все наладится, потому что иначе быть не может, – говорила она, столкнувшись с очередной проблемой. – А если не наладится, мир все равно не рухнет.

Это моя жизненная философия, которая иначе называется пофигизмом. Я никогда не брал на себя ответственности за содеянное, а просто сворачивал на другую дорогу. Вот и сейчас я тосковал о Юнне, которая с двумя детьми и мужем жила в одном из стокгольмских пригородов….Now you’re married with a kid, when you could be having fun with me…[22] Была как будто и такая песня.

Я вошел в дом, включил компьютер и написал Юнне письмо, в котором поблагодарил ее за помощь. Просил сообщить мне номер ее банковской карты. У меня еще не закончились деньги, обнаруженные год назад в тайнике «убийцы с розгой», и я собирался перевести на счет Юнны двадцать пять тысяч крон.

Но мне было сложно сосредоточиться на Юнне. Слишком много всего крутилось в голове: Оскар Хеландер и его мертвая собака, Бьёркенстамы, одно из самых уважаемых семейств Швеции, и их грязные проделки, Эмма, мотоциклисты… А когда я перечитывал письмо Юнне, в голове завертелись связанные с ней воспоминания, ее фраза из нашего последнего разговора: «Перегнешь через колено и устроишь мне порку?» И во мне пробудилось нечто такое, о чем, как казалось, я успел забыть, во всяком случае, не думал долгое время.

Мы могли бы созвониться и раньше, – писала Юнна в ответном письме. – Тебе незачем было ждать столько лет.

Ну и как мне следовало это понимать?

Мысли путались в голове, поэтому я, должно быть, не сразу расслышал стремительно нараставший шум моторов.

Мотоциклы, причем не один и не два.

Я вышел на порог ресторана и принялся их считать – тех, что пока тарахтели внизу, в гавани, тех, что, скользя шинами, разворачивались на площадке, и тех, что уже стояли перед дверями, загородив подъезд и блокировав почти всю территорию порта.

Их было двадцать два, все, похоже, одной марки.

Грохот стоял такой, что закладывало уши.

На байкерах были голубые или черные джинсы, грубые ботинки, шлемы самых разнообразных моделей и черные жилеты с эмблемами на спине поверх футболок. Одни носили длинные волосы, другие короткие, в том, что касалось длины бород и шевелюр, царило полное разнообразие.

Но у всех на спинах стояло «Рыцари тьмы».

Ситуация напоминала классическую сцену из вестерна, когда банда прибывает в город и оглашает опустевшие кварталы выстрелами в воздух, прежде чем ковбои сойдут с коней и проследуют в салун выпить виски с содовой.

Здесь не было салуна, только сольвикенский ресторан, и никто не стрелял в воздух. Но банда есть банда, будь то байкеры или футбольные болельщики, и главная ее сила в единстве. Громко топая, мотоциклисты поднялись по лестнице к ресторану и дальше вели себя так, будто мир принадлежит им одним и они не намерены уступать ни пяди.

Я отошел на несколько шагов и укрылся за колонной террасы своего дома.

Симон Пендер еще пытался призвать молодежь к порядку, но его не слушали. «Рыцари» расселись по всему залу, а двое из них зашли за барную стойку и принялись разливать из кранов пиво.

Прошло совсем немного времени, прежде чем они проникли на кухню, где набрали себе, чего хотели, а потом направились в коптильню за рыбой и креветками.

Повел ли я себя как трус или это была такая тактика, точно сказать не могу, но я запер дверь своего дома и продолжил наблюдать за их действиями из окна своей кухни. Я не мог утверждать, что они явились в Сольвикен именно за мной, но предположить такое было вполне логично.

Тут трое байкеров подтащили к коптильне нашу официантку Иду и принялись толкать ее между собой. Ида кричала и брыкалась, но обнаженные мужские руки уже рвали на ней блузку. Это было слишком. Никто не заметил, как я выскользнул из дома и проскочил в ресторан через черный ход, туда, где с прошлого лета хранилась моя бейсбольная бита. Не обнаружив ее на месте, я через кухню прокрался в кабинет Симона Пендера и взял его биту, в то время как сам он, ошалевший от ужаса, затаился в углу.

Вооружившись, я прямиком направился к коптильне, где один из мужчин задрал Иде юбку, а другой пытался стащить с нее трусы.

Он не успел это сделать, потому что в следующий момент бита Симона Пендера обрушилась на его предплечье, и мужчина со стоном повалился на землю. Другой, отпустив Иду, двинулся на меня, но тоже рухнул с воплем, сраженный в коленную чашечку.

В ресторанном зале повисла полная тишина.

Ида поправила юбку и побежала вниз, к гавани, и дальше по направлению к шоссе.

Поверженные байкеры все еще корчились на земле.

Прочие оставили пиво, вышли во двор и встали передо мной полукругом.

«Рыцарь… защитник женщин… – стучало у меня в голове, – какого черта…»

Я надеялся, что Симон Пендер догадается позвонить в полицию, но ждать ее прибытия можно было долго.

Мирные посетители разбежались из ресторана сразу, как только появились байкеры. Некоторые из них, вероятно, уже успели покинуть и Сольвикен, а другие толпились на пирсе и мостках и с любопытством ожидали конца спектакля.

Наконец один из байкеров, здоровенный мужик с эмблемой «Iron Maiden» на футболке, отделился от полукруга и встал передо мной.

– Ты, что ли, Свенссон? – спросил он с сильным датским акцентом, но я не ответил. – Я вижу тебя впервые, но много о тебе слышал.

Я молчал. Прикидывал в уме, скольких из них успею обезвредить, прежде чем они меня вырубят.

Выходило не больше пяти человек.

– Ты достал моих ребят, они жалуются, – сказал датчанин.

– Да, но при чем здесь официантка? – только и смог возразить ему я.

– Ребята хотели немного развлечься, да и как иначе было выманить тебя из берлоги? – Он оскалился, и компания за его спиной разразилась громким хохотом. – Ну, как поступим, отделаем его битой или протащим за мотоциклом? Как думаете?

Большинство высказалось за то, чтобы протащить меня за мотоциклом.

У меня оставался бы хоть какой-то шанс, если бы они подходили ко мне по одному. Но они набросились на меня все разом, и я успел только кое-кого пару раз треснуть битой. У одного носом пошла кровь, другой схватился за рот. Ему я, вероятно, вышиб зубы. Но остальные повалили меня на землю, связали руки и поволокли по склону к коптильне, где уже ждал мотоцикл.

Потом, однако, случилось нечто непредвиденное: байкеры бросили меня на полпути лицом в гравий и исчезли. Повернувшись на бок, я увидел, как они седлают свои мотоциклы и спешно заводят моторы.

– Мы с тобой не закончили, Свенссон! – прокричал на прощание знакомый голос с датским акцентом.

Через минуту площадка перед рестораном опустела.

Самое странное, что поверженные мной двое байкеров тоже пропали. Уж и не знаю, как им хватило сил вскарабкаться на мотоциклы.

За суматохой я упустил из виду Боссе-рыбака, который, оказывается, тоже был в гавани. Он подбежал ко мне, присел на корточки и разрезал веревки на моих запястьях. На его ноже блестела рыбья чешуя.

– Харри, что это были за черти?

– Не знаю.

– Ты ранен?

– Нет, не похоже.

– Но тебе больно?

– Не очень.

– У тебя щека оцарапана.

– И камни во рту, – добавил я, сплевывая гравий.

Я оперся на его плечо. Когда мы поднимались к ресторану, я повернулся и оглядел гавань. Не меньше десяти человек тыкали в меня пальцами и обсуждали увиденное. За их спинами я заприметил женщину в вязаной кофте с капюшоном и с джек-рассел-терьером на поводке. Она смотрела мимо меня, на воду, но, когда она шла вдоль мостков в сторону шоссе, я узнал Вивеку Бьёркенстам.

Я мог бы ее окликнуть, побежать за ней, в конце концов, позвать Отто.

Но я не сделал ни того ни другого.

Если бы не боль, я наверняка был бы в шоке.

Когда мы вышли к ресторану, Симон Пендер задал мне тот же вопрос, что и Боссе:

– Харри, что это были за черти?

И получил слово в слово тот же ответ.

Я потер себе лицо, сплюнул еще раз и спросил Симона:

– Ты звонил в полицию?

– Нет, даже не подумал об этом.

– Один черт, они бы все равно не успели.

– Твои знакомые? – спросил Симон. Я покачал головой. – Но ведь они приехали сюда за тобой?

– Это твои парни. Это ты угощаешь их обедами на Рождество. Я все ждал, что ты выйдешь и возьмешь командование армией на себя.

Симон пристыженно опустил глаза:

– Это не они. Я говорил тебе об «Ангелах ада», с ними у меня действительно никогда не было проблем.

– Same same but different[23]. Мог бы помочь хотя бы Иде, если уж тебе наплевать на меня.

Пока Симон с другой официанткой и молодым помощником с ирокезом на голове убирались в зале, я налил себе кальвадоса.

Но ведь они приехали сюда за тобой, Харри?

Да, именно за мной они сюда и приехали.

Я успел осушить половину бокала, когда вдруг зазвонил телефон.

В трубке раздался голос Ларса Берглунда:

– Пожар.

– Что?

– Горит бывший дом Дальстрёма.

– Чей? – не понял я.

– Отца Эммы. Тот, где она жила потом с матерью. Точно не знаю, но у «Рыцарей тьмы» там как будто была штаб-квартира в последние несколько месяцев.

– Теперь понятно, почему они так быстро смылись.

– О чем ты?

– Потом расскажу.

– Съездим туда? – предложил Берглунд.

– Почему бы и нет.

Ни я, ни он толком не знали дороги, но взметнувшийся к небу столб дыма указал нам путь лучше всякого GPS.

Пожарная команда перегородила трассу, но толпа любопытных во дворе внимательно следила за их работой. Кто бы ни стоял за всем этим, поджог был совершен мастерски.

У меня не было журналистского удостоверения, но Ларс Берглунд уже беседовал с пожарными. Те винили в случившемся враждебные «Рыцарям тьмы» байкерские группировки.

– Мы никого уже не застали, но люди слышали, как тарахтели моторы, прежде чем занялось пламя. А потом видели большую банду «Рыцарей». Они скрылись так же быстро, как и появились. – Пожарный снял шлем и вытер со лба пот. – Проследить, чтобы огонь не перекинулся на другие дома – вот единственное, что еще можно здесь сделать.

Поблизости не просматривалось никаких зданий, поэтому я не понял, что он имел в виду. Как видно, это была дежурная фраза, к которой прибегают пожарные, когда им больше нечего сказать.

Берглунд еще опрашивал очевидцев, я же думал о том, как сообщить Эмме, что дом, где она выросла, сгорел.

Вернувшись в Сольвикен, я тут же позвонил Эве Монссон и попросил ее связаться со знакомой в полиции Хельсингборга.

Потом рассказал Арне о том, что произошло.

Симон сообщил, что Ида позвонила в полицию и патруль все-таки приезжал.

– Но им больше нечего было здесь делать, – добавил он. – Самое интересное, что я разговаривал с тем же полицейским, который год назад расследовал кражу дизельного топлива.

– Да, дела… – отвечал ему я. – Кто-то поджег дом, где у «Рыцарей тьмы» была штаб-квартира.

Потом я сказал, что устал и хочу прилечь. Уже возле моего дома Симон вдруг спросил:

– И знаешь, как его звали?

– Кого? – не понял я.

– Полицейского.

– Нет, откуда же я могу это знать.

– Лаксгорд.

– Лаксгорд?

– Да, странная фамилия, ты не находишь?

– Мало ли у кого какая фамилия, – рассудил я. – Как Ида?

– В шоке. Некоторое время посидит дома.

Я кивнул.

Мне бы тоже хотелось исчезнуть, спрятаться где-нибудь от событий, в которые я оказался вовлечен, и от людей, которых боялся. Странное дело, но я был благодарен «Ангелам ада» за неожиданное спасение.

Уже в постели я вспомнил, что песня о женщине, которая сидит дома с ребенком, была из репертуара группы «Specials».

Полезно все-таки время от времени тренировать мозги.

VII

Суббота

В то утро она, как обычно, проснулась одна, но лишь только встала с постели посмотреть в окно, как снова услышала голоса. На этот раз не со стороны веранды, а вроде бы из кухни, но такие же возбужденные.

На улице было тепло, однако небо заволокли тучи.

Агнета накинула халат и вышла на лестницу. Голоса были те же, что и вчера. Стоило ей открыть дверь, как они стихли.

– Доброе утро.

Ей никто не ответил.

Свекор вскочил со стула и, не обращая на нее внимания, вышел во двор. Свекровь и муж остались. Вместе с Отто, который тут же завилял хвостом и принялся обнюхивать и облизывать ее ноги.

– Что случилось? – спросила Агнета. – Вы какие-то… не знаю даже, как сказать…

– Об этом, полагаю, будет лучше спросить тебя, – перебила ее свекровь.

Вивека выглядела как всегда: тщательно завитой перманент, блузка в клетку застегнута на все пуговицы. На ней было так много колец, цепочек и браслетов, что казалось, она не может как следует распрямиться под их тяжестью.

– Что вы имеете в виду? – спросила Агнета.

– Об этом ты лучше меня знаешь.

– Понятия не имею, о чем вы. – Она почувствовала досаду. – Вчера вы ругались на веранде…

– Мы совещались, – оборвала ее Вивека.

– …сегодня опять, но меня вы не посвящаете в свои проблемы.

– Якоб, спроси ее ты.

Тут заговорил ее муж, до сих пор молчавший:

– Имя Харри Свенссона тебе о чем-нибудь говорит?

Агнета чуть не вскрикнула, потому что ожидала какого угодно вопроса, только не этого. С другой стороны, это был момент невероятного облегчения: значит, тайна ее переписки с Головиным все еще не раскрыта.

– Вот, полюбуйся на нее, – ткнула в нее пальцем свекровь.

– Харри Свенссон… – повторила Агнета. – У него как будто ресторан в Сольвикене.

– Он журналист, – поправил ее муж. – Вчера он приезжал к маме и папе и молол всякий вздор.

– Но об этом я действительно ничего не знаю.

– А с какой это стати ты вдруг вспомнила о ресторане? – набросилась на нее Вивека. – Ты ведь была там, так? Люди видели, как ты пила вино в Сольвикене с Харри Свенссоном. – Свекровь почти выплюнула это имя. – И в Мёлле тебя с ним застали, у нас ведь все на виду. Вчера вы сидели рядом на скамейке, и ты ела мороженое.

– Это правда? – повернулся к ней муж.

– Мы действительно разговаривали, – подтвердила Агнета. – Но это была обыкновенная светская беседа, ни о чем. Однажды Харри Свенссон подсел за мой столик в ресторане в гавани, и с тех пор мы здороваемся, иногда болтаем.

– Так ты за этим и ездила в Сольвикен, чтобы «поболтать» с ним? – язвительно спросила Вивека Бьёркенстам и снова повернулась к сыну. – Ты помнишь, Якоб, что я говорила тебе.

Тот не отвечал.

У Агнеты к глазам подступили слезы.

– Что такое? – Теперь она почти умоляюще смотрела на мужа. – О чем вообще речь?

– Я говорила тебе, что она подслушивала нас вчера, – прошипела свекровь. – Какой ты все-таки наивный.

– Я не подслушивала, – запротестовала Агнета. – Я здесь живу и делаю в этом доме, что хочу.

Вивека фыркнула, подозвала собаку и пристегнула поводок. Потом снова повернулась к сыну:

– Пришло время показать, кто в доме хозяин. Она, – тут Вивека шагнула к Агнете и схватила ее за мочку уха, – думает, будто что-то здесь значит. Дочь сантехника, побирушка… Ее надо проучить. Хорошая трепка будет ей кстати, иначе…

Вивека махнула рукой и потащила Отто к двери, за которой ее уже ждал автомобиль.

Агнета вытерла слезы. Отчаяние и страх на лице сменились выражением ненависти.

– Ну, – она наклонилась через стол, глядя мужу в глаза, – что же ты молчишь? Почему позволяешь своей матери так со мной обращаться? Она говорит, что здесь все на виду, но тайн более чем достаточно. Что происходит, почему ты не отвечаешь?

– Что вы с ним обсуждали? – спросил в свою очередь муж.

– С кем?

– Со Свенссоном, журналистом.

Агнета выпрямилась и сложила руки на груди. Она подумала было, что это не его дело, но вслух сказала другое:

– Погоду. Что еще обсуждают в таких ситуациях?

– Он знает, кто ты?

– С какой стати ему это знать? Я назвала только свое имя.

– А фамилию он спрашивал?

– Нет.

– И нами не интересовался?

– Кем это «нами»?

– Ну, нами всеми. Мамой, папой, мной?

– Нет. – Она вздохнула. – Совсем не интересовался.

– И ты ничего ему о нас не говорила?

Агнета тряхнула головой:

– Только о погоде.

– Матери с отцом он болтал что-то про плантации марихуаны в лесу и что якобы это наших рук дело. А когда его стали выпроваживать, помянул про отцовские железнодорожные модели. – (Агнета растерянно хлопала глазами.) – Откуда он мог о них узнать?

– Понятия не имею, – развела она руками.

– Ты точно ему не рассказывала?

– Я уже отвечала на этот вопрос. Вчера он действительно говорил что-то про плантации в лесу, но я не знаю, я не читаю газет. Еще он помянул какого-то наркоторговца, которого застрелили в Хельсингборге.

– Помянул, и все?

– И все.

– А откуда он про него узнал?

– Вероятно, прочел в газете! – Она хлопнула ладонью по столу.

– Но с какой стати он поехал к отцу с матерью?

– Не имею ни малейшего понятия.

Муж взял со стола солонку и начал вертеть ее в руках. Он как будто размышлял о чем-то. Наконец поставил солонку обратно на стол и направился к выходу в сторону туалета. Потом вдруг остановился, повернулся к жене и сказал, глядя ей в глаза:

– Мать права.

– В чем? – не поняла Агнета.

– Тебя следует проучить.

– Что?

– Не знаю, что ты там наговорила Харри Свенссону, но ведешь ты себя как шлюха.

Агнета выпрямилась, почувствовав, как вспыхнули щеки.

– Что… и ты…

Она не договорила, потому что в этот момент сильный удар по щеке едва не отбросил ее к стене. На несколько секунд Агнета опешила и инстинктивно подняла руку, не то для ответного удара, не то чтобы расцарапать ему лицо. Но муж отвел ее руку в сторону и ударил еще раз, по другой щеке.

– Что… что ты делаешь?..

Он схватил ее за запястья. Она пыталась сопротивляться, кричать, но он подхватил ее под мышки и потащил в туалет. Она упиралась обеими ногами, лягалась так, что опрокинула несколько статуэток на бюро.

Дверь в туалет стояла открытой. Крышка на унитазе была поднята.

