Ксения Спынь

Дальний свет

Не сердитесь за грустный конец и за слов моих горестных хмель.

А. Вертинский

Часть I

Из незапечатанного письма

У каждого своя уязвимость, своя точка разлома. У Софи это была её огромная самонадеянность, что и позволяло мне находиться рядом с ней и много лет оставаться вне подозрений: как величина заведомо несопоставимая с Её Величеством, я просто выпадала из её мыслей и списков. У Феликса это зазор между понимаемым и декларируемым. Пока он может утверждать только то, во что хочет верить, он в безопасности — но понимает он куда больше. У меня же это отсутствие смысла. С тех пор, как закончилась служба у Нонине и нет больше тысяч мелких шагов, которые нужно совершить без ошибки, я не знаю, что делать дальше.

Китти [начата заглавная буква фамилии и тут же зачёркнута]

1

Они воздвигали флаг.

Но флагшток стоял как-то криво, и флаг кособочился.

— Ну не видите, что ли, что неровно?

Никто не обратил внимания; некоторые только привычно кивнули, как всегда, на его возглас. Будто и не было Главной площади, не было стены, не было «люди, я в вас верю!»

Первое здание, законченное уже в новую эпоху… Он вспомнил, как хорошо здесь было в мае: когда они стояли на недостроенном этаже, а сверху лилась лазурь вперемешку с апельсиновым солнцем, и казалось, что впереди совсем другой, лучший мир.

Красный лоскут тяжело колыхался в грифельно-пасмурном небе.

— Он же так съедет, вообще упадёт с крыши! Вы его не закрепили даже толком.

Талоев, парень из рабочих, нетерпеливо и раздражённо обернулся:

— Так давай, сделай как надо! Что ты раскомандовался?

— Ну пустите тогда, дайте я.

Остальные расступились и не стали мешать. Феликс опустился к основанию флагштока, попробовал разогнуть закрученную жёсткую проволоку. Пурпоров из-за плеча предупредил:

— Руки обдерёшь.

— Да хрен с ними.

Флаг он в итоге чуть не уронил, но всё же подхватил вовремя. Впрочем, отдать его другим уже не возражал.

Отступив от них, он медленно отодвинулся к краю, облокотился на ограждающий бортик. Здесь же стоял Пурпоров, но Феликс не взглянул на него: не хотелось увидеть нарочито понимающую жалость, с которой, он чувствовал, тот на него смотрит.

— Ничего, скоро всё будет как надо, — уверенно пробормотал Феликс.

Тучи тянулись над крышами и шпилями, сколько хватало глаз. Вдалеке блёклой лентой лежала река, ещё дальше, через мост, угадывался стеклянный шар с очертаниями континентов.

Послышалось тарахтенье: внизу, прямо к зданию, подкатила небольшая чёрная машина. На такой допотопной колымаге ездил только один человек в городе.

Феликс дёрнулся было, обернулся к Пурпорову:

— Если будет что-то совсем срочное, позвонишь мне?

Тот, прикрыв глаза, будто совсем не видел автомобиля, кивнул.

Феликс быстро спустился. Китти уже вышла из машины и стояла рядом с ней, сосредоточенно оглядываясь по сторонам. Будто забыла, что дальше.

— Давно не виделись, — он ловко и незаметно проскользнул к Китти со стороны, приобнял за плечи. — И что ты здесь ищешь, интересно узнать?

Китти не улыбнулась в ответ:

— Тебя.

2

Им не надо было договариваться, куда идти. Оба уже знали.

«Рассадник» — как когда-то называли ГУЖ рьяные приверженцы Нонине — в середине октябрьского дня был тих и не пестрел народом, только иногда по одиночке мелькали студенты у дверей или под окнами. Эти люди наверняка бы оскорбились, именуй кто рассадником их, и уж конечно не стали бы с хохотом подхватывать подобное название, как это сделали в годы Феликса и Китти. Да и про «башню» — западный флигель — они похоже не знали или нашли себе места посимпатичнее.

Здесь всё было по-прежнему. Старая лестница пологим винтом, в окнах наверху — цветные стёкла, через которые мир кажется красным, оранжевым или синевато-сизым. Когда-то «башня» исполняла роль беседки. Теперь едва ли кто-то мог здесь помешать.

— Так что? — спросил Феликс.

Китти помолчала немного.

— Лаванда.

И это вместо всяких объяснений.

— Что — «Лаванда»? — Феликс нервно пожал плечами.

— Что ты про неё скажешь.

— Ну а что я про неё могу сказать. Лаванда как Лаванда, со своими причудами. Не самый плохой вариант. Получше многих, — он отвёл взгляд.

Китти выжидательно смотрела большими карими глазами: не будет ли продолжения. Не дождавшись, заговорила:

— Как тебе её последняя инициатива.

— Ты про «реформу истории»?

Китти кивнула.

Феликс отвернулся, перешёл от окна к окну (из зелёного в рыжее).

— Девочка дорвалась до власти, — заговорил он негромко. — Впервые в жизни почувствовала себя чем-то значимым. Вот и отрывается теперь. Это пройдёт. Между прочим, нам повезло, — он снова резко развернулся к Китти. — Повезло, что живых людей это не затрагивает, только старые бумаги и учебники истории, если таковые ещё останутся. Это всегда можно будет откатить назад.

Китти покачала головой:

— Лаванда не откатит. И ты это знаешь.

— Послушай, — он напряжённо рассмеялся, — она всё ещё моя кузина. Это же не чокнутый диктатор вроде Нонине. Я всегда могу прийти, если её сильно занесёт, и что-то ей объяснить…

— Поэтому она не принимает тебя уже два месяца?

Все слова пресеклись; Феликс замолчал.

— Зато Гречаев к ней вполне вхож, — продолжила Китти как ни в чём не бывало.

Он глубоко вдохнул, отбил дробь по подоконнику.

— Можно было этого не делать.

— Чего?

— Можно было не бить по больному.

Китти с невинным вопросом подняла брови:

— Что такое, мы так не любим правду?

— Ладно, давай, — Феликс оторвался от своего окна и вступил в её сизоватую синь. — Да, не принимает. Не знаю, почему. Наверно, что-то не так сделал… может, был не слишком убедителен. Знаешь, что: я сейчас ещё раз попробую. Напишу ей в письменном виде, если она так хочет. Потому что у меня к ней тоже есть претензии, другого рода. И я их до неё донесу.

В углах рта Китти залегла знакомая полуулыбка-полуусмешка, за которую Феликс иногда её ненавидел.

— И она тебя послушает.

— Если не с первого раза, то со второго или с третьего. Всё устаканится постепенно, ну серьёзно.

— Ты ещё не понял? — Китти покачала головой. — До тебя не дошло? Что это только начало. Дальше всё будет только хуже.

— Ты это твердишь с самого выпускного, — пробурчал Феликс.

— Но ведь так и есть.

— Знаешь, что! — повернулся он к Китти. — Иди ты…

Не закончив, метнулся к лестнице.

Не двигаясь пока с места — нет никакой надобности — она подождала, пока Феликс сбежит вниз. Три поворота винта, примерно по десять ступенек — слышимость отличная, можно даже не смотреть.

Первый. Второй. Третий… А теперь дверь на выходе.

Правильно, об косяк её со всего размаху!

Китти чуть усмехнулась:

— Истерик.

3

Вечер был закреплён за студией — пусть не для главного канала, но эфиры никто не отменял. После Китти задержалась передать инструкции на завтра Павлику, своему коллеге: он очень старался, но по неопытности вкупе с обострённым чувством ответственности обязательно где-нибудь портачил. Домой она вернулась ближе к ночи.

Мама ещё не ложилась, заканчивала возиться на кухне.

— Китти, тебе там пришло что-то, — она между делом кивнула на пачку бумаг на столе.

— Спасибо.

Квитанции, какие-то старые извещения, потерявшие всякий срок… Межу ними заслуживал внимания белый запечатанный конверт. Китти оглядела его: никаких надписей. На ощупь — открытка или фотография. Китти осторожно вскрыла конверт и вытащила фото.

Вольдемар Замёлов, сразу после своего убийства.

Внешне невозмутимо, Китти внимательно рассматривала снимок. Тут надо бы понять; по возможности, припомнить всё, что имеет отношение.

Она помнила… Тогда тоже был октябрь, и она тоже возвращалась около полуночи… Впрочем, нет — ещё раньше, за несколько дней, Замёлов заглянул в приёмную, Китти как раз составляла плановый отчёт. Замёлов замешкался на мгновение: ясно было, что её присутствие здесь не входило в его планы. Однако уже в следующую секунду он сделал вид, что это всё равно и ничем не мешает, Китти точно так же сделала вид, что слишком поглощена бумагами, чтоб обратить на него внимание. Когда вместе работают естественные враги, надо уметь проявлять деликатность.

Окно от секретарского стола заслонял небольшой, но широкий фанерный шкаф с папками (сквозные просветы заставлены традесканцией). За этой перегородкой и скрылся Замёлов. О шкафе напротив стола — в лаковых дверцах всё отлично отражалось для Китти — он, видимо, позабыл.

Замёлов прошёл к окну, бдительно бросил взгляд по сторонам перед тем, как достать бумагу. Достав же, быстро пропихнул её в крупную угловатую шкатулку, что стояла на подоконнике — в щель между крышкой и задней стенкой. Бумага стукнулась о дно с отчётливым хлопком. Такой бы Китти услышала, даже если бы и вправду работала, не отвлекаясь. И, поняла она, Замёлов знает, что она услышала.

Вернувшись из-за перегородки, он деланно игриво облокотился о стол Китти, поинтересовался, чем она занята (не забыв о том, как мило она выглядит сегодня). Китти, столь же искренне улыбаясь, отвечала нечто вежливое и маловразумительное, когда в приёмной вдруг появилась Нонине. Резко хлопнув дверью, она почти что отпихнула Замёлова от стола.

— Отвали от девушки. Китти, пошли, поможешь мне с конференцией.

Тогда Софи ещё готовилась к публичным событиям загодя, за несколько дней.

В вечер же после конференции Китти действительно возвращалась поздно, почти к полуночи. Оставив машину на стоянке, она шла вдоль трассы: справа — небольшие ухоженные домики окраины, слева — пустая дорога, в свете дальних фонарей поблёскивал влажноватый асфальт. Позади вдруг послышался нарастающий шум, трассу залил свет фар — слева выдвинулась громадная туша грузовой фуры.

Здесь, мелькнуло в голове. Так ведь это обычно и делается. Инстинкт подсказал, что не стоит в таком случае доходить до дома. Прижав все бумаги к груди и закрыв глаза, она встала на месте.

Свет залил пространство даже сквозь веки, потом с шумом унёсся вперёд. Китти открыла глаза.

«Ну не будут же они стрелять в тебя здесь, на улице. Сейчас не те времена».

Она вспомнила про камеру по ту сторону дороги, прямо напротив. Хороша дурочка-секретарша: встала на ровном месте, как будто заподозрила вдруг что-то — с чего бы, в самом деле? Пока это не привлекло излишнего внимания, Китти, словно ничего не было, зашагала вперёд.

«Скоро станешь таким же параноиком, как твоя хозяйка».

Дома всё было спокойно. Мама смотрела телевизор.

— А, Китти, — она обернулась на звук двери. — А я уже волновалась.

— Что-то случилось?

— Так этого, вашего, — мама кивнула на телевизор, — застрелили.

— Кого? — не поняла она.

— Этого же… — мама, казалось, усиленно пыталась вспомнить непривычное имя. — Замёлова.

— Вольдемара?

— Да. Да, его, точно. Представляешь, просто кто-то застрелил на улице, прямо возле его дома.

— Когда?

— Да вот буквально полчаса назад передали… — мама указала на телевизор, с сомнением посмотрела на Китти. — Я думала, ты знаешь.

— Нет, я как раз ехала в машине. Не включала радио.

(Перерыв, конечно, должен был закончиться, но она никогда не думала, что это будет Замёлов. Ему-то Софи как раз симпатизировала — пусть по временам он и заигрывался с ней в фамильярность. Не спасло).

— Ну, наверно, найдут, кто, — мама задумчиво поглядывала на телевизор. — Всё-таки большой человек…

— Да, — кивнула Китти. — Думаю, найдут.

Она прошла к двери в свою комнату.

Мама обернулась, отвлёкшись от экрана:

— Ужинать будешь?

— Попозже возьму себе что-нибудь.

Китти притворила дверь, опустилась на кровать. Взглянула на часы на стене.

Они тихо тикали — была уже четверть первого. Полчаса назад она как раз шла вдоль трассы.

Китти легла на кровать, с головой накрылась одеялом.

«Я следующая. Может, и Кедров, но скорее, я».

Руки отпустили одеяло, сложились на груди. Не мигая, не двигаясь с места, Китти смотрел в темноту над собой — низкий непрозрачный свод.

«А в гробике, наверно, хорошо. Лежишь себе спокойно… Все приходят, говорят о тебе разные хорошие вещи… приносят цветы».

«Так, ну прекрати, — она перекатилась набок, зарылась в подушку. — Тебе завтра ещё в глаза ей смотреть».

…Китти аккуратно закрыла изображение конвертом (мама ещё была на кухне), перевернула фото. На задней стороне неидеально, но вполне разборчиво ручкой было выведено: «Для Китти: день икс». Больше ничего, только эта маленькая пометка.

День икс… Годовщина совсем скоро.

И что-то ещё — что-то не так с фотографией. Китти так же перевернула её обратно, открыла снимок.

Через минуту она поняла: нет людей. Нет никого вокруг, нет и ограждающих лент: на всех известных, дошедших до публики фото, они были. А вот и портфель, которого при Замёлове не обнаружили.

Это было снято сразу после. Кто-то зачем-то сделал снимок ещё тогда, теперь же — тот или кто-то другой — прислал ей. Кто-то знает, что она знает.

— Жаль, ничего так был человек, — заметила Софи, с грузным изяществом подпирая край стола и попыхивая сигаретой. — Как думаешь, кто?

— Кто бы это ни был, я уверена, он ответит перед Вашим Величеством, — спокойно ответила Китти.

Софи усмехнулась:

— Да уж, куда денется.

Она собралась было уйти к себе, но задержалась ещё раз:

— Кедрову я на сегодня дала отгул, но если появится, пусть зайдёт ко мне.

— Да, Ваше Величество.

На секунду она поймала взгляд Софи. «Ну, ты же понимаешь, что я знаю, что ты всё понимаешь», — как бы говорил он.

— Там что-то не так, Китти?

— Нет, всё в порядке, — она сложила фото обратно в конверт, обернулась к матери. — Мам, а ты ещё общаешься с той своей подругой… Которая уехала?

— На днях переписывались, — та пожала плечами. — А что?

— Если бы ты, допустим, поехала заграницу, например, в их город — она согласилась бы тебя принять?

— Не знаю… Она звала навестить, но всерьёз мы не говорили… Подожди, ты хочешь, чтоб мы уехали за границу?

— Чтоб ты уехала.

— Нет, ну как так… — мама нахмурилась, раздражённо помотала головой. — Я чтоб уехала, а ты…

— А я останусь. У меня завтра выходной, я отвезу тебя в аэропорт.

— Может, хотя бы потрудишься объяснить мне, что происходит? — притворяясь, что сердится, она села к столу. — С чего вообще все эти разговоры…

— Мама, — Китти села напротив, сжала её руки в своих, — я тебя всегда слушала. Послушай теперь ты меня. Тебе просто сейчас надо срочно уехать. Это на время. Когда всё образуется, я дам тебе знать.

Та уже более неуверенно покачала головой:

— Но там же надо на что-то жить, как ты это себе представляешь…

Китти улыбнулась уголками рта:

— А что, ты потратила уже все деньги, что были за эти пять лет?

— Нет, конечно. Но…

— Что? Тебе они там нужнее. Я перешлю. Когда нормально обустроишься и всё получишь, отправь мне телеграмму.

Задумчиво и сосредоточенно рассмотрев весь стол, она вскинула на Китти тревожный взгляд:

— Это что-то с политикой? Да?

Китти кивнула.

— Но ведь… теперь же всё нормально. Разве нет?

— Мама, ну ты же умный человек. Ты знаешь, что всё не так, как показывают по телевизору.

Та медленно покачала головой:

— Ты мне никогда ничего не рассказывала.

— Не время было. И сейчас тоже долго и не к месту. Когда вернёшься, я тебе всё расскажу. Если ещё захочешь.

Мама поднялась было согласно из-за стола, но тут же перехватила её руку и настойчиво уставилась в глаза.

— Китти, ответь мне честно: тебе что-нибудь грозит? Какая-то опасность?

— Нет, — Китти спокойно покачала головой. — Просто тебе сейчас лучше держаться от меня подальше. А так всё нормально.

Лгала она всегда хорошо.

4

Заканчивалась посадка. Пригнувшись к рулю и сложив на нём руки, Китти следила через мелкую сетку забора за самолётом в отдалении: спонтанная стоянка тут почти напрямую выходила к полосе, но формально оставалась за территорией аэропорта. Здесь почти всё. Нельзя однако прежде времени терять бдительность.

Она раздумывала, стоит ли связываться с отцом, чтоб предупредить и его, не сделается ли от того только хуже. Китти не знала, где он сейчас и какая теперь у него жизнь. Последний раз они пересекались аккурат после университетского выпускного, с тех пор Китти его не видела.

…Вечер был тёмен и прохладен, несмотря на лето. Китти спустилась с лестницы, быстро подошла к представительному чёрному авто, которое заприметила из окна. Она угадала: за рулём сидел отец.

— Здравствуй, солнце, — совершенно ледяным тоном. — Садись.

Она села рядом с отцом, на переднее пассажирское. Подождав, пока она зароет дверь, он завёл мотор.

— Мы куда-то поедем? — насторожилась Китти.

— Недалеко. Отъедем за угол.

Они действительно остановились на углу.

— Скажи мне, ты уже нашла себе работу? — тем же тоном, не глядя на Китти, поинтересовался отец.

— Ещё нет, я найду что-нибудь в ближайший месяц…

— Нет, это несерьёзно, — оборвал он. — Слушай так: у меня есть знакомый на телевидении, управленец на местечковом канале. Им нужен новостной диктор. Не особо что, но на первое время сгодится. Если и впрямь собираешься работать, я тебя порекомендую.

— Спасибо, папа, — Китти слегка склонила голову.

— Ну вот и чудненько. Значит, договорились, — он обернулся с каким-то неопределённым движением. Китти отстранилась от его руки — ближе к дверям.

— Да ладно, — фыркнул он. — Как будто я когда-то бил тебя всерьёз.

Китти лишь продолжала холодно смотреть на него от дверей.

— Ну, как знаешь, — будто бы утратив всякий интерес, отец поискал что-то в карманах, вытащил крупную купюру, передвинул по панели к Китти. — Матери передашь?

— От тебя она не примет. А я не смогу объяснить, откуда они взялись.

— Что, сильно гордая стала? — усмехнулся он. — Так и убивается на своих подработках? Дура…

— Ничего, папа. Мы справляемся.

Уловив, по видимости, этот отзвук металла, он перестал усмехаться и как будто взглянул с любопытством. Впрочем, тут же отвернулся.

— Ладно, поедем. Подброшу тебя хотя бы.

— Благодарю, но я дойду сама, — Китти вежливо кивнула и вышла из машины.

Уже в отдалении она услышала его удовлетворённое: «Моя дочка».

…Мама взобралась по трапу; перед тем, как войти, остановилась и помахала Китти рукой.

«Дурочка!»

Китти быстро высунулась из окна, наскоро помахала в ответ. Как на иголках возвратилась за руль: только этого не хватало — привлечь сейчас внимание.

Скоро дверь закрылась, и трап отъехал. Самолёт, ускоряясь, понёсся по полосе. Ещё пять минут — и он взлетел.

Китти с облегчением выдохнула (по привычке так, чтоб никто не заметил).

К машине подошёл полицай.

— Паркуемся в закрытой зоне?

— Закрытая за забором. Здесь можно стоять.

Голос у того демонстративно похолодел.

— Документы.

По-прежнему глядя в невидимую точку впереди, Китти протянула права и паспорт.

Полицай проглядел их, как будто чему-то обрадовался.

— Так-так, Китти Башева… Что это мы делаем возле аэропорта?

— Это запрещено?

— А вы, может, за границу собираетесь. Кто вас знает.

— Нет, не собираюсь.

Она устала, и ей было всё равно.

— Оружие, наркотики, запрещённые материалы имеются?

— Нет.

— Так-таки и нет, — протянул он.

— Можете обыскать.

Тот замешкался, после, растеряв где-то по дороге свою язвительность, заявил:

— Не требуется.

Передал документы обратно. Совсем мальчишка — похоже, ещё младше неё.

— Спасибо, — холодно-вежливо ответила Китти и, заведя мотор, покинула площадку у забора.

Ну вот, началось. Пятый раз за неделю. Кто-то что-то имеет против неё. (Трасса была пуста, и Китти прибавила ходу). Лаванда? Не её манера.

Тогда кто?

5

Музыкальную шкатулку она заполучила чуть позже и даже почти не специально.

Прошло около двух недель с памятного события, когда Нонине внезапно появилась в приёмной. Вид у Софи был весёлый и несколько загадочный: будто она скрывала что-то и сейчас собиралась объявить. Она придвинулась к секретарскому столу:

— А ты помнишь, что у нас завтра праздник?

— Да, Ваше Величество? — откликнулась Китти, на всякий случай слегка обозначив вопрос.

— Как же, День демократии, — Софи изобразила радушную улыбку. — Что тебе подарить?

— Благодарю, Ваше Величество, но думаю, мне ничего не нужно…

— Ну как так — «ничего», — отмахнулась Софи. — Нет, такой день… Я просто не могу тебе ничего не подарить. Выбирай.

Она властно оперлась ладонью о стол Китти, в глазах мелькнул зеленоватый насмешливый огонёк:

— Или я выберу на свой вкус.

Что на этот раз будет в её вкусе, узнавать совершенно не хотелось. Китти помедлила немного и всё же решилась рискнуть.

— Если вы будете так добры, Ваше Величество… — она для вида замялась. — Мне всегда нравилась та шкатулка, что стоит на окне.

Софи с любопытством приподняла брови, исчезла за шкафом-перегородкой. Почти сразу вернулась со шкатулкой в руке.

— Эта? Ну, лови, — она бросила вещицу. Китти успела поймать её налету.

Софи усмехнулась:

— Могла бы сказать, я бы тебе её и так дала, — она тряхнула головой и прошагала к выходу.

— Благодарю, Ваше Величество.

Возможно, кто-то знает про шкатулку (про то, что в ней). Тогда, конечно, нет смысла оставлять свидетеля.

Китти припарковала на стоянке свою маленькую чёрную машину. (Ещё один подарок Софи: «Ты же, кажется, водишь? От моего прежнего секретаря машины не осталось, к сожалению… Там в гараже стоит какая-то железяка. Если заведётся, можешь забрать себе»). Дальше пошла пешком. Можно и не стеречься особо: если им действительно нужно кого-то убрать, они его уберут. Вопрос времени.

Возле этого фонаря её тогда окликнул Кедров. По этой дороге они шли рядом, ведя самый откровенный — и всё же лживый до мозга костей — из всех своих разговоров. И лучше считать, что это был последний раз, когда Китти его видела. (Её до сих пор начинало мутить от запаха дыма).

А вот здесь уже дом. Китти оглянулась: в свете фонаря — в полусвете, на границы с темнотой — как будто кто-то стоял. Она подождала немного, давая незнакомцу шанс, но тот не двигался с места. Может, и показалось. Может, никого. Китти развернулась и вошла в подъезд.

Кстати, — войдя в комнату, она зажгла свет — это ничего не меняет. Комнаты нижних этажей при включённых лампах просматриваются на отлично. Могут попробовать с улицы, пока она здесь.

Китти остановилась у стола перед окном, ещё раз достала из конверта присланную фотографию. Если задумывалось как угроза, то довольно странно кому бы то ни было так возиться с человеком масштаба Китти (особенно теперь, когда она не занимала никаких постов). Если же предположить… ну, допустим, попытку предупредить, то это странно ещё более. Что за тайные доброжелатели и откуда могли бы у неё появиться?

Китти была первой, кто вошёл в кабинет Софи, когда хозяйки уже не было.

Она задержалась за другими срочными делами и появилась в коридоре у кабинета много позже, чем ей бы хотелось. Однако, судя по всему, ещё никто не успел войти. Люди, завсегдатаи резиденции, толпились у закрытой двери, о чём-то тихо переговариваясь, и топтались на месте. Заметив Китти, все замолкли.

— Что-то не так, господа? — она аккуратно протиснулась между ними.

— Там… крысы, — пояснил кто-то.

— И что?

Те переглянулись друг с дружкой:

— Их там много…

— Откройте дверь, — кивнула Китти (ключа у неё не было).

— И они просто огромные.

— Да, прям какие-то монстры…

Китти прервала:

— Откройте, я войду первой.

Ей не стали возражать и пропустили внутрь (предусмотрительно прикрыв дверь следом). Китти, остановившись, быстро огляделась, чтоб оценить обстановку.

Никаких крыс тут, разумеется, уже не было: они не стали бы столько дожидаться. А вот на столе по-прежнему лежали бумаги и, главное, заточенный уголь. Китти подошла, чтоб быстро переложить его в карман — по пальцам, конечно, шарахнет, или ещё что, но это не смертельно, потом передаст в надёжное место…

Но, к удивлению, не шарахнуло. Вообще ничего. Уголь так естественно и охотно лёг в руку, будто этого только и ждал. Китти не подняла его, только сжала пальцами, постигая весь смысл этого нового открывшегося обстоятельства.

Ей никогда не приходило в голову, что она тоже может.

И пожалуй, есть кого и зачем, надо только хорошо всё обдумать, прикинуть последствия, чтоб не вышло перегибов. Но теперь ведь можно и изменить систему, изменить само общество в целом — ну, то общество, которое считает, что репрессий не было и что хорошо бы вернуть «чёрное время», общество глупых, ничего не понимающих людей… и ещё, конечно, тех сволочей из школы, тех, кто травил её — она же помнит всех поимённо — и особенно, тех подонков, из-за которых у неё ожоги от сигарет на левом плече; это так просто, только записать имена и дальше можно вообще ничего не делать, они сами — и именно так, как им не хотелось. Серьёзно, она ведь может им это устроить, она теперь вообще всё может…

Несколько мгновений она побалансировала на краю этой мысли, пробуя её притягательный сладковатый вкус. Затем едва уловимым щелчком пальцев оттолкнула амулет. Уголь откатился на край стола, упал вниз, меж досок пола. Ещё секунда — и он глухо стукнул где-то внизу, завершив полёт. Китти услышала и кивнула в ответ, прикрыв глаза. Наваждение прошло.

Спасибо, Ваше Величество, было и так слишком много ваших подарков.

Китти открыла глаза. По её наручным часам, прошло только около минуты.

— Кстати, их здесь нет, — громко сказала она для людей за дверью, упрятывая под жакет длинный список с именами, пока его никто не увидел. — А нет, одна ещё есть.

И в самом деле, острая мордочка появилась из угла, настороженно втянула воздух, затем уставилась с недовольством на происходящее.

Китти мило ей улыбнулась. Те из них, которые хвостатые, не умеют говорить, а значит, не представляют угрозы.

6

Ну, нет ещё — пока не закат. Осталось чуть-чуть, но пока — нет.

Феликс сидел под навесом небольшой кафешки и медленно тянул остатки кубы либре: на вторую хватило бы, но впритык, а сидеть здесь просто так — вообще не вариант. Всё Гречаев — уже сорок минут с назначенного времени. (На самом деле, и первую не стоило — перед встречей-то, но он просто обязан был как-то себе компенсировать, что всё катится к чертям).

«Катится»? Он сказал, «катится»?

Нет-нет, конечно же, нет. Ничего никуда.

Просто он отвык, какая она — обычная нормальная жизнь, когда она уже… наступила.

Сюда бы, конечно, хорошо компанию — обсудить дальнейшее, да просто поболтать обо всём. Хотя бы… ну хотя бы Рамишева. Впрочем, с ним это, по обыкновению, выглядело бы, как «я рассказываю, как всё на самом деле, а ты мне не возражаешь». (Порой Феликсу очень хотелось спросить: «Слушай, Витик, а если завтра я объявлю, что наше спасение — в абсолютной монархии, ты и тогда со мной согласишься?»)

В любом случае, Рамишев сейчас не в городе — где-то на югах. Пурпоров здесь, но от встречи отклоняется: сильно загружен, решает какие-то бытовые проблемы. Они это почему-то умели: переключаться на быт, обыденность, становиться обычными людьми. Просто… жить.

На самом деле, во всём Ринордийске — а может, и во всём мире — был только один человек, который если и не одобрил бы его, то, по крайней мере, говорил бы с ним на одном языке. (В какой это было книжке — что больше, чем любовь, необходимо понимание?)

Так, ну хватит, об этом человеке он думать не хочет и не будет. Что теперь, ей всё можно, что ли?

Феликс сердито оборвал мысли, огляделся по сторонам. Из глубин кафешки доносилась чуть приглушённая музыка — какая-то песенка из прежних времён. Вокруг столиков в кадках стояли цветы — алые, как кровавые взбрызги — но их, кажется, побило холодом за ночь. При свете-то ещё тепло…

— А, ну, день добрый, — напротив него за столик опустился Гречаев.

Феликс поймал взглядом высотку у того за спиной: величественный шпиль наверху солнце уже настойчиво обливало оранжевым.

— Вечер…

— Да-да, конечно, вечер, — торопливо согласился Гречаев. — Так ты хотел о чём-то поговорить? Мне сейчас нежелательно отлучаться надолго, но, скажем, полчаса для тебя есть.

— Полчаса по старой дружбе? — усмехнулся Феликс.

— Ну почему же… Я же знаю, что ты так просто не назначишь, — он внимательно и пытливо прищурился. — Так что у тебя было сказать?

— Мне нужно встретиться с Лавандой, — глядя в глаза, проговорил Феликс.

— Это да, но… — Гречаева будто что-то насмешило, и он сдержанно проскользил взглядом по столику, — причём тут я?

— Ну вот не хитри, — Феликс махнул рукой. — Понятно же, что ты пользуешься большим на неё влиянием.

— Н-не таким уж большим…

— И что к тебе она прислушается больше, чем если я сделаю официальный запрос.

— Мм… видишь ли, Феликс, — протянул Гречаев, будто перебирая на языке все слова из имеющихся. — Я ни в коем случае не хочу обвинять или наговаривать… Но согласись, ты во многом сам этому поспособствовал — что теперь она не хочет тебя видеть. Отношения родственников — это всегда палка о двух концах, а учитывая все обстоятельства… Ну, ты и сам понимаешь.

— Что? Что я не идеальный родственник? Что у неё полно причин меня не любить — начиная с того, что это я вытащил её в Ринордийск и втянул во всё это? Разумеется, я это знаю! Но она же всё-таки… — он поколебался, ища слово (официальный титул так и не был введён с самого июня). — Правитель. Она же должна понимать, что это касается всей страны. А не её претензий ко мне лично.

Гречаев как-то недовольно поморщился, будто разговор начал ему надоедать:

— Хорошо, я передам ей твою просьбу… Но что она согласится тебя принять — гарантировать, как понимаешь, не могу. Ты всё же очень сильно преувеличиваешь моё влияние на Лаванду, — он загадочно улыбнулся, покачал головой. — Она — вещь в себе. И, как я тебе когда-то говорил, человек во многом железобетонный.

7

Солнце скользило по тонкому ломтику мела в её руке: маленькая луна впитывала в себя большее и давала видеть — так чётко, так предельно ясно, что становилось удивительно и смешно, как никто не понял этого прежде.

Вся страна лежала перед ней, и можно было рассмотреть каждую былинку на лугах, каждый цветок среди лесного мха. Каждого человека в самом захолустном посёлке на краю северного моря.

Осталось немногое — протянуть руку и переправить. Ошиблись все те, кто вёл за собой: ведь никуда вести не надо. Нет никакого обещанного края, куда можно прийти, куда нужно добираться с трудом и потерями, словно через горные кручи, через дикую тёмную чащу. Мир надо менять кардинально на тех местах, где он лежит — везде, где исказилось, сгнило или росло криво с самого начала. Так перестраивают города, так перекладывают реки и направляют их в нужную сторону.

Теперь она знает, как.

Она даст им другую жизнь. Она даст им другую историю. Это будет совсем другой мир, не имеющий ничего общего с теми дебрями, из которых они пришли.

(«Очередное переписывание истории — о чём говорят власти и к чему готовиться гражданам страны», — надо же, какие заголовки мы стали озвучивать вдруг в эфире. «С вами была Китти Башева, удачного вам дня и приятных новостей»).

Они не видят и не понимаю пока, что так будет лучше. Люди вообще редко что понимают.

Она очертила пальцем краешек мела. Что-то сбилось. Будто какой-то изъян в идеальной белизне, в ровном полукружье-лодочке не давал свершиться планам до конца.

Лаванда задумалась, достала из ящика стола вторую половинку. С двумя ей думалось хуже, поэтому одну она всегда скрывала из глаз. Положив на стол обе половинки, она свела их вместе.

Зубчатая линия разлома была не толще волоска, но отчётливо выделялась на белом. Лаванда прислушалась: может, мел хотел ей что-то сказать. Нет, ничего, пожалуй. Вот разве что…

Лаванда откинулась на спинку кресла, задумалась ещё сосредоточеннее. Мел — не единственный, и где-то есть ещё четыре амулета. Про грифель, правда, в одной из тех исторических книг, которые она штудировала теперь постоянно, написали, что он был утрачен при сильном землетрясении много веков назад. Значит, остаются ещё три.

Это нехорошо: мало ли кто захочет воспользоваться в своих целях. А они ведь — не Лаванда, они не знают, как правильно…

Но уголь, между прочим, должен быть совсем близко. Надо прояснить это побыстрее, как раньше не пришло в голову.

8

Шёл мелкий противный дождь.

Феликс несколько раз свернул переулками и вышел в какую-то безжизненную промзону. Не выбирая дороги, пошёл прямо.

Сырость раздражала: лезла за воротник, стекала с волос в глаза и мешала смотреть вдаль. Впрочем, смотреть и так было особо некуда. Промзоны одинаковы в любом городе — металлические остовы и мёртвые серые коробки.

Хотя здесь было какое-то движение. Работали заводы, ежедневно впускали и выпускали тысячи людей и, наверно, что-то производили. На дальней вышке медленно мигали красные огни, из трубы над какой-то будкой шёл дым. Если теперь и впрямь настаёт новая жизнь (почему не настаёт… Лаванда меньше полугода у власти), то, возможно, здесь она и зарождается, здесь набирает оборот маховик, который понесёт их всех в светлое будущее…

Этот мир не нуждался в нём. На самом деле, уже никто не нуждался в нём — фрондёре-неудачнике, оставшемся на пустых и морально устаревших баррикадах. Специально выдумывают себе дела, чтоб лишний раз не пересекаться с ним, а если и встречаются, то брезгливо отводят взгляд. В самом деле, что вам ещё не нравится, господин Шержведичев? Теперь-то, кажется, всё как вы хотели?

(Вспомнился последний разговор с Лавандой. «Феликс, вообще-то я здесь правитель», — глаза леденисто-голубые и абсолютно холодные.).

Наверно, не стоило тогда говорить ей про семнадцать лет. Сказал бы кто ему на первом курсе, что ему «только» семнадцать…

Дорога привела его к рельсам и грубым линиям железнодорожного моста. Феликс выбрался на него, облокотился на невысокое заграждение и свесил голову, обозревая местность ниже. Вообще-то мост был не предназначен для людей, здесь ходили поезда. Впрочем, Феликс стоял достаточно далеко от рельсов.

Дождь припустил сильнее. Это становилось уже вконец неприятно — наверно, стоило возвращаться домой.

Он подумал над этим и понял, что не хочет домой. Равно как не хочет дальше стоять здесь. И вообще больше ничего не хочет.

По инерции — надо же на что-то смотреть — он оглядел долину внизу. Кажется, вон тот белый камень посреди строительного хлама — это обелиск. Феликс, конечно, слышал и читал о нём, но даже не мог вспомнить, бывал ли здесь когда-то.

Что ж, можно наконец спуститься и побывать, раз всё равно больше нет никаких планов.

Внизу Феликс пересёк площадку, остановился в нескольких шагах от обелиска. Камень потемнел и казался скорее светло-серым. Но надпись — «Жертвам Чёрного времени» — по-прежнему чётко выделялась на одной из граней. Феликс угрюмо оглядывал её исподлобья, гадая, что дальше. Он всегда чувствовал себя неловко в таких местах: не знал, что говорить, как вести себя… Впрочем, кто-то уже положил сюда две красные гвоздики. Странно, людей тут вроде не особо. А цветы ещё совсем свежие.

Во что они превратятся после дождя, хотелось бы знать. Феликс осмотрелся: камень сужался от низа к верху и не давал никакого укрытия. Переломает же или смоет…

Наконец он додумался и приволок со стороны мусорных куч длинный кусок шифера. Поставив его горкой и уперев одним краем в обелиск, он смог укрыть гвоздики: теперь навес защищал их от воды.

Вот так. Шифер потом можно будет легко откинуть. Феликс развернулся и, не оглядываясь больше, пошёл прочь.

9

Звонок Гречаева догнал его, когда он подходил к дому.

— Феликс, знаешь, я поговорил с Лавандой… Боюсь, она не захочет принять тебя.

— Хорошо, я понял, она не хочет меня видеть, — Феликс остановился у подъезда и предупреждающе поднял руку, будто собеседник мог его узреть. — Можешь тогда просто передать ей моё мнение? Я напишу, если хочешь. Или могу так сказать.

— Феликс, я представляю, какое у тебя мнение, — терпеливо, но настойчиво прервал Гречаев. — Вообще-то я не особо с тобой согласен — вот что касается истории… или по части централизации, не вижу в ней ничего плохого. И ещё, скажу тебе, прикрываться другими людьми, чтоб их посредством протащить свои идеи… это, честно говоря, не очень красиво.

Хотелось закричать: «А не напомнить тебе, Мишенька, как ты прикрывался мной, когда мы шли на штурм? Как ты руководил всем втихую, а если что, виноват во всём был бы я? Я, может, и не понял тогда сразу, но не настолько же я тупой, чтоб не понять сейчас!»

Вместо этого он только вяло отшутился, чтоб замять тему, и, поддержав ритуал вежливого прощания, разъединился.

Что он делает: деликатничает, чтоб сохранить ровные отношения, и с кем — с Гречаевым. Чтоб через него оставался хоть призрачный контакт с собственной кузиной — ах нет, простите, с госпожой Мондалевой, нашей правительницей. Ну и измельчал же он.

Хотя, возможно, и мельчать было нечему, подумал он злобно.

Был бы здесь не он, а Роткрафтов, тот, конечно, вёл бы себя по-другому. Роткрафтов не стал бы любезничать по телефону — он пришёл бы в резиденцию и так или иначе добился бы приёма, а уж там, будьте уверены, высказал бы всё, что считал нужным высказать.

Феликс запер дверь в квартиру. Даже вошёл в комнату. Тут его накрыло — почти, как тогда: когда не можешь даже вдохнуть, глотку сдавливает как железным обручем. Роткрафтова нет и никогда уже не будет. С этим надо смириться. Как и с тем, что прийти и излить душу больше не к кому. Давай теперь сам, парень, всё самостоятельно. Пора тебе уже повзрослеть.

Его немного отпустило; Феликс посмотрел на свои руки, заставил их не дрожать. Ну честное слово, равно как девочка-истеричка.

А ведь всё как будто даже нормально — он пренебрежительно огляделся, поймал взглядом часы на серванте. Как раз ровное время. Он машинально щёлкнул пультом, только следом поняв, что в общем-то незачем. Экран зажёгся, на нём медленно выступила незнакомая девушка — какая-то ведущая новостей.

Чёртов рефлекс. Сколько времени уже прошло. Феликс погасил экран.

Налетело то, о чём он не хотел думать: как после долгого разбора зимней практики они встречаются в коридоре.

— Вернулась? — говорит он с усмешкой и только тут понимает, что весь этот месяц скучал по ней. Поддавшись эмоциям, порывисто обнимает её — ещё просто по-дружески. Она вся деревенеет, превращается в статую, и лишь затем скованно, непривычно обнимает его в ответ.

И другое: они стоят у исчёрканной буквами сырой стены. Вечер переходит в ночь, камеры здесь не должны увидеть.

Он закуривает сигарету. Китти поднимает руку в заграждающем жесте:

— Не дыми на меня.

— Ты, кажется, раньше не возражала.

— Софи учует.

— Она же сама курит, — фыркает он.

Китти изображает улыбку краешками рта.

— Она курит немного другие сигареты, Феликс.

— Неужели заграничные?

— Каракас, — она кивает. — Ей специально привозят.

— Ну что ж… — он тушит сигарету, прячет в карман. Китти замечает это жест.

— Экономишь?

— Приходится.

Она замолкает ненадолго перед тем, как заговорить.

— Если будет совсем трудно, скажи — я…

— Что, с ума сошла? — обрывает он. — Думай, что предлагаешь!

— Для твоего же блага, — Китти пожимает плечами.

А всё-таки, было что-то в тех временах, в их постоянной настороженности и ожидании грядущей схватки. Всё должно было закончиться тогда, на стене — когда в момент экстаза он понял, что всё правильно, так и должно быть, на искреннем и взывающем «люди, я в вас верю!» А что теперь? Сколько ещё лет наедине с пустотой?

Феликс зашвырнул пульт в кресельные подушки, потом ничком упал на диван.

Нахрен так жить.

10

Китти вернулась, стряхнула воду с чёрного зонтика, прежде чем поставить его в угол. На ходу развернула полученную телеграмму, в свете от торшера прочитала:

«всё получилось тчк целую зпт мама».

Из привычной предосторожности Китти сожгла телеграмму.

Вот и с этим закончено. Не переодеваясь, она подошла к окну, выглянула наружу, забыв, зачем ей это.

Поход к камню вымотал её на сей раз. Может, было бы иначе, слышь она по-прежнему голос с той стороны, но он уже долго и долго молчал. Остался только другой. Наверно, пять лет в секретарях у верховных правителей не проходят даром.

Снаружи тянулась ночь: сизоватая, дымная, когда свежий ветер спорит с горело-электрическим запахом бегущих где-то трамваев. Городская бледно-серебристая луна — священный диск меж рогов древней богини, по ошибке оказавшийся здесь — зависла над тонкими скалами многоэтажек.

Такая же ночь была и тогда — когда после смерти Софи Китти осторожно вскрыла нижний отсек шкатулки и всё же распечатала давно хранившиеся там бумаги. (До того только видела конверт, но поостереглась его повредить: если Софи о нём знала и просто проверяла, знала ли Китти, то могла и затребовать шкатулку обратно — посмотреть, всё ли на месте). Что ж, бумаги рассказали много интересного. Но для чего оно теперь…

Ничто уже, на самом деле, ни для чего. Так было и будет: в этом хороводе нет «своих» и врагов, и, если присмотреться в прорези масок, все лица здесь едины. Колесо идёт своим чередом, им ничего не дано изменить — ни ей, ни Феликсу. Разве что засвидетельствовать, как любопытный факт. Почему бы и нет, в самом деле: им определённо больше нечем заняться.

Это превращалось в игру — бесцельную, бесконечную; её невозможно выиграть, из неё нельзя выйти.

Нет, на самом деле, минимум один способ есть — лёгкий, быстрый и очевидный. Китти села к столу, выдвинула ящик: здесь хранился пузырёк, нетронутый ещё со времён службы.

Даже два (в том же ящике чуть дальше лежит пистолет).

Так, а теперь задвинем ящик, и давай по-нормальному, без глупостей.

О чём она думала перед этим… Пока служила у Софи, всё могла держать в голове. Теперь же то и дело что-то упускает. Будто идеально работавшая до сих пор машинка всё-таки сломалась.

Ах да, Феликс.

С Феликсом на самом деле всё просто, можно даже ничего не предпринимать. Ещё одна его уязвимость (которую Китти нигде не упоминала, потому что это могло быть кем-то использовано) — он не выносит одиночества. Значит, скоро явится сам.

Она встала из-за стола; не раздеваясь, прилегла на подушку. Может, сегодня всё-таки удастся заснуть, хоть ненадолго.

Почти тут же троеточьем раздался дверной звонок. Китти приподняла голову.

— Раньше, чем я думала.

11

— Да я это, я! — бросил в ответ Феликс. Нафига она вообще спрашивает: кто ещё в новые времена будет вызванивать традиционный позывной подполья.

Китти открыла дверь — как всегда, безупречно элегантна и глянцева. Час ночи.

— Заходи, — она отодвинулась от дверей. — Что-то не так? Неважно выглядишь.

— Ты прекрасно знаешь, что как, — пробормотал он.

— В общих чертах.

Они прошли в комнату. Китти уселась на диван и смотрела со спокойным внимательным любопытством. Феликс сел рядом.

— Так ты… Хотел что-то сказать? — наконец поинтересовалась она.

Феликс попробовал было, но понял, что слова разбежались. Что их просто и нет уже.

— У тебя есть что-нибудь выпить?

Китти слегка удивлённо подняла брови:

— Всё совсем плохо?

Феликс не ответил. Китти легко поднялась и вышла.

— У меня… — раздался её голос с кухни. — Кажется, ничего нет. А, есть такая штука, — она появилась в дверях, держа зеленоватую бутылку.

— Что это?

— Nolle. Вроде мятного абсента. Жуткая гадость.

Она наполнила два матовых стакана из толстого стекла, один передала Феликсу, а со вторым села обратно на диван.

Феликс отпил было, но закашлялся после первого глотка.

— Я же сказала, жуткая гадость, — без интонаций проговорила Китти. Сама она просто сидела, держа стакан в руках и глядя в стену перед собой.

— Ладно, — Феликс поставил стакан на пол. — Можно и так.

Он подождал ещё с минуту, собираясь с мыслями.

— Лаванда не хочет меня принимать — тут ты, кажется, выиграла, — он невесело усмехнулся. — Пробовал через Гречаева, ещё по-разному… Всё глухо. Кому какое дело.

— Дела нет никому, — нечётким эхом отозвалась Китти. — Всё, что в нас было для них… полезного, мы уже сделали. И этот мир… уже не наш. В нас он не нуждается.

— Про мир я тоже думал, — Феликс небрежно кивнул. — Вот по промзонам шёл и думал: может, надо было после школы в рабочие идти, на завод. Чем-то ведь даже проще: ни о чём таком не думаешь, вечером пришёл с работы, пожрал, включил телик… Ещё один день. А вот сейчас, знаешь, вроде бы всё уже нормально — но я-то чувствую, что что-то не так. Помнишь, как тогда — когда только пришла Нонине?

Китти не ответила.

— Нет, Лаванда, конечно, хорошая и правильная девочка, — он вновь усмехнулся. — Но… что у неё в голове — я не знаю. Что-то очень своё. Гречаев вот говорил, что она вещь в себе. Правильно, в общем, говорил. А мне почему-то кажется, что если б она могла обустроить собственный идеальный мир… нас бы в нём не было.

(«И знаешь, мне страшно», — хотел сказать он, но в последний момент раздумал. Этого он не скажет даже Китти).

Она по-прежнему молчала.

— Не, я понимаю, что сейчас даже протестовать не имею права, — тихо рассмеялся Феликс. — Что я сам её и привёл… я лично, да. Был не прав, ошибался, — он перевёл взгляд на Китти. — Ну что ты молчишь?

Она повернула голову:

— Прости, ты что-то говорил?

Нет, судя по её выражению, это не было никаким приёмом: она действительно не слышала. Только сейчас, взглянув на неё пристальнее, Феликс понял, что она тоже далеко не в лучшем состоянии. Бледность-то ладно, а вот кругов под глазами у неё раньше не водилось. Равно как и манеры то и дело прерываться посреди предложения.

— Ты сама-то как? — спросил он.

— Ничего, просто бессонница. Ты что-то говорил про Лаванду?

— Я говорил, что не знаю, чем это кончится и куда она нас всех заведёт.

Китти качнула головой:

— Лаванда не одна…

— Конечно, там много наших, — неохотно согласился Феликс. — Вот странное дело: вроде бы давно знаком с этими людьми, могу рассказать о каждом… А теперь кажется иногда, что и не знал их вовсе.

— Может, и не знал.

— Так… — он тут же уловил зыбкую недоговорку в её тоне. — Тебе что-то известно? Да?

— Может быть…

— Так рассказывай, — Феликс жадно уставился на неё во все глаза.

— Зачем?

— Что значит «зачем». Если что-то не так с теми людьми, это надо знать сейчас.

— Чтобы что? — самые краешки её губ изогнулись. — Ещё раз устроить революцию?

— А что, считаешь, не вариант?

— Смотря для чего, — Китти пожала плечами. — Если для красивого и пафосного финала… То может и прокатить.

— Хочешь сказать, на штурм я шёл для этого? — фыркнул Феликс.

— А хочешь сказать, это не так?

Несколько мгновений она смотрела на него серьёзно, затем отвернулась. Заговорила:

— Хорошо, ответь мне на один вопрос. Ты действительно хочешь поменять что-то к лучшему? Что-то конкретное, чтоб потом жить с этим? Или ты просто как всегда против?

Феликс замолчал ненадолго.

— Да, хочу, — проговорил он наконец тихо, понимая в этот момент, что говорит правду. — Да, действительно хочу.

— Хорошо, — Китти встала, оправила чёрный жакет. — Я тебе покажу. Только учти, за это убивают. Без шуток.

12

Он увидел её в телевизоре. Она вела эту мерзкую передачку, где раньше нёс чушь один из прихвостней Нонине. Что там с ним, авария была на днях? Быстро же вписалась. Просто мигом.

Через пять минут — пришлось выйти покурить, чтоб не сделать чего-нибудь другого — Феликс понял, что даже не удивлён. Кто такая, в конце концов, Китти Башева? Вечно подстраивающаяся квази-личность, универсальная единица любой системы. За её картонной улыбкой и лаковым глянцем нет ничего — ни единого чувства, ни одного истинного порыва. Только фальшь и вечная мимикрия.

Так что вполне закономерный итог. Разве не понятно было всегда, что они могут быть только врагами?

Вообще за такое убивать надо, — подумал Феликс, но тут же отмёл эту мысль. Сам не зная, почему именно.

Нет, давайте иначе. Не было никогда никакой Китти. Ему просто привиделось — иллюзия. А от иллюзий надо избавляться.

Решиться было проще, чем сделать. Ничего, это пройдёт — он знал. Трудно только вначале, как при любом расставании — нестерпимо трудно, но это проходит. Надо только переждать, а дальше, через месяц… два, наверно, можно будет уже не вспоминать.

Да, наверно, он сможет не вспоминать.

Остаток вечера и почти всю ночь он погружённо и ожесточённо писал статью. Следующим же вечером бесцельно бродил по городу: не хотелось никого видеть, разговаривать о чём-то хоть с кем-то знакомым.

Абсолютно вымотавшись, он медленно брёл обратно и был уже довольно близко от дома, когда из подворотни его окликнули:

— Феликс.

Очень тихо, но голос он узнал.

— А, ты? — он в секунду подошёл, порывисто, не понимая в точности, чего ему хочется больше: придушить её здесь же, на месте, или наоборот, спровоцировать на ответные меры (хотя бы не придётся больше гасить в памяти ненужные образы). — Следишь за мной?

Китти кивнула:

— Поговорить надо.

Он помолчал, смеряя её взглядом, затем гордо вскинул голову и внятно и отчётливо произнёс:

— Я с ссо-шными мразями не разговариваю.

Китти ничего не сказала, только глаза её потемнели — стали почти чёрными. Когда Феликс — не оглядываясь — отошёл на значительное расстояние, она уже громче проговорила за его спиной:

— Жаль. А то у меня было для вас предложение. И есть основания полагать, что оно бы вас заинтересовало.

Он встал, обернулся:

— И о чём речь?

— Ну, вы же не разговариваете.

Феликс поколебался секунду, подошёл к ней.

— Ну ладно тебе. Говори, — она отвернулась и не хотела на него смотреть. Феликс положил ладонь ей на плечо. — Ну, Китти.

Она наконец повернула голову. Тихо заговорила:

— У меня теперь доступ к внутренней информации и к некоторым базам. Я могу передавать всё это оппозиции — хотя бы тебе лично.

— Но… это же, наверно, опасно? — потерялся он.

— Конечно, опасно, — буднично ответила Китти. — Но, по-моему глубокому убеждению, такие сведения того стоят.

— Нет, подожди, — Феликс вскинул руки. — То, что нам бы это было очень нелишне, это понятно. Мне интересно, зачем ты это будешь делать.

— А это вы должны прекрасно понимать и сами, господин Шержведичев, — Китти прошла чуть вперёд, оставляя его за спиной. — Думаешь, у тебя монополия на бессмысленный героизм?

Уже с расстояния она обернулась, чуть громче спросила:

— Так что? Ты подумаешь?

— О чём тут думать, — Феликс в несколько шагов нагнал её. — Да. Разумеется, да. Какой ещё может быть ответ.

Китти чуть улыбнулась уголками губ:

— Ну да, от таких предложений не отказываются? Даже если их делает ссо-шная мразь.

— Китти, — он приобнял её за плечи, понимая, что сейчас не та ситуация, когда можно просто отшутиться. — Извини, не так понял… Увидел тебя тогда, в телевизоре — что я должен был подумать? — и ещё раз, через силу. — Извини, пожалуйста.

В её глазах промелькнуло какое-то тёмное удовлетворение.

— Извиняю, — она легко вывернулась из его объятия и отошла немного. — Тогда увидимся. Я тебя найду.

Скоро стук её каблуков растворился в темноте. Ещё минута — и где-то близко прошумел отъехавший автомобиль.

— И что, всё дело в деньгах?

— А что ты думал, — заметила Китти. — Что все идейные оппозиционеры?

Перед ними лежали разложенные бумаги из музыкальной шкатулки.

— Нет, ну я понимал, конечно, что чисто идейных и бескорыстных там немного, — Феликс нервно дёрнул плечами. — Но чтоб вот так… И потом, как Нонине это допустила, с её-то паранойей.

— Думаю, она не была инициатором, — задумчиво проговорила Китти. — Скорее всего, это была идея самого Замёлова. Софи она, конечно, вряд ли нравилась. Но пока это приносило свои плоды, она мирилась. Когда же у Замёлова перестало получаться, она его грохнула.

— Так, может, это и не она? — он кивнул на бумаги. — При таком раскладе?

— Это она, — Китти кивнула. — Конечно, не лично. Через Кедрова или его людей. Но это точно она.

Феликс перевёл взгляд со сводки телефонных звонков на распечатку банковских платежей — все переводы с некого счёта в течение почти двух лет, один из получателей был обведён в круг чернилами (по всей видимости, самим Замёловым). Эти реквизиты Феликс узнал: основной и общеизвестный счёт, наиболее часто использовавшийся оппозицией. Счёт же, с которого шли платежи, пояснила Китти, периодически использовался Нонине для разных кулуарных дел.

— А может, всё-таки фальшивка? — Феликс посмотрел на неё почти с надеждой. — Не знаю… коллаж, ретушь. Провокация, в конце концов!

— А это тогда что? — Китти кивнула на третий листок. На нём разместился печатный текст: электронное письмо с подробным перечнем того, кто что сделал на момент сходки, о чём распространялся и что планировал делать в дальнейшем.

— Было? — она пристально смотрела на Феликса. Он ещё раз взглянул на дату (трёхлетней давности сентябрь), обречённо кивнул.

— Было.

Адресатом письма снова значился Замёлов. Отправителем же — некий Хустик. Это, конечно, прозвище, звали его, кажется, Анатолий Курчатов. Феликс вспомнил теперь, что тот почти всегда присутствовал на сходках, но всякий раз настолько терялся среди лиц и голосов, что в то же время его как будто и не было. И, понял Феликс, об этом человеке он не знал практически ничего, кроме имени (даже облик Курчатова словно расплывался каждый раз перед глазами).

— Слушай, так может, в нём всё и дело? — заговорил он с новым приливом энтузиазма. — Он мог быть засланным и действительно сливать инфу… Ну и всё на этом! А остальное — ну неужели Нонине не могла заказать все эти бумажки, если они ей понадобились?

— Зачем? — сказала Китти.

Феликс подумал:

— Да, действительно, зачем.

— Ты же знаешь, как делается компромат для публики, — Китти кивнула на листки. — Это было бы слишком тонко.

— И бросало бы тень на саму Нонине. Ну а если не она, а Замёлов… Хотя нет, — Феликс прервал теперь сам себя. — Какой идиот стал бы шантажировать Нонине какими-то бумажками, — он помолчал, затем уставился на Китти. — Зачем он вообще это сделал? Все эти махинации со шкатулкой?

— Не знаю, — Китти качнула головой.

— Не знаешь… — безнадёжно задумчиво повторил Феликс.

— По крайней мере, сводка звонков настоящая. Я проверяла, — Китти поймала его удивлённый взгляд. — После смерти Софи. На той же неделе запросила ещё раз. Мне всё сделали по старой памяти. Там было то же самое.

Она несколько устало окинула взглядом бумаги. (Один из телефонных номеров — внутренний номер Замёлова — был ею отмечен карандашом).

— Впрочем, я не знаю, чьи это телефоны. Поздно было выяснять. Может, и совсем посторонних. Банковский счёт тоже проверить не могла. Как ты понимаешь.

Феликс поднял бумаги, ещё раз вгляделся в буквы и цифры.

— Слушай… Ты не могла бы передать мне их на пару дней? Мне кажется, я смогу всё это проверить.

Китти посмотрела с сомнением, не сказала ничего.

— Да. Смогу, — повторил Феликс.

13

Десять часов на башне.

— Да-да, уже здесь! — отозвался он с лестницы: нетерпеливое хождение наверху намекало, что его заждались.

И точно: Вайзонов стоял посреди помещения и смотрел неодобрительно.

— Ты мог бы не опаздывать, хотя бы когда сам назначаешь время?

— Не виноват, совсем не виноват, был у госпожи Мондалевой. А это, ты же понимаешь, святое. Она спрашивала, интересовалась многими вещами… Странными, но для неё, наверняка, важными. Не мог просто не объяснить всё подробнейшим образом…

— Хорошо, это всё понятно, — прервал Вайзонов. — Давай теперь, что тебе понадобилось от меня.

— От тебя… — он аккуратно, чтоб ничего не задеть, расположился в кресле у небольшого столика. Вайзонов сел напротив, за окном же блестели в утренних лучах Передвижный мост и Часовая башня. — От тебя, Герман, мне потребовалось некоторое такое содействие.

Тот с ровным интересом кивнул.

— Видишь… Пару месяцев назад я разговаривал с госпожой Мондалевой, предлагал ей несколько облегчить задачи её как правителя. В частности, силовой блок. Ну вот зачем этим заниматься лично правителю, когда можно поручить, скажем так, специалисту более узкой области. Но госпожа Мондалева оказалась в этом моменте принципиальна и выводить даже часть структур из-под своего управления отказалась наотрез.

— Ну, правильно сделала, — Вайзонов пожал плечами. — Я бы тоже отказался.

— Это конечно, конечно, — он охотно закивал. — Только вот идейка не выходит из головы… Что если бы нам сделать параллельную структуру, — он несколько секунд смотрел в глаза Вайзонову. — Неофициально, конечно.

Тот усмехнулся:

— Хочешь себе личную гвардию?

— Ну нет, почему, — для вида смутился он. — Просто небольшой отряд… Который бы подчинялся непосредственно нам. Потому что, ну мало ли, какая ситуация. А госпожа Мондалева не может уследить за всем.

— Я тебя понял, — Вайзонов снисходительно улыбнулся. — И всё-таки — причём здесь я? Кажется, недостатка в людях у тебя не должно быть.

— Нет, с этим нет… Контингент есть и вполне подходящий. Мне бы человечек нужен, которому можно будет их поручить. Только знаешь, не «типичный ссо-шник» с не пойми каким прошлым, а кто-то более проверенный и… свой, что ли. Не тупой исполнитель, опять-таки, а человек, который понимает.

Вайзонов внимательно слушал.

— И?..

— Я подумал — может, у тебя есть кто-нибудь на примете? Ты же многих знавал.

— Как тебе сказать… — протянул Вайзонов. — Будучи предпринимателем и вообще-то участником оппозиции, я подобных личностей старался избегать. Это уж скорее по твоей части.

— Ну, у меня все связи в основном в столице, — отнекнулся он. — А тут бы, может, и лучше человека со стороны, который не завязан здесь ни на чём. Нет у тебя такого?

Вайзонов над чем-то раздумывал. Наконец произнёс:

— А ты не слышал о Шелетове?

— Нет, — он слегка подвинулся вперёд и приготовился внимательно слушать.

— С ним я тебя мог бы свести, на самом деле. Правда, насколько он тебе подойдёт, смотри сам — человек это странный. Но возможно, как раз он тебе и нужен. Я бы сказал, именно что «нетипичный ссо-шник»… В общем, лучше тебе увидеть самому.

Он улыбнулся:

— Был бы тебе признателен.

14

Дневной эфир закончился. Стрелки показывали полвторого. Китти уже складывала бумаги, когда в дверь осторожно просунулся Павлик.

— Госпожа Башева, — почти шёпотом окликнул он. — Там вас… к телефону.

— Кто?

Он только испуганно указал наверх и поспешил исчезнуть.

Китти подошла к телефону, подобрала трубку:

— Слушаю.

Внимательно выслушав, уточнила:

— Это необходимо сейчас?

Ответили кратко и положительно.

— Хорошо.

Китти попрощалась, положила трубку на место. Только тут она заметила, что Павлик ушёл недалеко и всё так же боязливо выглядывал из-за двери.

— К госпоже Мондалевой вызвали, — пожав плечами, объяснила Китти.

Когда она уже была у выхода, Павлик подал голос:

— Я могу для вас что-нибудь сделать?

Китти удивлённо обернулась. До сего момента она слышала эту фразу лишь единожды — от Феликса, в конце одной из тех кратких тайных встреч.

— Да ладно. Не на расстрел же я еду.

«Хотя, конечно, интересно, что ей понадобилось», — отметила она про себя.

Павлика, похоже, её фраза не успокоила.

— Вы бы осторожнее в городе, госпожа Башева — он покачал головой. — Мне показалось сегодня утром, что за вашей машиной следили.

Китти кивнула:

— Я знаю.

Лаванда задумчиво перекатывала половинку мела с ладони на ладонь — словно лодка плыла по волнам. Глаза правительницы смотрели мимо, на что-то незримое; солнечные лучи сплетались в её волосах и будто венчали её короной.

— Но она ведь соврала, — произнесла Лаванда.

Гречаев решил, что следует сейчас вмешаться.

— Возможно, конечно, что так, — поспешно заметил он. — Но знаете, я бы не рискнул утверждать, если бы вы спросили.

Он с готовностью улыбнулся, но Лаванда не заметила. Пришлось продолжить:

— Разумеется, Китти Башева чаще остальных находилась при Нонине, но ведь та была человеком до крайности подозрительным. Едва ли бы она доверила кому-то такую тайну. К тому же в последние часы, насколько это известно, Нонине пребывала в одиночестве. Куда она только не могла деть амулет за это время… Теперь можно только гадать.

— Вы думаете?

— Я, видите ли, не утверждаю, — осторожно уточнил Гречаев, — но совсем не удивлюсь, если и Китти ничего не знала.

— Да нет, — прервала Лаванда. — Она знает, где уголь. Знает, но не говорит.

Она недовольно хмурилась, о чём-то размышляя, потом повернулась к Гречаеву:

— Вы не знаете, как сделать так, чтоб человек сказал то, что знает, но не хочет говорить?

— Простите?

— Нет, ничего, — Лаванда снова над чем-то задумалась. — Наверно, нельзя никак. Я только понимаю, что она врёт, но на этом всё.

— Что ж… Судя по прошлым годам, здесь ей мало равных, — Гречаев подобрался к столу, ненавязчиво, как бы невзначай оглядел разложенные книги: «История древностей и реликвий», «Чёрное время: цифры и факты», «Ринордийск в лицах» — что только читает правительница. — То же телевидение… Требуется определённая сноровка, чтоб вести передачи новостей: ведь сказать сегодня одно, а завтра, не моргнув глазом, совсем другое… Не каждый это сможет. Я уже молчу про Софи Нонине: чтобы обманывать её нужен был, я бы сказал, своего рода талант…

— Странно, что она ещё там, — произнесла Лаванда, будто бы и не ему.

Гречаев замолчал. Второе «простите?» было бы совсем неуместно, но он и впрямь её не понял.

Лаванда подняла голову и, будто услышав его мысли, пояснила:

— Странно, что Китти ещё на телевидении, — она слегка наклонилась вперёд и доверительно уставилась на Гречаева. — Кстати, вы знали? Что она не Башева?

15

— Ну что… Я проверил, — Феликс стоял на пороге комнаты, но не входил, опираясь спиной о косяк. — Всё именно так.

— Ты проверил те поступления? — несколько удивилась Китти.

Тот усмехнулся:

— Ну… как бывший оппозиционный журналист должен же я что-то уметь.

Сказано было с гордостью, хотя по глазам было заметно, что ему не так легко сейчас это изображать. Феликс вошёл, сел рядом на диван, положив бумаги здесь же.

— Всё так же, как на твоей распечатке. Приходило раз в месяц… Всегда одна и та же сумма, но в последний — чуть меньше. Это сентябрь, — он мельком настороженно взглянул на Китти. — Дата варьировалась несильно, поэтому, по идее, должно было прийти и в октябре, ещё до Замёлова. Его же грохнули в конце месяца.

Китти кивнула:

— Да, я поняла, что. У Софи было два метода для протестов. Вычисление сверху, чтоб подавить. И вычисление изнутри, чтоб… направить, куда надо, скажем так. Первое было за Кедровым, второе — за Замёловым. Думаю, к октябрю во втором она окончательно разочаровалась.

— И поставила на Кедрова? Похоже на то…

Оба замолчали: каждый задумался о собственных приметах того времени, которое по обыкновению пролетело мимо, хлестнув разлетающейся вуалью.

— Что с телефонами? — наконец прервала молчание Китти.

— С телефонами всё плохо. Как и должно было быть, — он поднял распечатку со звонками. — Тут просто. Это сам Хустик. Это Вислячик — он бывал у нас иногда, но больше был по всяким проектам… Иногда помогал, если кто-то попадался: ну, там, вытащить из-под ареста, всё такое… Не всех, конечно, на многих просто забивали. Эти два… Мамлев и Дукатов. Их я вообще не видел вживую, но мы все знали, что во многом они всё организуют… ну и финансируют, конечно, тоже, — он невесело ухмыльнулся. — Разумеется, в нашем кругу эти номера не ходили, они пользовались другими. Эти, видимо, для других дел.

— А этот? — Китти указала на последний из номеров.

— Этот — не знаю, — Феликс покачал головой. — Прочесал всё что только было можно. Этого нигде нет.

Китти подчеркнула пальцем последнюю строчку:

— С него звонили в том числе Софи. Это её внутренний телефон.

— За несколько дней до убийства, — Феликс вновь мельком и настороженно глянул на неё. — Я ведь по нему даже звякнул!

— И что?

— Не ответили. Возможно, он вообще уже нерабочий.

— Ты бы всё же осторожнее, — спокойно заметила Китти.

— Так и будем вечно осторожничать? Их осталось только вскрыть поимённо. Потом можно будет действовать уже официально.

Китти изобразила намёк на улыбку:

— Рассказать Лаванде?

— Как вариант, — Феликс тряхнул головой. — Если я всё же добьюсь приёма и поговорю с ней лично, это будет даже лучше всего.

Китти промолчала.

— Что? Думаешь, мне она поверит меньше, чем любому из них?

— Может, и так. А кроме того, я не уверена, что надо сейчас поминать всё это.

Феликс замолк на пару мгновений.

— Ну отлично, — он поднялся с дивана и заходил по комнате. — Они были в сговоре с Нонине, теперь сидят в правительстве, но давайте не будем это вспоминать: дело давнее, с кем не бывает… Правильно, что.

— Я просто не вижу, что бы от этого поменялось, — сказала Китти.

Феликс вздохнул, прислонился спиной к подоконнику:

— Опять дважды два пять.

— Может, и пять.

— Удивительный ты человек, — с беззлобной насмешкой он искоса поглядывал на Китти. — Хранить у себя такой компромат и не думать что-то с ним делать… Шпионить на оппозицию и ни на секунду не верить, что что-то изменится… Да ладно, пять лет вести «Прямую линию», зная, какой всё это бред! Так, подожди… — он будто вспомнил о чём-то и резко оттолкнулся от подоконника. — У тебя же по четвергам дневные эфиры. Почему ты не там?

— Меня уволили.

— В смысле «уволили»?

— Указ сверху, — пояснила Китти. — Лично от госпожи Мондалевой.

— Так, — он вновь прошёлся по комнате, засунув руки в карманы, вытащил зажигалку, покрутил её в пальцах. — Понятно. Мне всё же надо к ней заявиться.

— Феликс… — недовольно отмахнулась Китти.

— Что «Феликс»? Так и надо, чтоб она творила, что хотела?

— Я в любом случае собиралась поискать что-нибудь другое. Так что это всё равно.

— Мне не всё равно, — отрезал он. — Завтра я у неё буду. Отвечаю.

16

«Грифель взял древний и мудрый старик, в чьих словах отражалась жизнь, как в самом ясном, не тронутом пылью зеркале. Он многое видел, многое слышал и мог всё просчитать наперёд. Когда он говорил, он знал, что говорить».

Зазвеневший телефон оторвал Лаванду от захвативших её строчек. Она недовольно поморщилась, но всё же сняла трубку.

— Госпожа Мондалева, — отчего-то смущаясь, проговорила телефонистка. — Тут внизу… ваш кузен… Господин Шержведичев.

— Феликс? — удивилась Лаванда. — А что ему нужно?

— Он хочет о чём-то вас уведомить… Мы сказали, что вы сейчас никого не принимаете, но он утверждает, что не уйдёт отсюда, пока ему не дадут поговорить с вами.

— Да?

Телефонистка как будто спохватилась:

— Но вы, конечно, не обязаны его принимать. Если следует, то охрана…

Лаванда пожала плечами:

— Ну пусть зайдёт. Раз уж он здесь.

— Ну, здравствуй, братишка.

Она сидела здесь, как порождение холодного и совершенного света: такой, наверно, излучают горные вершины. В пальцах, как влитая, лежала половинка мела; запястье опушилось птичьим браслетом: теперь в нём были и вороньи, совиные перья и перья каких-то вовсе неизвестных птиц.

Всё начало было плыть по течению какого-то горного ручья — такого же льдисто-голубого, как глаза напротив. Феликс тряхнул головой, быстро отогнав наваждение. Он прошёл несколько требуемых шагов и, опершись руками о её стол, выпалил:

— Ты что творишь?

Лаванда невозмутимо моргнула:

— А что я творю?

— Я про Китти. Это ведь с твоей подачи её турнули с телевидения?

— Ну да, — протянула Лаванда, поглядев вопросительно и как будто немного с вызовом.

— Слушай, — Феликс несколько выпрямился, но не отступил назад. — Я понимаю, что у тебя полно претензий ко мне. Но Китти-то тебе что сделала? Можешь ты на это ответить?

Лаванда промолчала и упрямо смотрела мимо него.

— Захотела оторваться теперь? — продолжил он. — Хорошо, я понимаю. Ну так на мне и отрывайся, в чём проблема?

Лаванда нахмурила лоб и непонимающе потрясла головой:

— Причём здесь вообще ты?

17

— Да, действительно, причём здесь ты? — сказала Китти.

Феликс уставился на неё, не понимая. Она продолжила:

— У нас с госпожой Мондалевой старые счёты. Она знает, какие.

— Да какие бы ни были, — он опустился сбоку на край дивана, не поворачиваясь к Китти. — Я, кажется, всё сказал, что мог, она не стала слушать. В итоге только заявила, чтоб я убирался и что больше меня видеть не желает. Вообще.

— Об оппозиции и Нонине ей не сказал? — осведомилась Китти.

— Не успел.

— Жаль. А то бы она к тебе прислушалась и, конечно, тут же сместила бы этих нехороших людей.

В голосе проблеснула ирония. Феликс обернулся: на губах её бродила знакомая полуулыбка.

— А вместо них взяла бы, — с невинным видом продолжила Китти, — например, тебя.

— Ну прекрати, пожалуйста, — он резко встал с дивана, прошёлся по комнате.

Китти внимательно глядела, очевидно, ожидая продолжения. Феликс остановился.

— Ты не понимаешь. Я девять лет был с этими людьми, был одним из них. Агитировал, призывал… сражался на их стороне. Я… я вырастил это в себе, не взял у кого-то — вырастил сам, я жил этим, я не представлял себя вне этой борьбы, вне этой идеи. А теперь выясняется, что всё это было фальшивкой… игрой в поддавки? Нет, когда им перестали платить, они, конечно, решили попробовать по-настоящему. Ну и, что мы имеем теперь? Что крысы с пятнами одного цвета свергли крыс с пятнами другого цвета, а я им в этом помог, — Феликс вновь подошёл к окну, сжал пальцами край подоконника. — И сам я — точно такая же крыса, и всё это с начала и до конца — один большой фарс.

— Не преувеличивай, — негромко прервала Китти. — То, что кучка интриганов использовала идею в своих интересах, не дискредитирует саму идею.

Феликс обернулся на неё.

— Я потому и думал… Потому и хотел, чтоб это не закончилось вот так. Я же знаю, что там были и люди вроде меня. Если хоть какое-то из наших дел что-то значило…

— Кстати, Нонине в итоге свергли вы. А не «крысы».

— О да, — рассмеялся Феликс. — А уж госпожа Мондалева — целиком на моей совести.

Он обошёл диван, упал на него навзничь позади Китти.

— Меня повесить надо.

— По таким меркам нас всех надо повесить, — Китти не глядя потрепала его по волосам. — И не единожды.

Тикали минуты. Где-то за окном фонари приглушались в мягкой тени, и глухо рокотали на трассе машины. Зеленоватый отсвет города лился на потолок.

— Что будем делать? — спросил Феликс.

— Есть варианты?

— Всё обнародовать.

— Расклеить по стенам.

— Захватить телестанцию.

— Лучше сразу Ринордийск.

— Набрать кандидатов и перевыбрать правительство.

— Ты бы пошёл? — неожиданно поинтересовалась Китти.

— Нет, — Феликс покачал головой. — Нет, не смогу. Не хочу.

— Вот и я нет.

— А что? У тебя бы неплохо вышло.

— Нет, — всерьёз сказала она. — Сразу нет.

Феликс помолчал.

— Что теперь с работой будешь делать?

— Не думала пока. Поищу что-нибудь другое.

— Может, к нам?

— Посмотрим. Пока отдохну просто.

— То есть, получается, — Феликс встал с дивана, — с одной стороны у нас бывшие соучастники Нонине на высших постах, с другой — Лаванда, для которой нас всех и наших проблем просто не существует.

— Вот поэтому я и не говорила про компромат, — тихо сказала Китти.

(«На самом деле, мы ничего не можем. С нами кончено», — немым послесловием отозвался жёлтый комнатный воздух).

Где-то в отдалении прогудела большая машина, и вновь тишина. Лишь назойливо свистел ветер.