Агнета пыталась его укусить, ей даже удалось вцепиться зубами в его ладонь. Он закричал, она упала на пол. Потом поползла к выходу, но он успел схватить ее за лодыжку и, захлопнув дверь, толкнул так, что она оказалась на коленях над унитазом. Она напряглась каждым мускулом, но он, упершись коленом в ее спину, толкнул еще раз.

Он не смыл, специально. Агнета почувствовала запах мочи.

Некоторое время они боролись, запертые в тесном помещении. Он не давал ей встать, а потом внезапно ударил по коленке и сразу по другой, так что она упала вперед, лицом в мочу. Агнета лягалась, пытаясь поднять голову, размахивала руками, но муж продолжал давить коленом между ее лопаток. Охваченная паническим страхом, она рванулась вверх, чтобы набрать в легкие воздуха, но муж крепко держал ее за волосы и тыкал лицом в мочу.

– Ты знаешь, как учат собак? – шептал он ей на ухо. – Я думал, тебя уже приручили, но мать права…

Агнета, захлебываясь, ерзала лицом по дну унитаза.

– Даже не пытайся…

Больше она ничего не слышала.

Муж еще раз надавил на затылок, поводил рукой из стороны в сторону, словно прополаскивая ее лицо в зловонной желтой жидкости. Агнета чувствовала, что вот-вот захлебнется, плевалась и фыркала. Внезапно муж поднял ее за волосы и спустил воду.

– Так что ты говорила Свенссону? – прошептал он, наклонившись к ее уху.

– Ничего… ничего… я не знаю…

Она сама удивлялась, что вновь обрела голос.

– Ты уверена?

– Да, да… да.

Бачок наполнился, и вода перестала литься.

– Знаешь, как долго ты пробыла под водой? – спросил он. – Восемь секунд. А показалось гораздо дольше, да?

– Да, дольше…

Он снова надавил на ее затылок, а когда смыл, она поняла, что больше не сможет, что устала бороться за жизнь и словно куда-то перемещается. Она уже не ощущала под собой пола и не сразу почувствовала, что снова дышит, когда муж поднял ее за волосы над унитазом и спустил воду. Легкие болели, но Ангета была жива, она видела свет. Потом перед глазами что-то вспыхнуло: это муж снял ее лицо на мобильный.

– Приведи здесь все в порядок, – услышала она его голос. – И себя тоже. Ты нравишься Головину, поэтому нужна нам. Особенно теперь, когда появился этот чертов журналист. Если бы не они, я бы давно тебя вышвырнул. Мама права, она всегда права… Я не должен был приводить в семью побирушку. – Он повернулся к зеркалу и пригладил ладонью волосы. – Кочка за тобой присмотрит, думаю, он не откажется. Вы поладите, вот увидишь.

Муж вышел за дверь, а она в изнеможении легла на бок, коснувшись щекой холодного пола.

Она хотела заплакать, но не могла.

Тогда Агнета встала на колени и попробовала подняться, но поскользнулась и снова упала вперед лицом. Она вспомнила, что приходила на кухню в тапочках. Должно быть, они слетели, когда муж тащил ее к туалету.

Агнета встала на четвереньки.

Она пыталась все вспомнить: голос на кухне, ссору, свекра, который сразу ушел…

Свекровь, которая схватила ее за ухо и назвала побирушкой.

Потом перед глазами возникло лицо мужа, и у нее загорелась щека.

Агнета встала на четвереньки, но тут в ванную зашел коренастый молодой человек. Он поставил ногу ей на спину и помешал встать.

Потом задрал полу ее халата и ночную сорочку и посмотрел на ее ягодицы.

– Помоги мне подняться, – выдавила она из себя.

Голос прозвучал умоляюще, и она возненавидела себя за это.

Но парень молчал. Она уже чувствовала его руку на своей ягодице.

Тут она вспомнила предчувствие, наполнявшее душу паническим страхом, и поняла, что все сбывается.

Что жизнь меняется, безжалостно и необратимо.

* * *

Появление ГГ в Сольвикене произвело на очевидцев неизгладимое впечатление.

По дороге к ресторану я столкнулся с незнакомым молодым человеком, который сидел на стуле неподалеку от моего дома. Как выяснилось, на этот раз Симон Пендер позвонил не в полицию, а Андрюсу Сискаускасу, и тот прислал нам охранника – белобрысого голубоглазого литовца. Таких парней любили снимать в старых шведских фильмах, где их почему-то непременно звали Калле.

Поздоровавшись с «Калле», я проследовал к ресторану, где устроился с компьютером за столиком у окна, чтобы разобрать присланные Юнной финансовые документы. В это время возле ресторана появился голубой «мерседес», он буквально проскользнул во двор, развернулся на площадке и остановился перед дверью.

За рулем сидела молодая женщина в форменных черных брюках с узким белым кантом по боковому шву, белой блузе с темным галстуком и фуражке. Она вышла из машины и распахнула заднюю пассажирскую дверцу, откуда показался ГГ.

Это была та самая девушка, которая подавала нам легкий грог у него во дворе. В таком костюме она могла бы запросто украсить обложку старого альбома «Roxi-Music».

На самом ГГ была яркая гавайская рубаха с рисунком из крупных цветов, светлые брюки и панама. Он помахал мне рукой и начал восхождение по лестнице от гавани.

Девушка вернулась в машину.

– Плохо выглядите, – заметил ГГ, пожимая мне руку.

– Устал немного, – признался я. – Хотите легкого грога?

– Можно бы и не очень легкого, учитывая, что сейчас почти пять часов вечера.

Я принес бутылку бурбона, имбирный эль и показал в сторону голубого «мерседеса»:

– А она не будет?

– Забудьте об этом, она учится.

– А как ее зовут?

– Неттан.

– Что за странное имя? – (ГГ пожал плечами.) – А почему бы ей не учиться здесь, в зале?

– Это ваш ресторан, – снова пожал плечами ГГ.

Я налил ему грога и спустился к Неттан и предложил ей посидеть с нами. Она согласилась.

– Неттан – это сокращенное от Анетты? – спросил я ее на лестнице.

– Нет, – ответила девушка. – Меня крестили как Неттан.

У нее оказался мягкий, теплый голос. Я так и не узнал, что за учебники она принесла с собой. Неттан устроилась через два столика от нашего, водрузила на нос очки с черными дужками, включила компьютер и уставилась в толстую книгу. Время от времени она поднимала глаза на монитор и что-то набирала на клавиатуре.

– Очень умная девушка, – похвалил ГГ.

Я же представлял ее только на обложке альбома «Roxi-Music».

ГГ закусывал бутербродами с ветчиной и сыром. Неттан пила минеральную воду. Для себя я сварил чашечку кофе.

Мой гость уже успел навести справки об аферах Бьёркенстама и теперь пытался ввести меня в мир, о котором до сих пор я знал только понаслышке и о законах которого имел весьма смутное представление.

Бухгалтерские документы всегда наводили на меня тоску, а в сегодняшней лекции ГГ уже сами цифры мутили мой разум, не привыкший иметь дело с такими чудовищными суммами.

– Якоб зарегистрировался в Монако, поэтому шведским властям трудно его контролировать, – говорил он. – Точно не знаю, но склонен предполагать, что он открыл счет в каком-нибудь маленьком отечественном банке, и здесь ему на руку сыграло имя, которое все еще много значит в шведском деловом мире. Думаю, он зарегистрировал недействующее предприятие в каком-нибудь налоговом раю вроде Кипра или Панамы. Таких мест с каждым годом все меньше, но Кипр, Панама или Белиз, насколько я знаю, в этом плане все еще надежны. Бьёркенстаму нужна абсолютная секретность, только это может помешать властям установить происхождение его денег.

Если я правильно понял ГГ, Бьёркенстам открыл концерн с множеством филиалов и дочерних предприятий, чтобы официально делать бизнес в Швеции. Это объясняло его интерес к инвестированию коммун. А деньги, полученные от русских коррупционеров, отмывались в швейцарских банках, где не вызывали никаких подозрений, поскольку поступали туда уже из Швеции.

– Якоб получал хороший процент от этих вкладов, – объяснял ГГ. – Только представьте себе размеры этих сумм!

– Не уверен, что у меня получится.

– Много сотен миллионов.

– Ну да…

Это были действительно немыслимые суммы, но я верил ГГ.

– И я догадываюсь, с кем он работал, – продолжил ГГ.

– С кем?

– Много лет назад я торговал недвижимостью в Англии и часто имел дело с русскими. В Лондоне, можно сказать, им принадлежит целый район, Белгравия. Но живут там только русские женщины. Мужья остаются в России со своими любовницами, в то время как жены закупаются в «Дольче-Габбана», «Версаче» и «Роберто Кавалли» и привозят все это добро домой в сумках от Луи Вюиттона. Вы слышали что-нибудь о Дмитрии Головине? – (Я покачал головой.) – Один мой конкурент продал ему в Белгравии дом за пятьдесят миллионов фунтов, но сам Головин бывает там только пару недель в году. В доме полный штат прислуги, которая круглый год получает жалованье. Но хозяина они почти не видят, он купил этот дом только потому, что иметь недвижимость в Лондоне престижно.

– Боже мой! – вырвалось у меня.

– Хотя Головин – белая ворона среди олигархов. У него, по крайней мере, яркая биография. Ребенком мать вывезла его в Москву из Грузии, и он рано подружился с местными мафиози. В Сети о нем почти ничего нет, но свои миллионы он скопил не без поддержки партийной верхушки, и, как я думаю, прежде всего именно Головин использует Якоба Бьёркенстама в качестве посредника. Они встречались предположительно во Флориде. Головин известен в американском деловом мире как продавец российской техники предприятиям космической отрасли США. Подозреваю крупные махинации с двойными счетами, с каждой из которых он имел порядка девяноста миллионов долларов. Якоб получал от десяти до пятидесяти процентов от сделки за то, что отмывал эти деньги в Швейцарии… Судите сами, о каких суммах здесь идет речь.

– Вы знаете, что он приезжает в Сконе?

– Кто?

– Головин.

– Точно? – ГГ выглядел не на шутку удивленным. – Откуда вам это известно?

– Это всего лишь мое предположение. Насколько я помню, директор порта в Мёлле говорил о каком-то русском судне, которое сейчас стоит в Копенгагене.

– Вы часто встречаетесь с Агнетой? – спросил ГГ.

– Не виделись со вчерашнего дня. Но сейчас как раз собираюсь в Мёлле.

– Передавайте ей привет, она мне всегда нравилась.

Когда Неттан распахнула перед ГГ дверцу «мерседеса», снова пошел мелкий дождь. ГГ кивнул мне на прощание и скрылся в салоне машины.

* * *

Шок прошел. Нахлынувшая волна ненависти заглушила чувство унижения и страха. Мысли прояснились. Агнета приняла душ, оделась и села у окна в спальне.

Во дворе никого не было.

Она выглянула в дверь и действительно увидела Кочку. Он сидел у самого порога ее спальни и играл с мобильником, в котором время от времени что-то попискивало и трещало. В ушах у Кочки были наушники. Он поднял на нее глаза, потом демонстративно понюхал пальцы и ухмыльнулся.

Итак, она не могла покинуть своей спальни, потому что ее сторожил отвратительный, жирный Кочка.

Она прикрыла глаза. Ненависть замерцала под веками огненными бликами. Агнета снова ощутила его ногу на своей спине, его потное прикосновение, похотливый взгляд. Его пальцы между своих ягодиц.

Она подошла к окну. Третий этаж, слишком высоко, чтобы прыгнуть.

Поблизости не оказалось даже водосточной трубы, по которой она могла бы спуститься, если бы решилась на такое. Конечно, в спальне имелись простыни, из которых в таких случаях вяжут веревки. Но даже простыню привязать было не за что. Не говоря уже о том, что спускаться пришлось бы мимо веранды, где Эдвард и Вивека обычно сидят по утрам.

Большинство ее платьев хранилось в гардеробе напротив спальни, но пройти туда, минуя Кочку, было невозможно.

Оставался ноутбук – единственный путь к спасению. Ключи от машины лежали в сумочке, там же кредитка и немного наличных денег.

Если бы только удалось проскочить мимо Кочки, Агнета сбежала бы не раздумывая.

Вопрос – куда.

Дмитрий Головин, конечно, обрадовался ее последнему письму. Только просил подождать, но она не могла предвидеть того, что случится сегодня.

Агнета села за туалетный столик и включила ноутбук. Одновременно сунула в розетку штепсель своей плойки.

* * *

– Можно присесть?

Я поднял глаза и увидел Якоба Бьёркенстама. Никогда не встречался с ним раньше и ни разу не видел вблизи, но сразу узнал по фотографии в газете и снимкам, которые прислала мне Юнна.

Я не нашелся с ответом, и он закончил вопрос:

– Или вы ждете мою жену?

Я огляделся. Белого джипа с русским номером нигде не было видно. Значит, он явился сюда один. Впрочем, за входной дверью как будто мелькнула фигура рослого телохранителя, того самого, что однажды ночью стоял у дверей моего дома.

– Нет.

– Что «нет»? – не понял он. – Вы не ждете мою жену или не разрешаете мне сесть?

Один-ноль в его пользу. Я выругался про себя. Что такое есть в этих богачах, что всегда позволяет им одерживать верх над нами, простыми смертными? Его папаша такой же. Это никак не связано с внешностью, скорее какая-то врожденная напористость. Они всегда получают что хотят, и им не нужно напрягаться, чтобы идти по жизни, как короли, или, по крайней мере, американские хип-хоп-звезды.

– Но… садитесь, и я никого не жду. – Я подвинулся, давая ему место.

– Так, значит, вы с ней не здесь встречаетесь?

– С кем? – Я сам почувствовал, как идиотски это прозвучало.

– С моей женой.

– О чем вы?

– Разве вы не обедали с ней в Мёлле?

– Ну…

– Ну вот.

– Но я не знал, кто она.

– А кто я, вы тоже не знаете?

Он глядел мне в глаза и улыбался, как победитель, – ровные, ослепительные зубы, коричневый загар, густые темные волосы собраны сзади в хвост. Выбившийся из прически локон падал вдоль виска, усиливая его сходство с озорным мальчишкой.

– Я видел вашу фотографию в газете.

– И встречались с моей женой, – добавил он. – Ее зовут Агнета.

– Я не знал, что она ваша жена.

Он коротко рассмеялся:

– Не знаю почему, но я вам не верю.

– Она представилась только как Агнета.

Его телохранитель купил мороженое и столкнулся с той же проблемой, что и Агнета вчера на скамейке. Он старался держать стаканчик подальше от своего костюма и постоянно вытирал руку салфеткой. Мне даже показалось, что он ругался.

Тут я вспомнил о его низеньком коллеге, но того нигде не было видно. Что могло их разлучить?

– Не высматривайте ее, она не придет, – услышал я голос Бьёркенстама. – Моя жена приболела.

Я перевел взгляд на него. Улыбка, только что мальчишеская, даже невинная, вдруг стала холодной и насмешливой, в глазах появился стальной блеск.

– О, вы, похоже, читаете мои мысли, – усмехнулся я.

Бьёркенстам вздохнул:

– А вы бывший боксер, насколько я знаю?

– Да, именно бывший, – пожал я плечами.

– Так пишут о вас в «Гугле». Чемпион Сконе. Я-то полагал, что боксеры – люди чести. Надо ведь иметь мужество выйти на ринг, это вам не бегать за чужими женами.

Этот выпад я оставил без комментариев.

– Может, сразимся? – неожиданно предложил он. – У меня дома все для этого есть.

Тут я вспомнил Георга Грипа и то, что он рассказывал о Якобе Бьёркенстаме. И этот соблазнитель деревенских девушек, трус, насмерть пнувший потерявшего сознание человека, еще рассуждает о чести!

– Когда-то я действительно занимался боксом, но это было давно, – ответил я. – А с какой стати вы искали обо мне сведения в Сети? Чем вас могла заинтересовать моя скромная персона?

Его улыбка снова потеплела.

– Вы становитесь навязчивым, вот что я вам скажу. Это раздражает…

– Вот как. Но я…

– Сначала вы бегаете за моей женой, потом врываетесь в дом моих родителей. Что вам нужно?

– Ничего.

Он снова рассмеялся, но как-то невесело.

Рослый охранник выбросил в мусорную корзину и мороженое, и салфетку и теперь смотрел на море, опершись на перила.

– То есть вы не врывались в дом моих родителей? – спросил Якоб. Я не отвечал. – По крайней мере, вы этого не отрицаете. А знаете, шведы ведь очень завистливы. Многие не могут смириться с тем, что мы живем лучше других. Поэтому время от времени нас пытаются забросать грязью, и кроты, так называемые журналисты, все время под нас копают. Но до сих пор никому еще не удавалось запятнать честное имя Бьёркенстамов, и вам это не удастся, не надейтесь.

Я удивился, потому что давно не слышал, чтобы журналистов называли кротами. Это словечко из лексикона старшего поколения.

– Не все проблемы решаются с помощью денег, – заметил я.

– Не все, – согласился Якоб. – Но многие.

Он рассмеялся. Я сделал движение, собираясь подняться.

– Ну-у… уже уходите? – протянул он с деланым разочарованием. – Мы с вами так хорошо беседовали.

– Не желаю продолжать этот разговор.

– Я только хотел спросить вас, что вам надо? – Он заглянул мне в глаза. – Что вы, собственно, пытаетесь доказать?

Я откинулся на спинку стула и вытянул ноги:

– Получил сигнал и иду по следу, не более. Я журналист.

– Правда? Я-то думал, вы с этим завязали. Открыли ресторан в Сольвикене…

– Журналист всегда журналист. А хороший журналист любопытен. Что же касается ресторана, он принадлежит моему другу Симону Пендеру, я ему только помогаю.

– Ага… Ну, сам я никогда там не бывал. Зато моя жена проводит в вашем ресторане каждый вечер.

Бьёркенстам пристально посмотрел мне в глаза. Если он хотел меня удивить, то не просчитался. Я никак не ожидал такого поворота, поэтому вид у меня был в этот момент дурацкий, я сам это чувствовал. Откуда он знает? Она сама ему рассказала или слежка за мной продолжается?

– Я вижу, вы меня услышали, – раздался голос Бьёркенстама.

Я взглянул в сторону пирса. Директор порта Дан Фрей помогал очередному датскому паруснику причалить.

– С какой стати вы спрашивали отца об этой плантации в лесу? Или вы действительно думаете, что мы к этому причастны?

– Ну, я, конечно, не знаю…

– Конечно не знаете, – перебил меня Бьёркенстам. – А как вам пришло в голову обвинять моих родителей в связях с нацистами?

Я поднялся со стула:

– Мне пора.

Но Бьёркенстам схватил меня за запястье:

– Одну минутку. Назовите вашу цену.

– Какую цену? – не понял я.

– Сколько вы хотите за то, чтобы оставить моих родителей в покое?

– Вы хотите меня купить?

– Все на свете имеет свою цену.

– Я пошел, – повторил я.