Феликс остановился у стола: он разглядывал конверт и фотографию. Китти смотрела в сторону, делая вид, что не замечает.

Феликс поднял фото:

— Анонимка?

Китти неохотно кивнула.

— И чего ты молчала?

— А смысл?

— Смысл… — он отложил фотографию, снова присел рядом на диван. — Ты понимаешь, что они могут перейти и к действиям? Это быстро.

— И что? — Китти пожала плечами. — Маму я уже переправила заграницу. Хотят мстить за что-то мне лично — пожалуйста.

18

Ринордийск замело снегом.

Белые дорожки протянулись по Турхмановскому парку: затихшему и безлюдному в это время года. Феликс прошёл по ним к пустым траншеям, что летом были фонтанами. Здесь, у припорошённого бортика он нередко ожидал кого-нибудь в прошлые годы, чтоб встретиться без свидетелей: зимой это место не привлекало ничьего внимания. Статуя девы и мантикоры стояла, подёрнутая дымкой изморози, как в тяжёлом дремотном забытьи.

Он задержался ненадолго, прошёл дальше — к высоким решётчатым воротам, к выходу из парка. Чёрные прутья мёрзло скрипнули, неохотно выпустили наружу — к сугробам и белым, как сугробы, домам. Позади же, на дорожках уже заметало его следы.

Это было царство молчания. Улицы узко тянулись меж извилистых и длинных зданий и, казалось, нет конца лабиринту, что сплетался совсем не так, как должен был в действительности. Феликс несколько раз пытался свернуть к Главной площади или улице Кобалевых, но каждый раз терпел неудачу: только улицы тянулись всё вдаль, и белой змейкой вилась позёмка.

Окна в домах были заперты и не горели; впрочем, ещё стоял день. Странно, правда, что совсем не было людей на улицах, ни одного. Даже в самую яростную метель попадётся навстречу один-два прохожих…

Когда он долго ходил по городу зимой, становилось несколько не по себе: Ринордийск начинал казаться странным, отчуждённым… как будто не вполне живым.

Будто порождённое этой мыслью, перед Феликсом, в проёме домов выросло настоящее кладбище. Он бросил взгляд направо и налево, прикидывая, как бы обойти это место, но обходить здесь, похоже, было негде. В минуту кладбище вымахало до размеров огромного поля и протянулось в обе стороны, сколько хватало глаз.

Что ж, ладно. Он вспомнил: где-то там стоит склеп, из которого тайный ход ведёт к холмам по ту сторону реки, вот выход из ловушки лабиринта. Феликс двинулся вперёд, на поиски.

То с той, то с другой стороны вставали ровные и чёткие контуры камней и уплывали, оставаясь позади. На одном из них, светлом, слегка присыпанным снегом, кто-то сидел.

Феликс приостановился, задержал взгляд. Чёрный изящный силуэт сложно было разобрать издалека. Похоже, он даже не касался земли, но удерживался легко и непринуждённо.

— Эй! — окликнул Феликс. — Чей это камень?

— О, кто пожаловал… — с нарочитым удивлением протянул силуэт.

Феликс шагнул ближе:

— Дай мне посмотреть.

— Кого-то конкретного ищешь? — неизвестный плавно повёл рукой. — Или так просто?

Было что-то знакомое в этом жесте… Феликс притормозил в недоумении.

В это же время всё будто дёрнулось, поплыло туманом, начало неотвратимо блекнуть.

— Лила, — проговорил напоследок силуэт. — Её звали Лила.

Он открыл глаза. Полежав немного в темноте, поднялся, переместился к столу. Открыл ноут — тот тут же засветился приглушённым сиянием.

Феликс не любил кладбища — не настолько, конечно, как разрушенные дома, но тем не менее. Надо было немного успокоиться.

В интернете не было сейчас ничего нового, но знакомые страницы и записи возвращали к привычной реальности. Это всегда так бывает — хорошо, что этот агрегат снова у него.

…Тогда, летом, в день его рождения, Китти позвонила в дверь. Они успели поссориться за несколько дней до этого (видимо, отвыкнув встречаться чаще раза или двух в месяц), и Феликс не ждал её.

— Я ненадолго, — сразу заявила Китти. — Просто кое-что принесла. Что-то вроде подарка.

— Весьма заинтригован, — усмехнулся Феликс. — И что же это?

— Во-первых, вот, — она достала из двойного пакет и поставила на стол его ноутбук. — Думаю, успел соскучиться.

— Я думал, его уже расчленили, — Феликс невольно улыбнулся как старому товарищу.

— Нет, стоял в хранилище в целости и сохранности. А во-вторых, — она достала из сумки какой-то свиток, — вот это.

Феликс недоумённо принял в руки желтоватую, сложенную гармошкой бумагу.

— И что это?

— Список Нонине, — Китти проследила, как он чуть не выронил свиток, но подхватил обратно. — Все, кого она успела записать углём перед смертью.

Феликс бегло просмотрел выведенные чёрным фамилии.

— А почему мне-то?

— Хотя бы потому, что ты там есть. Меня — нет.

— И что мне с ним делать?

— Не знаю, что хочешь, — Китти улыбнулась. — Это же твой подарок.

Вслед за этим она развернулась, шагнула к дверям:

— Ладно, пока.

— Может, останешься? — кинул вслед Феликс. Китти остановилась.

— Ты хочешь, чтоб я осталась? — спросила она — похоже, и впрямь удивлённо.

Список он тогда отдал Лаванде. Глупость, конечно, сделал, что уж теперь говорить.

Феликс откинулся на спинку стула, неудовлетворённо оглядел стол вокруг ноута. Будто чем-то здесь можно было теперь помочь. Вряд ли, конечно, Лаванда что-то сделает со свитком, но всё же не было в этом ничего хорошего и добавляло поводов для смутной тревоги.

Будто их не хватало и так.

Он мельком глянул за окно, отвёл взгляд. Может, следовало всё-таки остаться у неё, мало ли? Китти же никогда не скажет, если трудно или страшно, не подаст даже виду. А ему всегда было спокойнее, если рядом — кто-то живой.

(Да, так и началась вся эта история с Лавандой…)

Ладно, решил Феликс, завтра утром. Утром придёт к ней и заявит, что остаётся на неопределённый срок. Может, это ничего и не изменит, но оба хотя бы будут в курсе, где другой и что всё в порядке.

С сомнением он посмотрел на телефон; поколебавшись, решил, что сейчас не время. Завтра утром.

19

«Иногда я просыпаюсь от резкого шума: будто пули бьются о железную стенку. В самые же плохие ночи, я понимаю, что это лопата стучит о камень».

Она лежала, глядя в потолок над собой. Он мерцал, чуть менялся в плывущих тенях, и казалось, там кто-то живой, смутно знакомый: исчезающие фигуры среди ветвей колдовского леса. Она проследила, как тени наплыли и перетекли друг в друга, прикрыла глаза.

Бродя между бараков, Рита бесцельно обшаривала взглядом всё вокруг: не то чтоб она наделась что-то найти, но всё же в глубине души цеплялась за эту возможность. Бездействие гнело её, и казалось, что угодно было бы лучше.

— Где норма? — рявкнул невдалеке чей-то грубый голос.

Ему что-то отвечали: было не разобрать.

— Если не будет до темноты, будешь иметь дело со мной.

Рита остановилась у барака, настороженно разглядела из-за угла. Охранник уже отошёл в сторону, почти же на земле сидела каторжанка: ещё не старая, но определённо в возрасте. Рита мельком бросила взгляд по сторонам, подошла к ней.

— Чего от тебя хотел этот скот?

— Мне надо свить все эти верёвки… — тихо проговорила та. — До темноты я не успею.

— Это ничего… Дай-ка, — Рита опустилась рядом с ней, взяла моток тонких верёвок. — Как это делается… Так просто?

— К меня пальцы уже почти не гнутся, — оправдываясь, пояснила каторжанка. Рита, не прерывая дела, попыталась улыбнуться ей:

— Ну, не плачь, — дыхание паром вырывалось в холодный воздух, но по-настоящему зима ещё не наступила. — Как тебя зовут?

— Лила…

— Лила. Вот и чудесно. Вместе сейчас всё успеем, — она истосковалась по действию, действованию, и монотонная работа сейчас была ей почти в радость.

Новая знакомица смотрела на неё, как будто не веря.

— Ты… ты ангел? Да?

— Нет, — Рита всё же невольно улыбнулась. — Я не ангел…

Они сделали больше половины, когда вновь подошёл охранник.

— Эй ты! — Рита сделала вид, что не слышит. — Ты, ты! Тебя освободили от работ.

— Я не для вас делаю, — огрызнулась она, не оборачиваясь, хотя он стоял сейчас прямо за ней. Лила испуганно протянула руки, то ли порываясь забрать у Риты верёвки, то ли просто в немом «не надо!»

— Успокойся, — проговорила Рита. — Пока я здесь, они тебе ничего не сделают.

Замешкавшийся было охранник всё же рывком поднял её. Обычно они избегали и этого, но видимо, он не знал, что предпринять.

— Ну я же сказал, эту не трогать, — из ниоткуда появился Эрлин. Как всегда «вовремя».

— Но она, — тот растерялся совсем, — она не выполняет!

— Оставь, — бросил ему Эрлин. Когда охранник отошёл на два шага, обернулся уже к Рите. — Почему бы вам не вернуться в барак, фройляйн? Скоро темнеет.

— Сначала я помогу ей, — сложив руки на груди и сверля взглядом землю, она упрямо застыла на месте. — Я обещала.

— Значит, по видимости, придётся нарушить обещание. Шестнадцатый пустует? Вот туда.

— Я никуда не пойду! — она отступила немного, когда охранник направился было к ней, готовая царапаться, кусаться, если понадобится. Конечно, это не сильно поможет, но совсем даром им не пройдёт.

— Рита, — оказавшись позади неё, Эрлин говорил ей почти на ухо, — Ну, ты же понимаешь, что каждый твой взбрык скажется на ней. А вовсе не на тебе, — когда она обернулась, он изобразил улыбку. — И не смотри так, будто для тебя это новость.

Вновь подошёл охранник, и Рита последовала за ним, но через несколько шагов оборотилась.

— Лила! — кинула она напоследок. — Я тебя найду. Слышишь? Обязательно найду!

Барак окружил тишиной и полумраком, дверь позади шумно закрылась. Рита тут же попыталась отпереть её снова, но замок был надёжный. Расцарапав о дверь запястья и ещё несколько раз ударившись о неё от безнадёжности всем телом, она отступила вглубь, упала на подобие лежанки.

Хотят держать её взаперти — пусть держат. Главное, не забыть потом, не забыть, что обещала, не забыть о…

— Лила, — по-прежнему глядя в потолок, проговорила Китти. — Её звали Лила.

Похоже, сегодня ей вновь не заснуть.

Она встала, поставила вариться кофе — обречённо-привычная последовательность движений, где не будет никаких перемен; пока он готовился, на минуту включила телевизор. Ничего нового, повторяют дневной выпуск: про то, как некая Китти Башева работала на тирана и узурпатора Нонине, про то, как она по-прежнему занимает должность на государственном телевидении (ах да, уже не занимает… ну так, значит, занимала) и даже всё ещё пользуется казённым транспортом в личных целях, и кстати, а за какие заслуги… и т. д., и т. п. Всё это она слышала за последние дни уже неоднократно, и из опыта знала, как набирают оборот подобные сюжеты — что обычно всплывает, в какой последовательности пускается в дело… Всё так же, как с десятками других — ничего нового.

Она налила кофе, выключила телевизор. За окном ползла густая матовая синь с провалами чёрного. Она ничего не обещала — ни участия, ни справедливости — она лишь ползла, как и без того должна была ползти.

Китти и не ждала особо.

Она сняла шкатулку с подоконника, осмотрела её, аккуратно докрутила до упора маленький ключ. Помедлив — каждый раз как будто через силу — открыла крышку: из недр прянула нежная печальная мелодия, перепетая отрывистыми звеньканьями колокольчиков. Слова же Китти знала и так.

«Почему вы сегодня так грустны, моя фройляйн,

Почему так тревожно поёт на душе…»

Она оставила шкатулку играть на столе, сама же вместе с кофе вышла на балкон. Там воздух был свежее.

Она подняла чашку ко рту, поняла, что не может пить это тёмное. Оно слишком сильно пахло кофе — неприлично сильно. Будь это какое-нибудь невнятное варево — какое им могли раздавать в ссылке — она бы, может попробовала, но вот это…

Китти напомнила себе, что многие другие, не лучше её, возможно, в эту самую минуту распивают дорогие вина, и всё же отхлебнула немного.

Её чуть не стошнило от этого глотка. Прижав руку ко рту, она несколько минут боролась с организмом. В итоге спазм отступил, но делать ещё попытку совершенно не хотелось. Китти отставила чашку, вернулась в комнату.

Мелодия уже доиграла. Китти завела шкатулку повторно, затем разрешила себе упасть на диван и заложила руки за голову.

И ещё раз -

«Почему вы сегодня так грустны, моя фройляйн…»

Это можно продолжать до бесконечности.

Тени вновь начали наползать на потолок, навязчиво сплетаться во что-то, как в бреду. Колокольчики — чики-чики — поют о безвестном, невозвратимом, но не твоём, но не тебе. Тебе — только тени на потолке.

Поняв, что всё равно не уснёт, Китти вспомнила о машине внизу. Почему бы и нет. Как будто никто сейчас не мешает.

Она поднялась и стала переодеваться в уличное.

20

Слева за стеклом проплыл и скрылся Передвижный мост.

— Человек это, конечно, не без странностей, — он рассеянно скользил взглядом по фонарям снаружи и изгибам дороги. — Но мне он, пожалуй, нравится. По крайней мере, небольшой отряд… Это бы я ему доверил.

— Очень рад, что смог тебе помочь безвозмездно, — ровно проговорил Вайзонов, не отвлекаясь: он вёл машину.

— Ну что значит «безвозмездно»… Может, и тебе что-то понадобится весьма скоро, откуда ты знаешь? Это ведь такое дело… заранее не предскажешь.

Вайзонов только ухмыльнулся на это. Поэтому можно было продолжать.

— Скажи, а нет за ним, случайно, какого-нибудь… тёмного прошлого? — он нарочито пафосно повёл рукой.

Вайзонов помолчал ещё немного, кратко качнул головой:

— Сомневаюсь, что у него вообще есть какое-нибудь прошлое. Шелетов — явление по-своему уникальное. Служил по большей части в глубинке — то на югах, то на востоке… И везде, где отвечал он, распоряжения сверху выполнялись безукоризненно, но о нём самом как о человеке сложно сказать что-то определённое. В последнюю южную войну за ним была территория на подступах к Ринордийску, а это что-то да значит.

— О, — он значительно поднял палец, — ну, это серьёзно.

Они ехали вдоль набережной. Слева, с открытого водного пространства то и дело вспыхивали яркие огни.

— А кто там сейчас на обыске за главного? — вдруг встревожился он. — Надеюсь, не тот дебил Клементинов?

— Он самый, — кивнул Вайзонов.

Он недовольно цокнул.

— Надо было, конечно, проследить мне лично… Замотался. Надеюсь, ему хватит ума никак ничего?.. Скандалы нам были бы абсолютно ни к чему, — слева проплыл фонарь, осветил ограждение внизу. — Подожди!

Автомобиль остановился.

Он, прищурившись, вгляделся в фигуру возле фонаря.

— Это ведь она? Да?

— По крайней мере, машина её, — Вайзонов кивнул на припаркованное с другой стороны дороги авто.

— Вот человек, — он удивлённо покачал головой. — Её сейчас фанатики от любой из сторон прикончили бы за просто так. Хоть бы охрану себе наняла.

Потеребив, он отстегнул ремень, потянулся к двери.

— Ты надолго? — поинтересовался Вайзонов.

— Сейчас вернусь… Поговорю только с ней.

Китти стояла, облокотившись на ограду и низко склоняясь над водой. Она не подняла голову на звуки шагов, даже когда он подошёл совсем близко.

— Доброй ночи, Китти, — проговорил он с улыбкой.

— Доброй ночи.

Он прислонился к ограде рядом, с видом ценителя огляделся по сторонам.

— В это время здесь особенно красиво. Не правда ли? Все эти мосты в огнях… перевёрнутые улицы в реке… Тишина, — она не ответила. — Успокаивает, наверно?

— Некоторых, вероятно, да.

— Время, конечно, сейчас нелёгкое пошло, — он сочувственно вздохнул. — Впрочем, когда оно было лёгкое… «И все ночи без сна жду гостей дорогих», всё такое… Ну, это классик, — мельком улыбнулся он. Китти задержала на нём взгляд чуть дольше, потом снова отвернулась. Но она поняла, это было видно.

— Что же… Чтоб не мешать вам наслаждаться прекрасным видом, позвольте попрощаться?

Посмотрев на него ещё раз, Китти кивнула:

— До свидания.

Когда они с Вайзоновым отъехали за угол, он поднял руку:

— Подожди… Постоим немного.

— Ну и зачем ты ей сказал? — довольно равнодушно спросил Вайзонов.

— Немного подтолкнул, что такого. Сейчас будет прямо там.

— Не легче было отвезти?

— Чтоб я утратил у неё всякое доверие? — он тихо рассмеялся. — Зачем так, побуду лучше тайным доброжелателем… А что слишком поздно — так кто ж это мог знать.

Ответа не последовало, и они продолжали сидеть в тишине. Через минуту Вайзонов всё же нервно зашевелился:

— Так что? Двигаем?

— Погоди…

Ещё минута — позади, у реки раздался гул мотора, и автомобиль прошумел вниз по набережной.

— О, — он поднял палец и кивнул Вайзонову. — Что-то ещё соображает. Вот теперь можем ехать.

Китти съехала с большой дороги чуть раньше, чем обычно, и подобралась к дому дворами.

«Опоздала».

Со стороны казалось, ничего особенного, но если приглядеться, можно было заметить блуждающие фонарики в полумраке за стеклом.

Хотя, может, и вовремя. Это как посмотреть. Бумаги, конечно, уже не спасти, но вернись она чуть раньше, было бы хуже.

Ничем себя не выдавая, она окинула взглядом машины вокруг: то особое чутьё, что не могло не появиться при службе у Нонине, подсказывало, что ожидают с нескольких сторон. И точно, позади прошуршали колёса: автомобиль чуть подвинулся и перекрыл въезд во двор. Всё же заметили.

Был второй въезд с другой стороны дома, и ещё ворота, туда она не поехала. Вместо этого двинулась, погасив фары, вдоль невысокого забора и заросших кустов самшита. Она знала эти дворы — возможно, даже лучше, чем её гости — и если так, имела небольшое преимущество. Там, где забор прерывался, проход загораживали зелёные коробки старых гаражей. Два из них были развёрнуты и почти сходились под углом, между ними оставался зазор как раз такой ширины, чтоб могла протиснуться маленькая машинка. Дальше же, за гаражами, расползся огромный пустырь.

Со стороны дома — видимо, там поняли план — взвыло второе авто, но оно было теперь слишком далеко. Китти пересекла пустырь по дуге (под колёсами хрустели и давились осколки битого стекла), миновала соседние жилые дома, запрятавшись за их длинным рядом (окна почти не горели — лишь одно-два на верхних этажах), и наконец, выехала к трассе много дальше того места, где свернула во дворы. Осталось миновать насыпь…

Здесь гарантий быть не могло. Однако машина взобралась по сыпкому гравию, вздохнула, грузно перевалилась на ровный асфальт. На пустыре замелькали тени, заметались шумы и лязги, но Китти уже мчала сквозь ночь вниз по трассе.

21

Она остановилась, немного не доезжая до Северного обходного тракта. Здесь пошла уже окраина, и дороги разлетались широким веером, незастроенное пространство больше не мешало им. В ночном небе горело неоновым светом табло автозаправки.

Здесь следовало на минуту остановиться. Первым делом она сняла все оставшиеся деньги с карточки. Заблокировать не поторопились — что ж, отлично. Вторым — нашла телефон-автомат и набрала номер Феликса.

Там соединились после второго гудка, но ничего не было слышно. Рискнув, она всё же сказала в трубку:

— Это я.

Несколько секунд длилось молчание, затем отчего-то сдавленным голосом:

— Где ты?

— Там, где надо. Ты сейчас в квартире?

— Да.

— Не выходи по возможности. И вообще, осторожнее. Я дам знать.

Она положила трубку. Симку же из своего телефона вытащила и выбросила в мусорный бак. Если что-то отследят… Может, решат, что она направилась к северному вокзалу.

На самом же деле её путь лежал в совсем другую сторону. По здравом размышлении, вырисовывалось только одно место, где ей можно было укрыться на два-три дня.

«Судьба, наверно, — усмехнулся призрак на заднем сидении. — Перед тем, как пускаться в бега, навещать старый дом за городом».

Что ж. Хорошо, что это место есть.

Дэня Эрлин удобно расположился на продавленном диване и уже третий час пялился в экран телевизора. Не то чтоб это было по-прежнему так интересно, но метка «18+» в углу напоминала, что плод запретен: в городе, под чутким руководством так уже не посмотришь, разве урвёшь минуту-две.

Тем более, скоро дом продадут, так что летом сюда уже не приедешь, а потом его самого запихнут в какой-нибудь вуз позвучнее, и всё, попалась, птичка…

Ну так хоть оторваться напоследок!

В полупустом доме гуляли шорохи и скрипы половиц, даже телевизор не особо глушил их. Внизу вдруг послышался отчётливый стук. Дэня подумал было, что это предки всё же нагрянули посреди ночи, и хотел уже вздохнуть с досадой, но нет, это не ключ… стучали как будто в стекло. Потом раздался громкий визгливый скрежет. Дэня вдруг вспомнил, что открывал окно внизу, на веранде, но забыл напрочь, закрыл его или нет.

Воры? Или ещё кто похуже?

Тройничок на экране делал что-то весьма любопытное, но было уже совершенно не до них. Дэня испуганно осмотрелся, на всякий случай прихватил с телевизионной тумбы нож для фруктов. Вооружившись им, он осторожно высунулся из комнаты.

Шума внизу уже не было слышно. Только гудел ветер.

Ну, конечно, ветер! Вперемешку с телевизором мало ли, что почудится. Но всё же было не по себе от глухого молчания на лестнице и внизу, раньше Дэня его не замечал.

Осторожно, крепко сжимая нож, он спустился по ступенькам, заглянул в соседнюю комнату.

Дверь на веранду была открыта. На пороге стояла девушка — брюнетка в чёрном, с зализанными назад волосами… типичная такая офисная девочка.

— Здравствуй, Дэня, — сказала она.

— Ты кто? — ошарашенно выпалил он.

— Твоя кузина, — девушка сделала шаг вперёд. — Китти. Если ты меня помнишь.

— Не помню, — он тут же помотал головой. — Или подожди… Китти… Мне, кажется, про тебя что-то рассказывали.

Показалось вдруг, что он где-то её видел… По телевизору, может, или на фотографиях. Хотя нет — наверно, всё же показалось.

— Но ты должна быть лет на десять меня старше! — вспомнил Дэня.

Девушка формально и холодно улыбнулась.

— Спасибо, мне двадцать семь. Не приютишь на пару дней?

Дэня, конечно, повыпендривался и старался смотреться нарочито развязно, но снова включать порно при ней, видимо, стеснялся, поэтому довольно скоро свалился на свой диванчик и забылся сном.

По правде, Китти не ожидала, что он здесь будет. Это несколько портило её планы, впрочем, менять что-то было уже поздно.

Почти бесшумно она сошла по лестнице вниз. Дом по-прежнему помнил её, он знал её, как она знала его, как знают нелюбимого кровного родственника, с которым жизнь столкнула в очередной раз и связала вас теперь крепко-накрепко. И нет уже ни злобы, ни желания поспорить с судьбой, только обречённое «ну давай… попробуем».

Дверь в архив теперь не была заперта, только неплотно закрыта. Да и не архив это был больше. Стол, разумеется, поменяли, поставили светлый, дсп-шный, такой и завалить чем-то сложно, чтоб не сломался. Сменили и окно с подоконником — сейчас они были новые и пластиковые. Показалось на мгновенье, что запах дыма сохранился, впитался в стены, но нет… конечно, нет. Даже обои поклеили другие.

Будто и не было ничего.

«А теперь, ребята, дружно всё забыли».

Китти подошла к окну. Там, за стеклом царила ночь самого конца октября — чёрная, как бездонный омут, в который падаешь от головокружения. Разве где промелькнёт тусклый огонёк — продрогший, слабый, пытающийся согреть хотя бы себя. И знаешь, что стоит ему догореть, и он исчезнет насовсем. Здесь только ветер поёт свою бесконечную песню.

Образ на стекле, более тёмный, чем обычно, накладывался поверх и тоже вливался в ночь. Некто в чёрном: довольно изящный вид, бледная кожа, правильные черты лица. Только глаз не видно, вместо них — чёрные провалы.

Она никогда не любила всматриваться в своё отражение.

Китти отошла и отвернулась от окна. Но посмотрите же, какой сюрприз… На столе по-прежнему лежал знакомый маленький блокнот.

Китти с лёгким удивлением оглядела пустые места за шкафами и под столом, но других бумаг не обнаружила. Как же он-то сохранился при пожаре…

Она присела у стола, некоторое время просто смотрела на записную книжку. Но нет, не взять блокнот она просто не могла — не открыть, не пролистать страницы, не остановиться на случайных листах. Впрочем, буквы она почти не читала — зачем, когда всё знаешь и так. Зацепилась только раз за фамилию «Кнельсон» (Лила, её звали Лила) и почти без интереса долистала до конца — дальше были нетронутые белые листы.

Последняя запись… Нет, даже не план побега за рубеж, просто какая-то случайность, чепуха мелкого бытового характера. Разве так заканчивают дневники, даже самые личные?

Китти подумала и даже улыбнулась втайне той мысли, что у неё зародилась. Пожалуй, здесь очень не хватает жирной точки. Пожалуй, она может её поставить.

Она поискала ручку. В собственных карманах не было. В жакете, вспомнила она. Жакет остался в машине.

Идти туда ради такой мелочи не хотелось. Она с надеждой окинула взглядом стол: может, завалялась местная…

— Наверху, на полке, — подсказал призрак.

Китти привстала на цыпочки, чтоб достать: действительно, именно там… И только тут поняла, что голос прозвучал как-то слишком уж явственно. Она обернулась.

Несколько секунд молча обозревала, затем с интересом склонила голову:

— Может, подойдёшь, раз уж пришёл?

— Не в этот раз, — тот вежливо улыбнулся. — Мы ведь пока не заканчиваем игру?

— Пока нет. Но когда-нибудь закончим.

Она отвернулась, села за стол. Открыв последнюю исписанную страницу, подумала немного, затем мелко, тем же почерком и с теми же сокращениями застрочила чуть ниже.

Если дом и правда продаётся, как она успела узнать от Дэни, то это немножко забавно. Вряд ли, конечно, новые жильцы обратят внимание на всякие старые бумаги, тем более, станут досконально копаться в блокноте… Но всё же такая возможность приятно грела душу. Если узнают, что делал, пусть знают, и чем закончил. Она-то знает…

Призрак склонился над её плечом и подсматривал. Это не мешало: Софи тоже любила так нависать и смотреть, что она пишет. А сейчас ей даже не надо было придумывать на ходу. Дописав, Китти аккуратно закрыла блокнот, положила его ровно на то место, где он лежал. Затем снова встала на цыпочки, чтоб вернуть ручку на полку.

— Можешь оставить себе, я не против, — лениво протянул призрак.

— Спасибо, не в моих обычаях брать чужое, — холодно отозвалась Китти.

— Да-да… — с чуть заметной усмешкой прокомментировал тот. — Особенно чужие шпильки.

Китти обернулась:

— А шпильку, господин Эрлин, вы и сами украли. Так что не надо инсинуаций.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

22

Утреннее солнце тихо трогало шкатулку, и та казалась почти светлой, с чёрными росчерками, как у ствола берёзы. На самом деле цвет её был глубоким дымчато-серым — завороженный и печальный цвет тумана над дальней рекой. На прямоугольной крышке сплетались узором безлистные замороженные ветви.

— Красивая… Она стояла у Китти?

— Именно так, госпожа Мондалева, — не отходя далеко от дверей, подтвердил Гречаев. — На квартире нашли несколько любопытных вещей… Может, желаете ознакомиться с остальными?

— Не сейчас.

Лаванда осторожно покрутила шкатулку в руках, осмотрела её с боков, затем даже открыла, но была разочарована: там ничего не оказалось.

— А скажите, внутри здесь так и было пусто? — она вскинула взгляд на Гречаева.

— Мм, — он на секунду поднял палец, как бы припоминая. — Насколько мне известно, в отчёт была записана только шкатулка, без всякого наполнения. Но это, конечно, не исключает той возможности, что кто-то мог… скажем, воспользоваться ситуацией, — он с беспокойным любопытством посмотрел на Лаванду. — Вы думаете, там могло что-то быть?

— Это похоже на тайник, — проговорила она. — Но не для угля… Я не стала бы прятать здесь уголь. И она бы не стала прятать.

Гречаев с видимым пониманием кивнул — хотя, Лаванда видела, мало что понял.

— Я постараюсь всё это проверить, госпожа Мондалева. Это ведь такие люди… за ними нужен глаз да глаз. Любят, знаете, по привычке устраивать междусобойчики.

— Да. Это плохо, — рассеянно кивнула Лаванда.

Под днищем она нащупала маленький ключик и несколько раз осторожно повернула его. Что-то щёлкнуло внутри шкатулки, а затем из неё полилась мелодия — неяркая, но трогающая, как мотив шарманки. В ней был надрыв и было что-то светлое, но уже далёкое.

— А, — Гречаев улыбнулся и подошёл ближе. — Колыбельная…

— Вы знаете эту песню? — удивилась Лаванда.

— Да, когда-то она была весьма популярна, — Гречаев переждал несколько тактов, промурлыкал. — «Может, тающий снег и без знаков могила отразились вам вдруг в зеркалах…» Чудесная вещица, — он указал глазами на шкатулку. — Всё же наши предки ценили красоту куда больше.

Лаванда беспокойно вглядывалась в дымчатые стенки и недра механизма (в щёлку было видно, как вращается маленький валик). Музыка тревожила её, как будто вмешивалась в понятную ей теперь действительность и неуловимо меняла что-то, оставляя всюду искажённый излом, делала неполным, несовершенным…

— Скажите, а это правда колыбельная? Или её только так называют?

— М-можно сказать, что и правда, — повременив, заключил Гречаев. — Если верить слухам, она была написана для одного, вполне конкретного человека — уже после его смерти. Старая история… Если хотите, я расскажу вам как-нибудь.

Не отводя взгляда от «вещицы», Лаванда покачала головой.

— Мне не нравится эта песня, — заключила она наконец и, повернувшись к Гречаеву, указала ему на шкатулку. — Можете забрать её куда-нибудь?

— Разумеется, госпожа Мондалева. Как вы скажете.

К утру Китти стало ясно, что дальше придётся укрываться в каком-нибудь другом, пусть и менее комфортном, месте. Это её дальний родственничек мог спокойно сбагрить архив младшему брату, зная, что тот ничем не выдаст. Китти не могла быть столь уверена.

После объяснения, что ни в доме, ни поблизости она не появлялась, Дэня возмутился:

— А с чего это я должен тебя покрывать?

— Потому что в обратном для тебя не будет никакой пользы, — Китти положила перед ним несколько банкнот.

Судя по округлившимся глазам Дэни, для него это была невиданная сумма, но он всё же вновь посмотрел на Китти. Взгляд теперь был полон подозрения.

— А откуда я знаю, зачем тебе это. Может, ты от властей скрываешься!

— Да, скрываюсь, — ровно ответила она. — И именно поэтому для тебя будет лучше не распространяться. Проболтаешься — затаскают по инстанциям как родственника. А так ты не при делах.

Дэня всё же поломался для вида ещё немного, но в итоге согласился и взял деньги — взамен дав обещание молчать.

23

Все три бумажки легли на стол.

— В шкатулке? Да, это всё-таки была шкатулка?

— Именно. Как он и намекал.

— Бинго, — с явственным облегчением выговорил Дукатов и удовлетворённо откинулся на спинку стула.

У остальных тоже заметно просветлели лица.

Обозрев эту забавную картину, он наконец помешал свой чай и вытащил серебряную ложку, чтоб та обсохла.

— Что ж, поздравляю нас всех, господа. Такая удача улыбается далеко не каждый день, и это нужно ценить.

— А как ты вообще понял, что они у неё? — спросил Вислячик, глядя на него почти с восхищением.

— Ну, это же… Легче лёгкого: при том месте, что занимала Китти Башева, подобные бумаги с большой вероятностью могли через неё пройти. А дальше… проба дала результат — даже раньше, чем мы ждали. Человеку, который так дёрнулся от простой фотографии, явно есть, что скрывать, — он улыбнулся и повёл в воздухе ложечкой. — Психология.

— Не надо однако забывать, что сама она сейчас неизвестно где, — не поднимая взгляда, проговорил Вайзонов. — И когда это будет выяснено, совершенно неочевидно.

Он быстро помрачнел, скорее раздражённо, чем от мрачных мыслей.

— Это всё Клементинов. Упускать практически из-под носа — ну как так можно… Думаю, если она проявится ещё раз, когда здесь будет Шелетов, подобной ситуации не возникнет.

— А если она проявится раньше? — кинул Вайзонов, но его громко прервал Дукатов:

— А если она передала кому-то ещё? И этот кто-то сварганил копии? Или, тьфу-тьфу, уже двигает в массы?

Он лишь в изумлении развёл руками, глядя на Дукатова, но тот продолжал смотреть так же открыто и даже нагло.

— Кому? — проговорил он наконец. — Кому она что могла рассказать? Кому она стала бы что-то рассказывать, давайте так.

Дукатов пожал плечами:

— Шержведичеву.

Он обдумал, тихо фыркнул от такого варианта.

— Нет, ну… нет, господа, мы все прекрасно знаем Феликса. Если б она ему что-то сказала, нам бы уже было известно. Феликс же — из идейных, он не смог бы сидеть тихо.

— А это тогда что? — Дукатов положил бумагу на стол.

Он проглядел, смахнул с себя нарочитую несерьёзность:

— Он запрашивал отчётность?

— Как видишь.

— И ему всё выложили?

— Нет, но он мог и не остановиться.

Он потёр губы, машинально потеребил в пальцах серебряную ложечку.

— Это плохо. Это очень плохо…

Мамлев, до того, казалось, не принимавший никакого участия во встрече, заметил со значением, не отрываясь от своего планшета:

— Мне всегда не нравился этот Шержведичев…

— Нет, он хороший парень, — поспешил возразить он. — С тараканами, конечно, но свой… и вообще во многом полезный.

Вайзонов мрачно кивнул:

— Да, особенно полезно будет, когда он начнёт трезвонить на всех углах о той истории.

— Господа, ну право же… С ним ведь можно и по-хорошему.

— Ты сейчас так говоришь, как будто мы уже договорились его прикончить на каких-нибудь задворках, — усмехнулся Дукатов.

— Ну, кстати, если вдруг на будущее, суицид натуральнее. Так вот, я о чём… С ним ведь вполне можно постараться уладить и сделать всё мирно. Поговорить… скажем, более менее откровенно, не дурак, поймёт…

— По телефону?

— …лучше лично. Можно прям здесь…

— Ты с ума сошёл, в «святая святых»? — взорвался Дукатов. — Нет, такого точно не будет. Вези к себе, если хочешь, или на конспиративную, но здесь я его не допущу!

— Хорошо, хорошо, не здесь, успокойся… Всё, всё! Успокойся.

Оба разом замолчали. Дукатов ещё продолжал по инерции сверлить его взглядом, но скоро тоже принял чинный вид.

Он посмотрел на остальных. Вислячик тревожно поглядывал то на него, то на Дукатова; Мамлев по-прежнему не вылезал из планшета. Вайзонов же сидел поодаль с таким видом, будто ему давно всё известно — лучше их всех вместе взятых.

— Вот что, господа, давайте Шержведичева оставим мне. Я знаю, как с ним говорить… К тому же, он в некотором роде мой должник и уже давно. Так что с ним решаю я, — он снова обвёл всех взглядом. — С Китти же… по мере поступления информации.

— Так значит, договорились?

— Значит, договорились.

24

Конечно, оставаться взаперти скоро сделалось невыносимо, и он пренебрёг советом.

Ночь стояла в запахе бензина, влажной пыли и чего-то гадкого. Город стих, только из дворов временами слышались хохот и пьяное улюлюканье.

Вот для чего всё было, подумал он, усмехаясь сам себе, пока никто не видел. Вот они — люди нового мира. Это им ты всё пытался открыть глаза на правду, это их норовил всё куда-то зазвать. Что ж, поздравь — сейчас они празднуют свою победу. Ведь не ты, не кто-то другой — они обрели этот мир, они пережили все чёрные времена и всех обезумевших главарей, каждый раз расползаясь заново по трупам и голым камням. Как плесень.

Феликсу вдруг очень захотелось зайти в очередную подворотню и набить им морду (конечно, скорее всего, получилось бы наоборот).

Он остановился на углу дома и, прислонившись к стене, некоторое время созерцал силуэты ликующих. Но тем было весело, и они не обратили на него внимания. Что ж… По большей части, оно того не стоит. Феликс пошёл дальше.

Сколько он помнил, ему всегда фатально везло — возможно, потому как раз, что не обращали внимания, вплоть до последнего апреля. Не пытались посадить — в отличие от многих других. Ни разу не вызывали на допрос. Не нападали на улицах. Никогда. Будто кто-то очертил его заговоренным кругом.

Ну ладно, можно зачесть ту стычку в лохматом году, они ещё были студентами, а Нонине ещё была президентом. А можно и не засчитывать — даже рука потом почти не болела (спасибо мисс безупречность).

Перекрёстки пустовали, да и фонарей здесь отчётливо не хватало. Если кто-то хочет устранить его — теперь всё-таки да — время и место самые подходящие. О, вот и машина. Чёрная, неприметная, как и полагается. Тронувшись с места, она тихонько продвигалась по правую руку, прикрытая чередой стоявших автомобилей. Феликс не остановился и вообще сделал вид, будто не заметил.

Автомобиль подождал, проехал за ним ещё немного.

— Что ж вы, господин оппозиционер, по ночам разгуливаете? — глухо проговорил знакомый голос. — Да ещё машины игнорируете подозрительного вида?

Он вздрогнул, тут же метнулся к авто. Сообразил обогнуть, дёрнул дверь и быстро забрался на переднее сидение.

— Я же говорила: осторожнее, — сказала Китти. За эти дни она не растеряла ни капли своего бумажного глянца. — Ты ведь тоже причастен.

— Дай руку, — прервал он.

Китти видимо удивилась.

— Зачем?

— Дай руку, — настойчиво повторил Феликс.

Она настороженно протянула всё с тем же удивлённым выражением лица. Он вцепился в её кисть, ощупал запястье и дальше до локтя — будто хотел сам себя убедить, что она здесь, что она настоящая и по-прежнему никуда не делась. Он и сам не понимал, что на него нашло.

Китти, по всей видимости, не понимала тоже.

— Чего ты? — тихо проговорила она. — Я же позвонила почти сразу.

— Да, — усмехнулся Феликс. — Через час после новостей. Понимаешь? Через час.

Он выпустил Китти, в следующую же секунду порывисто обнял её.

Она неловко обняла Феликса одной рукой (за рулём это было неудобно), поняла, что его трясёт мелкой дрожью.

— Ну ладно тебе, — пробормотала Китти. — Что ты как девочка. Всё же уже нормально.

Она не могла понять сейчас и что предпринять, не знала.

Поглаживая его по голове и ожидая, когда он успокоится, Китти пристально тем временем осматривала мутные потёмки за стеклом. Наконец, ей показалось, что увидела. Так или нет, не было времени проверять. Китти отстранилась.

— Феликс, милый, сядь на место. Нам нужно срочно отъехать.

Он сел и даже пристегнулся (обычно они спорили об этом минут пять). Спросил только:

— Куда?

— Потом объясню.

Они остановились у самой окраины. Дальше дорога вела из города и шла на восток.

Китти заглушила мотор и сидела, сосредоточенно опустив взгляд, будто глубоко задумалась.

— Ну так что? — спросил Феликс.

Она подняла голову:

— Нам надо сейчас уехать.

— В смысле, уехать?

— В смысле, покинуть Ринордийск и перебраться в какой-то другой город. Всё равно, в какой. Вполне возможно, что и их придётся менять.

— Скрываться, одним словом? — Феликс презрительно скривился. — Бежать от них сейчас и дальше бегать всю жизнь? Отлично придумано.

— Можно, конечно, проявить чудеса отваги и по-геройски остаться, — холодно проговорила Китти. — Но тогда уже точно насовсем. И, вполне возможно, на этом самом месте.

Он недовольно вздохнул:

— Хорошо, езжай, дай только я вылезу.

— Нет, — так же холодно отрезала она. — Если остаёмся, то оба.

— Эй, этический шантаж — моя прерогатива!

— Я не шантажирую.

Китти повернулась и впервые за поездку посмотрела на него.

— У меня просто были соображения, — негромко заговорила она. — Что если сейчас уедем… То ещё сможем вернуться и что-то сделать. Действительно сделать. А не бросаться как обычно красивыми словами и жестами, — она долго и почти доверительно посмотрела на Феликса, потом вновь отвернулась. — Но и они, конечно, тоже хороши.

Он нехотя, почти в принудительном порядке повращал эту мысль, напряжённо сжав пальцы.

— А пять минут на подумать?

— Думай, только быстрее. У того забора я вижу человека-наблюдателя, — Китти перевела взгляд в другую сторону. — И вон те ребята на джипе тоже явно не погулять вышли.

Феликс не разглядел в таких подробностях, но оснований не доверять ей у него не было.

— Но мы вернёмся? — спросил он.

Китти ничего не ответила.

— Ладно, давай так: ты обещаешь, что мы постараемся вернуться?

— Да.

— Хорошо, — он обречённо кивнул. — Тогда поехали.

Китти кивнула в ответ и завела мотор.

Через минуту они неслись по трассе на восток — сквозь неизвестность, сквозь ветер и ночь.

25

Они ехали долго. Довольно скоро машина свернула с трассы, и они двигались теперь по мелким неосвещённым дорогам, что неохотно стелились под колёса, наждачно шурша и иногда подкидывая кверху. По сторонам угадывались поля и маленькие лески, но очертания их были зыбки, непостоянны, и казалось иногда, что всё это не по-настоящему — просто снится странный околдованный мир, который ты нигде не видал. А может, наоборот, сном было всё, что помнилось до того: какой-то большой город, крыши многоэтажек… флаги… люди на солнечной набережной… А настоящий мир всегда и был здесь, в нагревшейся духоте между сиденьем и темнотой за окном, всегда немного трясся и светил лампочками на приборной панели…

— …вряд ли охраняют. Можно в них.

— А? — переспросил Феликс. Он и впрямь успел задремать, хотя, казалось, не закрывал глаз.

— Эти сараи, наверно, не охраняют, — повторила Китти. — Нам нужно отдохнуть немного. Завтра долго ехать.

— А, да. Это идея, — он подумал, вспомнил кое-что важное. — А куда мы всё-таки двигаемся?

Китти помолчала.

— Был вариант поехать в Истрицк, — через минуту всё-таки проговорила она. — Это к юго-востоку.

— А почему именно туда?

— Я жила там одно время. Впрочем, можешь выбрать любой другой, это не принципиально.

— Прям любой, — протянул Феликс. — И можем, например, махнуть до приозёрья?

— Хоть до Черюпинска.

Феликс тихо рассмеялся:

— Да ладно, Истрицк меня вполне устраивает.

В сарае оказалось довольно чисто и даже почти не сыро: он был хорошо сделан. Большую часть занимали приспособления хозяйственного толка, и среди них можно было сносно расположиться.

— И мы даже никому не скажем из наших? — спросил Феликс.

Китти внимательно посмотрела на него:

— У тебя есть кто-то, кому ты безоговорочно доверяешь? Не потому что «за одну идею», а лично?

— Витька Рамишев, — сказал он почти сразу. Потом, подумав немного. — Леон Пурпоров тоже.

— Вот им и позвони, — кивнула Китти. — Остальным не надо.

Она протянула ему мобильник (свой он давно выключил) и связку ключей в придачу, пояснила:

— Если что понадобится в машине. Я сейчас уже лягу.

Феликс вышел наружу, чтоб не мешать ей обустроиться. Один за другим набрал номера обоих своих друзей, и те, удивляясь, всё же не задавали лишних вопросов и обещались молчать. Наверно, подумалось ему, два раза он всё же не ошибся объявляя друзьями тех или других, потом вымарывая их мысленно из списка и занося обратно через какое-то время. Два раза — это ведь жутко много, не правда ли.

Отзвонившись, он закурил. Тишина вокруг была такой глубокой, такой не по-городски чужой, что её надо было разбавить чем-то — почему бы не сигаретным дымом.

Кажется, когда-то, когда тишина и ночь были такими же чужими даже в городской комнате, в собственной кровати… Да, он тогда спал ещё в маленькой детской кроватке и, лёжа на своей подушке, мог вглядываться в распростёртую тьму за окном. Тогда, в иные ночи он видел, как за столом у окна сидит силуэт: вполоборота, и было не рассмотреть лица, только общие очертания. Она (Феликс откуда-то точно знал, что это она) никогда на него не смотрела, но, казалось, знала его и потому только здесь находилась — чтобы… Чтобы, отвечал себе Феликс, однажды всё-таки подойти ближе, совсем близко, и съесть его. Странно, но это почти не пугало — напротив, притягивало, будто ему дали лучшее обещание в мире и оно будет исполнено, что бы ни случилось дурного. Позже силуэт уже не появлялся, но помнилось само ощущение, и, будучи подростком, Феликс не раз воспроизводил его, когда что-то тревожило его и мешало уснуть.

А ведь это проскользнуло в один миг, когда он впервые подсел к Китти — помимо, конечно, того плавно-ленивого жеста, которым она держала ручку… Да, он вспомнил теперь: одно только мгновенье, секундное узнавание, и снова всё забылось, как будто не было. «Мы с вами, случайно, раньше не встречались?» — насмешливо спросил он, отодвинув соседний стул. Китти смерила его долгим формальным взглядом с оттенком любопытства, наконец ответила: «Думаю, нет, господин Шержведичев». «Тогда самое время исправить», — рассмеялся он.

Сигарета закончилась. Феликс оглянулся на пятно сарая, едва различимое в свете дальних фонарей, вошёл.

Китти уже спала, свернувшись клубочком, словно ей было холодно. В сарае, впрочем, и впрямь было не слишком тепло, а жакет она сняла, чтоб положить под голову. Феликс помедлил, снова вышел наружу.

Внутри машины обнаружилось просторное, хоть и грубоватое покрывало. Вернувшись с ним, он осторожно, чтоб не разбудить, накрыл Китти. Свет от поставленного ими в углу фонарика давал немножко рассмотреть, и Феликс заметил что-то странное, с металлическим блеском. Он потянулся, чтоб выудить пистолет у неё из-под головы. Ладонь резко хлопнула его по руке.

— А вот это не надо, — Китти открыла глаза. — Я сейчас нервная, могу сразу перейти к крайним мерам.

— Неужели не поймёшь, что это я, — хихикнул он.

— Могу и не успеть.

— Ладно-ладно…

Он отошёл на другую сторону сарая, когда Китти обернулась и чуть приподняла покрывало:

— Ложись, тут достаточно места.

— Просто ложиться? — он присел рядом.

— Феликс, я не спала трое суток.

— Я ж не всерьёз.

У него самого в голове кто-то раз за разом порывался дёрнуть рубильник и всё отключить. Уже устроившись и накрывшись, он вдруг вспомнил:

— Да, а где ты была все эти дни?

— Лучше не спрашивай, — сказала Китти в темноту.

26

— Всё это очень дурно пахнет.

Вислячик внимательно выслушивал его, поминутно и не очень осмысленно кивая.

— Если верить тому, что мне сказали, то ещё ночью они оставались, может, не в городе, но где-то поблизости. А к утру… что, к утру — и след простыл. Ищи их теперь по всем путям-дорогам…

— Недоглядели, недоглядели… — снова кивнул Вислячик.

— Главным образом, конечно, Клементинов. Не знал бы его лично, даже подумал бы, что подыгрывает им, — он улыбнулся. — Он слишком солдафон для этого.

— Да… — протянул Вислячик. — Так посмотреть, может весьма нехорошо для нас обернуться.

— Это точно. Особенно для тебя.

— А почему для меня особенно? — тот сразу насторожился и подобрался.

— Ну как же! Кто у нас, главным образом, вёл переговоры? Конечно, главный мастер дипломатии, Сергей Вислячик.

— Но подожди… Подожди, я ведь просто выполнял твои указания. Я…

— Рекомендации, только рекомендации.

— Рекомендации, да. Но ведь идея изначально была твоя! И процесс… во многом был на тебе…

— Да, правда? А я и забыл уже… Надо у ребят спросить — может, они помнят, хотя это не факт, конечно, совсем не факт. Вот про тебя точно все вспомнят, — он одобрительно похлопал Вислячика по плечу. — Да и разговорчики… телефон у нас записывает опять-таки… Ну да неважно.

Тот смотрел оторопело. Тихо — видимо, невольно вырвалось — проговорил:

— Зачем ты?..

— Зачем не заверил с печатью, что идея была моей? Потому что дурак и недальновидный… Что ж с меня возьмёшь.

— Нет, я не об этом! Может, что-то надо… — он с невинным непониманием взглянул на Вислячика. — Может, я могу здесь чем-то помочь?

— Воот, вот это правильный подход, — одобрительно кивнул он. — Ты очень можешь помочь и, я бы даже сказал, в сложившихся обстоятельствах — должен.

— Нужна моя материальная поддержка? — сразу просиял Вислячик. — Да?

— Ну что — материальная поддержка! — раздражённо отмахнулся он. — Вот люди, всё сразу в деньгах мерить, всё в деньгах! Как так можно…

— А что тогда? — Вислячик взволнованно и внимательно уставился на него.

— Тогда — вот что, — он аккуратно притянул к себе Вислячика и заговорил вполголоса. — Ты должен сделать так, чтоб ушёл Клементинов. Конечно, через госпожу Мондалеву. Он почитай в высших кругах, поэтому без высочайшего волеизъявления госпожи Мондалевой его не уйдут.

— Но… это ведь ты и сам можешь сделать.

— Нет-нет, мне никак нельзя, — он добродушно покачал головой. — Я не настолько близок к этой области, чтоб вдруг проявлять рвение… К тому же, что касается Клементинова, то меня можно заподозрить и в личной неприязни: он плохо отзывался обо мне, и вообще… не будем поминать прошлое. А вот ты человек в этом плане незаинтересованный.

— Да, — пробормотал Вислячик, — но…

Повисло молчание.

— Что? Боишься, что ли? — он рассмеялся. — Что он тебе из отставки-то сделает.

— А если не будет отставки?

— А ты сделай так, чтоб была. Не знаю… придумай повод, по которому тебе было бы естественно к ней обратиться, найди убедительные аргументы… Ты ведь мастер!

Вислячик окончательно сник, но всё же кивнул.

— Ну вот и отлично, значит, договорились, — с улыбкой заключил он. — Хотя, конечно, материальная поддержка тоже никогда не помешает.

27

Казалось, течение принесло её из далёких вод — таких далёких, что здесь о них не помнили. Лодка чуть покачивалась на волнах, нос устилали охапки цветов — лютиков, вербены, лаванды. Поверх угловатой аркой проплыл мост; над ним же, на берегу, вставали дома: чёрные против солнца шпили тянулись в небо, башенка с часами разливала летящий перезвон, будто перекликалась сама с собой; город тянулся с обеих сторон, звал пристанями и площадями, на которых разгуливали люди. Они не узнавали пока пришелицу, и она была рада, что здесь инкогнито.

Площади и башни манили к себе, но лодка ушла дальше по течению и прибилась к песчаной отмели под крутым склоном. Она вышла из лодки; птицы слетели с её руки, подхватили венчики цветов и устремились вперёд, предвещая её появление.

Наверху разлёгся парк, и было людно, будто на ярмарке. Здесь ходили в масках и нелепых карнавальных костюмах, вращались вокруг огромного солнца-колеса, будто не в силах сойти с пути: ослы с клешнями крабов, жабы с огромными молотками в крепких руках, ощерившиеся пасти гиен, чьи глаза были замотаны изолентой. Многие прятали что-то под широкими полами одежд, некоторые перебрасывались, играя, хрустальными шариками, в которых тлели чужие миры, иные заводили всё одну и ту же песню, вдруг замолкали и с новым кругом колеса начинали вновь. Большинство же копошилось в грязи, будто и в самом деле надеялось найти там что-то желанное.

Маски и костюмы, заметила она, не собственные, взяты напрокат. Те, кто уходят, оставляют здесь шелуху, и новые, новые рядятся в те же обличья. Интересно, какая маска у неё…

Она остановилась у врытого в землю бездонного бочонка, заглянула через край. Меж досок плескалось переливчато-красное — вино или, может, вишнёвый сок… Одна из птиц, пролетев, обронила туда лютик, и жижа сразу обратилась в прозрачнейшую воду, что только чернела далеко в глубине. Вода отразила лик: гладкая белая маска без признаков и черт, такую должны носить те, кто слышит тончайшие струны и не имеют права забить их голос своим.

Но этого они не услышат, поняла она, глядя на клокочущую массу. Можно взывать раз за разом, чертя по воздуху огненные письмена, можно раздарить по искрам собственное сердце, — всё будет не то… Нет, им нужна совсем другая музыка.

Поодаль от самой гущи, под прикрытием солнца-колеса стояла палатка торговца. Его зелёный кафтан по-кошачьи поблёскивал в сумраке под навесом и навевал воспоминание о другой зелени…

«Глину взял ярморочный торговец — продавец чудес, что на поверку оказывались ловкими и искусными поделками. Обманывая, он говорил правду, и, не переставая хитрить, дарил надежду, а потому выбирался из любых неурядиц и, когда проходили невзгоды, вновь всплывал лукавым маяком».

Она подошла к палатке, положила на прилавок белую личину.

— Мне нужна другая маска.

Торговец улыбнулся с хитринкой, в глазах его бегали тревожные искорки.

— Зачем вам маска? Лучше этой дудочки всё равно не найдёте.

Она взяла в руки предложенное — белую лёгкую дудочку с аккуратными прорезями и тонким завитым узором. Внутри неё, темнее ночи, будто отливал чёрным металл.

Она снова посмотрела на торговца: маску тот сразу убрал за прилавок.

— Скажите, а это не вы первый владели колдовской глиной?

— Я, — довольно кивнул тот. — Точно я.

— И где же она сейчас?

Тот улыбчиво и уклончиво повёл головой:

— А это уже другая услуга… Впрочем, можете отдать взамен ещё что-нибудь: к примеру, ваш мел или этих чудесных птиц…

— Ладно, — она отвернулась от хитреца. — Я сама узнаю.

Там, заметила она, посреди пёстрого балагана золотился фонтан. Струи его взлетали и опадали вниз, осыпая брызгами высокий массивный трон, но место славы пустовало.

Незримая, она прошла и взобралась на самый верх, где лишь едва брызги касались её рук, и попробовала три такта.

Толпа смолкла. Они оборачивались с распахнутыми глазами, и ноздри их шевелились, уловив новое, необъяснимое и невольно волнующее. Они сгрудились вокруг фонтана: некоторые щёлкали пастями и тут же припадали к земле, другие смотрели очарованно, готовые по приказу идти хоть на край света… И теперь она видела, что под костюмами и масками скрывается всё одно и то же.

Крысы. Софи была права.

Что ж… Она улыбнулась и заиграла свою мелодию. Брызги фонтана наполнились новой силой и устремились вовне могучим потоком. Небо же наверху застили тучи: пусть пойдёт дождь, величайший дождь всех времён и народов. Он очистит это место.

Могучее и спокойное, ползло ещё солнце-колесо…

Лаванда открыла глаза: всё это заняло не больше пяти минут. Она приподнялась, взглянула в окно.

Дальние здания уже скрадывал туман. Тучи сошлись наверху, не оставив просветов, и начинал капать медленный крупный дождь. Она знала, он зарядил надолго.

Гречаев запер квартиру изнутри, повесил на крючок промокший плащ. От дверей машины до дверей дома — два метра, но ливень припустил такой, что хватило и их.

Из коридора на него вылетели два маленьких смерча (один с косичками).

— Папа, папа! А правда, что истории больше не будет?

— Ну-у… Не совсем, — осторожно ответил он.

— Ураа!

Обо умчались обратно в комнату.

«На самом деле, ещё много чего не будет, — мог бы добавить он. — Но неважно: к нам это всё равно не имеет отношения».

Кое-что начинало беспокоить — отдалённо пока, как бы между прочим. Но, что бы ни случилось, это никогда не коснётся этих двоих, никогда не коснётся Ольги. За это он мог поручиться.

Ольга, миловидная женщина с мягкими чертами лица — в юности она чем-то походила на госпожу Мондалеву — сидела у телевизора, вся поглощённая вечерними новостями.

— Ну, что рассказывают? — осведомился у неё Гречаев.

— Представляешь, на городской пруд слетелись чайки!

— Неужели?

— Да. Говорят они прилетели с севера, и теперь им как-то надо ужиться с тамошними лебедями, — Ольга обернулась, удивлённо покачала головой. — Никогда такого не было. Что же будет зимой…

28

Дорога впереди бежала ровно и уверенно, и было светло. Они двигались в стороне от основной трассы, но та мелькала то и дело по правую руку и не исчезала совсем из виду.

— Когда определимся с местом, — подал голос Феликс, — попробуем выйти на публику?

— Вряд ли. Без тех бумаг нет смысла начинать, — Китти задумалась было над чем-то, но тут же снова сосредоточилась на дороге. — Надо будет что-нибудь измыслить потом. Чтоб это хоть немного убеждало.

Феликс усмехнулся:

— А так? — с торжествующим видом он выложил бумаги поверх бардачка.

Китти лишь слегка скосила взгляд и замолчала на время — казалось, прокручивая тем временем в голове всё, что она о нём думает.

— Когда успел? — спросила она затем только.

— Ты же давала на пару дней. Сделал уж две копии, какая сложность.

— Где вторая?

— Дома. Специально на тот случай, если бы в машине была не ты, — он продолжал всё с той же усмешкой смотреть на Китти. — Согласись, если б меня пристрелили, хорошо было бы иметь хотя бы запасной комплект компромата.

Китти резко затормозила.

Некоторое время она просто молчала, сжав пальцами руль. Феликс тоже замолк.

— Так, давай сразу, пока недалеко, — заговорила Китти, глядя перед собой. — Ты понимаешь, что если теперь попадёмся, одной ликвидацией может не обойтись?

— Да понимаю, конечно, — пробормотал Феликс.

— Нет, не понимаешь, — она смотрела на него в упор тёмными, почти чёрными глазами. — Хочешь, я тебе скажу? Ты просто изнеженный капризный мальчик, которого никогда даже не били по-настоящему. Ты понятия не имеешь.

— Будто бы ты имеешь, — Феликс смущённо отвел от неё взгляд.

— Чуть больше, чем ты.

Она молчала о чём-то своём, и молчание это было темно и густо, от него веяло холодом — словно от кого-то, кто пришёл однажды с той стороны, хотя все давно позабыли, как и когда.

Будто ничего и не было, Китти взглянула на бумаги:

— Но вообще спасибо, что ты их скопировал. С ними, конечно, будет легче.

Выпускной был в самом разгаре. Феликс уже накружился среди тех и других, перекинулся хоть словом — а то и куда больше — с каждым. Шампанское немного ударило в голову, залы плескались в обрывках фраз и огненно-золотистом свете, и можно было почти забыть, что за окном уже совсем счернело, что все каналы телевидения гремят о «процессе трёх» (такое новое слово «госизмена»), а «рассадник» давно взят на заметку, а значит, к выпускникам будут особо внимательны. К тому же, по-прежнему оставался один вопрос. Теперь, когда эйфория поутихла и начинала выгорать, Феликсу снова становилось не всё равно, каков ответ.

Китти стояла в разношёрстной компании полузнакомых личностей — кто-то с параллельного потока, несколько бывших вечерников, приятели приятелей — и поддерживала светскую беседу: в изящно изогнутых пальцах — бокал шампанского, на губах — приторно-милая улыбка; красное платье и распущенные волосы по случаю торжества, не дать, не взять, девушка с глянцевой обложки. Феликс тихо окликнул её. Будто случайно, не меняя выражения лица, она обернулась (глаза абсолютно трезвые).

— Поговорить бы надо.

— Иди наверх, — проговорила она так же тихо и даже отвела на всякий случай взгляд. — Я сейчас буду.

Наверху простирался длинный пустой коридор, по одной из стен тянулись тесно пригнанные, чуть замызганные зеркала. Дальнее окно было зарешёчено, но пропускало поток воздуха внутрь. Феликс прошёлся до него и обратно к двери, остановился где-то посередине. Порылся в карманах. Нет, он не будет сейчас курить, ну правда ведь, можно подождать. Не так уж и долго… Пальцы нащупали металл зажигалки, машинально завертели её.

В соседнем зеркале наконец возникла Китти.

— Я здесь. Чего ты хотел?

В грубом и ярком свете поубавилось глянца, и теперь было заметно, что вид у неё усталый.

— Я думал, что теперь.

Они не поворачивались и смотрели только на отражения друг друга.

— Что дальше, — повторил Феликс.

— А почему ты спрашиваешь меня об этом? Разве я оракул? Или знаю больше, чем знаешь ты?

— Не, ну то, что ничего не знаем мы оба, это понятно, — Феликс насмешливо улыбнулся. — Ещё бы, отправляться в большое плаванье в самый шторм. Не исключено, что завтра нас просто расстреляют, и все вопросы исчезнут сами собой.

— Это было бы слишком просто, — остановив взгляд ниже по стене, проговорила Китти. — Думаешь, что мы уже на краю? Нет, мы только будем идти туда, шаг за шагом. И не выдумывай, — она вновь подняла взгляд на отражение Феликса. — Не выдумывай, что это так легко. Дальше всё будет хуже и хуже.

— Я не стану с тобой спорить, хранитель теней, — Феликс развернулся и нарочито небрежно прислонился к стене. — Но что насчёт нас?

— Насчёт чего именно? — она продолжала невозмутимо смотреть в зеркало.

— А так непонятно?

Он процедил это почти злобно. Китти повернулась и на секунду поймала его взгляд, тут же вновь спрятала глаза.

— Я не знаю, Феликс. Я путаюсь во всех этих словах и не очень понимаю, что они означают. Но, — она посмотрела на него, — когда ты будешь умирать, я буду рядом. Это обещаю.

Феликс фыркнул:

— Это лучшее обещание из всех, что я слышал.

На улице раздался негромкий шум мотора. Китти быстро скользнула к окну, выглянула наружу.

— Так, это, похоже, за мной.

Феликс попытался было уловить её за руку, но непостижимым образом они разминулись в узком коридоре.

— Да, — Китти обернулась в дверях. — Если что, на выпускном мы не разговаривали.

— В смысле — «не разговаривали»?

— Мы не пересекались и ни о чём не говорили, — спокойно и твёрдо повторила Китти и вмиг исчезла. По лестнице быстро простучали её каблуки.

— Ну отлично, да, — раздражённо бросил Феликс, хотя его уже никто не слышал. Нервно пошарив в карманах, всё же вытащил сигареты и зажигалку.

29

— Ну так что про Феликса?

Здесь из часов иногда выпрыгивала кукушка и за темнотой шумела близкая река.

— Что про Феликса, — передразнил Вайзонов, неодобрительно глядя, как он спеша стягивает плащ и вешает на крючок. — Копии и впрямь нашли, официально не нашли ничего. Откровенно, — он сильно понизил голос, — мне кажется, с углём это она лажанулась. Башева, возможно, что-то и знает, но угля не было ни у неё, ни у Феликса и в помине…

— Тсс, — он настороженно приложил палец к губам.

— Прослушки нет, — Вайзонов слегка снисходительно улыбнулся.

— Нет, конечно… но я всё ж таки как доверенный человек. Могу, в принципе… Ну ладно, не будем об грустном. Давай о весёлом! Угадай, почему нам не надо будет искать людей, чтоб по-тихому прочёсывать все дороги от Загорья до Крайнего востока? — он поглядел довольно, готовый удовлетворить чужое любопытство, но Вайзонов лишь спокойно смотрел на него. — Потому что! Шелетов за раз выяснил, где обреталась Китти до самого их побега.

— Так, и? — уже с более выраженным интересом протянул Вайзонов.

— Есть за городом один старый дом, и живут в нём — правильно, не кто иные, как родственники Китти по отцу. Среди них же — один молодой человек, сознательнейший гражданин, который и заложил в итоге свою двоюродную сестру.

Вайзонов многозначительно повёл бровями, как бы говоря «жизнь такая пошла».

— Погоди, это ещё не всё. Поскольку госпожа Башева была очень заинтересована в молчании означенного гражданина, она пыталась подкупить его крупной наличкой… от чего он, надо сказать, не отказался. Но за сумму в два раза большую он был так любезен вспомнить даже номер старой сим-карты, которую госпожа Башева позаимствовала в доме, — он на секунду отвлёкся от собственного, такого увлекательного повествования и поднял глаза к потолку. — Вот семейка! Один другого стоит.

Вайзонов не разделил этого крика души.

— И как, удалось отследить? — спросил он только.

— Да… пожалуй, скорее, да. Не очень точно — ты же понимаешь, загород — но если ориентироваться так… то, похоже, они пока двигаются в сторону Истрицкой области.

— Опаньки, — Вайзонов резко выпрямился в кресле. — Неплохо так совпало.

С внимательным прищуром он вопросительно посмотрел на Вайзонова.

Тот усмехнулся:

— Что же вы, гражданин доверенный, не слышали разве? Куда по приказу правительницы отправляется экспедиция?

Он покачал головой.

— Она вычитала в какой-то из своих книг, что колдовская глина, когда её заметили в последний раз, всплывала в Истрицке. И якобы там должна оставаться по наши дни. Так что… — Вайзонов развёл руками. — Ждём там наш доблестный спецотряд.

— Как это всё… не вовремя, я бы сказал. Может, нам в таком случае придержать пока шелетовских? Как бы не столкнулись ребята нос к носу. Может плохо кончиться, а шум нам ни к чему.

Он доверительно посмотрел на Вайзонова, будто от того и правда зависело решение.

30

Прошло несколько дней, прежде чем они добрались до истрицких окрестностей. Три или четыре — в дороге время бежит по-другому, и не всегда получается правильно его посчитать. Несколько раз он предлагал Китти поменяться местами: она явно уставала за рулём, хоть и не говорила об этом. Китти мрачно улыбалась и отвечала, что закончить аварией с шофёром без прав было бы всё же слишком глупо. (В другое время он бы не преминул обидеться, но не сейчас, конечно).

Вместо полей и свалок пошли леса, и Китти сказала, что теперь уже близко.

Леса здесь были не такие, как вокруг Ринордийска: тёмные, густые, низ утопал во мху и низкой поросли, а наверху загораживали свет большие хвойные лапы. И хоть машина ехала по просеке, сложно было поверить, что совсем недалеко скрывается город.

Феликс попытался себе представить, как это — обитать в таком месте. Год, два… много лет. У него не получилось.

— Ты почти не рассказывала, как вы жили здесь.

— Я не люблю вспоминать это время, — спокойно ответила Китти, не спуская глаз с дороги.

— И ты не бывала в Истрицке с тех пор?

— Ни разу. Надеюсь, тут ещё что-то осталось.

Город появился внезапно: просто выплыл внизу, под горой, когда они выехали на чуть более открытый участок. Типовые многоэтажные призмы, все стоявшие под одинаковым углом, несколько безглазых коробок-заводов — вот, похоже, и весь Истрицк. По краям были редко рассыпаны обветшалые хозяйственные постройки, почти впритык к ним город петлёй огибала речка.

Китти широко распахнула глаза, будто вспомнила вдруг нечто очень важное.

— Ты выключил телефон?

— Свой? Да.

— Мой.

Этого Феликс совершенно не помнил и быстро обшарил себя по карманам (отлично, он даже не помнит, куда вообще дел телефон и у него ли он сейчас). Наконец он извлёк мобильник, взглянул с тайной надеждой. Экран вполне жизнерадостно светился и показывал дату и время.

— Выключи, — сказала Китти.

Стоило вдавить кнопку, как он быстро погас. Хорошо бы это было сделать раньше, конечно.

— Но там же не твоя симка?

— Нет, — Китти покачала головой. — Думаю, не вычислят. Хотя… — она нахмурилась, задумавшись о чём-то. — Нет, думаю, нет.

В город въехали не сразу, заложив сначала круг по периметру, и лишь затем проникли не по большой дороге с парадным «Добро пожаловать» на арке теплотрассы, а тайком, задворками, где им не встретилось ни одного человека.

Странно здесь было… Обочины дорог и заброшенные фабричные здания хранили молчание, но в этом молчании зависла, беззвучно визжала острая тоска. Она вливалась под напором, проникала под кожу, так что в первую минуту показалось — лучше что угодно другое, чем остаться здесь. Впрочем, уже во вторую Феликс резко осадил себя и даже заключил, что здесь не так плохо. Жить бы тут ему, конечно, не понравилось, но никто и не обещал, что всегда будет только то, что нравится — или не надо было выбирать его путь в таком случае. Ещё немного, и чувство притупилось, осталось висеть на заднем плане плотной дымной горечью. Будто кто-то сидел неподалёку и тихо плакал о сломанном, разбитом, что уже никогда не сбудется.

— А мы куда-то конкретно едем? — спросил Феликс. — Непохоже, чтоб здесь было где остановиться.

— У нас была здесь квартира, — помолчав, ответила Китти. — Я, правда, не знаю, продали ли её в итоге и кто там сейчас.

— Думаешь, нас пустят?

— Вряд ли. Но посмотреть можно.

31

Они вылезли из машины. Сразу обхватила вечерняя сырая прохлада — несильно пока, но упрямо она вгрызалась всюду, куда доставала, сколько не кутайся поплотней. Под ногами валялся разный строительный мусор, со стороны реки пробивались сквозь сумрак рыжие огни на вышках, но в домах, заметил Феликс, по-прежнему не горело ни одно окно. Может, это нежилой район…

Китти направилась прицельно к груде железобетона, даже зачем-то постояла на одном из блоков. Осмотревшись одновременно по-хозяйски и как-то недоумённо, слезла обратно на землю и вернулась к машине.

— Ну что? — спросил Феликс.

— По-моему, это здесь. Но, похоже, его снесли.

— И куда мы теперь?

— Если б я знала…

Она замолкла. Оба замолкли, только ветер остался тихим-тихим свистом — будто где-то играла свирель. Одинокий этот свист подступал, как трясина, а вокруг стояли лишь немые дома и равнодушные сумерки чужого города.

Им некуда было идти.

Китти вдруг резко обернулась. Феликс посмотрел, на что. Поодаль от них, с другого края бетонной кучи стояла девушка в пухлой желтоватой куртке и юбке до земли. Девушка смотрела так, будто очень хотела что-то воскликнуть, но не решалась.

— Сибилла, — голосом без интонаций прокомментировала Китти. Слегка обернулась к Феликсу. — Это Сибилла, моя бывшая одноклассница, — потом тем же отстранённым тоном обратилась к девушке. — Здравствуй. А что ты здесь делаешь?

— Китти… — пробормотала та, затем сорвалась с места и, несколько раз споткнувшись о подол, подбежала к ним. — Я так и знала, что ты в городе! Я всё искала тебя, но не могла найти… и подумала, что, наверно, ты захочешь прийти сюда.

Она запнулась, будто налетела на преграду, робко взглянула на Феликса, потом снова на Китти.

— Мне… надо поговорить с тобой…

Китти шагнула к ней:

— Ну, пойдём поговорим, — она оглянулась. — Я скоро.

Обе ушли за грань полумрака — за пределы видимого мира. Феликс однако слышал их голоса — негромко и почти без слов, но слышал. Он приблизился к куче бетона, за которой они теперь должны были быть, осторожно, по возможности скрываясь, двинулся к дальнему её краю.

Да, так и есть — вольно или невольно они проделали тот же маршрут, только с другой стороны. Теперь Феликс стоял в нескольких шагах и мог хорошо всё видеть в промежутки между бетонными блоками. Те же, хотелось думать, достаточно его заслоняли.

— Во-первых, успокойся, — Китти, поддерживая, прихватила Сибиллу за плечи. — Успокойся, или я не смогу с тобой разговаривать.

Та, хоть и не переменила поникшей позы, но кивнула.

— Что именно ты видела? Кого? Где?

— Они по всему городу, Китти, — Сибилла говорила невнятно и торопливо. — У них ринордийские номера… Их никогда тут столько не бывало! Я думаю… думаю, это они из-за вас.

— Тебя вызывали? Что-нибудь спрашивали?

— Н-нет…

— Тогда почему ты решила, что это они?

— Это они, — уверенно закачала головой Сибилла. — Ты бы тоже поняла, если бы увидела. Я наблюдала за ними: они ездят везде, переговариваются с начальством из столицы… как будто ищут что-то. Но не могут найти.

— Как интересно: они ещё не могут, а ты уже знаешь, где я, — пробормотала Китти.

— Ты что, думаешь… — ошеломлённо начала Сибилла. — Да нет же! Я просто чувствую, где ты. Помнишь, я говорила?

— Помню, — кивнула Китти.

— Ты мне не веришь, да?

— Хотелось бы. Но пойми меня правильно, я не имею сейчас права никому доверять.

— Да, я понимаю… Но кстати, если вам теперь некуда, вы могли бы остановиться у меня. Я сейчас одна здесь, и места было бы много… Вам ведь некуда?

Китти не ответила.

— Этот дом снесли уже давно. Тогда многое сносили, его сначала хотели ремонтировать, но никто не стал. А больше… больше тут почти ничего нет.

— Спасибо, Сибилла. Но нам с тобой и впрямь лучше держаться подальше. Для обоюдной безопасности.

Та примолкла на минуту.

— Но тогда в городе только одно место, где вы можете остановиться. Его называют «ящиком»… Это на северной окраине.

— Ящиком, — повторила Китти.

— Ты не можешь его помнить, оно не так давно появилось. Тогда мне искать вас там?

— Не надо, — прервала Китти. — Если что, я сама найду тебя.

Сибилла неуверенно кивнула.

— Да, и ещё. Если вдруг кто-то из них спросит: ты меня не знаешь.

— Но мы же…

— Учились вместе, это ничего не значит. Могла и не запомнить. Так, была какая-то замухрышка, кажется, звали Китти. Кто, что — не знаю. Так, договорились?

Сибилла потупилась и вроде бы ещё раз неохотно кивнула.

Феликс успел вернуться на своё законное место и принять вид самого невинного и неосведомлённого человека, пока они прощались, но это оказалось без необходимости. Сибилла ушла сквозь потёмки, и Китти вернулась одна.

— Ну так что, я так понимаю, мы в «ящик»? — промурлыкал Феликс, пока они шагали к машине. — Или ты ей настолько не доверяешь, что сразу в другой город?

— Подслушивать нехорошо, — невозмутимо заметила Китти.

— Да ладно, — он небрежно отмахнулся. — Как будто ты не знала, что я там.