Если в начале нашей беседы я и позволил Бьёркенстаму взять надо мной верх, то уходил я, безусловно, победителем. Я был рад, что припарковался почти у входа, так что мне не пришлось долго идти к машине. Я просто сел за руль и завел мотор. Если бы машине вздумалось буксовать и мне пришлось бы давать задний ход, прежде чем выехать из Мёлле, Бьёркенстам получил бы дополнительное время.

При всем при том ощущения окончательной победы не было.

В зеркало заднего вида я наблюдал, как Бьёркенстам и рослый охранник о чем-то переговаривались. Потом оба замолчали и посмотрели мне вслед.

Руки мои тряслись.

Я прекрасно понимал, о чем говорил со мной Бьёркенстам, но все еще не видел общей картины событий. И главное, до сих пор не представлял себе, как все это может быть связано с Эммой. Вероятно, они решили, что она мертва, что утонула той ночью, когда от них убегала. Проникнув в мой дом и не обнаружив никаких следов ее пребывания, они окончательно утвердились в этом мнении.

Я разговаривал с Вивекой и Эдвардом о наркотиках и нацизме, но Эмму не помянул ни единым словом. Тем не менее семейство было порядком напугано моими действиями, если уж решилось меня подкупить.

Я притормозил и повернул обратно.

Бьёркенстам и его рослый охранник уже успели выйти из гавани и стояли возле здания бывшей пожарной станции, на маленькой площадке, где едва мог припарковаться один автомобиль. Они о чем-то спорили на повышенных тонах. Бьёркенстам размахивал руками.

Первым меня заметил охранник, который сразу замолчал и посмотрел в мою сторону. Поняв, в чем дело, Бьёркенстам тоже затих.

– Простите, – обратился я к охраннику, – мы не знакомы, но мне кажется, вы бывали у меня дома.

Он не отвечал и выглядел удивленным.

Бьёркенстам перевел взгляд с меня на него, а потом снова на меня. Я повернулся к нему:

– Даже не знал, что вы друзья.

Оба не говорили ни слова, и я продолжил:

– У меня даже такое чувство, что я видел вас в Хёганесе. Вы водите машину с русским номером, так?

На это, как видно, возразить ему было нечего.

– А вам какое до этого дело? – набросился на меня Бьёркенстам.

– Я полагаю, ваш товарищ в состоянии сам за себя ответить, – повернулся я к нему. Потом протянул руку охраннику. – Харри Свенссон.

Великан механическим движением взял мою ладонь:

– Лади.

У меня возникло чувство, что в следующий момент он пожалел о своей отзывчивости. На ощупь его рука была мозолистой, грубой, с толстыми пальцами и узловатыми костяшками. При этом рукопожатие оказалось на удивление вялым.

– Лади – сокращенное от Владимира? – спросил я. – Вы русский?

– Ну что вам еще удалось разнюхать? – раздался раздраженный голос Бьёркенстама.

– Я ничего не разнюхиваю. Я просто узнал вашего товарища и решил с ним познакомиться.

Лади открыл рот, как будто собираясь что-то сказать, но Бьёркенстам опередил его:

– Тебе совсем не обязательно ему отвечать.

– Что ж, господа, счастливо оставаться. – Я направился к своей машине.

Лади и Бьёркенстам смотрели мне вслед. Когда я сел за руль, Бьёркенстам снова стал что-то говорить, размахивая руками. Но Лади не отвечал ему, безучастно глядя в сторону моря. В этот момент на парковке появилась старушка с роллатором.

Проезжая мимо отеля «Кюллаберг», я хлопнул обеими руками по рулю. Сам не знаю, выражал ли я тем самым радость победы или просто приказывал GPS-женщине заткнуться.

Так или иначе, из Мёлле я не выехал.

Площадка возле бывшей железнодорожной станции оказалась достаточно просторной, чтобы я смог развернуться и снова взять курс на гавань, потому что… что-то было в этой старушке с роллатором, что заставило меня принять такое решение. Она явно направлялась к Бьёркенстаму. Поймав ее взгляд, я понял: должно произойти нечто очень важное.

Якоб и Лади выходили из гавани, когда я вернулся. Бьёркенстам все еще о чем-то говорил, размахивая руками. Лади отвлеченно смотрел на море.

Я вышел из машины.

Женщина с роллатором следовала за Бьёркенстамом, я пошел за ней.

Внезапно Бьёркенстам остановился, и она закричала на всю гавань:

– Убийца!

Я достал мобильник. Бьёркенстам мотнул головой, пытаясь скрыться от фотокамеры, но было поздно.

– Убийца! – еще раз закричала женщина.

Я встал рядом с ней.

– Убийца, убийца, убийца… – повторила она еще несколько раз, уже тише.

Бьёркенстам толкнул в бок Лади:

– Сделай же что-нибудь.

Но тот продолжал стоять как вкопанный.

Я понимал его. Ударив женщину с роллатором, да еще и перед фотокамерой, он рисковал предстать перед публикой не в самом выгодном свете.

– Пойдемте. – Я взял ее под руку. – Сможете идти без роллатора, если я буду вас держать?

– Смогу, – кивнула она.

Я взял роллатор в левую руку, подхватил ее правой и медленно пошел к машине. В гавани было не так много народа, но, устраивая ее на пассажирском сиденье, я видел, как человек шесть-семь собрались возле Бьёркенстама.

Дан Фрей тоже поднимался по лестнице от мостков.

Я завел машину и так удачно дал задний ход, что сразу оказался на дороге, включил и выключил мотор и благополучно тронулся с места.

– Меня зовут Харри Свенссон, – представился я женщине. – Вы не очень-то хотели оставаться рядом с ними, как мне показалось?

Женщина тряхнула головой. Был ли это ответ на мой вопрос или реакция на только что произошедшие события, я так и не понял.

– Где вы живете? – спросил я.

– В Энгельхольме.

Трудно было на глаз определить ее возраст, но вблизи она показалась мне гораздо крепче, чем я было подумал. Ее руки, во всяком случае, выглядели на удивление большими и сильными. Она положила их на колени и сцепила пальцы в замок.

– Эльс-Мари Гуннарссон, – представилась женщина.

– Не знаю, с чего начать, но… Вам знаком человек, с которым мы только что встретились в гавани?

– Я прекрасно знаю, кто он, – уверенно ответила она.

– То есть это был заранее просчитанный маневр?

– Я видела его на фотографии в газете, я три раза приезжала сюда автобусом, чтобы его увидеть. Каждый день из Энгельхольма через Йонсторп и Хёганес и оттуда до Мёлле. А потом домой тем же путем.

Я поправил зеркало заднего вида, но не заметил там ни белого джипа, ни мотоциклов. Я остановился возле мотеля «Мёллехэсле кемпинг», на том самом месте, где ждал Бьёркенстама несколько дней назад.

– Теперь меня посадят в тюрьму? – робко спросила женщина.

– Не думаю.

Она продолжала играть пальцами и молчать, как будто о чем-то размышляла.

Ее волосы были совершенно седыми, поверх заправленной в черные брюки блузы надета тонкая светлая куртка.

– Что я наделала! – прошептала вдруг старушка. – Что, если они отнимут у меня роллатор?

– В таком случае мы купим вам новый, – успокоил ее я, и старушка рассеянно кивнула. – Вы кричали «убийца» в гавани? – напомнил я.

– Кричала, – согласилась она.

– Кого именно вы так называли?

– Бьёркенстама. Бьёркенстам – убийца.

Первым делом я, конечно, подумал о драке в ресторане в Бостаде и решил, что старушка имеет какое-то отношение к убитому ударом ноги мужчине. Возможно, она его мать. Но она вдруг сказала:

– Он убил мою дочь. Наверное, с точки зрения закона это не так. Но это из-за Бьёркенстама она лишила себя жизни.

Тут я вспомнил о девушке, про которую рассказывал мне Георг Грип. Якоб Бьёркенстам издевался над ней, изнасиловал, а потом объявил ее же во всем виноватой.

– Я слышал эту историю, но, если не ошибаюсь, ни вы, ни ваша дочь не стали заявлять на Бьёркенстама в полицию?

– Мы должны были это сделать, и я хотела. Но Бьёркенстам-старший предложил уладить дело миром. Мой муж Руне – он давно уже умер – согласился взять у него деньги. Сказал, что для Малин, нашей дочери, они будут полезнее, чем позорное судебное разбирательство.

На последних словах ее до сих пор уверенный голос дрогнул.

– Хорошо, – вздохнул я. – Ну и… – Я не договорил.

Она, по-видимому, догадалась, о чем я собирался ее спросить, но ничего не сказала. Старушка продолжала смотреть на кемпинговую площадку, где дети играли в футбол. Там же группа взрослых тоже перебрасывала друг другу мяч. Пока она молчала, мимо нас успело проехать несколько трейлеров с прицепленными вагончиками.

– Тридцать тысяч, – наконец прошептала она.

– И вы…

– Тридцать тысяч за ее жизнь. Малин была нашим единственным ребенком. Руне так и не смог оправиться.

Я кивнул.

Она перестала крутить пальцами и замерла. Я положил ей руку на колено. Она подняла глаза.

– Разве это цена жизни? – спросила она.

Я покачал головой.

Спустя час Эльс-Мари Гуннарссон сидела за столиком в саду Ларса Берглунда.

К тому времени я успел рассказать ей, кто такой Берглунд, чем он занимается и что я знаю о Бьёркенстаме. Потом мы с бывшим редактором тщательно обсудили, что будем писать и как. Последние фотографии из Мёлле я отослал Бритт-Мари Линдстрём, и сейчас она направлялась в Лербергет, чтобы сделать портретный снимок Эльс-Мари для газеты. После этого она должна была отвезти Эльс-Мари домой в Энгельхольм.

Эльс-Мари было семьдесят два года, но она уже тридцать лет как получала пенсию по инвалидности – что-то с ногами, или с бедрами, или и с тем и другим, я так и не понял. Овдовела она семь лет назад.

* * *

Агнета хотела переодеться, но не могла выйти из спальни, минуя Кочку. Он обязательно спросил бы, зачем ей вдруг понадобилось платье. «Ничего страшного, – подумала она. – Заеду в магазин, никогда не лишне обновить гардероб».

Она нацепила шорты, выбрала пару кроссовок. Босоножки на высоком каблуке бросила в пластиковый пакет вместе с блузкой и бюстгальтером.

Потом попробовала пальцем плойку, положила пакет с вещами на пол и осторожно выглянула за дверь:

– Помогите, горит!

Из одежды на ней не было ничего, кроме шортов, поэтому ошарашенный Кочка уставился на нее во все глаза. Через минуту он уже стоял на пороге.

– В чем дело?

А сам не спускал глаз с ее обнаженной груди.

Когда Агнета бросила ему раскаленную плойку, Кочка поймал ее не глядя: очевидно, принял за фаллоимитатор. Его мобильник полетел на пол. Кочка завопил, упал на колени, отдирая плойку вместе с налипшей кожей. Его глаза расширились. Некоторое время он сидел на полу и беззвучно открывал рот, будто не в силах издать ни звука. Тогда Агнета еще раз схватила плойку и бросила ему в лицо.

– Такие вещи лучше брать в рот, – сказала она.

Кочка закричал не сразу, сначала по комнате распространился запах паленого мяса. Агнета надела майку, перешагнула через корчившееся на полу тело, подхватила пакет и побежала вниз по лестнице. «„Бейлиссу“ можно доверять», – мелькнуло у нее в голове.

Отъехав на некоторое расстояние, она увидела в зеркале заднего вида мужа и его широкоплечего охранника. Оба направлялись к дому. Муж что-то говорил Лади, размахивая руками. На спуске к гавани Агнета повернула вправо и выехала из Мёлле. «Ты еще не знаешь, что за сюрприз ждет тебя дома», – мысленно обратилась она к мужу.

* * *

У входа в ресторан в Сольвикене одна из наших официанток протянула мне записку с номером телефона:

– Харри, звонила какая-то женщина, спрашивала тебя.

– Она не назвалась?

– По-моему, сказала, что ее зовут Агнета.

* * *

На дороге из Мёлле ее никто не преследовал.

Собственно, она не знала, куда направляется, и, только доехав до перекрестка в Бруннбю, свернула на парковку возле магазина «Иса» и остановилась, чтобы собраться с мыслями.

Разумеется, ей надо было в Сольвикен. Ей почему-то казалось, что Харри Свенссон обязательно поможет. Но что, если он обманывает ее или просто не открывает ей всей правды? Ведь он наверняка знает, кто она такая, после того что рассказали ей свекровь и муж.

Зачем же он играл с ней в эту игру?

Или муж прав и Харри Свенссон только использовал ее, чтобы добраться до Бьёркенстамов?

Очень возможно.

Даже наверняка так оно и есть.

Тем не менее.

За все время их знакомства у нее ни разу не возникло чувства, что от Харри можно ожидать чего-то плохого. И потом, что такое были его маленькие, невинные секреты по сравнению с тайнами ее семьи?

Но в Сольвикене свекор со свекровью наверняка заприметят ее автомобиль. Что, если связаться с директором порта? Нет, эту мысль она отогнала сразу. Ей не следует появляться ни в Мёлле, ни в Сольвикене.

Агнета достала мобильный и зашла в электронную почту.

Письма от русского отправителя все еще не было.

Возможно, она вообще неправильно истолковала ситуацию.

Тогда она пропала.

Агнета сжала пальцами руль и прикрыла глаза.

На мгновение ей показалось, что она умирает, потому что перед глазами промелькнула вся жизнь. Разве не так оно бывает в таких случаях? Агнета выругалась. До какой же степени надо быть дурой, чтобы думать такое? Потом по крыше автомобиля застучал дождь, и это окончательно вывело ее из оцепенения.

Отступать в любом случае было поздно, она зашла слишком далеко.

Ведь это она метнула раскаленную плойку в лицо Кочке. Отвратительному, похотливому Кочке, тем не менее…

Агнета повернула ключ зажигания и выехала в сторону Хельсингборга.

Она бывала там не так часто, но пару раз пила кофе в кафе под названием «Чашечка». Именно туда она сейчас и направлялась.

Уже на входе в кафе она заметила отель под называнием «Викинг» и свернула туда спросить насчет свободных номеров. Она сделала это скорее для очистки совести, потому что в разгар туристического сезона все отели в Хельсингборге были заполнены. Но, к ее удивлению, в «Викинге» как раз сняли бронь, и портье предложил ей несколько вариантов на выбор. На вопрос, требуется ли помощь с вещами, Агнета покачала головой:

– У меня только один пакет. Вещи пропали в аэропорту.

Комнатка оказалась совсем маленькой, но уютной. Окна были зарешечены, как в старых домах, и выходили на улицу под красивым названием Фогельсонгсгатан.

Они не успели обменяться телефонами с Харри Свенссоном, поэтому Агнета позвонила в ресторан в Сольвикене по номеру, который нашла в Интернете. Ей ответил молодой женский голос. Харри Свенссона не оказалось на месте, но девушка обещала передать ему, кто звонил. Агнета продиктовала ей номер своего мобильника.

Потом Агнета спустилась в холл. Того портье больше не было, за регистрационной стойкой стояла девушка. Агнета поинтересовалась у нее, где в городе можно приодеться.

– Думаю, вам подойдет «Сенино Донна», – ответила та. – У них есть все: «Прада» и «Гуччи», «Стелла Маккартни», «Дольче-Габбана»…

Похоже, она знала, о чем говорит.

– И где это?

– На Кюллагатан, совсем недалеко отсюда.

Когда Агнета вышла из отеля, снова накрапывал дождь.

Настроение ее улучшилось, как ни казалось это странным после всего того, что ей пришлось вынести в минувшие дни.

Теперь Агнета спрашивала себя, о чем говорил ее муж с Лади, когда она заметила их в зеркале заднего вида? Чем это Якоб был так взволнован?

Ей самой не давала сейчас покоя мысль о сыне. Она никогда не увлекалась спортом и если просматривала новости на эту тему, то только потому, что теннисом занимался Карл. Один комментатор из «Фейсбука» утверждал, что Карл Бьёркенстам непременно войдет в число участников чемпионата на Кубок Дэвиса.

Она никогда не думала, что мальчик пойдет так далеко.

Сейчас Карл был на турнире юниоров в Бристоле. Если все получится так, как они задумали с Головиным, скоро она его увидит.

Карл вспоминал о родителях, только когда ему требовались деньги. Он никогда не отвечал ни на телефонные звонки, ни на эсэмэски.

Мальчишки – это мальчишки.

* * *

Я хотел было прогуляться до коптильни и посидеть там, но тут начался дождь. Я устроился в дальнем углу ресторана, достал мобильный и набрал номер, который мне только что передала официантка.

Агнета Бьёркенстам была, похоже, чем-то расстроена.

– Это Харри Свенссон, – представился я.

Она не отвечала. Похоже, в этот момент Агнета разговаривала с кем-то другим.

– Одну минутку, – сказала она мне.

Я стал ждать. Наконец в трубке снова раздался ее голос:

– Я была в примерочной кабинке, но теперь могу говорить.

Я сам услышал, как неуверенно прозвучало мое «о’кей».

Агнета же сразу перешла к делу:

– Почему вы не сказали, что знаете, кто я? – (Я не нашелся что ей сказать.) – Алло, вы меня слышите?

– Да, слышу.

– Так почему?

– Ну, не знаю, – замялся я. – Я просто не думал, что это так важно.

Она коротко рассмеялась. Или фыркнула, я так и не понял.

– Не важно, говорите? Тем не менее вы прекрасно знали, с кем и чем имеете дело.

– О чем вы? – не понял я.

– Вы где? – спросила она вместо ответа.

– В Сольвикене.

– Можете приехать в Хельсингборг?

– Что, прямо сейчас?

– Да.

– Хорошо, куда именно?

– Слышали когда-нибудь о кафе «Чашечка»?

– Да.

– Буду ждать вас там.

* * *

Она сидела у окна, но все равно не заметила, как подъехала его машина – темно-синяя, с литовским номером. У Харри возникли проблемы с парковкой, точнее, с автомобилем, который, похоже, не очень-то его слушался.

Когда Харри появился в дверях кафе, Агнета помахала ему рукой.

– Закажем что-нибудь? – спросил он.

Агнета покачала головой и показала на стоявшую перед ней чашку кофе.

– Я думала, у мужчин не бывает проблем с машинами.

Харри улыбнулся:

– У меня проблемы только с этой машиной. И она не моя, я взял ее у друга.

– А где ваша?

– В ремонте.

Таким она его еще не видела.

Харри выглядел растерянным, в его глазах она читала вопрос. Он не понимал, зачем она его сюда вызвала, и это делало ее хозяйкой положения.

Именно она задавала тон этой беседе.

Агнета могла быть довольна: слишком долго приходилось ей всем угождать и держаться в тени, чтобы, не дай бог, не раскачать лодку, как выражалась ее мать.

– И все-таки я вынуждена повторить вопрос, который задавала вам по телефону. Почему вы сразу не признались в том, что знаете, кто я? – (Харри развел руками, но смотрел в стол, избегая ее взгляда.) – И что вам еще известно?