— Догадывалась, — она кивнула, открыла дверцу автомобиля. — Поедем. Посмотрим хотя бы, что это за «ящик». Оценить обстановку, думаю, сможем и на расстоянии.

32

Это была давняя книга с красивыми картинками в тонах охры и сепии, названия Лаванда не помнила. Смутно всплывало что-то про потоп и про город, это в середине, и, кажется, про каких-то птиц… Но ярче всего сохранилась картинка на всю страницу, почти в самом конце: вишнёвое дерево на опушке леса.

Не пришлось и особо трудиться: чёрный зверь провёл её по тропам так быстро, как не сумел бы ни один другой проводник. Он всё крутился поблизости, не сводя настороженных жёлтых глаз, будто хотел понять побыстрей, что она собирается делать дальше и не зря ли он показал ей это место.

Трава мягко легла под ноги, словно давно ожидала и приглашала теперь: пройдём же, пройдём же, добро пожаловать. Глухо зашуршали старые скрюченные вязы: внезапное пришествие потревожило их, и они были недовольны. Они отжили много и стали немощнее, а потому только воображали, что угрожают, размахивая сучьями-руками.

Лаванда сделала знак, подождала, когда лес поймёт и успокоится. Ворчание превратилось в тихий шелест, среди него один голос звучал более полно, будто весь был напитан соком и жизнью. Молодая вишня стояла сама, отдельно от других деревьев и плодоносила большими тёмно-красными ягодами. Они проступали из теней густой листвы и даже, казалось, кидали отсвет на кору. По её бороздам вниз, к корням сбегали красные струи и исчезали в почве.

Зверь предусмотрительно держался подальше и к вишне не подходил, наблюдая с края опушки. Лаванда же шагнула к дереву, протянула руку навстречу. И оно отозвалось, прошелестело громче всеми своими листьями, так что шёпот и скрежет целого леса остался позади. Лаванда протянула руку к стволу, прижалась к коре ладонью, перекрыв один из красных ручейков жизни. Вздрогнув, он перестал падать, куда падал всегда и принуждён был течь по её руке.

Спрячешь? — спросила Лаванда, не произнося слов.

Вишня уклончиво, но явственно кивнула в ответ.

Теперь остался шаг… Лаванда сделала его — и вот, руки вознеслись ввысь вместе с ветвями, ввысь и в стороны, кончики набрякли тяжёлыми плодами. Минуту ещё выдавало зелёное трясение, затем же всё успокоилось. Густая листва и древесная кора внизу надёжно скрыли её от любого случайного взгляда.

Две белые птицы слетелись с разных краёв леса и уселись на ветви, тихо, будто сами себе воркуя. Лаванда передала им полномочия и, спокойно вздохнув, шагнула назад — туда, где пространство заключалось в стены и потолок, где кто-то мог просить о чём-то или думать, что может посоветовать. Часть её всё равно осталась там, где она была только что и откуда можно наблюдать столь многое. Если она отвлечётся и не услышит сама — позовут птицы, позовёт вишня. Ничего важное не скроется теперь: она ведь у самого источника жизни.

33

К «ящику» они подъехали уже совсем в темноте.

Окна светились призрачно-жёлтым, изнутри доносились весёлые и отчаянные голоса. Похоже, жизнь здесь била ключом.

Они в нерешительности стояли около машины. Китти облокотилась на крышу и молча наблюдала поверх, Феликс остановился ближе к окнам и тщетно ловил за ними хоть какой-то осмысленный силуэт. Прошло уже минут пять. Мысль вернуться в авто и уехать отсюда, а утром продолжить путь в непонятном направлении висела в воздухе над ними, но не озвучивалась никем.

Становилось холодно.

Феликс порылся в карманах, достал зажигалку, несколько раз тихонько чиркнул ей, прикрыв ладонью.

— Хочешь, я пойду первый? — он оглянулся на Китти. — Если что, подам сигнал, что туда не надо.

Китти медленно прикрыла глаза, будто он сказал несомненную, но ожидаемую глупость. Открыла снова:

— Отгоню машину, и пойдём вместе.

Внутри царили хаос и неразбериха: вокруг суетился, метался, жил своей особой чуднóй жизнью огромный цирк-паноптикум. Его обитатели, стран страна страньше, в одеждах смешения всех времён и народов, пегие, белёсые и черно-бурые, потерявшие свои голоса и взявшие взамен другие, совсем им не подходившие, — все они то и дело появлялись в коридоре с кастрюлями, пахнувшими подозрительно-съедобно, с каким-то барахлом на руках, или просто возникали на миг, чтоб прошмыгнуть мимо и исчезнуть. На Феликса и Китти никто внимания не обращал: даже денег на входе с них не потребовали, да и теперь, казалось, никому нет дела до такой ерунды.

Это было даже кстати, и стоило так подумать, как с другого конца коридора к ним кинулся человек с облезлыми рыжими вихрами, будто он изображал престарелого клоуна.

— Новые! Новые! — возвестил человек и, хоть его возглас затонул в суматохе, пристроился и пошёл рядом с Феликсом.

— Знаешь, кто я? — от него слегка несло перегаром. — Я — Яков Бобров. Прямой потомок того самого Клавдия Боброва.

— Нда? — неопределённо протянул Феликс.

— Что? Не веришь? — тот придвинулся ближе. — Зря не веришь, я тоже поэт! Хочешь экспромт?

— Клавдий Бобров был прозаиком, — сказал только Феликс. Всерьёз диспутировать с этим чудаком его совсем не тянуло.

— Изволь, прозой! — рыжий с готовностью встал в ораторскую стойку. — Не ходи по лестнице вверх. Не ходи по лестнице вниз. Подниматься в лифте — вот истинное счастье!

Феликс невольно рассмеялся, зажав рот рукой.

— Что ты ржёшь, что ты ржёшь? — вскинулся тот. — Понаехали и ржут!

Весь в возмущении, он метнулся в ближайший закоулок и тоже исчез.

Китти успела пройти чуть вперёд и дожидалась теперь, пока Феликс нагонит.

— Если он понял, что мы «понаехали», поймут и остальные, — вполголоса заметила она, когда они пошли рядом дальше.

— Что-то такое выдаёт, — полузадумчиво, полуиронично прокомментировал он.

— Расслабься, — Китти легонько хлопнула его по плечу. — И не косись по сторонам с таким пренебрежением. Это далеко не худшее место на Земле.

— Барак, — фыркнул Феликс.

— Ну что ты, — Китти чуть заметно усмехнулась чему-то своему. — Барак совсем не так выглядит.

Сама она, несмотря на внешнее спокойствие, была как натянутый до предела трос — Феликс понял это, когда небрежно приобнял её для вида (всё лучше, чем стоять столбами на развилке коридоров, поглядывая то в одну сторону, то в другую).

— Ну что, куда?

Перед ними с гиканьем и шумом промчалась стайка недавних ещё подростков. Один, бежавший чуть впереди, перебрасывал в руках два яблока и смеялся: «Нет, моё! Нет, моё!» Остальные с хохотом почти злобным неслись следом.

— Я вижу там лестницу наверх, — сказала Китти, когда стайка скрылась.

— Заходите, заходите, — прощебетали девушки на верхотуре. Внизу, в закутке перед самой лестницей, ещё размещалось несколько лежанок, но они пустовали.

Одна из девушек, с светло-серыми короткими кудрями, похожая скорее на мальчика, вдруг звонко хлопнула по руке подругу.

— А я говорила, что кто-то будет!

Та, большеглазая брюнетка, перемазанная помадой и тушью, удивлённо захлопала ресницами:

— Но ведь уже больше, чем полчаса.

Первая показала наручные часы, несуразно большие на её запястье:

— Я засекала.

— Мухлёжница, мухлёжница!

Китти, уже успев мило улыбнуться обеим, стояла на лестнице, Феликс же притормозил у нижней ступеньки: вдруг очень захотелось их спросить, на что же они поспорили. Однако он вовремя вспомнил, что с ходу заводить здесь хоть какие-то знакомства совершенно необязательно и двинулся по лестнице вслед за Китти.

Второй этаж пустовал, и сразу становилось ясно, почему. Жар печей, горевших внизу, сюда почти не доходил. Впрочем, всё же было заметно теплей, чем на улице.

Китти оглядела помещение. Тихо спросила:

— Попробуем поспать?

Феликс кивнул. Возвращаться обратно через все закутки и коридоры, после искать ночью машину в глубине леса казалось теперь делом почти неприступным.

Впрочем, как он быстро понял, заснуть здесь было ненамного легче.

«Ящик» продолжал жить: он шептался, скрежетал, звенькал чем-то и шушукался на десятки голосов, иногда снизу нёсся отборный мат вперемешку с возвышенной патетической речью, и так по кругу.

Это бы ничего, но каждый шорох и вздох напоминал о дверях, которые не закрывались здесь полностью, о множестве незнакомых людей, у любого из которых может быть свой повод и своя выгода, о том, что вспомнили выключить телефон только перед самым городом…

Снизу у лестницы раздался испуганный вскрик, затем смачный шлепок и следом звонкое «Жанчик, дура, не подкрадывайся!»

Ещё один звук раздавался периодически и он был настойчивее, постояннее других. Он повторялся то здесь, то там: лёгкое скрёб-поскрёб, в углу, за стеной, казалось уже, во всех стенах всего дома. Будто это время бежит и подтачивает одну за другой все перекладины лестницы. Истекает.

Китти вздрогнула и тоже не спала больше (они лежали в обнимку, так было теплее). Наверняка, пялится сейчас в темноту, как и он.

— Как думаешь, что это? — шёпотом спросил Феликс.

Она вслушалась, так же шёпотом предположила:

— Крысы?

— Надеюсь, те, что с хвостами.

— Я тоже надеюсь.

Они помолчали ещё немного. Каждый делал вид, что спит. Скрёб-поскрёб. Скрёб-поскрёб…

— Сибилла могла нас выдать, — сказала Китти.

— Уедем завтра утром.

Она ничего не ответила.

— Или тебе надо отдохнуть? — вспомнил Феликс. — Сколько дней за рулём.

— Я бы, конечно, не отказалась, но в сложившихся обстоятельствах лучше и правда ехать.

Шорохи вдруг притихли. Сначала Феликс не понял, отчего, но тут услышал будто бы другой звук. Или… показалось?

— Слышишь? Как будто где-то свирель.

Китти помолчала.

— Нет, — он знал, что она прекрасно слышит. — Нет, я не слышу.

34

Казалось, и не заснули ни на минуту, только плыл зачем-то, словно не замечая Передвижного моста, по реке красный трамвай и посверкивал огоньками сквозь вечернее марево, но тут на рассвете в дверь постучали.

Феликс приподнялся, понял, что стук ему уже не приснился. Правда, это не в дверь…

— Это внизу ходят, — глухо сказала Китти. Она стояла и прислушивалась к тому, что за стенами. Феликс метнулся к окну.

— Там автомобили, — возвестил он, рассмотрев точно. — Штук пять и, похоже, из Ринордийска.

Китти вскинула взгляд, кивнула:

— Кто-то сдал нас.

(А ведь они даже не решили, знают по легенде друг друга или нет…)

Китти обшарила пустые карманы.

— В машине? — догадался Феликс.

— В машине.

— Так, ладно, — он пробежался глазами вокруг, отыскал удобную доску с гвоздями на конце, встал с ней сбоку от двери.

Китти скептично подняла брови:

— Серьёзно?

— Почему нет!

— Лучше уходить через окно, если поднимутся.

— Ну сколько их там — пять? Десять?

— Там можно пройти по трубе, я вижу.

На минуту воцарилось молчание. Оно повисло здесь, у них и, казалось, даже заглушило звуки ниже. Не слышалось больше ни топота, ни голосов, ни скрипа дверей комнат — или это уже заложило в ушах на нервной почве… Хотя нет, слышал же он собственное дыхание, да и дыхание Китти тоже. Его скрыть не получалось, как ни старайся.

Наконец что-то раздалось на улице. Оба повели головой, боясь понять неправильно. Взревел и быстро отдалился мотор, за ним ещё два.

Китти быстро подошла к окну, выглянула так, чтоб снаружи было сложно заметить.

— Уехали. Похоже, в город.

Оба, не сговариваясь, с облегчением опустились на лежанку.

— Да, обязательно сегодня умотаем, — пробормотал Феликс.

— А вот как раз лучше не надо, — прервала Китти.

Он обернулся, в изумлении уставился на неё.

— Ты не понял? Они и не искали нас слишком тщательно. Потому не пошли на лестницу. Главное, чтоб мы поняли, что они были здесь и среагировали соответственно.

— Хочешь сказать, «ящик» сейчас под наблюдением?

— Не обязательно. Достаточно выездов из города.

— Думаешь, так заумно? — Феликс недоверчиво оглянулся на окно, будто из него сейчас можно было видеть Истрицк и все его дороги. На улице светало.

— Сколько я знаю этих людей, вполне вероятный вариант. Лучшее, что мы можем сделать, это залечь на пару недель и не дёргаться.

Феликс фыркнул ещё даже без слов, просто от одной мысли. Попробовал поискать слова.

— А если за эти две недели они наведаются ещё раз? Скажешь, нет?

— Это куда менее вероятно, — спокойно возразила Китти. — Если не будет реакции с нашей стороны, а точными сведениями они не располагают, вполне возможно, решат, что нас здесь нет.

Феликс задумался.

— Это, конечно, зависит от того, кто нас сдал, — протянул он.

— Это могла быть Сибилла. Это могли быть местные.

— Это могли быть Рамишев или Пурпоров. Не специально — но, скажем, проболтаться. Или разговор могли прослушать.

— Они не знают место.

— Я сказал про Истрицк.

Китти подумала ещё.

— Человек, в доме которого я взяла ту симку, мог выдать номер.

Феликс удивился:

— Ты была в чьём-то доме?

— Родственника.

— По маме? Ты вроде говорила, у неё нет…

— По отцу.

— Это новости! Ты знаешь своих родственников по отцу и даже можешь у них остановиться, а я об этом никогда не слышал?

Китти молчала так долго, что он на неё обернулся. Глаза её потемнели, губы превратились в узкую упрямую линию.

— Я не хочу об этом говорить.

Феликс хотел было возразить, но тут же передумал: с Китти в этом обличии спорить было бесполезно. С накрывшимся ноутом легче.

— Ну как хочешь, — он так же упрямо отвернулся, бухнулся на лежанку в отдалении. — Можем в таком случае ещё раз попробовать поспать.

35

Никто не пришёл за ними — ни в этот день, ни во все последующие дни. Феликс и Китти редко спускались со своего пристанища: второй этаж был обширен и абсолютно необитаем. Разве иногда ему или ей приходилось выбираться наружу — добыть еды и принести наверх, лучше всего рано утром, когда «ящик» вымирал, или почти в ночь, когда густой сумрак кутал переулки и помогал остаться незамеченным. Тут уж приходилось выбирать.

По улицам Истрицка в обилии бродили спецотрядовцы. Феликс часто видел их, когда пробирался от дома к дому или затаивался за ближайшим углом, настороженно и яростно следя, как перемещаются чёрные фигуры. По четыре, пять человек — эти явно были не отсюда, слишком холёные и лощёные для этого города… Впрочем, что уж, ринордийского спеца Феликс узнал бы за версту как любого из личных врагов. Они вели себя здесь как хозяева, как будто приехали на отдых, заходили в дома и постройки, порой что-то выносили оттуда, а иногда просто исчезали в жилом здании и не появлялись больше, то и дело громко отчитывались в телефон, а в промежутках смеялись чему-то между собой. Никого из них не было здесь в тот вечер, когда Феликс и Китти въехали в Истрицк.

Интересно, думал он иногда, знает ли Лаванда об этом. Если да, то у него не укладывалось в голове, пусть он и посчитал с какого-то момента Лаванду сволочью и собирался даже прекратить вовсе о ней думать. Если же нет, и эти стаи бродят здесь без её ведома… То что же тогда творится в Ринордийске.

Что же, спрашивало невнятное, незнакомое прежде.

И ворошилось, не знало покоя.

Что же.

Это пришло не сразу, незаметно поначалу. Будто бы постоянная лёгкая недостача — чего-то неявного, за чем не протянешь руку по первому желанию. Слегка похоже на зуд в пальцах от невозможности открыть отсутствующий ноутбук, но интернетовая ломка прошла, не начавшись, он сам не ожидал. Это же, странное, стало иногда прорываться коротко и резко, будто окатывало волной и вытягивало воздух, предназначенный для следующего вдоха.

То вспоминались книги с полки в ринордийской квартире, читанные им в детстве или на первых курсах (Феликс уже много лет не читал для себя, разве что пролистывал урывками самые любимые места). И казалось — непременно, обязательно перечитать теперь от корки до корки, будь они только в доступе.

То вдруг хотелось миндального печенья — того, особенного, что бывало иногда в университетской кафешке, в небольших квадратных коробках, со странноватым, немного техническим привкусом, словно что-то получилось не так по ходу производства. И как хотелось — будто подохнешь, если не получишь его вот прям сейчас.

В одной из книг, кстати (думать о печенье было бы уж совсем мелочно), говорилось, что у Ринордийска есть двойники среди людей, как будто бы его младшие братья и сёстры. С городом их связывают особые узы, какое-то внутреннее родство: они радуются и живут вместе с ним, и если городу плохо, плохо и им тоже. В отрыве же от него они просто гибнут.

Феликс никогда не задумывался всерьёз, так это или нет — хотя роль маленького ринордийского двойника ему всегда льстила. Но это, конечно, только сказки.

Да, это ведь там же, где Ринордийск представал прекрасной девушкой с колдовским фонариком — в повести-фантасмагории автора по фамилии Стель. Фонарик светился разными цветами, и с каждой переменой фигурки на его гранях складывались то в одну, то в другую историю. Фиолетовый — про чудо и праздник жизни, красный — про опасности и борьбу, белый… Впрочем, там было много цветов.

«Есть в Ринордийске маленькие улочки, свернув в которые подумаешь, что не иначе, попал в другое время. Позади разгуливает нарядная толпа, и над столиками кафе проносится летний ветерок — здесь же молчание веков и затаившаяся, никому не подвластная тайна».

Это уже Корлетов, «На улицах и площадях». Книга воспоминаний.

«Лишь с минуту постой здесь, вдохни эту пыль — дух времён, что никогда не исчезает — а потом возвращайся обратно: к людям, к блестящим на солнце тротуарам, где на каждом углу торгуют цветами…»

У него тогда для бутоньерки был… красный тюльпан, да? Это ведь был тюльпан.

О Господи, нет, хватит. Хватит, или он рехнётся к чёртовой матери.

Лучше уж, если о книгах, думать о «Бунефицио» — об этом смелом и несгибаемом революционере, которого даже смерть не остановила…

Ладно, не надо, пожалуй, и этого. Где Бунефицио, и где он сам. (Любитель миндального печенья).

Мимо Китти всё это, похоже, проходило, не затронув. Всё время, если только не была в вылазке или не варила на примусе подобие супа из тушёнки и овощных консервов, она сидела над распечатками, полностью погружённая в записи. Будто в них была скрыта ей одной ведомая цель — единственная и самая главная.

— Какие планы? — спросил Феликс. — Что будем теперь делать?

— Пока ждать. Неделю или две. Пока всё успокоится.

— А потом?

— Там посмотрим.

И она продолжала молча всматриваться в буквы и цифры, изредка делая рядом мелкие пометки карандашом.

Она-то прождёт, понимал Феликс. Что-то странное было в голове у этого человека, и это что-то позволило бы ему ждать до бесконечности. Будто чёрные нездешние крылья осеняли её, закрывая от мёртвого города, холода в помещении, мерзкой на вкус еды и полного отсутствия смысла во всём, что они делали.

36

Он спустился вниз, чтоб поискать человека, назвавшего себя Яковом Бобровым («потомком того самого Боброва»). Хотелось говорить, слышать человеческую речь, хотелось знать, что к тебе обращаются — с почтением или презирая, уже не так важно. Но каждый мог быть врагом здесь, да, пожалуй, и во всём мире — разве что проскочи по клеточкам между теми и другими и надейся до конца, что никто вас не выдаст и на этот раз повезёт.

На этот везло: они сами мельком скользили взглядами и не успевали его заметить. Тот же, кого искал Феликс, помещался за огромным и неровным столом, заставленным разной тарой. Феликс опознал его преимущественно по всклокоченным рыжим вихрам. Но и Бобров, что странно, узнал его.

— А, — довольно чавкнул он. — Так и знал, что вернёшься.

Из-под стола выплыла вскрытая, но почти не начатая бутылка. Бобров торжественно водрузил её посередине.

— Будешь? Или типа интеллигент?

Феликс неожиданно для себя тряхнул головой:

— Наливай, чего.

В конце концов, последний раз он пил спиртное… нет, даже вспомнить не смог.

— Вот это правильно, — обрадовался Бобров. — Что здесь ещё делать…

Он разлил по стаканам мутную жидкость, подождал, когда Феликс присядет напротив.

— Я ведь, — продолжил он, — тоже интеллигент. Был. Или что думаешь, родился таким? Неет, было же всякое… Вирши, цветочки, хорошенькие девушки… Хрен с ними, всё одно.

Он злобно отмахнулся от чего-то, опрокинул в себя стакан. Феликс осторожно последовал его примеру.

Поняв, что может по-прежнему говорить, поинтересовался:

— А это правда, что ты родственник Клавдия Боброва?

— Не веришь? — с привычный, спокойной уже обидой проговорил Бобров. — Зря не веришь. И не просто родственник, а самый что ни на есть правнук по прямой линии. Правнук родоначальника словесного сюрреализма и абстрактности, — он патетически поднял руку. — И вот тоже… прозябаю в этой дыре.

Он облокотился о стол и по-кошачьи зеленоватыми глазами внимательно уставился на Феликса.

— Всё этот городишко, — негромко протянул Бобров. — Пьёт из тебя все соки. Сам помирает и тащит всё за собой. Хотя что городишко… — он пренебрежительно махнул рукой. — Вся страна такая. Гиблое место.

— Прям вся, — переспросил Феликс.

— Конечно, вся! Одна большая трясина. Чем больше рыпаешься, тем больше вязнешь. А выбраться — это вообще забудь. Некуда здесь выбираться, испокон веков так повелось. Если уж здесь родился, сиди тихонечко и не высовывайся — может, потонешь помедленнее, — он с усмешкой взглянул на Феликса. — Что так смотришь, как будто в ухо заехать хочешь? Всё равно же не решишься.

Он облокотился на другую руку, оценивающе окинул взглядом собеседника.

— А я тебя, между прочим, знаю. Ты ведь Шержень, да?

Феликс вздрогнул и чуть не опрокинул стакан. Давным-давно уже никто не именовал его так — кроме маленьких гордых подписей под статьями и его самого.

— Вы меня читали? — быстро спросил он.

Бобров недовольно скривился:

— Ну что ты выкаешь, что ты выкаешь, мы уже выпили, — он подлил ещё жидкости в оба стакана. — Читал я тебя. «Вольный парус», главред Видерицкий… Знаем таких.

Чёрт возьми, подумал Феликс. Ещё ничего не сказал, а о нём уже прекрасно осведомлены. Это было как-то… нечестно.

(А вообще, будучи в бегах, выпивать неизвестно что с едва знакомыми людьми… Продолжайте в том же духе, господин Шержведичев).

— От властей скрываешься? — Бобров довольно улыбался.

— Ну почему сразу скрываюсь? — он всеми силами попытался принять беззаботный вид. — Может, отпуск. Или командировка.

— В Истрицке? — рассмеялся Бобров. — Это пять, ты сделал мой день — как это пишут в Ленте.

Он замолчал. Заметив, что молчит и Феликс, заговорил спокойнее и тише:

— Что, думаешь, я тебя сдать собираюсь? Не собираюсь, нет. Я тебя уже не сдал. Слыхал, полицаи тут ходили, шарились везде?

— Слышал что-то, — кивнул Феликс.

— Во-от, — довольно протянул Бобров. — Я и не сдал вас обоих — я, лично. Хотя мог бы — знаю, где вы запрятались. Но нет, говорю, нет там никого. И дверь наверху закрыта, сто лет не открывалась. Поверили. Вот девчонки возле лестницы всё порывались что-то… С ними вы осторожнее, они ж дурочки, разболтают за просто так. Но я нет, — он помотал головой. — А знаешь, почему? Потому что я не стукач. К тому же, ты мне лично симпатичен.

Он ещё раз приложился к стакану, осушил до дна. Феликс не стал на это раз, решив, что с него хватит.

— Так вот, — продолжил Бобров, будто не прерывался. — Читал я тебя. Ты парень неплохой, местами умные вещи пишешь. Но есть в тебе вот эта… столичная такая интеллигентскость. Вроде всё хорошо, по делу, но вот раз — и отрывает тебя от земли. Всё в какие-то эмпиреи, в какой-то лучший мир, и чтоб лететь, лететь… Куда? Зачем? Оглянись вокруг: здесь все давно бескрылые. А если у кого и остались, — Бобров подсел ближе, доверительно и совсем разумно посмотрел в глаза, — то понимают, что погода нелётная.

Откуда он взялся, этот странный персонаж? Из какого чистилища выполз, чтоб озвучивать твои тайные, скрытые ото всех мысли?

— Но что тогда остаётся? — негромко и даже небрежно проговорил Феликс.

— А ничего, — Бобров мотнул головой. — Как есть — ничего. Знаешь, вот Клавдий Бобров… Он, кстати, тоже был не стукач, его просто самого заложили, ну и дальше… В общем, неважно. Так вот, он писал в своё время: «Есть то, что нам неподвластно — это дело судьбы. Есть то, чем мы можем управлять — это дело выбора».

— Это Редисов, — автоматически поправил Феликс и порадовался, что сказал это совсем тихо. Наверняка, тот не услышал.

— Да какая разница, — отмахнулся Бобров. — Главное, что с выбором — это он лажанулся. Нет никакого выбора. Весь твой выбор — это пройти лестницу до второго этажа бедлама или остановиться на первом, разливать самогон в фамильные рюмки или в жестяные стаканы. Побарахтаться в болоте баттерфляем или по-собачьи — вот и весь выбор. А дальше… все там будем.

Он с улыбкой похлопал Феликса по плечу.

37

Погодя несколько часов Китти всё же спустилась вниз поискать Феликса — не чтобы что-то, просто узнать, где он и чем занимается. Однако не успела она сойти с лестницы, как почти столкнулась с девочкой, похожей на мальчика — одной из тех, что приветствовали их с верхней полки в первый день.

— А, — та застыла и подняла палец. — Ты мне и нужна. Пошли, что-то покажу.

Она проворно схватила за руку Китти — та даже не успела вывернуться — и потащила за собой в боковой коридор.

— А что покажешь? — аккуратно уточнила Китти.

— Интересное, тебе понравится, — она повернулась: глаза прищуренные, сероватые. — Я Жанчик. А ты?

— Китти.

В конце концов, только имя, среди их с Феликсом поколения довольно распространённое. Вырываться же представлялось довольно глупым решением: хоть Жанчик и была младше — возможно, и восемнадцати не исполнилось — хваткой обладала железной.

— Вот, это здесь, — за поворотом и хлипкой дверью открылось помещение обширное, но явно нежилое. Оно было заставлено всевозможной утварью, ящичками и сундуками, старой, местами сломанной мебелью, увешана цветными лоскутами тут и там. На вещах побольше теснилась мелочёвка, раскиданная без всякого порядка.

— Вот, — Жанчик плюхнулась на низкий пуфик и горделиво осмотрела владения. — Этой мой склад. Я тащу сюда всё, что мне понравилось.

Китти огляделась по сторонам:

— Зачем тебе здесь всё это?

Предметы стояли в самых странных сочетаниях, и каждый казался нелепым, потерявшим всякий свой смысл. Будто осколки миров, канувших в лету.

— Я люблю вещи, — Жанчик задумчиво наклонила голову, свесившиеся кудри прикрыли одно ухо. — Они долговечнее, чем люди, если с ними хорошо обращаться. Вот, смотри.

Она мгновенно вскочила на ноги и переместилась в другой край комнаты.

— Электрическая печатная машинка. Правда, лапочка? Не прижилась, вышвырнули, как появились компьютеры. Это… — она подняла и покрутила в пальцах латунное кольцо с неброской пятиконечной звёздочкой. — Колечко. Мне большое, не ношу поэтому. Вот ещё, монетка, — она подкинула на ладони ровненький, хотя истёртый пятачок. — Решка с обеих сторон! А это… Мой фаворит на неделе — альбом открыток для Дня весны…

Китти между тем присела около одной вещи, показавшейся ей смутно знакомой.

— А это? — она кивнула на металлическую бляшку с остатками тканной ленты. Жанчик обернулась:

— Значок дежурного по надсмотру, — вновь моментально переместившись в пространстве, она встала рядом. — Нашла где-то на развалинах, сейчас и не помню. Такие носили охранники в «чёрное время».

Китти кивнула с видом сдержанного интереса.

Жанчик уже была у открытого сундука в дальнем углу помещения, и весь её вид говорил, что она ждёт не дождётся, когда Китти подойдёт.

— А это, — заговорила она таинственно и вполголоса, как только Китти приблизилась, — моё главное сокровище.

Из глубин сундука Жанчик извлекала небольшого размера вещь, обёрнутую замшей и толстой марлей, бережно развернула старое чёрно-белое фото. Китти рассмотрела изящную девушку в сценическом костюме, с лентой в чёрных кудрях-пружинках. Одной рукой она цеплялась за мачту с реющим флагом на вершине, второй — будто окидывала пространство для вольного полёта, лицо же лукаво обращалось к зрителю ускользающей улыбкой.

— Это Магда Терновольская, — пояснила Жанчик. — Она здесь совсем молоденькая. Этот спектакль давали в годовщину восстания, поэтому Летенция в тот раз была ещё и революционеркой.

Она быстро приставила фото к своему лицу, повернувшись под тем же углом, что Терновольская:

— Я на неё похожа?

Вообще, если она и была на кого-то похожа — чуть-чуть, совсем чуть-чуть — так это на главсекретаря по связям Миловицкого, расстрелянного после смены правительства. Но этого Китти, конечно, не сказала.

— Есть немного, — соврала она.

— Ну и неправда, — Жанчик отняла фотографию от лица, взглянула на неё ещё раз. — Я даже не брюнетка.

Китти хотела была сказать что-то вроде того, что сходство не в этом и что это совсем не главное, но Жанчик продолжила — с восхищением и тоской одновременно:

— Терновольская была настоящей актрисой. Она играла кого угодно и что угодно и каждый раз как единственный в жизни. Когда за ней пришли, она прикинулась сумасшедшей театральной уборщицей — и её и впрямь не узнали! — Жанчик рассмеялась. — Поэтому они с Удумаевым смогли-таки укатить заграницу.

— Да, — Китти кивнула. — Так рассказывают.

— Знаешь, я тоже хотела быть актрисой, — продолжила Жанчик. — Даже играла одно время в нашем местном театрике. Но… Не сложилось.

Она с улыбкой развела руками и спрятала чёрно-белую Терновольскую обратно, глубоко в сундук.

— И кто же ты теперь? — поинтересовалась Китти. Та с хитрецой в глазах обернулась.

— Сашенька ведь уже сказала. Профессиональная мухлёжница, — она встала и коротко поклонилась, будто отрекомендовавшись. — Мы тут все такие. Неважно, что было раньше, в «ящике» только так. Вот, взгляни.

Она подняла руку с непомерно большими часами, чтоб циферблат был хорошо виден Китти.

— Делаешь так, — Жанчик повернула запястье в одну сторону, слегка тряхнула, отчего минутная стрелка сдвинулась разом на полчаса, — и время назад. Делаешь так, — она повернула в другую, — и время вперёд! Неплохо, да?

— Удобная вещь, — Китти улыбнулась.

Жанчик кивнула:

— Хочешь, подарю.

— Спасибо, но у меня уже есть, — Китти показала свои.

Та рассмеялась:

— Твои скучные. Вот мои — то, что надо, — секунду она всматривалась Китти в глаза, и лицо её переменилось, полыхнуло обидой почти до ненависти. — Брезгуешь, да? Ну и варись в собственном соку!

Она отстранилась рывком и вмиг переместилась на другой край комнаты.

— Жанчик, — спокойно позвала Китти. — Они тебе просто больше идут.

Та обернулась с недоверчивой надеждой:

— Правда?

— Конечно. Если и впрямь хочешь что-то подарить мне, подари лучше эту штуку, — Китти кивнула на значок дежурного.

— Эту? — появившись рядом, Жанчик слегка удивлённо скользнула взглядом по бляшке. — Хорошо.

Она грохнула значок перед Китти об пол, накрыв сверху ладонью, злорадно улыбнулась:

— В обмен на шпильку!

— На какую шпильку? — Китти изобразила искреннее недоумение.

— На ту, что у тебя в кармане.

(Китти быстро проверила: и впрямь ещё в кармане. И когда она успела заметить…)

— Нет, Жанчик, шпильку я тебе не могу отдать.

— Почему? — та пожала плечами. — По-моему, неплохой обмен.

— Она не моя.

— Чья же?

Китти ненадолго задумалась.

— Той, с кем я хотела бы переброситься хоть парой слов. И с кем это… давно невозможно.

Жанчик присела рядом и внимательно, с интересом глядела.

— Кто она была?

— Про неё разное говорили, — Китти помолчала. — Она была человеком. Это самое главное.

— Понимаю, — Жанчик серьёзно кивнула. Тоже помолчав, поглядела вновь на значок дежурного, потом, с внезапной улыбкой — на Китти. — Ладно. Ты мне понравилась, я тебе его просто так отдам.

Она придвинула бляшку по полу.

— Спасибо, — с лёгким удивлением Китти приподняла брови.

— Не за что, — задержавшись ещё на секунду, Жанчик пристально вгляделась в неё в упор. — Есть в тебе что-то такое… Что-то очень подходящее, — она рывком поднялась и оглянулась уже с расстояния, как будто с догадкой. Но та сразу развеялась. — Нет, не знаю, что. И кстати, осторожнее с Яшкой Бобровым. Он стукач!

38

По той стороне стекали крупные медлительные капли, дома же тонули в тумане и были почти неразличимы. Что-то дождь всерьёз припустил к концу осени, не было и часа за последние несколько недель, чтоб он прервался.

— Знаете, господин Гречаев? Я всё же закончила с историей.

Лаванда же имела вид ещё более сияющий, чем раньше — будто какое-то маленькое солнце освещало её лично.

— Там всё так просто на самом деле. Большинство из этого просто ненужная шелуха. Кое-что я оставила бы как красивые легенды и сказки, но не более… Понимаете? Мы на самом деле только и делаем, что ходим по кругу. Если они так и станут оглядываться на прошлое, если оно будет висеть над ними… ничего путного из этого не получится. Когда смотришь на что-то неправильное, начинаешь повторять те же ошибки. Поэтому это так пагубно, — она отодвинула от себя ближайшую книгу («Кинжал и веер», разглядел Гречаев). — Я сделаю исправленную версию через несколько дней. Мне бы очень хотелось, чтоб вы тоже посмотрели.

— Я, конечно, ознакомлюсь с вашего позволения, — Гречаев мягко улыбнулся. — Вообще, следует сказать, то, что вы сделали, это титанический труд, и я, прямо сказать, поражаюсь вашей работоспособностью… Но вы и вправду уверены, что нескольких дней хватит для такого случая?

Лаванда, не глядя на него, кивнула:

— Это недолго. Нам всем надо жить настоящим.

— В этом я вас всецело поддерживаю, — искренне заверил Гречаев. — Конечно вся эта… мм… история отнимала у вас много времени, это понятно и естественно. Но теперь, если ваше время освободилось, то возможно, имеет смысл уделить внимание некоторым моментам…

— Каким это, например? — чуть нахмурилась Лаванда.

— Ну скажем, транспортная проблема…

— Транспорт? — она удивлённо подняла взгляд. — А что с ним?

— С ним… Видите ли, госпожа Мондалева, это, конечно, не по моей части, но даже из тех сведений, что до меня доходят, всё довольно нехорошо. Можно сказать, на грани коллапса, — он вновь торопливо улыбнулся. — Разумеется, я бы не стал отвлекать вас всякими частностями, у нас есть прекрасный минтранс… Но что-то подсказывает мне, им было бы очень нелишне теперь ваше вмешательство.

— Хорошо, я посмотрю, что там, — Лаванда снова отвела взгляд. — Но я не о том. Как объяснить вам — я о вещах более серьёзных.

— Да, я весь внимание?

— Смотрите, — она выставила перед собой половинку мела и, уставив на неё взор, замерла изваянием. — Если всё вокруг будет другим, но люди останутся те же самые — ведь тогда можно было сразу ничего не затевать, всё просто пойдёт по новому кругу. Я хочу поставить мир на другие рельсы, но эти люди потянут за собой минувшее и всё испортят. Нужно время, чтоб они были готовы для перемен… и чтоб все те, кто против нас, успели уйти.

— Признаться, мне несколько непонятна техническая сторона вопроса, — заметил Гречаев.

— Что именно вам непонятно?

— Критерии, по которым вы думаете определить их готовность… Одним словом, как вам станет понятно, что время действительно пришло.

— Мне доложат, — Лаванда не отрывала взгляд от мела, легонько поглаживая пальцем гладкий ободок. — Они прилетят сюда.

«Кто прилетит?» — хотел спросить Гречаев, но не успел: в комнату со стуком влетел один из замов по силовым структурам (как раз из тех, кого назначала уже сама Лаванда и кого Гречаев знал весьма плохо).

— Госпожа Мондалева! Простите, что без предупреждения…

Лаванда вскочила со стула:

— Так что там?

— Клементиновские проверили всё и пока не обнаружили, но с большой вероятностью это местная ночлежка. Там отрицают, вроде они вообще не при делах, но больше негде.

— Так в чём дело? — Лаванда мотнула головой.

Тот замялся на секунду, бросил неодобрительный взгляд на Гречаева, но тут же отвернулся.

— Из-за специфики места и ряда обстоятельств… Есть подозрение, что там попытаются дать отпор. Могут понадобиться особые меры.

— Да, конечно, — кивнула Лаванда. — Докладывайте мне сразу, как будет известно!

Когда зам ушёл, Гречаев осторожно поинтересовался:

— Клементинов? Мне почему-то казалось, что он в Ринордийске…

— Недавно Вислячик советовал мне его отставить. Уверял, что такой человек не для постов в столичных структурах… Но я решила, пусть он тогда приносит пользу в другом месте.

— Да, очень разумно, — подумав, согласно кивнул Гречаев. — Но, знаете… особые меры… Это, конечно, не моё дело, но я не думал, госпожа Мондалева, что вы пойдёте на это. Тем более, то же самое легко делается по-другому…

— Каким образом? — синие глаза холодно уставились на него.

— Обычно внедряется свой человек… Он входит в общество, заводит разнообразные знакомства… Ну а дальше постепенно, без шума выясняет…

— Господин Гречаев, — прервала Лаванда, — вы абсолютно верно заметили, что это не ваше дело. Здесь нельзя терять время. Мне нужна глина.

Она положила на стол перед собой половинку мела.

— Вы же понимаете, что можно сделать таким амулетом, если использовать его по своему усмотрению?

В голове само собой вспыхнуло очередное «Простите?», но вслух он сказал только:

— Да, конечно… Разумеется, понимаю.

Из автобиографии «Кинжал и веер» Магды Терновольской

Мне сказали, это здесь: именно в этом доме живёт та удивительная барышня, что родилась где-то в нашей глубинке, а известна главным образом в сём маленьком городке за границей, ещё со времён первых местных восстаний. Я немного волновалась, тем более, что только день назад мы въехали в страну и наше благополучное бегство завершилось.

Меня встретила женщина несколько старше, чем я. Похоже, что когда-то в юности она была красива, но теперь уже не слишком следила за собой: вид она имела несколько рыхлый и какой-то уставший, в волосах заметно пробивалась седина (хотя для блондинок это, наверно, не так критично).

Увидев меня, хозяйка радушно поздоровалась. Я, улыбнувшись, назвала её по имени-отчеству.

— А вы — Магда Терновольская? — она улыбнулась в ответ. — Я слышала о вас немного. Добро пожаловать в эти края.

Мы сели в глубокие кресла, заправленные сатином. Комната вокруг была солидно и даже в чём-то роскошно обставлена, но казалось, все шкафы, картины и чайные сервизы остались здесь случайно после кого-то другого, как будто давно никто не пользовался ими, и они застыли под слоем пыли в покое.

Однако покойно было и мне: после серпентария, в который превратился театр, после вездесущих штатских оттуда, после лисьих улыбочек Терезы, за которыми таились скорпионы, эта комната и эта женщина делались источником отдохновения.

Голос её звучал приглушённо, словно из-за какой-то перегородки. Она почти сразу извинилась по этому поводу:

— У меня теперь почти нет голоса, — пояснила она с улыбкой. — В какой-то момент пропал полностью, потом отчасти восстановился, но всё равно уже совсем не то.

Я поинтересовалась, что с ней случилось.

Она рассмеялась непринуждённо:

— Нервы, всё нервы, говорят же, что все беды от нервов. Ну, и было несколько случаев… Но расскажите же мне про Ринордийск, Магда, вы только оттуда!

— Можно сказать и так, — заметила я осторожно. — Правда, дорога отняла у нас неделю, но мы и вправду направлялись сюда прямиком из Ринордийска.

— Я так давно не была в нём, — задумчиво заметила хозяйка. — Наверно, там теперь всё по-другому.

Я рассказала ей, что знала сама и что слышала из разговоров тех, кому доверяла. Ринордийск и впрямь изменился за последний год, и многое случилось нежданно. Когда на театральный фонтан водрузили позолоченный памятник с простёртыми руками, Вячеслав обронил: «Ну, вот и началось». Мало кто принял те его слова всерьёз, даже я шутя обвинила его в излишнем драматизме. Но он был провидлив: тогда действительно всё только начиналось.

Когда непрестанные праздничные шествия в центре столицы вошли в традицию, мы промолчали. Я знала из надёжных уст, что подчас людей сгоняют туда силком («настойчиво рекомендуют быть», как это называлось на их языке) — похоже, искренне радующихся новым веяниям набиралось недостаточно. Но к нам, театралам, пока ещё были лояльны, на многое смотрели сквозь пальцы, и мы втайне надеялись, что нас ничего не коснётся всерьёз. Мы были глупы.

Когда же пришло распоряжение в кратчайшие сроки сменить репертуар театра (новый уже был утверждён — худшие образцы имперства с внедрением новых лизоблюдских пьес), Вячеслав сказал мне: «Нам скоро в путь, Магда. Будь готова».

На сборы и все приготовления ушло два дня. Было решено, что вечером мы отыграем последний спектакль (вторую часть «Вихрей времени» — незабвенную «Чашу») и в ту же ночь уедем из города. Накануне же, раздосадованная из-за всей беготни, я возмущалась в кулуарах, что всё пошло так, как пошло. У театра, говорила я, не может быть иного божества, кроме самого театра. Возможно, мне следовало говорить тише: кроме нашего узкого круга, здесь были и сезонные актёры, которых мы знали не столь близко, а так же и вовсе посторонние люди, как например особа с пышной осенней шевелюрой и искусственным мехом на оторочках. После каждого спектакля она липла ко мне с неизменным «Магдочка, вы такая прелесть сегодня», но я видела, что глаза у неё злобные и нервно бегают.

— Думаете, кто-то из них сдал вас? — уточнила хозяйка.

— Я не думаю, — сказала я. — Я знаю. Это Тереза.

Тут я вспомнила, что ей, возможно, совсем неизвестны наши столичные подробности и это имя в их числе.

— Ах, вы, наверно, не слышали, — исправилась я. — Её чаще зовут так, но кроме того…

— Я знаю, о ком вы, — мягко прервала хозяйка. — Говорят, она профессиональная стукачка.

— Кажется, у неё какие-то связи наверху, — пояснила я неохотно. — Кроме того, она завистлива. Есть люди, в которых нет ничего своего, ничего настоящего, и видеть что-то настоящее рядом для них невыносимо. Если это настоящее нельзя подчинить себе, его надо уничтожить. Она из таких.

— Да, — она кивнула, улыбнувшись чему-то своему. — Знакомая картина.

Я не стала рассказывать ей, как задержалась за какой-то мелочью после спектакля и немного не успела вовремя, как угрожала бутафорским револьвером, выдавая его за настоящий, как позже притворилась местной сумасшедшей, чтоб во мне не узнали меня, как добралась наконец до уговоренного места, где ждало авто Вячеслава (я думала, он уедет, но он ждал до последнего и не давал шофёру тронуться с места — Вячеслав Удумаев, мой режиссёр, мой единственный настоящий друг). Не стала рассказывать, как авто мчало нас сквозь ночь, как я принималась то рыдать, то смеяться, повторяя «они мне поверили! они мне поверили!», а Вячеслав успокаивал меня, говоря, что всё хорошо теперь, что всё прошло.

И вправду, всё мутное, жуткое исчезало позади. В Ринордийске к тому времени для меня не осталось близких знакомых, что же до родных, то у меня, подкидыша в знатном доме, никогда их не было.

Но хозяйка всё расспрашивала, не только о Ринордийске, но и о стране в целом, и я рассказывала и рассказывала. Особо её интересовали слухи о недавнем восстании рабочих в Воломееве, но я мало что слышала об этом и не могла удовлетворить её любопытство. Тогда она снова спрашивала о другом. В конце концов я не смогла сдержать удивления и спросила, неужели ей и впрямь интересно — ведь она уехала оттуда так давно.

— Магда, — сказала она по-прежнему приглушённо, но твёрдо. — Магда, я делала эту революцию. Пусть больше здесь, чем там, но ведь это едино. Я не совершила многого, но всегда поддерживала морально и идейно. Когда нельзя было сидеть сложа руки, я была со всеми, и моя доля участия есть тоже. А теперь я хочу знать, кто убил нашу революцию. Хочу знать поимённо.

— Вы всё ещё верите в революцию? — изумилась я.

— Да, — глаза девочки из пролетарского гетто смотрели на меня. — Да, верю.

— Вы удивительная, — сказала я искренне, снова назвав её полной формой.

— Можно без отчества? — она улыбнулась слегка смущённо. — Сразу такой старухой себя чувствую.

— Хорошо, — на этот раз я сократила её имя до двух слогов.

Один предмет в комнате имел вид вещи более обжитой и находящейся в обращении: небольшое чёрное пианино. Пыль с него была стёрта, рядом стояла удобная банкетка. Я всегда любила пианино, но научиться играть на нём так и не довелось. Когда в одном из спектаклей мне потребовалось изображать пианистку, меня выручил оркестр, сама же я только стучала по бутафорским клавишам. Впрочем, публика, похоже, ничего не заподозрила.

Я рассказала эту историю хозяйке.

— Вы удивительная, — вернула она мне мои же слова.

Затем с заговорщической улыбкой покосилась на местное пианино и проговорила:

— Скажите, Магда, какую песню пела Летенция в спектакле на годовщину восстания?

О Боже, о чём она спрашивает! Неужели она и вправду думает, что я могу вспомнить каждую роль в каждом спектакле, когда их было уже столько, что сбиваешься со всякого счёта. Это была моя первая мысль, но вслед я всё же с усилием припомнила тот спектакль. Не слишком много: только то, что я, кажется, стояла на какой-то верхотуре и в волосах у меня была алая лента… Какую же песню я пела?

Поразмыслив с минуту, я ответила:

— Думаю, это была марсельеза.

Она улыбнулась, будто вспомнила что-то приятное.

— Марсельезу я, пожалуй, смогла бы вам обеспечить. Я когда-то неплохо её играла.

39

Солнце взошло над Ринордийском, и на месте, где должен был быть дом, открылся чёрный остов, и кровь стекала по нему, будто по обглоданной черепушке. Когда стало ясно, что сейчас он откроет пасть и заскрежещет зубами, Феликс проснулся.

Темнота… Склеп, не иначе.

Впрочем, нет, проступило окно, от него — едва успел заметить — тихо скользнул к кровати чёрный силуэт… Ах да, Китти.

Она присела с ним рядом.

— Сон?

— Да, — он несколько раз втянул воздух. — Я не буду рассказывать.

— Не надо.

Больше она ничего не сказала, лишь молча и мерно гладила его по голове.

— Этот город — как большой мертвец, — пробормотал Феликс. — Нет… Как будто сидишь с умирающим.

— Да, как с умирающим, — Китти кивнула в ответ на удивлённый поворот головы. — Я тоже это чувствую.

Теперь, когда она была рядом, когда можно было говорить с ней и держать её за руку, страх проходил, нелепые слова и картинки забивались куда-то в дальние углы, из которых и вышли, оставляя только смутную неназванную тревогу.

— Я разбудил тебя?

— Бессонница, — напомнила Китти.

— Снова?

— Угу.

Время текло странно в ночи: будто не текло вовсе… Будто его вообще не существовало в мире. Лишь тишина звучала им, вокруг них.

— Китти?

— Да?

— Ты веришь, что после смерти ещё что-то есть?

Она помолчала немного.

— Не знаю. Я много думала об этом. Иногда мне казалось так, иногда иначе. Но… нет, не знаю.

— А если предположить, что да… Как думаешь, как это могло бы быть?

Молчание затянулось на этот раз, и он продолжил сам:

— Я иногда думаю, что абсолютный конец — это не самое страшное. Знаешь, что страшнее?

— Да?

— Если бы пришлось бродить в какой-то мути, в тумане… ещё с отблесками чувств, ощущений, но уже не собой, а просто… каким-то остатком. Бродить в одиночестве по чужим мирам, тенью без прошлого и будущего, ничего не запоминать, не мочь сделать и даже не хотеть… И так бесконечно. Бесконечно.

Китти, задумавшись о чём-то, смотрела в темноту.

— Ты слышал легенду о Вечном Ринордийске?

— Напомни?

— Есть город, далеко отсюда. Он всегда сверкает светом, но это не такой свет, как здесь. Там гуляют радостные люди в праздничных нарядах, звучит музыка, а в небе реют флаги. Это настоящий Ринордийск — такой же как здесь, но где всё хорошо и правильно. Там помнят о тебе и ждут, когда ты придёшь.

— Туда можно попасть?

— Только на последнем шаге. Тогда город открывает ворота.

Весь дом молчал вместе с ними, лишь ночной свет за окошком мешался постепенно с воздухом комнаты.

— Я ещё где-то читал, — медленно проговорил Феликс, — что за чертой нас встретят все те, кто был нам дорог.

— Кого мы знали при жизни?

— Не обязательно… Те, с кем бы мы только хотели встретиться, тоже.

Китти помолчала ещё немного.

— Мне всегда было интересно, — по голосу было слышно, что она чуть улыбается, — куда уходят те, кому никто не был дорог. Куда уходят настоящие сволочи и подонки. Делаются призраками и достают живых? Или, может, им даётся второй шанс? Или они просто исчезают — бесследно?

— Так вот почему у тебя бессонница? — Феликс тихо рассмеялся и крепче сжал её руку. — Ты снова видела призраков?

— В каком-то смысле… я всегда их вижу.

40

Казалось, что «ящик» перестал замечать их, но то и дело просыпались подозрения, что только казалось. Внизу жили своей жизнью — совсем особой, мало на что похожей. Словно каждый день был у них последним, а потому превращался в весёлый праздник сумасшедшего дома. То, что у них никогда ничего не было, не мешало тому, чтоб в нужное время появлялось всё. Несколько раз Китти избежала искушения выменять у них что-нибудь съестное вместо того, чтоб идти наружу, в город, где легко было натолкнуться на полицейских или какой-то из спецотрядов. Пока она не знала точно, здесь нельзя было доверять никому, ни на одном шаге, а она не знала.

— Бобров сказал, что те девчонки внизу — стукачки, — сказал как-то Феликс.

— Да, а одна из них сказала, что стукач как раз он.

Они только кивнули друг другу: оба понимали, что им ничего не проверить. Правдой может оказаться и то, и другое, или даже всё сразу. А может не оказаться.

Сибилла, — думала Китти. Выдала ли их Сибилла.

Дэня, — думала она. Ну, Дэня — почти, наверняка. Неприятно, но это она знала с самого начала. Если б можно было тогда достать другую симку не на своё имя — иначе как в местах вроде привокзальных площадей, где Китти по понятным причинам избегала появляться…

Но Сибилла. Да или нет.

Жанчик.

«Сашенька». Или Бобров.

Кто-то ещё из тех, внизу. Сложно подозревать всех подряд.

И номер, который они не вычислили. Китти смотрела на него раз за разом, вглядывалась в ровные, ничем не примечательные числа, и ей начинало порой казаться, что в них — главное и единственное дело, что если удастся вычислить владельца, то остальное уже не будет иметь значения, словно достаточно навести палец и назвать имя, чтоб все проблемы разрешились и всё стало на свои места. И она забывала в такие моменты, зачем сидела над бумагами, зачем делала мелкие карандашные пометки — чтоб очертить картину в целом, хотя бы для себя, прежде, чем для других, чтоб понять, какие цепочки доказательств будут здесь убедительнее.

Краем глаза она улавливала, как Феликс бродит из угла в угол, иногда останавливаясь, но снова принимаясь метаться: десять шагов туда, двенадцать шагов обратно, пять шагов в другую сторону, как арестант. Китти хотела попросить его сесть, её отвлекало это мельтешение, но раздумала: ему и так тяжело.

«Ящик» жил и гоготал внизу, нёсся по кругу, и думалось иногда, что это неплохо — сидеть по центру всего, пока оно галопирует и сходит с ума, подражая самой жизни; конечно, не вместе со всеми, здесь нельзя доверять ни одним шагом, но пусть этот гвалт и круглосуточный говор вливаются в уши, укачивают, как на волнах. Так даже становится спокойнее — ибо, в самом деле, кто всерьёз полагал кого-то разоблачить, кому-то что-то доказать… Неужели она в это верила?

— Скажи честно, у тебя есть какой-то план? — спросил Феликс.

Этим он сбил волны, вновь встревоженно закопошилось в мыслях (Сибилла, выдала ли нас Сибилла)…

— Пока мы можем только ждать, — ответила Китти.

По правде говоря, она переставала верить и в это.

— Чего ждать? — он слегка повысил голос. — Мы здесь уже больше двух недель.

Китти отвела взгляд в сторону, чтоб скрыть удивление. В какой-то момент, она, похоже, перестала отсчитывать время.

41

Он выбрался наружу, оглядел тёмные задворки. Конечно, ничего: ни человека, никаких изменений со вчера и позавчера. Он двинулся вдоль стены.

«Чего ждать? Мы здесь уже больше двух недель».

Вид её показывал, что она приняла слова к сведению, но отвечать что-то не сочла необходимым.

«Послушай, я понимаю, что тебе всё равно. Но мне-то нет! Я не могу вот так — без цели, без всякого смысла… Мы точно так же могли дожидаться не пойми чего в Ринордийске, а не в этой дыре. Если б всё было ещё для чего-то… Но ведь ты же сама не знаешь, что делать дальше!»

«Ты сам согласился, — она подняла взгляд, медленно и мрачно. — У тебя был выбор».

«Если ты это называешь выбором».

«У некоторых не было и его».

«С выбором — это он лажанулся, — нежданной тенью выплыл Яков Бобров. — Нет никакого выбора».

Может, и правда, нет. Может, всё, что осталось — вот эта сероватая стена, бесконечность — вдоль неё, бесконечность — обратно. Или ещё встать и прислониться спиной — но стена была холодной и отсыревшей, его пробрало, когда он только приложил к ней ладонь. Феликс спрятал руку в карман, прошёл чуть дальше. Похоже, недавно опять лил дождь, и кусты вокруг здания густо блестели каплями, предупреждая, что дальше хуже. Ноябрь, пока вежливо, предлагал с ним считаться.

Впрочем, какая разница. Возвращаться в «ящик» хотелось ещё меньше.

От дальнего угла донеслись вдруг голоса:

— Я сказал! — резкий окрик, после — невнятное «бу-бу-бу, бу-бу-бу» и снова. — Ходишь, шваль!

Второй голос что-то ответил, но тише, с расстояния было не разобрать.

Феликс быстро приблизился к ним через заросли травы (полынь, зачем-то подсказал край сознания, так пахнет полынь).

— …ну что же вы, при исполнении и пьяный, — негромко и наставительно говорил второй голос. — Ведь вы служите государству.

Феликс разглядел теперь: это была женщина интеллигентного вида, ещё не старая, но в возрасте. Одета она была по-дорожному и, кажется, держала в руках саквояж. Первый же был здоровенным амбалом в форме спецотрядовца.

— Щенков своих учить будешь! — рявкнул он. — Я сейчас…

— А может, отстанешь от неё? — прервал Феликс.

— Так. Я не понял, — протянул тот нарочито небрежно, даже не оборачиваясь, только чуть покосившись в сторону. — Сам ликвидируешься или тебя ликвидировать?

— Себя ликвидируй, — Феликс подошёл ещё на несколько шагов. — А лучше раздай на природные удобрения. Хоть польза будет.

— Так, — тот развернулся, неспешно приблизился. От него и вправду явственно тянуло какой-то спиртягой. — Да у нас сегодня аншлаг! Кого я вижу, неужто беглого диссика?

Без вариантов, понял Феликс. Хоть бы арматурину какую-то поискать, что ли… нет, ничего. Ладно — видать, судьба.

До нелепости навязчиво пахло полынью…

— Вам, может, чем-нибудь помочь? — женщина встревоженно переглянулась с Феликсом.

— Да вы идите, идите, — он постарался улыбнуться ей достаточно убедительно. — Я с ним разберусь.

(Чтоб кто-то видел всё последующее, ему совсем не хотелось).

— Ну, не обессудь, — амбал шагнул ближе. — Ты сам напросился.

— Оставь, — раздался со стороны глухой металлический голос.

(Как всегда вовремя).

— Он из тех диссиков! — попытался объяснить спец.

— Сказано же: конфликтов и столкновений не допускать, при случайной встрече устраняться, — говоривший слегка приблизился, но стоял по-прежнему далеко. Из-за горящего фонаря в его руке лица было не рассмотреть, один смутный силуэт. — Указ сверху забыл уже? Имя не забыл, надеюсь, так нажираться.

— Ты… вы вообще кто? — протянул спец, заметно сбитый с толку.

— Дежурный по надсмотру, — рука подняла на свет металлическую бляшку на тканной ленте, быстро убрала обратно. — И доверенное лицо правительницы. А теперь быстро на свой пост. Ещё один такой случай — и будешь иметь дело со мной.

Тот исчез из виду на удивление скоро. Фонарь погас.

— Прокатило, — сказала Китти своим обычным голосом.

— Дежурный по надсмотру? — усмехнулся Феликс. — Я почти поверил.

— Да, только теперь нам надо срочно убираться, — Китти настороженно смотрела вслед скрывшемуся спецу. — Он пьяный в дубину. Сейчас протрезвеет — доложит куда надо. Если не уже.

— Подожди, а она? — Феликс махнул рукой в сторону женщины. — Представляешь, что тут сейчас вокруг этого начнётся?

Китти тяжело и мрачно посмотрела исподлобья:

— Нам надо ехать.

— Да вы не беспокойтесь, — женщина тронула Феликса за руку. — Я всё равно здесь проездом, только поезда дождусь и уеду…

— Поезда сейчас не ходят, — отстранённо отметила Китти.

— Ну вот тем более, что она тут станет делать! — он снова обернулся к женщине. — Откуда вы? Куда вам надо ехать?

— Из Каталёва, — охотно поведала та, — как раз туда возвращаюсь. Это…

— Каталёв? — несколько оживилась Китти. — Это недалеко отсюда. Два дня на машине.

— Вот и отлично, — заключил Феликс. — Значит, поедете с нами, — он настойчиво посмотрел на Китти. — Она ведь поедет с нами?

— Да, — будто через силу заключила она.

Затем быстро окинула всех взглядом.

— Граждане, у кого-то есть, что собирать? Нет? Тогда идёмте. Машина в лесу, недалеко.

У самого автомобиля, перед тем, как сесть за руль, Китти вдруг застыла.

— Что? — мигом насторожившись, спросил Феликс.

— Сибилла. Я обещала, что найду её, если что.

— Ты же подозреваешь её.

Китти посмотрела странно виновато.

— Я обещала, — она закрыла дверцу, передала ключи Феликсу. — Подождите здесь, я скоро буду.

42

Китти шла по улицам и мелким проходам, зная, что она не одна здесь. Что-то шумело за углами, за низкими стенами гаражей, что-то плелось, гаркало, перебегало с шорохом и редким миганием огней. Близко, ближе, чем были верные прислужники Нонине в соседних коридорах. Главное, не идти навстречу. Здесь есть шанс остаться незамеченной.

Истрицк мрачно и равнодушно пропускал сквозь узкие свободные зоны между строениями. Здесь не встретилось ни одного человека: город будто вымер, кроме тех мигающих огоньков. Она дошла до старых заводов, остановилась. Район был давно заброшен, и не имело смысла кого-то искать здесь.

«Почему бы сейчас тебе не почувствовать, где я?»

Всё это было похоже на не слишком умелую уловку, на которую она поймалась почти специально и осознанно.

Китти отошла назад, к линиям жилых домов, но дальше по дорогам уже кучковались и, может быть, готовились прочёсывать местность.

Истрицк никогда не помогал ей.

Она развернулась и пошла обратно к окраине. Возможно, получится так. Здесь, недалеко плескалась речка, и не было высоких построек, приземистое почти квадратное здание до сих пор оставалось самым крупным. Тут её могли бы ожидать, если бы ждали, подумалось ей, во дворе или рядом.

— Сибилла? — позвала она тихо, на всякий случай.

— Китти… я здесь, — отчётливый шёпот донёсся из щели между ближними пристройками трёхэтажной высоты.

Прислушавшись, она настороженно и быстро приблизилась. Щель давала полумрак.

В эту секунду вой сирены пронёсся, как залп, по улице, и кто-то, схватив Китти, затащил её между пристроек.

Она бы, наверно, не справилась, начни Китти вырываться, но та почему-то даже не попыталась. Только застыла в напряжении, как твёрдая древесная ветка.

— Всё нормально, это я, — тихо произнесла Сибилла, подождав, когда унялся вой. Как только она отняла руку от рта Китти, та отстранилась немного и спокойно сказала:

— Я поняла. Можешь отпустить меня.

Сибилла разжала руки.

— Ты так быстро ходила, мы бы разминулись, если бы я пошла искать тебя. Но я подумала, что сюда ты, скорее всего, захочешь прийти, — Сибилла улыбнулась и показала на врезавшийся в небо угол школы (он был плохо виден отсюда), но Китти немного небрежно смотрела в сторону улицы.

— Я сказала, что найду тебя, если что. Мы сейчас выезжаем из Истрицка и отправляемся в путь. Хочешь, поедем с нами. Или останешься тут?

— С вами, — Сибилла спешно покивала. — Поеду с вами.

— Хорошо, — кивнула в ответ Китти. — Только это, похоже, проблематично.

Она вновь обозрела дорогу, насколько позволяла видимость.

— Не думаю, что здесь нам дадут так просто выбраться.

— Здесь — нет, — Сибилла показала с головой. — Они здесь сейчас повсюду. Помнишь откос над речкой?

— Не особо.

— Я покажу. Если спуститься по нему к самому берегу, мы сможем обойти город вокруг. Там почти не бывают.

Китти показала, в какой стороне должна стоять машина, и они взобрались по крутому склону. (Дав Сибилле свернуть до того неправильно, она была уже почти наверняка уверена, что та действительно не знает направления).

На мелком пятачке между рекой и лесом они остановились: Сибилла переводила дыхание. Видимо, такие маршруты ей были непривычны. Китти же пристально осматривалась.

Со стороны города сияли яркие рыжие огни, слышались грохот и резкие крики. Небо чёрной подпаленной накидкой кутало всё и мешало рассмотреть.

Мелькнул маленький свет. Девушка с фонариком быстро приближалась к ним, она почти бежала.

— Стойте! — крикнула она, когда уже была близко. — Подождите…

Та брюнетка с большими круглыми глазами и избытком косметики на лице. Сашенька, вспомнила Китти.

Китти замерла, понимая, что если всё, то она ничего не сможет сейчас делать. (Вот уж действительно глупо, как сказала Сибилла).

— Подождите, — та остановилась впритык, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. — Вы уезжаете, да?

— В своём роде… — осторожно заметила Китти.

— Жаль, попрощаться не успели, — девушка кинула пламенно ненавидящий взгляд на Сибиллу, но тут же вновь повернулась к Китти. — Всё переменилось так быстро.

— Мы, может быть, ещё вернёмся… — сказала Китти.

Она знала точно: будь или не будь на то их воля, сюда, в Истрицк, они не вернутся никогда.

— Мы знаем, кто вы, — Сашенька улыбнулась ей. — Мы с самого начала знали, но не говорили, и никто не знает, что вы скрывались у нас. Вы… вы молодцы, что не сдаётесь.

Она вдруг шагнула к Китти и порывисто обняла её. Рефлекторно одеревенев от этого жеста, Китти в ту же секунду почувствовала, как в ладонь ей вложили что-то маленькое и обтекаемое. В следующую же Сашенька разорвала объятия.

— Удачи!

Она скрылась в темноте так же быстро, как Китти незаметно опустила предмет в карман. Будет время посмотреть в машине, решила она, до того, как поедут.

— А что она имела против тебя? — спросила Китти, когда до машины оставалось уже недалеко. (Спрашивать, не Сибилла ли поведала жителям «ящика» о том, кто гостит у них, не было особого смысла).

Сибилла растерянно пожала плечами.

— Сама не знаю. Я приходила туда сегодня утром, в «ящик», — она поймала слегка скептичный взгляд Китти, но он не смутил её. — Они хорошие люди. Я предсказывала им немного… Некоторые даже поверили.

— Да?

— Да… Может быть, она обиделась, что я предсказала её подруге, а ей — нет.

— И что же ты предсказала той? — поинтересовалась Китти.

— Я… — Сибилла замялась.

«Не имеешь права говорить», — хотела закончить за неё Китти, но они уже вышли к машине.

43

Её зовут Таисия, успела она поведать Феликсу, пока они ждали около машины, Таисия Булова. Она из Каталёва, но была в Ринордийске в начале сентября: ездила проведать одного из своих выросших приёмышей (так Булова называла приёмных детей, которых у неё было восемь за всю жизнь). На обратном же пути негаданно застряла здесь, в Истрицке.

— Смотрю: нет поездов и нет, нет и нет, — с выражением, посмеиваясь над такой нелепостью рассказывала Булова. — Ну, думаю, должен же пройти когда-нибудь, пересижу уж как-нибудь здесь. А тут и вы…

— А что от вас тот хотел? — поинтересовался Феликс.

— Да сама не поняла, — покачала головой Булова. — Видимо, узнал — я у них с какого года ещё была негласно на заметке. А уж что пьяному в голову стукнет, так и не разберёшь.

Она рассказывала про Ринордийск: город изменился с тех пор, как она заезжала туда в последний раз (а было это накануне неспокойного месяца, в который сменила титул Нонине).

— И вот знаете: как будто нет никого, — понизив голос, сообщила Булова. — Сидишь в комнате со своими, разговариваете, едите что-то, телевизор болтает… Выглянешь в окно — и пустота. Странная такая пустота — знаете? Словно нежилое место. Бывают такие хорошие макеты в музеях.

Феликс слушал её в пол-уха, часто кивая и иногда улыбаясь в тему: его снедало чувство, что времени минуло слишком много, что что-то, возможно, случилось, а позвонить не получится — оба телефона у него. Да и звонок выдал бы. Всё бы выдало, даже бросься он сейчас следом, никому не станет лучше. За лесом, на дороге раздавались подозрительные шумы и взрыкивания моторов. Несколько раз он оставлял Булову и по возможности незаметно прокрадывался посмотреть. Но было темно, и есть ли там движение, сразу разобрать он не мог. Тем более, его по-прежнему ожидала Булова.

Спустя время Феликс предложил ей сесть в машину: снаружи довольно холодно. Нет, сам он постоит пока, ему нормально (наверно же, потряхивает его совсем незаметно). Хорош он будет, если кто-то появится сейчас, а он пропустит. Когда Булова спряталась внутри, он постоял ещё без движения, вглядываясь в даль между деревьями, где плескался тусклый истрицкий свет. Пар клубами вырывался с дыханием и мешал смотреть. Феликс прикрыл рукой рот и нос, заходил из стороны в сторону, отгоняя холод и зарождавшуюся панику. Дошёл ещё раз до кромки леса, и вновь зрение не ответило ни да, ни нет.

Она же сказала, что скоро.

Наконец в просвете со стороны города появились две фигуры. Они быстро приближались.

— Садись на заднее, — бросила Китти, аккуратно направляя Сибиллу к нужной дверце. По пути к своей мимоходом приобняла Феликса, спросила шёпотом. — Чего стоишь?

— Там, кажется, кто-то ездит.

— Ясно, — она кивнула. — Сейчас посмотрим.

— С другой стороны не вариант? — спросил он, пока перегруженная людьми машина, осторожно ползла по кочкам и корням.

— Через город не получится, там всё заполнено.

— Через лес?

— Просеки далеко. По такому много не проедем.

Когда авто осторожно выбралось на асфальт, дорога была пуста. Возможно, и впрямь показалось. Промелькнуло несколько фонарей на обочине, с обеих сторон дороги тянулись толстые и лохматые трубы теплотрассы. Вскоре в шум их мотора врезался другой, посторонний. Кто-то ехал позади них.

Китти прибавила было газа, и показалось, что сейчас уже оторвутся, но тут впереди возникли громоздкие невнятные силуэты. Они не двигались, но стояли скученно по обеим сторонам дороги. Машина притормозила.

— Будем прорываться? — негромко спросил Феликс.

— Попробуем, — так же тихо ответила Китти. И громче. — Господа, я попрошу всех пригнуться.

Феликс обернулся, чтоб проследить: Сибилла и Таисия Булова быстро и довольно правильно исполнили рекомендацию, места хватило едва.

— Феликс, — Китти смотрела на него.

— Что?

— Пригнись.

— Ну а ты?

— Я за рулём.

— И отлично! — фыркнул он. — Значит, хватит глупостей, и едем дальше. Тем более, там, кажется, собираются двигаться.

— Конечно, собираются, — спокойно заметила Китти. — Между прочим, мы стоим сейчас из-за тебя.

— Ты с ума сошла? Поехали, они на подходе!

— Пригнись или мы никуда не поедем.

С неё станется, подумал Феликс. С существа с этим металлическим голосом станется что угодно. Чертыхнувшись, он скрючился, как получилось, чтобы залезть под бардачок. В этот же момент Китти вдавила педаль, и машина рванулась вперёд.

Почти подряд промелькнуло несколько отсветов (Феликс решил, что это фонари), от скорости даже захватило дух. Будто падаешь в пропасть — или же они падали в самом деле. Ухо уловило голоса, следом грохнула очередь, и очень близко что-то разбилось. Машину подбросило несколько раз, она резко вильнула из стороны в сторону. Что-то внутри заурчало странно, зловеще, но скоро примолкло, только мотор ревел, как обыкновенно. Ещё через пару минут траектория выровнялась, и больше не чудилось, что они падают. Осталась только неомрачённая скорость.

Феликс высунулся из-под бардачка; переводя дыхание, выпрямился.

— Можете сесть нормально, господа, — как ни в чём ни бывало объявила Китти.

На заднем сидении прошуршало движение («Вот видите, госпожа Булова, я говорила, она хорошо водит», — слышался голос Сибиллы).

Феликс развернулся к Китти:

— Тебя не задело?

— Нет. По зеркалу, — она высунула руку в окно, поправила оставшийся огрызок снаружи. Злобная усмешка на секунду искривила губы. — Мазилы. Даже я лучше стреляю.

Проходило время, и никто не догонял их. Дорога стлалась ровно теперь впереди, в свете фар, и казалось — глупое чувство — что там никогда уже больше никогда не возникнет преграды и ни единый враг не встанет на пути.

Ещё через час с лишним Китти притормозила на обочине.

— Господа, не возражаете остановиться на несколько минут? Можете даже погулять здесь поблизости, если есть такое желание. Потом будем долго ехать.

Феликс заметил теперь, что у неё дрожат руки.

— Всё нормально? — спросил он, когда Сибилла и Булова покинули машину.

— Да. Просто передохнуть надо.

Она тоже выбралась наружу (Феликс вылез вслед за ней), но даже не отошла: просто облокотилась на крышу авто и, закрыв глаза, зарылась носом в складки на рукавах жакета.

Да у неё не только руки — её всю трясло.

Феликс обогнул автомобиль, легонько тронул её плечо.

— Китти.

Она вздрогнула, но не обернулась.

— Дашь деньги — организую мотель. Здесь в паре километров, я видел знак.

— В бардачке, — сказала она, не открывая глаз.

Феликс нашёл там, где она сказала, с сомнением поглядел на не слишком увесистую пачку. Сообразил, что понятия не имеет, сколько может стоить мотель в этих краях, и потому взял с хорошим запасом.

Проходя мимо, он снова бросил взгляд на Китти.

— Точно всё нормально?

— Да, — она приподняла голову. — В меня просто никогда не стреляли раньше, только грозились. А так та же ерунда, шума побольше.

Он шагнул ближе:

— Не вздумай никуда больше ехать. Я сейчас вернусь.

— Хорошо.

44

Когда он вернулся, Китти, судя по всему, уже пришла в себя и со спокойным интересом поглядывала по сторонам: не идёт ли кто. По крайней мере, отогнать машину по боковой дорожке в сторону мотеля могла легко. По сути, это даже не мотель, а маленькая придорожная гостиница со всеми удобствами, и все четыре комнаты уже готовы принять их, объяснил Феликс, закидывая остаток обратно в бардачок. Ещё раз со скрытой тревогой посмотрел на содержимое.

— Такими темпами нам хватит на месяц.

— Если ужмёмся, то на два, — заметила Китти.

— А дальше?

— Придумаем что-нибудь.

Казалось, в сказанном она была уверена настолько же, насколько и Феликс — то есть, ни на сколько. Но размышлять об этом сейчас ей, как и ему, абсолютно не хотелось.

Убедившись, что Таисия Булова и Сибилла расположились и их всё устраивает, он постучался к Китти и, не дожидаясь ответа, вошёл.

Китти стояла перед зеркалом и расчёсывала ещё влажные от воды волосы (на самом деле они у неё были длинными и закрывали лопатки, когда она не собирала пучок).

— Знаешь, что такое счастье, Феликс? — спросила она, глядя на него в отражении.

— Подниматься в лифте? — усмехнулся он.

— Нет. Истинное счастье — это нормальный душ с горячей водой, — она развернулась с едва заметной насмешкой во взгляде. — А мы-то и не знали.

Теперь, когда опасность миновала, он ощущал это всем своим естеством: что можно вдруг никуда не нестись, не затаиваться, не вслушиваться напряжённо в каждый звук и не гадать, с какой стороны появится враг, что хотя бы теперь, на краткое время всё хорошо. Он вроде помнил, что завтра придётся ехать дальше, вроде бы понимал, что неведомое число других опасностей ждёт их на пути. Но здесь, прямо сейчас это не имело никакого значения и никакой власти над ними. Чувство это приятным, почти физическим теплом разливалось внутри.

— Кстати, — вспомнил он и выложил на столик небольшую квадратную коробку (уже вскрытую — он всё-таки не удержался). — Это тебе от Буловой.

Китти взглянула, удивлённо и как будто даже обрадованно.

— Миндальное печень?

— Ага. То самое, из Ринордийска. Она интересовалась, как ты и не нужно ли тебе чего.

— Булова?

— Сибилла тоже. Переживает.

— Надо же, — протянула Китти. — Вкалываешь изо дня в день, рискуешь всем, чем можно — и будто так положено. А стоит немного ввязаться в перестрелку — все сразу любят и переживают.

— Прихлопнут — так вообще ангелами станем, — тихо рассмеялся Феликс.

Она чуть покачала головой:

— Из вас плохой ангел, господин Шержведичев, — в уголках губ залегла тень полуулыбки. — Из меня, впрочем, тоже.

Что-то жило в ней сейчас: что-то манкое и увёртливое одновременно, что-то гибкое, втайне уязвимое, не считающееся с его желаниями и тем притягательное почти против воли.

— Мы ведь никуда не спешим теперь, так?

45

Она засиделась за книгами, картами и записями, и было уже далеко за полночь, когда метнувшийся за стеклом свет отвлёк от них. Время спать, поняла Лаванда. Одно из немногого, что было ей по-прежнему неподвластно: после полуночи голова тяжелела и начинало неминуемо клонить в сон.

Она встала из-за стола… и тут прошелестели листья, поток полился гуще и ярче обыкновенного.

«Что?»

Это было важно — они требовали, чтоб сейчас, сейчас…

Она обернулась: большое зеркало у стены показывало фигуры, большие и размытые, в тонах сепии. Она рассержено сосредоточилась, и удалось увидеть — будто раздвинула стенку к другому часу, другому, тому месту.

В тенях и полусвете лежал огромный круглый зал. Пыль зависла в нём, и предметы валялись беспорядочно, не служа никакой цели. В затемнении, у стен высились колонны, над ними же, под потолком терялся узкий балкон, обомкнувший кругом всё помещение, туда не видно было путей снизу. Балкон пустовал.

В зале же толпились люди, странная и разношёрстная компания. Они сбивались друг к другу, вставали спинами, прикрывая один другого, но никто не мог уйти отсюда. Возможно, следовало сделать что-то, что спасло бы всех, но они молчали и только жались тесней.

Вокруг стояли спецотрядовцы — немного, человек не больше пяти. Клементинов, под командованием которого они пришли сюда, посматривал на людей в круге, но больше — на тёмные коридоры, тянувшиеся вглубь здания.

— На чердаке тоже чисто! — ещё один спец вернулся в зал.

Клементинов кивнул, будто только этого и ожидал, и снова перевёл взгляд на стоявших:

— Я полагаю, граждане сами отдадут её нам. Так?

По толпе прошло движение, и кто-то сказал что-то — неважное, необязательное, и кто-то хотел сказать ещё, но вновь лишь молчание…

— Что ищем, господа? — донеслось с балкона. Там, небрежно опершись спиной об одну из колонн, стояла девушка лет шестнадцати, в футболке и шортах и с огромными нелепыми часами на запястье. — Не это, случайно?

На ладони она подбросила нечто маленькое, обтекаемое, обёрнутое мятой розоватой бумагой.

Всех будто подбросило заодно с этим жестом.

— У неё! — завопил Клементинов. Несколько спецов тут же снова исчезло в коридорах.

Девушка лениво, будто бы нехотя оторвалась от колонны.

— Сделаем интереснее, — предложила она и следом повернула неприметный рубильник на стене. Свет погас на несколько секунд, и хотя почти тут же начал работать генератор, девушки на прежнем месте уже не было.

— Над входом! — обернувшись, заметил Клементинов. Оставшиеся в зале спецы ринулись на приступ: пространство под балконом заволакивала крупная зеленоватая сетка, почти не видная в полумраке.

Девушка с любопытством посмотрела вниз.

— На спектаклях Магды Терновольской в ходу были падающие люстры, — заметила она, продвигаясь к перегородке, у которой сходились в узел верёвки и металлические тросы. — Но у каждого времени свои приметы.

Она с неожиданной силой дёрнула узел, и сетка стремительно поползла вниз с одного краю, чтоб сбиться у другого в подобие свёрнутого занавеса. Сверху же, с купола рухнуло растянутое до того полотно мешковины, оставив свободно болтаться несколько канатов и тросов.

Внизу завязалась борьба в полотнище. Девушка же, пользуясь суматохой, двинулась по дуге, то и дело скрываясь из вида за колоннами и появляясь вновь.

— Этим утром мне предсказали, что сегодня я сыграю в главном спектакле своей жизни.

Она снова исчезла за колонной, и когда через секунду спецы возникли на балконе на этом самом месте, её уже не нигде не было. Будто вовсе исчезла в воздухе.

— И снова нет, господа, — послышался её голос совсем с другой стороны. Опершись о балюстраду, девушка ещё раз подкинула тот предмет в розоватой бумаге. — Но может, не так она вам и нужна?

— Жанчик, сзади! — предупредил мужчина с растрёпанными рыжими лохмами.

Девушка оглянулась на спеца, который подобрался уже совсем близко и был от неё в паре шагов.

— О, — она запрыгнула, на балюстраду, быстро перескочила на узкий карниз у нижнего края балкона. Такая хрупкая конструкция, похоже, только её и могла выдержать, но спец, похоже, собирался это проверить.

Оглядев людей внизу, девушка выцепила из всех большеглазую брюнетку.

— Сашенька! — та изумлённо вскинула голову. — Лови!

Брошено было предельно метко, и брюнетка без труда поймала предмет, но следом растерялась и просто застыла на месте, не зная, что дальше. Рыжеволосый сгрёб её в охапку и протолкнул к остальным — в самый центр, под защиту толпы.

Спец на балконе не оставил однако попыток добраться до девушки на карнизе. Та обернулась, с нарочитым недоумением обратилась к публике внизу:

— Ну вот чего он хочет? — она передвинулась немного в сторону по карнизу. — А, ладно…

И спрыгнула вниз.

Кто-то испуганно вскрикнул, дальше повисла тишина. Никто не мог понять это странное исчезновение и что означает оно теперь для них.

— Ну что вы в самом деле, — послышался голос из потёмок. — Разве никто уже не помнит этого трюка?

Следующий миг — и она выехала на свет на толстом канате. Узел внизу служил ей постаментом, верёвка — надёжной мачтой.

— Сегодня впервые на сцене Жанна Миловицкая! Поаплодируем ей.

— Так, ну всё, — один из спецов выхватил пистолет. Клементинов послал ему запрещающий жест, но тот не смотрел и не видел.

— Всё-таки решились? — девушка покачивалась вместе с канатом, который никак ещё не мог остановиться. — Может, в этот раз получится… А, нет, погодите, у меня ведь ещё целый один номер.

Она метнула что-то вниз, как метают бомбу, и хотя взрыва не произошло, всё окутало едким густо-серым дымом. Раздалось несколько беспорядочных выстрелов, и пока дым застил всё от глаз, внизу началось неравное ожесточённое сражение.

Когда стало понято, что здесь обойдутся и без её помощи, Сашенька, никем не замеченная, ускользнула в боковые коридоры: она разглядела, что среди своих и чужих одного человека в зале нет.

И что за нужда была Сибилле говорить это сегодня утром…

Она нашла Жанчика там, где и думала найти: в коридоре, на пути к тайному складу, который давно уже перестал быть тайным. Та стояла спиной к Сашеньке, привалившись боком к стене, и, похоже, не собиралась идти дальше.

Как будто бы…

— Жанчик, — негромко окликнула Сашенька, осторожно подошла ближе. — Ты ведь всё ещё играешь? Да?

— Конечно, играю, — голос звучал весело, разве что чуток принуждённо. — Как же иначе?

— Точно? — Сашенька остановилась в двух шагах позади. Надо бы зайти спереди, понимала она. Надо бы, но становилось страшно, удушающе страшно. — Может, позвать остальных?

— Тссс. Не кричи. Дай мне красиво умереть.

Лаванда не успела досмотреть, чем закончилось сражение: настойчивый трезвон разбил картинку, и зеркальная стена опять сдвинулась.

— Госпожа Мондалева, здесь некоторым образом чепэ, — затараторил в трубку назначенный Лавандой зам (как ответственный за поиски амулета он наделялся особым статусом и имел прямой выход на неё). — В «ящике» начались беспорядки, пресечь их оперативно не удалось… Глина с большой вероятностью утеряна, но поиск идёт на всех направлениях…

— Я знаю, — устало вздохнула Лаванда. — Продолжайте дальше как должно.

— Я извещу вас, как только… — она положила трубку.

И что тем людям в амулете. Будто они и вправду могут понимать, что это и для чего должно служить.

Да и клементиновские хороши. Ничего не умеют толком, а ещё назвались спецотрядом. Халтурщики на содержании.

— И всё из-за одной безумной фанатки, — проговорила она зеркалу. — Нет, это никуда не годится.

Зеркало молчало, лишь пыталось отразить ей что-то — будто чего-то она не видела раньше в своём лице.

— Да. Совершенно никуда не годится.

46

Небо начинало светлеть.

Сначала осторожно, по краешку, потом зеленоватый просвет въелся в темноту, а темнота посерела и сильно потеряла в глубине, как теряет истасканная идея. Следом же зеленца растворилась в восходных лучах и освободило место просторному жёлтому.

Рассвет теперь был поздний.

— Может, останемся до вечера? — Феликс оторвался от окна. — Днём ехать опасно.

— Деньги, — напомнила Китти. Она уже почти собралась и закалывала на ходу пучок.

Феликс, вспомнив, кивнул. На «ещё раз четыре комнаты» ушла бы почти половина всего, что у них есть сейчас, а впереди ещё ожидало неизвестное завтра…

Возможно даже, это комнатка потом вспомнится как последнее светлое пятно на пути… даже не хотелось догадываться, куда. Феликс проскользил взглядом по прикроватному столику, светлому дивану с шершавой, под плетёную, спинкой, высокой тумбочке у окна…

— А что это? — он моментально оказался у тумбы.

Китти обернулась. На мгновение растерянность, вина и ожидание непременных кар неведомо откуда мелькнули на её лице, но лишь на мгновение.

— А. Это передала мне девушка из «ящика». Забыла посмотреть.

Феликс настороженно глянул на неё, потом на этот предмет. Нечто маленькое, ближе к шару, однако не вполне ровное, завёрнутое в измятую розовую бумагу. С одного краю она топорщилась, и Феликс с опаской разворошил пальцами обёртку.

Сквозь розовый проглянула яркая зелень. В тот же миг по пальцам неприятно прошёл разряд, но Феликс даже почти не заметил и, на мгновенье отдёрнув руку, торопливо развернул бумагу.

Пробормотал:

— Дежа вю…

Второй раз он стоял вот так — на расстоянии касания, медленно укладывая в голове, что это оно, именно оно.

В первый раз ему показал Гречаев. Отгороженный закуток конспиративной квартиры, коробка из-под какой-то мелочи (дамочки в летних светлых платьях и с зонтиками гуляют по лугу)… «Это мел, Феликс — да, тот самый колдовской мел. Да, он настоящий. Думаю, если ты теперь с нами, тебе можно и даже, пожалуй, полезно его увидеть». «А подержать?» — тут же подхватил Феликс. Гречаев снисходительно улыбнулся: «Можно, но я бы не рекомендовал. А вот, если, не дай Бог, какой-то форс-мажор и надо будет организовать перевозку, передержку… да просто похранить у себя какое-то время — тут я на тебя рассчитываю».

Феликс радостно кивал и втайне ждал форс-мажора. Знал бы он тогда, как это будет…

(«Я запишу её сейчас, кто-то должен с этим покончить. В конце концов, писать буквы он должен. Серьёзно, едва ли это смертельно. А тебя, Феликс, — твёрдая ободряющая улыбка, — тебя я назначаю своим ассистентом. Если что… А впрочем, ты и так всё знаешь»).

Он ещё раз навязчиво провёл пальцами по зелёной штуке.

— Знаешь, что это? — он оглянулся на Китти. — Колдовская глина. Колдовская уничтожающая глина.

— Думаешь?

— Я знаю. Только я не смогу ею ничего написать, — он тихо рассмеялся, несколько раз отрывисто тронул амулет. — Током бьётся, тварь.

(Да разве ж это «бьётся» — щёлкается немного, есть чуть-чуть. «Бьётся» — это как тогда с Улей, вот там ударило так ударило. Уля дурак… был).

Он отнял было руку, но притянуло опять, снова и снова коснуться этой зелени, несмотря на боль, а может, и ради неё, как будто он не мог прекратить это делать. Может, амулет рассердится и треснет по-настоящему. Счастливое число — три, в конце концов.

— Феликс, — Китти смотрела на него странно, будто он причинял какой-то дискомфорт лично ей.

Он удивлённо поднял взгляд.

— Прекрати. Они не приручаются к рукам.

— Да… я помню, — он отодвинулся от стола, мотнул головой, сгоняя остатки наваждения.

— Можешь положить к себе, если хочешь. Только заверни хорошо.

Феликс кивнул:

— Уже выдвигаемся?

— Да. Попробуем лесными дорогами, если там можно будет проехать. Параллельно трассе. Вряд ли кто-то будет искать нас по лесам.

— Если б мы кому-то настолько понадобились, думаю, нас накрыли бы здесь ночью, — Феликс мрачно усмехнулся. — А вообще, интересно, конечно, что это мы наблюдали. Тебе не показалось, что им было немного не до нас?

— Подожди… я всё правильно понял? — с тревогой уточнил Вислячик.

За окном стена дождя поливала Передвижный мост.

— Ну вот, я не знаю, что именно ты понял, — он прошёлся вдоль стола и полок, поправляя на местах расставленную мелочь, — но факты таковы: амулета в городе, судя по всему, нет. Наших путешественников там тоже больше нет.

— Если госпожа Мондалева распорядится теперь искать их…

— Госпожа Мондалева ничего не узнает, если, конечно, её не введёшь в курс дела ты… или, скажем, кто-то из наших друзей, — он кинул быстрый взгляд в угол, где Вайзонов делал вид, что не слышит разговора. — А при некоторых обстоятельствах можно даже легко поверить, что глина утеряна, как прежде грифель.

— А если она почувствует, у кого амулет? — Вислячик вновь уставился с тревогой. — Она же… Чувствует, что-то в этом роде.

Он снисходительно улыбнулся:

— Не думаю, что настолько тонко. Тем более, я планировал поведать ей и про другой амулет — и даже где он точно находится. Вполне возможно, ей это будет интереснее.

Вислячик несколько успокоился было, но размышления явно не давали ему покоя:

— А с ними как?

— С ними пока сложновато, связь утеряна… Если не получится в течение нескольких дней, думаю Шелетову и ко имеет смысл вернуться в Ринордийск и дальше уже отсюда, — он помолчал над своим, потом с досадой озвучил. — И ведь почти удалось, у них были на хвосте, но снова всё клементиновские идиоты. Надо же было — столкнуться на одной дороге…

— Я не знал, что она пошлёт его туда, — тут же сбивчиво затараторил Вислячик. — Ты сказал, он не нужен на той должности, поэтому я…

— Ну, я думаю, Шелетов как-нибудь с этим справится. Основная головная боль, конечно — понять, куда двинулись наши. Раз уж сходу этого никто не сделал.

Когда Вислячик, успокоенный в достаточной степени, их оставил, Вайзонов подал голос:

— Послушай, скажи честно. Куда они двинулись и всё прочее — дело решаемое. Что дальше?

— Как что? — он посмотрел удивлённо. — Искать консенсус… Мы потому и цивилизованные люди.

— И не надо стесняться уничтожения опасных элементов. Это ведь твои слова.

— Если другие способы с ними не работают, Герман. Если — так полностью звучала та фраза.

47

Китти тронула бороздчатый ствол, огляделась по сторонам. Вдалеке между деревьями клубилась лёгкая дымка, и могло показаться иногда, что там кто-то есть.

Но нет, только предзимний лес. Никто не ходит в нём.

(Призрак, стоявший между стволами, ухмыльнулся этой мысли, но его не было, когда Китти перевела туда взгляд).

Уже третий день, как они покинули Истрицк и до сих пор не приехали никуда. Она ориентировалась по трассе: та должна была идти справа, ближе или дальше, но всегда справа от их пути. Иногда оттуда доносился характерный шум большой дороги, и Китти знала, что они едут правильно. Впрочем, вспомнила она, последние несколько часов шума не было слышно.

Тут уже редко проезжают, места не заселены густо…

Но похоже, всё-таки заблудились.

Надеясь ещё, что не придётся говорить им об этом, она осмотрелась внимательней.

Этим деревьям так много лет, и время скрутило их, скрючило, хотя они всё равно нависают сверху, как горные кручи. Что это под ладонью, с такой старой морщинистой корой… Похоже на вяз.

Другие такие же вязы тенями вставали поодаль и тянули тёмные изломанные руки по небу. Его сплошной графит облачал их вместо листьев.

Если прислушаться… Нет, показалось.

Она прошла немного вперёд — проведя напоследок по глубокой борозде, взрезавшей ствол наискосок — остановилась. Нет, всё-таки не показалось.

Позади захрустело, затем стукнули по стволу.

— Из бутербродов осталось только два, — сказал из-за дерева Феликс. — Возвращаешься?

— Доедайте, я не буду.

Он помолчал.

— Ты почти не ешь, как мы уехали.

— Не могу. Организм не принимает.

— Ты не…

— Что? — она чуть обернулась, поняла, о чём он. — Нет. Точно нет.

— Ну ладно. Мы ждём тогда, — он снова стукнул по стволу и отошёл под грохот сучьев и палой листвы.

Совершенно не умеет ни таиться, ни подкрадываться, ни играть так, чтоб поверили. За столько лет в «подполье» можно было бы научиться немного.

Хотя, подумала Китти, наверно, таким людям, как он, это всё и не нужно. Они для другого.

Но нет, снова шум — отрывистый, глухой, как из-за препоны, кажется, окрик. Очередь в обоих ушах — и она провалилась куда-то вниз, в пустоту, наверно, головокружение, нельзя же столько не есть… хотя уже неважно, дальше — только ничто. Впрочем, нет, не так глубоко: под руками была всего лишь лесная подстилка. Китти перебрала несколько листочков и сухой обломок ветки, выпустила их обратно. Эти наплывы, выпадения из реальности — она думала, что распрощалась с ними на первых курсах. Но нет, всё снова.

Будто эти пять лет ничего не исправили — только ближе притянули к теням прошлых лет, к собственному мраку. И казалось теперь, она остановилась у самого края, у опасной необозначенной границы и терялась порой сама, куда ей ближе. Возможно, она уже за гранью, там, где не светят фонари.

Может быть, так и надо, может быть, это часть ритуала? Так убивали когда-то жертвенных животных после того, как те приняли всё зло на себя.

Так ли?

— Дай мне знак, — тихо сказала Китти. — Так или нет?

Никто не отозвался.

Она опустила руку в карман жакета, нащупала шпильку.

— Говори со мной. Говори, мне кажется, я схожу с ума.

Нет. Никого. Даже призрак, до того с ухмылкой стоявший между деревьев, и тот исчез.

Дыхание успокоилось вдруг, и пульс перестал так бешено стучать. Просто пустой предзимний лес, ничего особенного.

Китти поднялась, стряхнула сучья и листья. Бред, один только бред. Неужели, человек, ты настолько не можешь смириться с собственной жизнью, с тем, что всё так, как есть, и ничего уже не исправишь — что нужно обязательно придумать себе трагедию, подвиг и высшее предназначение? Тогда ведь не так страшно или, по крайней мере, не так бессмысленно?

И всё это до тошноты мерзко. Китти хмуро окинула взглядом вязовую чащу, собираясь уже вернуться к машине, и неожиданно заметила другое дерево, намного тоньше и моложе остальных. Странно, что она раньше его не увидела.

Китти подошла. Это была вишня — стройная, очень крепкая, с гладкой корой, не как у других деревьев. Совсем такая вишня была на картинке в её детской книжке — кажется, какая-то сказка… Китти подняла голову, заметила среди ветвей одинокую красную ягоду.

Та потемнела и уже несколько сморщилась, тронутая первыми холодами. Но что она делает здесь? Давно минуло время плодов, да и листья уже облетели.

С минуту Китти просто смотрела заворожённо, затем шагнула ближе и потянулась рукой. Нет — чуть-чуть не достать. Не слишком высоко, хватило бы просто росту побольше — как у Феликса, например…

(Мелькнула мысль позвать его, но нет, не из-за такой же мелочи).

Если встать на цыпочки и тянуться сильно-сильно…

Пальцы коснулись ягоды, в следующий миг Китти схватила её, и тут же земля притянула обратно. Рука невольно сжалась. Китти тут же разжала её снова, взглянула. Вся ладонь была в красном, и оно уже медленно стекало на запястье.

(На миг подступил спазм, прошёл. В желудке давно пусто).

— Откуда столько? — проговорила она шёпотом. Обернувшись, увидела Сибиллу.

Та кивнула на её руку, постаралась улыбнуться:

— Это вишня. Они иногда держатся до самой зимы. И в таких бывает очень много сока.

— Никогда не слышала… — пробормотала Китти.

Сибилла только неловко улыбалась, как бы призывая поверить ей на слово: будто когда всё просто и понятно, не так важно, правда ли это.

Китти повела вокруг взглядом — он вновь вернулся к тому вязу с глубокой бороздой по диагонали.

— Что это за место, Сибилла? Ты можешь увидеть, что здесь было?

— Что-то плохое… — та покачала головой. — Не знаю, я ведь не вижу прошлого, только будущее. Но это плохое место.

Она тревожно и неуверенно огляделась по сторонам.

— Пойдём?

— Да, — кивнула Китти. — Пошли.

— Так значит, дебаты, — Софи из-под прикрытых век деловито обозревала стол, служивший для пинг-понга. — На что он рассчитывает, интересно?

Сильным прицельным ударом она послала мяч на другой край стола. Китти его отбила.

— Любые дебаты — всего лишь попытка привлечь внимание публики, Ваше Величество, работающая в обе стороны и иногда приносящая свою пользу. Пожалуй, других причин для их проведения нет.

— Иным словом, ты склоняешь меня согласиться, — хмыкнула Софи.

— Ни в коем случае, Ваше Величество, но если предположить, что вы бы согласились, уверена, это ни на чём не сказалось бы в худшую сторону. Вопрос только в том, хотите ли вы тратить время и прочие ресурсы на данное мероприятие — народ поддерживает вас и так.

— Куда они денутся, — довольно проворчала Софи, отбив аккуратный удар. — Они сами избрали меня дважды, кому ещё нужны доказательства… Кстати, а почему ты не говорила мне, что вы знакомы?

— Извините, Ваше Величество, — Китти приняла вид самого невинного недоумения. — Я, кажется, не уловила, о ком вы.

— Я о Шержведичеве, — чуть улыбнулась Софи.

— Но мы не знакомы…

— Ну как же, — Софи послала закрученный мяч. — Вы же учились вместе.

Китти точно отразила удар.

— Да, мы учились на одном курсе, но никогда не общались близко. Что касается самого факта — надо сказать, я всегда полагала, что вам известно это обстоятельство. Мне, кажется, рассказывали, что в большей степени рассматривались кандидаты из нашего выпуска, а если так, то наличие у каждого из них в числе однокурсников Феликса Шержведичева, должно быть, вас устраивало.

— Логика, конечно, в этом есть, — согласилась Софи и вслед запустила мяч. — Но неужели вообще нигде и никак? За пять-то лет?

Китти отбила несколько ожесточённых ударов, пытаясь не думать, что будет, если с такой силой, например, залепить пощёчину (Софи может).

— Не могу припомнить ни одного случая, Ваше Величество. Откровенно говоря, я вращалась в несколько других кругах.

— Что ж… похвально, — Софи улыбнулась и прищурилась. — Но скажи… как человек, всё-таки его видавший: какое впечатление он на тебя произвёл? Что можно сказать о нём как об индивиде?

Китти осторожно послала ей мяч, столь же осторожно поискала слова.

— Как вы понимаете, моё впечатление будет неточно, потому что я довольно плохо его знала… Но если говорить именно о личных впечатлениях, то он всегда казался мне… человеком шумным и громким, однако не способным ни на какие серьёзные действия. Не помню, чтоб хоть одна из его словесных инициатив во что-то обратилась.

— Ага, — кивнула Софи. — То есть нам можно не опасаться, что это его дурацкое предложение, часть какого-то менее дурацкого замысла.

— Абсолютно исключено, Ваше Величество. Думаю, это направлено исключительно на то, чтоб немного повысить рейтинг среди своей аудитории.

— Ясно, — Софи умиротворённо приопустила веки. Затем фыркнула. — Какая там аудитория. Все эти демократы и прочая оппозиция совершенно не понимают одной простой вещи, — она, почти не глядя, отбила удар. — Не понимают, что доверие народа завоёвывается совсем другими способами. Ну… мы все знаем, какими.

Она вскинула взгляд на Китти:

— Так? Или я ошибаюсь?

— Я, к сожалению, недостаточно компетентна в данной области, Ваше Величество, но думаю, что настоящий выбор народа может показать лучше, чем что бы то ни было другое.

— Да уж определённо получше дебатов, — хохотнула Софи, затем точным движением поймала мячик в ладонь. — Будем считать, я выиграла.

— Как скажете, Ваше Величество.

«Она поняла или она не поняла? — Нонине скрылась у неё за спиной и хлопнула дверью. — Или знала с самого начала?»

«Будем считать, что не знала и не поняла. Иначе можно вообще больше ничего не делать».

Последнее время она переставала улавливать Софи: что та подразумевает, чего хочет в данную минуту и что собирается сделать в следующую.

Когда-нибудь это плохо кончится.

«Феликс, ты кретин, — подумала она ещё. — Я тебе скажу об этом, когда мы увидимся».

48

Они ехали уже по Камфской области и вечером должны были прибыть в Каталёв. Последняя, видимо, краткая стоянка — у автозаправки и маленького магазинчика — а казалось, что просто ещё одна из многих. Так непривычно было думать, что к вечеру — уже город. Другой город…

В магазинчик за едой вызвалась сходить Булова («Вы не знаете, что брать», — с улыбкой сказала она Феликсу), Китти же, заправив автомобиль, уже успела куда-то удалиться. Она всегда исчезала совершенно незаметно и так же появлялась, ровно к тому моменту, как им следовало двигаться дальше.

Сибилла вышла из машины, но теперь просто стояла рядом, с интересом и толикой опаски поглядывая на огромные большегрузы, стоявшие в очереди у заправки. На табло помигивали угловатые оранжевые цифры (местами некоторые чёрточки не горели).

— На таком неплохо было бы путешествовать, — заметил Феликс, подойдя к Сибилле и прислонившись к машине рядом с ней. — Как думаешь, наша мисс безупречность бы потянула?

Сибилла вскинула взгляд с удивлением, но тут же застенчиво улыбнулась.

— Она ваша девушка, да? — спросила она негромко, глядя в землю. Феликс не нашёлся, что ответить: он никогда не относил это слово к Китти, и такая прямолинейность его сбила. — Я видела вас, когда ей предсказывала. Но тогда было нельзя ей говорить.

— Давай на ты, — Феликс придвинулся ближе и сложил руки на груди. — Всё-таки не первый день знакомы.

Сибилла вновь застенчиво улыбнулась, проговорила:

— Давай.

— Так ты говоришь — видела?

Она кивнула:

— Я видела рядом с ней человека… Бунтовщика по жизни, несогласного на такой мир, как мы наблюдаем. Он не всегда продумывает то, что делает, и не всегда понимает, зачем. Но в этом он искренен. И ещё он очень упорный, будет идти до конца — почти как… — она вдруг замолкла, взглянула почти испуганно. — Я, наверно, что-то не то сказала?

— Да нет… Всё так, — Феликс невольно улыбнулся, давно уже ему не перепадало таких характеристик. — Скажи, Сибилла… Вот только честно, да? Ты и вправду что-то видишь или просто хороший психолог?

— Нет, правда, вижу — она серьёзно посмотрела на него. — Не всё и не всегда, но вижу.

— А то, что ты предсказываешь, должно случиться в любом случае? Или оно может поменяться каким-то образом?

— Может, — кивнула Сибилла. — Это часто зависит от человека. Иногда он может сделать что-то такое, что дальше всё идёт по-другому.

— Есть дело судьбы, и есть дело выбора, — пробормотал Феликс.

— Именно! — просияла Сибилла. Казалось, она обрадовалась, что её смогли понять.

Он подумал несколько секунд.

— Сибилла?

— Что я вижу про тебя? — опередила она.

— Да, — он решился окончательно, кивнул ещё раз. — Да.

Сибилла привычно собралась было рассказывать, но осеклась и растерянно, немного даже испуганно посмотрела на Феликса. Чуть слышно сказала:

— Странно…

— Что такое?

— Не вижу… — она протянула руку — затем, наверно, чтоб потрогать и убедиться в его материальности — но тут же смущённо отдёрнулась. — Как будто у тебя нет будущего.

Феликс подавил нервный смешок.

— Ну да… Я всегда знал, что я человек без будущего.

— Нет, не так, — заторопилась Сибилла и взмахнула рукой. — Как будто… ну, как будто тебя нет ни в каких списках.

— Ни в расстрельном, ни в амнистированных? Уже неплохо.

Сибилла молчала, и вид у неё был взаправду потерянный, будто что-то пошло не так и она тщетно думала теперь, как справиться с этим.

— И часто так бывает? — поинтересовался Феликс.

— В первый раз, — она покачала головой. — Бывает, что смутно, или не полностью, или нельзя говорить, но чтоб так… Знаете, что это может быть?

— Знаешь, — поправил он. — Мы на ты.

— Знаешь. Это, наверно, так бывает, когда судьба не определила ничего, и от человека полностью зависит, что с ним будет. Ты можешь стать героем, а можешь — чудовищем, или вообще никем не стать. Никто не скажет тебе, зачем и куда.

— Ну, ясно, как всегда, — он невесело усмехнулся. — Без гарантии и всё под свою ответственность.

Сибилла смотрела на него несколько удивлённо.

— Ты боишься ответственности, Феликс?

— Пытаюсь не бояться.

Она покачала головой:

— Только очень сильные люди не боятся брать на себя ответственность.

— Я знаю, что её надо брать, — прервал он. — Я всегда пытался брать её на себя, потому что знал, что иначе это сделает кто-то другой… Но иногда бывает не по себе. Когда понимаешь, что можешь ведь и ошибиться… а аукнется это не только тебе.

Как всегда неожиданно, появилась Китти.

— Новости не слушаем господа? — она плавно проскользнула за руль, щёлкнула ручкой радио.

— …и на настоящий момент составило двадцать три человека. В большинстве городских районов пожар удалось локализовать, однако…

— Где это? — Феликс уже стоял рядом.

— Истрицк.

— …в особенности пострадали северные и западные районы, западная окраина, по предварительным оценкам, не подлежит восстановлению. В центр прибывают машины…

— На стоянке по телевизору крутили, — мрачно пробормотала Китти. — Так и не узнали бы.

— Но это же не из-за нас? — торопливо вставил Феликс. — Ну правда же, не из-за нас? Чтоб из-за двух беглых диссиков… Нет, ну это несерьёзно, нет.

Китти подняла снизу холодный отсутствующий взгляд.

— Я не знаю, Феликс.

— Помнишь, я тебе говорила, — Сибилла подобралась к ним и наклонилась к Китти, — помнишь, про огонь? Что он всегда будет сопровождать тебя…

— Да, и про школу. Про то, что мне не предоставится возможность сжечь её. Ты это имела в виду?

— Ну… — растерялась та.

Китти, кажется, душившая в этот момент разбиравший её смех, резко прервала:

— Сибилла, сделай одолжение. Не предсказывай мне ничего больше. Хорошо?

— Надо же, вроде бы наш современный мир, а такие дела… — заметил он сокрушённо, пока шли от чёрной лестницы к боковому выходу, минуя один за другим коридоры департамента. — Нехорошо, всё это очень нехорошо.

Низенький зам по силовым пытался успевать идти в ногу.

— Ещё будем уточнять, но в целом пока так… Вы доложите госпоже Мондалевой?

— Это скорее в вашей сфере, чем в моей… Тем более, как я понимаю, ответственность в основном на Клементинове, а он уж точно ваш кадр.

— Клементинов не может нести ответственность. Вернее, вообще теперь ничего не может.

— Однако… Неужели тоже при пожаре?

— Нет, застрелен. Вероятно, случайная пуля. Это пока не выяснили.

— Жаль, жаль, — протянул он скорбным тоном. — У меня, конечно, не было причин любить его, но… Любой человек — всё-таки человек, а тем более, в какой-то степени близко знакомый… Что ж, земля ему пухом.

Зам, сказав всё, что от него хотели узнать, и получив негласный знак, поспешил удалиться, пока неофициальный визит не получил огласки.

Нагнавший и как ни в чём не бывало зашагавший рядом Вайзонов негромко заметил:

— Шелетов понятливый, да?

Он нервно отмахнулся:

— Ну что ты, в самом деле!

Из мемуаров «Завитки судеб» Анатолия Редисова

Есть то, что нам неподвластно — это дело судьбы. Есть то, чем мы можем управлять — это дело выбора.

Наверно, когда после ареста я согласился сотрудничать с Секретариатом, у меня был выбор. Наверно, у Зенкина его не было. Впрочем, вы всегда можете считать по-другому.

«Дурак ты», — сказал я, когда мы встретились после в коридоре (нас отпустили обоих в тот же вечер). Потом же по чистому наитию потащил его к себе на квартиру: я чувствовал, что его нельзя сейчас оставлять одного.

«Как себя чувствуешь? — спросил я, когда мы переступили порог. Зенкин неопределённо повёл рукой. — Физически как себя чувствуешь. Морально — я примерно представляю».

Он подумал, кивнул, ответил наконец:

«В рамках».

«Вот что… — сказал я, но слова звучали нелепым излишеством, поэтому я просто повёл его в комнату и достал из секретера припасённую на чёрный день бутылку. — Садись».

Он воспротивился: якобы ему лучше пойти домой.

«Не выдумывай, — отрезал я. — Сегодня ты ночуешь у меня».

Алкоголь не помог в этот раз ни забыться, ни откинуть действительное: оно только чётче обозначилось резкими и несомненными чертами, на которые накалываешься при любом неосторожном движении, как на булавку — бабочка. Когда бутылка опустела наполовину, держать лишь в голове то, что мерно стучало там последние несколько часов, больше не было сил.

«Ты слышал? — сказал я, сам не зная, зачем говорю это ему. — Рита умерла».

Я ожидал бури эмоций, но он, помолчав, спросил только:

«Когда?»

«Ещё в феврале».

«Ясно…»

Больше он по этому поводу ничего в ту ночь не сказал. Я же, переходя от угла к углу, разглагольствовал, что это, наверно, и к лучшему и что уж, по крайней мере, ей теперь ничего больше не сделают. Возможно, пытался успокоить его — а может, себя самого.

Сейчас только я склоняюсь к тому, что фройляйн была счастливее многих из нас: ведь в итоге добилась того, чего хотела (возможно, не совсем так, как хотела, но это уже частности). Более того — я думаю теперь, она всегда знала, чем закончит. Было в жестах её и усмешках, что-то от смертника, вкушающего последний ужин.

Впрочем, вы опять-таки можете считать по-другому.

В ту ночь я понял вдруг во всей неотвратимости и ясности: мы проиграли. Мы не герои подполья — только жалкие людишки, раздавленные катком времени. Мы проиграли, можно уже не пытаться быть сильными, быть теми, кем мы были прежде, вообще пытаться кем-то быть — всё это уже не о нас, всё окончательно и бесповоротно позади, как долетевшие эхом слова вчерашней песни, сегодня звучащие пустой бессмыслицей. Мы проиграли.

Когда пришло утро, я смог заключить всю эту пульсацию мыслей в слова и фразы. Зенкин, казалось, тоже воспринимал более адекватно, чем накануне, и я решился говорить с ним.

«Женя, — сказал я ему, — послушай меня внимательно. С нами теперь покончено. С эпиграммой, с призывами, с борьбой за свободу — со всем этим покончено. С вечерами, танцами, творчеством — тоже, но возможно, нам что-то оставят. Возможно, нет. Мы теперь не люди — мы не можем позволить себе быть людьми. Мы — крысы, черви, и всё, что ещё можем, это выжить. Ты меня понимаешь — выжить. Это тоже трудно, но крысы не привередливы. А дальше… ведь это не вечно, — последнюю фразу я сказал совсем шёпотом, заглядывая ему в глаза. — И мы должны остаться. Ты ведь понимаешь?

Он невнятно кивнул, то ли услышав, то ли нет мои слова. Какая-то мысль, мне показалось, залегла в его глазах, что-то, что он собирался воплотить, как только никто не будет ему мешать.

«И, Женя, — я прихватил его за плечи. — Не вздумай сделать какую-нибудь глупость. Потому что я же тебя под землёй найду. И тогда за себя не отвечаю. Понятно? Договорились?»

Он снова невнятно кивнул.

«Словами ответь!» — рявкнул я.

«Да, — пробормотал он. — Да, договорились».

До сих пор я иногда задаюсь вопросом, был ли у нас выбор: у меня, или у Зенкина, или у кого бы то ни было ещё. Была ли у нас возможность решить что-то по-другому — ведь смог же Лунев. Лунев был странным человеком… Не знаю, считал ли он меня своим другом (я его считал таковым), но он так и остался для всех нас загадкой, чем-то непохожим и, в некотором роде, чуждым.

Однако, думаю я, если бы каждый из нас, каждый из сограждан решил бы так, как решил он — продлилось бы тогда «чёрное время» ещё почти девять лет? И я не нахожу ответа.

Есть дело судьбы, и есть дело выбора. Наша беда в том, что мы никогда не знаем, кто из них перед нами.

49

Башня представлялась ей: с самой вершины и, спускаясь по спирали, до самого основания, фундамента, лежавшего в земле; каждый ярус был крепок и стоек, стены из красно-оранжевого кирпича — хоть бери их тараном, не поддадутся.

Конечно, ни один из них не был тем самым кирпичом-амулетом. Но и он притаился где-то здесь, тщательно сохраняемый многие годы, вдали от посторонних рук и глаз. Птицы летали вокруг, пытались высмотреть, залетали в окна с отрывистыми криками, но нет… снова нет.

Может быть… Она пристально оглядывала изнутри этаж за этажом, но не находила похожего. Расхаживали люди, некоторые в халатах, некоторые сидели и звонили по телефону, но вся эта суета была здесь не главной, только для отвода глаз, а она не любила, когда ей пытались отвести глаза.

Лестница кружилась и вела вниз, со света в полумрак и дальше, возможно, в самую преисподнюю. Но всё же нет, поняла она вскоре, лестница поистёрлась, со ступенек стало легко упасть, если идти, не глядя под ноги, стены потемнели, местами крупными каплями скопилась влага. Это был подвал.

Здесь, поняла она, прислушавшись к тихому стуку. Здесь, в нише за массивом толстой опоры, уходившей наверх. Кирпич можно было вытащить из стены или поставить обратно — тогда он был почти неотличим от остальных, только что самую малость ярче.

Она увидела седого, но осанистого человека. Лицо его было морщинисто, глаза — живы, а губы — упрямо сжаты. Он был строен и, стоя на одном колене, не испытывал никакого неудобства от своей позы. Лаванду даже пробрала дрожь, когда она увидела, как крепко держит он кирпич и как почти с нежностью отирает с него замшей пыль и влагу.

«Кирпич, — вспомнила она, — взял человек, которому были нипочём любые клетки и натиски бурь. Иные легенды говорят о нём как о храбром воине, ведшем за собой бойцов, иные же зовут мятежником, пытавшемся поднять народ против тирана. Быть может, и те, и другие правы».

Старик не походил ни на того, ни на другого, но Лаванда знала, что внешность обманчива.

В любом случае, кирпич может и подождать: в этом месте он под надёжной защитой. Куда неопределённей сейчас и оттого тревожней вопрос с глиной. Да и с углём дело не продвинулось ни на йоту.

Местечко же, которое ей назвали, Лаванда запомнила на будущее. Старая рыже-красная башня служила теперь небольшой обсерваторией и стояла в городке Сулеве, что под Камфой.

50

Каталёв был городом совсем другого рода — сказочным городком из шкатулки, что уютно залёг в низине среди лесистых склонов. Даже окружённый бурой пожухлостью — зима совсем запаздывала в эти края — он встретил яркой иллюминацией в ночи, и почудилось даже на минуту, что они дома — наконец-то, после стольких странствий добрались.

Иллюзия вскоре прошла, но городок всё равно улыбался и грел всеми огнями, как радушный хозяин, приглашающий присоединиться к большому семейству.

Здесь было всё: маленькая башенка — точная уменьшенная копия другой, далёкой («Смотри, почти как Часовая», — сказал он Китти, тут же пожалев, когда произнесённые вслух слова отозвались глубже); со старанием убранная и украшенная старинная ратуша, как с книжной картинки; аккуратные домики, рассыпанные вокруг…

Единственное, чего здесь не было — это любой связи. Включать мобильники, чтоб только проверить сей факт, они не рискнули, но по признанию Буловой, радио в Каталёве работало с большими перебоями: иногда, когда местная вышка ловила сигнал из Камфы, можно было разобрать слова и целые фразы, иной же раз всё тонуло в шумах. Про телевидение говорить и не приходилось.

Это плохо, заключил про себя Феликс. Это очень плохо. Это лишает любой возможности не только делать, но даже что-либо всерьёз планировать, пока они здесь. Как бы не застрять им в этой чужой сказке, растеряв все ведшие цели и позабыв их в итоге.

Город баюкал, городе пел «спи-усни, позабудь печали» и качал над головой ковш Большой медведицы. Будто что-то сладкое, душистое было разлито в небе и тихими каплями опадало на землю…

Нет, я так не согласен, подумал Феликс, вырывая голову из сладкого тумана. Нет, не могу. Не имею никакого права. Он быстро взглянул на Китти: та только в нарочитом удивлении подняла брови, словно говоря «Что-нибудь не так? Разве что-то случилось?»

— Китти, — сказал он, когда они остались одни.

Крошечная однокомнатная квартирка Буловой нуждалась в возвращении туда порядка и жилого облика. Сибилла вызвалась помочь — может, не столько ради дела, сколько из симпатии, что вспыхнула за время дороги между ней и Таисией.

Они же двое остались в «доме в лесу», некогда сколоченным одним из «найдёнышей» Буловой.

(Надстройка вроде второго этажа, электрический свет и даже вода из крана. Только вот печку придётся топить. Ведь здесь вам будет неплохо?)

Вполне неплохо, поняли оба. Средства катастрофически утекали.

Китти посмотрела теперь уже без наигранного удивления, просто внимательно.

— Нам ведь скоро сниматься. Правильно я понимаю?

— Не прямо сейчас, — она покачала головой. — Как минимум нужно будет кое-что поправить в машине. Иначе, боюсь, мы далеко не уедем.

— А ты умеешь? — с сомнением протянул Феликс.

— В теории.

— Может, лучше в мастерскую?

— Попробую сначала сама. Не хочу лишний раз светиться. Такую, как у меня, несложно запомнить.

— Я давно говорил, смени эту позорную телегу, — он ожидал тяжёлого холодного взгляда (к своей машине Китти была привязана почти как к живому существу), но она, казалось, вообще не услышала его и только пристально смотрела сквозь окно на горизонт. Будто там расположилось нечто, от чего всё иное теряло значение. — Ладно-ладно, шучу. Пока будешь заниматься машиной, я буду заниматься нашим будущим компроматом. Пойдёт?

51

Когда ему переставало хватать второго яруса — иногда Феликс спускался вниз, чтоб растопить железную печку, если Китти этого не делала, или же, оторвавшись от своих бледных набросков, застывал над листками распечаток, будто там могло вдруг открыться что-то новое — когда на втором ярусе становилось тесно, он отправлялся в город (чуть-чуть по лесной тропинке и дальше минут десять дорогой вдоль поля) и бродил там. На ходу ему часто думалось лучше, и порой приходили в голову очевидные вещи, которых он почему-то не замечал прежде.

По Каталёву расхаживали люди, но их было немного, даже на площади перед ратушей. Через город текла небольшая речка, с того места, где стоял Феликс, виднелся лёгкий деревянный мост, тоже будто с картинки: бревенчатый, выгнутый над рекой коромыслом, с тонкими перильцами. На такой и ступить побоишься лишний раз: разве вынесет такая эфемерная конструкция груз реальности?

Подумав, он спустился к воде. Волны здесь тихо бились о камни, плеск их и речной свежий воздух прочищали голову. Машинально нащупав завёрнутый амулет, Феликс достал его, повертел в пальцах, спрятал обратно в карман. (Тулуп, который «на холодное время» подарила ему Булова, был несколько великоват, вроде остался от кого-то из её «приёмышей», зато можно было много чего таскать с собой в карманах).

Феликс присел на большой камень. Отсюда удобно было наблюдать за берегом через реку.

Итак, спросил он себя, что мы имеем?

Некий печатный текст, якобы представляющий из себя описание одной сходки. Опуская все подробности вроде кем, кому и зачем он был прислан — что тоже, согласитесь, спорно и весьма немаловажно — с чего вы вообще взяли, Шержведичев, что перед нами доклад о реальных событиях, а не, скажем, фантазия на тему? Как, вы лично помните ту сходку? Спустя столько времени? Как любопытно и удивительно… мы вот ничего такого не помним.

Поступления на банковский счёт. Да, это действительно наш банковский счёт, и на него действительно шли поступления с этого, второго. Этот второй — счёт Софи Нонине? Откуда у вас такая информация — от вашей… кстати, кто она, ваша любовница? Ну понятно, понятно, все мы люди… А вот то, что она человек из бывшего окружения Нонине — это куда хуже и, согласитесь, наводит на определённые подозрения.

Ну и наконец номера телефонов… Но слушайте, это ведь даже смешно: неужели вы серьёзно думали старыми записными книжками и общими знакомыми «доказать», что эти номера принадлежат кому-то из нас? Можете убедиться: в базе данных они числятся совсем за другими людьми. И да, так же было месяц и год назад.

Не думается, что кто-то отнесётся всерьёз к вашим словам. Вы ведь известный скандалист, Шержведичев.

(«В общем, — как он мог бы сказать Рамишеву или Пурпорову, — по всем параметрам имеют нас»).

Речка тихо рокотала у камней — так могла рокотать площадь, пока сероватые окна равнодушно поблёскивали толпе людей внизу. Дом проплыл, второй, третий, будто кто-то раскрыл их на веере, внизу же бушевали лозунги и флаги (отдельные буквы размывались), и чей-то голос говорил: «Но так или иначе, Нонине должна уйти!» Он даже не сразу понял, что это его голос и его собственная фраза.

Поняв же, удивился. Давно, лет… сколько лет назад? Всё, конечно, мило и даже смело в известной степени, но скажи мне, смелый мальчик: кто же должен уйти теперь?

Он подумал и понял, что не знает ответа.

Все последние его статьи — он писал очень много статей в мае-июне и даже до самого октября, будто просто чтоб доказать, что может — походили на не вовремя запущенный фейерверк: много блеска, много шума, но о чём это вы, гражданин, и что это за будущее, которое вы с таким энтузиазмом для нас рисуете? Отсюда не очень видно.

Даже Видерицкий уже пару раз поглядывал на него с выражением «на этот раз приму, разумеется, но не надо больше такой халтуры, договорились?»

Стоп. Мысль пришла так внезапно, будто громыхнуло в светлый день. И как раньше он не сообразил, что так и будет…

Вот уж Видерицкому они должны были разболтать наверняка — Пурпоров и Рамишев, хотя бы чтоб объяснить, почему выпал из рабочего процесса его бывший лучший журналист. Феликс, конечно, попросил их молчать, но они же просто не понимают, до какой степени всё взаправду, в их головах не укладывается пока, что бывшие товарищи и союзники могут оказаться врагами…

Ты это всерьёз? — подумалось вслед. Подозревать всех — это да, но Видерицкий, которому ты обязан доброй половиной всего, что имеешь, который не вышвырнул тебя этой осенью, когда многие уже отводили взгляд, да и всегда был к тебе крайне лоялен и даже выручал там, где совсем не обязан был этого делать… Ты это действительно всерьёз — что он может быть с ними?

Вспомнилась вдруг та весна — март, какой курс… третий? Да, третий, он тогда полгода уже работал у Видерицкого (весна же четвёртого курса была для совсем другой истории). Об обысках в офисе Феликс услышал по телевизору, в вечерних новостях. Первым был порыв нестись туда, улизнув отсюда (какой предлог? кто поверит, что ты сейчас просто «куда-то?»), вторым — осознание, что его присутствие там только помешает.

Прикинув, он понял, что фактически здесь нет вариантов. Загребут как миленьких и его, и Рамишева с Пурпоровым, которых он затянул за собой. Видерицкий-то выкрутится, ему не впервой. А вот с Феликсом Шержведичевым, наверняка, всё.

Может, даже завтра.

— Чего не ешь, доходяга? — между прочим поинтересовалась мама, кроша в миску какой-то салат.

— Да что-то не хочется… Потом, может быть.

Видимо, она уловила нечто в его интонациях и повернулась теперь посмотреть внимательно.

— Что-то не так, Феликс?

— Нет-нет, всё в порядке, — он старательно улыбнулся в ответ.

О да, в полном порядке, думал он перед тем, как заснуть. Отчислят наверняка, тут ясно. А скорее всего, этим не обойдётся. Будут тянуть долго и тягомотно — он уже видел, как проходят процессы над журналистами. И сроки, которыми они заканчивали, не вдохновляли совсем.

(Почему в стране нет расстрела? Ну хотя бы для исключений вроде него?)

Чёрт. Чёрт. Ну ладно.

Утром он был в университете куда раньше обыкновенного: скорее разыскать своих, как можно скорее, будто бы вместе они могли ещё что-то поправить. Совсем необязательно будут пораньше и они, запоздало пришла догадка — но нет, он уже видел их: оба шли ему навстречу и приветственно махали.

— Ну что, братья по оружью, — Феликс приобнял обоих за плечи. — Отталкиваясь от вчерашних событий — что будем делать?

— Ты разве не в курсе? — удивился Рамишев. — Он нас покрыл.

— В смысле?

— Видерицкий.

— Ну типа, мы у него не работаем, — добавил Пурпоров. — Он нас знать не знает и вообще со студентами дел не имеет, а кто под какими псевдонимами пишет, это не к нему.

— В общем, всё путём, — вставил Рамишев и поспешно улыбнулся.

Феликс недоверчиво перевёл взгляд с одного на другого.

— И что, обошлось?

— Ну разумеется, что ты, Видерицкого не знаешь? Сам нам про него рассказывал…

Глупая улыбка стала расползаться сама, когда до него начало доходить.

— Сигурд Анатольевич, — протянул Феликс. — Золотой вы человек.

…А кстати, любопытно, подумал Феликс из настоящего, как ему удавалось — в этот раз и во все остальные. В тот год — ладно, но позднее ведь одного подозрения хватало для самых жёстких мер. Видерицкому же и его журналу явно сходило с рук слишком многое.

(Снова поплыли дома — с яркими маленькими огоньками, в сумерках люди — совсем как тени. Не хотелось думать об этом, как на самом деле и почему так, жгуче не хотелось).

— Сигурд Анатольевич… — пробормотал он почти злобно, не зная ещё, что собирается прибавить следом.

Опять зачем-то вытащил и повертел амулет, положил обратно. Вода в реке была мутна, только рябь мельтешила в глазах. Вокруг же стоял день и прогуливались люди, притворяясь, что всё как надо.

52

Когда Китти не чинила авто, она почти всё время лежала наверху на кушетке, сложив на груди руки, и смотрела в потолок. Феликс иногда предлагал ей что-нибудь съесть, но она почти всегда отказывалась.

— Это ты, на самом деле, зря, — сказал он ей в очередной раз. — Когда ты всё-таки будешь выступать с тем, что мы нарыли, тебе потребуются силы. А без еды их у тебя не будет.

— Кстати, с этим лучше справишься ты, чем я, — задумчиво протянула Китти, будто ничего другого он не сказал. — С моей теперешней репутацией мне просто уже никто не поверит. А вот тебе — ещё могут.

— Серьёзно? — он уставился на Китти. Она на минуту повернула голову.

— Абсолютно. В этом плане ты недооцениваешь себя. Ты всё же родственник теперешней правительницы. В сознании людей это очень много.

— Ну вот, — он недовольно скривился. — Не нужны мне от неё такие подачки… Но ладно, это всё можно будет решить на месте — кто и как. Вопрос сейчас — где мы собираемся это провернуть. Здесь не получится. Куда мы двинемся, когда ты починишь машину?

— Сначала я хочу её починить.

— Хорошо… мм… где карта? — он поискал на подоконнике, широком настолько, что можно было б сидеть, если б не холод от окна, поднял истрёпанную брошюрку. — Посмотрю, какие города есть вообще.

Китти ничего не сказала на это. Она снова смотрела в потолок.

— Так, — пробормотал Феликс, разворачивая нужный участок карты. — Мне кажется, в больших городах легче затеряться. Да и со СМИ там, наверняка, получше. По крайней мере, телесвязь быть должна…

— И как ты представляешь себе разговор с работниками местного телевидения? — в голосе послышалась ирония.

— Ну, придумаем что-нибудь на месте… Договариваются же люди с людьми. Вот, совсем недалеко от нас — чудесный город Камфа. Чуть подальше — другой чудесный город Шоржинск. А тут уже недалеко и Воломеев… Хотя нет, — он развернул карту шире. — Воломеев — далеко. Мы туда не поедем.

Он украдкой взглянул на Китти. Было даже непонятно, слышит она его или нет.

Его вдруг осенило.

— Послушай! — Феликс привстал со своего места. — Помнишь, ты работала на каком-то частном канале, когда мы только закончили университет? Ещё до.

— Помню.

— Может, у тебя остались какие-нибудь связи с того времени? Кто-нибудь… ну, кто мог бы нам малость помочь?

— Канал давно сдох. Почти сразу, как я перешла к Нонине.

— Это понятно, но что-то же могло остаться? Скажем… кто тебя порекомендовал туда? В такие места всё же не берут с улицы.

— Мой отец, — сказала Китти после секундной паузы, растянув губы, словно для усмешки.

— Так это же отлично! — Феликс описал неровный круг по комнате. — Если он хоть чуть-чуть знается с этой сферой, мы вполне можем связаться с ним.

— Нет, — проговорила Китти.

— Почему? Слушай, я понимаю, что вы давно не общались и, наверно, у вас всё сложно в плане личного, но не обратиться в нашем положении к человеку, который с большой вероятностью нам посодействует… по-моему, это просто преступление.

Китти села и холодно уставила на него взгляд. Заговорила резко и отрывисто:

— Я не знаю, где он сейчас. Не знаю, чем он занимается и что из себя теперь представляет. Не знаю даже, не сдаст ли он нас, если мы к нему явимся. Мы в постоянной опасности, Феликс, не можем быть уверены в самых своих близких людях и не ожидать подвоха с любой стороны, там, где его и не предвиделось, а ты готов доверить всё человеку, которого ни разу не видел — только потому, что я когда-то его знала.

Закончила она почти с восклицанием. Потом, досадуя на себя или на Феликса, опустила взгляд к своим коленям.

— Ты так и не понимаешь. Ты так ничего и не понимаешь.

Дыхание вырывалось у неё громче, чем обычно, и несколько дрожало.

— Китти.

Он сел рядом с ней. Молчание.

— Что у тебя с твоим отцом?

— Неважно.

— Он бил тебя?

— Иногда. Не в этом дело.

— А в чём?

Она помолчала ещё немного, подняла абсолютно спокойный взгляд.

— Я не хочу говорить на эту тему. Сделай одолжение.

Что-то не так с ней, подумал Феликс. С человеком, который только лежит часами, уставившись в потолок, или же монотонно, как робот, работает и сутками не спит, не может быть всё нормально. Надо, наверно, сказать ей что-нибудь…

Он подумал пару минут, не придумал ничего, встал с кушетки и отошёл на другую сторону комнаты.

— Я тебе про всё рассказывал, — Феликс отвернулся к большим рамкам на стене (кажется, какой-то гербарий). — Даже про школу. Помнишь? Как я подхалимничал перед учителем истории. Не для оценок даже, а просто чтоб лишний раз похвалили.

Этого он действительно не рассказывал никому больше — даже Рамишеву с Пурпоровым или кому-то из их компании. Да ладно, он бы скорее зарезался, чем допустил бы, чтоб они такое узнали.

Он разглядывал расплющенный жёлтый цветочек под стеклом («Лютик едкий»), когда слух доложил о едва заметном колебании воздуха. Феликс обернулся.

Китти уже стояла в дверях.

— Попробую починить машину, — она изобразила формальную улыбку диктора. — Найди пока подходящий город.

53

Через несколько дней дверь барака открылась.

Щурясь от непривычно яркого света, Рита вышла наружу. Надо же, за время, что она провела в той коробке, успел выпасть снег и началась настоящая зима.

Вокруг было тихо, никто не обращал на Риту внимания. Укутавшись поплотнее в шарф — заметно похолодало — она двинулась вдоль бараков. Надо только осмотреться везде внимательней, не пропустить…

— День добрый, фройляйн, — возвестил о своём присутствии Эрлин.

— И тебе такого же, — процедила Рита, не удостаивая его взглядом.

— Кого-то конкретного ищете? — невозмутимо поинтересовался он. — Или вообще?

— Не тебя уж точно.

Она ускорила шаг, намеренная оторваться и остаться в относительном покое.

— Кстати, твоя Лила всё, — с радушием заметил Эрлин. — Сегодня утром.

Застыв и обернувшись, Рита мрачно смотрела на него. Он слегка покачал головой:

— Из вас плохой ангел, фройляйн. Хотели помочь — и посмотрите, чем обернулась в итоге ваша помощь. Не думаю, что Лила просила вас об этом.

Пробудиться, открыть глаза в темноте, наверно, призывая кого-то — но зачем? — или это только показалось, простучало в ушах… ушло отзвуком другой жизни.

Китти полежала, глядя в потолок (ночью там, конечно, не было теней). Прислушалась к дыханию Феликса. Спит.

Она поднялась, осторожно, чтоб не разбудить его — здесь доски и мебель скрипели при любом движении — слезла с кушетки и спустилась вниз.

У дверей она засветила слабенькую лампочку, нащупала своё старое пальто (оно, как и красное платье, на всякий случай всегда хранилось в багажнике). Накинув пальто на плечи, вышла на улицу.

Воздух ночами был уже колкий и режущий, но освежал хорошо и отгонял жаркую дурноту, от которой ломило виски. Китти остановилась на крыльце, крепко вцепилась в перила. Подняла голову кверху.

В черноте висели звёзды — большие и тусклые, болезненные, как за слоем мутного стекла. Китти поискала среди них ту — самую яркую, но её, конечно же, не было на небосводе. И остальные светили совсем незнакомо, чуждо — сами себе, а вовсе не ей.

Только полый пустой воздух.

Она опустила голову, поглубже запахнула пальто: начинало холодить. Это могло кончиться не слишком хорошо, но перспектива вернуться в помещение казалась ещё хуже. Китти плавно спустилась со ступенек, миновала двор, поленницу и угол дома. У задней стены, чуть поодаль лежало длинное бревно — удобное, хоть и подгнившее с одного краю. На бревно и присела Китти: ноги сейчас не очень держали.

Обратной стороной дом выходил на опушку леса. Иногда казалась, там, перебегают, смотрят из потёмок тысячами пар маленьких глазок, ждут: ну когда же, когда же ты к нам. Но, конечно, нет — разве что скрипнула ветка или прошмыгнул маленький зверь. Может только, две тени всё ещё переговариваются у большого дерева, как много лет назад…

Но какое чудище, если всматриваться долго и пристально, выйдет из чащи тебе навстречу?

Всё равно как глядеться в тёмное окно.

Позади послышались шаги. Феликс остановился недалеко от бревна.

— Снова бессонница?

В буловском тулупе он походил на мальчика-подростка, которого из экономии одели «на вырост».

— Почти. А ты почему?

— Тоже не спится, — он опустился рядом на бревно.

Больше он ничего не сказал и так же, как она, стал смотреть на лес. Будто тоже думал что-то там увидеть.

Так прошло минут пять, а может и все десять: в молчании и почти без движения. Возможно, конечности уже не сдвинулись бы с места, захоти она что-то ими сделать.

— А что это за фройляйн, которую ты упоминала? — спросил вдруг Феликс.

— Мм? — Китти повернулась с видом искреннего непонимания.

— Ну ладно тебе. Со мной не прокатит.

Однако он всё же умеет притворяться куда лучше, чем она думала.

— С тобой бы тоже прокатило, — заметила Китти как ни в чём ни бывало, аккуратно поднявшись с бревна. — Чуть менее подчёркнутое удивление — и ты бы поверил.

Она прошла несколько шагов обратно к крыльцу, когда Феликс заговорил:

— Хорошо, не надо. Я и так догадываюсь, о ком ты. О той фройляйн, что в «колыбельной», да?

Китти чуть обернулась. Он всё так же сидел на бревне и, извернувшись, смотрел на неё.

— Да.

— И это её шпильку ты всё время таскаешь с собой?

Китти отвернула голову. Повторно сказала:

— Да.

Феликс помолчал немного, затем снова заговорил:

— Может, всё-таки расскажешь, откуда она у тебя? Ты обещала, что когда-нибудь расскажешь.

— Да. Когда-нибудь.

— Но не сейчас, — он чуть слышно усмехнулся.

— Не сейчас.

Феликс порывисто встал с бревна, но там и остановился, не подходя ближе.

— Кто ты, Китти? — спросил он тихо, тише обычного. — Иногда мне кажется, что ты — это не ты, не та Китти Башева, которую я знаю. Какой-то совсем другой человек.

Она улыбнулась в потёмки, где он всё равно бы не разобрал точно.

— А может, правильно кажется, господин Шержведичев? Может, той Китти, которую вы знали, нет на свете? Может, кто-то другой давно уже подменяет её? Кто-то с той же внешностью, тем же голосом, той же походкой, но по сути — нечто совсем иное… Какая-нибудь ссо-шная мразь, как вы однажды имели возможность выразиться.

Феликс дёрнулся, хотел было подойти, но сразу остановился.

— Ты мне всю жизнь эту фразу вспоминать будешь?

Китти слегка повернулась:

— Я никому ничего не забываю.

54

— Божечки, — Дукатов пренебрежительно всплеснул руками. — Они это специально, что ли?

— Не думаю, что специально, — он спешно нахмурился. — Совсем не думаю, что специально… Однако столько совпадений становится слишком нехорошим делом.

Над всеми нависло мрачное молчание. С таким только готовиться к худшим переменам.

— А тот человек точно так сказал — Камфа? — подал голос Вислячик.

— Он сказал — под Камфой, — заметил он, задумчиво поболтал в чае серебряной ложкой. — Вы же понимаете, как расплывчато звучит… Я вот о чём, господа. Если мы их обнаружим — простите, когда мы их обнаружим и если амулет всё-таки у них — так вот, глину нам надо будет забрать в любом случае. Это первое, о чём мы должны позаботиться.

Мамлев на секунду вынырнул из планшета (так, впрочем, и не отрывая взгляда):

— Тогда, я так понимаю, накрывать надо быстро и сразу обоих. Искать неизвестно где нет смысла.

— Нуу, слушайте, — он недовольно скривился. — Я думаю, можно обойтись без шантажа, там, где можно обойтись…

Мамлев многозначительно прокашлялся и всё же поднял взгляд — холодно удивлённый франтик в белом воротничке.

— Я сказал, надо накрывать обоих, потому что второй обязательно перехватит и амулет, и бумаги, после чего с большой вероятностью скроется в неизвестном направлении, играть же в пятнашки у нас нет никакого времени. А ты что услышал?

Он хлопнул глазами, затем, поняв, растянул вежливую улыбку:

— Ах да, прости, замотался в последние дни.

— По мне так это всё равно, — вставил Дукатов. — По мне так тот факт, что людям Мондалевой они могут попасться раньше, куда хуже.

— Это да, это естественно… Тем более, ещё один Истрицк нам совершенно не нужен. Шелетов выедет сегодня же.

Он поднялся, собираясь закруглять потихоньку это словословие. Задумался на секунду.

— Ах да, ни у кого нет идей, чем отвлечь, если что, госпожу Мондалеву от сулевской башни, денёчка хотя бы на два-три? — он с растерянной улыбкой развёл руками. — Амулеты кончились.

— Может, чем-нибудь реальным? — так и не поднимаясь со своего места, проговорил Вислячик.

— Мм?

— Реальными делами. Ей бы пошло на пользу, да и стране тоже.

— Оно тебе надо? — чуть усмехнулся он, накидывая плащ (всё равно придётся мокнуть насквозь, что ни напяливай). — Я бы скорее вспомнил про кой-какие телефонные разговоры — тоже штука небезынтересная.

Последнюю фразу он скорее пробормотал себе под нос. Все вокруг тоже накидывали верхнее и расходились (по старой памяти он предпочитал для собраний эдакие конспиративные квартирки и избегал по возможности помпезных зданий с буфетом и гардеробом). Лишь Вислячик почему-то продолжал сидеть на месте.

Он подождал, пока все вышли, негромко осведомился:

— Что-то не так?

— Это твоя политика? Отвлекать? — Вислячик поднял наконец голову. — Она и так днями в своих галлюцинациях. Она уже давно не здесь, не знает ничего, а если и знает, то не понимает. И — снова отвлекать? Ещё больше?

— Мм… послушай, Серёжа, что не так? — он участливо приблизился. — Если ты про телефонные разговоры… так я пошутил, и вообще это было, скорее, не о тебе.

Вислячик подскочил, как ужаленный:

— А про тебя же говорили… ещё тогда говорили, что ты просто политический жулик и ничто иное, что если бы ты пришёл на смену Нонине, ничего бы не изменилось, а местами было бы и похуже, — он прищурился как будто с омерзением и покачал головой. — И угораздило меня с тобой связаться.

— Так, ну об этом после. А вот про «похуже» я тебя, честно признаться, не понимаю.

— Что, ты тоже перешёл на федеральный канал, и у тебя всё хорошо? — Вислячик рассмеялся. — Ничего не знаешь ни про пайки, ни про поезда, ни как по центру уголовники ходят со спецами пополам? Когда полный автобус затапливают — это нормально? Когда города сгорают целиком — это нормально? Когда южный округ не отвечает вторую неделю — вообще пустяки? Или твоих драгоценных не коснётся, а дальше хоть земля полыхай? Нет, местечко повыше и потеплее, и чтоб ещё всё своим — это понятно, вполне даже понятно, я тоже волонтёром не нанимался. Но продолжать под это швыряться словами «демократия», «законность», «цивилизованное — бляха-муха — общество» — даже со своими, здесь, у нас, с таким видом, будто это что-то для тебя значит, — он прервался, будто выдохшись, снова покачал головой. — Подонок — ты и есть подонок.

Он в некотором недоумении пожал плечами, расправил полы плаща.

— Ну хорошо, допустим. Мне тогда только одно непонятно: что ты здесь, в таком случае, делаешь? Ещё летом, помнится, ровно поделили… и вроде тебя всё тогда устраивало. Или что, своя доля на совесть давить стала? Так отдай мне и вперёд, оставь это ужасное общество прогнивших людей. Выход у нас свободный, преследовать тебя никто не будет. А если своё местечко оставлять не хочется — то зачем вообще столько слов и столько шума?

Вислячик не ответил и только рассматривал поверхность стола, будто она оставалась единственным, что его интересовало.

— Кстати, ты ещё забываешь, наверно, что я не правитель, только около. А все конкретные претензии, которые ты так живописно выразил, лучше бы адресовать лично госпоже Мондалевой. Тем более, ты же высказывался за то, чтоб не отрывать её от реальности, — он ободряюще улыбнулся. — Вот кстати, если ты так и сделаешь, я тебя полностью поддерживаю.

— Почему же сам ей не адресуешь, раз такой умный? — проворчал Вислячик.

— Потому что, как ты весьма верно заметил, у меня другие приоритеты.

— Подонок, — ещё раз бросил Вислячик и быстро удалился нервным неровным шагом.

Он вздохнул, пробормотал себе «Не собрание, а какое-то сборище истеричек» и постарательнее застегнул плащ.

55

Через несколько дней они уже оба лежали, каждый на своём месте, время от времени переговариваясь друг с другом. Иногда приходила Сибилла: она рассказывала, как идут дела у Буловой, порой приносила от неё какие-нибудь вкусности, вроде засахаренной вишни. И Китти ела вишню — отправляя по одной в рот, медленно, явно без всякой охоты пережёвывала каждую ягоду.

В этот раз Сибилла уже ушла, стеснительно улыбнувшись на прощание. Лил навязчивый, сонный дождь: слабел, усиливался, вновь слабел, но никак не иссякал полностью. Печку внизу Китти тщательно растопила с утра, но похоже, все дрова железное брюхо уже сожрало. Впрочем, новое зеркало для авто и кое-какие другие мелочи успели сожрать ещё больше.

Деньги были на исходе.

Феликс проглядел ещё раз бумаги (со своими пометками ручкой и её — карандашными), но даже ему было ясно, что больше ничего нового тут не почерпнёшь. Будь они в Ринордийске — открывался бы простор для деятельности. Но здесь, без всякой связи, без сети старых знакомств, без возможности даже что-то уточнить — нет, бесполезно. Поэтому он просто лежал теперь, так же глядя в потолок.

— Почему Замёлов вообще спрятал их в шкатулке? Ему-то зачем это могло быть нужно?

— Не знаю. Возможно, он опасался, что компромат найдут. И спрятал там, где точно искать не будут. Исходники же уничтожил.

— Так это у нас, возможно, единственный экземпляр? Страшное дело…

Или:

— А может, он знал, что ты слышишь, и сделал это нарочно? С расчётом на то, что прочтёшь позже?

— Не думаю. Но я бы спросила, если была бы возможность.

Или:

— А если он был в курсе, кто ты? Такой подарок — шпиону от шпиона? Бред, конечно, но если он знал, что с ним кончено… Вдруг?

— Я думала об этом…

Или:

— Как считаешь, почему они отдали нам глину? Это же убийственная вещь, такими не разбрасываются просто так.

— Воображали, что у нас она будет в большей безопасности, может быть. Помнишь, как туда приходили? Лаванда когда-то спрашивала меня про уголь.

— Хочешь сказать, приходили всего-то за глиной?

Или:

— А как вообще ею пишут, мне интересно? Глина же не красит. И не сгорает.

— Думаю, размачивают и наносят очень тонким слоем. В огне же неочищенная глина рассыпается.

— Никак сделано из расчёта, что владелец и впрямь «ко всему приспособится».

Или:

— А если её будут искать у нас? Если они знают.

— Значит, спрячем. Или отдадим Буловой.

— А если нас спросят?

— Можно и не отвечать.

— А если… — Феликс замолчал.

— Что?

— Ну… если они знают, что мы знакомы.

Китти помолчала.

— Я считаю, тут каждый за себя. Если кто-то дойдёт до точки, может и сам сказать.

— Вообще да… — Феликс сел и раздражённо взглянул на неё. — Господи, о чём мы говорим!

— Да, действительно, — Китти продолжала смотреть в потолок. — Абсолютно антинаучная ересь.

За окном смеркалось. С места Феликса был виден лежавший на подоконнике, рядом с картой бережно завёрнутый зелёный шарик — будто и всем это казалось таким важным: аккуратно и тщательно хранить амулет, не позволять никому отнять его, а если и передать, то лишь в проверенные и надёжные руки, которые не наделают бед…

— А может, поедем домой?

Снаружи прошумел мотор. Заглох внизу, у дверей.

Они быстро переглянулись. Китти встала.

— Дверь на замке?

Через секунду он вспомнил:

— Сибилла же выходила последней…

Внизу что-то стукнуло несколько раз. Похоже, даже лишней минуты не будет.

Китти переместилась к двери, нашаривая пистолет.

— Стой, — Феликс рванулся наперерез ей. — Я сам.

Он приоткрыл дверь на лестницу, чутко прислушался, что делалось внизу.

Там происходило что-то невнятное, будто топтались на месте. Наконец, скрипнуло на входе и громко прозвучало:

— Феликс! Китти! Дверь-то чего не закрываете?

Феликс недоумённо оглянулся на неё, снова воззрился на ступени. Он узнал голос, но его здесь просто не могло быть. Секунда — и, распахнув дверь, он шагнул наружу.

Рамишев и Пурпоров стояли внизу у лестницы. Вода слегка припорошила их, но лица были довольные и радостные.

— Люди, — Феликс, недоверчиво улыбнувшись, мотнул головой, спустился к ним на несколько ступенек. — А вы здесь что делаете?

Пурпоров взмахнул руками:

— Мы мчались за вами из самого Ринордийска. Сибилла сказала, что вы за городом. Ты что, не рад нас видеть?

56

— Так как вы здесь? — спросил Феликс (Китти после обмена объятиями и словами приветствий оставила их и удалилась наверх).

— Ну вот, ты тогда звонил и сказал, что вы движетесь в Истрицк, — начал Рамишев (Феликс кивнул). — Мы, конечно, сразу не собирались никуда ехать: ты об этом речи не завёл, и мы решили, что помешаем скорее.

— А если я послал намёк? — протянул Феликс.

— Нет, — Рамишев переглянулся с Пурпоровым покачал головой. — Нет, мы раз десять обсудили, что именно ты сказал, и пришли к выводу, что никакого намёка в эту сторону не было.

— А… — их убийственная серьёзность была сейчас даже забавна.

— Вот так, а потом вся эта шумиха с Истрицком. То есть понимаешь, никаких официальных новостей не было, вообще нигде не промелькнуло, только непроверенное и через частных лиц… Мы, конечно, начали звонить. У вас что, телефоны сели?

— Отключили, — сказал Феликс (вдаваться в подробности ему почему-то не хотелось).

— Аа, а у нас уже сели. Ну так вот, тогда мы посовещались и решили-таки рвануть в этот Истрицк.

— И как там сейчас? — всё же спросил Феликс, отводя взгляд.

— Пепелище, — Рамишев покачал головой. — На юге сохранились кое-какие постройки и немного на севере, там даже, кажется, остались какие-то люди. А так вообще всё выгорело подчистую.

— Ясно, — кивнул он.

— Ну так вот, — продолжил Рамишев, — а там… мы туда добрались за три дня на его внедорожнике, — он кивнул на Пурпорова, — а там уже нам попался этот человек. Странный такой, будто из ниоткуда появился. И как специально для нас.

— Кто? — насторожился Феликс.

— Этот… как же, — Пурпоров несколько раз щёлкнул пальцами. — По фамилии такой из начала того века… Редисов, вот. Яков Редисов. С такими рыжими вихрами.

— Бобров, наверно?

Пурпоров качнул головой:

— Нет. Яков Редисов. Точно, Редисов.

— Ясно… — снова проговорил Феликс, на этот раз с ухмылкой. А даже почти поверил…

— И он, — снова взял слово Рамишев, — он рассказал, что вы уехали с Таисией Буловой, а Булова вроде как живёт в Каталёве. Значит и вас если где имеет смысл искать, то там.

— Так, стоп, откуда он знает про Булову? — Феликс нахмурился. Что-то он ничего не слышал раньше о таком странном знакомстве.

— Да вроде как общался с ней… Когда она сидела в Истрицке. Она же, говорит, интеллигентка, надо было ей отдельное помещение обеспечить, чтоб наш дурдом вокруг не плясал.

— Так и сказал?