Он заказал кофе и бутерброд и начал рассказывать, что заставило его приехать в Мёлле несколько дней назад, и как он познакомился с капитаном, и как впервые услышал от него ее имя. И как потом был вынужден играть в эту игру, в которой он делал вид, будто не знает того, что на самом деле знал, ибо не знал, знает ли она и только делает вид, будто не знает, или действительно не знает, и что именно она знает, а чего не знает. А потом добавил, что она чертовски хорошо выглядит и ему очень приятно сидеть здесь рядом с ней.

– Ну, в общем, так, – закончил он.

– Но когда я спросила вас, бывали ли вы раньше в Мёлле, вы ответили, что нет. Между тем я своими глазами видела, как вы разворачивались у нас во дворе.

Харри поднял глаза. Он как будто удивился:

– Я не совсем понимал, где нахожусь. И не замечал ничего, кроме красивой женщины на балконе.

– И с той самой минуты, – продолжила Агнета, – жизнь моя круто изменилась: меня били, надо мной издевались, наконец я сбежала от мужа и никогда больше не вернусь к нему.

Он поднял глаза. Его лицо выражало крайнюю степень изумления.

– Что вы такое говорите?

– Именно так, – подтвердила она. – Так что пользуйтесь возможностью, спрашивайте.

* * *

От неожиданности я растерялся.

Внезапно мне пришло на ум, что, собственно, я не знаю, чего от нее хочу. На самом деле я, конечно, прекрасно понимал это, просто затруднялся правильно сформулировать вопрос. Я до сих пор сомневался, насколько могу ей открыться. В конце концов, все это вполне могло оказаться ловушкой. Я слишком хорошо помнил, как вскоре после беседы с Эдвардом и Вивекой меня атаковали на дороге двое байкеров. А теперь, спустя несколько часов после беседы с Якобом Бьёркенстамом, со мной вдруг пожелала встретиться его жена.

Она была совсем не похожа на ту Агнету, которую я видел в Мёлле. Хотя я никогда не возражал против женского общества, тем более такого. Помимо того, что Агнета могла сообщить мне кое-что касательно моего расследования, в ней было нечто, что разжигало мое любопытство именно по отношению к ней. Мне сразу захотелось узнать, что с ней произошло и что она собирается делать. Впрочем, она не производила впечатление чем-то обеспокоенной и все так же излучала уверенность.

В который раз я спрашивал себя, о чем думают мужчины. Муж Бодиль Нильссон, женатый на самой красивой женщине в мире, постоянно изменял ей. А Якоб Бьёркенстам, которому досталась не менее обаятельная супруга, обошелся с ней так, что вынудил бежать из дому.

Бодиль не сразу пошла на развод.

Да и Агнета долго терпела, прежде чем решилась на последний шаг.

Должно быть, это случилось не раньше, чем улеглись страсти и она поняла, что ей действительно нужно.

– Собственно, с вашим мужем мы беседовали всего несколько часов назад, – заметил я.

Теперь настала ее очередь удивляться.

– Это происходило в гавани, где одна пожилая женщина прилюдно назвала его убийцей.

Агнета Бьёркенстам молча уставилась на меня.

– Эта женщина…

Она отвернулась к окну, словно размышляла над тем, стоит ли мне верить и насколько можно мне открыться. Я продолжил:

– До того как это случилось, я, признаюсь, приехал в Мёлле, чтобы пообедать с вами в ресторане. Надеялся кое-что прояснить с вашей помощью, но вы не приходили. И вдруг на ту самую скамейку, где мы с вами недавно сидели, опустился невесть откуда взявшийся Якоб Бьёркенстам.

По выражению ее лица я понял, что она слышит об этом впервые.

– И что он вам говорил?

– Что вы приболели.

– Ну… можно сказать и так.

– Он угрожал мне… В общем, он подозревает, что мы с вами встречаемся. – (Агнета рассмеялась.) – Он и вправду бил вас?

– Давайте опустим подробности.

– С ним был Лади, – добавил я.

– Он его помощник, точнее, телохранитель.

– Неделю назад он ночью бродил у дверей моего дома.

– Кто, Лади?

– Да, и с ним такой маленький толстый тип. Они искали там одного человека, которого я приютил на время. Не догадываетесь, кто бы это мог быть?

Агнета Бьёркенстам покачала головой:

– Понятия не имею, о чем вы. Для меня все началось со статьи в газете. В ней сообщалось о плантациях марихуаны в лесу, и родители мужа пришли в бешенство, когда ее увидели. Но потом они спрашивали меня о вас. Почему?

– Не представляю себе. А вы сами не знаете?

Она покачала головой:

– Мне много чего известно, но только не об этом.

– Один мой информатор, у которого есть свой человек в муниципалитете, утверждает, что это Бьёркенстамы занимаются выращиванием марихуаны в лесу, а инвестиции в развитие коммуны не более чем прикрытие.

Агнета еще раз тряхнула головой, на этот раз увереннее:

– Я тоже расследовала, чем занимается мой муж, но о наркотиках ничего не нашла.

– И с какой стати вас это заинтересовало?

– Просто устала быть не у дел. Надоело, когда перед тобой запирают все двери. О Вивеке и Эдварде я тоже многое узнала и скажу вам, что не следует недооценивать мою свекровь. Она стоит почти за каждой аферой Бьёркенстамов.

– Женщина, которая назвала вашего мужа убийцей, говорила, что он изнасиловал ее дочь. Девушка лишила себя жизни.

Некоторое время Агнета молчала, глядя в одну точку, а потом слова хлынули из нее потоком.

– Вероятно, я произвожу впечатление круглой дуры, но о Бьёркенстамах мне известно гораздо больше, чем они думают. Я просто научилась держать рот на замке. Но это дается мне не так легко. – Ее глаза наполнились слезами. – Только и слышишь со всех сторон: «Ты женщина, не высовывайся». Бьёркенстамы старались не приглашать моих родителей на свои праздники, а в тех редких случаях, когда этого невозможно было избежать, просто не замечали их. Но мне не следовало раскачивать лодку, ведь у меня все шло хорошо, как полагала моя мама. Интересно, что она подразумевала под этим «хорошо»? – (Я развел руками.) – Моя свекровь часто повторяет, что мальчишки – это мальчишки и им следует прощать некоторые шалости…

– Вероятно, она имеет в виду и Эдварда с его железнодорожными моделями, – перебил ее я.

Агнета рассмеялась:

– Прежде чем мы разведемся, я пришлю вам еще несколько фотографий.

– Вы слышали что-нибудь о пропавшей девочке? – спросил я.

– Ну… А когда это произошло?

– Примерно неделю назад. Кое-кто утверждает, что к этому причастны Бьёркенстамы.

– Я не так часто бываю в Сольвикене и не совсем в курсе того, что там происходит.

Похоже, Агнета несколько растерялась. До сих пор она не сомневалась, что знает больше меня.

– А известно ли вам о больнице, которая расположена между Сольвикеном и Мёлле? – спросил я.

– Да, – неуверенно кивнула Агнета.

– Чья она?

– Эдварда и Вивеки.

– То есть родителей вашего мужа? – (Она снова кивнула.) – Говорят, кое-кого из пациентов удерживают там насильно.

– Об этом мне ничего не известно. Но неделю назад что-то, похоже, действительно произошло. Они громко спорили – Лади, Кочка и мой муж. Я не слышала о чем, потому что была наверху, в спальне.

– Кочка? – переспросил я.

– Да, такое у него прозвище.

– Это такой низенький, толстый?

– Да.

– А вы слышали о наркоторговце, которого застрелили в Хельсингборге?

Агнета замотала головой.

– Знаете, – неуверенно начала она, – иногда мне кажется, что мой свекор не такой уж плохой человек. Вивека и муж – другое дело. Якоб обаятелен, и я слишком долго не видела в нем ничего, кроме этого обаяния… Ну а Вивека… ненавидела меня с самого начала. – Она вздохнула. – Лади славный, а с тем, другим… я сегодня обошлась жестоко.

– Вот как?

– Мне даже страшно… Хотя лично мне это наверняка ничем не грозит. Бьёркенстамы не из тех, кто выносит сор из избы.

Агнета подняла к губам чашку, не замечая, что кофе в ней давно уже нет.

– Ну и что вы теперь собираетесь делать? – спросил я.

– Я сумею о себе позаботиться.

– А ваш сын? Он, я слышал, играет в теннис? Георг Грип говорил, что он надежда страны.

Она снова удивилась:

– Вы встречались с ГГ?

– Встречался.

– Как он?

– В порядке, насколько я понял. Он тоже здорово вляпался благодаря вашему муженьку. Что они там вытворяли в этом интернате?

– Мне всегда нравился ГГ, – вздохнула она.

– Вы ему тоже. Он считает, что вы достойны лучшего мужа, чем Бьёркенстам.

– О сыне я тоже позабочусь, – сказала она, пропустив мимо ушей последнюю фразу.

– Что вы собираетесь делать?

– Помните, вы говорили о русском судне? Мое ближайшее будущее связано с ним, точнее, с его хозяином. Вам, конечно, известно, что мой муж работал с русскими бизнесменами, вернее, отмывал их деньги. Так вот, я положила этому конец.

– В самом деле? – удивился я. – Это как же?

– Якоб больше не сможет заниматься этим бизнесом. Мне надо идти. Я пришлю снимки, которые должны вас заинтересовать. Теперь у меня есть ваш номер.

– Но почему вы мне помогаете?

– Сама не знаю. Потому что доверяю вам. – Она улыбнулась и встала из-за стола. – Пока, Харри Свенссон, приятно было поболтать. – И добавила тише: – Несмотря ни на что.

Агнета быстро зашагала к отелю, который находился как раз напротив кафе. Я проводил ее взглядом. На ней было скромное, но дорогое черное платье. Бренд показался мне знакомым, но я так и не смог вспомнить его названия. Выглядела она потрясающе.

К машине я бежал вприпрыжку, потому что снова начался дождь. Не слишком сильный, но довольно навязчивый, он так и не перестал до самого Сольвикена.

Не успел я переступить порог своего дома, как мобильник запищал.

Это Агнета Бьёркенстам прислала обещанные снимки.

Два из них представляли собой фотокопии списка имен и фамилий на четырех листах. Шрифт был такой мелкий, что прочитать его я смог только на экране компьютера.

К ним прилагалась старая фотография Вивеки Бьёркенстам в нацистской форме. Собственно, судя по цвету, она была сделана не раньше конца семидесятых – начала восьмидесятых годов. На ней Вивека, в мундире и форменной фуражке, улыбалась во весь рот, демонстрируя превосходную военную выправку.

Кроме фотографий, я обнаружил два видеоролика о знаменитых железнодорожных моделях Эдварда Бьёркенстама. Открыв первый, я увидел старый шведский паровоз, отъезжавший от станции Мёлле, какой она была много лет назад. Во втором фильме станции не было. Железнодорожные пути уходили на огражденную территорию, что-то вроде завода или базы. Я не сразу разглядел над воротами знакомую вывеску: «Arbeit macht frei». То есть во втором фильме железная дорога Эдварда Бьёркенстама вела в концлагерь Освенцим.

Отдельным сообщением Агнета Бьёркенстам комментировала снимки и видео. Она давно подозревала «благочестивое» семейство в симпатиях к нацизму, а в списке на четырех страницах перечислены наиболее видные товарищи Бьёркенстамов по партии.

Я просмотрел списки.

Действительно, многие имена оказались мне знакомы.

Журналисты, издатели, телеведущие. Бертиль Раск, Маркус Йифлуд… Лаксгорд К… Их было не меньше сотни.

Откуда у Агнеты Бьёркенстам эта информация, оставалось только догадываться.

В этот момент мобильник снова запищал. Очередное сообщение оказалось длинным.

Думаю, мой свекор – порядочный человек. Всем заправляет Вивека. А Якоб – послушный сын, который всегда делает то, что велит мама. Вы говорили о байкерах и наркотиках.

Вивека, насколько я поняла, руководит бандой под названием «Рыцари тьмы». Это они выполняют все ее поручения, занимаются плантациями на землях Бьёркенстамов и делают миллионные обороты.

Я набрал номер Агнеты, но она не отвечала.

Тогда я позвонил в отель в Хельсингборге, но там сказали, что она съехала.

Потом пришла еще одна короткая эсэмэска от Агнеты:

Я больше не доступна по этому номеру. Позже пришлю открытку. Не волнуйтесь за меня.

* * *

Она перечитала договор не меньше двадцати пяти раз, она выучила его наизусть.

Ей не к кому было обратиться за помощью и оставалось полагаться только на собственное чутье. Разбираться с аферами мужа помогал знакомый юрист, но он давно отошел от дел, да и не слишком поднаторел в сделках на грани законности.

Отныне ей не на кого положиться в Швеции. Ну а деловые партнеры мужа из Флориды и Нью-Йорка были из тех, кто за доллар продаст родную мать.

У нее действительно никого не осталось в этом мире.

Она могла рассчитывать только на себя.

Но она умна, и хладнокровия ей не занимать.

Согласно договору, Головин передает в ее распоряжение свою недвижимость в Белгравии. Он предлагает ей отправиться с ним в Лондон из Копенгагена, морем. Ну а дальше…

Она станет богатой, как ее муж.

И ей наплевать, что это грязные деньги.

Все равно нет в этом мире ни справедливости, ни правды.

Подпись Головина выглядела неуклюже, поскольку была поставлена искусственной рукой.

Она вздохнула и вывела рядом свою.

* * *

Местная газета действительно сообщала о сгоревшем доме, но не больше того, что мне уже было известно от начальника пожарной команды. Гораздо интереснее оказалась заметка Берглунда под заголовком «Нападение на бизнесмена». В ней говорилось о женщине, которая прилюдно назвала Якоба Бьёркенстама убийцей. Это случилось в гавани в Мёлле. Берглунд не упоминал имен. Лицо Бьёркенстама на снимке было микшировано, речь шла всего лишь о бизнесмене, недавно переехавшем из столицы и намеревающемся инвестировать хорошие деньги в развитие коммуны. Но для любого жителя Северо-Западного Сконе не представляло проблемы на основании этих сведений вычислить героя статьи.

Публикации пытались помешать. Ларс Берглунд подозревал папашу Эдварда. Но новый редактор газеты оказалась на высоте и пренебрегла даже угрозами начальства.

Когда я позвонил Эве Монссон, она мчалась по трассе Е6 в северном направлении. Выслушав последние новости, Эва решила устроить мне встречу с женщиной из полиции Хельсингборга.

* * *

Головин уже ответил на ее эсэмэску, и она следовала инструкциям.

Во-первых, позвонила в фирму, где брала машину напрокат. Сообщила им, где она стоит, а счет за услуги велела отправить своему мужу.

Потом рассчиталась в отеле и взяла такси.

На площадке в гавани ее уже ждал вертолет.

* * *

Мы встретились все трое в баре отеля, который назывался «Мария плаза» и находился в Хельсингборге на въезде в гавань. Движение на трассе было, как всегда, оживленное, зато из окон на море открывался чудесный вид. Имей я в распоряжении больше времени, охотно посидел бы здесь за кружкой пива, любуясь судами.

Линн Сандберг оказалась почти одного роста со мной, стройная, в голубых джинсах, белой ветровке и темно-синей бейсболке. У нее были коротко стриженные темные волосы и живые карие глаза. На вид я дал бы ей около тридцати лет.

Эва Монссон была немногословна. Она представила нас друг другу и коротко ввела Линн в курс дела. Точнее, предоставила такую возможность мне.

Мы заказали кофе.

– Собственно, я не горела желанием заниматься всем этим, – призналась Линн Сандберг, – но я кое-чем обязана Эве, да и перед вами чувствую себя виноватой.

– Это почему же? – не понял я.

– Это ведь вы, если не ошибаюсь, занимались в прошлом году «убийцей с розгой»? Эва в конце концов расправилась с ним. Время тогда было горячее. Сначала расисты подожгли киоск, потом убили фермера. Я уже не вспоминаю о кражах дизельного топлива у крестьян. В общем, мы патрулировали окрестности. В основном по другую сторону шоссе, ближе к фермам, но спускались и ниже, к Арильду, Свансхаллю, Йонсторпу, Шерету и Сольвикену. И вот однажды вечером увидели на автобусной остановке в Сольвикене подозрительный автомобиль. За рулем сидел тот самый… как его… Бергстрём.

– Герт-Инге, – подсказал я.

– Мы его отпустили, – сказала Линн. – Он был трезв, и с машиной все в порядке. Он сказал, что недавно пообедал в вашем ресторане и решил немного вздремнуть перед дорогой.

– Он не был у меня в ресторане, – заметил я.

– Но мы-то этого не знали. Мой коллега проверил его на алкотестере, я пробила машину по базе. Все было в порядке. Мне как будто не в чем себя упрекнуть, но получается, что это мы дали убийце уйти.

– Не факт, что, если бы вы тогда задержали Бергстрёма, его не пришлось бы отпускать снова, – успокоил ее я.

Я и сам не вполне верил тому, что говорил. Разумеется, и для Лизен Карлберг, хозяйки художественной галереи и несостоявшейся жертвы Бергстрёма, и для еще одной женщины из Южной Африки, и для другой из Копенгагена было бы лучше, если бы Герт-Инге оказался за решеткой уже тогда. Но Линн права: ей не в чем винить себя. Кроме того, я категорически не мог согласиться с тем, что это Эва тогда с ним расправилась. Не Эва, а мы с Арне в конце концов прижали Бергстрёма к стенке. Эва же стяжала себе все лавры отчасти потому, что так захотел я. Мне было не с руки афишировать свою роль в этой истории.

Мы поговорили о сгоревшем доме фермера, при этом ни и я, ни Эва ни словом не помянули пропавшую девочку, Эмму. Потом Линн сказала:

– У нас в отделении это списывают на байкерские разборки. В том доме находилась штаб-квартира «Рыцарей тьмы», это могло быть расправой.

– И кто поджег? – спросил я.

– Точно не известно, но вполне возможно, это сделали «Ангелы ада». Они контролируют эту территорию и ни с кем не хотят ее делить.

Так разговор перекинулся на наркотики и Оскара Хеландера.

– Не удивлюсь, если в этом деле обнаружится русский след, – сказал я.

Слишком легко было себе представить, как Якоб Бьёркенстам посылает к Хеландеру своего широкоплечего русского телохранителя.

– Я так не думаю, – возразила Линн.

– Почему?

– Мы опрашивали соседей, жителей близлежащих домов. Собственно, на тот момент большинство их находилось за городом, ведь стояла такая прекрасная погода. Тем не менее нашлись двое, которые сидели на балконе и пили пиво.

– И что они сказали?

Голос мой дрогнул, потому что я испугался. Ведь те двое могли заметить и меня.

С другой стороны, я ведь никого не видел. Я только слышал песню «Лассе Стефанц», доносившуюся откуда-то с балкона или из открытого окна.

– Только не для газеты, – предупредила Линн Сандберг. – Мы не готовы предать эту информацию огласке. Они сказали, что видели двоих байкеров, которые вошли в подъезд Хеландера и через четверть часа вышли обратно.

– И этим вашим свидетелям можно верить?

– Мы навели справки. Первый живет в доме Хеландера, получает пенсию по нетрудоспособности и целыми днями глушит датское пиво. Второй – женщина, к которой ходит подозрительно много мужчин и которая часто задерживает квартплату. На нее несколько раз подавали на выселение. Но в данном случае их словам можно верить. И он, и она разглядели даже надписи «Рыцари тьмы» на футболках.

– Но «Рыцари», кажется, тоже проживают в том районе, – заметил я. Линн Сандберг посмотрела на меня вопросительно. Я пожал плечами: – Так я слышал, по крайней мере.

Линн положила на стол старый кожаный портфель и вытащила из него несколько пластиковых файлов.

– Вы, конечно, слышали об аварии, в которой разбились два байкера? – (Мы с Эвой кивнули.) – Один скончался на месте, другой в больнице. Причем никто не понимает отчего. По словам доктора, похоже, парня задушили, то есть это продолжение все той же байкерской разборки. Но мы просмотрели материалы камер слежения и не обнаружили никого, кто хотя бы отдаленно походил на байкера. Правда… – Линн разложила перед нами снимки из файла, – есть тут один персонаж, который слишком быстро двигается и явно старается держаться подальше от камеры. Вот он пробегает через «вертушку» на входе… и в следующий раз появляется только на этаже, где лежит раненый байкер. – Линн протянула нам фотографии. – Здесь совсем не видно лица, он смотрит мимо камеры.

Я вгляделся в снимок, и что-то в движениях загадочного гостя больницы показалось мне знакомым.

– А вы уверены, что это он? – спросил я.

Линн подняла на меня глаза:

– А вы думаете, это сделала женщина?

– Ну… кепки и штанов недостаточно для утверждения, что это был мужчина.

Линн кивнула.

Я снова взглянул на снимок. Теперь я уже не сомневался, что вижу перед собой Вивеку Бьёркенстам. Зачем же ей понадобилось убивать несчастного байкера?

Я не стал делиться с Линн и Эвой своей догадкой, а вместо этого решил рассказать им о больнице близ Сольвикена.

– Уверен, мать Эммы они удерживают там. Я беседовал с ее соседями. Они, конечно, алкоголики, но ясно видели, как Осу Дальстрём насильно увозили из дома.

– А девочку? Эмму?

Я снова пожал плечами.

Эва проводила глазами вертолет, поднимавшийся с другой стороны пирса.

– Кроме того, – продолжил я, – один мой коллега сообщил о женщине из Андерслёва… постойте… кажется… Хэрд аф Крунсиё… будто ее тоже держат в той больнице.

– Насильно? – спросила Эва.

– Похоже, что так.

Некоторое время мы молчали, а потом заговорила Линн Сандберг:

– Я немедленно еду в ту больницу. Можете думать обо мне что угодно, Харри, но я все еще считаю себя перед вами виноватой. – Она убрала фотографии в портфель и встала из-за стола. – Кстати, в городском стационаре тоже объявился странный пациент. Откуда взялся, неизвестно, но парень, дожидавшийся отправки «скорой помощи» в Лунд, уверяет, будто собственными глазами видел, как беднягу буквально вышвырнули из машины перед больничными воротами. В отделении у него обнаружили ожоги на ладонях и вокруг рта, причем настолько сильные, что мужчина не мог дышать.

«Кочка, – сразу вспомнил я. – Это Кочка, больше некому».

– Говорить он не мог тоже, но в любом случае сообщил бы нам немного, – продолжала Линн. – В полиции этот тип хорошо известен, во всяком случае, в Стокгольме. Мелкие кражи и разного рода хулиганство, в том числе и футбольное. – Линн достала мобильник и несколько раз нажала на клавиши. – Хокан Эрикссон, вот как его зовут. Ни о чем не говорит? В протоколе еще указано его прозвище – Кочка.

Мы с Эвой покачали головой. Линн Сандберг закрыла портфель и попрощалась.

* * *

Дальше все пошло как по маслу.

Агнета и раньше знала, что Дания – это совсем рядом. И все же ее удивило, что перелет от гавани в Хельсингборге до Копенгагена занял всего двенадцать минут.

До этого на вертолете она летала только один раз, в Аспене, в Колорадо, где они в горах ходили на лыжах. Карл был тогда совсем маленький, и путешествие по воздуху так ему понравилось, что он ныл потом целую неделю. Сама же она сильно перепугалась. На высоте ей казалось, что машина вот-вот развалится на части. Монотонный грохот мотора и шум пропеллера долго потом стояли в ушах.

Но с тех пор прошло много лет. Вероятно, вертолеты за это время изменились, потому что полет над Зундом оказался не только коротким, но и комфортным. Агнета смотрела вниз и пыталась угадать, где они находятся. Она никогда не была сильна в географии, но разглядела паромы между Хельсингборгом и Хельсингёром и остров Вен. А потом вдруг поняла, хотя и не вполне была в этом уверена, что город, который начинался на западе и спускался к югу, был Мальмё.

* * *

– Что ж, можно считать, встреча прошла успешно, – сделала вывод Эва Монссон, когда Линн Сандберг скрылась в фойе.

– Возможно, – согласился я.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Мне кажется, я знаю, кто так изуродовал Кочку.

– Ну… и?

– Поговорим об этом позже.

– У тебя от меня тайны?

– Просто пока нет стопроцентной уверенности.

Эва покачала головой, а потом повернулась и остановила взгляд на бочках с кранами позади барной стойки.

– Хочу бо-ольшое темное пиво, – вдруг сказала она. – Хотя это терпит до Сольвикена или как?

Некоторое время мы еще обсуждали планы совместных действий. Одно из виднейших семейств Швеции подозревалось в симпатиях к нацизму, торговле наркотиками, связях с преступными байкерскими группировками и убийстве. Как выражаются журналисты, мы сидели на сенсационном материале. Казалось, после публикации статьи Ларса Берглунда мир изменится и придет в порядок. Истинная картина событий будет восстановлена, и нам останется только молча наблюдать, как сами собой встают на место перепутанные кусочки пазла.

Полет моей мысли прервал сигнал мобильника.

Некто прислал мне фотографию.

На ней была женщина на стуле с запрокинутой назад головой. Одна мужская рука держала ее за шею, в то время как вторая подносила к открытому горлу нож.

Рот женщины был залеплен скотчем.

Следующее сообщение оказалось комментарием к снимку: «Мама ищет свою дочь».

Похоже, с пивом Эве Монссон придется подождать.

VIII

Воскресенье

После бессонной ночи мы сидели на кухне Арне в Андерслёве. Мы – это я, Эва Монссон, Арне и Эмма. Арне – в своем дурацком халате. Эмма спала у меня на коленях. В полудреме я едва различал доносившиеся из компьютера Арне звуки старого шлягера. Вне сомнения, у него был самый длинный в мире плей-лист.

Мысли путались. Каждый из нас выпил не меньше литра кофе, тем не менее мозги опухли, а в ушах словно били колокола.

Арне скрестил на груди руки. Он смотрелся бы решительно, пожалуй, даже грозно, если бы сменил этот пестрый балахон на более подходящую мужчине одежду.

Эмма глубоко и ровно дышала во сне, прислонившись к моей груди. Эва дремала за столом, уронив голову на руки.

Фотографию с женщиной на стуле я показал ей еще в баре в Хельсингборге.

– И это мама Эммы?

– Не знаю, я никогда с ней не встречался. Только видел ее старую фотографию в газете. Но тут ведь совсем не видно лица, эта женщина может быть кем угодно.

Как я ни всматривался в снимок, пытаясь разглядеть на женщине украшения или что-нибудь из того, что называется особыми приметами, не видел ничего, кроме обнаженного горла с прижатым к нему сверкающим лезвием.

Державшие нож руки, вне всякого сомнения, принадлежали мужчине. Он стоял за женщиной, в кадр попал только рукав его куртки. Позади была обшарпанная серая стена, вероятно подвальная.

Номер, с которого послали сообщение, не распознавался. Очевидно, отправитель использовал мобильный с предоплаченной карточкой.

– Откуда у них твой телефон? – спросила Эва.

– Он не засекречен, при желании его можно найти в Сети.

– А откуда они знают, что ты прячешь Эмму или как-то с ней контактируешь?

– Они этого не знают.

– Ты уверен?

Я задумался:

– У них нет никаких оснований подозревать меня. При этом, разумеется, они могут думать что угодно. Но у них нет никаких доказательств, что той ночью Эмма прибежала именно ко мне.

– И чего они хотят от тебя?

– Понятия не имею. Вероятно, надеются спровоцировать какую-нибудь реакцию. Они в отчаянии.

– Наконец главный вопрос: кто они?

Я пожал плечами:

– Могу только догадываться.

На самом деле с этим как раз все было ясно. Ситуация накалилась до предела, империя Бьёркенстамов летела в тартарары. Я почти не сомневался, откуда исходит угроза. Равно как и в том, кто был тот мужчина, что держал нож у обнаженного горла женщины. Я пожимал руку Лади, широкоплечего русского охранника и бывшего боксера, и слишком хорошо помнил эти громадные ладони с припухшими узловатыми пальцами.

– И потом, мне кажется, я узнал его. – Я кивнул на фотографию. Эва удивленно вскинула брови и приготовилась слушать. – Его называют Лади, сокращенное от имени Владимир. Он русский, хотя, похоже, много лет живет в Швеции. Телохранитель Якоба Бьёркенстама. Подозреваю, что именно он расправился с отцом Эммы прошлым летом. Сам Бьёркенстам слишком труслив, чтобы застрелить человека, но мог поручить Лади сделать это.

– И как фамилия этого… Лади?

– Не знаю, я его даже не гуглил.

До сих пор я успел изучить только снимок и не обнаружил ничего нового, что могло бы пролить свет на личность палача или жертвы.

– Что мне делать, Эва? Что им ответить?

Она покачала головой:

– Думаю, отвечать не надо, подождем. Если ответишь, признаешься тем самым, что Эмма у тебя. Будем держать их в неведении, пусть помучаются.

– А ты уверена, что они мучаются? – рассердился я. – По-моему, это я извожусь здесь, загнанный в угол.

– Подождем, – повторила Эва.

– Мне надо в Андерслёв, – подумав, сказал я. – Сейчас самое главное – быть рядом с Эммой.

Эва согласилась со мной, и вот ранним воскресным утром мы трое оказались на кухне в доме Арне в Андерслёве. Часы показывали начало шестого, за окном занимался жаркий летний день.

Мы прибыли сюда накануне в полночь, когда Эмма и Арне уже спали.

Снимок, присланный с неопознанного номера, я тут же показал Арне, а вот от Эммы утаил. Вместо этого я долго сидел с ней у Арне в кабинете и уверял, что ее мама жива и что скоро мы обязательно ее найдем.

– Но для этого ты должна верить мне и Эве. Ты веришь нам?

Эмма кивнула и через несколько минут уже спала у меня на коленях.

– Если это шантаж, то мне не совсем ясно, в чем его смысл. – Я говорил почти шепотом, чтобы не разбудить Эмму.

– То есть? – не понял Арне.

– Что это, шантаж или попытка оказать давление? Что я получу, если пойду на их условия? Допустим, я передам им Эмму, и они расправятся и с мамой, и с дочкой. Но у меня после этого будут полностью развязаны руки, а я и без того слишком много знаю об их делах. Они хотят уничтожить двух свидетелей, но оставляют третьего.

– И того журналиста в Лербергете, которому ты все рассказал, – добавил Арне. – Он ведь может обо всем написать и уже пишет.

– От газетчиков папаша Бьёркенстам может откупиться, но только не от меня, Эммы и ее мамы, – возразил я.

– И что ты собираешься делать?

Я повернулся к Эве:

– Мы должны ответить на эту эсэмэску.

– Хорошо, – согласилась она, – если ты так считаешь.

– Но что им написать? Признаться, что Эмма у меня и мне известно, кто эта женщина, или свалять дурака?

Мы долго совещались, пока окончательно не согласовали следующий текст:

О чем вы? Кто эта женщина? Ничего не понимаю.

Ответ пришел сразу:

Свенссон, не строй из себя идиота.

На это я написал:

Кто вы?

Прошло пять минут, прежде чем мой мобильный снова засигналил:

Даже если девчонка не у тебя, ты знаешь, где она.

Продолжать дискуссию было бессмысленно.

– Мы должны с ними встретиться, – сказал я. – Им терять нечего, все козыри у нас в руках.

– Тогда договорись с ними о месте и времени, – предложил Арне.

– И признаться тем самым, что девочка у меня?

– Почему? Совсем не обязательно. Напиши, что хочешь их увидеть, поговорить с ними с глазу на глаз, что трудно вести переговоры только с помощью эсэмэсок и что-нибудь в этом роде…

– Арне прав, – согласилась Эва.

– В конце концов, я могу отослать фото в полицию, – подал идею я.

– А почему его прислали именно тебе? Как ты собираешься объяснять это в полиции?

– В полиции будут, конечно, выяснять, откуда пришла эсэмэска, а это может занять уйму времени, – подхватила Эва. – Ну и Харри, конечно, придется рассказать, что он знает, как во все это вляпался и почему так долго молчал.

– А ты сама как собираешься это объяснять? – спросил я. – Или тебя не будут допрашивать в полиции?

Эва улыбнулась:

– Полиция – это я.

– Ах вот оно что! А знаешь, что с тобой сделают коллеги, когда узнают, что́ ты так долго скрывала от них, не говоря уже об этом нашем совещании?

Эва вздохнула, перевела взгляд на окно, а потом на Эмму в моих объятиях.

– Я всего лишь хотела, чтобы она избежала моей участи.

– То есть? – не понял я.

– Отведи ты ее в полицию, они тут же взяли бы ее в оборот. Ты знаешь, что такое социальные службы, как медленно и тяжело оборачиваются их жернова? Да они стерли бы в порошок эту малышку. – Она кивнула на Эмму. – Господи, через какие семьи я только не прошла в ее возрасте!

– О чем вы? – поинтересовался Арне.

– Отец с матерью пили, – коротко объяснила Эва.

– Странно, – сказал я, – я всегда считал, что твой отец торговал сосисками-гриль. Не ты ли сама мне рассказывала, что у него были киоски по всему Сконе?

– Тот был мне не отец, хотя я всегда считала его таковым. К сожалению, в его руки я попала слишком поздно. – Эва хлопнула в ладоши, прогоняя воспоминания. – В любом случае мы с вами зашли слишком далеко. Черт возьми, на работе я только и занимаюсь, что банковскими счетами, а это такая тоска… Жаль, что коровы не идут с пастбища добровольно, приходится погонять их посохом, как говорят пастухи.

– Именно так, – кивнул я.

Мы принялись обсуждать текст очередного сообщения и наконец остановились на следующем варианте:

Что вам нужно?

Об Эмме речи не было.

Ответ пришел незамедлительно:

Карьер возле Свансхалля, сегодня в двенадцать дня.

Только ты и девочка.

– Ну, на это я не пойду ни в коем случае, – сказал я. – Прекрасно знаю это место, в полдень там ни души. Подъездных дорог несколько, а сам карьер давно превратился в озеро, где можно утопить и Эмму, и ее маму, и меня вместе с ними.

– Напиши, что хочешь встретиться в людном месте, – посоветовал Арне.

– Например, на празднике в гавани, – подхватил я.

– На каком празднике? – спросила Эва.

– Эдвард и Вивека Бьёркенстам каждое лето организуют праздник в Сольвикене. Вечером танцы, а днем – ярмарка, лотерея, колбаски-гриль и все тридцать три удовольствия. В самом деле, это было бы славно.

Я тут же отправил эсэмэску:

Только не карьер. В то же время в гавани в Сольвикене.

Ответ пришел через минуту:

Шутишь? Ни за что.

Тогда я остаюсь дома.

Написал именно так: «я», а не «мы».

Прошла минута.

– Черт бы их подрал! – выругалась Эва. – Долго они еще собираются там совещаться?

– Четыре минуты. – Арне посмотрел на стенные часы.

– А они у тебя не слишком медленно идут? – раздраженно спросил я.

Эва в нетерпении барабанила пальцами по подоконнику.

– Шесть минут, – сообщил Арне.

Прошло восемь минут и девять секунд, прежде чем пришел ответ:

ОК.

– Ну и что это значит? – не понял я. – Что они хотят сказать этим своим «о’кей»?

Через минуту пришло еще одно сообщение, со снимком.

Это только предупреждение. В следующий раз пришлем тебе ее ухо.

И тут стало понятно, почему они так задержались с ответом.

С нового снимка на нас смотрела все та же женщина, мама Эммы. С выпученными от страха глазами, но вполне узнаваемая.

Только на этот раз у нее полголовы было выбрито.

Блестело наполовину голое темя, и та же мужская рука, что раньше держала нож у ее горла, теперь протягивала в камеру пучок волос.

– Какие негодяи! – услышал я шепот Арне.

– Что мне ответить на это? – спросил я.

– Ничего, – произнесла Эва.

Пока Арне, потрясенный увиденным, готовил завтрак, мы с Эвой обсуждали план предстоящей операции. Она не обещала быть легкой, поэтому я решил обратиться за помощью к Дану Фрею, капитану из порта Мёлле.

Эва тут же позвонила Линн Сандберг и рассказала, что намечается в Сольвикене. Завершив разговор, обратилась ко мне:

– Линн сейчас на пути в больницу, с Лаксгордом, как и в прошлом году. Так она велела тебе передать.

Я включил компьютер, отыскал присланные Агнетой Бьёркенстам документы и попросил Эву взглянуть на монитор.

– Пусть будет с ним поосторожнее. Лаксгорд не на нашей стороне.

– Что это?

– Взгляни.

На девятом месте в списке товарищей Вивеки Бьёркенстам по партии действительно стоял некий Лаксгорд К. Я не ошибся.

– Кто они? – спросила Эва.

– Борцы за чистоту расы. Этот Лаксгорд и в больнице что-нибудь выкинет, вот увидишь. Вчера он приезжал в наш ресторан после драки, и расследованием ДТП с байкерами занимается он, будь уверена. Старушка Бьёркенстам наверняка уже подсуетилась.

Эву, как и меня в свое время, удивило, как много было в списках Агнеты известных и уважаемых в Швеции людей.

– А ты уверен, что это он? – спросила она.

– Разве у нас так много Лаксгордов?

Эва кивнула и перезвонила Линн.

– Линн говорит, что ей трудно в это поверить, – сказала она, завершив разговор. – Но самое интересное, что этого Лаксгорда вместо больницы послали патрулировать футбольный матч. А зовут его Кристер, так что все сходится. Здесь ведь написано: «Лаксгорд К.».

Эмма сидела у меня на коленях, пила кофе и ела бутерброд.

На мгновение у меня возникло чувство, что мы с ней одно целое. И это не только воодушевило, но и порядком испугало меня.