Те оба закивали.

— Слушайте, что вы ему наболтали, что он вам всё это выложил?

— Да и не пришлось болтать особо…

— Бутылку поставили?

— Н-нет, — запнулся Рамишев. Пурпоров удивлённо поднял брови:

— Разве он из таких? Не похож.

— Нет, мы просто узнали, что он из местной ночлежки и спросили, не было ли приезжих в городе. Он вас сразу вспомнил и описал подробно. А тут мы уже нашли Булову, и Сибилла сказала нам, где вы… Что-то не так?

— Думаю, — Феликс оторвал взгляд от стены и попытался сделать его менее мрачным. — Думаю, не расписал ли он всё это, кроме вас, кому-то ещё. Кстати, а он не упоминал какой-нибудь…

«Какой-нибудь амулет», — хотел он сказать, но что-то остановило.

— Какие-нибудь… свои догадки, может быть. Прогнозы.

— Вроде нет… — Рамишев снова с сомнением взглянул на Пурпорова, но тут же просиял. — А, разве что он догадался, кто ты, и вообще, считай, твой фанат. Читал журнал Видерицкого и вообще… Ах да, кстати!

— Ага, забыли, — подхватил Пурпоров и вытащил из кармана белый запечатанный конверт. — Это тебе от Видерицкого.

— Что это? — мгновенно подобрался Феликс.

— Посмотри — увидишь. Мы объяснили в общих словах ситуацию, когда отъезжали в Истрицк, и он просил тебе передать.

— Ну вот просто отлично, да, — бросил он злобно, опираясь спиной о косяк притворённой двери.

Китти внимательно и молча смотрела на него, не вставая с кушетки.

— А мы-то думали, кто нас сдал в Истрицке, — он патетически взмахнул руками. — Теперь всё понятно. Не удивлюсь, если и тот телефон, который мы не опознали, тоже его.

— Может быть, — откликнулась Китти. — Но не факт.

— Я ещё всё думал в прежние годы, почему наш журнальчик не накрывают, высшие силы на нашей стороне, что ли… — Феликс вздохнул. — Какой же я идиот.

— Подожди, даже если это он, он едва ли знает про Каталёв. Только про Истрицк.

— Да не в этом дело, как ты не понимаешь!

Последнюю фразу услышали, наверно, даже внизу.

Феликс помолчал немного, заговорил снова:

— И вы посмотрите на него! Задобрить меня решил. Деньги присылает зачем-то… Или считает, что я их возьму?

— Я бы рекомендовала тебе взять, — спокойно сказала Китти. — Нам бы сейчас было нелишне.

— И ничего не значит, что он сдал нас? Ничего не значит, что горел Истрицк? Знаешь, как это называется? Это называется политическая проституция.

Китти чуть поморщилась:

— Н-нет, так называется несколько другое.

— Без разницы уже. Пусть подавится ими.

— Феликс, — она пристально смотрела ему в глаза. — От того, что ты их сейчас не возьмёшь, там уже ничего не изменится. А еда, бензин и прочие полезные фишки нам ещё нужны.

— Бери сама, если хочешь! — Феликс швырнул ей конверт и вылетел на лестницу.

Китти посидела без движения около минуты, затем подняла конверт, вытащила деньги, пересчитала их и положила к себе. Конверт же начала тщательно и методично складывать пополам.

Рамишев остановил его возле самых дверей.

— Феликс, ты куда? — вид у него был растерянный и чего-то ради немного испуганный.

— Не трогай меня! — Феликс отдёрнул руку. Рамишев поспешно отступил, но смотрел всё так же растерянно.

— Но послушай, там же ливень и уже почти ночь. Куда ты собираешься идти сейчас?

— А что такое, Витик? — Феликс с ехидной улыбкой обернулся на него. — Хочешь сказать, если я сейчас не вернусь, для кого-то что-то изменится?

— Феликс, ну что ты такое говоришь…

— Какое кому дело, куда я!

Он толкнул дверь и вышел в потёмки.

Китти сложила конверт в маленький аккуратный квадратик, когда в комнату протиснулся Рамишев (Пурпоров остался стоять в дверях).

— Китти? — Рамишев неуверенно склонился к ней. — Что тут у вас произошло? Куда он пошёл?

Она ещё раз для надёжности продавила одну из сторон квадрата.

— Кажется, я не его личный надсмотрщик, чтоб ты меня спрашивал. Я не знаю, куда он пошёл.

— И всё-таки? — он присел рядом с кушеткой на корточки. — Китти, серьёзно, ты лучше его знаешь. Куда он мог скорее пойти сейчас?

Китти помолчала, раздумывая.

— Скорее всего, никуда в особенности. В случайно выбранном направлении.

— Это плохо, — Рамишев тревожно оглянулся на Пурпорова. Тот, по-прежнему стоя в дверях, кивнул:

— Как искать будем — сначала в сторону леса или города?

— Давай я к лесу, ты — к городу.

— Нет, наоборот…

— Оставьте его в покое, — громко прервала Китти. — Хочет пробежаться по окрестностям — пусть пробежится. Разве что заблудится немного на обратном пути.

Рамишев встал, присел с ней рядом на край кушетки.

— Китти, что всё-таки случилось? Из-за чего вот это всё?

— Мы даже ничего понять не успели, — подхватил Пурпоров.

— Что случилось… — задумчиво повторила Китти.

57

Он думал, пройдёт куда больше, будет идти всю ночь без конечного пункта, без направления — сквозь темноту, в поля, вдоль пустых трасс. Когда же чуть заметно забрезжит рассвет, он дойдёт туда, куда, наверно, теперь и хотелось: какое-нибудь хранимое в тайне от мира, давно позабытое всеми пристанище — последний и настоящий дом для тех, кто был изгнан обществом и самим временем. Если же нет — а более, чем вероятно, что нет — просто наткнётся на тех, кто положит конец путешествию. Серьёзно, раз все уже сдали всех, то и этих должно здесь быть предостаточно.

Не так сложно оказалось даже игнорировать дождь, пусть он и хлестал холодным душем. После нескольких минут Феликс наоборот приспособился радоваться ему: чем хуже, тем лучше, в конце концов. Но вот идти в потёмках по настоящему бездорожью… Да, тут он немного не рассчитал.

Уже просто двигаться здесь было куда трудней, чем по городу, где он мог безустанно шагать из края в край десятками улиц. Дойдя через размокшие поля до кромки дальнего леса (ну сколько, квартал-два по городским меркам), Феликс привалился к ближайшему стволу.

Только сейчас он понял, что совершенно вымотался.

Отдышавшись немного, он на чистом упрямстве прошёл ещё немного вглубь леса, но через две минуты был принуждён остановиться. Ещё несколько шагов — и он просто упадёт, а падать в сырые полусгнившие листья было противно.

Он постоял на месте, чтоб хоть чуть-чуть перевести дыхание, затем развернулся и медленно, понуро побрёл обратно.

Насквозь вымокший, с единственным желанием — забиться в какой-нибудь угол и вырубиться там без сновидений, он добрался до порога. В такой час, конечно, все уже спят. Что к лучшему: меньше всего ему сейчас нужны были свидетели.

Чуть выше по лестнице стоял Леон Пурпоров.

— Вернулся? — он спокойно кивнул Феликсу. — Молодец. Пойдём.

Наверно, это следовало опротестовать, но сил не хватало ни на протест, ни на то, чтоб поинтересоваться, куда, собственно, «пойдём». Поэтому когда Пурпоров жестом позвал в кухонную пристройку, Феликс просто поплёлся следом.

Они с Китти не пользовались этим помещением, и обычно тут было пусто и холодно. Теперь же откуда-то разливался жар, а на одиночной конфорке, включённой Пурпоровым, что-то тихо ворчало, и синеватый огонь лизал металлическое днище.

Феликс бухнулся на табурет у стола, опустил голову на руки. Закрывать глаза как-то уже не было смысла.

— Во-первых, вот, пей, — Пурпоров поставил перед ним чашку с чем-то чёрным и дымящимся.

— Что это?

— Кофе с коньяком. Тебе надо отогреться.

— Да не хочу я, — Феликс отвернулся от стола.

— Ну да, я понимаю, что ты хочешь заболеть и чтоб за тобой все ухаживали. Но это сейчас будет совершенно некстати.

Феликс подволок к себе чашку, нехотя сделал несколько глотков. Физически и правда сделалось чуть лучше, но менее мерзко от этого не становилось.

— А во-вторых, послушай меня теперь, — Пурпоров наклонился, заглядывая ему в глаза. — Всё, ты успокоился? Или с тобой ещё нельзя говорить?

— Да, — Феликс отодвинул чашку. — Да, успокоился.

— Тогда слушай. Это не Видерицкий сдал вас в Истрицке. По одной простой причине: он не знал, что вы там.

Феликс недоверчиво смотрел на него.

— Потому что когда дошла эта история с Истрицком, мы выждали неделю с лишним, прежде чем куда-то ехать и что-то говорить Видерицкому. Если даже он и заподозрил что-то или увидел какую-то связь, вас там на тот момент давно не было.

— Неделю, — повторил Феликс. — Даже так?

— Более того, мы вообще не говорили ему про Истрицк — разве что он знал из каких-то других источников, но не будешь же ты всерьёз доказывать на пустом месте, что так и было. Мы назвали Каштору. Это к югу, совсем в другой стороне.

— Вы поменяли город? — Феликс вскинул изумлённый взгляд. — Даже для Видерицкого?

Пурпоров примирительно кивнул:

— Я, конечно, понимаю, что, по сравнению с тобой, мы люди второго сорта. Но не надо так уж нас недооценивать, да?

Феликс смущённо спрятал взгляд:

— Этого я не говорил.

— Ты пей, пей.

58

С некоторой опаской он поднялся наверх. Китти лежала без движения, отвернувшись к стене. Впрочем, конечно — глубокая ночь на дворе.

Феликс присел на край её постели, тихо позвал:

— Китти? Ты спишь? — она не ответила. — Китти…

Когда он решил, что и не ответит, и собирался встать, она проговорила глухо:

— Я не сплю. Чего ты хотел?

— Ты обиделась?

— Да.

— Я не нарочно. Просто на нервах сейчас, всё это… Наверно, сказал что-то не то.

— Да, Феликс, я тоже на нервах и тоже хочу домой. Мы так и будем швыряться друг в друга?

Он глубоко вздохнул, переместился к ней ближе.

— Хочешь, я что-нибудь сделаю?

— Мм… да, я хочу, чтоб ты починил машину. И чтоб вернул лето: надоело печку каждый раз растапливать.

Она приподнялась, обернулась на Феликса.

— Не получится? Жаль…

На это он не нашёлся, что ответить. Китти покачала головой:

— Здесь мы ничего не можем сделать, Феликс. Только по возможности не портить кровь один другому. Это в Ринордийске так было можно… Но такими темпами Ринордийск нам не светит — мы изведём друг друга раньше.

Феликс слез с кушетки и медленно отошёл к окну. Опёрся пальцами о подоконник, сказал:

— Я не знаю, почему так происходит. Я не хочу, чтоб так было, но каждый раз… оно как будто само. Как будто какое-то проклятие.

За стеклом мутнели сливающиеся очертания чужого леса. Небо же… его было не разглядеть.

— Знаешь, что я подумала, когда заметила тебя впервые? — тихо произнесла позади него Китти. — Не когда ты подсел ко мне, немного раньше. На перерыве между парами, когда ты выступал перед теми, кто остались в аудитории. Ты говорил о революции… и о свободе. И о чём-то ещё. И я подумала: какой он странный и неправильный. Все эти слова, слова, бесконечные слова, все эти пафосные жесты, как будто всё это что-то значит и может что-то изменить. Он меня бесит, подумала я. Но… что-то в нём есть. Пусть остаётся таким — он мне нравится в таком виде, — Китти замолчала, дождалась, когда он обернётся. — Ты же подумал примерно то же? Да?

— Да, почти, — Феликс кивнул.

Он отвернулся — лучше уж темень за окном, чем пялится так друг на друга — и застыл в удивлении. Тихо проговорил:

— Снег…

— Что? — в следующую секунду Китти возникла рядом.

— Снег пошёл.

Белые крупинки появлялись в ночи будто из ниоткуда. Они ниспадали с самого верху, плавно пролетали перед окошком и все, как одна, стремились вниз, к размытой почве и лужам, по которым совсем ещё недавно барабанил дождь. Сначала казалось, там все крупинки и исчезают бесследно, что они тают, едва коснувшись земли — слишком слабые ещё, чтобы её покрыть. Но нет: ближе и дальше вырастали постепенно призрачные пятна, белеющие в темноте — предвестники будущих сугробов по пояс.

— Сегодня же… первое декабря? — он посмотрел на Китти. — Хотя, может, растает ещё.

— Он не растает, — Китти покачала головой.

Где-то, казалось, сквозь тишину тонко звенит свирель.

59

Простыня полей растянулась от города до леса — гладкая, серовато-серебристая. Просторная… Здесь казалось даже, что у них полно возможностей и способов действовать дальше — совсем не так, как это представало в узких стенах «дома в лесу». Поодаль слышались голоса: люди прогуливались на площади в зимний выходной день. Там, у них, за рекой, было спокойно и мирно, и силуэт башенки, как охранитель, вставал над ратушей и горожанами.

В другое время Феликс, может, и сам бы присоединился к ним.

— Ну что? — он помял комок снега в руке, обернулся с улыбкой к Пурпорову и Рамишеву. — Как там сейчас Ринордийск?

— Не очень хорошо, — взгляд Рамишева тревожно метнулся по полю. Вернулся вновь.

— Об этом можно было и так догадаться, — Феликс тихо рассмеялся. — Рассказывайте, что как.

— Ну… — неуверенно начал тот, переглянулся было с Пурпоровым, но тот смотрел в заснеженную даль. — Из-за дождей там немного потоп. Местами река вышла из берегов, подтопило дома… В низинах, говорят, вода может дойти и до нижних этажей.

— Или уже дошла, — вставил Пурпоров. Поймав их недоумённые взгляды, объяснил. — Это так было на момент, когда мы уезжали. Если вода по-прежнему пребывает, то не замедлит сказаться.

— Да… — Рамишев кивнул и вновь обратился к Феликсу. — Даже трамваи перестали ходить, представляешь?

— Из-за дождей?

— Очень много воды… Льётся по улицам прямо потоками. Рельсы ушли под неё глубоко.

— Ты помнишь, чтоб когда-нибудь в Ринордийске не ходили трамваи? — подхватил Пурпоров.

Феликс подумал мгновенье, уверенно покачал головой:

— Никогда. Даже когда кончался Чексин и начиналась Нонине, они ходили, как всегда. Но как же теперь передвигаются?

— Там сделали сейчас временные дороги, — объяснил Рамишев. — Деревянные, вроде таких закреплённых настилов прямо поверх воды. По ним даже могут ходить автобусы — вытащили несколько из запасников. Они, правда, старые и часто ломаются… — он чему-то нахмурился. — А ещё, рассказывают…

— Это из непроверенных источников, — перебил Пурпоров. Рамишев обиженно хлопнул глазами:

— Дай мне ему рассказать! Вполне возможно, так и было.

Пурпоров недовольно пожал плечами: мол, дело твоё.

— Говорят… Там большей частью эти автобусы ходят и ещё некоторые частные авто, в основном, высоких чиновников. Но ещё, говорят, там встречаются мутные личности — как будто, может быть, выпущенные уголовники…

— Или вольные ссо-шники, — добавил Пурпоров. — За ними сейчас никто не смотрит: ни за теми, ни за другими.

— Да, — согласно кивнул Рамишев. — Говорят, один автобус наткнулся на них — они обычно перемещаются сразу большой толпой. Может, они не смогли разъехаться — их машина не влезала параллельно, на тех дорогах вообще довольно узко. А может, им просто что-то не понравилось. В общем, говорят, они раскачали автобус, столкнули с дороги и утопили.

С хриплым криком пролетела поверху большая серая птица.

— Что, правда? — недоверчиво спросил Феликс.

— Это рассказывают, что так, — снова поспешно вмешался Пурпоров. — Сейчас вообще почти невозможно понять, что рассказывают, а что было на самом деле. Тогда ещё интернет более менее оставался, иногда неофициально всплывало разное. По телевидению — естественно, молчок… Знаешь, что там теперь показывают?

— Ну, конечно, наши победы и достижения, какие варианты!

— Нет, не угадал, — он выжидательно поглядел на Феликса. — Уточек. На городской пруд прилетели чайки и теперь должны ужиться с местной фауной. И так — все сутки на единственном оставленном канале.

— Чайки… — повторил Феликс. Ему что-то вспомнилось было, но тут перебил Рамишев:

— Да… А когда окончательно накрылся интернет, перестали доходить любые новости, даже на уровне слухов. Разве что кто-то знает по службе, но если так, он обычно молчит. Или кто-то вдруг случайно стал свидетелем, и узнать от него. Но на улицы сейчас в принципе выходят редко: кого можно было, перевели на удалёнку или отправили в отпуск. Так что люди в основном сидят дома.

— Необходимости ездить за раздачей вообще-то никто не отменял, — прервал Пурпоров.

— За чем? — не понял Феликс.

— Раздачей еды. У нас пока сделали так — в городе с ней не особо.

Дыхание вырывалось изо рта и укатывалось морозными клубами в размытую даль.

— Это новости… — протянул Феликс. — Чтоб всего завались, но ничего не купишь — такое помню. Но чтоб в Ринордийске просто не было еды?

— С доставкой сложности, — пояснил Пурпоров. — И ещё, говорят, много съедают крысы. Подвалы же затопило. Поэтому то, что есть, выдают всем ограниченно… Но зато бесплатно.

— Хоть что-то, — у ратуши пробила башенка, совсем как другая и на другой площади. Три часа пополудни. — Это Лаванда придумала так сделать?

— Нет… — Пурпоров улыбнулся чему-то. — Лаванда — вся в своих грёзах. Не думаю, что ей есть дело до чего-то отсюда.

— Не говори, — перебил его Рамишев. — Ей очень даже есть дело. У неё всё как сквозь призму, через какое-то кривое стекло, но ей очень много до чего есть дело. Нет, молчи, — остановил он порывавшегося что-то сказать Пурпорова. — Это меня она вызывала, а не тебя.

— И для чего она тебя вызывала? — Феликс настороженно сузил глаза.

— Она… — Рамишев попытался вспомнить. — Она хотела узнать про амулеты.

— Про какие амулеты? — уточнил он осторожно.

— Про уничтожающие камни. Она, видимо, решила почему-то, что я могу о них знать, — Рамишев растерянно развёл руками. — Но я… что я мог рассказать. Её интересовали странные такие подробности… Все ли амулеты действуют совершенно одинаково, нет ли среди них самого сильного, можно ли уничтожить такой камень и если можно, то как… Что будет, если совместить их в одно — кажется, так.

— Ах вот что… — прошептал Феликс себе. Из города слева неслись, как прежде, весёлые голоса почти предпраздничной толпы. Справа же хмуро молчали застывшие в белом ели.

— Что? — не понял Рамишев.

— Совместить в одно. Ну, это, конечно, поважнее всякой суеты и разных там людишек. Кто б спорил.

Ещё только они подходили к дому, но уже можно было заметить Китти: чёрная её фигура чётко выделялась на снегу.

Феликс, приостановившись, пропустил спутников к крыльцу. Кинул им:

— Я сейчас.

Машина стояла сбоку под навесом. Китти всё ещё возилась с ней, хотя с появлением главредских денег дело вроде пошло быстрее — может, до того как раз не хватало какой-нибудь очень важной мелочи.

Феликс остановился рядом:

— Ну что?

— Немного хуже, чем я думала. Тогда было не только по зеркалу, — Китти шагнула к нему, протянула что-то мелкое. — Прошла с твоей стороны. Можешь оставить на память.

На ладони у него оказалась сплющенная пуля.

— Но думаю, я закончу через несколько дней, — сказала Китти.

60

Таисия Булова их приглашает, передала Сибилла. Квартирка теперь приведена в порядок и знатно соскучилась без гостей.

Китти отговорилась тем, что чем скорее она завершит дело с машиной, тем лучше, потому что уместиться всей толпой во внедорожнике будет трудно (она и впрямь теперь почти не отходила от авто). Сибиллу же, прежде не видевшую ни Рамишева, ни Пурпорова, затянуло это новое знакомство, и она так заболталась с обоими, что, казалось, и не думала теперь никуда уходить.

Что ж, в квартире Буловой было так тепло и так уютно свистел чайник, что Феликс совсем не пожалел, что пришёл один. На розоватых кухонных обоях висело несколько картин, но всё больше — фотографии: новые и блестящие снимки последних лет десяти, тоже цветные, но пожелтевшие и будто в лёгкой флёрной дымке — середины-конца того века, старые чёрно-белые фото…

— Бабушка, — пояснила Булова, указав на чёрно-белую, несколько больше других, с молодой женщиной в полный рост. — Я ведь из семьи репрессированных. Как подумаешь, из чего они выкарабкались, так самой нелепо было бы не суметь. Талант к выживанию — это у нас семейное.

Она тихо рассмеялась.

— Трудные времена? — Феликс кивнул с понимающим видом.

— Ну а когда они лёгкие, — с краткой улыбкой Булова пожала плечами. — Нам ещё не самый худший вариант достался. Бабушке после высылки так вообще всю жизнь пришлось с начала выстраивать, а я, что… Так, нервы потрепать немного, туда-сюда побегать. Как все, в общем.

— Это при Чексине? — Феликс мысленно прикинул, сколько лет Буловой и на кого могла выпасть её молодость и расцвет сил.

— При нём родимом, — та охотно закивала. — Тогда очень непросто было в материальном плане… Вы маленький были, не помните.

— Нет, ну что-то я помню… — возразил Феликс.

Булова примирительно похлопала его по руке:

— И хорошо, что не помните.

Она разлила чай по чашкам, сразу запахло розой и чем-то ещё, травянистым.

— Я же переводчик по жизни, — начала Булова, усаживаясь за стол. — Работала тогда в большом журнале, серьёзном таком издании. И тут, значит — обвал, сокращения… Из иностранных разделов в первую очередь, конечно: «нам чужого не надобно, нам своего хватает»… Помните, было такое в моде. Ну, что делать, попробовала в другие, журналов хватает, не обязательно больших и известных. На постоянку, правда, нигде не брали — переводчики тогда не в цене были — но получалось иногда пропихнуть что-нибудь в частном порядке. Было несколько раз даже, подвязывалась с заказными статьями работать — ну, знаете, из тех, в которых некий загадочный иностранный эксперт объясняет, как во всём прав господин Чексин, — она смущённо улыбнулась. — Понимаете же — или то, или другое. Не всегда есть возможность выбрать правильное из имеющегося.

Феликс кивнул. Он прекрасно помнил, как осознал вдруг с ясностью перед третьим курсом, что дальнейший его путь — или в нелегалы (в подпольщики, упрямо поправлял он, в подпольщики), или в журнашлюхи классические.

— А в другие сферы не пробовали? — спросил он.

— Ну как же без этого. Город маленький, с этим несколько напряжённо. Но бывало, приходилось, и уборщицей, и разгрузчиком, и… да много кем, разное было. Вот ещё репетитором часто подрабатывала: тут-то всегда находились, кому это было надо. На этом чуть и не погорела один раз, — Булова насмешливо улыбнулась. — Пришли как-то сверху, спрашивают: репетитор? Образовываем, стало быть? А где лицензия? А нет лицензии… На пять лет закрыть грозились.

— И как же вам удалось с ними справиться? — Феликс удивился.

— Откупилась, — Булова вновь пожала плечами. — Хорошо, было ещё чем… Тогда, кстати, в эту квартирку и переехали, — она окинула взглядом фотографии на стенах. — Прошлая большая была, трёхкомнатная, разменять пришлось. Ну, ничего, эта тоже хороша.

— Что ж вы так? — шутливо заметил Феликс. — Вместо того, чтоб отстаивать справедливость, только ещё подпитали систему.

— Так была б одна — может, и отстаивала бы, — согласилась Булова. — А приёмыши мои куда бы пошли? Снова на улицу? Я же там их всех подобрала — больше они никому не были нужны. Я, знаете, считаю, что будущее — это, главным образом, будущие поколения. Если оставлять их так, как сорняки — что из них вырастет? Тоже вроде Софи, куда нам столько?

— Какой Софи? — не сразу понял Феликс.

— Которая Нонине, — мягко улыбнулась Булова. — Помните же, что она из беспризорников?

— Рассказывали и такое тоже.

— Ну вот. Попадись ей кто-нибудь вовремя на пути — может, и пошло бы всё по-другому.

— Вы правда так считаете? — проронил Феликс.

— Всё может быть. Из моих тоже не со всеми получилось — кто-то не дался, ушёл обратно. Но многие и в людей выросли. Тот дом, в котором вы сейчас живёте, — знаете, откуда? Один из них построил. По собственной, надо сказать, инициативе, я даже не просила. Просто сколотил из подручного материала, сказал, в лесу такого много достать можно… Получилось вроде дачи. Потом уже, при Нонине, тоже нагрянули к нам — что это мы тут такое строим без разрешения, — Булова рассмеялась, покачала головой. — И-и-и понеслась. Что у нас тут вообще за коммуна такая: я ж никого не усыновляла официально, там одних бумажек собрать — грузовик не увезёт, да и то не факт, что разрешат. И на какие всё средства, и не спонсирует ли нас случайно какой-нибудь иностранный фонд, и не ведём ли мы часом антигосударственной деятельности… А когда выяснилось, что у меня и загранпаспорт имеется — всё, приплыли.

— И как же вы? — он ловил каждое слово.

— Вы знаете… — Булова неуверенно оглядела стол и всё, что на нём. — У меня к тому времени старшие уже самостоятельные сделались, двое в Ринордийск переехали… Думается мне, они как-то устроили, уж не знаю, по каким своим каналам, но скоро с нами приутихли. С проверками только изредка возникали, но это мелочи. Загран, конечно, сдать пришлось, но тоже невелика потеря, всё равно бы меня тогда не выпустили. Сейчас вот собираюсь заново сделать, в Ринордийске даже успела документы подать, хотя ждать теперь… Тоже интересно, — она с любопытством посмотрела на Феликса. — Границы вроде открыли, а загран — всё равно только в столице и чуть ли не с личного разрешения. Но ничего, сейчас-то уж как-нибудь прорвёмся. Все приёмыши выросли, обойдутся и без меня, если что. Да и я пока на дно не собираюсь.

— Вы удивительно жизнелюбивый человек, — Феликс искренне улыбнулся ей.

Булова развела руками:

— Жизнь прекрасна, как бы там ни было.

— Прекрасна и ужасна, — та же мысль, что вспыхнула короткой вспышкой ещё в начале разговора и сразу погасла, всплыла опять. — Госпожа Булова…

— Таисия, — поправила она с улыбкой. — Просто Таисия.

— Х-хорошо… Таисия, — непривычно произнёс Феликс. — Скажите, вы верите, что уничтожающие амулеты из легенды действительно существуют?

— Вполне может быть, — кивнула Булова. — Легенды часто правдивы.

— А если бы было так… Как думаете, смогли бы вы воспользоваться каким-нибудь из них? Далась бы вам в руки… ну, например, глина?

— Она у вас с собой, да? — глаза Буловой загорелись любопытством. Феликс вздрогнул от неожиданности. — Покажите, я хочу попробовать.

Он передал ей амулет, завёрнутый в розоватую бумагу — совсем как здешние обои. Булова приняла его в руки, аккуратно развернула.

— Хорошая вещица, — сказала она, перекатывая глину в пальцах. — Очень хорошая.

— Можете её держать? — уточнил Феликс, хотя видел и так: да, может. Точное попадание.

— Вполне, — Булова подняла заговорщически вспыхнувший взгляд, полушёпотом произнесла. — Вы хотите кого-то записать, да? Я не очень ориентируюсь в теперешней обстановке… Но если вы назовёте виновника, я попробую.

«Это не игры, Феликс. Я не стану убивать Нонине и вообще не стану кого бы то ни было убивать», — вспомнилось ему, и он едва не рассмеялся от осознания всей нелепости и абсурдности происходящего. Каких-нибудь несколько месяцев, уничтожающий амулет, попытка номер два, и совсем другие глаза смотрят с совсем другим выражением, которого он, наверно, и ждал тогда — но теперь ему совершенно нечего им предложить.

— Представьте, — Феликс с некоторой насмешкой посмотрел на глину. — Год назад я бы не задумываясь назвал вам имя и ни на секунду бы не сомневался. Но теперь… — он покачал головой. — Теперь я не знаю.

Булова удивлённо взглянула на него, но затем понимающе и мягко покивала.

— Хотите, подарю вам? — предложил Феликс. — Вы хотя бы сможете воспользоваться, если что.

— Спасибо, Феликс, — она улыбнулась, отодвинула от себя амулет. — Но, думаю, не стоит. Прибегать к таким вещицам имеет смысл только в крайних случаях. Но когда у тебя появляется такая возможность, любой случай очень быстро становится крайним. Лучше по старинке, своими силами — я так привыкла.

Мост над рекой присыпало снегом, и он зыбко белел в ночи — совсем уже призрачный, нездешний. Феликс однако рискнул — и мост не рассыпался под ним, не растаял дымкой, ровные брёвна отчётливо отозвались на шаги, вполне материально пружиня под ногами. А может, он и сам теперь стал эфемернее, призрачнее — как пламя перед тем, как свеча погаснет.

Феликс остановился на середине моста, облокотился на перила. С них упал накопившийся снег, исчез внизу, где звенела вода. Речка вся покрылась тонким льдом, лишь у опор моста вода взламывала его, пробивалась клокочущей непокорной чернотой — наверх, в точно такую же черноту, немую и бесповоротную. Это только в сказках и романтических историях злодеи подыгрывают положительным персонажам.

Вот и всё. Лишь кромка льда нелепо белела по краю.

Он поискал в кармане зажигалку, вместо неё наткнулся на завёрнутый амулет. Что ж…

Развернув, Феликс вытащил глину на хрупкий свет снега и дальних огней. Маленький неровный комочек, искры перелились зеленцой — как котячьи глаза, хитроватые, уклончивые… Они почти не били теперь, скорее, согревали шершавым покалывающим теплом. От него тяжелела голова, наливалась обречённым спокойствием, и немного клонило в сон.

Может, так и надо? В мире, где враги и свои неделимы, где нет направлений и нет больше ясной цели, по ту сторону всяких надежд и любых планов, кроме как мышиной чехарды в колесе? Если бежать быстро-быстро, можно не заметить, что давно мечешься в замкнутом круге и что из него нет выхода. В конце концов, хочешь жить — умей вертеться, а жизнь, как бы то ни было, прекрасна. Ведь прекрасное можно ловить крошечными дозами в повседневных мелких вещах — во вкусном печенье, в мельком услышанной мелодии, в мёрзлом тепле печки, когда за стенами сгущается зимняя мгла — и занимая себя, довольствуясь ими, тихо пересекать тем временем снежное поле длиною в жизнь. Все мы живём так: ведь посмотрите, сколько воздуха вокруг…

Что, это не тот воздух? Извините, но другого для вас нет. Ничего личного — всего лишь законы природы и любого общества.

«Да? — лукаво подмигнула зелёным глина. — Давай к нам. Будет легче».

— Не хочу так, — тихо, но вслух сказал Феликс. — Лучше смерть.

Пальцы, будто им наскучило держать, лениво разжались, и шарик медленно скатился по ним. Феликс не стал его перехватывать. Через мгновенье донеслось, как бултыхнулась вода внизу.

Феликс тихо усмехнулся, но не пошевелился больше: всё так же стоял на середине моста, облокотившись на перила. Позади него тоже стояли, он понял это. Прямо за спиной: нет, он не слышал шагов, скорее уж дыхание, а может, просто почувствовал пристальный взгляд, наставленный в затылок. Не оборачиваясь, произнёс:

— Я тебя слушаю, тенепопятам.

— Куда ты дел глину? — спросила Китти глухим голосом без интонаций.

— Она утонула.

61

— Так вот как? — она открыла глаза, хотя спала до того крепким сном.

Звон воды отозвался в ушах, чёрный зверь же стоял на носу лодки и помахивал хвостом, довольный тем, что сделал.

Не зверь, поняла она. Зверёныш.

— Вот, значит, как, братишка.

Она поднялась: надо звонить Герману Вайзонову, чтоб побыстрее запускал дело с сулевской башней, прямо сейчас.

Китти закончила с машиной через несколько дней. Объявив об этом во всеуслышание, потом она добавила Феликсу наедине:

— Всё, что можно было, я сделала. Хотя есть у меня подозрение, что она просто не заведётся в какой-то момент.

— Это из-за того обстрела?

— Необязательно. Она всё же не предназначена для таких перегонов.

Придирчиво оглядев неблестящие, но ровные чёрные бока Китти с невинным вопросом посмотрела на Феликса:

— Ну так, куда едем теперь?

Ускоренным ходом экспедиция выдвинулась в Сулево. Хорошо, думала Лаванда, Вайзонов сумеет это уладить. А что так случилось с глиной — даже к лучшему. Меньше амулетов и меньше хлопот теперь — удастся справиться раньше… Может даже, ещё до Нового года.

— Но куда вы поедете сейчас? — Таисия Булова скептически покачала головой. — Разве что есть варианты?

— Признаться честно, нет, — кивнул Феликс. — Мы собирались прикинуть уже в дороге…

— Ездить по незнакомым дорогам в праздники — сомнительная и накладная перспектива, — Булова сощурилась, посмотрела на него задумчиво. — Почему бы вам не остаться у нас хотя бы на Новый год? Земля не обрушится, если выедете на две недели позднее. В ратуше будет бал и много гостей. Я даже убедительно вас приглашаю.

— Нас — это меня и Китти? — уточнил Феликс. — Или всех нас?

— Конечно, всех, — улыбнулась Булова. — В ратушу приглашается любой, кто оказался в городе в эти дни, по какой бы то ни было причине, и так каждый год. Это наша каталёвская традиция.

— У вас и вправду сказочный городок, — заметил Феликс.

В эту неделю они зачастую просто гуляли по Каталёву и окрестностям все впятером — Сибилла прочно присоединилась к ним. Обсуждая всё один и тот же вопрос — куда же дальше? — они наперебой называли города — на север, к Камфе, на юг, к Шоржинску, на запад… да, конечно, на запад — перекрикивали, спорили друг с другом, смеялись, чуть не валялись в снегу — и знали каждый раз, что нагулявшись по усыпанному огнями шкатулочному городку, снова вернутся в молчаливый дом в лесу, будут сидеть у нагретой печки и отогреваться горячим чаем, изредка поглядывая с тревогой на нависшие звёзды за окном, и рассказывать друг другу чудесные истории, в которые никто из них уже не верил.

Китти почти не принимала участие в их спорах и на прогулках держалась несколько в стороне, но Феликс несколько раз ловил её на тихой умиротворённой полуулыбке. Он и не помнил, когда Китти последний раз улыбалась так — просто оттого, что ей было хорошо.

— Скажите, а это правда, что обязательно надо так? — недовольно обводя пальцем полукружие мела, проговорила Лаванда.

— Разумеется, нет, госпожа Мондалева, — Гречаев быстро проскользнул к её столу, бросил взгляд на напечатанный текст. — Но люди так привыкли — чтоб в Новый год к ним обращался правитель страны, из телевизора или радио, под бой курантов… Это уже своеобразная традиция, ничего больше. Тем более, это первый раз, когда с ними вы, а не кто-то другой… Если их не поздравить, боюсь, можно вызвать настроения почти панические. Впрочем, вы, конечно, всегда можете поступить на своё усмотрение.

Лаванда холодно отложила в сторону заготовленный для неё текст.

— Вам разве не надоело, когда только обещают из года в год? — пробормотала она. — Уж думается, я найду, чем поздравить их получше.

62

Директор Камфской обсерватории, Павел Иоаннович Чечёткин был человеком смелым и волевым — не зря же носил одну фамилию со знаменитым генералом Чечёткиным, что с остатками своей армии завёл врагов в непролазную трясину в Великую войну. И хотя Павлу Иоанновичу было уже за шестьдесят, а неприятности в последние дни сыпались будто из рога изобилия, он тоже не собирался сдаваться.

Первых «гостей» удалось выпроводить из обсерватории почти что мирно. Конечно, те обшарили всё и везде, но спускаться в подвал, видимо, побоялись: не хватало только грохнуться с такой лестницы, кто там потом внизу собирать станет. Придя же на следующий день с подкреплением они уткнулись в наглухо заваренную дверь. Свет в башне не горел, и, похоже, здесь никого не было: скоро, знаете ли, праздники, господа, решили закрыться пораньше.

Чечёткин знал, что надолго этого не хватит: двери, хоть и железные, взлому поддавались, а те, кто пришёл второй раз, придут и ещё. Знал он также и то, что колдовской кирпич ни в коем случае не должен попасть им в руки: лучше уж пусть разлетится на тысячу кусочков, чем служит недальновидным и неблагонадёжным людям. Для чего может быть нужен камень, как вообще совершается его работа — в этом Чечёткин понимал мало. Всякие мистические штуки, сразу решил он, не его ума дело, однако хранил амулет как зеницу ока: сам определил ему подходящее место, сам очищал от грязи каждый день и даже разговаривал с ним. Остальные сотрудники красного камня побаивались: выдумывали, что не даётся, что обжигает или падает сам собой… Глупости! Сколько раз Чечёткин сам брал его в руки — и ничего. Не хотят, видать, просто возиться…

Однако время не ждало.

— Вот что, Ваня, — сказал Чечёткин своему самому проверенному заместителю, которого готовил себе в преемники. — Бери сейчас кирпич и уматывай с ним побыстрее и подальше. Здесь всё устрою, не беспокойся — пока хватятся, далеко будешь.

— Заметут же, Павел Иоаннович, — прошептал тот испуганно. — Да и как так: столько лет здесь, всё, что ни нажито, тут — и вдруг сразу, в никуда… Нет, Павел Иоаннович, я так не могу.

— Трус! — оборвал Чечёткин.

— Сам, всё сам! — бормотал он себе под нос, спускаясь по старой лестнице в подвал и невольно припадая на одну ногу на кривых ступеньках. Внизу он бережно достал кирпич из ниши, отёр с него пыль и положил в свой дорожный саквояж. А чтобы камень не заинтересовал посторонних глаз, Чечёткин спрятал его между корок пустого книжного переплёта: пусть думают, что в саквояже едет старый «Бунефицио».

Когда Чечёткин добрался до верха, он уже точно знал: следует лететь самолётом на юг. Не любил же он самолёты… Казалось, уже ничего в жизни не боялся, но без почвы под ногами всё равно чувствовал себя, как беспомощный младенец. Но выбирать не приходилось: в краях более близких обнаружат на раз, поезда не ходят, самолёт же через несколько часов сядет в совсем другом месте, далеко отсюда. А там… Мало ли вечером тридцать первого декабря странного народа на улицах. Удастся затеряться.

— Ну, бывай, — сказал он на прощание заместителю. — Придут — откроешь, всё покажешь. Если про меня спросят — по срочному и личному, обещался быть… через неделю.

Он многозначительно похлопал саквояж.

Служебное авто было подано тут же, и из него Чечёткин, уж конечно, не мог услышать, как отзванивается из своего кабинета Ваня.

— Павел Иоаннович только что выехал в аэропорт, — уведомил он, из предосторожности прикрывая ладонью рот вместе с трубкой. — Похоже, кирпич тоже при нём, в портфеле.

Он не хотел, чтобы у них всех были проблемы из-за одного упрямого старика.

— Так значит, он летит в самолёте? — медленно произнесла Лаванда и подняла слегка недоумённый взгляд (в глазах будто небо выцвело под солнцем).

— Именно так.

— Но ведь его арестуют на месте? Ведь да?

— Очень хотелось бы обнадёжить вас, госпожа Мондалева… Что я и в общем-то и делаю: скорее всего, так, — для вида он замялся. — Тут видите ли, в чём проблема… Связь с Южным регионом уже несколько недель происходит урывками: некоторые ведомства отвечают, некоторые — нет или не всегда…

Он приготовился объяснять, почему не доложил раньше о таком чрезвычайном обстоятельстве, но Лаванду, похоже, это не интересовало.

— Так значит, в аэропорту его не арестуют, — уточнила она.

— Нет, в аэропорту — с большой вероятностью, да. Там сидят наши люди, и мы уже связывались с ними… Вот если он по какой-то причине минует охрану и выйдет из зоны аэропорта, это много хуже. Если там и правда сильны сепаратистские настроения, то это будет, как будто он в другой стране… Я однако продолжаю надеяться на аэропорт.

О том, что давно связались с пилотами и самолёт негласно, без всяких объявлений летит в столицу, он пока решил не говорить. Не ранее, чем машина приземлится в Ринордийске, а ничего не подозревающий Чечёткин окажется и впрямь ничего не подозревающим, а не чертовски проницательным мастером телепортации и прыжков без парашюта. До этого же времени нелишней будет возможность списать всё на регионы. А уж если госпожа Мондалева отставит на минутку свои амулеты и увидит кое-какие сложности…

— А если он умрёт? — нахмурившись, спросила Лаванда. — Что если он умрёт в полёте? Он же почти старик.

Вопрос сбил его, но следом он понял, чего она опасалась.

— Если так, скорее всего, вещи переправят обратно, в Сулево, где мы сможем их перехватить… Но я бы не стал всерьёз об этом беспокоится: он всё ещё крепок и бодр.

— Да, — задумчиво кивнула Лаванда. — Это так.

63

Маленький город встречал праздник во всём великолепии своих огней: красные, синие, золотые фонарики горели на каждой улице, их гирлянды тянулись через тёмное небо и притягивали к себе сотни снежинок. Те окрашивались и танцевали у любого огонька, что находили в ранней зимней ночи. Глубокий пушистый снег засыпал Каталёв и продолжал тихо падать — будто белые лапы укутывали город.

Из окон ратуши лился тёплый свет, и доносились звуки музыки. Там, внутри бал был в самом разгаре.

Здесь танцевали — в костюмах и праздничных платьях, здесь разговаривали и смеялись, переходили из зала в зал, и одна за другой звучали песни: «Зимний танец», «Там вдали — огни столицы», «Маленький остров на краешке света»… («Транзит в Черюпинск», — мысленно продолжил Феликс, но этого, конечно, не сыграли). Пары вальсировали в блёстках и пламенных отсветах, среди всех он разглядел даже… да, это Витька Рамишев с Сибиллой, кто бы думал. Вот уж ни на что не претендующий скромняга, а своё ухватит. Ладно, пусть их.

Китти в красном платье, с густыми прядями до лопаток сидела на высокой банкетке изящно и непринуждённо, даже не касаясь пола. (Где-то он видел точно такую же позу — проскользнуло на миг, из какого-то старого сна — но сразу потухло и сгинуло). В руке она держала полный бокал и немного оборачивалась, будто рассеянно кого-то слушала — кого-то, кто сидел рядом и говорил ей на ухо. Но рядом никто не сидел.

— Потанцуем? — Феликс шагнул к ней и тряхнул головой.

Китти улыбнулась:

— Я не умею танцевать.

— Впервые слышу, что ты чего-то не умеешь, — рассмеялся он.

— Не сложилось.

Впрочем, от праздничного гомона, от уже выпитого и от золотистого свечения во всех залах было неплохо и так. Тем более, здесь, среди гостей оказалась и Таисия Булова: даже не пришлось далеко отходить, чтоб завязать с ней светскую беседу.

За окном проблеснуло несколько звёзд: мерцающими камешками они покатились с небосвода, прочертив темноту хвостами. Метеоры?.. Почти тут же все в залах прилипли к окнам, с ахающим шёпотом: «Желания! Загадывайте скорее желания!»

— Ну, народ, — Феликс шутливо и обиженно окинул их взглядом. — Хоть бы пожалели, что упала — нет, сразу «желания, желания»…

— В моём детстве, — примирительно проговорила Булова, — считалось, что если видишь падающую звезду, значит, где-то рядом с тобой — ангел. Так мне нравится гораздо больше.

— Вы верите в ангелов? — с интересом протянул Феликс.

— Ну, как сказать, — Булова загадочно улыбнулась, склонила голову. — Они ведь разные бывают. Моя бабушка, например, утверждала, что видела ангела — в ссылке, в приозёрье. У неё был… какой-то затяжной конфликт с одним из охранников, уж не помню, с чего там дело началось. И выручила её один раз какая-то женщина, тоже ссыльная — то ли норму помогла выполнить, то ли что-то ещё… Бабушка даже имя спросить не успела: ту охранник куда-то увёл, а бабушку на следующий день отправили в совсем другой пункт. Поэтому она всегда верила, что это был ангел: если б не он, так бы её там и схоронили, скорее всего. А так бабушка ещё долго прожила, уже и после «чёрного времени» — здесь, в Каталёве.

— Ангел без имени… — повторил Феликс (так была подписана одна из самых известных картин Клода Хасселя). — А как звали вашу бабушку, не напомните?

Он прекрасно помнил, что Булова прежде этого не говорила.

Та задумалась на мгновенье, чтоб, видимо, уж точно ничего не спутать.

— Лила, — сказала она наконец. — Её звали Лила.

Бокал разбился в руке Китти. Осколки, звякнув, рассыпались по полу.

Булова тут же встревоженно обернулась к ней:

— Вы не порезались?

— Нет-нет, всё в порядке, — Китти с картонной улыбкой спустилась на пол, чтоб собрать осколки. — Это просто… стекло…

Подобрав последний, она кинула взгляд на большие напольные часы. Стрелки показывали десять.

— Я отойду ненадолго, — Китти кивнула на двери. — К полуночи вернусь.

Она скрылась. Недовольно посмотрев ей вслед, Феликс как бы ненароком переместился к окну. Минута — и точно: она появилась на боковом крыльце. Затем спустилась со ступенек и быстро двинулась куда-то по снегу.

Вот что, скажите, ей вздумалось сейчас учудить. Феликс ещё раз посмотрел на часы, бросил взгляд за стекло: может, и пусть себе идёт, куда хочет? Сказала же, что вернётся, а здесь тепло и свет, пахнет цитрусами, сладкими духами и чем-то ещё. Он упрямо прождал ещё полминуты, затем незаметно ускользнул от окна и метнулся вниз, к дверям.

Чёрт с тобой, хранитель теней. Я потом скажу тебе много хорошего, но бродить в одиночку в не пойми каких снегах я тебе не позволю.

Снаружи сразу обдало темнотой и шибущим морозом. Голоса и пряные запахи остались за дверями: в ночь вела только пустая заснеженная дорога.

Он зашагал вперёд, отмахнувшись от тоскливого желания вернуться. Тем более, вскоре показалась и она: уж чёрное её пальто было сложно не разглядеть среди завалов белого. Она быстро и ровно шла по дороге вместе с позёмкой и не оборачивалась. Феликс прибавил шагу, но бьющий с боков ветер и марь снежных потёмок не давали ускориться так, как хотелось бы. К ограде он подошёл всё равно вторым.

Ну, естественно. Как он и думал.

Феликс остановился у ворот.

— Ты не нашла другого занятия в новогоднюю ночь, кроме как шататься по кладбищу?

Китти смахнула снег с очередного камня, на секунду подняла голову.

— А вас сюда никто не звал, господин Шержведичев, — она перешла к следующему. — Могли бы сидеть в помещении, там тепло и много выпивки.

Очистив таким же образом ещё несколько камней, она остановилась и теперь посмотрела на него.

— Но если уж пришёл, можешь помочь мне, — она кивнула в другую сторону кладбища. — С того краю.

Феликс переместился в указанном направлении.

— Кого ищем-то? — бросил он на ходу.

— Лилу Кнельсон.

Насколько плохой была эта идея, он понял почти сразу. Мало того, что здесь намело куда больше, чем на городских дорогах, и чтоб добраться до могил, пришлось влезть в снег по колено (до камней, поправил он, просто до камней). Ко всему этому то ли фонари с его краю светили слабее, то ли Китти умела читать в темноте (а что, она — почему бы и нет), но только Феликс не мог толком разобрать ни одной надписи, что выныривали из-под снега.

Он прошёл так ряд и хотел уже сказать ей об этом, но Китти опередила.

— Феликс, — негромко донёсся её голос. — Я нашла её.

Он стряхнул, сколько получилось, снег (пальцы уже почти не чувствуются) и обошёл по дуге, пытаясь попутно восстановить дыхание. Китти стояла теперь ровно, не двигаясь, только пар вырывался у неё изо рта и растворялся в тёмном воздухе. Феликс остановился рядом с ней.

Маленький белый камень не содержал никаких украшений: только имя — «Лила Кнельсон» — и два года. Китти провела по ним кончиками пальцев, остановилась на втором.

— Не в ссылке… Гораздо позже.

Она убрала руку, казалось, попробовала изобразить улыбку.

— Он соврал вам, фройляйн. Он просто соврал вам. Ведь это… слова. Слова ничего не стоят. Их легко заменить другими, а выдумать новый смысл проще простого.

— С кем ты разговариваешь?

— Да, действительно. С кем.

Она была как во сне.

— Уже ни с кем, пожалуй. Мёртвые давно умерли. Им без разницы, что и зачем теперь здесь, у нас. Ну… разве что так…

Она вытащила из кармана старую шпильку с блестящим камешком, опустилась на корточки и положила её в снег на могиле. И похоже, вставать не собиралась.

— Китти, — он настойчиво потряс её за плечо. — Может, пойдём отсюда?

Она не ответила. Феликс быстро кинул взгляд по сторонам: уже совсем ночь, дома и дальние камни тонут в потёмках, только белеет циферблат на башне у площади, и они одни здесь, на этом чёртовом кладбище.

— Серьёзно, пойдём, а? Тут холодно вообще-то.

Китти молчала. Да это же не Китти, понял он, это просто безмолвная сомнамбула — непонятно кто или что под знакомой личиной, и что там в его планах, в его голове… От этой шальной мысли стало вдруг по-настоящему морозно и жутко.

— Китти, — Феликс с усилием потянул её вверх. — Ну вставай, вставай. Давай вернёмся в ратушу?

— А, — Китти медленно поднялась, оглянулась на Феликса несколько растерянно, как человек, только что проснувшийся. — Который час?

— На башне одиннадцать, — он ещё раз мельком взглянул на циферблат. Тот светился, как маяк, и был хорошо виден даже отсюда.

— Да… — кивнула Китти. — Да, пойдём. Нам пора.

64

Лаванда ещё раз оглянулась на догоравший огонь. Уже, должно быть, всё. Башня за стеклом, серебристый циферблат — стрелки приближали полночь.

Она ничего не имела против Чечёткина: он даже был бы ей симпатичен в другое время и кого-то напоминал. Но он сам противопоставил себя обществу и сам проиграл. Здесь всё честно.

Жаль, поздно было начато. Кирпич, конечно, доставят, она не сомневалась, но только через несколько дней. Наверно, следовало всё же записать поздравление, если она не успела по-настоящему ничего другого, и огненное колесо, завершив круг, пойдёт на новый для тех же масок, и будто дальше — как прежде, как уже много раз. Но ничего, теперь немного осталось…

Лаванда снова вгляделась в часы на башне — возможно ли ещё уложиться, если дать прямой эфир и прямо сейчас. Шум в небе набрал громкость и заглушил всё, металлическая туша грохнулась у горизонта. Дым и огонь за ней ещё вспарывали пространство.

Где-то звякнули стёкла. Окно в кабинете задрожало, но выдержало, оно было крепким. Через секунду погас свет (главная станция, вспомнила Лаванда, и он должен был зарыться носом в телебашню), погас везде, сколько хватало глаз. Невиданные красные существа вырывались из пожара, взмывали в черноту над городом и мчались, стаями или поодиночке, на восток, на восток…

Трррщщгхххччч, — послышалось сзади. Будто запоздало открывались врата.

Мел, вспомнила она. Мел она оставила на столе. Два полулунья разъехались одно от другого, и белое зверьё посыпало из них. Они хотели мчаться за своими собратьями, но рано, слишком рано… Им пока не хватало сил, и они, падая, разбивались под столом.

— Назад! — крикнула им Лаванда и попыталась соединить половинки. Одна тут же попалась в пальцы, и Лаванда крепко прижала её к груди, вторая же… Где она? Прыгнула большой белой кошкой за окно?

Нет. Просто исчезла.

Медленно разгорелся электрический свет: включились генераторы в здании. От зверей на полу остались только белые кляксы — Лаванда, опустившись на колени, провела руками.

— Госпожа Мондалева, — в дверях показался Гречаев: из-за разных экстренных обстоятельств он не уходил в эту ночь.

— Главное, что с вами всё в порядке, — он торопился и путался в словах, но быстро подошёл к ней. — Видите ли, самолёт…

— Я знаю. Я всё знаю, — опершись на его руку, Лаванда встала. Сглотнула комок, чтоб не заплакать от обиды. — Скажите, чтоб запустили генераторы — все, что есть в городе. У людей должен быть свет.

Когда Гречаев исчез, она ещё раз хмуро осмотрела кляксы и оставшуюся при ней половинку луны. Второй просто не было. Глупый, глупый старик. Что он наделал.

Вдалеке, на башне часы забили двенадцать.

65

— А сейчас, выходит, полночь по столице.

Они чокнулись бокалами второй раз — теперь уже отдельно с Феликсом: Рамишев и Пурпоров были далеко, а остальных людей здесь вряд ли бы заинтересовал сей факт.

Китти успела опустошить бокал наполовину и почувствовала, как Феликс вскочил с банкетки.

— Что случилось? — она повела головой в его сторону.

Он стоял, судорожно втягивая воздух и озираясь вокруг.

— Что-то в Ринордийске.

— С чего ты взял?

— Чувствую.

— Может, показалось?

— Нет, — Феликс нервно улыбнулся, потряс головой. — Там что-то случилось, прямо сейчас. Какой-то большой трындец, — он снова беспомощно огляделся по сторонам. — Подожди… Я скоро.

Он поставил свой бокал на банкетку и скрылся на лестнице. По всей видимости, наверх. Там казённый радиоприёмник, и он иногда ловит сигналы.

Китти пожала плечами и опрокинула в себя остатки шампанского. Сейчас это было кстати: в горле уже характерно саднило, хотя пока несильно (наверно, пальто на вечернее платье — не лучший вариант, чтобы копаться в снегу). Да можно, думается, и ей один раз не быть за рулём и не решать, как извернуться перед сумасшедшей правительницей.

Хоровод лиц кружился перед ней под всплески музыки — блёстки, перья, застывший смех в веерах и масках, шали на плечах, выбеленные манжеты — лица тонули в красно-чёрном, в плывущих, меняющих взгляды и улыбки пятнах, и думалось почему-то, что если ворваться в самую их гущу — теперь, когда последний раз для них уже минул и всё дозволено — это… может быть весело.

Жаль, она и впрямь не умела танцевать.

(«Да, стреляешь ты куда лучше», — заметил призрак, но Китти только лениво отмахнулась от него).

На деле, конечно, она не тронулась с места: конечности налились тяжёлым теплом и казалось невозможным куда-то двинуться с их помощью, только по-прежнему сидеть в той же светски-изящной позе. Из вереницы фигур вдруг вылетела Сибилла и, потеряв от кружения равновесие, упала бы — Китти цепко поймала её за руки. Та благодарно улыбнулась, хотела было отойти обратно и чуть удивилась, когда захват не сразу разжался. Улыбнувшись в ответ, Китти расцепила пальцы за секунду до того, как стало бы видно другого.

(Вот поэтому она не пила обычно).

— Да, иди, — она помахала рукой, и Сибилла снова скрылась в хороводе.

Однако — Китти посмотрела на наручные часы. Двадцать минут. Что-то долго — явно, новости плохи.

Она поднялась, взяла его бокал; подумав, взяла ещё один себе. Отмечать — так отмечать.

Осторожно, чтоб не оступиться, Китти поднялась по лестнице (внизу продолжало греметь: «Только увидеть свет дальних огней, там, где…»), дошла до открытых дверей.

Феликс не обернулся: он сосредоточенно вслушивался в прижатый к уху маленький динамик.

— Ну что там? — тихо спросила Китти, прислонившись к косяку.

Вместо ответа Феликс выдернул шнур: теперь голос, хоть хрипловатый и малоразборчивый, говорил во всеуслышание.

С минуту они помолчали под шорох и скрежетание слов.

— Сто шестьдесят два? — повторила Китти. — Многовато.

— Это только в самолёте, — мрачно уточнил Феликс. — Он упал, похоже, на жилые кварталы. И говорят… Да ничего толком не говорят, там нет связи.

Радио с готовностью подтвердило, что Ринордийск не отвечает. Попытки наладить связь пока не принесли результатов, но специалисты пытаются…

Феликс пробормотал:

— Там, может быть, телебашня… Или если… — он вдруг сорвался. — Там творится фиг знает что, а мы сидим здесь и ничего не можем сделать!

— Выпей шампанского, — Китти протянула ему бокал.

— Ты что, издеваешься?

Она покачала головой:

— Выпей, хуже не будет.

— Ах теперь уже не будет, — усмехнулся он и взял у неё бокал. — Ну хоть так.

Перехватив удобнее свой, Китти прошла к окну и распахнула его настежь. Там, снаружи под колыбельную ветра вились белые космы метели, и все огни терялись в снежной мгле.

— Отлично год начинается.

Часть II

Из автобиографической повести «Последний рикошет» Осипа Плишманова

— Как будто кто-то расколол колдовской амулет, — Хассель смотрел тёмными остановившимися глазами. — Помнишь, как в легенде? Когда амулет раскалывается, сонмы чудищ выходят на волю. Они созданы для уничтожения, такова их природа. И мир, в который они вышли, будет сметён.

Хотелось спросить его, давно ли он спал в последний раз и выходит ли хоть иногда из помещения: казалось, когда он разговаривал со мной, что меня он уже не видит. Вся комнатушка была заставлена картинами, крупными и совсем мелкими. Они громоздились не как обычно, а без всякого порядка, будто кто-то приткнул их всюду, где было место. Я рассмотрел женщину в красном, которой из зеркала протягивал руку танцующий скелет, я рассмотрел мужчину с завязанными глазами, выводившего на снегу слова и фразы, покуда ветер пытался их замести, я увидел молодую пару — они стояли, взявшись за руки, перед огромным колесом обозрения, и кабинки уже полыхали огнём. Заметил я и человека, спокойно открывающего дверь, пока вдали, у него за спиной шла перестрелка, и узнал в нём нашего портретиста Вивитова.

Боже, думал я, что это всё, что он делает здесь, всё это время. Я хорошо знал работы Хасселя, многие из них были весьма причудливы. Но от этих, новых картин веяло чем-то болезненным, искажённым, неправильным в самой глубине, как неправильна была разбитая вдребезги синяя луна над спящим городом. Но особенно — эти твари, безобразные и безобразные, они слетелись, сбились чёрной тучей, они застили небо и землю, всё вокруг.

— Я рисовал их тогда, — объяснил Хассель, — годы назад. Мне было страшно, страшно из-за какой-то своей чепухи, и я рисовал их ночами. Я думал тогда, нет ничего реальнее и ужаснее этого — всего, что было в моей голове. А теперь — теперь они пришли вместе с Ним.

— Клод, — сказал я, — ты заставляешь за тебя беспокоиться. Неужели ты всерьёз полагаешь, что они сошли с твоего холста и воплоти появились в наших краях? Я бы поверил, скорее, что такие мысли явились вслед какой-нибудь пагубной привычке…

— Хочешь спросить, не под кайфом ли я? — он изобразил подобие ухмылки. — Я не употребляю, ты знаешь. А я теперь знаю каждый шаг и каждое последующее движение по ту сторону ночи. Я видел их такими, как они есть, я помню, что было и что будет ещё. Если бы я вспомнил чуть раньше — если бы мне было дело до чего-то, кроме себя одного… Тогда бы многое пошло по-другому. Сейчас уже поздно, но завтра день — и я искуплю всё, что совершил.

— Мальчик мой, — воскликнул я, — тебе двадцать один год, что, скажи, мог ты успеть совершить? Что ты собираешься искупать в одиночку, когда виновна вся страна?

Он потряс головой:

— Ты не понимаешь. Я просто ничего не сделал и не спас никого из тех, кто был мне дорог. Всё, что я могу теперь, это последовать за ними.

Да он рехнулся, понял я вдруг со всей отчётливостью. Взгляд его был жуток и по-настоящему безумен. Да и много ли нужно впечатлительной натуре, только-только вступившей во взрослую жизнь…

Окна и двери здесь были закупорены, и от воздуха, тяжёлого, пропитанного красками, даже у меня мутился рассудок. Я потянулся к форточке.

— Не открывай окно, — предостерёг Хассель. — Они могут заметить. Ты спрашивал, что я собираюсь… Если хочешь, я покажу тебе. Его ещё никто не видел.

Один из холстов в глубине комнаты был полностью завешен, и я даже не обратил на него сразу внимания. Хассель терпеливо подождал, пока я подойду близко, и открыл моему взгляду картину.

Если бы только можно было назвать это картиной!..

Огромный каменный божок — он сидел, опустив руки на согнутые колени, а тяжёлый подбородок — на грудь. В позе его не было ничего величественного: казалось, он взгромоздился на пригорок, который нашёл, и подгрёб под себя всё, до чего дотянулся. Бочковатую его фигуру увешивали включённые телевизоры и трибуны с микрофонами, глаз же, да и лица в целом было не разобрать. Изображение местами пересекали грубые линии: холст разрезали на куски и снова наскоро сшили чёрными нитями. Нет, понял я, это были строительные леса: кое-где на них стояли маленькие люди, они старательно чистили, полировали и подкрашивали фигуру божка там, где это было необходимо.

— Это не всё, — улыбаясь, сказал Хассель. — Посмотри в окно. Видишь то здание с вращающимся кубом над всей крышей? Раньше там клеили рекламу.

— Нет, — признался я. Из окна Хасселя видны были только фундаменты соседних домов и решётки водостоков.

— Да, но с чердака его видно, я проверял. Завтра вечером, когда стемнеет достаточно, я притащу туда проектор, там есть место, где будет удобно его поставить, и посажу идола на тот штырь, где сейчас вращается куб. Понимаешь? Он будет моститься на этой жёрдочке и не сможет с неё слезть — ведь там высоко до крыши и всё вокруг вертится. А после, когда увидят уже многие, я сделаю вот что, — он показал края холста, где нити были завязаны непрочными мягкими узлами. — Я вытяну их и тогда он начнёт распадаться по кусочкам, с каждым вращением куба… Я устрою так, я уже смотрел, как надо сделать.

— Клод, — я потрясённо покачал головой. — Понимаешь ли ты, что делаешь? Это уже не искусство. Это акт самоубийства.

— Я знаю, — сказал он тихо и кивнул.

Я протянул было руку — наверно, в наивной попытке его остановить.

— Нет, — Хассель отодвинулся в сумрак комнаты и чему-то шёпотом рассмеялся. — Не прикасайся к смертнику. Это заразно. Не читай его стихов. Не носи его флагов. И будешь спасён.

Мне показалось, в последних словах прозвучала насмешка — надо мной, а может, и над ним самим. Над всем этим миром.

— Боишься? — он завесил холст так, как было сначала. — Уходи. Я никому не скажу, что ты был здесь.

Мне рассказывали потом, что когда к нему постучались, он уже успел закончить прежде.

66

Доброе утро, Лаванда.

Комната вокруг была странно другой: она полоскалась в новом свете, мягком, полосатом, несколько водянистом, как будто невидимый дождь шёл уже и здесь.

Он струился снаружи, мерно, равнозвучно, он успокаивал. И кроме него не было ни звука больше.

За окном — она подошла посмотреть — воздух застыл в неопределённом времени суток. Это были сиреневатые прозрачные сумерки, что не сгущались, но и не светлели ни на шаг. Наверху же ровной белой половинкой зависла луна.

Ах вот куда она делась — Лаванда посмотрела на ту, что осталась у неё в руках.

Что-то пошло не так.

Спору нет, Чечёткин поступил глупо и подло, подставив тех людей, кто летел с ним в самолёте, и тех, кто жил в районе, на который пришлось падение. Амулет искать пока бессмысленно — хотя, как только поутихнет пожар, она вышлет специальный отряд. Но даже если предположить, что кирпич раскололся или сгорел…

Лаванда много читала про уничтожающие камни — правды и неправды, в таких делах не приходится доверять ни одному источнику — и некоторые предания и впрямь говорили, что при расколе амулета те слепые воинственные силы, что некогда были в него заключены, выходят на волю. Но никто же не вышел из мела, когда он разломился в руках у Лаванды прошедшей весной. Отдельные рассказчики, правда, уточняли — при расколе последнего из амулетов, когда некому больше становится сдерживать натиск. Но даже если так, сердясь на пустопорожье сочинителей, думала Лаванда, если счесть разрушенными давно утраченный грифель и совсем недавно потерянную глину, если взорвался кирпич… Хорошо, если предположить, что мел не может больше надёжно хранить все силы в себе из-за дурацкого разлома. Всё равно где-то в тайниках Ринордийска лежит ещё чёрный уголь — и он-то никуда не девался.

Или? — спросила она себя.

Или? — спросила она у белых птиц, рассевшихся на ветках. Но те курлыкали спокойно, вишня шелестела тёмной листвой, и красные потоки всё так же густо стекали в почву, ничто не нарушало привычного их хода.

Нет, Лаванда, последний амулет не у тебя. Или твои вестники давно были бы здесь. Прошлое уже в твоих руках, ты полностью скорректировала его в нужную сторону.

Прошлое понятно и надёжно — здесь что-то не так с настоящим.

Лаванда подняла в руке половинку мела, приставила её к той, второй, за окном. То, что раньше казалось досадной трещиной, едва видной, если свести полукружья вместе, стало теперь непреодолимой пропастью. Как с такой начинать мир по-новому?

67

Передвижный мост в одиночестве возвышался над волнами.

— На что же похожи эти существа? Повтори мне, пожалуйста, поподробней.

— Это странные создания, — Вайзонов задумчиво помолчал, глянул в окно, будто уже ожидал гостей в городе. — По свидетельствам, некоторые из них смотрятся как сплюснутые дирижабли, другие как будто передвигаются на ходулях. Говорят даже, кто-то видел похожих на сетку или на огромных воздушных медуз. На словах всё очень разное, сложно сказать. Сходятся только в том, что они, кажется, живые… но это какая-то другая жизнь.

— Так значит, вариант с иностранным вторжением отметаем как несостоятельный… да? — он в тревоге посмотрел на Вайзонова. — Или всё же?

— Едва ли, — тот покачал головой. — Это ни на что не похоже.

— Но по словам, атаки всё-таки были, — он медленно и глухо постучал колпачком ручки о стол.

— Вряд ли это можно назвать атаками. Они просто уничтожают всё, что попадётся им на пути. Леса, озёра… поселения, если окажутся вблизи. Как будто для них нет разницы, что именно. Говорят, они идут с востока.

— Говорят… — отметил он, вновь быстро нацепил колпачок на ручку. — Ну что ж, будем ждать проверенных сведений. Не исключено, что снова всё обернётся слухами для лишней паники.

Вайзонов, казалось, имел своё мнение по этому поводу, но промолчал.

Он попытался добродушно усмехнуться:

— Жаль, знаешь, что ни в одной легенде не говорится про… мм, про то, как выглядел этот горный народец, с которым изначально не поладили переселенцы, и что он из себя представлял. Можно было бы сравнить с тем, что ты рассказываешь.

— Думаешь всё же на амулет? — Вайзонов внимательно смотрел, не мигая.

— Как-то уж очень совпало — самолёт, всё это… и сразу на другом конце страны. Впрочем, мы же не знаем — возможно, и кирпич ещё цел.

— Не нашли?

— Ищем, ищем… Понимаешь же, пожар, обрушения… потоп этот, опять же. Половина, конечно, вдребезги, хвост вообще исчез без следа, — он недовольно поморщился, окинул взглядом мирные стены с фотографиями, на которые даже приятно ложился заоконный свет. — Знаешь, как-то нехорошо всё это. Такое дурацкое стечение обстоятельств… И чтоб вот так.

— В первый раз, что ли, — меланхолично заметил Вайзонов.

— Видишь, самолёт всё же отчасти и на моей совести. То есть понятно, что ни у кого не было злого умысла, но как-то… немного не по себе.

— Боишься возмездия?

— Ну не то чтобы…

— Я в него не верю, — Вайзонов твёрдо качнул головой. — Давно уже не верю. Тут кто удачливее и кому больше повезло. Только так.

— Его величество, господин Случай, — он снова попытался усмехнуться.

— Именно. Ты расскажи лучше, что с нашими.

— С нашими… А вот с нашими, знаешь ли, всё плохо. Мы их потеряли.

— Опять?

— Под Камфой их нет, это точно. Ищут теперь в городах более отдалённых, Шелетов доложится в ближайшее время… Но что-то мне подсказывает, что они уже не в области.

68

Они ехали далеко за полночь.

Они ехали уже очень много — много и много часов. Столько же тянулись за ними мрак и зима.

Трасса впереди всплывала в свете фар; белея, надвигалась из темноты и исчезала позади, будто не было ничего, кроме этого освещённого куска. И казалось иногда, это не они едут, это за стеклом проносятся сами собой смутные картины другого мира — ведь мира, откуда пришли они, больше не существовало во времени и пространстве. Откуда это?..

Но нет — позади напоминанием доносился второй шум мотора и второй шорох колёс: на желтоватом внедорожнике за ними, на некотором расстоянии двигались Пурпоров и Рамишев с Сибиллой на заднем сидении. Когда становилось совсем плохо видно, сквозь темноту оттуда доносился короткий гудок, и они отвечали таким же.

Иногда ход замедлялся, и машину рвано и резко раскачивало в стороны: это означало, что снег глубок в этом месте и через него не так просто пробраться. Таких участков было куда меньше, чем можно было ожидать, а когда они заканчивались, впереди снова мерцала белая ровная лента.

Может быть, просто незаметно начался сон, и они видят это совсем не здесь? Феликс с некоторым усилием повернул голову, чтоб посмотреть на Китти. Она сидела ровно и прямо, и взгляд у неё был стеклянный, как будто она уже не различала дорогу перед собой.

Опять вспомнилось, как отвела её в сторону Булова — ах да, Таисия, просто Таисия — как они тихо и долго говорили о чём-то за минуту до отъезда, как на зло на том языке, из которого Феликс не понимал ни слова. Он бы, может, и поборол любопытство, но сам факт конспирации уязвлял его — даже сквозь сон и всё безумие, что творилось в последние дни.

— О чём вы всё-таки говорили? Не расскажешь?

Китти медленно моргнула, не отрывая взгляд от дороги. Как заторможенный автомат, произнесла наконец:

— Да так. Ни о чём.

— А если честно?

Булова мягко, но настойчиво тронула её за руку, взглядом давая понять, что надо переговорить тет-а-тет. Вместе они отошли немного от машины.

— Können wir Deutsch sprechen? — Булова намекающе повела глазами в сторону Феликса. Китти кивнула:

— Na ja. Er kennt es nicht.[1]

Булова кивнула в ответ и теперь серьёзно, без обычной простодушной приветливости смотрела на Китти в упор.

— Warum übernimmst du diese Schuld? Ganz andere Leute haben die Dinge gemacht.

— Das ist meine Affinität und meine Vergangenheit, — Китти не стала спрашивать, кто додумался рассказать это Буловой, но уже догадывалась. — Deshalb betreffen diese Dinge mich auch.

— Ihre Geschichten sind nicht über dich mehr, — та мягко, по-наставнически улыбнулась. — Dann höre mich, weil meine Verwandtschaft mich mit der Schwarzenzeit auch verknüpft. Dieses Elend ist für alle doch es ist nun vorbei. Wenn wir es weitertragen, dann wird unser eigenes Leben niemals beginnen.

— Es ist nicht gleich, Frau Bulova, — не отрывая настороженного взгляда, Китти покачала головой. — Waren Sie jemals der Verwandte dem Volksfeind? Keinem Verleumdet aber dem wirklichen Feind? Können Sie mich verstehen? Nein, Sie können nicht.[2]

— Так всё-таки? — повторил Феликс.

Минула долгая пауза, прежде чем Китти ответила.

— Я тебе потом расскажу.

— Это то же самое потом, что про шпильку? — он отвернулся к мелькавшему впереди снегу.

— Давай когда я буду не за рулём.

Дорога убегала по бокам и терялась в потёмках. Только впереди, в дальнем свете фар, казалось иногда, бластилось что-то настоящее, что-то давно и близко знакомое и только забытое по нелепой случайности — что-то, к чему, возможно, и ехали они сквозь темноту и зиму, сквозь века и дали. А может, это миражи играли на границе теней.

69

Теоретически это возможно, сказала Китти. Огонь медленно грыз верхушки деревьев, но пожар казался не самым сильным, а тропа — достаточно широкой, чтоб по ней смогли проехать друг за другом обе машины. И, конечно, тут уж вряд ли получится наткнуться на спецов, из-за которых и съехали с большой дороги, заподозрив в приближавшемся шуме их автомобили.

Так что да, задумчиво оглядывая горящий лес, согласилась Китти, теоретически это возможно.

Теперь Феликс постепенно приходил к выводу, что идея его на сей раз была не очень удачной.

Чего он не учёл, так это дыма — едкого, застилающего пространство дыма. Он медленно проникал в салон, несмотря на закрытые наглухо окна, за окнами же всё стояло в мутной взвеси, в которой они натыкались иногда на чёрные стволы деревьев — не туда, снова в обход. Но больше всего добивал мерзкий чавкающий звук — это снег растаял от жара и хлюпал под колёсами.

Иногда доносился другой — тройной гудок, то правее, то левее позади, но неизменно рядом. Китти в ответ посылала такой же: так они договорились, чтоб не потерять друг друга в дымовой завесе.

Феликс взглянул на неё: она делала вид, что выбирает направление, но похоже, сама уже давно вела вслепую.

— Тебе не кажется, что мы пошли по кругу?

— Очень может быть, — равнодушно подтвердила Китти.

Издалека вновь раздался гудок: один, два… Феликс насчитал два. Но наверно, третий мог увязнуть где-то по пути…

Машина встала на дыбы и остановилась.

— Что? Финиш?

— Сугроб, — Китти, повременив, тронула руль. — Сейчас сдадим назад.

И правда — машина, мотнув их в стороны, откатилась вниз. Китти удовлетворённо кивнула и оглянулась. Послала три гудка.

На них не отозвались.

Немного проехав, послали ещё три. И вновь ничего.

Они переглянулись друг с другом.

— Так, спокойно, — заключила Китти. — Выедем, посмотрим.

— Ты видишь, куда нам?

Вокруг молчала, чуть похрустывая, сизая мгла.

Вместо ответа Китти осторожно повела машину вперёд.

— Сибилла сказала, пожар не будет для меня летальным… Она сказала «не для тебя», так.

Медленно, вразвалку они двигались между стволов и веток. Пламени не было видно, только прибывало дыма и запаха гари, от которых слезились глаза, и ещё — это хлюпанье внизу… Так, наверно, и хлюпает настоящая смерть, подумал в какой-то момент Феликс. Нелепо, грязно, мелочно и совсем некрасиво.

Когда уже казалось, что на этом всё и из мглы не выбраться никогда, впереди проглянул просвет. Ничего не говоря даже, они устремились туда.

И да, на сей раз это был выход. Сначала дым посветлел, стал легче, как бы обещая «сейчас, сейчас», затем сквозь него просочились цвета и контуры предметов. Засыпанные снегом кусты, трасса — свободная трасса, уводящая в поля, вдаль от леса… Получилось.