* * *

Корабль Дмитрия Головина затерялся в Копенгагенской гавани среди огромных круизных судов. Накануне вечером возле вертолета Агнету встретил темноволосый молодой человек в светлом костюме и летней рубахе с расстегнутым воротом. Он представился как Илья и проводил Агнету в ее каюту.

А через полчаса она уже сидела в каюте Дмитрия Головина, и они отмечали заключение нового контракта. Подали икру, в ведерке со льдом стояла бутылка. Агнета не любила спирт, но эта водка совсем не имела вкуса, может, потому, что была слишком холодной. Или очень качественной.

Утром они взяли курс на Англию, навстречу новой жизни Агнеты Бьёркенстам.

Полгода в Лондоне, полгода во Флориде – так они решили.

В полдень они уже пересекали Зунд в северном направлении, мимо острова Вен, Хельсингёра и Хельсингборга, в сторону Атлантики.

Еще можно было разглядеть Кюллаберг и гавань в Мёлле.

Агнета надеялась, что видит ее в последний раз.

* * *

Мне ненавистны любые идиллии.

Но когда я сидел в сверкающей свежим лаком махагоновой лодке и безоблачное голубое небо сливалось вдали с морской гладью, то невольно почувствовал себя персонажем старой шведской идиллии, созданной, вероятно, Астрид Линдгрен. И мне вдруг так захотелось остановить мгновение! Жаль, что реальностью нельзя управлять с помощью дистанционного пульта с кнопкой паузы. Хотя и его изобретение, возможно, всего лишь вопрос времени.

Эмма дремала, прислонившись к борту, за которым тихо плескала вода. Перед отплытием Эва Монссон причесала ей волосы массажной щеткой и вплела в косу огромный белый бант. Похоже, ей доставляло большое удовольствие возиться с девочкой.

Анн-Мари Стрёйер, в рубашке с короткими рукавами и голубых джинсах, стояла у руля. С огромным гандшпугом в руке, она походила на смотрителя карусели в парке Тиволи. Я не собирался звонить Анн-Мари, но Дан Фрей, капитан из порта Мёлле, решил воспользоваться ее лодкой. Он лично отправился в маленькую гавань, где жили Анн-Мари и Ингер Юханссон, и рассказал им о нашей сольвикенской операции. Загорелая почти до черноты, с обветренными щеками, множеством морщинок вокруг глаз и самокруткой в зубах, Анн-Мари была неотразима в то воскресное утро.

Мы с Эммой поднялись на борт в Йонсторпе, откуда Анн-Мари должна была доставить нас в их с Ингер маленькую гавань. Оттуда до Сольвикена мы с Эммой намеревались добираться по суше, через лес. Эмма уверяла меня, что не заблудится.

И вот теперь Анн-Мари стояла у руля, а я, жалкая сухопутная крыса, дрожал, прислонившись к левому борту. Мне было не по себе. Во-первых, потому что я волновался за исход предстоящей операции, во-вторых, я чувствовал себя не у дел на судне посреди моря.

И теперь, под монотонное тарахтение мотора, мне вдруг вспомнился сон, который я видел той ночью, когда у дверей моего дома появилась насмерть перепуганная Эмма. Сам не понимаю, был ли он идиллическим или кошмарным.

Чайки с громкими криками закружили вокруг нашей лодки, но, поняв, что у нас нет рыбы, отправились искать счастья в другом месте.

Мы проплывали мимо Сольвикена. Я никогда не видел его со стороны моря.

Возможно, потому, что не испытывал особого желания ходить под парусом и боялся больших судов – во всяком случае, чувствовал себя неуютно вблизи них. Но сейчас мне нравилось сидеть в лодке, которой управляла Анн-Мари, и смотреть на проступающие в утренней дымке знакомые берега. В конце концов, морская прогулка – неплохой способ расслабиться.

Со стороны моря гавань казалась совсем маленькой. Наш ресторан походил на приютившуюся на вершине холма рыбацкую хижину. Группа пенсионеров сидела во дворе за столиками, но я не смог разглядеть среди них Эву Монссон.

Она выехала из Андерслёва рано утром, чтобы занять место, откуда было бы удобно вести наблюдение.

Арне мы не взяли, и он очень на нас обиделся.

Он полагал, что принимал самое активное участие в нашем расследовании, а значит, имеет полное право увидеть его развязку. Я же, признавая справедливость его требования, имел свои соображения на этот счет.

– Арне, это очень опасные люди, – внушал я старику.

Этот довод, мягко говоря, мало его убеждал.

Территория гавани была сплошь покрыта торговыми лотками и столиками уличных кафе. Пестрые палатки по обе стороны дороги зазывали желающих попытать счастья в лотерее. Позади них угадывались очертания большого помоста сцены.

Мой дом, скрытый за деревьями, почти не просматривался. В зелени мелькнула лишь наружная дверь да обращенная в сторону ресторана часть террасы.

Накануне вечером здесь были танцы. Счастливые обладатели билетов по пятьсот крон могли вдоволь наслаждаться живой музыкой, закусками из креветок и обществом себе подобных. Те же, кто не смог или не пожелал платить, сидели вдоль пирса со стаканчиками мороженого, пивом или «эггакагой» – традиционным сконским блюдом, представлявшим собой запеченную в тесте свинину с яблоками.

Коренные сконцы, то есть те, кто имел больше прав на этот праздник, оказались в числе наименее платежеспособных и бродили вокруг, как бедные родственники, любуясь на развлечения богатых гостей.

В пять минут мы миновали сольвикенскую гавань и причалили возле домика Анн-Мари и Ингер Юханссон.

Ингер помогла Эмме сойти на берег. Я поблагодарил женщин за помощь и пригласил их посетить наш ресторан в любое удобное для них время. Потом взял Эмму за руку, и мы пошли.

Поднимающаяся к лесу тропинка была сплошь усеяна камнями разной величины, и у меня сразу возникло ощущение, что земля уходит из-под ног. Rolling stones gather no moss[24], как поется в одной хорошей песне. Но на этих камнях мха было более чем достаточно. Эмма порхала над валунами, как бабочка, я пыхтел следом, как паровоз.

В лесу стало еще хуже.

Мы пробирались сквозь такую непроходимую чащу, что время от времени мне приходилось вставать на колени и ползти, точно ужу, между стволами. Зато когда – вечность спустя – мы приблизились к краю леса, то сразу оказались на задворках моего дома.

Я поднялся и тщательно отряхнул брюки.

– Теперь нам с тобой надо быстренько пробраться в ресторан через кухню, – сказал я Эмме.

Она взяла мою руку, мы вприпрыжку пробежали оставшиеся несколько метров и прошмыгнули в кухонную дверь.

На часах было одиннадцать, и у нас в запасе оставался час.

Симон Пендер вошел на кухню и громким голосом заказал две свинины. Увидев меня, он обрадовался:

– Хорошо, что ты пришел. Сегодня у нас много работы. – Но тут его взгляд упал на Эмму, и он застыл в недоумении. – Это же… она… та самая…

– Это Эмма, – представил я девочку.

– Привет, Эмма! – поздоровался Симон.

– Привет, – ответила Эмма.

– О… так ты заговорила? – Потом он оттащил меня в сторону и спросил громким, так называемым театральным, шепотом: – Ты что это делаешь, разве ее не ищут?

– Теперь уже нет.

– Объясни мне наконец, что происходит?

– Узнаешь в свое время, – успокоил я Симона. – Можешь организовать столик для нас с Эммой? Мне нужно место во внутреннем зале возле открытого окна, чтобы я слышал, что они говорят на улице. – Тут я показал на Эву Монссон, которая сидела одна, и Ларса Берглунда с Бритт-Мари Линдстрём, которые сидели вместе за другим столиком.

На Бритт-Мари сегодня не было «фотокуртки» с множеством кармашков, но я подозревал, что камеру она прячет в сумочке.

– Твои знакомые? – спросил Симон, и я кивнул. – Вон того, – показал он на Берглунда, – я принял было за Хенрика Ларссона. Хотя он и староват.

– А женщина, которая сидит одна, заходила к нам прошлым летом, помнишь? Это Эва Монссон, она работает в полиции в Мальмё.

Симон кивнул озадаченно:

– Может, и помню. Но чем меньше я помню и знаю, тем лучше. Вот единственный вывод, который я сделал, общаясь с тобой.

– Ты хитрый дьявол, Симон, – подмигнул ему я.

Хотя ресторан и стоял на вершине холма, внутренний зал с площадки внизу почти не просматривался. Таким образом, я мог наблюдать за всем, сам оставаясь невидимым. Кроме того, я попросил у Симона две кепки с логотипом ресторана, которые мы с Эммой тут же надели, низко надвинув на лоб. Эммина была белая с черным рисунком, а моя черная с белым.

Эва сказала, что на пути в Сольвикен не заметила ничего подозрительного. На повороте в гавань стояли машины, но разглядеть в них людей было невозможно.

Хорошо, что участники операции расселись так близко друг к другу. Когда кто-нибудь из них поднимал голову, чтобы обратиться ко мне, создавалось впечатление, будто они беседуют между собой.

Я обводил взглядом гавань из одного конца в другой и тоже не видел ничего подозрительного.

Кроме разве Вивеки Бьёркенстам, которая вместе с двумя другими женщинами ее возраста стояла за торговым лотком. Перед ней были расставлены вазы, сервизы, светильники и прочие безделушки, которые знающие люди приобретают в антикварных лавках Парижа или Лондона, а остальные получают по наследству. Вивеку я узнал сразу, в отличие от ее компаньонок, которых как будто видел впервые.

Эдвард Бьёркенстам устроился в элегантном садовом кресле за импровизированной барной стойкой. Рядом с ним сидел пожилой господин в белых брюках и прикрытой курткой белой рубашке с маленьким темным галстуком. Я узнал в нем Бертиля Раска, политика, отрицавшего холокост. Хотя в Сконе он больше прославился другим. Говорили, что, идя купаться, Раск всегда брал с собой термометр и, зайдя в море, во всеуслышание объявлял температуру воды.

Двое мужчин и женщина внесли на сцену колонки и принялись устанавливать микрофон.

У подножия сцены, на поросшем травой склоне холма, сидели с баночками пива Боссе-рыбак и Дан Фрей. Я задался было вопросом, до какой степени Дан Фрей успел посвятить Боссе в наши дела, но сразу пришел к выводу, что теперь это уже не имеет значения.

Андрюс Сискаускас поднимался по лестнице со стороны пляжа. При нем был один из его «мальчиков» – тот самый «Калле», что недавно сидел на площадке перед моим домом. Он устроился где-то во дворе, в то время как Андрюс прошел в ресторан, а потом на кухню.

Вышел он оттуда озадаченный, держа вдоль правой ноги бейсбольную биту.

– Думаю, эта штука будет нам сегодня кстати, – многозначительно кивнул он мне, поравнявшись с нашим столиком. Потом выудил из кармана брюк ключи и положил передо мной. – Твой автомобиль готов. Можешь забрать на парковке.

– Я замучился с твоим GPS, который постоянно показывает, сколько мне осталось до Вильнюса, – пожаловался я.

Андрюс пожал плечами:

– Все дороги ведут в Вильнюс.

– Не шути так, – строго предупредил я.

Андрюс ушел. Я не видел, куда он направился, но точно не в сторону «Калле».

Эва, Ларс и Бритт-Мари заказали бутерброды и кофе.

Эмма тоже пила кофе.

Я не мог себе этого позволить, поскольку наблюдал за гаванью.

Въезд в гавань был перекрыт, тем не менее невзрачный «вольво» модели восьмидесятых годов медленно подкатил к ресторану между лотками и палатками и припарковался недалеко от сцены.

Из него вышли трое мужчин. Всех троих я видел во время своего первого посещения Бьёркенстамов. Тот, что сидел тогда за рулем трактора, вошел в палатку, двое других, которые помогали Эдварду в саду с костром, направились к выволоченной на берег рыбацкой лодке, достали сигареты и задымили.

Они уставились в сторону моря, делая вид, что любуются пейзажем.

Время шло.

Откуда ни возьмись рядом со мной снова возник Андрюс.

– Харри, это твои приятели? – кивнул он в сторону мужчин.

– Ну, не то чтобы приятели…

– Понял, – перебил меня Андрюс и загадочно улыбнулся. – Тогда я удаляюсь в Вильнюс.

Он подмигнул и исчез.

Наверное, я недостаточно общался с литовцами, потому что его юмор доходил до меня плохо.

Эва, Ларс и Бритт-Мари о чем-то беседовали, но я их не слышал. Отчасти потому, что старался держать в поле зрения Бьёркенстамов и одновременно наблюдать за их приспешниками из «вольво», отчасти потому, что меня беспокоило поведение Эммы, которая вдруг сильно разволновалась. Она не была такой с той самой ночи, когда лежала у меня под кроватью и дрожала от страха.

Время приближалось к полудню, и я начинал чувствовать голод.

Я думал, что приедет Лади, с мамой Эммы или без, но, в конце концов, это было всего лишь мое предположение. Нынешнее местонахождение Якоба Бьёркенстама, равно как и его роль во всей этой истории, оставалось для меня неясным.

Тем не менее их было трое.

Нас тоже, включая меня.

Симона Пендера и Ларса Берглунда я заведомо исключил из списка бойцов.

С другой стороны, Бритт-Мари была фотографом старой школы, а я повидал их в деле. Такие прорывались сквозь любые заслоны и легко орудовали тяжеленными камерами.

Но, как я уже сказал, камеры при Бритт-Мари я не заметил.

Пожалуй, я мог бы еще рассчитывать на Эву Монссон, прошедшую курс боевых искусств в полицейской школе.

Боссе-рыбак и Дан Фрей переместились к одному из рыбных киосков по левую сторону пирса, но насколько они были готовы ввязаться в драку? Конечно, это Боссе первым пришел на помощь, когда байкеры бросили меня на гравий, но ведь за самим побоищем он предпочел наблюдать со стороны.

Эва схватилась за мобильник, прочитала эсэмэску и повернулась ко мне:

– Это от Линн. Пишет, что в больнице богатая добыча.

– А об Эмминой маме ничего не пишет?

– Нет, только это. Я ответила, но она молчит. Надеюсь, сейчас едет сюда.

– Харри, я хочу к тебе, – заныла Эмма и села ко мне на колени.

Она дрожала всем телом, я чувствовал, как бьется ее сердце.

«Тракторист» вышел на один из деревянных причалов, достал мобильник и набрал номер. Сказал что-то в трубку, оглядываясь по сторонам, и быстро завершил разговор.

Потом направился к фру Бьёркенстам.

Часы показывали двенадцать, но я не видел ни Лади, ни кого-либо другого, с кем можно было бы вести переговоры.

Зато Вивека взошла на сцену и постучала в микрофон:

– У меня всего пара слов… Ну, во-первых, добро пожаловать!

За парой слов, как бывает обычно в таких случаях, последовало еще несколько.

– Добро пожаловать в наше солнечное шведское лето! Надеюсь, вы найдете, чем развлечься на нашем празднике и что купить на нашей ярмарке. Здесь все здорово и вкусно. Будьте как дома!

На ней была темно-синяя юбка и белая блузка с наброшенной на плечи кофтой. Вивека подняла руки, приветствуя гостей. Публика зааплодировала.

Потом на сцену поднялись парень и девушка с гитарами и еще один парень с аккордеоном и заиграли «Летнюю пору», а Вивека спустилась на площадку и принялась прищелкивать пальцами, не попадая в такт, как это делают в подобных случаях начисто лишенные чувства ритма пенсионеры. Вдобавок она дергала бедрами, изображая танец.

Со стороны это смотрелось ужасно. «Летняя пора» явно не та песня, под которую следует дергать бедрами и прищелкивать пальцами.

Кроме того, всему свое время. Вивека Бьёркенстам была слишком стара для дрыганий на танцевальной площадке, да и в лучшие годы у нее были совсем другие интересы.

– Что за черт! – крикнула мне Эва. – Времени первый час.

Я пожал плечами.

Эва выглядела взволнованной.

В четырнадцать минут первого на площадку въехал белый внедорожник и медленно покатил между рядами публики.

– Это они, – сказал я.

Эва кивнула.

Трое мужчин из «вольво» тут же вернулись в свою машину. Внедорожник остановился рядом. Кто в нем сидел и сколько их было, я не видел.

Через несколько минут из внедорожника вышел Лади. Он захлопнул дверцу и остановился, оглядывая площадку.

Потом сделал несколько шагов в сторону.

На нем были голубые джинсы, легкая черная куртка поверх белой майки.

Он несколько раз сжал и разжал кулаки, словно разминаясь.

– Что мне делать? – спросил я Эву.

– А ты уверен, что это он?

– Почти.

– Тогда жди.

Мужчина, которого я знал под именем Лади, медленно отошел от машины и направился в сторону пирса.

Группа мальчишек прыгала в воду с низенькой башни маяка.

Лади заложил руки за спину и снова огляделся.

– Но с ним никого нет! – снова крикнул я Эве.

– Но и с тобой тоже, – отозвалась она.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Некоторое время мы сидели и молча наблюдали за Лади. Он был само спокойствие. Только один раз мельком взглянул на часы.

Вивека и Эдвард тоже вели себя как ни в чем не бывало. Она общалась с подругами, он все так же сидел с Бертилем Раском. У обоих в руках были бокалы.

– Что мне делать, Эва? – повторил я.

– Иди, только один.

– Но что мне ему сказать?

– Ничего, пусть говорит он.

Я взял Эмму за руку и вышел с ней на кухню. Там вовсю хлопотала молодая повариха Линда.

– Эту девочку зовут Эмма, – сказал я. – Сейчас не время объяснять, но не могли бы вы спрятать ее где-нибудь здесь. На полчаса, не больше. – Я показал в сторону кладовки.

– А-а, это, наверное, связано со вчерашней дракой? – догадалась Линда.

Она была крепкая девушка. Певучий диалект выдавал в ней уроженку одной из деревень к югу от шоссе. Линда поставила сковороду с жареной свининой на ведущее во внутренний зал окошко.

– Может быть, скоро мы это узнаем, – ответил я.

– Я присмотрю за ней, – сказала Линда.

Обняв Эмму на прощание, я вышел через заднюю дверь и побрел в сторону гавани.

Вивека Бьёркенстам все еще прищелкивала пальцами, на этот раз в такт первым аккордам песни «Иди и лови рыбу». Похоже, эта группа специализировалась на кавер-версиях «Gyllene Tider»[25].

На оборудованной под ресторан парусной лодке публика угощалась креветками. Лодка была большой, совсем как та, на которой мы с Эммой сюда приплыли, так что на борту хватало места почти всем. Повсюду были развешаны неводы и прочие рыболовные снасти, под которыми гости глушили вино из пластиковых стаканчиков. Все, кроме Бертиля Раска и Эдварда Бьёркенстама. Эти пили благородный виски из настоящей стеклянной посуды.

– Похоже, вы сегодня в ударе, – заметил я, проходя мимо Вивеки. – Рад за вас.

Она не ответила, но щелкать пальцами перестала.

Потом заметила неподалеку «тракториста» и попыталась привлечь его внимание:

– Додек!

Но Додек был занят беседой с Андрюсом. Андрюс не умел напускать на себя угрожающий вид, по крайней мере, я не мог представить его в гневе. Но Додек внимал ему с почтением и, похоже, не собирался откликаться на зов хозяйки.

– Что, Виван, трудно в наше время найти хорошую прислугу? – усмехнулся я.

Тут некая молодая женщина – намного моложе подруг Вивеки – вскочила с места:

– Фру Бьёркенстам, вам нужна помощь?

Я узнал ее, потому что давно уже положил на нее глаз. Симон Пендер говорил, что и она, и ее муж занимаются какими-то научными изысканиями в Лунде. Но что это были за изыскания, он не уточнил. Это была довольно симпатичная брюнетка с короткой стрижкой, в белых шортах чуть ниже колен, такой же белой блузе и наброшенной на плечи темно-синей куртке. Мне доводилось видеть ее и в купальнике на пляже. В пору моего детства ученые выглядели иначе. Хотя не знаю, мне мало приходилось с ними общаться. Но сейчас ее карие глаза излучали гнев. Ее муж в мгновение ока встал рядом. Он был значительно выше жены, долговязый и сухопарый, и напоминал музыкального критика времен моей молодости.

Я молчал и продолжал двигаться к пирсу.

Андрюс с Додеком куда-то пропали.

Группа мальчишек и девчонок лежала животами на мостках и ловила крабов.

Не всем по карману покупать крабов в палатках, иные вынуждены приманивать их червями и хлебным мякишем.

Я приблизился к Лади. Между нами никого не было. Мальчишки все еще суетились на пирсе, но в нескольких метрах от нас.

Лади стоял, широко расставив ноги.

Я ждал.

«Пусть говорит он», – советовала мне Эва.

Но Лади молчал.

Так продолжалось несколько минут.

Я не спускал с него глаз.

Мы походили на двух боксеров на ринге, вот только гонг почему-то не давали.

Мне даже показалось, что вокруг все стихло, хотя, конечно, это была не более чем игра моего воображения. Когда два петуха перед началом схватки глядят друг на друга, ничто не в силах отвлечь их внимание.

Лади был крупнее меня.

Вероятно, я оказался бы проворнее, пусть даже ненамного. Но я давно уже бросил бокс и вообще никогда не дрался, кроме как на ринге, в то время как Лади, конечно же, не раз пускал в ход свои кулачищи. Поэтому я сразу понял: как ни испепеляй его взглядом, на этот раз шансов у меня нет.

Этот вывод придал мне решимости. Я сделал два шага вперед и изо всей силы двинул Лади ногой в пах. Ни одному великану не устоять перед таким метким ударом моего остроконечного сапога.

Лади обмяк и, медленно наклонившись вперед, схватился за больное место. Из носа закапала кровь. Лади зажал его, схватившись другой рукой за затылок и запрокинув голову. Вообще-то, он был достаточно крепок, чтобы подняться на ноги, даже если бы я ударил его еще раз, в голову. Но именно кровоточащий нос помешал ему сохранить равновесие, он замахал руками и бухнулся в воду.

Когда Лади, фыркая и отплевываясь, снова появился на поверхности, он жадно глотал воздух и отчаянно колотил руками.

– Помоги, – захрипел он. – Я не умею плавать.

Потом снова исчез под водой и снова всплыл, поднимая фонтан брызг.

Я присел на корточки:

– Весь секрет в том, что не надо молотить по воде, как мельница.

Лади послушался меня и снова пошел ко дну, а потом снова всплыл.

– Ч-чёрт… – выругался он по-шведски, а потом разразился каскадом русских ругательств.

Как видно, он действительно перепугался не на шутку.

Я встал и направился к Дану Фрею и Боссе-рыбаку.

– Проследите, чтобы он не утонул, – велел я им, – но не давайте ему выйти на берег, он хитер!

Краем глаза я заметил солнечный лучик, блеснувший в зеркальце заднего вида. Это подъезжал белый джип. Дверца распахнулась, но, прежде чем я успел добежать, водительская кабина опустела.

Я открыл заднюю дверцу, там тоже никого не было.

Эммина мама могла быть где угодно, но только не в джипе.

Наша с Лади потасовка на некоторое время отвлекла публику от мороженого и торговых лотков. Все пришло в движение. Люди куда-то бежали и тыкали в нашу сторону пальцами. И только музыканты играли как ни в чем не бывало.

– Он побежал туда, – показал маленький мальчик в сторону ресторана.

Я помчался по лестнице, но в зале никого не было.

– На кухне, – прошептал Ларс Берглунд.

Черт, там же Эмма!

Я толкнул ногой дверь.

Повариха Линда смотрела на меня вытаращенными глазами и зажимала рукой рот. Симон Пендер выглядел не менее напуганным.

Встретив мой взгляд, Линда показала глазами в угол, за плиту. Только тут я услышал чей-то приглушенный стон и решительно шагнул в указанном направлении.

В углу сидел Якоб Бьёркенстам и стонал, прижав ладони к вискам.

Рядом стояла Эмма с полуметровой деревянной мельницей для перца.

– Он пытался спрятаться, – объяснила Линда.

– Как дела? – послышался за моей спиной другой женский голос. – Что с Эммой?

Я оглянулся. В дверях стояла Эва Монссон.

– Ты, случайно, не прихватила с собой наручники? – спросил я.

Оказалось, что прихватила.

Мы помогли Якобу Бьёркенстаму лечь и перевернули его на живот. Над ухом у него была кровоточащая ссадина. Я завел ему руки за спину, Эва надела наручники.

– Хорошая работа, Эмма! – похвалил я.

– Линн только что звонила, – сообщила Эва и повернулась к Эмме. – С твоей мамой все в порядке.

– Где она? – спросила Эмма.

– В больнице в Хельсингборге. Не совсем здорова, но скоро поправится. – Эва перевела взгляд на меня. – Они держали ее в психдиспансере, как и другую женщину. Так сказала Линн. Они с напарником хорошо там поработали, судя по ее словам. И нашли много интересного.

– Меня это не удивляет, – отозвался я.

– Позже Линн сама обо всем расскажет.

– А где она сейчас?

– Едет сюда.

– Отлично! Это очень кстати.

– И еще одно…

– Что?

– Лаксгорд потерялся.

– То есть как – потерялся?

– Его отправили патрулировать футбольный матч, но он так и не вернулся. Никто не знает, где он.

– Час от часу не легче.

Я взял Эмму на руки, вынес в зал и посадил за стол, за которым сидел сам, и пошел на берег.

Дан Фрей и Боссе-рыбак бросили Лади спасательный круг, который тихо покачивался на воде. Рядом виднелась голова Лади, у которого как будто все еще кровоточил нос. Вероятно, именно эта неприятная особенность и заставила его в свое время бросить бокс.

– Он пытался выкарабкаться, но мы были начеку, – сказал Дан Фрей, потрясая огромным багром.

Присев на корточки, я заметил на лбу Лади еще одну кровоточащую ссадину.

– Твой шеф уже в наручниках, а мать Эммы в больнице, – сообщил я ему. – Может, для тебя будет лучше отпустить этот круг. Что с ним, что без него, ты стремительно идешь ко дну.

Когда я в ударе, остроумие хлещет через край. Я готов был выплеснуть на Лади еще какую-нибудь шутку, но ничего не приходило в голову.

– Что здесь происходит? – послышался возмущенный женский голос.

Это исследовательница из Лунда вышла вперед из толпы обступивших меня зевак. Ее карие глаза буквально почернели от гнева и горели, как два раскаленных уголька.

– Вы прекрасны, когда сердитесь, – заметил я.

– Нахал, – прошипела она.

– Это всего лишь комплимент, поймите правильно.

Должно быть, эта девушка была родом из Гётеборга. Нигде не встречал таких зануд, как там.

Но я чувствовал себя непобедимым. Такое бывает, когда выходишь на ринг и твердо знаешь, что не имеешь права проиграть. Я повернулся и пошел к торговым палаткам. Разгневанная брюнетка бежала следом.

– Может, стоит позвонить в полицию? – обратилась она к Вивеке Бьёркенстам.

– Они уже здесь, – ответила та.

Я обернулся, ожидая увидеть Линн Сандберг, но вместо нее из машины вышел полицейский-мужчина. Он был в форме и при всех регалиях, только приехал почему-то не на служебном автомобиле, а на самом обычном.

– Кристер, займись этим, – велела ему фру Бьёркенстам.

– Вот этого, – показала на меня пальцем исследовательница из Лунда, – надо упечь за решетку.

– Да-да, – закивал Кристер. – Пройдемте. Надеюсь, мне не придется применять к вам силу.

Он ткнул меня своей дубинкой. «Лаксгорд» – стояло у него на бейджике. Хотя я и без бейджика уже понял, с кем имею дело.

– Давай же, Кристер, – подбодрил его я. – Угоди своим друзьям-наци.

Явно не готовый к такому отпору, Кристер Лаксгорд остановился и вопросительно посмотрел на Вивеку.

– Да что вы о себе возомнили, в конце концов! – закричала мне исследовательница из Лунда. – Какие такие нацисты?

– Спросите свою подругу Вивеку, – пожал я плечами.

Брюнетка перевела взгляд на фру Бьёркенстам.

– Сейчас прибудет настоящая полиция, – продолжил я. – Собственно, она уже здесь.

На пригорке стояла Эва Монссон. Она расстегнула куртку и держала руку на кобуре прикрепленного к поясу пистолета.

Это окончательно сбило с толку несчастного Лаксгорда.

Ободренный, я возвысил голос:

– И чтобы ты знала, Виван. Линн Сандберг из полиции Хельсингборга уже побывала в твоей больнице и забрала оттуда кое-кого из пациентов. Из тех, кого ты удерживала там насильно. – Я торжествующе оглядел публику. – Игра окончена.

Это была моя коронная реплика. Вивека Бьёркенстам поняла все. Некоторое время она двигала губами, как будто жевала табак, а потом промямлила, скорее обращаясь к самой себе:

– Эдвард – слабак. Всегда был слабаком… Это он не дал нам обойтись с девчонкой по-свойски.

– И слава богу… – повернулся я к ней.

– Ты ничего, ничего не понимаешь…

– Что вы имеете в виду, фру Бьёркенстам? – громко спросила исследовательница из Лунда.

Но Вивека вдруг приосанилась и, бросившись ко мне, закричала прямо в лицо:

– Вы ничего не понимаете!

Все вокруг разом стихли. Даже исследовательница из Лунда проглотила очередной вопрос.

– Ну, мне пора, – объявил я. – Я жду полицию. Настоящую полицию, а не ваших нацистских приспешников.

Лаксгорд стоял как прибитый. Ларс Берглунд и Бритт-Мари тоже спустились со стороны ресторана. Бритт-Мари уже вовсю орудовала небольшой камерой.

Трио на сцене как ни в чем не бывало распевало о том, как хотело бы иметь свою собственную луну, хотя над Сольвикеном ярко светило солнце[26].

О том же, что случилось с Андрюсом, «Калле» и Додеком, мне оставалось только догадываться. Я видел лишь, как Андрюс провожал своего нового приятеля до машины. По крайней мере один из троих держался на ногах нетвердо. Андрюс захлопнул дверцу, автомобиль дал задний ход и тронулся в сторону трассы.

Я помахал ему вслед, но мне не ответили.

Когда же я повернулся, чтобы идти в ресторан, к Эмме, то услышал за спиной истошный вопль Ларса Берглунда:

– Харри!

Я оглянулся. Вивека Бьёркенстам решительно шагала ко мне, сжимая в руке огромный нож. Его лезвие так и сверкало на солнце. Она уже занесла руку, как будто для удара, когда ее глаза вдруг выпучились, словно от удивления, и она рухнула лицом в землю. Нож звякнул об асфальт в паре сантиметров от моего правого сапога.

Левая нога Вивеки казалась неестественно вывернутой, из-под коленки текла струйка крови.

Подняв глаза, я увидел Эву Монссон. Она стояла, широко расставив ноги, и обеими руками держала перед собой пистолет. В воздухе запахло порохом.

Публика снова засуетилась. Одни бежали куда-то и кричали, другие созывали детей. На этот раз суматоха коснулась даже трио на сцене. Лишь аккордеонист не сдавался и голосил что-то о прекрасной жизни, пока девушка с гитарой не велела ему замолкнуть.

Бритт-Мари как сумасшедшая щелкала камерой.

– Кто дал вам право снимать? – завопила исследовательница из Лунда и тут же повернулась к подругам у торговой палатки. – Срочно вызывайте «скорую»! Вивека ранена. Это она, – брюнетка показала в сторону Эвы, – стреляла в нее.

Наконец все звуки перекрыла сирена.

– Вот и «скорая», – сказал кто-то.

– Нет, полиция, – возразил я.

Не знаю, был ли это шок, но Вивека Бьёркенстам лежала на земле без движения.

И когда она вдруг ожила, не вопль боли и не стон отчаяния сорвался с ее губ. Подняв голову, Вивека истошно расхохоталась. Она смеялась все громче и громче и отчаянно тыкала ножом асфальт у моего левого сапога. Эхо недавнего выстрела сменилось эхом истерического смеха, а потом окрестности огласила полицейская сирена.

Это была Линн. Она остановилась в нескольких метрах от меня и Вивеки, выключила сирену, хотя мигалка на крыше продолжала работать. Запыхавшаяся, как после бега, Линн выскочила из машины:

– Прости, Харри. В городе такой переполох из-за этого матча. Что у вас здесь?

Следом за Линн, на ходу надевая фуражку, из машины появился крупный мужчина-полицейский. Это был человек в годах, с обширным животом, обтянутым форменным комбинезоном.

– Это Крамфорс, – представила коллегу Линн. – Обычно он сидит у нас на ресепшене, но сегодня мне просто некого было взять.

– Этой женщине нужна помощь. – Я показал на Вивеку. – Пусть даже она не заслужила сочувствия.

– А где Эва?

– Вон там, – ответил я. – Это она стреляла.

– Вызовите «скорую»! – велела Линн Крамфорсу.

– А этого, – показал я на Лаксгорда, – полагаю, нужно арестовать.

– Кристер, что ты здесь делаешь? – удивилась Линн.

– Он пособник нацистов, – объяснил я.

Лаксгорд пожал плечами и направился к своей машине, но Крамфорс, проявив неожиданное проворство, настиг его в два прыжка и повалил на землю. Не успел я оглянуться, как преступник лежал на животе, а дородный полицейский ловко застегивал на нем наручники. Вскоре Лаксгорд уже сидел в полицейской машине. Не мне судить, превысил ли Крамфорс должностные полномочия с применением насилия. Я только слышал обрывок его обращенной к задержанному фразы:

– Я всегда считал тебя несносным занудой, Лаксгорд.

В этот момент сквозь ошарашенную толпу пробралась незнакомая мне женщина в годах и заверещала низким, взволнованным голосом, обращаясь к Линн:

– Простите меня, фру комиссар. Меня зовут Гертруда Раск, и мы с моим мужем Бертилем Раском собственными глазами видели, как этот человек оскорблял Вивеку Бьёркенстам. Это он испортил нам праздник и заслуживает наказания.

Гертруда Раск показывала на меня.

– Им мы займемся позже. – Линн присела на корточки рядом с Вивекой и осмотрела поврежденное колено. – Всем оставаться на местах! – приказала она, поднимаясь. – Свидетели оставляют персональные данные и контактную информацию, прочие свободны. – Потом вдруг повернулась ко мне: – Харри, что, черт возьми, здесь произошло?

Я пожал плечами:

– Скандал в благородном семействе.

– Харри! Харри!

Это кричала Эмма. Протиснувшись сквозь толпу любопытных, девочка с плачем бросилась в мои объятия.

– Я так волновалась… – повторяла она, всхлипывая.

– Все хорошо, – успокоил ее я. – Ты уже сегодня увидишь свою маму, если нам повезет.

Я вошел в ресторан и налил себе стакан водки, добавив для цвета лишь немного клюквенного сока. Потом вышел и устроился за столиком во дворе.

Стакан я осушил почти одним глотком.

«Скорая» припозднилась и прибыла не из Хельсингборга, а из Энгельхольма. Как видно, в Хельсингборге после футбольного матча у врачей было слишком много работы. Когда я снова спустился в гавань, Вивеку Бьёркенстам укладывали на носилки.

– Чертов еврей! – прошипела она, прежде чем врачи захлопнули дверцу.

Исследовательница из Лунда была тут как тут. Но гнев сошел с ее лица, уступив место смятению. Брюнетка недоуменно пялилась на меня помутневшими глазами, а в бессилии опущенные руки будто сами собой сжимались в кулаки. Ее муж молча стоял рядом. Он был в числе тех, кто при выстреле Эвы Монссон в страхе попадал на землю.

– Кто вы такой, черт возьми? – наконец спросила она.

У меня возникло чувство, будто она выругалась впервые в жизни.

– Каттис, успокойся, – сказал ее муж.

– Меня зовут Харри, – представился я. – Харри Свенссон. Люблю женщин с характером.

– Ян, сделай же что-нибудь, – обратилась она к мужу.

– Каттис, пойдем, – ответил тот.

– Сначала спросите у Линн, – предупредил я. – Не думаю, что вам следует уходить без ее разрешения.

Но Линн и Крамфорс, похоже, уже справились с беспорядками в гавани и успокоили гостей праздника. Народ понемногу расходился. Линн и Крамфорс записывали телефоны свидетелей и проверяли документы.

– Вон там плавает еще один, – кивнул я в сторону пирса.

Лади настолько обессилел, что Дану Фрею и Боссе-рыбаку пришлось буквально вытаскивать его на сушу. Линн Сандберг и Эва Монссон молча наблюдали за этим процессом. Эва положила руку на кобуру пистолета. Линн держала свой перед собой. С Лади потоками стекала вода.

Полицейских машин все прибывало.

Я взошел на борт оборудованного под кафе парусника, набрал полное ведерко креветок и направился к ресторану. Эдвард Бьёркенстам сидел на прежнем месте, уже в наручниках. Но Бертиля Раска рядом с ним не было.

– Послушайте, Харри, – позвал меня Бьёркенстам, и я остановился. – Где мой сын? – (Я не ответил.) – Я расскажу все, что знаю, только не молчите.

– Какой я вам Харри? – ухмыльнулся я. – Что вы себе позволяете, в конце концов?

Бьёркенстам прокашлялся:

– Простите, господин Свенссон. Я только хотел спросить вас, где мой сын.

Выходит, при необходимости я тоже умею быть мелочным занудой.

– В полицейской машине, полагаю. На пути в тюрьму.

– А не могли бы вы… – Он осекся. Я поднял глаза. – Не могли бы вы замолвить там за меня словечко. – В глазах старика стояли слезы. – Собственно, с девочкой… Все это была не моя затея.

– Но вы ничего не сделали, чтобы этому помешать, – оборвал его я.

Когда я поднимался по лестнице, Крамфорс уводил Эдварда Бьёркенстама в машину.