Феликс потянулся к ручке на двери:

— Я открою окно.

— Да, давай вообще выйдем.

Они вынырнули из машины. Феликс прислонился к двери со своей стороны и закрыл глаза. Где-то в голове проплыла как-то отдельно, сама собой мысль, что вот так стоять он не должен и не имеет права так часто втягивать воздух — ну подумаешь, головокружение, бывает и посильнее… Но всё это было уже совершенно не важно: организм ничего не знал об этом и не желал слышать.

Феликс открыл глаза. На тропу, которой они шли, рухнуло, кракнув, горящее дерево.

Тут же вспомнилось, нарушив победное спокойствие. Он обернулся к Китти — та, похоже, думала о том же самом. Она быстро села за руль, даже не закрывая дверь, трижды дала гудок. Погодя, ещё трижды.

И ещё один — длинный и протяжный. Ничего в ответ.

Клаксон, — наскоро придумал Феликс. Сломался клаксон, поэтому и не было третьего гудка в последний раз. А если так, то они никак не могут ответить, хотя, конечно, прекрасно слышат…

Над верхушками леса, поодаль сбоку, выплыло нечто, и от него забылось на минуту даже о второй машине. Феликс всмотрелся, но так и не понял, как можно назвать это явление, хотя в реальности его не оставалось никаких сомнений.

Продолговатое, гладкое и округлое, похожее на металлический дирижабль — оно неспешно парило над деревьями, поджигая те, что сами не горели. За ним из-за макушек показалось несколько похожих, но только серебристые их тела были снабжены ножками, чтобы легонько трогать иногда древесные вершины. Из чащи пробиралось ещё одно — огромная безликая фигура, просто очень густая тень, отдалённо напоминающая человеческий силуэт. Этот ничего не замечал и просто шёл, сметая, если что-то попадалось ему на пути.

Китти почти неслышно возникла рядом.

— Кто они?

— Не знаю, Феликс. Не знаю.

Они говорили шёпотом, но тем, казалось, не было никакого дела до них. Плавно, в мертвенном молчании исполины уплывали вдаль: туда, где лес ещё оставался нетронут. От них веяло холодом и какой-то нездешней, совсем чуждой жизнью.

Когда последние скрылись из глаз, оба всё стояли рядом, не решаясь прервать молчание. Но это сделали за них.

Нараставший шум мотора сопроводили длинные яростные гудки. С совсем другой стороны быстро приближался немного попачканный внедорожник.

— Вы куда подевались? — остановив автомобиль, Пурпоров выскочил из-за руля. — Мы сигналим-сигналим!

— Это вы куда подевались! — прервал его Феликс, кидаясь им навстречу. — Мы-то, в отличие, ехали прямо.

— Ничего не прямо! Это мы ехали по тропе, как и договаривались, а вот куда вы свернули, я что-то без понятия.

— Куда надо было, туда и свернули! — из внедорожника уже выбрались Рамишев и Сибилла и со всем любопытством следили за перебранкой. Феликс махнул рукой. — Ладно, проехали. В буквальном смысле. Хорошо, что все здесь.

— Да уж точно, — кинул Пурпоров. Будто только вспомнив, они рассмеялись с облегчением, будто опасности были теперь позади. — Да… а куда нам теперь?

Все неловко переглянулись и замолчали. Заснеженная трасса уводила вдаль. Она была уже не такой ровной и гладкой, как прежде, и никаких знаков, ни единого указателя по бокам. Над сопками вдалеке серыми переливами нависло небо.

(С другой стороны только тихо догорал безымянный лес).

— У кого-нибудь есть предположения, где мы? — Феликс, сложив руки на груди, окинул взглядом окрестность. Никто ему не ответил. — Нет?.. С географией у всех проблемы однако.

— Господа, я предлагаю просто двинуться по трассе до ближайшего населённого пункта, — заговорила Китти, будто последняя реплика включила её снова. — Тогда станет яснее. Идёт?

70

Пункта однако всё не было.

Трасса подавалась то влево, то вправо, настолько широкая, чтоб можно было бы при желании ехать рядом, а не гуськом, но уже много часов — а они так никуда и не приехали.

Останавливаться среди голых сопок надолго не имело смысла. Рамишев и Пурпоров успели уже несколько раз сменить друг друга, она же, заверив Феликса, что вполне ещё может вести, начинала опасаться, что это плохо кончится.

Нет, внимание пока не рассеивалось. Но уже вполне отчётливо скребло в горле, хуже — жар из него разливался выше, в голову, мало с чем спутаешь. Вероятно, дым не пошёл на пользу.

(«Ваше Величество, Кедров…» — «Его больше нет»).

Китти редко простужалась (в её положении это было непозволительно), в последний раз — когда сопровождала Софи в поездке на отреставрированный и вновь открытый канал. Пришлось долго стоять у дверей машины, а день был прохладный и довольно ветреный. Она, конечно, не подала виду, что короткая шинель и тонкие колготки совсем не греют, и, когда Софи, лично осмотрев канал, вернулась, встретила её верной, вежливо улыбающейся тенью, но на следующее утро почувствовала озноб и температуру. Сидя под конец дня в кабинете и сосредоточенно глядя в бумаги, она прикидывала, как бы незаметно заглотить две таблетки аспирина — от жара уже начинало несколько плыть перед глазами — и не заметила, как прямо перед ней возникла Софи.

— Температура? — осведомилась она строго.

— Да, Ваше Величество.

— Сколько?

— Тридцать восемь и пять, — она сбавила пару градусов для удобного счёта и даже смогла не вздрогнуть, когда Софи приложила руку к её лбу.

— Похоже на то, — угрюмо согласилась Софи, взглянула на часы на стене. — Ладно, после Прямой линии можешь идти домой. До завтра отлежишься, надеюсь?

— Конечно, Ваше Величество. Благодарю вас.

— И на, возьми, — уже собравшись отойти, Софи бросила на стол пачку таблеток. — Всё лучше, чем аспирин.

…Теперешний раз с тех пор был первым. И как всегда, в самое подходящее время.

Нет, сказала Китти, сначала мы доедем — туда, где можно будет остановиться хотя бы на день, а потом я заболею, если без этого никак. Но не наоборот.

Всё та же белая дорога тянулась дальше…

Наконец город возник впереди. А может, посёлок, одно из тех рабочих селений, что строили когда-то с сугубо утилитарными целями. Сложно сказать: он был наполовину засыпан снегом.

Даже и здесь им не встретилось никакого указателя или вывески, только на развилке, где трасса уходила под уклон, мерцала в темноте красно-белая полоса стрелки.

Туда не надо было. Там сейчас не ждало ничего, кроме зимы.

Они вернулись, проехали по узким занесённым улицам, вглядываясь в тёмные квадраты окон. Фонари горели и, хоть и не разбивали матовую черноту неба, но сносно освещали дороги и строения. Дома же, невысокие и приземистые, выстроились одинаковыми коробками и не подавали признаков жизни.

— Может, все спят? — предположил Феликс.

— Машин нет, — задумчиво заметила Китти.

И впрямь — хотя знаки подсказывали, что места для стоянок здесь предполагались.

После нескольких бессмысленных кругов они всё же остановились: возле аккуратной двухэтажной постройки, вывеска которой обещала гостиницу.

Дверь здесь, похоже, не закрывалась — только тугая пружина не давала ей распахнуться настежь. Внутреннее помещение встретило сухим нагретым воздухом. После того же, как нашли выключатель, оно обернулось небольшой и чистой приёмной.

Здесь, конечно, тоже никого не было. Всё это начинало походить на дурной сон…

— Похоже, как будто ушли отсюда совсем недавно, — вслух сказал Феликс. — Вот, может, перед самым нашим приездом, за пару дней.

Он обошёл стойку, подобрал валявшийся у регистрационной книги ручной фонарик (работает), сунулся в записи. Ничего подозрительного. Он открыл обложку: нет, никакого названия вытеснено не было. Что же за пункт и где это может быть написано…

Он выдвинул ящики внизу, наугад пошарился в них.

— Феликс, что ты делаешь, — испуганно встрепенулся Рамишев. — Нас так точно загребут.

— Кто? — он с досадой задвинул ящики обратно: тоже ни слова. — Ты здесь кого-нибудь видишь?

— Не знаю… А если это ловушка?

— Эвакуировать целый город, чтоб поймать пятёрку идиотов вроде нас? Какой-то бред.

— Да, Витик, что ты в самом деле, — кивнул ему Пурпоров. — Посмотри, здесь давно никого.

Предметы застыли так, будто их бросили в спешке, и уже покрывались тонким слоем пыли. Даже букет остался лежать на этажерке у двери: мелкие фиолетовые цветы, перетянутые лентой. Они уже засыхали, но всё ещё были красивы.

— Тогда мы хотим здесь остаться? — осторожно уточнил Рамишев.

— Слушай, я за — хотя бы на ночь. Мы не можем так ехать бесконечно.

— Надо ещё узнать, где мы, — Феликс выбрался из-за стойки. — Предлагаю оставить всё здесь и смотаться в местную администрацию или что тут у них. Потом вернёмся.

— Хорошо бы ещё кто-то нам её показал, — фыркнул Пурпоров. — У меня создалось впечатление, что местные дома строили по одному шаблону.

— Да ладно, их здесь пересчитать можно, — Феликс махнул рукой. — Пройдёмся полчаса — найдём сами. Кстати, хорошо, если б у них осталась тут какая-то еда. У нас, насколько понимаю, всё на исходе.

— Да, здесь на кухне ещё много всего, — радостно откликнулась Сибилла с порога какого-то бокового помещения. — Я даже могу что-нибудь приготовить, пока вы будете ходить…

— Да, это хорошая идея, — закивал Феликс, отгоняя навязчивое дежа вю. — Тогда сейчас выдвигаемся, не тормозим лишний раз, — он огляделся, убедившись, что их не пятеро. Бросил Рамишеву и Пурпорову. — Идите, я сейчас.

Подойдя к Сибилле, тихо спросил:

— Ты случайно не знаешь, где Китти?

Та растерянно оглянулась на вход в коридор:

— Она ушла в комнату… Сказала, что приляжет, — Сибилла с затаённой тревогой посмотрела на Феликса. — По-моему, она не очень хорошо себя чувствует.

Китти и вправду была в соседнем помещении: она лежала ничком на небольшом диванчике.

— Как ты? — Феликс остановился рядом.

— Хреново.

Он присел рядом, поправил было прядь у неё над ухом. Китти спокойно, но настойчиво отстранилась. Совсем забыл — она же избегает лишних прикосновений, когда ей физически плохо. Феликс встал.

— Хочешь чего-нибудь?

— Я бы поспала на самом деле, — Китти приподняла голову. — Сходите без меня?

— Да уж конечно. Накрыть тебя?

— Если можно.

Он поискал подходящее покрывало, осторожно укрыл её, подоткнув покрывало с краёв.

— Спи. Мы скоро вернёмся.

Дома вставали по обе стороны чернеющими громадинами. Они молча взирали на трёх незнакомцев, что пробирались между ними по свободной снежной полосе.

Наст был достаточно крепким, чтоб идти, не проваливаясь, и гасил все звуки. Далеко наверху слабенько тлели рыжие фонари, будто бездна вокруг не давала им вспыхнуть сильнее и сразу проглатывала лишний свет.

И чудилось отчего-то…

Казалось, снова звучит свирель.

Оставленному городу было до них, он не стал расщедриваться на подсказки. Здание администрации так и не нашлось. Максимум, что они сумели обнаружить — полицейский участок, такой же глухой и тёмный, как все другие дома. Только говорила буквами синяя табличка у входа.

— Ну что, проберёмся — посмотрим? — Феликс прятал руки глубоко в карманах, но им было холодно и там, и то, что изначально казалось бредом, представлялось теперь вполне разумной идеей.

— Но если это всё-таки ловушка… — осторожно начал Рамишев.

— Хорошо, я первый, — не дожидаясь, пока они станут переубеждать (или же просто сдержанно промолчат), Феликс нырнул в незапертую калитку и направился к дому. Показалось, что с торцов из-под снега проглядывают подвальные окна.

Волны накатывали и уходили снова, одна за другой. Если дышать в такт с ними, существовать теми же приливами и отливами, это вполне сносно и даже — легко… Будто океан укачивает тебе у пустынного пляжа совсем другого берега — далеко-далеко от привычного мира людей. Только не надо пытаться открыть глаза — всё равно бесполезно сейчас.

Дверь громко хлопнула, в комнату вошло неживое. «Дедушка Кира», подумала она привычно, но тень была массивнее, шумней и передвигалась со своеобразной угловатой изящностью, иногда сшибая по пути мебель.

— А кто не спрятался, я не виновата. Ну, вот и встретились.

— Здравствуйте, Ваше Величество, — проговорила она, не открывая глаз. Софи неспешно, с любопытством приблизилась к ложу, чему-то усмехнулась.

— А ты мне всё-таки соврала… Что вы незнакомы.

— В тот период времени обстоятельства складывались подобным образом, — отчётливо произнесла Китти.

Софи остановилась впритык к ней.

— Ты бы хоть встала. Я всё-таки выше тебя по рангу.

— К сожалению, в данный момент это не представляется возможным.

— Опять температуришь?

Софи грузно уселась рядом, привалившись всем своим весом, тронула лоб Китти (рука ледяная).

— Хотя эта интересная бледность тебе даже идёт, — она смахнула с лица Китти выбившуюся прядь.

— Ваше Величество всегда отличалось извращённым вкусом.

Внутри взаправду никого не оказалось — а ведь Феликс был почти готов столкнуться с ними. Чуть посоображав, включили старую лампу на столе: верхний свет не работал. Под металлическим абажуром залетала пыль, ею полно было всё помещение, как будто его не использовали уже месяцы. Странно… может, в подвал не спускались?

Он и вправду выглядел, как склад ненужных пока, не пригодившихся вещей. Давно просроченный календарик на столе… Поверх поселения, снятого с высоты птичьего полёта, большими буквами выделялось название — Шаторский. Это, впрочем, могло ещё ничего не значить.

После некоторых поисков всплыло ещё несколько «Шаторских» — всё с такими же бессмысленными, отжившими своё предметами. Наконец Феликс победно помахал папкой — на корешке значился точный адрес участка, и да, город Шаторский. Рамишев и Пурпоров мимоходом кивнули, почти не обратив внимания: они разбирались в этот момент с большим завалом из самых разных вещей, про которые оставалось только гадать, откуда они здесь. Феликс, впрочем, тоже нашёл то, от чего не смог оторваться. Папка куда более старая и пухлая — в ней были собраны фотографии и вырезки многолетней давности. Кто-то, похоже, тоже обустроил здесь свой собственный исторический архив. («А всё-таки могли бы не изымать», — кольнуло маленьким осколком из прошлой жизни). Подсвечивая себе фонариком, он погрузился в эти древние заметки и фото.

— Что это? — из глубины завала Рамишев вытащил кусок безмерной дымчато-синей ткани. — У нас на конспиративной была вроде такая же скатерть на столике.

Пурпоров оборвал его:

— Что ты дуришь, какая скатерть? Это же флаг, — он убеждённо посмотрел на Феликса. — Ведь флаг?

— Флаг, — тот кивнул, почти даже не оторвавшись от архива. — Разумеется, это флаг.

Он и так знал, как почти волшебно заблестит ткань, если встряхнуть её от пыли, и как проступят звёзды в глубокой синеве под первым же рассветным лучом.

Хотя им, конечно, флаг был не нужен: они уже складывали его обратно и вообще собирались теперь уходить. Феликс же на минуту застыл над архивом: взгляд выловил старое фото, определённо не виденное прежде.

Довольно молодой ещё человек, по виду — типичный офисный работник, в костюме, с прилизанными чёрными волосами. Он стоял у приотворённой двери — судя по всему, выходя из помещения и только на секунду обернувшись. Было в нём что-то нераспознаваемо знакомое, что-то в движении руки или, может, в повороте головы, или во всём сразу, толком не поймёшь. Неприятно знакомое.

— Ну чего? — окликнул издалека Пурпоров. — Пойдём или тут остаёмся?

— Сейчас… Не могу понять, кто это. Мне кажется, я его где-то видел.

Рамишев подошёл к нему, заглянул через плечо.

— Так это ж… — он посмотрел на Феликса с удивлением. — Это же Кирилл Эрлин. Ты разве не видел этой фотки?

— Нет, — признался он.

— Говорят, он тут не очень похож на себя, но фото довольно известное, — Рамишев снова посмотрел на Феликса. — Так что, мы уходим?

— Да… да, — стряхнув маячившие мысли (ещё бы чуточку), Феликс захлопнул папку и резко поднялся. Погасил фонарик. — Значит, Шаторский, это выяснили. Возвращаемся теперь.

Китти дремала на диванчике, но как только Феликс вошёл, села.

— Ну так что там?

— Мы в Шаторском. Если честно, я не знаю, где это.

Китти подумала с полминуты.

— Мне тоже не вспоминается. Посмотрим по карте?

Они разложили карту на полу — та уже истрепалась на сгибах и некоторые участки с трудом удавалось разглядеть. Местность, где они должны были, по прикидкам, находиться, просматривалась однако хорошо.

Пять раз — или даже десять — они, переползая по бумаге, просмотрели сантиметр за сантиметром.

— Ничего похожего, — Феликс наконец оторвался от карты. — Может, он тут вообще не указан? Если слишком маленький.

— Тут всё подробно, — Китти, хмурясь разглядывала очертания рек и гор. — Могли переименовать…

— Когда? Карта почти новая.

— А календарь? И всё остальное?

— Чуть постарее, — Феликс задумался. — Но не так уж намного. Да ладно, никто давно ничего не переименовывает.

Оба поднялись с пола и глядели теперь на карту с высоты роста. По-прежнему безрезультатно.

— Не нравится мне всё это, — Феликс опустился на край дивана. — Какие-то странные названия, которых никто не слышал, и людей нигде нет с тех пор, как мы вернулись на трассу… Знаешь, как будто попали в другое измерение. А пожар в лесу был вроде перехода.

— И ещё те существа.

— Да. Как будто… — он вскинул взгляд на Китти и замолчал.

Она поняла, отвернулась.

— Так не бывает.

«Как будто мы уже в чистилище. Или в самой преисподней».

71

И как она раньше не подумала, где надо искать уголь на самом деле!..

Вертолёт отвёз её в бывшую резиденцию Софи — здание так и стояло поодаль от городского центра, выходя фасадом на набережную реки. Волны внизу и шум винта напомнили было о давно прошедшем, которое никогда не хотелось вспоминать, но… странное дело. Казалось теперь, будто это было не с ней — совсем с другим человеком. Да и скорее понарошку, чем всерьёз.

В резиденции, похоже, не появлялось почти никого с тех пор, как ушла хозяйка. Будто бы опасались, что место проклято и избегали лишний раз подходить. Предметы покоились на своих местах, время будто перестало существовать для них. Нет, оно шло на самом деле — там, в большом мире, мире людей. Но здесь об этом не знали.

Лаванде показали, где находился правительский кабинет. Дальше она предпочла идти сама.

В первый раз она ступала сюда…

Свет лился через окно, рассеянный от нескончаемого дождя, и пыльная взвесь стояла в нём. Лаванда подошла туда, к окну: снаружи разлёгся мёртвый палисадник. Нет, не просто облетел на зиму — похоже, он сгорел.

«Крысиная королева… Кто ж вам виноват, если вы сами такие». Смахнуть пепелинки со стола.

Да, так — Лаванда обернулась к столу. Там она сидела, только стул теперь убрали (наверно, внезапно стал нужен в другом месте). Это неприятно кольнуло, и Лаванда недовольно поморщилась. Давайте тогда уже, сносите обитель зла или обустраивайте что-то своё, нужное и правильное. Таскать же по мелочи — это так… низко.

Она прошла к столу. Да, здесь. Здесь сидела Нонине, облокотившись о край, и уголь лежал рядом — вмиг дотянуться, если понадобится вдруг. Куда он делся потом?..

«Уголь взял человек, о котором мало знали: он сторонился всех и прятал лицо под маской. Поговаривали, что он юн и хорош собой, хоть и вспыхивали его глаза порой недобрым огнём. Говорили также, что он служит справедливости и возмездию».

Мало похоже на Софи, подумала она в который раз. Хотя жизнь иногда побрасывает причуды.

Если бы она сама писала тот длинный список (заочное спасибо, кстати, Феликсу)… Если бы резко вскочила и уголь откатился бы в сторону, мимо гипсового бюста давнего правителя…

В дальнем углу послышалось копошение. Лаванда подняла голову: там, из зазора в плинтусе высунулась не самая крупная, но отнюдь не маленькая крыса. В зубах у неё был…

— Ах ты!

Схватив первое, что попалось — фигурку старого божка — она довольно метко швырнула, но крыса успела увернуться. Пролетев в сантиметре над крысиной головой, статуэтка ударилась в стену и разбилась вдребезги.

— Поздравляю, — насмешливо раздалось позади. — Похоже, ты первая, у кого получилось.

Лаванда повернулась вокруг оси.

— Софи?

— Ну, вообще-то ты в моём кабинете, разбрасываешься моими вещами… — Софи Нонине поправила на плечах призрачный плащ. — Как я должна на это смотреть? Гляди, чуть не прибила бедную животину.

Она опустила руку к этажерке, куда, догрызая уголь, уже забралась крыса. Та спешно вскарабкалась по плечу бывшей правительницы и спряталась под гривой тёмных, взбитых в беспорядке волос.

— Вот правильно, иди под моё крылышко, — проворковала Софи, на всякий случай обернулась к Лаванде. — Это я ему, не тебе.

— Мне нужен уголь.

— Да, мне тоже много чего нужно.

— Мне нужен уголь, — Лаванда сделала шаг вперёд.

— Слушай, — Софи вскинула недовольный взгляд. — Ты и так забрала у меня всё, оставь хотя бы это. «Не отнимай меня у меня», как сказал… А впрочем, неважно. Всё, забудь, нет угля. Нет и никогда не было.

Пряди её больше не шевелились.

— Высший эгоизм, — тихо, глядя ей в глаза, сказала Лаванда.

— Даже больше, чем мысли вроде «одно место для меня, и пусть все остальные тонут»? Удобно решается наличием собственного вертолёта. Впрочем, мы уже говорили об этом.

И вправду, говорили. Она вдруг вспомнила, кто перед ней и что с этим человеком совершенно не стоит оставаться наедине.

— Не подходи, — Лаванда напряжённо подалась назад.

Софи примирительно прикрыла глаза:

— Спокойно, я призрак. Призраки очень мало что могут на самом деле. Только ходить вокруг да около и действовать на нервы, но это ж с кем получается, с кем нет… Ну и видеть то, чего раньше не видел. Так вот иногда хочешь придушить какую-нибудь дрянь, но нет, не могу, — она со смехом развела руками. — Призрак!

— Ты про Китти Эрлину? — догадалась Лаванда.

— А ты проницательна. Дрянь ещё та, знать бы чуть пораньше, — Софи довольно, но холодно улыбнулась. — Только не называй её этим именем при встрече — разве что хочешь намеренно сделать ей неприятно. Но ты не захочешь… — она, прищурившись, покачала головой. — Ты же хорошая девочка и никому не желаешь ничего плохого, разве что вынудят иногда мерзкие людишки ронять самолёты на города. Но это, право, такие мелочи.

— Я не знала, что он боится летать, — Лаванда нахмурилась. — Я бы никогда не полетела, если бы боялась самолётов.

— Да, люди подчас ведут себя странно… Так значит, то, что самолёт вообще был над Ринордийском, когда он сказал иное, тебя не насторожило? Странно, я была уверена, ты обратишь внимание, — она предупреждающе подняла руку. — Да, кое-что знаю. Но говорю сразу, рассказывать не буду. Ты и сама докопаешься. У тебя ведь есть мел.

Лаванда невольно кинула взгляд за окно. Там, в прозрачной дымке по-прежнему полоскалась вторая половина белого кругляша. Маленький, маленький, непреодолимый изъян.

— Разве так много разницы? — Софи смотрела туда же из-за её плеча и будто бы услышала невысказанное. — Прошлое и настоящее в твоих руках, все истории меняются по одному твоему слову — и так для каждой головы в этой толпе. Это — великое достижение, любой художник или поэт почёл бы за счастье так делать. Твой мир почти совершенен… Хотя страну ты угробила, признаюсь честно.

Лаванда подняла руку, призывая помолчать. Показалось на миг, что она знает, как зовут этот изъян, эту маленькую трещину, что портила всё. Будто кто-то упрямо цеплялся за края, которые почти удалось отодвинуть, и одним существованием, самой своей природой оспаривал нарисовавшуюся ей новь. «Переписывание истории — о чём говорят власти и к чему готовиться гражданам страны…»

— Софи? — позвала она.

— Я тебя слушаю, маленький диктатор.

— Расскажи мне про Китти.

— Это забавно — просить у меня помощи, когда меньше полугода назад ты лично меня убила. Но что же ты хочешь услышать? Она приходила сюда в тот вечер — когда меня здесь уже не было. Ты ведь знала, что она тоже может писать углём?

— И она забрала его? — Лаванда вся подалась вперёд.

— Она отказалась. Поразительное существо. Поэтому теперь уголь вернулся ко мне. Никому больше он бы всё равно не пригодился.

— Отказалась… — пробормотала Лаванда.

«Говорили также, что он служит справедливости и возмездию…»

— Но почему?

— Испугалась, — Софи равнодушно пожала плечами. — Теней прошлого… Самой себя. Когда человек боится быть тем, что он есть, и делать то, чего ему хочется, всегда получается примерно так. А могла бы быть сейчас наравне с тобой.

Что-то было неправильно здесь. Она попробовала пройти путями этого человека, но они оставались ей непонятны, тонули в потёмках, терялись тропами над пропастью.

— Покажи мне её, — попросила Лаванда.

Софи с нарочитым вопросом подняла брови:

— Что такое, вишнёвое дерево не видит под покровом мрака? У них ведь сейчас ночь… Впрочем, изволь.

Лаванда увидела комнату. Довольно старую, с потёртыми обоями и ассиметричными, какими-то случайными выступами и нишами в стенах. Здесь было темно, но на столе горела небольшая свеча. Китти стояла рядом.

— Если ночь… то почему она не спит?

— У неё снова бессонница, — стоя за спиной Лаванды, Софи наблюдала у неё из-за плеча. — Бессонница и галлюцинации. Можно подумать, лично пристрелила человек сто, не меньше. Твоего будущего она никогда не примет.

Нагнувшись к свече, Китти что-то шептала, будто разговаривала с пламенем. Поверх обычного чёрного одеяния на плечи её было накинуто покрывало, глаза же мерцали лихорадочно и как-то не очень здорово.

— Это похоже на какой-то ритуал, — проговорила Лаванда. — Она чего-то хочет?

Софи скептически поджала губы:

— Если совсем вкратце, она почему-то считает, что должна принести себя в жертву, и тогда всё будет хорошо и правильно. Да, только так. По-другому она не умеет.

Будто услышав их… нет, конечно же, услышав что-то другое, там, у себя, Китти отвлеклась от свечи и обернулась. Какое-то время высматривала в темноте, затем отступила, зябко закутала плечи. Похоже, у неё и вправду был жар.

Она отпила из кружки на столе, закашлялась, согнулась чуть не пополам, прихватив одной рукой край стола. Наконец, справившись с собой, медленно подбрела к окну и оперлась ладонями о подоконник. Ночные блики блуждали по комнате и по ней, но за окном были только темнота и холод. Что ей там?..

— Что она делает? — Лаванда обернулась к Софи.

— То же, что и ты. Разговаривает со своим отражением.

72

Трасса терялась в снежном тумане. Бесконечная белая муть.

Чуть ранее они видели ещё обочины дороги, сопки и редкие лески, встающие по обе стороны. Несколько раз они примечали тех созданий: неспешными отблёскивающими фигурами те возникали порой совсем близко, но казалось, две машинки на трассе их не интересовали. Один раз большим сборищем они кучковались вокруг догоравших руин. Не хотелось думать, что здесь было раньше.

Китти мельком глянула на приборы.

— Скажи мне, если увидишь заправку. Бензин кончается.

— А в канистре?

— Пусто, — не уточняя причин.

— Ну, если увижу, конечно, — Феликс отвернулся к ветровому стеклу. Там давно ничего нельзя было разглядеть: белая сыпучая пелена тянулась, наверно, над всей землёй, сколько её ни есть, и всё, что привычно существовало вокруг, кануло бесследно в снежной взвеси. Неба здесь не было.

— Думаю, они двигаются в том же направлении, что мы, — зачем-то сказала Китти. — На запад.

— Что?

— Те твари, — она на секунду взглянула на Феликса. — Мне показалось, они идут вместе с нами.

— К столице?

Китти недовольно прикрыла глаза. Они ни разу не говорили об этом — что движутся… неважно.

— На запад, — поправился он.

— На запад.

Муть расступалась перед стеклом, оборачивалась мелкими белыми крупинками, которые тут же пропадали из виду, давая дорогу следующим.

— Интересно, что они такое, — глядя наружу, пробормотал Феликс. — Что представляют из себя. Живые существа? Или странные механизмы? Я ни разу не видел, чтоб они что-то пожирали. Они только уничтожают.

— Возможно, это их пища. Разрушение.

— Они не создание человека. Это что-то совсем чужое — непонятное, незнакомое… Как из других миров, — он принуждённо усмехнулся. — Не знаю, что из этого хуже.

Китти не отвечала. Но, начав говорить, он уже не мог остановиться — он как будто не существовал, когда не говорил.

— Может быть, они порождение зимы и пришли вместе с этим снегом. Может быть, тут всегда так, в этих краях. Когда приходят холода. А мы просто не знали.

— Не неси бред, пожалуйста, — Китти продолжала смотреть вперёд. — Это самая обыкновенная зима, просто не в Ринордийске. Она не так плоха.

— Скажи это кому-нибудь другому. Я сыт по горло зимой в таких количествах. Всем этим снегом, метелью, этими бесконечными сопками… Не могу больше их видеть, — он уставился было демонстративно в бардачок, но вспомнил, что нужно следить за заправками.

— Ты боишься её заранее, — негромко проговорила Китти. — Боишься зимы. Если пустить её к себе, она бывает хороша. Кстати… ты никогда не замечал, что фонари ярче всего горят в метель?

— Сейчас заметил, — он круто развернулся и прильнул к стеклу. — Посмотри!

Сквозь снежную завесь пробивались мутноватые пурпурные огни. Такие загорались порой на улицах Ринордийска в самые лютые зимы. За ними, если хорошо присмотреться… нет, ему не показалось, там вставали силуэты многоэтажек.

— Это город, — Феликс обернулся на неё. — Мы в городе, Китти. Меня же не глючит?

— Да, я тоже вижу дома, — она с недоверием повела головой. — Правда, всё равно нет людей.

— Да внутри они все, ясное дело, — он рассмеялся. — Кто в такую погоду выйдет наружу… Давай остановимся, я посмотрю, где мы?

Китти притормозила.

— Куда ты собираешься пойти?

— Тут, недалеко… Я вижу, вон то похоже на казённое здание, на нём должно быть написано. И наверно же там есть люди!

Китти посмотрела, куда он показал, чему-то слегка нахмурилась.

— Через пятнадцать минут я начну сигналить. И возьми телефон. Если не придёшь через полчаса, придётся созваниваться.

— Не придумывай, — раздражённо и весело оборвал он. — Я вернусь гораздо раньше.

Прежде, чем она бы ещё что-то сказала, Феликс выскочил из машины и двинулся на свет и силуэты.

Но где же они? Нет, фонари светили, он видел их, как прежде, но дома… Они, похоже, вновь исчезли за маревом пурги.

Дорожка, впрочем, была хорошо утрамбована и обозначена среди сугробов, кто-то здесь постарался. Запомнив, где стоял автомобиль, Феликс двинулся вперёд по ней. Это было вроде сквера, отдалённого от всех построек и совсем пустого в эту пору. По бокам, поодаль застыли черневшие кусты. Ветер пытался сбить с них снеговые шапки и яростно свистел в ушах. Феликс прошёл туда, где, как ему казалось, пролёг городской проспект: с той стороны дороги отчётливо горел красным светофор.

Слева проспект горкой уходил вниз, в тянущуюся череду огней. Даже провода вроде трамвайных, все в инее — Феликс рассмотрел их прямо над головой, на фоне просвечивавшего неба. Рельсов, правда, не было. Справа же вроде бы поворот дороги заграждала череда зданий.

Там не светило фонарей, но Феликс направился в ту сторону. Ему всего и надо сейчас, что найти подходящую табличку на стене — или, скажем, подъезд. Люди, конечно, неохотно вылезают из своих квартир, но не откажется же кто-нибудь из них сказать приблудившемуся путнику, что за город вокруг.

Дойдя до перекрёстка, он остановился под дорожным указателем: километр туда, три — в другую сторону, а если пройти ещё и повернуть направо… Феликс вчитался в неопределённые, ничего не говорившие имена. Улицы с таким названием найдутся, пожалуй, в самом маленьком городишке где-нибудь на отшибе.

Феликс шмыгнул носом (в него уже успел набиться снег), завернулся теплее. Угол здания, который он отчётливо видел со стороны светофора, теперь куда-то пропал, и ближайшие дома мерцали на хорошем отдалении. Туда ещё шагать и шагать…

По той стороне улицы, в свете лилово-пурпурных фонарей прошла небольшая компания: двое мужчин и женщина, одетые по моде начала прошлого века. Они разговаривали и чему-то смеялись.

— Я и говорю, — вещал тот, что был повыше, — наша жизнь — и так сплошная сатира на саму себя…

Они не заметили Феликса — или только сделали вид — и прошли мимо. Смех их смолк в отдалении.

Слишком быстро смолк, отметил он про себя. Чтоб оценить, как далеко до домов, вновь вскинул взгляд на них.

«Эй, парень, да ты посмотри… Там же ни одно окно не горит. Ещё не настолько поздно и не настолько сейчас светло, чтобы нигде не горело. Да и на силуэты погляди внимательней, ничего не…»

Он сделал шаг назад, не захотев внимательней. Нет, это не страх — звериный почти инстинкт, он отчётливо сказал: «не надо дальше».

Спокойно, без всякой видимой паники он отступил: минул перед глазами сквер, заросший голыми кустами, метель косо падала в свете фонарей. Дорожка глухо похрустывала под шагами.

Чуть поодаль возникла наконец трасса и чёрная машинка на ней. Внедорожник стоял сразу позади. Феликс различил за рулём силуэт Китти, помахал ей: мол, я здесь, не надо никому сигналить. Взгляд выхватил телефонную будку, как раз на выходе из сквера. Не стойка, закрытая кабинка с прозрачной дверью, он думал, такие закончились в конце того века… Интересно, рабочая или нет.

Феликс сделал ещё знак Китти, хотя не уверен был, что она видела, перебрался к будке через глубокий снег. Дверь открылась с трудом — ветер перетягивал её и норовил вновь закрыть — но в итоге Феликс просочился внутрь. Здесь висел старый грязновато-металлический аппарат — угловатый, чуть вытянутый в высоту, с чёрной трубкой и диском для набора номера. Жетоны, вспомнил Феликс, где он сейчас достанет хоть один жетон. Впрочем, полусодранная наклейка на двери сообщала, что звонок по стране бесплатный.

Помедлив и ещё раз неуверенно окинув взглядом автомат, он всё же снял трубку. Наверняка же, и не работает — в такую вьюгу, в заброшенном в неё далёком городе, тут, вполне возможно, вообще связь не ловится.

Но гудки шли. Ровные, средней длины, какие и должны быть.

Кому? — насмешливо встал вопрос. Кому ты собираешься звонить, будучи в бегах, скрываясь в неведомом далёко от всех структур, не зная, что дома и существует ли ещё вообще твой город?

Кому ты можешь теперь позвонить, проходя недочеловеком в списках?

Пальцы неуверенно, порой ошибаясь, начали набирать номер.

Он же отдал ей тогда свой старый мобильник, «на всякий случай, если где чего» и обещал подарить нормальный к осени или, может, и раньше. (Хорошо всё же, что так повернулось: не пришлось нарушать обещание и объяснять, что с финансами не так безоблачно, как он сказал вначале). Она, правда, всё равно им не пользовалась и даже, кажется, не носила с собой.

Вряд ли, конечно… Очень вряд ли.

— Да, — без интонации вопроса ответил голос с того краю.

Он невольно сжал трубку до боли в пальцах.

— Лав?

— Да.

Да, это была она. Кто бы она ни была теперь.

Феликс на миг закрыл глаза, сказал первое, что попалось:

— Это я. Не вешай трубку, пожалуйста.

Пауза. Медленно:

— Я тебя слушаю.

— Нам надо поговорить, — он прислонился к стенке будки, бегло кинул взгляд за дверь, где летел подсвеченный снег.

Ещё пауза.

— О чём?

— О жизни, Лав, — он коротко рассмеялся. — Как всегда, о жизни.

— И что ты хотел сказать?

Феликс раскрыл было рот, но остановился. Он отчего-то был уверен, что она бросит трубку.

И теперь не знал, что хотел сказать. Что вообще можно сказать тому, с кем он сейчас разговаривает. Как жаль, что не увидеть лица, было бы хоть чуть-чуть понятнее… Только этот голос в автомате.

Молчание затянулось. Снаружи свистел ветер.

— Ты… ты слушаешь, да? Тебе сейчас слышно?

— Я тебя слышу, Феликс. Говори.

«Знаешь, мы тут непонятно где, бродим в какой-то преисподней и, кажется, немного заблудились. Ты бы не могла прислать пару вертолётов — здесь холодно и порядком уже надоело». Вместо этого, выпрямившись, Феликс сказал:

— Лаванда, послушай меня, это серьёзно. С востока идут какие-то странные существа. Возможно, они движутся на Ринордийск. Они огромные и крушат, всё что им попадается. Если не принять меры, это может плохо закончиться.

— Я знаю, Феликс, — спокойно ответили с той стороны. — Я сама их позвала. Это наши гости.

— Какие, к чёрту, гости! — он развернулся к аппарату, вцепился в узкую полку под телефоном. — Они устраивают лесные пожары, рушат здания, они сожгут нахрен весь Ринордийск, если доберутся туда!

— Я всё это знаю, — процедили там. — Извини, у меня очень много дел.

Гудки раздались в трубке. Феликс дёрнулся от них:

— Лав… Лаванда!

От его окрика, конечно, ничего не переменилось. Феликс чертыхнулся, несколько раз ударил по рычагу для сброса. Нет, он бы набрал снова, в этот бы раз не постеснялся.

Гудков не было. Вообще.

Он прислушался, на всякий случай нажал на рычаг ещё раз. Ничего. Автомат просто не работал.

— Что за… — он растеряно оглянул будку, диск с цифрами, полусодранную наклейку (звонки по стране бесплатно). Повесил трубку, попробовал снова. Повесил обратно.

К тому времени, как Феликс по сугробам добрался до машины, ему даже начало казаться, что будка и весь этот разговор ему приснились.

Рамишев и Пурпоров, а с ними и Сибилла, ничем не были удивлены — разве что тем, почему вдруг встали на трассе. Феликс попытался разъяснить, но когда обернулся назад, не увидел уже ни силуэтов многоэтажек, ни даже огней.

— Но был же город? — спросил он Китти, когда они остались наедине в салоне. — Он же был.

— Нам показалось, мы видели город, — лицо её было спокойно и непроницаемо. — Это всё, что я могу сейчас сказать.

Феликсу же показалось, она видела что-то, о чём не говорила.

73

Когда стрелка уже угрожала сдвинуться к нулю, впереди забрезжили лампочки, окаймлявшие угловатый контур.

— Аллилуйя, — Феликс приподнялся, чтоб рассмотреть уж точно, и вновь с облегчением бухнулся в кресло.

Китти вскинула взгляд:

— Заправка?

Так и было. Бензоколонки и большое табло с мерцающими цифрами порядком завалило сугробами, но вид всё имело вполне рабочий. Ожила даже осторожная надежда, что здесь в каком-нибудь углу сейчас отыщутся люди, что они просто спрятались туда от непогоды. Но нет, конечно — это оставьте себе. За стеклом кассы, равно как в павильоне с прилегавшей закусочной и маленьким магазином никого не наблюдалось.

Дверь оказалась закрыта, но не заперта на ключ. Похоже было, как будто ушли совсем недавно и, может, ещё вернутся. Китти быстро осмотрелась по сторонам, вернулась обратно к машинам.

— Леон, помоги мне, — кинула она. — Здесь, у колонок. Я попробую включить.

На пару с Пурпоровым они наполнили под завязку баки в обоих машинах и две запасных канистры. Совсем несложно, можно продолжать в том же духе, если попадутся ещё бесхозные заправки.

— И вот что, господа: похоже, нам придётся мародёрствовать, — объявила Китти, снова вынырнув на улицу. — Я совсем не уверена, что мы скоро доберёмся до населённых мест.

— Спасибо, гражданин дежурный по надсмотру, — язвительно, но беззлобно протянул Феликс. — Что бы мы только делали без вашего разрешения…

Она ещё раз прошла внутрь — на случай, если здесь найдётся что-то полезное. На стойке около кассы стояла кружка, тёмная изнутри от налёта, но сейчас она была пуста. Какие-то мелочи вроде старых журналов или надломанных отвёрток тоже можно было найти легко, но всё не то, что требуется. Китти повертела в руках старый перочинный нож, отбросила в сторону, проверила радио на стене. Оно работало. (В автомобиле давно уже звучали только неразборчивые шумы).

Сквозь невнятный треск пробился молодой, откуда-то знакомый голос:

— …истории — что обещали власти и с чем в итоге столкнулись мы, граждане страны. Кто имеет право на истину и кому выгоден эрзац светлого прошлого? Ответы куда очевиднее, чем кажется. С вами был Павел Трешкин, специально по наработкам Китти Башевой, повторный выпуск через…

Звуки зашуршали, смешались, вернулся на мгновенье треск и тут же сменился другим, спокойным и поставленным голосом:

— Новые вести из городского парка. Специалисты начали устанавливать специальную перегородку через центр пруда, однако она не понадобилась: лебеди и чайки сами смогли поделить водное пространство. Но местные жители беспокоятся: с наступлением холодов пруд начинает затягиваться льдом, и места для птиц остаётся всё меньше…

Китти выключила радио. Опустилась за стол, облокотилась о него.

Дурак, какой же дурак…

Надо было предупредить, чтоб не лез в это — по крайней мере, без её руководства.

Не успела.

— Эй, знаешь что? — в дверях возник Феликс. — Я теперь понял, куда нам. В забегаловке на дверях — карта окрестностей. Совсем мелкая, но ближайший пункт там есть.

— Да? — она мельком обернулась. Тот стоял в дверях, прислонившись к косяку, и был по виду очень доволен собой. — Молодец.

— Так что, едем? — Феликс сделал несколько шагов внутрь, осмотрелся, как бы пытаясь понять, что её здесь остановило. — Или как?

— Да. Сейчас, — она помяла сцепленные пальцы. Конечности, казалось, налиты металлом. — Одну секунду.

74

Конечно, выпуск в прямом эфире Лаванда пропустила. Но не беда: всё было записано и тщательно сохранено.

Внимательно досмотрев всё, что было, Лаванда повернула к голову к Гречаеву, потом к Вайзонову.

— Что вы можете сказать про это?

— Я думаю, это только издержки возвращения радио и телевидения в штатный режим, — улыбнулся ей Гречаев. — Пока с новой станцией несколько не устоялся порядок и многое отдаётся на откуп тому, кто оказался ближе… Совсем как в стране во время больших перемен. Чего-то подобного, конечно, следовало ожидать, была чья-то промашка. Не думаю, что кто-то вспомнит об этом эпизоде уже спустя неделю.

— Я не совсем о том, господин Гречаев, — Лаванда задумчиво отвела взгляд и смотрела теперь мимо — мимо всего, что рядом. — Мне… странно.

— Отчего же странно?

— Я не понимаю, что в этом есть такого и что заставляет так лихорадочно отстаивать любую черту — ведь на самом деле они даже не помнят ничего из того, что было. Если бы им рассказали иначе, они знали бы совсем другое. Право на истину, где всё зависит от случайного слова… Нет, я не понимаю.

Она перестала смотреть мимо и остановила теперь взгляд на Вайзонове.

— Я хочу поговорить с ним.

— Госпожа Мондалева, ведь он только диктор, — Гречаев вновь завладел её вниманием. — Я более чем уверен, что он просто исполнял указания сверху, не особо задумываясь, насколько в данный момент такое уместно… Как в общем, часто случается с людьми подчинёнными.

— То есть, указания Китти Башевой, — задумчиво произнесла Лаванда.

— Н-нет, не думаю… Китти Башева давно не имеет связей с телевидением, разве что совсем неофициальные. И уж точно не имеет никакого влияния на то, что делается в эфире. Иным словом, хотя здесь всё, конечно, на догадках, нет, кажется, никаких серьёзных причин её подозревать…

Лаванда помолчала, недовольно хмурясь, затем снова перевела взгляд на Вайзонова.

— Скажите, Герман, как вы думаете? Если человек из союзников раз за разом пытается повернуть всё по-своему и мешает, что здесь можно сделать?

Вайзонов коротко потёр переносицу.

— Я считаю, его следует отстранить от дел.

— А если он продолжает вмешиваться по собственной инициативе, несмотря ни на что?

Вайзонов несколько поколебался, на секунду встретился взглядом с Гречаевым и чётко проговорил:

— В таком случае, полагаю, возможны более кардинальные меры.

Лаванда задумчиво кивнула:

— Да. Я тоже так думаю.

«Пункт» назывался Перебежье. Странное это было поселение: два или три дома (третий мог оказаться хозяйственной пристройкой, по их состоянию теперь сложно было сказать) стояли открытые настежь и раздёрганные, как после разорения. Снег был чист, местами разлёгся непролазными сугробами, мостился на продавленных стареньких крышах, местами же гладь была помята и взбита, будто в ней валялся кто-то огромный, оставляя неровные следы в местах падений.

— По-моему, они тут уже были, — мрачно заметил Феликс, пока они не вылезли из машины и их не слышала остальная компания.

— Те? — уточнила Китти.

— Именно.

Она пожала плечами:

— Недорушили…

— Не захотели?

— Сейчас надо будет проверить.

Конечно, проверить они не могли. Не найдя больше свидетельств присутствия, кроме ям на снегу, они вынужденно предположили, что сейчас никакой угрозы здесь не таится. Тут, разумеется, была определённая доля допущения — все понимали. Но небо начинало отдавать в тёмную голубизну, скоро должно было стемнеть, а ехать в ночь в очередное никуда никому не хотелось. Ну и правда же, они всегда смогут быстро скрыться, если посетители всё же нагрянут — они почти убедили себя в этом.

Обустроиться оказалось не так легко: дома промёрзли, местами же разломы и разбитые окна пришлось баррикадировать, об электрическом свете не было и речи. А предстояло ещё решить с дальнейшим маршрутом. Чтоб не мешать — места внутри и так не развернуться — Феликс и Китти перебрались в соседний дом обсудить карту.

Китти в накинутом на плечи пальто поворошила в печи давно сгоревшие дрова.

— Ладно, обойдёмся.

Она наскоро зажгла горелку — благо, в той ещё оставалось топливо. Хватило на минимум тепла и какое-никакое размытое освещение. Дрожащими пятнами они пролились по внутренности дома.

— Кстати, смотри! Совсем забыл, — Феликс высыпал на стол горсть сим-карт. В ответ на удивлённый взгляд пояснил. — В магазине, под прилавком. Мне везёт сегодня.

— Не хвастайся, — машинально заметила Китти, переместившись к столу. — Услышат кому не надо.

— Неужели призраки? — фыркнул он.

— Может быть. Давай проверим сначала, какие из них работают.

В четыре руки они разгребли тоненькие пластинки; пробуя одну за другой, нашли подходящие — каждый для своего мобильника.

— Если остальные откажут, отдам эту Витику или Леону, — заключила Китти. — Чтоб по рабочему телефону на машину.

— Сибилла сразу не в счёт?

— У неё нет мобильника… Давай с картой?

Они расстелили во всю ширь выцветший лист бумаги. Феликс склонился над ним.

— Что-то уже совсем не представляю, где мы… Свернули тогда южнее Камфы, нет? Хотя это без разницы, по большей части.

— Несколько суток мы двигались на запад.

— И, возможно, проезжали большой город… Возможно, совсем не факт. Однако… Так, подожди, кажется, вижу.

Он приподнял эту часть карты, чтоб поймать для неё больше блуждающего света, недовольно бросил обратно.

— Совсем темень. Ты так разбираешь что-нибудь вообще?

— Топливо кончается, — Китти поднялась в полутьме лёгкой тенью, придвинулась к горелке. — Сейчас.

Запахнув пальто, она быстро направилась к выходу.

— Ты куда?

— За бензином. Думаю, подойдёт, — она на секунду обернулась в дверях.

— Подожди, — Феликс вскинул руку. — Стой вот так.

— Стою, — она застыла вполоборота: рука на ручке двери, лицо — в блуждающих пятнах света и тени, но кажется, губы выгнулись чуть насмешливо, как будто она уже угадала его мысли.

Феликс приблизился на несколько шагов, сместился в сторону для нужного ракурса. И как он прежде не замечал этого сходства…

— Китти, скажи пожалуйста, — он подошёл вплотную, внимательно изучая дверной порог. — Вот эти все слухи, что у тебя в родственниках был кто-то из ССО… Это слухи? Или всё-таки нет?

Она взглянула и тут же отвернулась. Спокойно осведомилась:

— В Шаторском был архив?

— Был. Неплохой довольно, скажу тебе.

Уголки губ дрогнули уже более явственно.

— Ну да, — Китти обернулась. — Я не Башева, я Эрлина. И не смотри так, будто для тебя это новость.

Она вышла за дверь.

Машина стояла поодаль. Китти к ней не пошла.

Вместо этого она свернула в сторону, к черневшему лесу: покрыв крутой пригорок, он уводил вниз по склону.

Дальние деревья таяли в снежной дымке. Ближние… да, вот это, она схватилась — раз, второй — нет, в третий ветка всё-таки не обломилась и дала не упасть.

Она склонилась над самой пропастью, глубоко вдыхая мороз. Муть накатила на минуту, но нет, ничего. Дождавшись, когда в глазах просветлеет, Китти с усилием выпрямилась. Ветвь дерева была толстой и крепкой, она помогала удерживать равновесие. При охватившем вдруг ознобе это было нелишним.

«Скоро будешь падать на ходу, как те каторжники».

Почувствовав затылком, что кто-то смотрит, она обернулась. Призрак стоял в нескольких шагах от неё.

— Уморить себя голодом во искупление? — он покачал головой. — На тебя это похоже.

Китти отпустила ветку, развернулась лицом к нему.

— И чего же ты хочешь на этот раз?

75

Белый лес застыл в тонком, чуть слышном звоне — так звенит хрусталь, если потревожить его мягко-мягко. Где-то из под снега проглядывали красные ягоды, навсегда схваченные невесомой коркой льда, и кончики веток дремали в сизоватом налёте инея. От прикосновения они просыпались на миг и отвечали пальцам печальным и радостным холодом, но секунда — их вновь сковывали чары, погружая в дрёму и застывший покой.

Это было царство грёз, царство давно несбывшегося и вечного сна. Из него нельзя было уйти.

Она позвала, но никто не отозвался на имя: теперь оно лишь краснело здесь ягодами из-под снега. Все, кто прошли этими дорогами, скрылись в белых вихрях и больше не могли её услышать.

Всё же, что осталось ей — бродить в зачарованном лесу…

Звуки музыки гремели уже в отдалении, в недрах школы, здесь же коридоры были пусты. Она шла вдоль стены и, казалось, думала пробраться незамеченной. Белое платье, перекроенное из какого-то старого безразмерного сарафана, но красиво усыпанное пластмассовыми блёстками, два хвостика, схваченные бледно-розовыми лентами, свисают на плечи — ей семнадцать, и она… нет, едва ли красива, но ведь не хуже всех тех разряженных девчонок. Да, совсем не хуже — она расправила плечи и даже улыбнулась почти победно: сегодня выпускной, а значит, эти стены и этих людей она видит в последний раз. Вот практически и всё…

Из-за угла появился её одноклассник.

— Ага, — она подалась было назад, но он оказался быстрее и вмиг почти прижал её к стене, рукой преградив путь к отступлению. — И куда это ты собралась так рано?

— Домой, — процедила она, опустив взгляд.

— Домой к мамочке? — в тоне послышалась едкая насмешка. — Хорошим девочкам пора в постельку? Могла бы, к слову, вообще не краситься, всё равно страшная, как макака.

Она сглотнула ком, подступивший к горлу, подняла взгляд:

— Что тебе надо?

— Да так, ничего особенного, — он неспешно смерил её взглядом. — Ты же, конечно, не против?

— Вообще-то против, — она попыталась просочиться между ним и стеной. — Дай пройти.

— А так? — в его руке мелькнул ножик. Лезвие рассекло воздух и застыло впритык к её горлу.

Она вжалась, сколько возможно, в стенку, вскинула взгляд:

— Да ты ненормальный, — углы рта невольно дрогнули. — Ты чокнутый псих.

— Допустим, и что дальше?

— На тебя выйдут мгновенно. Сядешь за убийство.

— Может, и не выйдут, — он продолжал смерять её взглядом, явно ловя кайф и от расширившихся глаз, и от частого напряжённого дыхания. — В этом крыле никого нет, я проверил. А даже если и выйдут… Тебе-то будет уже всё равно.

Он улыбнулся — наверно, этому своему заключению, несколько раз провёл ножом по её шее, вверх-вниз, лишь слегка надавливая.

— Чуть сильнее — и ты труп. Как тебе такая перспектива? — когда она не ответила, продолжил. — Впрочем, можно ещё по-другому.

Лезвие плавно скользнуло вниз, остановилось у верхней пуговицы платья.

— Или можешь сама, — бросил он, будто всё это ему наскучило. — Хотя там и смотреть не на что. Доска гладильная.

Она молчала, отвернувшись в сторону и остановив взгляд где-то далеко.

— Так что? — он снова подвёл нож к её горлу. — Здесь? Или здесь?

— Отпусти меня, — сказала она тихо.

— Что-что?

— Просто отпусти меня.

— А что глазки-то блестят? — он прихватил её за подбородок, развернул к себе. — Плакать надумала? Тебе это не поможет.

Невдалеке послышались голоса: похоже, сюда, направлялась целая компания. Отвлёкшись, он обернулся, и в этот момент она успела разбить преграду и вырваться.

— А ты всё-таки придурок, — уже на расстоянии кинула она с нервным смешком и тут же метнулась к лестнице, что вела к чёрному входу.

Выругавшись, он прошагал следом.

— Я до тебя всё равно доберусь, — он остановился у ступенек, крикнул в пролёт. — Слышишь, Рита? Когда-нибудь я доберусь до тебя и оторвусь по полной, я тебе обещаю!

— Да, как-нибудь потом! — отозвалась она уже далеко внизу.

Китти закрыла глаза и прислонилась к стене. Оба не видели её, но она зачем-то видела их.

Открыв глаза, она увидела напротив себя Сибиллу — та стояла у противоположной стенки.

— Что ты здесь делаешь? — глухо спросила Китти. Голос слушался плохо.

Та постаралась улыбнуться:

— Помогаю тебе.

— И как же?

Она попробовала приподняться, попытка не увенчалась успехом. Сконцентрировав взгляд, Китти разобрала Сибиллу, как она была на самом деле — стояла поодаль у тумбы, что-то помешивая в большой кружке.

Китти разрешила себе лечь спокойно, обвела взглядом потемневший потолок и немудрённую обстановку комнаты.

— Где мы сейчас?

— В Перебежье. Мы приехали сюда после заправки, несколько часов назад. И хотели остановиться на ночь из-за того, что темнеет.

— Где Феликс?

Сибилла отчего-то смешалась, растерянно глянула на дверь.

— Н-наверно, во втором доме. Я не знаю, вы ссорились из-за чего-то… Я точно не слышала. Он привёл тебя сюда и сказал, что… — она вдруг замолкла, будто запоздало раздумала говорить.

— Что?

— Что ты чокнутый псих и он больше не хочет иметь с тобой дела, — смущённо поведала Сибилла.

— Что, так и сказал? — Китти перекатилась на бок и, уткнувшись в подушку, неконтролируемо расхохоталась.

— Он это просто так сказал, — Сибилла с виноватым отчего-то видом присела рядом с лежанкой. — Вы ссорились… Поэтому.

Китти перестала смеяться, перекатилась обратно на спину.

— Я этого не помню, — произнесла она через силу, голос охрип и почти пропал. — Вообще ничего не помню.

— Тебе надо отдохнуть, — мягко, но наставительно проговорила Сибилла. — Ты почти не спишь. И совсем ничего не ешь.

— Зачем мне теперь, — пробормотала Китти. Она бы закрыла глаза, но не было ни причин, ни целей, ни сил это делать.

— Вот, выпей, — Сибилла протягивала ей кружку, в которой до того помешивала. — Тебе это сейчас полезно.

Китти покосилась, не поднимая головы.

— Обязательно пичкать меня всем, что внутрь? Ты же знаешь.

— Это просто отвар, — Сибилла покачала головой. — От него не сделается хуже. Правда.

Китти снова попробовала приподняться, на этот раз с трудом, но смогла сесть. Сибилла помогла ей, передала ей в руки нагревшуюся кружку. Китти отпила немного — что-то густое, масляно-травянистое, такое она, пожалуй, смогла бы поглощать мелкими глотками.

В помещении было хорошо натоплено, она чувствовала это, но её всё равно отчего-то морозило. Сибилла тем временем что-то углядела в изголовье лежанки.

— Ты совсем разлохматилась… Дай я тебя причешу.

Китти пропустила слова, они сейчас не отзывались для неё никаким смыслом. На прикосновение, впрочем, отреагировала:

— Не трогай мои волосы.

— Я осторожно…

— Не трогай мои волосы, — она вежливо, но твёрдо отстранилась. — Пожалуйста.

Сибилла вновь появилась в зоне видимости:

— Извини, забыла… Я думала, это уже прошло.

— Дай, я сама.

Сибилла отдала ей гребешок, приняла из рук кружку. Распустив пряди — они и вправду сейчас сильно спутались — Китти принялась тщательно и методично их расчёсывать. Всё равно как закрашивать царапины на машине-утопленнике.

— Скажи, Сибилла, — проговорила она, не оборачиваясь, спустя время, — было у тебя когда-нибудь чувство… что на тебя возложена какая-то очень важная миссия. А ты её проваливаешь.

— Я не думаю, что на тебя возложена миссия, — спокойно заметила та.

Китти чуть усмехнулась губами:

— Я не об этом спросила…

76

— Так, ладно. Давайте разберёмся с маршрутом.

За стенами свистел ветер, иногда остервенело кидаясь в щели. Китти собирала провиант и разные нужные вещи в дорогу, остальные сидели за столом над расстеленной картой.

— Если считать, что мы здесь, — Феликс встал и перегнулся через стол, чтоб точнее показать, где. — Я вижу ближе всего… вот это место. Некая Черноводь.

Все сидевшие наклонились посмотреть.

— Но ведь это совсем маленький посёлок, — заметил Рамишев и растерянно посмотрел на Феликса. — Имеет ли смысл туда?

— Уж наверно лучше этого, если ему прописали название, а не просто поставили точку, — Феликс раздражённо фыркнул. — Возможно, там будет что-то ещё, кроме двух продавленных домов.

— Но послушай, Перебежье на карте тоже смотрелось основательней, — вмешался Пурпоров. — Выглядит так, как будто здесь успели побывать до нас. А значит, точно так же может быть и там.

— Я вообще не уверен, что это Перебежье, — бросил Феликс. — Мы могли свернуть куда-то не туда по дороге.

— Нет, вот это вряд ли, — Пурпоров покачал головой, потом вдруг засомневался. — Я не поручусь, но по-моему, ехали мы правильно…

— Ехали правильно, в этом ты абсолютно прав, — не отрываясь от сборов откликнулась Китти. — Я, конечно, надеюсь, карта соответствовала нашим реалиям, а не была случайным рисунком.

— Да, карта там была странная, — Пурпоров будто только вспомнил и с тревогой развернулся снова к Феликсу. — Помнишь, на двери? Мы даже не сразу поняли, что это она.

— Карта, что карта… — недовольно пробормотал он. — Обычная, нормальная карта. Тут с нашей непонятно, так всё или нет, — он кивнул на стол.

— В смысле? — Рамишев удивлённо подался к нему.

— В смысле на ней нет ни одного названия, что мы встречали в последнее время. Нет в принципе. Такое ощущение, что мы передвигаемся сейчас по какой-то альтернативной местности с альтернативными городами и дорогами… Нет, это чушь, конечно. — оборвал он сам себя. — Я думаю, что это Перебежье, на самом деле.

Последнему заявлению, похоже, не очень поверили, поэтому он добавил шутливо:

— Но по крайней мере, во всём этом определённо есть плюс. Если мы сами едва понимаем где мы, они на нас выйдут с большим трудом.

— Они… то есть, столичные? — переспросил Рамишев.

— То есть — ну естественно, о ком ещё может идти речь.

— Мне на самом деле казалось, мы оторвались ещё в Каталёве, — заметил Пурпоров. — Честно, не предположу, откуда у них может быть инфа, где мы сейчас… По-моему, не было никаких утечек.

— Разве что предположить, что у них свой инсайдер, — небрежно бросила Китти, проходя мимо.

— Инсайдер… в смысле, кто-то из нас с ними на связи? — Рамишев испуганно на неё обернулся. Китти только невнятно повела головой.

— Ну что значит «из нас», что за бред ты несёшь! — выпалил Феликс, глядя на Рамишева. — Давайте тогда решать, кто втёрся в доверие и всех сдаёт, этого очень не хватало нашей маленькой гордой компании.

Сибилла испуганно посмотрела на него, но промолчала.

— Я просто, — смешался Рамишев, — хотел сказать…

Он обернулся туда, где стояла Китти, но она была уже совсем в другом месте.

— Нет, граждане, давайте серьёзно, — Феликс положил обе ладони на стол. — Кто-нибудь взаправду считает, что есть смысл подозревать кого-то из нас? Это надо прояснить до того, как мы отправимся.

(«Ключики», — Китти остановилась у него за спиной и протянула руку. Не оборачиваясь, Феликс передал ей ключи от машины).

— Нет?

Все напряжённо молчали, но кажется, уже созрел неслышный вздох облегчения.

— Ну вот и отлично. И хватит всяких глупостей, — Феликс откинулся было назад, вспомнил, что у лавки нет спинки. — Мы начали, кажется, с того, зачем выдвигаться в Черноводь… Это промежуточный пункт, не более. Оттуда мы, разумеется, поедем дальше. В какой-нибудь большой город, с людьми, телесвязью и всем, что причитается.

«Если они остались вообще», — подумал он, но на этот раз никто не озвучил его запретные мысли.

— Нам же разоблачать заговор, — добавил он тише. — Это ведь ещё никто не забыл.

Они с Китти столкнулись в дверях, несколько попыток разминуться не возымели успеха.

— Так, ладно, стой, — Феликс остановился, остановил её за плечи. — Что это за разговоры про инсайдеров? Зачем?

Она глядела спокойно и холодно.

— Я сказала про такой вариант как про принципиально возможный, ничего больше.

— Конечно, не больше. Просто развести всеобщую панику, что такого.

— Панику, положим, развёл ты.

— Не я поднял тему.

Китти на секунду прикрыла глаза:

— Скажи лучше, как мои ключи оказались у тебя.

— А ты не помнишь? — она мотнула головой. — Ты не помнишь, что ты собиралась ими сделать?

— Нет…

Её растерянный вид несколько даже удивлял.

— Ты правда ничего не помнишь?

— Ничего, — Китти покачала головой снова.

Он посомневался секунду, стоит ли говорить.

— В общем, сначала мне пришлось перерывать весь двор и искать ключи, потому что ты зашвырнула их фиг знает куда. Знаешь, нашёл. С трудом, но нашёл. Потом я отыскивал тебя, потому что ты урулила в лес, и я не знал, где ты… Ладно, забей, — он отстранился и махнул рукой. — Всё неважно. Давай уже выдвигаться.

77

Если бы действительно всё было неважно…

Они ехали бесконечно — утро, день и теперь, перед первыми сумерками. Снег даже сверкал немного на обочинах от проглянувшего солнца, впереди по трассе тянулись две взрыхлённые полосы: после минутной остановки Китти предложила внедорожнику ехать вперёд, сославшись на какие-то мутные причины, по которым чёрное авто не может двигаться быстрее. У Феликса мелькнуло в мыслях, зачем бы ей это понадобилось, но у него сейчас было слишком много вопросов, чтоб задаваться ещё и этим.

Он не любил, когда ему лгали, когда скрывали от него что-то или умалчивали. Да, в этом всё дело.

Нет, даже не так — но действительно сложно в чём-то доверять человеку, который, оказывается, недоговаривал все десять-одиннадцать лет вашего знакомства. Что у неё ещё за душой, очень интересно?

(Да нет, понял он, неинтересно. Не хочется).

Нет, подобное вполне понятно и здраво, когда речь идёт о естественных врагах и вообще о любой ситуации конспирации: умалчивал же он про Китти в разговорах с Лавандой. Да чёрт с ним, он бы понял и это — мало ли кому, в чём и по какой причине трудно признаться — но неужели она считала…

(И всё-таки, это не объясняет, почему органически неприятно сейчас находится с ней рядом).

Считала, что он настолько ограничен и настолько неспособен ничего понимать, что хотя бы как-то косо посмотрел на неё, если бы она сказала всё напрямик. Неужели можно было подумать…

(Похоже на то, как когда она служила у Нонине — подспудное ощущение чего-то чуждого и гадкого, хотя он понимал, что это та же Китти, что она своя до мозга костей. И хотя он всегда ждал их коротких встреч…)

Подумать, что он из тех, кто не разграничивает прошлое и настоящее, кто стал бы заморачиваться такими мелочами и кто не понимает, что человек и его кровные узы — это разные вещи.

(Не удавалось отделаться от этого чуждого, гадкого, будто оно налипало на неё, пока она сидела в кабинете Нонине, и она выносила его с собой, выходя наружу — так, что хотелось просто взять и стереть с неё всю эту мерзость, не дожидаясь лучших времён).

За это он ненавидел Нонине — уже лично. В том числе за это.

Он запутался в собственных мыслях и просто отставил их в сторону. Пройдёт как-нибудь само. Вот он привыкнет, и, наверно, пройдёт.

Стоял отличный весенний день, какими и должны быть весенние дни в четвёртый год студенчества: солнце лилось через стекло в маленькую аудиторию, и в воздухе плавно парили белесоватые пылинки. Если бы забыть, что обещали важную и не очень приятную новость, можно б было беспечно пригреться в солнечных квадратах, щурясь на свет. И если бы уже сообщили, тоже, наверно, было б можно, но само ожидание выматывало и заставляло бродить из угла в угол. В очередной раз измерив шагами расстояние между стенами, Феликс остановился. Уля, рядом с которым он сидел изначально, ничем не выказывал беспокойства и иногда только зыркал на приоткрытую дверь аудитории. Рамишев и Пурпоров за дальней партой болтали и смеялись чему-то между собой — видимо, отвлекаясь таким образом от тревожившего. Китти занималась тем же самым — на первом ряду она шепталась о чём-то со своими приятельницами.

Феликс просочился за их стульями, присел на парту позади. Тронул волосы Китти, убранные, как всегда, в высокий хвост.

— Можно?

Китти стянула резинку:

— Только не дёргай.

Волосы у неё были мягкие и как будто перетекающие, как непрозрачная чёрная вода. Заплетать в них косички можно было бесконечно. Феликс успел закончить три и заплетал четвёртую, когда дверь всё же открылась.

Девушка, ведшая у них сегодня, сама недавняя выпускница, была немногим их старше и слегка походила на цирковую обезьянку. Посчитав, видимо, своим долгом немедленно обнадёжить их, она подняла обе руки:

— Так, говорю сразу: ничего страшного. Расформировывать никого не будут.

Все затихли и как один развернулись к ней в ожидании подробностей.

Та села за свой стол и уже спокойнее продолжила:

— Если коротко, просто придут с частными проверками — в деканат, может, ещё куда-то… Будут, так сказать, выявлять неблагонадёжные элементы, — она искренне улыбнулась шутке. — И если что, с ними разбираться отдельно. Вы же к таковым не относитесь, правильно я понимаю?

— Неблагонадёжные элементы? — язвительно протянул Феликс.

— Ну я же попросила не дёргать, — Китти плавно вывернулась. — А что именно будут проверять, не знаете, если не секрет?

Та несколько потерялась:

— Нуу… всякие формальные документы, как я понимаю. Разные справки… или вот грамоты, которые давали в ноябре. Их ведь все отдали сразу, да?

Феликс уверенно кивнул, переглянулся с Рамишевым и Пурпоровым (лица их довольно плохо скрывали отчаяние), повернулся к Уле — но тот держался так, будто его всё это не касалось.

Долбанный День демократии, назначенный Чексиным и возведённый Нонине в ранг праздника абсурда с торжественным шествием-принудиловкой… Кто бы сказал тогда, что цветастые грамотки с печатями, что выдавали студентам-участникам, понадобятся кому-то теперь, спустя почти полгода. (А всё-таки, вспомнил он, это было классно — объявить протест и гордо отвергнуть всеобщий балаган).

А вообще говоря, он влип. И ладно бы только он — что ещё туда-сюда — но вместе и все те, кто пошли за ним (вернее, как раз никуда не пошли). А это уже отдавало катастрофой.

Китти он нашёл в коридоре возле окна, на большом перерыве.

— Слушай, — Феликс придвинулся к ней без предисловий, — а эти грамоты правда хранятся в деканате?

— Насколько мне известно, да, — ответ на заданный вопрос, ни словом больше.

— А если, например, отпечатать где-нибудь такие бумажки, подписать и принести, как думаешь, поймут, что фальшивка?

— Если бы сразу, скорее всего, никто бы не обратил внимания. Принесёшь сейчас — конечно, придерутся и найдут сто отличий.

Это было ожидаемо — сам Феликс предполагал то же.

— А если грамоты будут? — торопясь, продолжил он. — Ты же смогла бы их подкинуть к остальным? Как будто они там и были?

— Ничего план, — Китти обрисовала взглядом круг. — Непонятно только, почему я.

— Тебе же это легче лёгкого.

— Ну, не сказать, чтоб настолько легче… — протянула она, отходя несколько дальше по коридору. Феликс неотрывно следовал рядом. — В деканат меня, положим, пустят, но там всегда кто-то есть. А в открытую копаться в бумагах… Не думаю, что на это посмотрят сквозь пальцы.

— Да ладно! Тебя там все любят, и вообще, ты гений мимикрии.

Китти остановилась в нарочитом удивлении:

— Как интересно. То есть, когда я иду со всеми на ноябрьское шествие, это трусость и приспособленчество, теперь же я вдруг становлюсь гением мимикрии. Вы отлично играете словами, господин Шержведичев, — губы чуть заметно дрогнули в усмешке, но Китти уже отвернулась и пошла дальше. — Знаешь, вылететь из-за того, что кому-то приспичило побунтовать не вовремя… Тоже не хочется.

Феликс собирался было сказать всё, что о ней думает и гордо удалиться, но уже отдёрнувшись и отойдя на несколько шагов, понял, что искать помощи ему больше не у кого.

— Ну ладно, ладно, — он резко развернулся на ходу, вернулся к Китти. — Чего ты хочешь?

Она остановилась, взглянула наконец прямо и серьёзно.

— Чтоб ты извинился.

— За разговор полугодичной давности?

— Да.

— И это всё?

— Да. Это всё.

— Ну… — он пожал плечами. — Ну ладно, извини.

Китти продолжала изучать его любопытствующим взглядом.

— Что? Не засчитывается?

Она промолчала.

— Китти! — не выдержал Феликс. — Ну в самом деле! Да, виноват, был неправ, была эта демонстрация, захотелось выпендриться… Да, сказал фигню. Я не думал, что тебя это заденет. Извини, пожалуйста, — Китти не думала прерывать его. — Слушай, тебе это на бумажке написать, чтоб ты могла перечитывать ночами?

— Не надо, — она на секунду удовлетворённо прикрыла глаза, будто получила всё, что хотела. — Смотри, давай так. На следующей неделе День революции, и по идее на время торжественной части все должны собраться в зале. Если к тому времени грамоты будут, я попробую.

— Будут, — заверил Феликс, сжав её руку. — Я тебе гарантирую, что будут.

Китти зачем-то притормозила авто.

— Что такое?

— Ничего. Сейчас поедем.

Он хотел было расспросить, но раздумал и снова отвернулся на дорогу впереди. Мало ли, какие у неё причины: чего вообще ожидать от человека, пытавшегося себе… Ладно, ему, наверно, показалось, никто не делает это ключами от машины.

Через минуту поехали дальше.

«Настоящие» грамоты, конечно, легче всего было достать через Гречаева: недаром неофициально он слыл почти что первым человеком в его типографии, да и других каналов связи у него было хоть отбавляй. Феликс наскоро обрисовал ситуацию, не вдаваясь в подробности мотивов и детали плана.

Гречаев ничего не спросил и даже, к удивлению, не стал упрекать Феликса в неосторожности и недальновидности, как это за ним водилось. Вместо того он внимательно выслушал, какими должны быть грамоты (да, образец известный… с печатью тоже проблем не возникнет, а имена в строчки вписывали сами получатели, для экономии, наверно) и сказал, что к утру Дня революции как раз будет готово.

Феликс уже хотел попрощаться, как вдруг вспомнил.

— Подожди, — опыт уже учил, что такие вещи лучше оговаривать сразу. — Я тебе буду чем-нибудь должен?

— Так… — Гречаев на момент задумался. — Давай вот мы с тобой потом об этом поговорим. Сейчас не дёргайся, уладь спокойно все свои дела… А там посмотрим.

При следующей остановке Феликс уже не мог не посмотреть внимательней. Китти сидела с закрытыми глазами и не двигалась.

— Всё в порядке?

— Да, — как будто через силу ответила она.

— Точно?

Она открыла глаза; не говоря ни слова, нажала на педаль и повела машину дальше.

Вид у неё был определённо не самый здоровый, понял сейчас Феликс. Он по наитию протянул руку, приложил ладонь к её лбу.

— У тебя температура.

— Я знаю. Меньше надо было по кладбищу шататься.

— Ты доедешь?

— А есть варианты? — Китти мрачно на него покосилась. — Доедем. Куда денемся.

Феликс с усилием отвёл взгляд на дорогу. Там могли быть указатели с населёнными пунктами и километрами до них, и любой такой был бы сейчас кстати. Поэтому всё внимание он устремил на обочины, иногда с тревогой поглядывая на Китти украдкой.

— Так, так, так… Ну что же это он, — старательно раз за разом он набирал тот же номер.

Вислячик не отвечал.

Он попробовал снова, в промежутке ободряюще окинул взглядом всех собравшихся.

— Господа, я уверен, нам совершенно не о чём волноваться. Даже доберись он до этого Трешкина и даже если тот станет его слушать — что, согласитесь, тоже под сомнением — господа, им просто никто не даст эфир. Прошлый раз всё же был исключительный: вся эта неразбериха и хаос… Один случай из тысячи — правда, не думаю, что когда-нибудь ещё такое будет. И к слову, нам ведь несказанно повезло, что Трешкин потратил его на историю, а не…

Он отвлёкся, чтоб ещё раз набрать номер. Вновь никого.

— Кстати, господа, — отложив на минуту телефон, он улыбнулся. — А с чего вообще такая уверенность, что Вислячик собирается говорить с Трешкиным о нас, а не, скажем, на какие-то личные темы? Почему бы ему, например, не озаботиться после того эфира и не возжелать провести что-то вроде воспитательной беседы о рамках и нормах теленовостей? Или, чего там, наоборот — не поддержать в борьбе за историческую правду?

Ответом было напряжённое молчание.

— Да, да… Маловероятно, — он снова переключился на кнопки телефона. — Значит, придётся мне сказать ему, что он неправ… Сейчас, дозовёмся сюда.

Он вновь прислушался к гудкам.

До Черноводи оставалось десять километров (нежданно выплывший указатель подсказал точно), когда Китти остановилась в очередной раз. Закрыв глаза, она откинулась на спинку кресла и втягивала воздух открытым ртом.

— Так, ясно, — Феликс вытянул мобильник.

— Подожди, — пробормотала Китти. — Сейчас чуть-чуть посижу, и мы поедем.

— Я вижу, как ты поедешь.

Он вылез из машины, набрал теперешний номер Пурпорова. Подняли быстро: он только успел обойти авто и остановиться у водительской дверцы.

— Леон? Вы добрались? Можешь сейчас подъехать к нам обратно? По-моему, она не в состоянии вести.

Когда он убрал трубку, Китти через приоткрытое окно тихо проговорила:

— Всё я в состоянии. Сейчас бы уже доехали. Здесь минут пять осталось.

— Не неси ерунду! Никому от этого лучше не будет, — Феликс открыл дверь. — Пересаживайся назад.

Китти не пошевелилась, только угрюмо смотрела в точку перед собой.

В принципе, прикинул он, в её теперешнем состоянии можно было бы вытащить её оттуда и силком. Но делать этого очень не хотелось.

— Китти. Пересядь, пожалуйста.

На этот раз она неохотно поднялась, выкарабкалась из-за руля и молча забилась на заднее сидение, кутаясь поплотнее в пальто. Феликс закрыл за ней дверь, сам же остался стоять снаружи и выглядывать в снежной пыли приближавшийся внедорожник.

В Черноводи, конечно, тоже не было никого. Но здесь стояли дома — низкие и длинные, с мрачным обилием вытянутых комнат. В одной из них и положили Китти.

— У вас есть с собой какие-нибудь лекарства? — спросил Пурпоров, когда они отошли за дверь. Феликс подумал.

— Только аспирин.

— Сколько?

— Одна пачка.

— И у нас две. Ей сейчас, конечно, надо бы что-то более серьёзное, — он кинул взгляд за дверь на койку, где Китти, похоже, уже заснула.

— Так если б я знал! Наверняка, в Шаторском была аптека. Но она же молчала.

— Вот что, давай так, — Пурпоров отвёл его от двери и заговорил полушёпотом. — Мы с Витиком, попробуем добраться до ближайшего города и достать, что получится. А ты пока скармливай ей аспирин. Это, конечно, не сильно поможет, но хотя бы температуру сбивать будет. Если только резко не подскочит.

— А если подскочит?

— Будем считать, что не подскочит, — упрямо и спокойно повторил Пурпоров. Взгляд его при этом говорил: «Ну, ты же и сам прекрасно понимаешь». — Выйдет, может, несколько дней, но мы постараемся побыстрее.

— Так, вот и отлично, — он вернулся в комнату, с удовлетворением пряча телефон. — Поговорили: он не настолько утратил контакт с реальностью, как можно было подумать. Хотя, когда Вислячик его терял… Даже согласился спокойно всё обсудить — скоро будет здесь.

— Уже не будет, — Мамлев развернул и пододвинул к нему планшет.

Он нагнулся, чтоб вглядеться. Не поверил, перечитал ещё раз.

— И вот зачем так… — обронилось невольно.

Мамлев удивлённо поднял голову:

— Ну а кто ему виноват — по незакреплённым настилам гонять?

— Да, с такой водой осторожнее надо, — подал голос Дукатов. — Я вот на своей машине вообще больше не езжу. И родичам не позволяю. Мало ли.

Он старательно улыбнулся по-мягкому:

— Ну, тоже понимаешь, вертолётов на всех не хватит…

Ещё раз проглядев новость, сморщился и недовольно покачал головой.

— Но как это всё не вовремя и как… мелко… Абсолютно дурацкий финал. А этот мальчик — Трешкин? — он вопросительно посмотрел на Мамлева. — Он, случайно… не там же?

— Да, пишут, тоже извлекли, — тот небрежно несколько раз проскользил пальцем по экрану. — Я думаю, Вислячик вёз его в какое-нибудь своё место, чтоб поговорить без лишних ушей.

— Верно, похоже на то… — он отбарабанил дробь по столу, задумчиво улыбнулся своему. — И все концы по умолчанию в воду. Безобразие, как удобно.

78

— Пей.

Феликс вручил ей стакан и таблетку и отошёл на полкомнаты, к окну.

Китти посмотрела на то и другое, явно не собираясь употреблять. Вместо этого глухо спросила:

— Зачем ты?

— Что зачем?

— Зачем возишься со мной? Внедорожник вполне увезёт четверых.

— Пей, — процедил Феликс, удерживаясь, чтоб не добавить чего-нибудь.

Китти какое-то время глядела на него исподлобья, затем всё же молча выпила аспирин. Феликс подошёл забрать у неё стакан.

— Ты додумываешь, чего не было, — он вновь отошёл к окну. — Да, я считаю, ты вполне могла рассказать мне раньше, раз уж мы друг другу доверяем. И да, меня это задело. Ничего больше.

— Неужели, — интонаций не прозвучало в её голосе, она только смотрела пристально и неотрывно. — То есть, если бы…

— Разумеется, что за вопросы!

Китти не обратила внимания.

— Если бы это было так… допустим, курсе на третьем, мы тогда уже встречались обильно. И вот в одну из встреч я и говорю: знаешь, я как-то забыла, а тут пришлось к слову — я ведь не Башева от рождения, правда, забавно? Как — продолжили бы дальше?

— Почему нет, — пробурчал Феликс, пожав плечами.

Китти покачала головой:

— Что-то мне подсказывает, ты бы и тогда нашёл себе подходящую причину, чтобы благородно возмутиться и чтобы я оставалась виноватой и в таком случае, — она перехватила его взгляд. — Нет? Только честно, Феликс. Совсем честно.

Он подумал было, но нет, совсем честно не получалось сейчас даже для себя.

— Давай потом об этом, когда выздоровеешь.

Китти торжествующе и мрачно улыбнулась, будто и так увидела его мысли.

— Ты же всегда меня ненавидел, — она смотрела в дальний угол. — Потому что, наверно, уже тогда чувствовал во мне что-то такое.

— Ты же знаешь, что это не так, — прервал Феликс.

— Ты знаешь, что так. Вспомни… Вспомни, как всё это было — все наши ссоры и размолвки. Ты всегда знал, кто я на самом деле, и ненавидел меня — как что-то совершенно отличное, неправильное, рушащее всё твоё красивое мировоззрение… Ты потому только и крутился рядом, что твой разум не мог смириться с этим неправильным… не мог понять, как вообще оно существует в мире.

— Хватит нести этот бред! — он неожиданно для себя ударил по подоконнику.

— Угу. Можешь ещё пощёчину влепить. Проходили уже.

Феликс замолчал.

— Китти, единственный раз, — он быстро подошёл, присел к ней на койку. — Нам было по девятнадцать лет.

— Да-да, и я действительно сказала гадость. Могу повторить.

— Ты же сказала, что извинила меня, — он осторожно взял руку Китти. — Я же просил прощения. Я же спросил, чего ты хочешь, если дать мне в морду в ответ тебя не устраивает. Ты ответила, что ничего… Ты знаешь, что я всё готов был сделать — всё что бы ты ни сказала?

Китти молчала и смотрела куда-то в неопределённом направлении.

Феликс подвинулся ближе:

— Хорошо, давай сейчас сделаю, если ты меня не простила. Чего ты хочешь?

Китти молчала.

— Чего ты от меня хочешь!? — сорвался он.

— Ничего. Я ничего не хочу, Феликс. Я вообще ничего не хочу, — она прикрыла глаза. — Дай мне лечь.

Он спешно встал, освобождая ей место, с тревогой проследил, как она устроилась на подушке.

— Ты в порядке?

— Да, просто прилягу. Устала.

Чутко прошелестели листья вишни. Сюда приближались.

Под прикрытием коры и ветвей легко было высматривать, кто пожаловал в сердце леса. На поляну вышла человечица — тонкорукая, не особо высокая, в красном маковом платье. Птицы при её появлении в тревоге сорвались с веток и умчались в чащу. Но она не заметила и, окинув взглядом поляну, уверенно направилась к вишнёвому дереву. Глупая — будто считала, что может что-то изменить в густо-вязком беге его потоков. Она, конечно, не видела, как сходятся за её спиной вековые вязы и как, едва вздымая почву, сползаются к поляне их толстые корни.

Пусть стражи безмолвны и стары — для врагов их злоба по-прежнему смертоносна. Они изничтожат любого, кто покусится на покой этого места.

Человечица остановилась и, будто услышав что-то, оглядела землю у себя под ногами. Правильно… только несколько поздно.

Что ж, она виновата сама.

Из записок Ньеэлии Форузы

Мы шли к морю втроём: Тесска, старик и я. Солнце ещё сияло жарко, но под пальмами уже были холодные тени. Дрожь пробирала, когда мы заходили в них.

Мне представлялась плохой их идея пойти вечером к морю, но я хотела сопровождать сестру и шла за ними на небольшом расстоянии. Старик казался мне нехорошим и немного опасным человеком, хотя я не знала о нём в точности чего-то дурного. Тесска была странно, болезненно привязана к нему, как и многие другие наши девушки. Так привязываются к соку тех листьев, что нельзя жевать, или постепенно он разрушит тебя изнутри.

Уже разливался закат, когда мы вышли к прибою. Море сегодня было неспокойно и бросалось гребешками волн на берег, как будто злилось. Мои спутники ничего не заметили и ушли дальше вдоль полосы пляжа. Я следовала поодаль. Песок, который здесь мелкий и совсем белый, был ещё тёпел. На нём расплывались сумеречные тени.

Неожиданно ветер переменился и ударил резко и холодно со стороны моря. Вместе с ним прилетело несколько маленьких светлых крупинок. Одни падали и исчезали в песке, но другие оставались в воздухе, к ним присоединялись новые. Белая смерть, вспомнила я, мне о ней рассказывала бабушка, которая видела её ещё маленькой девочкой. Я подхватила платок с плеч, порылась им с головой.

Старик протянул свободную ладонь (второй он удерживал руку Тесски) и поймал несколько крупинок.

— Это столь мило, — сказал он и улыбнулся.

— Нам надо идти домой! — окликнула я их. — Ведь это Белая смерть.

Старик посмотрел на меня снисходительно, сказал:

— Это всего лишь снег.

Тесска обернулась к нему, ко мне и снова к нему. Ей было сложно решиться, но я поняла, что из нас двоих она всё равно пойдёт за ним.

— Как угодно, — в сердцах воскликнула я и пошла обратно к домам.

В эту ночь Белая смерть покрыла всё побережье. Такого не видели здесь уже много десятков лет, и даже старожилы в страхе и волнении качали головами.

Тесску я вытягивала на это свет ещё две недели. Она была плоха, но молодое и сильное тело справилось, и она вернулась к нам.

Когда же я ненадолго смогла отвлечься и посмотреть, как старик (всё же он был нашим соплеменником и жил среди нас), он уже отошёл.

79

Комнаты погрузились в молчание. Его нарушал только негромкий шум на кухне — там возилась Сибилла.

Она вскинула голову, увидела в дверях Феликса и улыбнулась неловко и пугливо, будто её застали за чем-то неподобающим.

— Я тут приготовила немножко… — она кивнула на шпроты, обложенные тонкой картофельной соломкой (и откуда она её взяла). Смущённо отвернулась:

— У нас очень мало всего осталось. Ей бы лучше горячее… Я ещё попробую найти что-нибудь.

— Она сказала, что не будет есть.

— Это плохо, — Сибилла нахмурилась. — Ей сейчас надо есть. Ей сейчас очень надо, — она вдруг вскинула взгляд на Феликса. — Но может быть, ты будешь? Ты ведь и сам давно не ел.

Откровенно говоря, ему сейчас тоже совершенно не хотелось. Но так не пойдёт, понимал он. Если он просто упадёт рядом с ней в итоге, пользы от этого выйдет мало. Медленно, через силу он начал поглощать ломтики картошки, у которых как будто и не было вкуса.

— Скажи, Сибилла, — она повернулась с живым вопросом в глазах. — Ты ведь что-то там ей предсказывала когда-то? Что-то… ну, что она глупо закончит.

— Да… Но это было давно, и многое могло пойти по-другому. Помнишь, я тебе рассказывала, как всё иногда меняется от человека.

— Да, да, — он нетерпеливо махнул рукой. — И всё-таки, что ты видела про неё? Можешь сказать мне?

Сибилла медленно покачала головой, ничего не отвечая.

— Не имеешь права?

Она несколько раз кивнула.

Затем, видимо, желая как-то его ободрить, добавила с улыбкой:

— Но они вернутся, они точно вернутся.

Он дожевал ещё ломтик, присел рядом на табуретку. Одна ножка была короче, поэтому легко было покачиваться.

— Слушай, а она всегда так всё таила до последнего? Скажи она, мы бы остановились ещё в Шаторском, там-то, между прочим, всего хватало.

(И там ещё не было последней их ссоры, как и этой внезапной правды, подумал он про себя. Может, не было бы и дальше. Хотя нет, наверняка, рано или поздно пришло бы к тому — возможно, несколько по-другому).

— Она всегда была очень скрытной, — проговорила Сибилла. — Но, наверно, у нас, в той компании иначе было никак. Она тебе не рассказывала?

— Она вообще мало что мне рассказывала, — пробормотал Феликс. Он вдруг понял, что практически не знает, кто такая Китти. Это накатило всё разом — даже не обидой, а каким-то бессилием размахом в целый мир.

— Ты злишься? — попыталась угадать Сибилла. — Ей нелегко сейчас.

Феликс кивнул — не было никакой охоты что-то говорить. Всё так просто, когда вгоняет в дрёму качающаяся табуретка, мерцает тусклый свет и рядом сидит эта девочка, чем-то похожая на Лаванду. Грустно задумавшись, она продолжала:

— Я хотела вплести ленты ей в волосы… Это особые ленты. Они не то чтобы защищают, но дают немного силы. Но она не разрешила, — Сибилла виновато улыбнулась и опустила взгляд. — Она не выносит, когда прикасаются к её волосам. У неё это тоже с детства.

— Что, правда? — он удивлённо посмотрел на Сибиллу.

Та в изумлении распахнула глаза.

— Она тебе позволяла? — пробормотала она, потом будто спохватилась, что сказала глупость. — Извини.

Она обвела взглядом кухню, снова вернулась к Феликсу.

— Тебе, наверно, поспать нужно? Я посижу с ней.

— Не надо. Я сам, — он резко поднялся. — Если что, я тебя позову.

Ему казалось втайне, что если он прервётся и не будет сидеть с Китти лично, что-то гарантированно случится именно в этот момент. Будто бы где-то в отдалённых комнатах бродило нечто слепое и бесформенное, и если оно вдруг подошло бы к её койке, с ним же не справились бы ни Сибилла, ни кто-либо другой — только он. В крайнем случае, если отогнать не удастся, всегда можно сказать: «Эй, тебе ж всё равно, кого? Давай я пойду первым, что». (Не то чтобы он собирался так делать. Не то чтобы он думал, будто его спросят).

Но это успокаивало.

В ночи резиденция была тиха как застывший скомканный лист бумаги.

Китти убедилась, что Софи, как обычно, в своём кабинете, а также, что в коридорах нет никого другого, постороннего, и со стуком вошла.

— К вашим услугам.

Софи стояла в полумраке в дальнем углу. Не зная точно, что она здесь, можно было и не заметить её сразу. Отвлекшись от чем-то столь интересных полок на стене, она повернулась к Китти.

— А, явилась? Сколько нужно звать, чтоб ты была здесь?

— Всего лишь раз, Ваше Величество, так как придя по собственному усмотрению, я наверняка помешаю вам.

Софи медленно оторвалась от стены, пошатываясь, подобралась к столу. Небрежно махнула рукой в сторону:

— Пепельница упала.

Китти проследила за её взглядом.

— Одну минуту.

— Хотя ладно, брось, — тут же прервала Софи и, цепляясь за спинку кресла, забралась в него.

— Это совсем быстро, Ваше Величество…

— Сядь, — отрезала Софи.

Китти присела на стул напротив.

Софи некоторое время выжидательно смотрела на неё, склонившись в сторону и облокотясь на кресло одной рукой. Волосы свисали спутанной тёмной гривой.

— А ответила почти сразу, — сигарету она в этот раз не курила, а мяла в пальцах. — Ожидала, что я позвоню?

— Я всегда держу в уме возможность того, что вы позвоните, — ровно ответила Китти.

— Прямо всегда? В такое время, как сейчас, порядочные люди давно спят и ничего не держат в голове.

— Я ещё не успела заснуть, когда вы позвонили, Ваше Величество.

Софи замолчала. Долго и пристально вглядывалась на этот раз, прежде чем усмехнуться.

— Что ж так? Тоже думаешь о врагах государства? Или — всё же о чём-то другом?

Кто мог спалить сейчас их с Феликсом возле Укрытия, быстро прикинула она. Кто-то проследил за авто, поставили новую камеру? Нет, вроде бы ничего не должно было быть…

— Я уверена, что для этого есть куда более компетентные люди, — не моргнув глазом, сказала она.

— Компетентные люди… Бред полнейший. У меня нет компетентных людей, запомни это, пожалуйста — ни одного человека. Замёлов вон тоже… считал себя умным. Туда же, крыса. Вот и теперь тоже смотрю, — Софи задумчиво притянула к себе список «врагов», который вдвоём с Кедровым составляла до того весь день, — не забыла ли снова кого-нибудь. Иногда бывает, совсем не думаешь на человека, а он…

Она замолчала, застыв над списком, но Китти видела, что она не читает. Если всё-таки кто-то отследил машину — рано или поздно с этим можно было попасться… Софи подняла голову и улыбнулась (в сочетании с запавшими глазами в тёмных кругах это выглядело несколько жутковато).

— Кстати. Ты знаешь, что есть второй список? Мой личный.

— Нет, мне это неизвестно, — Китти покачала головой.

— Он немного отличается от этого, и некоторые фамилии там другие. Его я составляла в одиночку. Знаешь, есть вещи, в которые посторонних лучше не посвящать, — Софи приоткрыла ящик стола со своей стороны, что-то нашла там. — Хочешь взглянуть?

— Как вам угодно, Ваше Величество.

— Что, неужели даже неинтересно?

— Мне думается, что если некие государственные дела, по вашему мнению, меня не касаются, мне бы не следовало специально интересоваться ими.

Софи прищурилась.

— Ты действительно думаешь, что не касаются? Это большой список. Ты уверена, что там нет никого из твоих друзей или близких знакомых?

— У меня не так много друзей, Ваше Величество, — Китти для вида замялась. — По правде говоря, в Ринордийске мне никто не вспоминается навскидку.

— Ну а ты сама? — Софи чуть нагнулась вперёд. — Ты так уверена, что тебя в нём нет?

Китти удивлённо хлопнула ресницами:

— Конечно, нет.

Софи вновь откинулась назад и прекратила улыбаться.

— А ты хорошо блефуешь, — проговорила она после паузы. — Полезное умение. Меня иногда выручало.

Она вытащила из ящика револьвер и положила на стол перед собой.

— Мы ещё сопляками были, гуляли, нашли одно местечко. Нам оно понравилось. Тут пришли местные гопники и сказали, что это их территория и чтоб мы убирались. Меня это, конечно, не устроило. Я взяла револьвер — да, вот этот — и объяснила, что либо они проваливают, либо я открываю огонь. В общем, всё на удивление быстро разрешилось, и место осталось за нами. А знаешь, что самое интересное?

— И что же?

Софи понизила голос:

— Он не был заряжен. У меня ещё не водилось патронов в то время, — она усмехнулся чему-то давно прошедшему. — Макс тогда ещё всё норовил влезть и оттереть меня, типа давайте решим по-хорошему… Пацифист хренов.

— Вы имеете в виду Максима Быстрицына? — уточнила Китти.

— Его самого. Которого судили за госизмену во время Южной войны. Знаешь, — Софи задумчиво прищурилась, — он мне нравился. Не то чтоб сильно, но чем-то, немного. У него были такие забавные чёрные кудряшки, всё время хотелось их подёргать, — она раскрыла глаза и посмотрела на Китти в упор. — Я его пристрелила. Лично. Глупая ещё была, не сдерживала такие порывы. Надо было по-другому… Мерзкое чувство: когда знаешь вот, что кто-то под полным твоим контролем — и всё равно при этом не твой. Видишь, он вон там сейчас, в углу?

Софи показала на дальний угол, где сгустились тени. Китти проследила за её жестом, невозмутимо покачала головой.

— Боюсь, что не вижу, Ваше Величество.

— Правильно, потому что его там нет. Там только крысы.

Она кивнула в тот же угол небрежно и без какого-либо нарочитого выражения. Китти посмотрела.

— Убежали, — пояснила Софи. — Щель надо заделать.

— Прикажете это сделать сейчас? — автоматически отозвалась Китти.

— Зачем? — Софи откинулась к подлокотнику и покрутила сигарету вокруг пальца. — Ты же их не видела.

— Я действительно не видела крыс, Ваше Величество, но если их видели вы, то, вполне возможно, они вернутся сюда позже…

— А может, они мне почудились. Не закрадывалась такая мысль? Если так, то у тебя должны быть железные нервы. В одной комнате, наедине с помешанным, ещё из револьвера пулять начнёт, — она кивнула на своё оружие. — Сейчас-то он заряжен.

Китти продолжала смотреть несколько непонятливо и с вопросом.

— Хотя да, что это я, — Софи приподнялась с кресла. — Ты ведь не этого боишься.

С неожиданной грациозностью — теперь ещё ничуть не пошатывало — она обогнула стол и стул, на котором сидела Китти, исчезла где-то за спиной у неё, вне зоны видимости.

— Я давно заметила, — протянул оттуда её голос. — Никаких шарфиков, никаких цепочек на шее… И пуговица на узком воротнике всегда расстёгнута, — она остановилась за самой спинкой стула. — Я угадала?

Китти поборола навязчивое желание обернуться. Вбитое с детства правило: не показывать, если больно или страшно, не провоцировать.

— Возможно, что так, Ваше Величество, — ответила она спокойно, — но мне кажется, у вас нет особого резона этого делать.

— Так значит, нет? — Софи появилась слева, посмотрела в глаза Китти, но как-то уже отстранённо, как будто была не вполне здесь. Прошествовала к столу, закинула револьвер обратно в ящик. — Ты угадала, нет никакого второго списка. С первым бы разобраться. Но уж в этот раз разберусь, пусть будут уверены.

Опираясь о попавшие под руку предметы, она отошла вглубь комнаты, зябко и недовольно поправила на плечах крысиный плащ.

— Ладно, иди. Я устала.

Китти поднялась.

— Может быть, чаю или кофе?

— Я сама. Иди.

Свет проходил неярко сквозь небольшое окно, ложился на старые пыльные поверхности, и воздух здесь был сероватым.

— Это последняя? — Китти рассматривала таблетку.

— С чего ты взяла?

— Два по десять. И ещё шесть оставалось у нас. Я считала.

— Глупости. Всего ещё предостаточно.

Феликс помог ей запить — она уже не садилась в постели, а только чуть приподнималась на подушке.

— А скоро уже приедут наши и привезут много хорошего. Так что ты очень быстро поправишься.

— Угу, — Китти невнятно кивнула, глядя в потолок.

Феликсу совершенно не нравился её вид (пару дней назад было лучше). Но они же и впрямь скоро вернутся, а значит, дело не так критично. Словно чтоб проверить, что прав, он подошёл к окну посмотреть наружу: не едет ли там, вдалеке желтоватый внедорожник…

— А ты знал, — тихо проговорила со своего места Китти, — что Кирилл Эрлин тоже умер от пневмонии? Кто ж думал, что на южных островах бывает метель…

Феликс резко повернулся:

— У тебя нет пневмонии. Это всего лишь простуда.

— Да. Всего лишь, — Китти смотрела куда-то в ей одну видную даль. — Вот так это бывает, когда ты только человек. Строишь какие-то планы, воображаешь о себе что-то, пытаешься к чему-то стремиться… А потом просто лежишь и умираешь от простуды. Действительно, как глупо. Сибилла была права.

— Давай ты лучше поспишь, — Феликс подошёл ближе к койке. — Когда ты не спишь, у тебя возникают дурацкие идеи.

— Пожалуй, так, — Китти прикрыла глаза. — Идеи — вообще очень дурацкая штука.

— От кого я это слышу, — Феликс через силу усмехнулся, но она, похоже, уже задремала и не слышала его слов.

Он отошёл, покрутил в руке пустой блистер. Таблетка и вправду была последней.

Феликс вдруг понял со всей отчётливостью, что если они не приедут в ближайшие часы, он понятия не имеет, как дальше. Чем сбивать ей температуру, когда она проснётся?

Она спала тихо и не шевелилась. Иногда Феликс подходил к ней — всякий раз убедиться, что перемен нет — потом опять ходил из угла в угол, из комнаты в комнату, чтобы отогнать сонливость. Это, пожалуй, изматывало больше, чем если б что-нибудь пришлось делать: тишина, застывшее лицо-маска, стоячий пыльный воздух, уже обращавшийся из серого в сумерки, что давили ещё сильнее. То бесформенное зависло беззвучно где-то неподалёку. Оно сделалось настолько привычно теперь, что почти перестало нагонять тревогу — скорее, усталость.

Он даже подумал, не позвать ли всё же Сибиллу — буквально на час-другой. Вряд ли что-то произойдёт за такой короткий срок: она же всё равно спит сейчас…

Китти тихо застонала и перекатилась набок под одеялом.

— Китти? — он быстро подошёл, присел на край койки. — Что случилось?

— Но я его правда не знаю, Ваше Величество, — внятно проговорила она, не открывая глаз. — Мы просто учились вместе.

— Китти, просыпайся, — Феликс легонько, затем сильнее потряс её за плечо. — Просыпайся, просыпайся.

Она не проснулась, но замолчала и дышала теперь ровно. Феликс аккуратно слез, посмотрел ещё некоторое время, но Китти лежала спокойно. Он собирался было отойти обратно, когда она снова заговорила:

— Это из-за меня так получилось с Лавандой. Если бы я тогда забрала её с собой из Ниргенда, всё, наверно, было бы совсем по-другому. А может, и не было бы. Никто теперь не скажет.

— Это ты сейчас в сознании говоришь? Или спишь?

— Я не сплю, — Китти открыла глаза. — Я что-то говорила?

— Ничего, ничего, — поспешно пробормотал Феликс. — Всё хорошо.

Она затихла и вела себя некоторое время спокойно, потом снова:

— Я пыталась предупредить Улю, что у Софи на него планы. Создала пустой аккаунт и написала с него в Ленте, в личку, потом сразу удалилась. Я попробовала намекнуть, что его убьют до утра, но он ничего не понял.

— Уля был дурак, — откликнулся Феликс. — Не нужно о нём, правда.

Китти не ответила. Через какое-то время попробовала поднять голову:

— Сибилла… Где Сибилла?

— Позвать её?

— Нет, не надо, — она снова положила голову на подушку. — Просто передай ей, что про пожар она угадала. Она сказала, что летально он закончится не для меня.

— Про пожар? — Феликс снова присел рядом.

— Я не рассказывала тебе про палисадник? Не рассказывала… За всем другим как-то забылось.

— А, ты про тот пожар у резиденции? — вспомнил Феликс.

— Я как раз подъехала, когда там всё полыхало, мне надо было поставить машину в гараж. Так что да, я его видела.

— Кого — его? — переспросил Феликс.

Но Китти уже снова заснула.

Она то затихала, то опять начинала говорить, называя всё новые и новые имена, и вновь затихала. Лучше бы она молчала, думал иногда Феликс: это начинало слишком напоминать генеральную исповедь. Но тут же понимал, что нет, лучше уж пусть говорит — всё лучше, чем эта безмолвная маска вместо лица. Несколько раз он одёргивал себя от того, чтоб растормошить, разбудить её. Не выдержав, ушёл на кухню: там сейчас была Сибилла.

Остановившись в шаге, Феликс вцепился в неё взглядом:

— Она же выздоровеет? — вполголоса, чтоб было неслышно за дверью. — Сибилла?

Та молчала и смотрела в другую сторону.

— Ты ведь знаешь на самом деле, — прошептал Феликс. — Почему нельзя узнать мне? Только это, ничего больше.

— Я не могу.

— Скажи мне, да или нет! — он рванулся к ней. — Я не требую никаких тайн, только да или нет!

— Я не могу тебе сказать, — твёрдо и как будто даже немного озлобленно повторила Сибилла.

Феликс сообразил, что хватает её за плечи (и даже, кажется, успел встряхнуть пару раз).

— Извини, — он тут же отпустил её, отступил в сторону. — Извини, это всё нервы… Хорошо, не надо про неё! Расскажи что-нибудь, что можешь. Может быть, вообще не про нас, не про наше время — просто что-нибудь. Всё равно, что.

Сибилла задумалась, сначала в минутной тревоге, потом лицо её просияло, будто она нашла что-то подходящее.

— Однажды, — заговорила она тихо, — моя прапрабабушка предсказывала будущее одному хорошему человеку. Он приехал в Ринордийск из другого места, чтобы строить там метро, — Сибилла неуверенно прервалась. — Помнишь, так хотели сделать?

Феликс, не глядя на неё, быстро кивнул.

— Бабушка предсказала, что его расстреляют, если он останется в Ринордийске, и сказала, что ему надо уехать. И он уехал, — Сибилла старательно улыбнулась. — Он вернулся домой, и у него всё было хорошо. Он стал талантливым и опытным инженером и создал много полезных вещей. У него было двое детей и много внуков, они все его очень любили. Он прожил долгую и счастливую жизнь… всё, что могло быть плохого, просто прошло мимо.

— Да? — Феликс напряжённо обернулся к ней. Сибилла закивала.

— Ну хоть у кого-то всё хорошо, — он тихо рассмеялся, пряча взгляд.

Сибилла приблизилась, сочувственно тронула его за руку. От её прикосновения он отдёрнулся так, будто оно грозило гибелью, чем-то ещё похуже. Он сам точно не знал, почему.

Сибилла посмотрела непонимающе и вопросительно покачала головой:

— Извини…

Феликс отвернулся:

— Ладно. Пойду.

Оставшись одна в приёмной, Китти рассудила, что до утра не так много и занялась упорядочиванием бумаг. Это было понятным и монотонным делом и помогло бы успокоиться.

В этот раз, поняла она, Софи всерьёз. Это не очередной список имён на память — она будет расчищать территорию. Начнёт, скорее всего, со сходок. Дальше — концентрическими кругами.

Она, конечно, передала часть имён Феликсу несколько часов назад, но что сделает Феликс? Что вообще кто-либо из них сделает, если уж совсем честно?

«А ты же могла, между прочим, — заметил знакомый ехидный голос. — Если не позволили обстоятельства дотянуться до револьвера, то чего стоило немного подтолкнуть расшатанную психику и получить… да хотя бы уголь-амулет? Ты ведь умеешь это, если постараешься».

Останавливало одно: Софи могла притворяться. В таком случае она, конечно, распознала бы малейшую попытку манипуляции. Китти бы рискнула, касайся дело только её самой, но оно касалось не только её.

Но если не манипуляция, не создание действительных помех… Что тогда? Отвлечь? Чем?

Идея с письмом поначалу показалась бесспорно бредовой, но уже через час Китти знала в достаточных подробностях, что должно содержаться в послании, чтобы переключить на него Софи, и примерно обрисовала в уме картину, как провернуть это дело технически.

Ещё вопрос — где написать. Дома безопаснее, но и менее выполнимо (должна же она спать хотя бы два-три часа в сутки, чтоб продолжать функционировать нормально). На работе, урывками в перерывах между заданиями — конечно, опасно, но вполне реалистично. Надо только быть очень осторожной…

Уже утром, на минуту выйдя из приёмной, Китти столкнулась взглядом с Андреем Кедровым. Он, разумеется, понял, что Китти была тут задолго до него, возможно, всю ночь, и, хотя обычно он первоклассно скрывал свою неприязнь, в этот раз она отчётливо высвечивалась на его лице. Китти даже захотелось сказать: «Господин Кедров, мы ни о чём не говорили и не строили против вас планов, у Софи очередная бессонница и, похоже, галлюцинации. Вам действительно так хочется лично разбираться с её галлюцинациями?»

Вместо этого она мило улыбнулась, проходя мимо него.

— Доброе утро, господин Кедров.

После нескольких часов бессмысленного хождения Феликс всё же придремал в старом кресле с плюшевой обивкой. Хоть оно было продавлено почти насквозь, в нём так мягко и уютно сиделось, что глаза закрылись сами собой.

Туда — невольно понесло туда, где всё было хорошо и просто, вопреки всем последним событиям, даже как-то независимо от них. Вот Ринордийск, вот его белые высотки, сверкающие на солнце окнами, электростанция, у которой они все собрались зачем-то. Вот Гречаев, Пряжнин, Рамишев с Пурпоровым и вся их компания Люди, а давайте взберёмся наверх: надо же нам всё-таки установить этот долбанный флаг. Вот и Лаванда со своим смешным браслетом из перьев. Эй, сестрёнка, ну хватит дуться в самом деле. Да, бывали у нас размолвки, как у всех людей, живущих под одной крышей. Но согласись, это были хорошие деньки. А компромат… связи с Нонине… может, фиг с этим? Давайте, как будто показалось — обходились же без этого раньше…

И тут Китти начала кашлять.

Она заходилась кашлем, как будто её душил кто-то. Феликса вмиг подкинуло из кресла.

— Китти! — он бросился к ней через комнату — Китти!

Он припал к ней, схватил за руки, понимая на краю сознания, что это бесполезно и не поможет. Что с ней делать — она же задыхается? Что вообще можно сделать, если человек задыхается, а рядом никого и ничего? Так бывало прежде, при Нонине, когда он мог почти не думать о Китти неделями и только иногда, глубокой ночью нападала вдруг единственная мысль: что если её вычислили сразу после Прямой линии, что если её уже нет или она сейчас в подвалах резиденции? И в этом не было ничего самоотверженно-гордого, только слепая чёрная паника, как будто кто-то крушит мир молотком.

— Китти… — повторил он.

— Открой окно, пожалуйста, — наконец смогла произнести она в перерыве между кашлем.

— Там мороз. Тебе нельзя.

— Откуда столько дыма…

— Дыма? — она перестала реагировать. — Так, подожди.

Феликс метнулся к окну, дёрнул несколько раз форточку; когда она не поддалась, выломал вместе с обледеневшей створкой, впустив в комнату режущий свежий воздух и россыпь снежинок. Отдёрнул вторую створку.

— Так лучше? — он повернулся к Китти. Та вдохнула, закрыла глаза:

— Спасибо, Феликс.

80

Он не стал отходить и прилёг рядом с ней. Время текло странно теперь, в забытьи отсчитывало часы и секунды, что расплавились в одну вязкую бредовую жижу и смешались друг с другом. Он делил теперь это время с Китти, как будто думал тем поделить и обезопасить другое, то проваливаясь в неглубокий сон, то просыпаясь и тревожно прислушиваясь — ему вдруг казалось, что она перестала дышать. Дышала, но слабо.

Ночь пройдёт, и они приедут. Они обязательно приедут. Такое не обсуждается, и в укрытии из сна и сумеречного жара можно ждать сколь угодно долго, целую вечность…

Ночь заглядывала в широкое окно, и вдалеке, в тёмной сини мерцали чужие огни, и где-то шумели машины большого города. В кухне был зажжён неяркий свет, от него становилось тесно и тепло.

Лето ещё не закончилось, и мама Китти уехала в отпуск на море — впервые за долгое время. Они были одни здесь.

— Извини, меня, кажется, понесло куда-то, — пробормотал Феликс. Он сидел боком за столом, крепко сжимая пальцы, чтоб они не дрожали. — Ещё не ложился почти все эти дни… Пока похороны, всё такое… Наверно, тоже влияет.

Китти — на другом краю кухни она смешивала какао в большой чашке — обернулась:

— Всё хорошо сейчас. Ни о чём не думай.

И глаза у неё большие и тёмные — такие, что испивают, поглощают в себя без остатка любую могилу, любую агонию.

Хорошо, что можно никуда теперь не идти, сколько бы ни продлилась ночь, когда бы ни наступило утро.

— Я убью её, — отчётливо проговорил Феликс. Горло на секунду снова сжалось, но он справился на этот раз, только прервался немного. — Пусть там все болтают, что достаточно, чтоб она ушла по закону. Но я клянусь, я убью Нонине. Так или иначе.

Китти бесшумно приблизилась, поставила полную чашку рядом с ним на стол. Запахло шоколадом.

— Выпей.

Она уже собиралась отойти, когда Феликс судорожно вцепился в её запястье:

— Но ты-то — ты не исчезнешь? Ты же всегда будешь тут, правда?

За ночью пришёл рассвет.

Феликс стоял у раскрытого окна, по инерции всматриваясь в серовато-белую даль. Утро не принесло изменений, только сделало вещи виднее и отчётливей. Теперь он глядел и понимал только, что от них нечего ждать больше.

В глубине дома пробили старые часы. Наверно, Сибилла завела их, чтоб оживить немного жилище.

— Феликс? — негромко позвала Китти. — Кажется, всё.

— Что всё? — он сделал вид, что не понял.

— Кажется, меня записали.

— С чего ты так решила?

— Я слышала, как бьют часы.

Феликс помотал головой:

— Я слышал, как бьют те. Это не они.

— Тогда… — она прервалась, — почему я не могу вдохнуть. Нет воздуха.

— Это от простуды, — Феликс подошёл к её койке. — Хочешь, выйдем на улицу?

Китти качнула головой:

— Я не смогу сейчас подняться.

— Я тебя вынесу.

— Ты меня уронишь.

— Я тебя вынесу, — упрямо повторил Феликс.

Она чуть заметно усмехнулась:

— Не придуривайся, доходяга…

Глаза её закатились.

— Не вздумай! — Феликс рывком поднял её, поддерживая под плечи, но Китти уже не дышала.

Он обхватил её, потащил к окну — там ведь воздух, много свежего воздуха, хоть что-то должно сейчас помочь! Шаг… другой… она же совсем не тяжёлая, почему так трудно дотянуть её даже туда, на такое небольшое расстояние…

Добравшись с ней до окна, Феликс, как мог, приподнял её, облокотил о подоконник. В лица им теперь бил летучий холод, но Китти, казалось, не собиралась больше вдыхать его.

Придерживая её, Феликс замер рядом.

Ну, дыши, ну, пожалуйста. Что мне сделать, чтоб ты дышала?

Она недовольно посмотрела на зверя, снова — на стражей поляны, что обвили кольцами тело человечицы, и нехотя сделала знак рукой. Переплетённые корни выпустили добычу, опали и медленно, шипя, начали уползать обратно под землю. На минуту в почве, где они прошли, оставались глубокие борозды, но и те скоро исчезали — будто не было.

Она подошла чуть ближе, чтобы посмотреть на человечицу. Та была без сознания, но жива. Скоро придёт в себя.

Она развернулась к чёрному зверю — нет, зверёнышу, младшему двойнику.

— Только ради тебя, — сказала она строго.

Зверь фыркнул, ткнулся носом в её ладонь и умчался вдаль, сквозь чащу леса.

Протянулось несколько минут бесконечности — и ему показалось, что… Нет, не показалось: её и вправду стало легче поддерживать, когда Китти оперлась ладонями о подоконник. Она открыла глаза, несколько раз бесшумно и глубоко вдохнула.

— Всё? — Феликс отводил чёрные пряди, упавшие ей на лицо, они не держались за ушами и падали обратно. — Всё нормально теперь? Да?

Китти не ответила сразу, потом тихо и внятно проговорила:

— Кто-то отпустил меня.

Ночь брела мимо них далеко за окном, за полоской рассвета, за мелким наставшим утром — огромная и равнодушная, а потому не желавшая зла: ей было не до жизни столь мелких существ. Бездонно-чёрная, она шла над покинутым миром, где только лёд и вечные снега, и где свирельщик из старой сказки никак не заканчивал своей древней колыбельной, и за ним тянулись олени и волки, песцы и белые зайцы; они двигались вместе по краю бессрочной зимы, но не знали, куда и зачем. В небе же замёрзшие белые звёзды светили тем, кто остался ещё в этом мире.

— Должно было быть сейчас, но кто-то меня отпустил, — задумчиво повторила Китти.

Феликс всё ещё аккуратно поддерживал её. Осторожно прижался сильнее:

— Не делай так больше. Никогда так больше не делай.

81

Он с наслаждением стянул промокший плащ, отметил, что в квартире тепло и вообще неплохо: Вайзонов держал всё на уровне, хотя сам редко тут появлялся. И уж по крайней мере, здесь можно было поговорить без опасений: в нейтральности прежде нейтральных территорий теперь возникали большие сомнения.

Вайзонов с доброжелательной безучастностью смотрел, как он неспешно располагался в кресле. Видимо, и сам — редкий случай — не торопился.

Он мельком заглянул в журналы на столике рядом, заговорщически улыбнулся:

— А между прочим, у меня хорошие новости.

— Так.

— Шелетов нашёл их!

— Да ладно, — без особого удивления произнёс Вайзонов.

— Почти у крайнего севера. Прослушивал линии и перехватил разговор — так что по крайней мере два номера у нас есть. Правда, в какой-то момент они разделились: один остался на месте, второй продвинулся на довольно порядочное расстояние… Но затем все воссоединились. Не могу предположить, что это было — может быть, разведка.

Вайзонов внимательно слушал.

— Это другие симки, правильно я понимаю? Тогда совершенно не очевидно, что это они.

— Кому ещё, — он добродушно отмахнулся. — В тех краях теперь пусто, человека не встретишь, а тем более с такими именами, обоих разом. Вообще странно всё это — там никого, здесь никого…

Белёсый туман распластался за стеклом, будто и не было дальше ничего в мире — никакой даже улицы и соседних домов. Только капли барабанили по карнизу.

С ленивым недоумением он пожал плечами:

— Пока ехал, не встретил ни одной машины, ни даже пешеходика. Куда-то же они деваются.

— На запад, — откликнулся Вайзонов.

— А?

— Они идут с востока на запад. Не останавливаясь, — пояснил Вайзонов. — Наверно, боятся что те будут и здесь.

Он помолчал. Сквозь неохоту всё же спросил:

— Так это правда — про тех?

Вайзонов кивнул.

— И кто они? По-прежнему неизвестно?

Тот неопределённо пожал плечами:

— Никто. Создания. Другие. Лаванда знает?

— Не думаю… Вообще не предполагаю, о чём она знает, — он покачал головой, раздражённо нахмурился. — Послушай, не кажется тебе порой, что мы попали в чей-то дурной сон? Все эти… пожары… Нашествия… непонятно кого. Зима вот эта… с ума сошедшая. Чтоб в январе — и весь месяц ливни, будто летом. Ты когда-нибудь видел такой январь?

82

Белая равнина раздалась без краёв и заполнила весь мир. Это не было областью, частью территории, частью чего-то на географической карте — это была безграничная и, наверно, бесконечная зима.

Где мы?

Где-то в нашей стране.

Иногда по пути им встречались посёлки, даже маленькие города — все, как один, безлюдные, заброшенные в сугробах. Где-то ещё работали фонари, и чёрные окна домов глядели на пустой в ночи перекрёсток. Чуть светилась хрусткая корка снега, и призрачно змеилась иногда дорожка в полусвете — это пробегала позёмка. Надо спешить, наверно, иначе не нагнать упущенное — слышишь, кто-то идёт впереди, там, где поворачивает, убегая вниз, трасса?

Нет… Только, как свистит ветер.

И если прислушаться — если прислушаться чутко-чутко, можно различить как звенит вместе с ним тонкая песня свирели. Она ведёт куда-то сквозь ночь, по краю мёрзлого белого света. Как думаешь, есть ещё в мире люди, кроме нас?

Думаю, где-то они есть.

Трасса бежит впереди. Наст держит хорошо, и наша дорога легка уже много дней. Мне только исподволь думается, что однажды она приведёт нас в мой кошмар — в тот из них, где можешь вечно брести сквозь снега и всё равно никуда не выйти. Если сами мы давно уже спим, это проще, чем кажется.

Не волнуйся, бензина хватит на целый перегон. А дальше — другой пункт, и, надеюсь, в нём будет заправка. Хорошо, что нам теперь не нужны деньги.

Иногда они видели, как сбоку от них маячат те, другие — чужеродные создания с металлическим отсветом по каркасу. Они сжигали леса и осушали реки, затянутые льдом, уничтожив же, двигались дальше. Однажды совсем рядом проплыл недорушенный ещё город. Существа дожирали его — высокие дома-башни складывались в гармошку и проваливались куда-то вниз.

Они тогда поспешили уехать.

Может быть, так и выглядит война?

Не знаю, Феликс. Не знаю.

Иногда попадались приземистые угловатые здания — заводы или железнодорожные депо. Они не работали, но в них можно было укрыться на время, а порою найти даже что-то полезное. Попадались телефоны и радио, но увы, они не работали, и по железнодорожным веткам никогда не проходил ни один состав. Только деревянные столбы начинали порой тянуться вдоль трассы, удерживая в снег и метель провода.

Казалось, в то время, когда мы встаём против одних, другие встают за нас. Казалось, это схватка не на жизнь, а на смерть, и что для нас всегда будет помощь, оттуда, откуда не ждали. Казалось, даже если конец — есть что-то, что подхватят другие, как знамя, подхватит сам мир.

Но мира нет, мы заброшены в пустоте, где только вечный дрейф наугад сквозь зиму. Никто не знает, что мы ещё здесь, и никому никакого дела.

Там должна быть звезда, в небе над трассой. Ты видишь её?

Нет. Но верю, что она там есть.

Мы едем в Ринордийск?

Да.

Мы туда доедем?

Пауза длинною в вечность.

Мы туда доедем?

Этого никто не скажет.

83

Что-то показалось ему здесь знакомым — что-то проскользнуло в воздухе, по лесным ветвям, так, что ещё чуть-чуть, и он узнал бы… Нет, ускользнуло.

(Да ничего не ускользнуло, он сам забыл. Только что почти помнил — и забыл).

Феликс завертел головой, будто попадись оно на глаза снова — и цепочка вмиг восстановится. Несколько елей вряд… Взгорок… Его пересекает тропка и уходит в лес, а там (сворачивает влево?) — он несколько спустился, чтоб посмотреть — да, сворачивает влево. Да, точно, вот такой плавной загогулиной.

Он уже был здесь.

Феликс знал, впрочем, что подобные эффекты часто объясняются каким-то сбоем в мозгу и совсем не имеют отношения к реальности. Либо же можно предположить, что они запутались где-то в дороге и действительно проезжают дважды по тому же месту — как больше нравится.

Но нет, «воспоминание» никак не связывалось с последними днями, а скорее, относилось к временам более ранним — как будто что-то из студенчества. Тоже была зима, и точно так же был заснежен лес…

Ну, тут можно было уже самому посмеяться над собой: ты, в студенчестве, зимой в настоящем лесу? Парень, да ты из Ринордийска выезжал несколько раз за всю жизнь: один раз в Юмоборск — познакомиться с кузиной Лав и взглянуть, как ей там живётся с опекунами, и два-три раза ещё с родителями, по каким-то дальним родственникам. Всё это летом и уж, конечно, по городам, а не в такие леса.

Феликс ещё раз оглядел местность, с недовольством отвернулся: он и сам не знал теперь, почудилось ему или нет. Деревья, тропа, электровышка, трасса — из всего этого, конечно, никакие ориентиры.

Электровышка?

Он замер, уставился на неё — вполне типовое металлическое сооружение. Такие не встречались им, понял Феликс, огромное количество времени, как что-то из другого, ушедшего уже мира.

Он огляделся: такие же виднелись правее и левее вдоль трассы. Внизу каждая опора была обведена двумя жёлтыми полосами.

«Дóма!» — завопил инстинкт раньше всех рассуждений. Феликс отвесил ему подзатыльник, чтоб не ликовал раньше времени. В конце концов, мало ли, где ещё такие вышки…

Жёлтые полосы — это было изобретение Нонине. Так должны были отмечаться линии электропередач, построенные при ней и с её подачи. В столичном регионе действительно одно время развернулось строительство, но дальше не продвинулось: у великой правительницы вдруг нашлось множество куда более важных дел. И уж конечно, дела поважнее были у госпожи Мондалевой.

«Дома?» — тихо, с опаской поглядывая, повторил инстинкт.

Феликс поднялся обратно к трассе.

— Китти? Можешь взглянуть на одну штуку?

Китти, хотя была бледнее и немногословнее, чем обычно, уже полностью вошла в норму и по снежным завалам спустилась непринуждённо, будто всю жизнь так и ходила.

Он указал на вышку и на полосы:

— Что думаешь?

— Явно из линий Нонине, — чему-то хмурясь, она взглянула на Феликса. — Думаешь, мы под Ринордийском?

— Я, конечно, не знаю точно, — он быстро и нервно пожал плечами. — Но мне кажется, я видел это место. Вспомнил! На практике, на втором курсе, когда нужно было написать репортаж на местности. У меня тогда был ринордийский регион — помнишь, я ещё предлагал тебе поменяться? Я почти уверен, что это у какого-то посёлка под столицей.

Зрачки Китти сузились до точек.

— У какого именно?

— Не помню… — пробормотал он. — Не помню, я мотался от одного к другому по нескольку раз на дню! Как я могу помнить? Но знаешь? Я чувствую, что он где-то близко, Ринордийск. Как будто что-то такое в воздухе.

Китти медленно кивнула:

— Да. Я тоже чувствую.

— Ты тоже?

Феликс замер, затем метнулся к внедорожнику, что стоял у поворота на просеку.

— Надо им сказать…

— Подожди, — Китти не двинулась с места. — Что ты им хочешь сказать? Что здесь электровышки с жёлтыми полосками, а у нас какое-то там чувство?

Феликс удивлённо взглянул на неё.

— Мы даже не знаем, в какой стороне город, — заключила Китти.

— Почему не попробовать в разные? — он мотнул головой. — Мы наугад исколесили полстраны, неужели сейчас не выберемся к Ринордийску, когда он от нас в шаге?

— Просто потому что…

На трассе послышался шум авто.

Оба, не сговариваясь, бросились обратно к машине через глубокий снег. Он осыпался, норовил ухватить и не давал двигаться быстро — как в тягучем сне, когда убегаешь от кого-то. Феликс держал в уме, что надо ещё успеть дать сигнал внедорожнику, но на полпути тот и так промчался слева от них — видимо, устремился в лес.

Наконец, вскарабкались по насыпи. Их машина стояла на обочине, носом к дороге. Шум стал куда явственнее и звучал гораздо ближе. Похоже, авто было несколько.

Китти дала задний ход, и они скатились с трассы. Машина несколько раз подпрыгнула, замедлилась. С боков промелькнуло несколько деревьев, позади они уже смыкались стеной. Здесь Китти заглушила мотор. Прятаться лучше было поздно.

Наверху, на трассе промелькнули одни только чёрные верхушки. Проедут, на секунду зародилась мысль. Проедут и не заметят. Или это вообще не они. Авто затормозили.

— Глянь-ка! Это что? — хлопнули двери и раздался незнакомый голос.

Следы, вспомнил Феликс. Их и в снегопад не успело бы засыпать так скоро, а день как назло стоял ясный и солнечный, ни снежинки с неба.

— Какая-то зверюга пробежала. Или съехали с трассы.

— Подойдём, посмотрим, — вмешался третий.

Китти, не глядя, выхватила из бардачка пистолет и передёрнула затвор. Пристально и напряжённо она всматривалась поверх насыпи, где встали машины. Феликс ещё не видел у неё такого взгляда: будто автомат для ликвидации, стрелять будет без всяких раздумий, потому что наверху — враги и только враги.

— Если съехали, то давно чешут по лесу, я не слышу здесь никого мотора. На них скорее выйдут на той стороне.

— А если они сейчас стоят под насыпью?

Спустятся, промелькнуло в голове. Даже если бросить машину и попытаться скрыться, всё равно далеко не уйдёшь, и они это, конечно, поймут.

— Ну не совсем же они дебилы. Пойди посмотри, если хочешь.

— Нет, проверить, разумеется, всегда надо… — отозвался самый первый. — Стой! Это что? Слышите?

— Это выше по трассе! Они въехали сюда, а не съезжали.

— Погнали тогда!

Авто быстро умчались дальше — по следам, оставленным обеими машинами, в ту сторону, из которой они вели. Возле просеки, судя по звуку, даже не остановились.

Китти забросила пистолет обратно, выдохнула, на секунду прикрыв глаза.

— Вот поэтому.

Когда она открыла глаза, взгляд был уже привычным и нормальным.

— Хорошо иногда быть дебилом, — полушёпотом прокомментировал Феликс. Он всё оглядывал небо над насыпью — ярко-голубое до рези.

Вскорости вернулся внедорожник. Из него высыпали и о чём-то спорили, но ближе пока не подходили.

— Их здесь сейчас на каждом шагу, — глухо проговорила Китти. — Было бы странно думать, что нас так просто пропустят.

— А если попробовать просочиться незаметно? Не в ряд же они по всему периметру.

У внедорожника всё ещё спорили. Похоже, Рамишев и Пурпоров никак не могли договориться, кому подойти ко второй машине, пока Сибилла, стоя в сторонке, взирала на обоих.

— По крайней мере, по ту сторону леса нас ждут точно так же, — Китти не отрывала взгляда от компании. — Не исключаю, что мы в кольце.

— Слушай, — Феликс развернулся к ней. — Я знаю эти места. Там в лесу тропа поворачивает налево и, сколько мне помнится, ведёт к посёлку, он не так далеко. Могу сходить на разведку и посмотреть. Если в посёлке их нет, сможем остановиться там.

— Феликс… — устало произнесла Китти.

— Послушай, я не мальчик-подросток, который нарывается на приключения! Я уже немножко соображаю, что я могу сделать, а чего нет. И вот это, я тебе говорю, я могу сделать. Не стоять же нам у трассы, в конце концов. Проехали эти — проедут и ещё.

Китти опять смотрела с тем странным выражением, будто он причинял ей какой-то дискомфорт.

— Хорошо, — сказала она наконец, отвернувшись. — Если остальные не против, я не возражаю.

Пурпоров отошёл от внедорожника и медленно, по снегу начал приближаться к ним.

Феликс уже подался было из машины, но вспомнил кое-что немаловажное.

— Тебе же пистолет сейчас не нужен? — спросил он.

— Зачем тебе?

— Если не получится уйти. Ну… чтоб по-быстрому.

— А ты выстрелишь? — Китти покосилась с холодным любопытством, покачала головой. — Ты не выстрелишь, это сложно. Возьми лучше это.

Не глядя, она вложила ему в пальцы что-то маленькое и холодное. Феликс посмотрел: это был небольшой пузырёк, как из-под растворителя.

— Ацетон? — фыркнул Феликс.

— Тебе не всё равно, что это? — Китти нарочито не оборачивалась и мрачно смотрела вперёд. — Полминуты. Только залпом.

— Огромное спасибо, это лучший подарок в моей жизни, — язвительно протянул он.

— Тебя никто не заставляет.

— Нет, Китти, серьёзно, спасибо, — он опустил руку в карман и приоткрыл дверь наружу. — Но вообще я скоро буду.

84

Китти стояла возле своей машины, положив локти на крышу и спрятав нос и подбородок в складках рукавов. Глаза же были открыты и внимательно высматривали поверх. Несмотря на холод, она так стояла уже довольно долго.

Сибилла сначала наблюдала за ней, колеблясь, подойти ли ближе, но всё же решилась.

— Он вернётся, — она неуверенно улыбнулась Китти. — Он сейчас уже скоро вернётся.

— Сибилла. Я же просила больше не предсказывать мне.

Она запнулась:

— Но… ты так волнуешься…

— Может быть, — Китти подняла голову. Глаза её были холодные и отстранённые, как лаковый кабинетный глянец. — Но с чего волнуешься ты? План не срабатывает? Или срабатывает слишком хорошо?

— Ты о чём? — пробормотала Сибилла.

Китти выпрямилась, плавно обогнула машину.

— Это ведь ты нас сдала. Тот человек, от которого они всегда знали о наших передвижениях. От кого они знают теперь, что мы под Ринордийском. Это ведь ты.

— Почему… Нет, — Сибилла невольно попятилась.

— Ты нашла нас в Истрицке, когда мы только туда въехали. Ты зачем-то выехала оттуда с нами, хотя тебе ничего не грозило. Ты отправилась с нами и из Каталёва, хотя Булова уговаривала тебя остаться… Дайте догадаться, кто ещё мог уведомить их о нашем местонахождении, когда на всём пути нам не встретилось ни одного человека.

— Но это не я, — Сибилла покачала головой. — Ведь я точно так же не представляла, где мы…

— Если не ты, то кто?

— Я не знаю…

— Правильно, потому что никто, кроме тебя.

— Но это не я! — вскрикнула Сибилла. — Как мне доказать, что это не я!

Обернулись даже стоявшие у внедорожника Рамишев и Пурпоров.

Китти замолчала, резко потёрла правый висок, будто у неё вдруг заболела голова.

— Извини, — пробормотала она, не глядя на Сибиллу. Быстро обошла машину. — Извини, у меня крыша едет в последнее время.

Она открыла дверь на заднее сидение, скрылась внутри салона.

Сибилла постояла немного рядом, всё же открыла дверь со своей стороны.

— Можно?

Китти кивнула. Она сидела, сгорбившись, и угрюмо куталась в поднятый воротник.

— С тобой что-то странное происходит, — проговорила Сибилла.

— Давно заметно?

— Нет… Не очень.

— Сдаю потихоньку. Вот что значит отсутствие тренировки. С Софи бы такое не прокатило.

— Ты пытаешься взять на себя слишком многое, — произнесла Сибилла. — Госпожа Булова тогда сказала тебя правильно.

— Но разве я… Разве я могу иначе?

Она вынырнула из воротника и, мельком глянув на Сибиллу, снова отвернулась.

— Я помню, когда мы вернулись в Ринордийск… Нет, позже, когда родители развелись. Я ходила тогда по улицам. Там, где меня никто не знает. У железнодорожного моста. Там, где обелиск. Я понимала, что могу поменять паспорт. И что это ничего не изменит. Что сколько бы я не убегала по этим улицам, я никогда не убегу. Они слишком хорошо меня помнят. Я могу лгать кому угодно, но не им. И не себе. Все вокруг… Те, кто хорошо относились, я имею в виду. Все они говорили: «ну это же только фамилия, не имеет никакого значения». Но я-то знала, — она посмотрела на Сибиллу и вновь приложила пальцы к виску, — что он здесь. И что мне от этого никуда не деться.

Поняв, что она не собирается говорить дальше, Сибилла придвинулась чуть ближе.

— Ты никому не рассказывала об этом? — Китти коротко качнула головой. — Может, тебе было бы легче?

— Кому бы я сказала? — Китти искривила уголки губ. — Феликсу? Будто я не вижу, как он смотрит на меня даже сейчас. Что бы он там ни говорил. У него каждая эмоция на лице написана. Никогда не умел притворяться по-настоящему.

— Он очень беспокоился, когда ты болела, — заметила Сибилла. — И боялся, что ты не дождёшься, когда они приедут. Он один раз рассказал мне, что ты ему обещала никогда не исчезнуть. И говорил, что ты, конечно, сдержишь обещание, — она неуверенно помолчала. — А ты правда что-то такое обещала?

Китти тревожно и сосредоточенно нахмурилась, будто пыталась припомнить, чего не было в её памяти.

— Это после похорон Роткрафтова, — произнесла она наконец. — У него, считай, нервный срыв был. Что я должна была сказать — что это не от меня зависит?

— Но значит, ты нужна ему. И мне. А ведь мы тебя знаем.

Китти холодно улыбнулась:

— Ему — и, кстати, тебе — лучше бы держаться от меня подальше. Пока я ещё могу контролировать свои действия. Что, как видишь, уже не всегда получается.

Она достала из-за пазухи пистолет, с интересом повертела его в руках.

— Знаешь, я никогда не стреляла по людям. Только по мишенькам. Иногда задумываюсь, как это могло бы быть. Скорее всего, однажды я просто раскрою им себе черепушку, и на этом всё закончится.

— Китти, — Сибилла протянула было руку к ней, но она отстранилась к дверце. — У каждого есть своя тень за плечами. У любого человека, это правда. Твоя просто носит определённое лицо и имя. Это, наверно, даже чем-то удобно, — она попыталась улыбнуться.

— Да, я знаю, — Китти кивнула. — Я всё это знаю, Сибилла. Я просто устала.

Обе замолчали. Через лобовое стекло чуть размыто виднелся лес, заснеженные ёлки, кусочек неба над ними. На изгибе тропы вдалеке показалась фигура. Неловко, но очень упорно она приближалась. Китти тут же подобралась и внимательно всмотрелась.

— Наконец, — она вынырнула из машины наружу, подождала, пока фигура приблизится. — Ну что?

— Ну подожди, дай хоть отогреюсь, — бросил Феликс. Открыв дверь, он бухнулся на переднее пассажирское и с минуту просто шумно втягивал воздух, восстанавливая дыхание.

Китти села за руль, открыла бардачок. Взглядом указала на зеленоватую бутылку внутри.

— Эту гадость сама пей, — пробормотал Феликс и, глубоко вдохнув ещё раз, выпалил. — Ихтамнет.

Китти вопросительно подняла брови.

Он повторил отчётливее:

— Их. Там. Нет.

85

Они уходили вверх по узкой тропе, всё дальше и дальше — к вершинам, скрытым пеленой тумана. Первые несли что-то, похожее на флаг, отсюда не разобрать было, какого цвета. Их шатало и сносило ветром — туда, где по бокам от тропы разверзалась бездна, и острые камни, осыпаясь из-под ног, летели в неё, чтобы исчезнуть бесследно. Чем дальше, тем гуще становился туман и делалась уже, терялась из вида извилистая тропинка над пропастью.

— В этом они все, — протянула стоявшая у неё за спиной Софи. — Взять себе флагом красное платье когда-то жившей шлюхи и идти под ним против всего, пока не упадут.

— Но куда они? — проговорила Лаванда. — Ведь там… ничего нет. Там только туман.

— Именно так. Туман жизненно необходим всем в их роде. Пока он не даёт им рассмотреть, они могут идти вперёд — к какой-то свободе, к какому-то свету. Спроси их, что это — и они не ответят.

Ветер злился на этих утёсах. Он яростно трепал крысиный плащ Софи и птичьи перья в браслете Лаванды.

— Они поют? — Лаванда прислушалась и уловила тихий, почти сливавшийся с ветром мотив.

— Это песня у них в голове, — снисходительно пояснила Софи. — Когда-то она двигала города и страны, теперь же это просто старая ветошь. Она обещает им лучший мир, который они никогда не сумеют построить.

— Там только пусто, — тихо повторила Лаванда. — Зачем им эта пустота в тумане? Почему они не возьмут моего солнца?

На вершине ветер ходил вольно и беспрепятственно. Ничто здесь не прерывало его одинокий свист.

Феликс остановился у самого края, окинул взглядом окрестности. Открывавшийся вид одновременно восхищал и разочаровывал. Под холмом разворачивались снежные поля и холмы поменьше, все в застывшем немом величии, местами их опушала кромка леса, в отдалении различались грубые постройки и даже, кажется, замёрзшая речка. Но никакого признака города, никаких огней на горизонте — ничего такого.

Он оглянулся на своих спутников. Пурпоров стоял почти рядом, Рамишев и Сибилла — чуть подальше, держась за руки (Рамишев помогал ей взбираться по крутому склону, когда они поднимались).

Первая вылазка, столь ловкая и удачная, так вдохновила его, что захотелось повторить, и он позвал их с собой на холм, как только добрались до посёлка и немного перевели дух. Если Ринордийск близко, заключил Феликс, уж с высоты-то мы должны будем его увидеть. (Китти отказалась, сославшись на то, что несколько приведёт в порядок стоянку и, по возможности, поищет всякие полезности).

Ну вот, пожалуйста, твоя вершина. Ничего там нет.

Или нет, погодите, вон там у горизонта… Он напряг зрение, рассмотрел на секунду какие-то белые зазубрины, но те сразу расплылись.

Феликс недовольно мотнул головой, всмотрелся вновь, не так пристально.

Не хотелось признавать, что там нет города. Не просто не хотелось — казалось неправильным, немыслимым, какой-то глупой ошибкой. И следом же будто приобнял кто-то, незримо и тепло, легонько погладил по плечам — эдакое без слов выраженное «я здесь».

Он с неуверенностью вновь оглянулся на компанию.

— Думаю, он там, — Феликс небрежно махнул в сторону горизонта. — Просто день, днём видно хуже. Была бы сейчас ночь — мы бы обязательно заметили огни.

Они молчали и смотрели недоверчиво, даже как будто немного с обидой, что он разочаровал их.

— Не верите? — пробормотал он, отводя взгляд. — Ну да, ваше полное право, конечно.

— Я на самом деле тоже думаю, что он там, — подала голос Сибилла.

Феликс резко обернулся к ней:

— Ты тоже чувствуешь? Что-то такое?

— Нет… Но я верю, что чувствуешь ты.

«Спасибо тебе, — не сказал он, лишь кивнув и прикрыв глаза, — спасибо тебе, странная девочка, с которой мы едва знакомы месяца три, чуть больше. Хоть кто-то ещё в меня верит».

Захотелось вдруг отойти с ней в сторонку, где ветер не перебивал бы каждое слово, и рассказать всё с начала и до конца: о борьбе за свободу — где-нибудь, когда-нибудь, о лезвиях-словах, повисших глубокой ночью бессмысленными обрывками ваты (пожалуй, ещё сигарету), о том, чем пахнут старые газетные вырезки, и как блистает солнце на ободке бокала — коктейль голубой, как голубое небо, рассказать о Ринордийске, в котором она никогда не бывала, о его тонких шпилях и башнях, за которыми встаёт рассвет, о том, как хорош прохладный весенний день, в который не жаль и умереть (или это только так кажется), и о том, как на зимних улицах, будто свечи, горят озябшие фонари сквозь вихри метели…

Ладно, хватит пафоса. Всё уже сделано до нас.

— Два на два, стало быть, — скептично и насмешливо протянул Феликс. — Ну что, возвращаемся? У нас ведь ещё один человек.

Когда он вошёл в помещение, Китти в накинутом на плечи пальто, опустившись перед железной печкой, что-то методично сжигала. Глаза её остановились и смотрели в полыхающее чрево, лицо же в отсветах пламени было совсем белым.

Феликс обошёл её сбоку.

— Китти? Что ты сжигаешь.

— Всякий мусор. Тут плохо с топливом.

Подозрение, нелепое и непонятно как возникшее, показалось вдруг не подозрением, а совершенно правильной догадкой.

— Что ты сжигаешь!? — Феликс быстро шагнул к ней и остановился.

Китти подняла голову, дёрнула уголками губ. Какое-то тёмное удовлетворение залегло в её глазах — будто она поняла, о чём он подумал, но специально медлила с ответом.

— Распечатки в соседней комнате. В папке с документами, — сказала она наконец. — Уж наверно, я бы обсудила с тобой, если бы решила их сжечь.

— Вот это оставь, пожалуйста, — отрезал Феликс, отойдя в сторону. — Мы не для того столько скрывались, чтоб под конец пути всё просто сжечь.

— Ты так уверен, что под конец?

— Мы нашли, где Ринордийск.

Он рассказал. Китти слушала внимательно, не перебивая.

— Никто его не видел, — задумчиво заключила она в итоге.

— Но я чувствую, что он там.

— Вопрос жизни и смерти, Феликс, — Китти смотрела на него в упор тёмными, почти почерневшими глазами. — И не только твоих. Можешь ты доверять этому своему чувству настолько?

— Да!

Она смотрела ещё несколько секунд, затем кивнула:

— Хорошо. Я нашла целых две канистры с бензином. Не слишком много, но на какое-то время хватит.

— А еда?

— Еды нет, — ответил она невозмутимо. Взглянула на окно, где начинал сереть коротенький день.

— Мы выдвинемся отсюда, когда стемнеет. Моя машина поедет первой. Я буду вести, а ты — говорить, куда. Пойдёт?

86

— Так значит, выходит — если, конечно, мы верим Шелетову — что мы можем встречать их здесь уже этим вечером, — он предупреждающе перехватил взгляд Дукатова. — Разумеется-разумеется, не прямо здесь. Я говорил, скорее, про какой-нибудь неброский уголок, где мы наконец сможем нормально поговорить.

— Что, они правда под Ринордийском? — Дукатов недоверчиво сощурился. — Не понимаю такого изврата логики.

— Мне самому странно… Скрываться по всей стране, чтоб в итоге вернуться прямиком сюда… Но если по Шелетову, то получается, всё так.

Дукатов оглядел всех остальных:

— Мне одному кажется, что этот Шелетов давно импровизирует на тему? Я бы взглянул хоть на одно свидетельство, что он не тыкает случайно в карту.

— Я тоже иногда сомневаюсь… Однако ничего невозможного в том, чтоб им вернуться, откровенно, не вижу. Что до логики — думаю, скоро сможем поинтересоваться у них самих. Я всё же рассчитываю, что здесь, под столицей шелетовским не составит труда на них выйти…

— Безусловно, им не составит, — сказал Шелетов собственной персоной.

Все даже подпрыгнули слегка и тут же сделали вид, что ничего подобного не было.

Шелетов стоял у дверей и поглядывал на всех с любопытством и интересом. Он был не слишком высок, одет в серый потрёпанный пиджак и довольно мало походил на ссо-шника (как всё ещё звали людей его когорты, хотя никакого ССО уже больше полувека не существовало). Хуже всего — было непонятно, как долго он здесь стоит.

— А, господин Шелетов, — он улыбнулся и чуть привстал навстречу. — Вы извините, я не подумал, что вы будете нас подслушивать.

— Вот ещё, подслушивать, — тот отодвинулся от входа, прошёл к свободному месту рядом. — Когда говорят о своём, говорят тише и как минимум закрывают двери. А так ни о каком подслушивании и речи быть не может.

Каждое движение он производил не то что неохотно, но с какой-то ленцой. Сев, с тем же интересом оглядел присутствующих.

— Думаю, самое время определяться с планами, господа.

— Да? — с вежливым вопросом он посмотрел на Шелетова.

— Что конкретно вы хотите получить. Как понимаете, теперь мы можем сопровождать их на всём пути вплоть до главных улиц Ринордийска. Но я слышал, вы изъявляли желание обо всём поговорить. Тогда, разумеется, не следует доводить до города. Какое-нибудь местечко за окраиной подойдёт для такого случая куда больше. Почему не в городе — вы прекрасно знаете, слухи распространяются быстро даже сейчас, а госпожа Мондалева, конечно, безмерно занята, но всё же не спит.

— Остаётся признать, что вы, несомненно, правы.

Шелетов коротко кивнул, будто возражений и быть не могло.

— Теперь вопрос второй: нужны ли вам непременно все или кто-то в особенности?

Он помедлил, переглянулся с Вайзоновым и кратко с Дукатовым:

— Видите ли, в чём дело…

Мглистая темнота неслась над взбитыми сугробами. Ветер свистел и бился в окно сбоку.

— Всё ещё прямо?

— Да.

Феликс даже привстал, сколько позволяло сиденье, навстречу вечеру и горизонту — так ему казалось ближе. Они мчались полями.

Китти неожиданно затормозила.

— В чём дело?

— Речка. Надо поискать мост.

Он приподнялся (при остановке даже швырнуло в кресло), постарался разглядеть, что она увидела.

— Может, так, по льду? Февраль всё-таки.

— Мы ещё — может, — она кивнула куда-то назад. — А вот они вряд ли.

Феликс оглянулся на видневшийся позади внедорожник. Тот неуверенно рокотал на одном месте.

— Ладно…

Поначалу казалось, всё просто: они только отдалялись правее и правее, не составит труда потом вернуться. Но вскоре пришлось сделать огромный крюк, так вильнуло русло, за ним — ещё один, направление так и не выровнялось после него. Казалось, река теснит их, отдавливает назад, совсем в другую сторону.

Наконец неясной тенью пролёг мост.

— Здесь!

Машина, неловко переваливаясь, пересчитала каждое из брёвен. Несколько из них угрожающе скрипнуло, но не больше.

Китти остановилась:

— Куда теперь?

Куда… Он оглядел призрачную белизну, что вдруг расстелилась во все стороны. Понял, что не знает.

Не чувствует больше.

С чего он вообще взял, что что-то там чувствует!

Китти смотрела на него, не мигая. Если она хоть что-то сейчас скажет, подумал Феликс, он не сможет больше вообще ничего.

— Подожди, — попросил он.

В тишине застыл на мгновенье звенящий ступор, затем отступил, дал место ощущениям и мыслям. Ну, конечно, как это он потерял…

— Прямо, — Феликс вздохнул с облегчением. — Прямо и чуть-чуть влево.

Там, впереди город по-прежнему сверкал огнями, невидимыми за горизонтом.

Они проехали больше половины, когда Китти зачем-то сбавила скорость.

— Слышишь?

Феликс дёрнулся было сказать, что нет, но тут же услышал и сам.

— Моторы?

— Перед нами, — Китти кратко обернулась. — Да?

Не дожидаясь ответа, она резко взяла влево.

Звук затих, растворившись в уходящих сугробах по правую руку.

— Это, может, и просто кто-нибудь, — пробормотал Феликс.

— На полях? Сейчас?

— Мало ли, — он упрямо пожал плечами.

Вскоре однако шум раздался уже с другой стороны.

— Нашествие, — тихо хмыкнула Китти и повернула ещё больше. Теперь они ехали скорее налево, чем к городу, перпендикулярно тому, что было нужно.

Но звуки на этот раз не пропали надолго. Они возникли снова: один, два… нет, собьёшься считать, сколько моторов: они менялись, одни выдвигались вперёд, другие скрывались на время и вновь возникали, затмевая первые. Казалось, минута за минутой они звучали ближе.

Феликс напряжённо вслушался.

— Они нас видят, что ли?

— Вполне возможно, — Китти не отрывалась от дороги. — Засекли.

Она вела машину в сторону и, понял Феликс, наперерез, по чуть-чуть, но продвигаясь вперёд. Если успеть обойти их и разминуться, до того, как те успеют подобраться слишком близко…

Шум раздался слева. Следом же выросло на рыхлом снегу несколько чёрных металлических морд.

Китти на всём ходу развернула машину, подняв клубы снега, и погнала обратно. Внедорожник, которому они успели просигналить на ходу, подался за ними, в сторону от города.