– Свенссон… Свенссон… – причитал сквозь слезы старик.

– Я видел ваши железнодорожные модели, – отозвался я. – Оба варианта.

На несколько секунд он остановился, как будто что-то вспоминая:

– Но это была невинная шутка.

– Мне она не показалась смешной.

– Пойдемте, – поторопил старика Крамфорс.

В кои веки поднятый из-за ресепшена, он жаждал деятельности и не терпел никаких проволочек.

Каттис и ее долговязый муж стояли поодаль возле своих велосипедов. Ян провожал Эдварда Бьёркенстама долгим взглядом, в то время как его жена не спускала глаз с меня.

О, эти черные глаза запомнились мне надолго…

Дан Фрей и Боссе-рыбак сидели у рыбного домика с баночками пива.

– Классное шоу, Харри! – похвалил Боссе. – С тобой всегда весело.

Ларс Берглунд и Бритт-Мари Линдстрём направлялись к машине.

– Теперь вам обоим есть чем заняться, – сказал я.

– Прямо не знаю, с какого конца взяться, – ответил Берглунд. – Обязательно позвоню тебе, если возникнут проблемы.

– Конечно звони, – разрешил я.

Я снова поднялся в ресторан, допил оставшуюся в стакане водку и налил по новой. А потом попросил Симона Пендера принести несколько тарелок для креветок.

– На этом можно сделать хороший бизнес, – заметил Симон. Я не сразу понял, что он имеет в виду креветки. – Собственно, я давно об этом думаю.

Я расположился за столиком на площадке. Вечер обещал быть долгим. Эмма уже взобралась ко мне на колени. Она никогда не чистила креветки, но быстро научилась.

IX

Понедельник

Я проспал всего несколько часов, но не чувствовал себя усталым. Должно быть, сон получился достаточно глубокий, потому что я не помнил, был ли он кошмарным или нет.

Думаю, все-таки нет.

Я просто сел в кресло и уснул. Я уже не помнил, почему не лег в кровать.

Эмма спала на диване. Она лежала на боку, откинув одеяло. В ее волосах все еще болтался помятый белый бант.

Я поставил кофе, принял душ, надел рубашку и шорты и пошел к почтовому ящику за газетами. Гавань пестрела торговыми палатками, хотя площадка между ними была перегорожена лентой. На склоне все еще стояло несколько полицейских машин.

Почти вся первая страница была отдана под материалы Ларса Берглунда и Бритт-Мари Линдстрём о вчерашней стрельбе. Некоторые лица на снимках были микшированы, имен почти не называлось. Хотя установить, кто скрывается под семьей сольвикенских бизнесменов, не составляло труда, тем более что в нескольких местах Берглунд недвусмысленно намекал, что предстоящее расследование обещает быть сенсацией недели.

Всего-то недели? Мне казалось, этот скандал тянет на большее.

Берглунд получил и копии моих материалов. Я разрешил ему распорядиться ими по своему усмотрению. Юнна присылала еще, о Бьёркенстаме и Бертиле Раске. Я переправлял их Берглунду, уже не читая.

Даже если газета, куда писал Берглунд, висела на волоске и в любой момент грозила прекратить существование, заключительный аккорд обещал прозвучать достойно. Будущее самого Берглунда, во всяком случае, было обеспечено. Разоблачение одного из самых известных семейств Швеции! Да такой материал любое СМИ оторвет с руками.

Сам же я не чувствовал уже ничего, кроме усталости и желания послать все к черту.

Я сидел на террасе с чашкой кофе. Залив лежал, окутанный голубоватой дымкой, сквозь которую едва пробивалось солнце. День обещал быть жарким. Пара марихуановых самокруток к кофе – вот все, чего мне не хватало в то утро.

Внезапно мобильник засигналил, это ГГ прислал мне сообщение:

Что там у вас творится? СМИ беснуются, телевизионщики стоят на ушах.

Я ответил, что расскажу все по порядку, если только он заедет ко мне.

Не хотелось заходить в Сеть, но я не сомневался, что вечерние газеты пестрят снимками Бритт-Мари с комментариями Берглунда.

Однако нам с Эммой пришло время собираться.

Гавань сейчас кишела полицейскими, следователями и представителями СМИ. Я совсем не был уверен, насколько разумно брать Эмму с собой, но Линн Сандберг прислала за нами некую Эрику Данск с машиной, которая должна была доставить нас в полицию для дачи показаний.

Я вкратце изложил им суть вчерашних событий.

Из участка Эрика Данск отвезла нас в больницу к Эмминой маме.

Голова Осы Дальстрём была обмотана бинтами, взгляд блуждал где-то по комнате, так что говорила она немного. Зато надолго задержала ладошку Эммы в своей руке.

В этот момент я неожиданно получил эсэмэску от Бодиль Нильссон:

Можно нам с Майей к тебе заехать?

Я ответил:

В любое время.

Я не знал, насколько это серьезно, и сразу почувствовал себя виноватым перед Бодиль, о которой не вспомнил ни разу за последние дни.

Еще недавно Бодиль Нильссон была для меня всем, и я по тысяче раз на дню проверял свой мобильник в надежде обнаружить пропущенный звонок или сообщение от нее. Но Бодиль сама еще не понимала, чего хочет, и никак не решалась подать на развод. Кроме того, она совсем не была уверена, что девочке Майе нужен отчим.

Тогда мы решили подождать, предоставив жизни идти своим чередом.

Это сообщение было пробуждением от кошмара, весточкой из другого мира, нежели тот, в котором мы с Эммой только что побывали.

Поверит ли Бодиль в то, что нам пришлось пережить?

С другой стороны, за последнюю неделю мы с Эммой стали почти родными.

Я никак не мог понять, в чем здесь дело: притягивают ли меня криминальные ситуации или я притягиваю их. Так или иначе, за достаточно небольшой срок я оказался втянут в расследование двух громких преступлений, камня на камне не оставивших от мифа о пресловутом шведском благополучии. Стоит чуть поскрести глянцевую поверхность, как идиллия обнаруживает свою обратную сторону.

И я ее видел.

Однажды Эва Монссон объяснила мне разницу между полицейским и обычным шведским гражданином. «Полицейские не просто ступают по тротуарам, – сказала она. – Полицейские прорываются в иной мир и интересуются тем, что лежит за гранью».

Пожалуй, соглашусь.

Разок посмотреть в любом случае стоит.

Не знаю, когда Агнета Бьёркенстам заглянула туда впервые. В любом случае надеюсь, что теперь она счастлива.

Но одна мысль смущала меня в то утро: зло часто бродит среди нас, но мы его не замечаем или не обращаем на него внимания, потому что дьявол – господин со средствами и хорошим вкусом. Бертиль Раск и его жена принадлежали к высшему классу, так называемому оплоту отечества, но оказались нацистами. Трудно бывает раскусить таких людей, с их умом и положением в обществе. И все-таки они боятся. Стоя лицом к лицу со злом, предпочитают видеть в нем фантом, нечто нереальное, не осознавая, что сами давно уже стали одним из его воплощений.

Позвонив Кристеру Юнсону, организатору гастролей и своему старому приятелю, я застал его в Копенгагене. Он находился там с какой-то английской группой, больше известной в шестидесятые годы. Они играли в кабачках и пабах, причем из старого состава остался только один ударник, именно он и считался теперь звездой. Насколько могут быть звездами клиенты Кристера Юнсона, разумеется.

– Ты знаешь, как приготовить настоящую марихуану? – спросил я.

– А зачем тебе?

Судя по голосу, Кристер накануне вечером выкурил ее немало.

– Тут, в лесу, стоит теплица, и я знаю чья. Но эти люди… как бы тебе сказать… вышли из игры. Полицейские, конечно, сожгут все к чертовой матери, а жаль…

– Понял, – отозвался Юнсон и замолчал.

– Ну так что? – спросил я спустя несколько минут.

– Я думаю.

– Знаешь, тут у меня на примете есть литовские мальчики, которые могут собрать урожай. Но что делать с ним дальше, я не представляю.

– Понял, – повторил Юнсон.

– Продавать ничего не надо, – продолжал я, – а нам этого хватит до конца жизни. И всем твоим музыкантам, сколько бы их ни было.

– Мальчики, ты сказал? – перебил меня Юнсон. – Я не хотел бы впутывать в это дело несовершеннолетних.

– Не волнуйся об этом, – успокоил его я. – Это не твоя забота, как говорят в Литве.

– В таком случае у меня есть идея. Я перезвоню.

Не успел я завершить разговор, как в дверях появилась Эмма. Она спала в моей футболке с надписью «New York Dolls»[27]. В то утро она уже ни о чем меня не спрашивала, а просто подошла и взобралась ко мне на колени.

– Хочешь кофе? – спросил я.

Она покачала головой.

– Все закончилось. – Я погладил ее по волосам. – Теперь можно расслабиться.

– А что будет с Эдвардом и Вивекой?

– Думаю, их посадят в тюрьму. Почти уверен в этом.

– Это они убили моего папу или это сделал их сын?

Я задумался.

– Даже если они не убивали его собственными руками, то попросили кого-нибудь сделать это за них. Тогда их посадят за это.

Эмма замолчала и долго смотрела в окно на залив.

– Ты тоже меня бросишь? – наконец спросила она.

Это была та самая мысль, которую я упорно гнал прочь.

Боже мой, во что я ввязался? И как мне теперь выпутаться из этого, что делать с Эммой? А с Бодиль и ее дочкой? И с какой стати меня вдруг стала интересовать эта рассерженная исследовательница из Лунда, Каттис? Почему я полез в «Гугл» за ее адресом и телефоном? Мне показалось вдруг, она ничего не имеет против того, чтобы поиграть со мной немного, и я воодушевился.

– Я не хочу тебя бросать, – ответил я Эмме. – Но твоя мама скоро поправится.

– Ей придется нелегко, – вздохнула девочка.

– Все будет хорошо.

– Но сейчас у меня есть только ты.

– И это не так много, – рассмеялся я.

– Я серьезно.

– Знаю.

– Так ты оставишь меня?

– Ничего не могу тебе обещать, – вздохнул я. – Я так мало общался с детьми. Нам надо будет посоветоваться с кем-нибудь.

Тут я вспомнил, что рассказывала Эва Монссон на кухне Арне о своем детстве, и мне стало не по себе.

– Мы посоветуемся с кем-нибудь, – повторил я. – Но знаешь, я не подарок.

– Но я люблю тебя. – Эмма прижалась головой к моей груди и сказала, глядя мне в глаза: – Не хочу тебя терять.

– Все образуется, Эмма. Мы все устроим.

Я еще понятия не имел как.

– А тебе нравится Эва? – спросил я.

– Она милая, – сказала Эмма.

Тут за кустами что-то зашевелилось, и на площадку перед домом вышел Отто. Эмма сразу оживилась.

– Смотри-ка, собака! – Она показала пальцем.

– И я ее знаю.

Я совсем забыл о джек-рассел-терьере Вивеки Бьёркенстам. Я не видел его на празднике в гавани: должно быть, где-нибудь спрятался во время суматохи. Он покорно приблизился к нам, виляя хвостом, и выглядел довольно жалко.

– Если я не ошибаюсь, его зовут Отто, – сказал я.

Услышав свое имя, песик навострил уши.

– Отто, – повторила Эмма.

Он все еще выглядел испуганным, но, стоило Эмме с ним заговорить, потянулся и лизнул нам руки.

– Набери ему на кухне воды, – велел я Эмме. – У нас, кажется, еще остались сосиски в холодильнике. Он наверняка голоден.

Отто пил воду и угощался сосисками, которые мы с Эммой нарезали для него в миску.

– И его ты тоже бросишь? – спросила Эмма.

– Теперь у него нет хозяев, и о нем, конечно, надо позаботиться.

Раздался звонок. Кристер Юнсон, как всегда, был краток:

– И когда твои мальчики собираются за травкой?

– Думаю, они могут заняться этим в любое время. Конечно, лучше спросить их самих, но в принципе они люди свободные.

– Понял. – И положил трубку.

Потом я позвонил Арне, и мы с Эммой долго с ним говорили.

– Ты не приедешь к нам? – спросила она.

Но Арне ответил, что сегодня он пригласил на обед женщину, а потом собирается съездить с ней в Сольвикен. Эмма искренне порадовалась за старика. Действительно, голос его звучал бодро.

Насытившись, Отто устроился у меня на коленях вместе с Эммой. Я и сам не понял, как они поместились там вдвоем.

Потом появилась Эва, уставшая после бессонной ночи в полицейском участке.

– Эмма, ты завела собаку? – удивилась она.

– Я не знаю. Харри хочет бросить и меня, и ее.

Эва вопросительно посмотрела на меня. Я пожал плечами.

В полиции ей пришлось выдержать настоящий допрос: что делала в Сольвикене и почему имела при себе служебное оружие, хотя была не при исполнении. Эва отвечала, что все получилось случайно, что она давно меня знала и собиралась со мной отобедать, когда увидела эту сумасшедшую, Вивеку Бьёркенстам, которая намеревалась напасть на меня с ножом. Ситуация вынудила ее применить оружие.

– И ты почти не солгала, – заметил я.

– Но и не сказала всей правды.

– Люди сильно преувеличивают ее значение.

Эва скорчила гримасу:

– Все-то ты знаешь.

– Это был хороший выстрел.

– Я впервые в жизни применила оружие, – вздохнула она. – Не на стрельбище, я имею в виду. Сама не понимала, куда целилась.

Очевидно, психдиспансер был нужен Вивеке Бьёркенстам как прикрытие. Пятеро пациентов действительно проходили лечение, но оставшихся двоих держали там против воли.

– С этим еще не совсем разобрались, но количества взрывчатки и оружия, которое Линн обнаружила в подвале, хватило бы, чтобы провернуть в стране революцию.

Меня почему-то это совсем не удивило.

Я и раньше не сомневался, что Вивека Бьёркенстам, Бертиль Раск и юный Маркус Йифлуд пустят в ход оружие в любой момент, когда сочтут это нужным. Я успел лишь мельком просмотреть прессу, но статья о том, что противоиммигрантская партия окончательно разошлась со своим молодежным крылом, бросилась мне в глаза.

Я попросил Эмму принести газеты.

Там точно была фотография Маркуса Йифлуда. На ней он выглядел таким же малосимпатичным, как и в жизни, и рассуждал о том, что партия обуржуазилась.

– Хочешь есть? – спросил я Эву.

– Позже. Я страшно устала.

– Тогда, может, искупаемся?

– Да! – с радостью согласилась Эмма.

– Но у меня нет с собой купальника, – сказала Эва.

– Не страшно. Ведь лидер «Друзей Сольвикена» лежит в больнице с простреленной коленкой, и ты не хуже меня знаешь, кто об этом позаботился.

– В таком случае дай мне какую-нибудь рубашку.

– Поищи сама.

Эва была рада избавиться от одежды, которую не снимала почти сутки, и спустя несколько минут предстала перед нами в своих массивных полицейских ботинках и моей рубахе, которая доставала ей почти до колен.

Она была неотразима в этом наряде, или я тоже смертельно устал.

Потом переоделась Эмма, и мы двинулись в путь.

Эмма шла между мной и Эвой и тащила нас вперед.

– Как медленно вы ходите, – возмущалась она.

А мы раскачивали ее за руки. Отто путался под ногами и вилял хвостом.

А я не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что через несколько минут наконец увижу инспектора Эву Монссон голой.

Если повезет.

Благодарности

Как всегда: Малин Сведберг, полицейскому, телеведущей и непревзойденному полузащитнику футбольной команды в прошлом. Хотя я совсем не уверен, что она одобряет все действия Эвы Монссон в этой книге.

А также тем, кто вдохновлял меня и давал ценные советы:

Стефану Альфельту, Перу-Андерсу Бробергу, Чьену-Чунгу Вангу, владельцу ресторана «Кин-Лонг» в Мальмё, Ульфу Эггерфорсу, Патрику Экваллю, Перу Гессле, владельцу кафе «Грэммерси», Лене Граверсен из «Сведбанка» и «Грет-Джонс-кафе», Марку Ибольду, Тумасу Юханссону, Биллу Йудкинсу, Линусу Карлссону, Перу-Видару Лундбергу, Паулюсу Масилису, Николинн Нильссон, Нильсу-Петтеру Нильссону, Тумасу Пагдену, Хелен Расмуссен, Андерсу Свенссону, Агнес Тор, Стефану Веттайнену, Хенрику Веттину, капитану порта в Арильде, Михаэлю Вольфу, Бьёрну Эстерлингу, рыбаку из Арильда.

Сноски

1

Блюзовый боров (англ.) – Здесь и далее примеч. перев.

2

Джон Мейолл – британский музыкант, патриарх британского блюз-рока.

3

«Люди и разбойники города Кардамона» – сказочная повесть норвежского писателя Эгнара Турбьерна.

4

Spotify – сервис, предлагающий легальное прослушивание музыки. Был запущен в Швеции в 2008 г.

5

«Сюстембулагет» – сеть алкогольных супермаркетов в Швеции.

6

Роллатор – опора-ходунок для облегчения самостоятельного пешего передвижения, трех– или четырехколесная тележка с ручками, может быть оснащена багажной корзинкой, сиденьем и так далее.

7

«Статойл» – крупнейшая нефтегазовая компания Норвегии.

8

Rus (шв.) – опьянение, подпитие.

9

Нильс Поппе (1908–2000) – шведский киноактер. Солдат Бом – герой одноименной комедии 1948 г. шведского режиссера Ларса Чельгрена.

10

Мидсоммар – праздник летнего солнцестояния в Швеции.

11

«Тайская еда навынос» (англ.).

12

Нейл Янг – канадский рок-певец и гитарист.

13

Стюреплан – площадь в центре Стокгольма, где сосредоточены фешенебельные ночные клубы, бары, рестораны и так далее.

14

«New Kids» – голландское комедийное скетч-шоу.

15

«Небо за углом» (Himlen runt hörnet) – песня Мауро Скокко, известная в исполнении шведской певицы Лизы Нильссон.

16

«Лассе Стефанц» – шведская музыкальная группа, известная танцевальными шлягерами.

17

«Элвис покинул здание» (англ.) – американская комедийная криминальная мелодрама 2004 г. режиссера Джоэла Цвика.

18

BSS (шв. Bevara Sverige svenskt, «Сохрани Швецию шведской») – шведская националистическая организация, созданная в 1979 г.

19

Бьёркенстам здесь? (нем.)

20

Да, там, дальше (нем.).

21

Было время (англ.).

22

Сейчас ты замужем, а со мной могло быть так здорово… (англ.)

23

Те же, но другие (англ.).

24

Катящиеся камни не собирают мох (англ.).

25

«Gyllene Tider» («Золотое Время») – шведская поп-группа.

26

«Хочу иметь собственную луну» («Jag vill ha en egen måne») – популярная песня Тэда Гэрдестада на стихи Кеннета Гэрдестада.

27

Американская прото-панк-группа 1970-х годов.

Content

Матс Ульссон
Когда сорваны маски

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Благодарности

Сноски