Какое-то время проехали свободно. Сугробы взметались и падали, пятна от фар прыгали по ним, как испуганные зверёныши, но казалось даже, что удалось оторваться.

— Если сейчас по большой дуге. Сможешь потом найти путь?

— Естественно.

Естественно — сейчас он, наверно, смог бы что угодно, найти город вслепую за сотню километров или выйти одному против всех них, если сложатся обстоятельства. Злобная ярость наполняла его и придавала столько сил, сколько он не помнил в себе за все последние месяцы.

Они продвинулись далеко вглубь полей — с полчаса или больше шли по линии реки, не приближаясь однако к ней вплотную.

— Мы сейчас отдаляемся, если что.

— Я понимаю. Хочу попробовать зайти с севера.

Чужие фары пробили темноту и замельтешили в отдалении хаотичными всполохами.

— Они за рекой! — возвестил Феликс.

Машина вильнула в сторону, и тут же нагрянул встречный рёв моторов. От него путь вынужденно вёл на запад — снова к городу и в лапы ловушки.

Китти резко отвела машину по дуге, притормозила.

— Так, стоп. Сейчас начнём метаться, хуже некуда.

Оба замерли. Затаив дыхание, они напряжённо вслушивались.

— Они везде что ли? — прошептал Феликс.

Китти неохотно кивнула:

— Кажется, мы в петле. Попались, как идиоты.

Рядом затормозил внедорожник. Вспыхнул фарами, его дверца открылась. Китти, вздохнув, отстегнула ремень и вышла сама. Феликс вынырнул вслед за ней.

— У нас бензин кончается, — сообщил Пурпоров, быстро подходя к Китти.

— Знаю. У нас тоже.

Из внедорожника выкарабкались Рамишев и Сибилла.

— И что теперь? Даже если зальём из канистр всё, что есть, на все эти круги не хватит. Там на путь по прямой до Ринордийска, не больше.

— Можем ещё отступить, — без интонаций произнесла Китти.

— Зачем, куда отступить? — вскинулся Феликс, но его никто не услышал.

— Но куда? — Пурпоров повёл рукой. — Последнее поселение было давно, туда не хватит уж точно. И там же ведь тоже больше нет бензина?

— Нет. Мы весь забрали.

— А где он есть, мы не знаем и не доберёмся.

— Хорошо, чего ты хочешь от меня? — Китти не смотрела на Пурпорова или на кого-то ещё, она смотрела в снег. — Чтоб я материализовала бензин в баках? Или посёлок поблизости? А, чтобы они оттуда ушли?

Она двинулась куда-то прочь от машины:

— Хорошо, сейчас скажу, чтоб расступились и пропустили нас.

Феликс успел схватить её за руку.

— Ты что, с ума сошла?

— Ну вот, господин Пурпоров считает, что это входит в мои возможности, — Китти приостановилась. — Жаль только, значок дежурного я успела сжечь. Но думаю, мне и так поверят.

Феликс кинул взгляд на Пурпорова:

— Что ты молчишь, скажи ей!

Тот только потерянно развёл руками:

— Но я реально не знаю, я просто хочу понять, что делать…

— Вот именно, — Китти невозмутимо кивнула. — Поэтому я пойду и спрошу у них.

— Нет, пойду как раз я, если ты отдашь мне пистолет, — сорвался Феликс. — Они мои естественные враги, а не кто-нибудь!

— Люди… — Рамишев уже неопределённое время пытался привлечь всеобщее внимание. — Люди, люди!

Все наконец посмотрели на него.

— Я только хотел сказать, там стоят какие-то постройки, — Рамишев неуверенно махнул рукой.

В той стороне, куда он показывал, дальше на юг, из снега высились невзрачные угловатые контуры. Одно крупное строение, видимо, было основным, рядом теснилось ещё несколько, поменьше.

— На посёлок не очень похоже, но всё-таки… хоть что-то, — пояснил Рамишев.

— Спасибо, Витик, — Китти кивнула ему. — Едем туда.

87

«Зачем я здесь?»

Собор наискось просвечивали лучи, но всё же тут было затенено, и галереи уходили в полумрак и сепию. Витражи, напротив, сияли, возгораясь на лучах алым, золотистым или зелёным. Фигуры были переменчивы: недвижно смотрящие перед собой, они, казалось, скашивали вдруг взгляд и тихо следили, что ты, как будешь делать, уголки же губ оказывались изогнутыми вверх или вниз — совсем немножко, можно и не заметить — да в следующую секунду уже и не было видно.

Лаванда двинулась вперёд неспешно, как в музее. Витражи нравились ей: им казалось, что они о чём-то ей рассказывали. На одном она заметила давешнюю человечицу в маковом: она тащила куда-то свой флаг, медленно уходя к горизонту, но не сумев глядеть на него. Глупая.

На других расплясывали невиданные диковинные звери и все косили глазом, все посматривали, глядит ли она, когда проходит мимо. Но больше привлекала волна — огромная, из куска чистого, но непрозрачного синего стекла, в котором свет застыл, заставив застыть мгновенье вместе с собой. «Из века в век, — прочитала Лаванда в рукописной книге на столике под витражом, — всевозможные ясновидцы и предсказатели уделяли катакомбам повышенное внимание, приписывая им особую важность и даже роковое значение в жизни столицы. Так, подземные реки, будучи потревожены…»

Страница закончилась, и Лаванда перевернула лист, но буквы там расплющились, стали жирными и непонятными, будто на них пролили что-то. Лаванда недовольно отвернулась и сделала вид, что ничего не случилось.

Она видела великанов, раззявленными ртами уставленных в небо, и созданий юрких и незаметных, как переливы вечернего огня. Правители сидели на престолах чопорно и строго, они не могли покинуть раз данное место и глядели с жадностью и упрёком, пока она проходила среди них под лучистой короной.

Здесь больше не было масок, но лица оставались неузнанными, вытянутые и озарённые в изменчивом свете — хотя казалось, всех их откуда-то помнишь, некоторые промелькнули в давнем забытом сне, другие жили с тобой бок о бок или стояли когда-то над самой колыбелью мира.

Лаванда пришла не за ними. В Сокольском соборе ей нужен был ответ на один только вопрос. Она миновала витражи, улыбавшиеся вслед затаёнными оскалами — дальше, к концу галереи, где за светло-мраморной колонной путь сворачивал вправо, уводя с собой свет. Напротив же колонны, в нише, куда не доставали искосые лучи, покоился ещё один витраж.

Луна, огромный белый диск, висела, как и было заведено, в сиреневом небе, но уже была расколота на части неодолимой силой. Трещины расползались между зазубренными изломами и разбивали картину.

Лаванда остановилась возле. Конечно, она тотчас поняла, что это за Луна.

«Мел взяла сельская травница — сновидица и знахарка, что жила на отшибе и, если только её не просили, не вмешивалась в дела соседей. Её слова могли быть неясны, но глаза следили течения мира, не видного людям. Глубины и дали разверзались перед ней».

— И этот последний, — тихо, только сама себе сказала Лаванда. — Он остался последний.

Кто-то шевельнулся в стороне от колонны и тем привлёк внимание. Лаванда обернулась: там стоял молодой человек непримечательной наружности, в сером костюме и шляпе по моде прошлого века. Смотрел он с некоторой отстранённой грустью.

— Кто вы? — спросила Лаванда.

— Вы меня не помните? — тот сдержанно и несколько неловко улыбнулся. — Я сновидец, игрок словами… поэт. Вы должны были видеть меня на старой фотографии.

Лаванда внимательно прищурилась, но вновь раскрыла глаза:

— Я вас не помню.

— Что ж, вполне может быть, — он отвёл взгляд. — Это, в любом случае, не помеха, мне просто хотелось уберечь вас от ошибки.

— Меня? — столь же отстранённо удивилась Лаванда. Человек улыбнулся опять:

— Видимо, такая у меня судьба — говорить правителям, что они неправы. В этот раз я, правда, пришёл не как подданный, а как союзник и товарищ по духу.

— Говорите же, я вас слушаю.

Тот посмотрел внимательно, покачал головой:

— Вы не можете грезить бесконечно. Сначала кажется, что вы полностью управляете ими, но они хрупки и капризны… Смотрите! — он легко повёл рукой, в глубине галереи закачались тени, и подумалось даже, что пахнет сиренью, однако в следующий миг всё уже полыхало огнём. — Однажды они покинут вас — в самый неподходящий день и час. И всё, что останется вокруг — это пустота и разрушающийся мир, до которого вам прежде не было дела.

— Я поняла, кто вы, Алексей Лунев, — сдержанно заметила Лаванда, — но ваши советы мне не нужны. Я слишком долго слушала всех и теперь знаю сама, что, как и для чего мне следует делать.

Свет проник по её мановению через расколотый диск, и стало видно, что в глубине галереи не было ни огня, ни сирени, один только шорох теней.

— Луна больше ничего не может дать вам, — тихо сказал человек. — Всё, что было у неё для вас, вы уже взяли сами.

— Я знаю, — кивнула Лаванда. — Я иду к Солнцу.

Она отвернулась, и человек скрылся из глаз, смешался с полумраком за колонной, будто и не был здесь. Больше никто не заграждал путь, и Лаванда пошла вперёд.

Галерея раздавалась далее — меж опустевших листов старой бумаги, меж засохших цветов, сплетённых в венки. Свет истончался, растянутые его нити натыкались на глухую кладку стены. Пыльная дымка клубилась в воздухе на лучах. Здесь был тупик.

Но за стеной отчётливо слышалось движение. Совсем другая жизнь.

Лаванда отставила стену — та спала занавесом и перестала мешать — и то, что открылось глазам, было широко и великолепно. Колесо в полнеба шло своим кругом, всё в огне, весёлое и яростное. Одна за другой пролетали кабинки — красная, чёрная, белая и всех других цветов — они повторялись и всё бежали, будто никогда не могли замереть и не кружиться больше. Ливень хлестал с неба, и вокруг разбегались уже все, кто могли. Только молодая пара стояла почти у подножья — те, чьим именем назвали главную улицу города. Взявшись за руки, они с интересом смотрели в мелькание спиц.

— Значит, что у нас получается, — негромко и отчётливо проговорил мужчина. — Одна и та же фигура через века, на каждом витке действие повторяется. Три акта с одним и тем же сюжетом, с теми же лицами…

— Три мало, — аккуратно прервала женщина, не отрывая от колеса взгляда. — Думаю, хотя бы пять или семь.

Здесь и сейчас, поняла Лаванда, когда вода заполняет землю, а огонь пронизывает воздух. Здесь будет только ещё оборот, и колесо остановится в последний раз. Так должны были застыть и обратиться в горы двое детей, что пробрались в зачарованный край и нарушили его покой. Так должна застывать любая форма в окончательном и совершенном своём варианте.

Она подняла руку, чтоб остановить вращение, и вздрогнула: парочка смотрела на неё с улыбками.

— Похоже, снова не на этот раз? — мурлыкнул мужчина, обращаясь то ли к ней, то ли к своей спутнице.

— Видимо, что-то было забыто, — откликнулась женщина в тон ему. — Ведь это так просто — не учесть и упустить какую-нибудь мелочь…

— Откуда пришёл он — загадка веков, — похоже, что-то процитировал мужчина. — Но ты правильно заметила, это, конечно, никакая не загадка. Откуда они пришли, достаточно известно, и это не так просто откинуть.

— Да, этого совершенно нельзя откинуть, — согласилась женщина.

— Как старая навязчивая песенка.

— Уже и слова забылись, а мотив остался, — она с улыбкой обернулась. — Я варю кофе. Ты будешь?

«Мотив?»

На задворках щёлкнул звук открываемой крышки, и как будто на миг донеслась мелодия — тихие и переливчатые колокольчики пели о чём-то забытом, но тут же всё смолкло, Лаванда не успела вспомнить.

Парочка развернулась к огненным всплескам, а колесо двинулось на них, ширясь и всё заполняя. Лаванда хотела схватить его, но колесо растаяло в её руке, всё растаяло, хотя она не говорила так сделать. Помещение переменилось: теперь это был большой зал со старыми каменными стенами, в щелях рос мох и веяло сырым. Воздух же дрожал и переливался от жара факелов — они были расставлены здесь всюду и принуждали тени растолкаться по углам. Лаванда заморгала с непривычки: глаза не сразу приспособились к освещению. Когда же она начала различать и узнавать предметы, то увидела, что на плитах и каменных глыбах сидели люди. Очень много людей.

Влага и шум дождя, казалось, уже сидели в стенах, текли где-то в трубах.

— Ты погляди только на эту крысавицу.

Он посмотрел, что там так привлекло Вайзонова в углу коридора, недовольно покачал головой:

— Давно ли они у нас тут шастают?

— Они по всему городу. Пора было и сюда когда-нибудь добраться, — Вайзонов задумчиво проводил взглядом незваную гостью, так же задумчиво обернулся. — Ты слышал? Говорят из-за них эпидемия. Прямо-таки настоящий мор косит.

Тихо хлюпала в трубах скрытая от глаз мутная жижа.

— Что за… — он недоумённо и раздражённо развёл руками. — Нет, я не понимаю. Крысы, эпидемии… В каком только веке мы живём?

88

Феликс стоял у стены, пытаясь не слишком теребить манжеты на рукавах и тюльпан-бутоньерку (ещё оторвётся). Скоро идти в актовый зал, и по-прежнему никого даже во всём крыле — любые шаги он бы услышал тотчас же.

Китти, впрочем, как всегда появилась бесшумно, по обыкновению в чёрном, только по случаю праздника накинула красный платок на плечи. Она прошла даже несколько мимо, будто не заметив Феликса, и только там остановилась, напряжённо оглядывая примыкавший коридор.

— Принёс?

— Да.

Китти вернулась назад, быстро приняла у него пачку поддельных грамот и спрятала под жакетом. Со стороны вообще было не понять, что она что-то там держит.

— Все уже в зале, иди к ним, — механическим жестом Китти оправила ему лацканы пиджака. — Что в самом начале?

— Революционный гимн, конечно.

Китти кивнула:

— Ну вот если до конца гимна не приду, считай, что не получилось.

Еды не было. Найденных остатков бензина хватило ещё на полканистры, но похоже, всё, что могло предложить им заброшенное депо — это укрытие. (И ещё старый дисковый телефон — бесполезным бонусом).

Внутри смогло засветиться несколько тусклых лампочек (больше бы, наверно, и помешало: совсем не стоило сейчас привлекать внимание снаружи). Оба автомобиля стояли под навесами, в тени строений, и заметить их случайно было, наверно, сложно. Что вовсе невозможно, никто однако не обещал.

Они невольно затаились, почти даже перестали разговаривать, а если говорили, то шёпотом. В этом шёпоте и сумраке сплелись надежда, что не ищут прицельно, что пройдут мимо невзрачных построек, и опасение заслышать вдруг чужой шум и скрип дверей.

Нашлись снегоход и две пары лыж. Но высовываться сейчас из укрытия казалось немыслимым. Договорились переждать время, что осталось до ночи, и тогда («если до того момента никто не придёт», — сказала Китти) попробовать разведать территорию, парами или поодиночке. Несколько механических часов вразнобой зависло между восемью и девятью.

Иногда казалось — шум машины, но нет, это только свистел ветер. Хотя никто сначала не хотел возиться — им здесь недолго — но всё же пришлось разжечь маленькую местную печку: было холодно, даже если не снимать верхнее.

Вслед снова нависло тягостное молчание, в такт которому кивал тусклый разлитый свет. Видимо, в них оставалось прождать часы.

Сибилла неловко и широко улыбнулась не к месту:

— Я нашла там колоду карт Терры. Если мы никуда не спешим, то можно погадать на ней.

Никто не возразил на это.

Сибилла старательно перетасовала колоду, сняла и отложила около половины карт, себе же взяла верхнюю из оставшейся половины. Затем, снова тщательно перемешав, передала колоду Рамишеву.

Рамишев помешал совсем немного и, сдвинув две-три карты сверху, забрал следующую себе.

Пурпоров сделал так же, как Сибилла, но снял куда больше половины и взял карту почти из самого низа.

Феликс долго мешал колоду (ему всё не нравилось, как она ложилась), разворачивал карты веером, выбирал одну — нет, другую — нет, всё-таки первую — снова смешивал всё и нервно тасовал.

— Можно же сколько угодно мешать, да?

— Да, — кивнула Сибилла. — Но в итоге ты всё равно должен что-нибудь выбрать.

Он остановился на секунду и крепко сжал колоду. Затем зарылся пальцами в самую глубину и погодя выцарапал оттуда карту.

Китти стояла поодаль от всех, у дверей, будто слушала что-то за ними. Когда Сибилла окликнула её, она подошла и, не тасуя, взяла первую же карту сверху. Казалось, её единственную не особо интересовал процесс.

Сибилла оглядела всех и, несколько смущаясь, проговорила:

— Теперь надо открыть карты. В той же самой последовательности, в которой их брали.

Она поколебалась, но всё же первой выложила карту на пол. Это была снежная тропа, широкая и извилистая, уходившая в ту даль, куда шёл одинокий путник. Казалось, он так и будет брести в бесконечность, пока будет петлять тропа.

— Это наша дорога и путь, — объяснила Сибилла. Тихо прибавила. — И моя. Вся, что ни остаётся.

Она глянула на Рамишева. Тот чуть было не выронил карту, но всё же положил её ровно под первой. Арену цирка с противоположных сторон освещали два факела, и канатоходец-жонглёр никак не мог решить, к какому из двоих направиться перед тем, как начинать номер.

— Это выбор, — прокомментировала Сибилла. — Между важным и важным, между необходимым и необходимым. Нам всем придётся его сделать, но тебе — в особенности.

На карте Пурпорова белел большой придорожный камень. Поверхность его была испещрена нечёткими надписями, в трещинах же пробивались молодые побеги какого-то растения.

— Это память, — сказала Сибилла. — Камень не может ничего сделать, но запоминает всё, что прошло мимо. Позже он будет свидетелем. А из скрытых до поры семян когда-то вырастет новая жизнь.

— Память — лучшее оружие? — осенило Пурпорова.

— Именно! — воскликнула Сибилла, радостная оттого, что её поняли, как надо.

Феликс быстро метнул взгляд в их сторону. Ему вдруг вспомнилось, как в студенчестве, курсе на пятом, он представлял, что героически погибнет, а годы спустя кто-нибудь напишет обо всём. «Никогда не думал, что это сделаешь ты», — хотел он сказать Пурпорову, но конечно, не сказал. Только повеяло давним, почти позабытым, которое вдруг начало сбываться.

— Теперь ты, — Сибилла смотрела на него несколько робко, но настойчиво.

— А… Да.

Феликс глубоко вдохнул ещё раз и резко выложил карту под предыдущими, накрыв её ладонью. Затем осторожно убрал руку.

Сибилла, вдруг очень заинтересовавшись, даже передвинулась со своего места и наклонилась рядом с Феликсом над картой. На рисунке неслось по кругу огромное чёртово колесо. Верхние кабинки взмывали в синеву на фоне тонких шпилей и изящных башен города, нижние же погружались к его чёрному антиподу с выбитыми стёклами, что искажённым отражением простирался вниз.

— Что это? — Феликс покосился на Сибиллу и кивнул на карту.

— Колесо, — завороженно пробормотала она. — Колесо жизни и смерти. Тебе, кажется, предстоит что-то совсем особенное.

— Что особенное?

Сибилла наконец оторвалась от карты и подняла взгляд на него:

— Понимаешь… это как будто два противоположных. Но на самом деле это один и тот же город. Один и тот же мир. Понимаешь?

Феликс понимал её, но не понимал, в чём именно здесь смысл. Он быстро окинул взглядом все выложенные карты.

— Это ведь одна история? Да?

Сибилла кивнула.

— Значит, это сюда выводит нас дорога? Но куда всё-таки? Сюда? — Феликс ткнул в верхнюю часть карты. — Или сюда?

Сибилла думала было что-то ответить, обернулась в сторону, где стояла Китти:

— Последняя карта у неё…

— Я думаю, нам пора, господа, — Китти сдвинулась и подалась к двери. — Прошло уже достаточно времени.

Феликс заметил, что она успела подсмотреть в свою карту.

— Китти, — остановил он настороженно. — Что у тебя?

— У меня? — она мельком оглянулась, будто не поняла, о чём речь.

На лице Сибиллы вдруг отразились испуг и догадка. Она быстро просмотрела оставшиеся карты, вскинула голову, чтобы что-то сказать, но наткнулась на взгляд Китти: металлический и запрещающий. И Сибилла ничего не сказала.

— Я пойду первой, — Китти приотворила дверь. — Подготовьте пока снаряжение. Пешком нельзя пройти далеко.

Снег взвивался сыпучим белым облаком из-под полозьев снегохода. Было не рассмотреть даже дорогу под собой, не то что окрестности. Последнее поэтому Феликс доверил Рамишеву, сам же полностью сосредоточился на управлении своенравным механизмом (нет, человек, я поеду в эту сторону, а не куда ты хочешь).

Разумеется, он сказал, что сможет вести эту ярко-красную нелепую конструкцию, раз уж доводилось водить похожую раньше (в подробности он вдаваться не стал, но вправду ведь довелось однажды). Как-то в зимние каникулы — Феликс тогда был в средних классах — мама за что-то обиделась на него или на отца, на них обоих и на неделю уехала к кому-то в гости, папа же без лишних объяснений повёз Феликса за город, где они вдоволь час за часом рассекали на снегоходе. Обычно спокойный и сдержанный, отец нарезал виражи и петли, спускался с таких крутых горок, от которых закладывало в ушах и хотелось перекричать ветер, только за руль почему-то не пускал. Но капризное и упорное «дай мне порулить! дай мне порулить!» в итоге всё же возымело успех. (И пожалуй, то был единственный раз в жизни Феликса, когда подобное срабатывало).

Рамишев судорожно вцепился в его плечо.

— Что такое?

— Впереди… — пробормотал тот.

Феликс затормозил снегоход и приподнялся, чтоб рассмотреть.

— Блокпост, — шёпотом пояснил Рамишев.

Впереди и правда бродили: несколько человек за снежным взгорком. В блуждавших пятнах фонарей иногда поблёскивали бляшки на чёрной форме.

— Это не блокпост, Витик, — снисходительно бросил Феликс. — Всего-то три-четыре спеца.

— Но значит, мы не сможем обойти с этой стороны…

Феликс следил почти зачарованно, как перемещались в потёмках неровные круги света, как снег рыжел в них и вновь подёргивался сумраком, превращался в призрачно-белый. Прихотливое решение всё отчётливей созревало в голове.

— Помнишь, как мы уходили с Озёрной? — заговорщически шепнул Феликс. — Когда перекрыли проходы?

— Конечно, помню, — откликнулся Рамишев.

— Почему бы не повторить?

Тот замолчал ненадолго. Потом произнёс:

— Мне кажется, это плохая идея.

— Почему же? В тот раз мы прорвались.

— Но нас бы там не убили, — протянул Рамишев.

— Могли посадить. Тогда за такое уже сажали.

Рамишев помолчал ещё немного.

— Мы тогда были студентами…

— С возрастом сложнее, да? — он злобно сжал руль всеми пальцами.

— Не все как ты, Феликс.

— Мне тоже сложнее, — он обернулся к Рамишеву и по глазам заметил, что для того это откровение. — Да. Мне тоже.

(Те, впереди, всё глухо и отрывисто переговаривались между собой. На мгновенье захотелось выскочить к ним с криком «Двадцать восемь — это почти тридцать, чёрт вас возьми!»)

— Мне кажется, это правда очень плохая идея, — проговорил за плечом Рамишев. Да кто бы спорил. — Нас даже сейчас могут услышать, а уж на машинах…

— Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка, — пробормотал Феликс, сам в точности не решив кому он это — Рамишеву, спецам, ситуации в целом или самому себе. Выкрутив руль, он развернул снегоход, и они помчались обратно сквозь снежную марь.

У Пурпорова и Сибиллы дела оказались не лучше. На лыжах они прошли с четверть круга или даже больше, но везде пути были перекрыты. Всё сводилось к тому же: одиночке при должном везении ещё можно проскочить, всей компании — едва ли.

Не принесли успеха и последующие попытки.

— Похоже, их нет только позади, откуда мы пришли, — заключил Пурпоров. — Наверно, ещё не успели замкнуть круг.

— Ну не отступать же нам теперь, — фыркнул Феликс.

— Знаешь, как вариант.

Он хотел уже высказать всё, что думает об этом предложении, но голос подал Рамишев:

— Если их столько здесь, то что же на входе в город. Там точно заметят две чужие машины.

— Почему не оставить их здесь и не попробовать своим ходом?

— Ну… так, наверно, можно, — неуверенно пробормотал Рамишев, оглянувшись на Пурпорова, затем на Сибиллу. — Не знаю, насколько осуществимо…

Из одиночной вылазки вернулась Китти.

По её словам выходило, что позади нет ни одного спеца, потому что там те, другие — создания без образа и подобия.

— Так они уже рядом? — разом переключился Феликс.

— Кажется, скоро будут здесь.

— Тогда нам тем более надо искать путь и сейчас же!

Последние вылазки закончились так же впустую. Круг замкнулся.

Более того, это отняло добрую половину оставшихся сил, и марш-бросок до столицы теперь казался делом почти неподъёмным.

Феликс сидел, откинувшись к нагретой от печки стенке и закрыв глаза.

— Я всё-таки настаиваю, что нам надо прорываться в столицу, — проговорил он в надежде, что его слышно.

Никто не ответил.

— Дело уже не только в нас самих. Тут всё хуже и масштабнее.

Молчание.

— Я понимаю, что там все против нас, но должны мы хотя бы предупредить об этих тварях?

— Я не думаю, что там о них не знают, — глухо отозвалась Китти откуда-то от двери. Феликс открыл глаза: она полусидела на какой-то тумбе у самого выхода.

— Я не думаю, что все эти кордоны — ради нас, — пояснила Китти.

— Ну так тем более. Почему, я повторяю, не бросить машины и не попробовать в обход, какими-то тропами, по лесам? Ну серьёзно, они же не стоят сплошным заслоном, мы можем тихо проскочить мимо. Если нужно, разделиться и двигаться по одиночке — тут не такое дело, чтобы ещё размышлять!

— Но там же очень долго идти, — подала голос Сибилла. — И сейчас холодно… Мы просто можем не дойти все.

На это Феликс хотел было ответить, но не нашёлся, что, и прислонился обратно к стенке. Пурпоров обернулся к выходу:

— Ты куда?

— Попробую ещё раз, — Китти одёрнула воротник пальто и открыла дверь. — Кое-что проверю, может, сработает.

Пистолет. Пистолет она не взяла, заметил Феликс. Вероятно, выложила и просто забыла здесь, на той же тумбочке у двери, где сидела. Что ж…

Он оглянулся, компания тихо обсуждала что-то между собой и на него не смотрела. Феликс оглядел пистолет — никогда не держал он до того оружия в руках — спрятал к себе.

Не забыть бы потом отдать, когда вернётся. И сказать, может быть, что-то в том смысле, чтоб не разбрасывалась оружием, когда вокруг неведомо кто. А может, и не сказать — там посмотрим.

Будто бы брести коридорами, бесконечными, вплетёнными в паутину давно прошедшего, о котором и память блекнет и стирается, с каждым днём, каждым часом. Старые страницы уже не хранят букв и фото, сделались ворохом пустых листов бумаги. Гирлянды цветов — гвоздики и ещё другие, тоже когда-то красные — засохли и сопрели.

В этих стенах угасала и никак не могла угаснуть последняя память.

Хотелось позвать кого-нибудь, кто объяснил бы, зачем до сих блуждать здесь, в пустых коридорах, когда они замыкают в себе всё дальше и глубже, никогда не ведя наружу. Но Китти не ждала отклика и не позвала.

Передвижный мост терялся в тумане, лишь огни проглядывали мутными расплывчатыми пятнами.

— Насколько я понимаю, причин для беспокойства уже особо нет, — он кинул краткий встревоженный взгляд на молчавший мобильник. — Небольшую заминку вполне можно было ожидать… Тоже всё не так просто-быстро, как нам подчас кажется.

Шелетов уже три часа как перестал докладываться.

— Ну и скажи пожалуйста? — Дукатов позаимствовал ручку со стола, повёл ею. — Что такого могло произойти на малюсеньком пяточке, где спецов понатыкано как в День демократии?

— Хм… Могли как раз произойти спецы. Им-то всё равно, кто идёт.

— Лучший вариант, я считаю, — кивнул Дукатов.

— На самом деле, нет… Я всё-таки ещё рассчитывал бы на переговоры. Хватит с нас и Вислячика, — поймав настороженный взгляд, он пояснил. — В том смысле, что старая гвардия — это самый ценный резерв, вот я о чём. Что там в голове у новопришедших — никогда не знаешь.

— Подожди, так ты это всерьёз? — это заговорил стоявший у окна Вайзонов. — Ты по-прежнему считаешь, что их можно причислить к старой гвардии?

— Вот здесь, конечно, не знаю, тут, как говорят, по результатам беседы. Как развернём, что получим… Но согласимся все, в этом было бы больше плюсов, чем минусов.

— Ну а что, если они просто не станут беседовать? — против обыкновения негромко заметил Дукатов. — Если твои переговоры нахрен им не сдались?

— Тогда придётся, что делать, — он развёл руками. — Не «лучший вариант», как ты изволил выразиться… Но с другой стороны негласная санкция госпожи Мондалевой на то есть — по крайней мере, по части Китти, Феликс всё-таки её родственник. Как там она сказала… Если кто-то постоянно вмешивается и пытается провернуть всё по-своему, возможны более кардинальные меры — так, Герман? Я ничего не путаю?

— Да, что-то вроде того, — Вайзонов не обернулся.

— Вот и чудненько… Но всё-таки, давайте дождёмся, что скажет Шелетов. Прямо предчувствую, что он пропал сейчас не просто так.

89

Китти вернулась за полночь.

— Бесполезно, — она прошла вглубь и опустилась у печки, чтоб отогреть руки. — Наверно, они для тех существ, но не пропустят даже белки.

— Так значит, нам не выйти? — потерянно пробормотал Рамишев. — Вообще никак?

— Если только отступить на восток. Как уже было предложено.

Феликс вскинул голову:

— Но мы ведь уже под самым Ринордийском.

— Я знаю.

— Китти, мы под Ринордийском, — он шагнул к ней.

— Прекрати истерить, пожалуйста. Голова болит.

Не оборачиваясь, она тёрла пальцами правый висок.

Феликс отступил немного назад, оглядел всю их оставшуюся компанию. Сибилла сидела, завернувшись в какую-то накидку, и шёпотом что-то рассказывала. С одной стороны от неё то и дело кивал Рамишев, с другой внимательно слушал Пурпоров, иногда норовя вставить комментарий.

— Послушайте, люди, — прервал их Феликс, — я понимаю, что это похоже на сумасшествие, но это не оно. Нам надо попробовать прорваться в город. Я могу повести вас.

Пурпоров отвлёкся от разговора и поднял голову:

— Спасибо, Феликс, мы уже прорывались по твоей инициативе сквозь горящий лес. Знаешь, как-то больше не хочется.

— Но мы же вышли тогда!

— Да, повезло. В этот раз может не повезти.

— Так говоришь, как будто нам много терять.

Пурпоров как-то против воли усмехнулся:

— Феликс, пойми правильно, при всей нашей дружбе… когда ты в очередной раз заявляешь, что кого-то куда-то поведёшь, это, как ты любишь выражаться, даже не смешно.

Он несколько раз глубоко вдохнул, в упор глядя на Пурпорова. Процедил наконец:

— Так по-твоему, мы должны уйти на восток, когда эти движутся на город? Да? Так, по-твоему, лучше и правильнее?

Китти отодвинулась от печки:

— Господа, у меня есть предложение.

Все посмотрели на неё.

— Поскольку мы всё-таки живём в демократическом государстве, — губы её дрогнули, словно она старалась не рассмеяться, — я предлагаю устроить голосование. И на основании итогов решить, куда мы двигаемся дальше.

Она обвела их ничего не выражавшим формальным взглядом.

— Кто за то, чтоб прорываться в Ринордийск?

Феликс вскинул руку.

Китти заметила, кратко кивнула.

— Кто за то, чтоб отступать на восток?

Подняли руки Пурпоров и Сибилла, секундой позже — метнувшись взглядом от Сибиллы к Феликсу и обратно — Рамишев.

Китти, быстро оглядев, кивнула и им, затем обернулась к Феликсу:

— Извини, ты в меньшинстве.

Следом, как ни в чём не бывало, известила:

— В таком случае этой ночью мы выдвигаемся. Просьба собрать всё необходимое и подготовить автомобили. Мы с Феликсом поедем вперёд, остальные — следом.

Она скрылась в смежном помещении.

Феликс развернулся к оставшимся. Ему хотелось сказать им ещё что-то — даже не возмутиться, а просто спросить, как так.

Но передумал. Не было больше ни малейшего желания знать, как.

— Я, конечно, прошу меня извинить, — бросил он, — но вы все трусы и подонки.

Не оборачиваясь, он вышел: не о чём и разговаривать. Говорить здесь имело смысл только с одним человеком — тем, что с чего-то вздумал решить всё за них.

— Ты не можешь так сделать.

Китти чуть повела головой, но тут же снова отвернулась:

— Заметь, я даже не голосовала.

— Правильно, тебе и не было необходимости, — Феликс подступил ближе, чтоб она не делала вид, что не замечает его. — Ты ведь известный манипулятор, Китти. Я даже поспорил бы, что ты всё это подстроила.

Китти посмотрела с удивлённым любопытством — совсем лёгким.

— Разумеется. Не забывай также, что я была за рулём, а стало быть, лично и специально проложила нам такой маршрут.

— Не передёргивай, я про сейчас. А сейчас ты явно понимала, для чего и когда что делаешь. Все эти обмолвки так кстати, внезапное голосование… и то, что ты не подняла руку, кстати, тоже.

— А почему все претензии ко мне? — Китти с невинным видом пожала плечами. — Может, спросишь у них, почему они не горят желанием бросаться вслед за тобой на амбразуру? Почему даже Рамишев, который всегда и во всём тебе поддакивал, теперь вдруг переметнулся в чужой стан? Может, тогда наконец дойдёт что-то.

— Какое дело до них, если я про тебя. Честное слово, Китти, ты ведёшь себя так, будто тебя саму ничего не касается!

Китти подождала, когда он закончит, кинула быстрый взгляд по сторонам (остальная компания уже заканчивала складываться в соседнем помещении).

— Ну, с тобой-то мы можем говорить откровенно, — она кивнула на железную дверь рядом.

За дверью была только маленькая клетушка, насквозь продуваемая ветром. Выход на улицу не закрывался полностью.

— На самом деле, всё равно куда ехать, — без интонаций заговорила Китти. — На запад или на восток — финал одинаковый, разница только во времени и конкретном способе. Там, — она указала в сторону города, — нас, скорее всего, ликвидируют свои же. Там, — в сторону полей, — подвернёмся случайно тем тварям. Или загнёмся в пустых городах, в них уже ничего нет. Шансы в обоих случаях минимальны.

Она дала время ответить, отвела взгляд.

— Поэтому я не голосовала.

— Да, чудесно, — Феликс взмахнул руками. — Шансы минимальны и там, и там, но мы всё равно прём на восток! Отличное решение.

— Так предложи что-нибудь, — впервые за разговор Китти повысила голос. — Феликс, ты всегда только критикуешь и возмущаешься. Пожалуйста, твой план — реалистичный план — как обойти кордоны и на самом деле добраться до места — и мы едем в Ринордийск.

Она замолчала, казалось, и впрямь ожидая чего-то. Это сбивало. Когда Феликс хотел ответить, то понял, что все речи растерялись.

— Нет? — Китти подождала ещё, в уголках рта проскользнула усмешка. — Ну я так и думала.

Она отвернулась, двинулась к двери.

— Прогрею машину. Если задержишься, подсядешь к ним до первой стоянки, чтоб не жечь зря бензин.

— Никуда я не поеду, — огрызнулся Феликс.

— Как хочешь. Мне всё равно.

Почему ей всегда всё можно, с этим убийственным спокойствием и непринуждённостью, будто так и надо? Почему когда она что-то решила, её слова могут менять под себя всё, а его нет — ни в чём, никогда?

Кто, в конце концов, дал ей такое право?

Не замечая сам, как нащупывает пистолет в кармане, Феликс быстро прошёл следом, в большое помещение.

— Китти!

Уже стоя в дверях, та обернулась.

— А, — она взглянула на пистолет, из которого он целил. — А я думала, куда он делся. Ну давай, давай. С первого раза попадёшь, надеюсь?

Оба застыли, лишь напряжённо вдыхая воздух. Китти выждала минуту.

— Псих, — она прикрыла глаза, шагнула к Феликсу. — Отдай сюда.

Отдал, понял он как в тумане. Руки сами разжали металл, и не было больше никаких сил на это.

На ходу пряча пистолет за пазуху, Китти вернулась к двери.

— Будешь ещё в кого-то так целиться, стреляй сразу. А то поймут слишком правильно.

Она вышла из помещения.

Снаружи мерцал в темноте рыхлый снег. Китти прошла под навес, села за руль и завела мотор.

Довольно всего этого здесь и сейчас. Потом объяснит, если что.

А может, уже и не понадобится объяснять.

Прождав немного, она дала по газам и уехала в ночь.

Люди сидели на ступенях и мраморных уступах, некоторые — просто на полу. Лица плавали в отсветах и полутенях факелов, обращённые друг на друга или на пустовавшее по сию пору место. Фигуры образовывали почти замкнутый круг, не хватало только одного человека. Одного игрока — ибо, судя по всему, здесь собирались играть в карты.

Среди всех Лаванда заметила Софи и передвинулась ближе к ней, как к единственной здесь хорошо знакомой персоне. Софи, впрочем, не заметила её — никто не заметил, пока она кралась за спинами, в мареве дыма и потёмок у стен.

Софи меж тем оживлённо беседовала с неким пожилым мужчиной справа от неё, обладателем неуловимого и не оседавшего в памяти облика, кроме разве что маленьких и умных серых глазок. Он, правда, всё больше молчал и только кивал с одобрением, Софи же рассказывала увлечённо, отчаянно жестикулируя. О чём они, Лаванда не смогла услышать: казалось, сам воздух гасил здесь все звуки. Она подобралась поближе, но в этот момент Софи прервала разговор и недовольно осмотрела круг.

— Когда уже начнём? — бросила она капризно. — Мы сидим без дела уже хрен знает сколько времени.

Её сосед слева (его, как и того, что справа, Лаванда вроде бы уже где-то встречала) плавно и непринуждённо развернул руку с часами.

— Осталось немного подождать, Ваше Величество. У нас ведь ещё один человек.

— Ну как всегда, — Софи наморщила нос. — Сколько её помню, никогда не могла прийти вовремя.

— Ты к ней несправедлива, Волчонок, — отозвался невзрачный человек у дальней колонны, в котором Лаванда смутно признала Андрея Кедрова. — Уж в чём-чём, а в этом её сложно было обвинить.

Софи не удостоила его ответом, и снова зал погрузился в молчание, что перемежали иногда шёпоты и далёкое невнятное шушуканье.

Факелы всколыхнулись у дальних дверей. Все взгляды, как один, метнулись к входу, и на миг наступила настоящая тишина. Кто-то появился на пороге. Сделав шаг вперёд, человек остановился между огней.

— Я здесь, господа, — сказала Китти.

Она остановилась и заглушила мотор.

В наступившей тишине остался только тихий свист. Равнина за лобовым стеклом лежала бескрайняя и пустая, ветер взрывал снежные буруны и сметал крупу в воздух. Похоже, начиналась метель.

— И стоило так гнать, чтоб приехать неизвестно куда? — с долей иронии поинтересовался призрак с заднего сидения.

Китти не ответила. Вместо этого она настойчиво вглядывалась в белеющий сумрак, будто всерьёз рассчитывала что-то увидеть.

— Если ты ищешь её, то её здесь нет, — уточнил призрак.

— Я знаю.

Время, что давалось когда-то, успело давно истечь. Здесь никого больше не было — никого, кто бы ждал или бы в чём-то нуждался.

Видимо, на этом всё.

Вспомнилось было ещё про договорённости, но тут же слегло пустым шорохом в голове. Феликс скажет, что она уже уехала, они двинутся по прямой на восток и, не обнаружив первое авто, прекрасно поедут дальше сами. Внедорожник и правда легко увезёт четверых.

Машина быстро остывала. С ней вместе начинали потихоньку неметь конечности, двигаться стало как-то незачем и лень. Лучше всего — аккуратно склониться к рулю и закрыть глаза, хочется подремать немного.

Она не сосчитала, сколько провела так в переливах дымки и песнопений ветра, когда вклинился другой — знакомый и, в то же время, удивительный звук. Китти подняла голову и тут же поняла, что сильно замёрзла. Звук приближался, он постукивал и дребезжал где-то в темноте. Надо было выйти и посмотреть. Китти приоткрыла дверь, вспомнила, что снаружи ещё холоднее. Подумав секунду, она потянулась к бардачку, вытащила зелёную флягу и наскоро отпила глоток. Забросив обратно, вынырнула из машины.

Хорошо бы понять для начала, где это вообще. Китти немного прошла наугад сквозь сугробы, тут сложно было что-то разглядеть. Неожиданно большой жёлтый глаз прорвался сквозь темноту и снежное марево, стук усилился, взвизгнул, и поодаль протянулся поезд во всей своей красе, огромный статный товарняк.

Теперь, когда Китти знала, где искать, ей разгляделось узкое маленькое здание станции. Поезд стоял за ней темнеющим массивом, в промежутке же разгуливали блёклые фонари в чьих-то руках.

Что это? Разве ездят сейчас по стране поезда?

Китти аккуратно приблизилась, остановилась за углом постройки, у самой стены.

Люди ходили и глухо переговаривались между собой. Мутно-жёлтые пятна фонарей бегали по вагонам.

От головы состава подошла другая фигура, бесфонарная.

— Совесть поимейте, нам ещё перед Ринордийском сутки стоять, пока воду на путях разгонят!

— Ничо, — со смешком отозвался кто-то из ходивших. — Все ждут, и ты подождёшь.

— Перед Ринордийском, — тихо повторила Китти. Казалось, её должны были услышать, но нет.

Они заглядывали, иногда забирались в вагоны и спрыгивали обратно. Забавно было думать, что она стоит всего-то в нескольких метрах от них, даже особо не прячась, а они её всё равно не видят. А вообще говоря, чего она стоит — у неё же есть пистолет. Сколько их здесь — человек пять, семь? Патронов в магазине в любом случае больше, хватит с лихвой. Она мысленно усмехнулась от осознания, что так можно сделать, что это как будто легко и просто, и ничто не мешает.

Это чувство всемогущества было опасно и обманчиво. Китти понимала, оно не имеет никакого отношения к реальности. (А вот потому что не надо хлестать всякую дрянь из горла). Осторожно, стараясь не поддаваться ему, Китти легко проскользила за станцией, к другому её краю. Отсюда лучше было видно, как работают люди с фонарями. Они заскакивали не в каждый вагон, а только в те, что им нравились или казались чем-то подозрительными. Некоторые вагоны стояли открытыми, с раздвинутыми дверями, но и туда почти не заглядывали, если те выглядели пустыми.

Похоже на шанс, подумала она. Но нет, залезть сейчас и поехать самой, конечно, не вариант. Кроме того, что нечестно и просто неприлично — пока есть те, кому это гораздо нужней — она понятия не имела, что будет делать, если в одиночку всё же доедет до столицы. Да и брошенная машина быстро привлечёт внимание и наведёт на подозрение. Нет, тут должны действовать минимум двое: один — чтоб поехать, другой — отвести машину или отвлекать, если всё же заметят.

Абсолютно понятно так же, что вторым может быть только она: ни с кем другим Китти бы этого просто не допустила. С первым, впрочем, тоже совсем не гладко: кто согласится сутки ехать зимой в товарняке только ради призрачного шанса увидеть столицу и, если повезёт, с ещё более призрачными перспективами на будущее…

Состав зашипел, грохнул и медленно сдвинулся с места. Стоило передним вагонам чуть отъехать от станции, как вся громада набрала скорость и с гулом скрылась в ночи.

Хотя бы узнать всё-таки, где это, что за место. Пока не полностью стих грохот, Китти проскользнула обратно за здание станции. Она искала табличку или надпись, что угодно с названием пункта.

Что-то нашлась сбоку от закрытой двери, под толстым стеклом. Китти протянула руку и протёрла от снега рукавом, затем достала мобильник, чтоб подсветить буквы. Со стороны железной дороги сейчас не должны были заметить. «Станция «Горенки», 102 км», — сообщала надпись.

Китти широко распахнула глаза.

Горенки. Февраль.

«Как я сразу не поняла всей этой мути с картами!»

Ей вдруг стало ясно, кто согласится ехать, чего бы оно ни стоило.

— Последний, что ли? — громко донеслось от железной дороги.

— Ещё один на столицу.

— Конец смены же!

— Кончай зудеть, через час будет здесь. Потом шабаш, и следующий через неделю.

Через час. Китти быстро взглянула на наручные часы. Если не сложится теперь, дальше просто не имеет смысла: за неделю здесь обнаружат в любом случае.

Перебежками — надеясь, что её невидимость по-прежнему в силе — она двинулась обратно к авто. Машина смирно ждала на том же месте, и Китти, проскользнув за руль, повернула ключ.

Мотор не завёлся.

Она попробовала ещё раз, аккуратно выжав педаль — иногда так бывало.

Опять ничего.

— Нет, детка, не сейчас, — пробормотала Китти. — Ещё кружок.

— Что, всё-таки сдохла? — поинтересовался призрак (он как-то слишком уж нагло перебрался на переднее сидение).

— Отвали, — бросила она.

Конечно, если это должно было случиться, то именно теперь. Неудивительно и даже логично.

Китти вскинула взгляд на зеркало. Позади машины не было заметно никакого движения, но она бы не поручилась, что там не приближались. В темноте очень плохо видно.

«Вот паники сейчас абсолютно не надо».

Китти глубоко вдохнула. Ещё раз плавно повернула ключ, выжав педаль.

На этот раз механизм отозвался тихим тарахтением и знакомой, родственной почти вибрацией в руках. Кто бы мог подумать, что так приятно будет ощутить её вновь — Китти даже ничего не сделала сразу и просто сидела несколько секунд с глупой улыбкой.

Следом же нажала на газ и помчала обратно, к депо.

90

Похоже, это всё-таки сумасшествие.

Феликс в очередной раз попытался взять себя в руки и обмыслить, что вот сейчас было. И почему он целился в неё — когда только пару недель назад выцарапывал с того света? Неужто уже забыл, что это такое?

Ладно, он бы всё равно не выстрелил. Он бы не выстрелил, даже если бы она собиралась, за это Феликс ещё мог отвечать.

Ну а остальные, которые всего-то хотят жить дальше, сколько-нибудь, как-нибудь — то есть, того же, чего хотят все нормальные люди? Он вспомнил, как Рамишев и Пурпоров ездили за лекарствами, как Сибилла на вершине горы сказала, что верит, что он чувствует город… Точно ли они заслужили такое безапелляционное обвинение?

Надо бы, наверно, извиниться… Феликс прошёл немного в их сторону: они переговаривались и болтали под навесами, чему-то даже смеялись потихоньку.

Нет, — он отпрянул и помотал головой. Не в данный момент, когда всё ещё жгло от обиды и досады, и в ушах стучало «мы уже прорывались по твоей инициативе, больше не хочется» и «ты в меньшинстве» — ещё подходить, унижаться, говорить «извини»… Это было выше его сил.

Как-нибудь потом. Если доведётся.

Феликс вернулся в депо, взглянул на бумаги с распечатками, оставленные на тумбе. Вчера это ещё было ужасным компроматом, теперь же… да какая теперь разница, по большей части.

Всё равно. Он подобрал бумаги, тщательно сложил и спрятал у себя. Это уже дело принципа, даже не какого-то «изменит — не изменит».

Он пересёк депо насквозь, снова вышел, через противоположную дверь. Отсюда видны были поля и небо над ними, всё вдали уже начинало сливаться в снежной мгле. Где-то там, за горизонтом, сверкала огнями столица.

Никогда ещё он не чувствовал себя таким окончательно и подтверждённо одиноким.

Может, решиться, махнуть сейчас? Всё равно больше никто не захотел, они, наверно, даже не заметят.

Взгляд упал на красный снегоход — он так и стоял здесь, на углу. Недаром Феликс сходу почувствовал в нём что-то родственное. Он присел рядом, погладил красную раму.

— Ну что, милый друг? Попробуем прорваться? Нет, так нет, невелика потеря. А если всё же да, обещаю тебе большую прогулку по Ринордийску. Зашибись будет представление, я тебе гарантирую.

— Плохая идея, — сказала Китти. — У меня есть получше.

Феликс встал, резко обернулся.

— Ты же сказала, что уехала, — злобно выдохнул он. — И что тебе всё равно.

— Я соврала. Уже можно было бы отвыкнуть верить каждому слову.

Китти стояла в тени строения, и её лицо было сложно разглядеть в потёмках. От неё слегка несло спиртом и мятой.

— Ты напилась, — Феликс подступил ближе.

— Выпила немного, там холодно. Я не пьяная.

— Что ты тут делаешь?

Теперь, подойдя вплотную, он заметил, что глаза у Китти блестели лихорадочно, почти безумно.

— Слушай меня, — она заговорила быстро и глухо. — Есть возможность поехать в Ринордийск. Только тогда ехать надо прямо сейчас, позже будет поздно.

Феликс недоверчиво прищурился:

— Интересно… А можно поподробнее про такие внезапные возможности?

— Сначала «да» или «нет». Если нет, остальное не имеет смысла.

— Да, естественно, да! Какие тут могут быть вопросы.

— Тогда садимся в машину и едем, — Китти кивнула куда-то в темноту. — Быстрее, потому что я не глушила мотор.

Феликс двинулся было за ней. У самого авто, когда Китти уже открыла дверь, всё же остановился и взмахнул руками:

— Подожди, может, ты всё-таки расскажешь в двух словах, что происходит?

— Садись, — с расстановкой повторила Китти. — Объясню по дороге.

Они играли в карты колодой Терры — в игру, у которой не было названия, и правила которой, похоже, менялись с каждым часом.

Людей на ступенях и каменных плитах стало заметно меньше, чем вначале. Хотя каждый, как казалось, старался набрать больше карт себе, теперь, ближе к концу, все хотели избавиться от них, как от тяжёлого груза, скинуть в общую кучу в центре круга, где их уже скопилось так много, и отойти от общей игры в неведанную темноту за колоннами. Давно не было человека с маленькими серыми глазками. Вышел из круга красавчик-блондин, перед уходом зачем-то отдав Китти остававшиеся у него карты (Вольдемар Замёлов, вспомнила Лаванда по фотографиям, так его звали). Кедров вручил почти целый веер карт Её Величеству и молча отступил за колонну, где смешался с тенями и бликами факелов.

Но Софи всё равно всё спустила. Она играла залихватски, отчаянно, будто никогда не собиралась заканчивать. Но и она в своё время швырнула в круг последнюю карту — темноволосую королеву на троне — и с победной улыбкой удалилась в темноту.

В круге остались лишь Китти и её визави — тот, который говорил, что подождать осталось недолго. Сейчас только Лаванда заметила, как они похожи. Неясный рокот вдруг прошёл под сводами, там заклокотало, затрещало, и камни обрушились сверху — пока не здесь, но уже близко, в коридоре за дверями. В воздухе завихрилась повисшая пыль. Здание доживало своё последнее.

Китти привстала и обернулась, чтоб посмотреть.

— Ну что же ты, — её визави чуть улыбнулся. — По правилам игра должна быть закончена, что бы ни случилось, ты же знаешь.

Китти развернулась обратно.

— Да, вы абсолютно правы, — ответила она ледяным тоном. — Игра должна быть закончена.

Она снова села и взяла карты. Лицо её было непроницаемо, как маска.

— Мы их выследили, — проговорил в трубку Шелетов, направляясь тем временем к своему автомобилю. — По крайней мере, её.

— Отлично, замечательно, — промурлыкали на том конце линии. — Теперь попрошу вас её задержать и доставить, куда мы договорились.

— Понял.

В трубке замолчали, затем напряжённо повторили:

— Но только задержать, ничего больше.

— За кого вы нас принимаете? Конечно, ничего больше, — он недовольно фыркнул, остановился в двух шагах от авто. — Слушайте, было бы время, я бы даже оскорбился.

— Ну вот да, со временем сейчас не особо, — пробормотали там. — Дайте мне сразу знать.

Ничего не рассказала она и по дороге. Только сосредоточенно и упорно гнала машину.

На самом деле, они ехали в сторону от города, и Феликс хотел было сказать об этом. Но промолчал.

Китти наконец затормозила.

— Здесь.

Она взглянула на часы на руке. За окнами густела темнота, и Феликс тщетно попытался что-нибудь в ней разобрать.

— И где это мы?

— Минуту. Мобильник у тебя с собой?

Он вытащил и показал телефон. Китти забрала его, положив взамен в руку свой.

— Что это за манипуляции?

— Он мне нужен, потом объясню. Распечатки? — она вопросительно взглянула на Феликса.

— Ну естественно!

— Отлично, — она кивнула. — Тогда слушай. Вон там лежит железная дорога. И по ней ещё иногда ездят поезда. Один из них приходит через пять минут и идёт на Ринордийск.

— В чём подвох? — он насторожился.

— Это товарняк. И идёт не сразу, а сначала сутки стоит под городом.

— Хорошо. И?

Она собиралась ответить, но тут все звуки смолкли под грохотом и протяжным гудком. Огромная чёрная махина взрезала снежную муть и остановилась, фырча и выдыхая клубы пара. Будто дракон хочет кого-то сожрать.

— Так, смотри, — торопливо, но отчётливо заговорила Китти. — Сейчас туда подойдут охранники и начнут проверять вагоны. Когда они уйдут к хвосту, быстро подбираешься и залазишь в любой открытый вагон. Но лучше не первый. Пока поезд не отъедет, встань у той стенки, где дверь, и затихни. Если что, я буду недалеко и в принципе смогу вмешаться, но всё-таки лучше, чтобы тебя не заметили. Когда дверь закроют и поезд отъедет, будет уже безопаснее. Постарайся найти что-нибудь тёплое, чтобы закопаться или накрыться. А то не доедешь.

— Подожди, а ты? — перебил Феликс.

— Я пока останусь.

— С какой стати?

— Ещё кое-что надо сделать.

— И ты считаешь, я так соглашусь? — почти крикнул он.

Глядя в темноту за стеклом, Китти дёрнула уголками губ.

— Кто-то, кажется, хотел в Ринордийск.

Феликс отвернулся от неё.

— Кстати, поезд стоит не так долго. И если не успеешь залезть в этот, другого сегодня уже не будет.

— Значит, будет завтра.

Китти покачала головой:

— Этой ночью мы в любом случае должны отойти отсюда. Дольше — нас стопроцентно обнаружат.

Феликс развернулся к ней снова.

— Я же по глазам вижу, что ты что-то задумала.

— Допустим.

— Но почему мне тоже нельзя услышать? Почему всегда всё обязательно решается помимо меня, как будто я статуэтка на палочке и меня можно просто ставить, как заблагорассудится, потому что так удобно?

Китти тихо вздохнула:

— Хорошо, слушай. Сначала я должна помочь им отъехать на восток. Сама я останусь здесь — в одиночку я смогу спрятаться, я умею это делать. Надо кое-что завершить тут, чтобы всё получилось… если я начну сейчас вдаваться в подробности, это займёт слишком много времени. А вот тебе — тебе следует добраться до Ринордийска и там выяснить наконец, что же всё-таки происходит. Рассказать им, если они не знают, найти Лаванду, найти наших, которые не участвовали в той афере, всё обнародовать — про тех созданий, про сговор с Нонине, про Истрицк и про остальное… В общем, всё, что ты умеешь. Сейчас этого никто не сделает, кроме тебя.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно.

Глаза её были как маленькие тёмные стёкла, через которые ничего не увидишь: там лишь отзеркаленный ты.

— Но мы же встретимся?

Китти дежурно улыбнулась:

— Когда всё наладится, я приеду в Ринордийск первым же поездом.

Он дал себе ещё секунду, встряхнул головой:

— Ладно, пошли.

Они выскользнули из машины, по возможности тихо перебрались по снегу к темневшему контуру станции. Поезд вставал за ним неясной чернотой, и фонарики охранников в самом деле блуждали уже где-то в хвосте.

На углу станции, который должен был скрывать их обоих, Феликс всё же остановился и обернулся к ней ещё раз. Ему нужно было — он сам точно не знал, что — как будто какое-то подтверждение, что сказанное было сказано всерьёз. Ничего похожего он не нашёл. Китти только внимательно и отстранённо окинула его взглядом (так окидывают уже объекты, а не живых людей), механическим жестом поправила ему шарф и воротник:

— Запахнись, там холодно.

Дыхание вырывалось паром у них изо ртов. Феликс перехватил её руку.

— Китти, если это опять какой-то подлог… Я же тебя найду. И тогда не знаю, что сделаю.

Она растянула губы, как будто ей стало вдруг очень смешно:

— Договорились.

Он ещё раз сжал руку Китти, затем выпустил и, не оглядываясь, побежал к поезду.

— Уже не найдёшь, — пробормотала она, когда Феликс не мог услышать.

Игра близилась к концу.

У Китти осталось меньше карт, чем у её визави, но теперь ходила не она, и расклад был не в её пользу: она с трудом отбивала и вынуждена была использовать козырные против всей той мелочи, которую в обилии подкидывал её противник. Если в очередной раз у неё всё-таки не получится отбить, поняла Лаванда, вся эта гора карт в центре круга перейдёт к ней. А уж от такой груды не избавится никто во всю жизнь.

Вот она отбилась Звездой, что мерцала голубоватым маяком на тёмном небосклоне. Внизу стоял и смотрел наверх видный только со спины чёрный силуэт.

Визави Китти с некоторым любопытством посмотрел на карту.

— Думал, прибережёшь её до последнего, — проговорил он.

— Ваш ход, — Китти сидела с тем же бесстрастным выражением лица, с каким она вошла сюда. На руках у неё оставалась одна карта.

— Ну что же…

Он неторопливо и методично перебрал карты в веере, как бы прикидывал, которая из них утопит вернее. Наконец выбрал и изобразил улыбку.

Карта, которая легла теперь в центр, была страшной. На ней не было воплощённого зла с рогами и копытами, которое можно сделать глупым или смешным и похихикать над ним, не было и таинственной ночной темноты, любимицы поэтов, — только серый мрак охватывал дорогу, по которой в пыли и грязи брели тусклые согбенные фигуры, им теперь некуда было больше идти. Тоскливой вереницей они спускались под уклон и тихо, безлико там исчезали.

— Ваш ход, — тактичным тоном передразнил противник Китти, зная, что она не отобьёт.

У меня ведь тоже есть карта, — вспомнила Лаванда. Карта с Солнцем — жарким и огромным, ярче любой из звёзд, такое уж точно разгонит любую темноту и воссияет, одно на всех. Лаванда хотела было податься к Китти и помочь ей, но что-то остановило, едва различимое, но, похоже, сильнее её самой.

Китти молча и пристально разглядывала кипу в центре. Потом посмотрела на визави, снова на кипу и бросила поверх свою последнюю карту.

Посреди белого безмолвия ещё не развеялись остатки смертного пиршества, но не было больше ни движения, и десять человек с ружьями притихшей кучкой стояли поодаль. У горизонта тонкой полоской зарождалось утро, новое и победное, в небе же танцевали яркие, как никогда прежде, созвездия.

Жертва была принесена.

Китти встала и теперь только чуть улыбнулась, мимолётно и насмешливо:

— Ну, теперь-то уж точно всё.

Она развернулась и пошла прочь. Из зала прямым путём протянулась галерея, где уже рушились стены и своды, и глыбы падали сверху, разбиваясь о мрамор на полу. Куда же она идёт — туда, где ничего не держится больше, и мир, хотя ещё существующий по прихоти случая, должен распасться на кусочки в ближайшем мгновении?

— Китти, — Лаванда подалась было за ней. — Китти, подожди. Мы… не договорили.

Китти остановилась, даже вроде бы поискала её взглядом. Но не увидела и, больше не оглядываясь, пошла дальше.

Поезд медленно тронулся. Его прожектор прорезал темноту, залил на минуту ослепляющим светом, в котором взвихрились тучи снежинок. Китти прикрыла глаза. Стук и скрежет выросли, показались рёвом железного монстра, и состав покатил вдаль, оставляя за собой только темноту.

Теперь всё.

Что бы ни случилось дальше. Никакие падения, утраты и ошибки не имели теперь большого значения, и было можно всё — вообще всё, что угодно. Ведь главное уже совершилось.

Китти улыбнулась почти счастливо и вступила в тот мир, который ждал её — где безвременные потёмки укрывают от глаз и можно беззвучно скользить за спинами тех, кто заслужил, или просто уйти в безмолвие, когда здесь не останется живых.

Она шагнула и остановилась, не двинувшись более. Ничего этого ей было не нужно.

Сегодня ночь искупления.

Вдалеке послышался шум моторов, замелькали фары. На их фоне проступили силуэты вооружённых людей.

«Точно, как по расписанию».

— Стоять и не двигаться, — произнёс кто-то сквозь темноту.

— Да-да, я здесь. Я никуда не иду, — пробормотала Китти, заведомо зная, что тот её не слышит.

Они остановились чуть поодаль с настороженно поднятыми ружьями. Один отделился и, подсвечивая фонариком, приблизился плотнее.

— Оружие на землю.

— Нету, — Китти вытащила руки из карманов.

— Имя?

— Китти Башева.

Тот обогнул её сбоку и встал теперь совсем рядом. Поскольку его всё равно было не разглядеть за фонарём, Китти по-прежнему смотрела вперёд, пытаясь от нечего делать посчитать, сколько здесь человек.

— Подождите, — тот непринуждённо сменил тот на неофициальный. — А это не вас я подкидывал в Ринордийск лет десять назад?

— Наверно, меня, — Китти чуть покосилась в его сторону. — Вы ещё сказали тогда, что у меня взгляд ссо-шника.

— Ну, взгляд-то у вас не изменился, Китти Эрлина.

Он перехватил фонарь несколько по-другому, и теперь и Китти могла разглядеть его в лицо. Она невольно изогнула кончики губ: «какая встреча».

— Идёмте, — тот кивнул в сторону одной из машин. — У меня поручение вас арестовать.

Они двинулась рядом, Китти чуть позади. К ним быстро подлетел один из людей:

— Мы её не обыскивали.

— Забей, — тот отмахнулся. — Конец света скоро.

Больше к ним не приближались. Подведя Китти к чёрному внедорожнику, он открыл переднюю дверь и приглашающе кивнул:

— Садитесь.

— Спасибо, — сказала Китти и забралась внутрь. Всё, как в старые времена.

91

Город заливали дожди. Даже к февралю здесь так и не началась зима, и потоки воды падали с неба, текли поверх кровель и уложенных настилов нескончаемыми реками, а уж за витринами магазинов и кафешек и вовсе было ничего не разглядеть: вода струилась по стёклам, как в настоящем фонтане. Впрочем, кто из горожан сидел бы сейчас где-нибудь, кроме как дома, где телевизор убаюкивающе рассказывает про лебедей и чаек, что всё-таки смогли — смотрите-ка! — ужиться вместе на городском пруду (совсем незачем знать кому-то, что пруд размыло и его не отличить теперь от любой улицы города, а лебеди и чайки давно улетели — кстати, можете не благодарить, вам пришёл паёк за прошлую неделю, катер всё-таки доплыл).

И конечно, никто не мог увидеть, какое действие разворачивалось за окнами маленькой книжной кофейни, что стояла в неприметном переулке. Здесь, внутри было солнечно, хотя струи застили весь мир по ту сторону стекла, но и сквозь них свет озарял помещение.

Женщина сидела на высоком круглом стуле и покачивала ногой. Только что вошедший светловолосый мужчина снял шляпу и подступил ближе.

— Твои любимые, — он улыбнулся и протянул женщине красный букет.

— Danke, — она прижмурилась на мгновение, приняла цветы. — Где Адель?

— Занята, — тихо и многозначительно проговорил мужчина. — Много… нуждающихся.

Женщина понимающе кивнула:

— Да, работы теперь хватит на всех. Даже на господина Редисова, — она насмешливо покосилась на брюнета во фраке, что листал книгу у полок на дальней стене.

— Почему это «даже»? — тот обернулся. — Я, между прочим, и так успел поработать, в отличие от некоторых. Книжки там писал всякие, про нас, про всё, что было.

— Прям про всё? — женщина прищурила глаза.

— Ну… некоторые подробности остались между нами, — он с таинственным видом улыбнулся, окинул взглядом обоих. — Кофе?

— Конечно!

Брюнет отошёл к плитке, где уже почти кипела кофеварка, и вскоре тёмный дымящийся напиток наполнил три чашки.

Женщина отпила немного, подняла голову к «автору», что стоял у её стула.

— У тебя самый чудесный кофе в мире, — сказала она негромко, с отчётливым немецким акцентом.

— Это ещё что. Читал я тут про кофе в одной книге… в какой же…

— Корлетов? «На улицах и площадях»? — подсказал блондин.

— Именно! Там говорилось, в Ринордийске водились когда-то такие кофейни, что аромат растекался из них далеко по улицам, и всякий путник неизменно сворачивал с дороги, чтобы зайти и попробовать столь божественный напиток.

Дверь дрогнула, и внутрь вошёл человек в серой шляпе и сером плаще. Вода стекала ручьями со всех троих.

— Извините, немного припозднился, — человек смущённо и сдержанно улыбнулся.

— Лёха! — блондин вскочил, хлопнул его по плечу. — Садись, обогревайся. Что там случилось?

Тот снял шляпу и расстегнул плащ, несколько потеряно (как, впрочем, и всегда) огляделся по сторонам.

— Только что я встретил… наверно, это называют потерянной душой. Могла бы стать великим творцом или гуманистом. А стала…

Он замолчал, не заметив даже поставленной перед ним чашки кофе.

— Вы разговаривали? — поинтересовался блондин.

— Да, я пытался что-то объяснить ей. Я же всё-таки поэт… как говорится, глас народа. Знаете, что во всём этом самое неприятное? — человек в сером обвёл их взглядом. — Когда ты, лично ты, сделал однажды что-то правильное, сделал, как надо, и можешь даже в какой-то степени собой гордиться. А потом всё перечёркивается… вот такими фактами. И думаешь тогда: а надо ли было ввязываться, стоило куда-то рыпаться, если в итоге всё в мире остаётся как есть? — он прервался, чтоб найти взглядом брюнета. — Слушай, у тебя нет папиросы?

— С каких пор ты стал курить? — тот протянул ему портсигар. — У своего протеже научился?

— Он не мой протеже, — человек в сером неловко покрутил папиросу в пальцах, поднёс ко рту и отложил на край стола, видимо, так и не поняв, как иметь с ней дело. — Он — её.

Женщина скептично прикрыла глаза и поджала губы:

— Да ладно, он меня и знать не знает.

— Это абсолютно неважно, — человек в сером с убеждением повёл рукой. — Абсолютно и совершенно. Кстати, тут все в курсе, да? Он едет в Ринордийск.

— В товаром поезде? — женщина переглянулась с ним, оба чуть заметно, но со значением кивнули. — Моё ему сочувствие.

Она над чем-то мрачно замолчала. Брюнет сразу заметил это.

— Вы совсем ничего не пьёте, фройляйн.

— Не хочу напиваться раньше времени. Тем более, и повод на подходе.

— Ты про ту девушку? — спросил он тише и серьёзнее.

Женщина молча кивнула.

Блондин, придвинувшись ближе, попытался заглянуть ей в глаза:

— Почему ты не поможешь ей? Она звала тебя.

Женщина покачала головой:

— Ей никто сейчас не сможет помочь. Ни я, ни любой другой. Разве что она сама, если получится. А она себя не прощает, бедное дитя.

Все четверо замолчали. Дождь монотонно отбивал бесконечный мотив, а свет всё так же грелся среди стен, книжных полок и стойки с высокими стульями: ему не хотелось наружу.

— Ну что? — женщина нарушила молчание. — Noch Kaffee für alle?[3]

Все поддержали предложение.

92

С ключами от деканата получилось даже проще, чем предполагалось: она просто вызвалась отнести их на вахту, ведь заведующая, наверняка, так торопится в актовый зал.

(И врать не пришлось: Китти действительно собиралась отнести их на вахту, только сначала использовать по назначению).

В деканате в самом деле было пусто. После гимна и первых слов многие начнут возвращаться на свои места (хотя официальная часть, обязательная для студентов, далеко не будет на этом закончена). К тому времени хорошо было бы управиться. Китти огляделась, прикидывая, где что лежит, проверила несколько ящиков картотеки. Так, кажется, здесь…

Послышались шаги. Китти успела задвинуть ящик и несколько податься от него в сторону, когда хлопнула дверь. Китти мельком, неохотно обернулась, как человек, которого отрывают от важного дела. Ах вот кто: староста параллельного потока, кажется, Лида… Да, её зовут Лидой.

Та остановилась на пороге, удивлённо захлопала глазами:

— Китти? А ты почему тут?

— Попросили кое-что сделать, — Китти в меру приветливо улыбнулась. — А ты?

— Да так, бумаги забрать надо… Сказали взять здесь.

Поскольку никаких бумаг она, похоже, искать не собиралась (сама Китти интересовала её куда больше), пришлось пробежаться взглядом по столу.

— Наверно, эти?

— Да, точно, — Лида взяла первую попавшуюся стопку, но уходить не собиралась и по-прежнему с холодным интересом посматривала на Китти.

— Тебе, наверно, уже пора? — она старательно изобразила участливость. — Опоздаешь в зал, будет нехорошо.

— Да ладно, подожду тебя, — Лида небрежно пожала плечами. — По дороге расскажешь подробнее, что тебе здесь поручили? Интересно очень.

Разболтает, поняла Китти. Даже если сейчас получится избавиться от неё и успеть подкинуть грамоты, всё равно потом разболтает, что видела её здесь.

— Лучше потом, когда будет время. Или ты боишься, что я не донесу ключ до вахты?

— Откуда я знаю, может, ты подписи подделываешь.

— Ну не так же в открытую, — отшутилась Китти.

Промедление уже становилось критическим. К тому же, да, где-нибудь всплывёт обязательно, разве что Лида сама почему-то не захочет распространяться…

Китти повернулась к ней напрямую и, будто только заметила, уставилась на её шёлковый шарфик.

— Лииида… — протянула она громким испуганным шёпотом. — А что это на тебе за лента?

— Где? Это? — та с некоторым беспокойством потянулась к шарфу.

— Ты знаешь, что это за цвета? Знаешь, кто их использует?

Лида растерянно помотала головой.

Китти отстранилась с замершим взглядом и прошептала, будто отмечая для себя:

— Госизмена…

Лида взмахнула руками:

— Нет-нет, это просто шарфик, просто для красоты… Я не знала…

— Лида, — Китти поспешно от неё отвернулась. — Я ничего не видела, но убери куда-нибудь, спрячь, выброси, я не знаю… Пока никто больше не заметил.

— Да-да… конечно, — та засуетилась, выбежала наружу, хлопнув дверью.

Вот теперь отлично. Выдвинув нужный ящик картотеки, Китти подбросила ещё немножко грамот в середину. Затем спокойно вышла, заперла деканат и быстрым шагом (но не бегом) прошлась до вахты.

Когда она уже поторопилась обратно, раздались первые аккорды революционного гимна.

В эти минуты в актовом зале приглушался свет. Потом он вновь загорится ярко, и будет хорошо видно всех припозднившихся (как не стыдно в такой день, и позвольте спросить, где же вы были).

«Так, спокойно. По чёрной лестнице, так будет ближе».

Тем же быстрым и чётким шагом Китти двинулась по коридору.

Человек за рулём мало изменился с тех пор, как Китти видела его в прошлый раз. На висках появилось чуть-чуть седины, и, пожалуй, несколько заострились черты лица, но в целом он как будто обитал вне времени все эти годы.

Когда они приблизились к маленькой невзрачной постройке вроде сарая, он остановил автомобиль.

— Ну вот и приехали, — взглядом он следил за двумя людьми, подходившими к авто. — Там вас доведут.

Китти вылезла из машины.

— Спасибо, — сказала она ещё раз.

— Господи, да за что, — фыркнул тот и, подождав, когда к ней подойдут, поспешно укатил в неизвестном направлении.

«За то, что они не знают, что у меня пистолет», — ответила Китти, но, конечно, не вслух.

Кто бы думал, что после всей нервотрёпки, когда только-только минул самый пик угрозы и уйма опасностей ждала впереди, так сильно вдруг захочется спать. Феликс попробовал уговорить себя дождаться хотя бы стоянки и оценить обстановку: там могут снова проверять вагоны, а значит, нужно быть начеку. Ринордийск и так близко, поезд едва ли будет ехать дольше часа до остановки.

Но забравшись в угол и укрывшись, чем нашлось, хоть для какого-то тепла, он вырубился почти сразу — просто уже физически не мог иначе.

В тот миг, когда он проваливался в ничто, перед глазами промельтешили давние картинки, и, кажется, он услышал революционный гимн…

…Феликс стоял в актовом зале, прислонившись спиной к одной из колонн: мест не хватало на всех, и многие студенты не садились. Лампы уже приглушили, но он всё равно осматривался посекундно, как будто за это время лиц в толпе могло прибавиться.

Вот отзвучал первый, второй куплет… Она ведь сказала «если до конца». И она никогда не опаздывала. Может быть, появлялась в последний момент, но ни разу ещё не приходила слишком поздно.

Третий. Кажется, в этот раз всё-таки нет, мрачно усмехнулся Феликс. Час победы, как же. Отличные слова для сегодня и для всего последующего, лучше просто не бывает.

Он вскинул взгляд на репродукторы, которые всё ещё звали кого-то на какой-то бой, и в этот же момент рядом беззвучно возникла Китти, будто тут и стояла.

— Ну что? — едва слышно шепнул он. Не поворачиваясь, Китти коротко кивнула и прикрыла глаза: всё под контролем.

Феликс облегчённо выдохнул. Сегодня после пар — понял он ещё до полного осознания и осмысления, что всё, прокатило! — сегодня после пар они всей компанией засядут в какой-нибудь кафешке, уж по такому-то поводу. И Китти, естественно, тоже, её он пригласит лично. Он вообще сейчас сделает всё, что она ни попросит…

Репродукторы на сцене доигрывали гимн.

— Да. Да, понял. Отлично.

Он отключил трубку, с торжеством взглянул на присутствовавших:

— Взяли.

Дукатов оптимистичного настроя не разделил.

— Только Башеву? — уточнил он. — Или их всех?

— Её, да… Шелетов довёз лично, туда, куда мы договорились. Но с остальными, как мне кажется, всё теперь разрешится довольно быстро. Не исключено, кстати, что они сами явятся её вызволять. По крайней мере, что явится Феликс, я практически уверен. А без него те два клоуна не смогут вообще ничего.

— Девушка?

— Сибилла? Она безопасна.

— Ну хоть что-то, хоть где-то, — Дукатов недовольно и раздражённо потянулся. — Если внезапное всё же случится, звякнешь мне? Я пока отчалю, — он глянул мельком на стрелки часов.

Когда Дукатов ушёл, Вайзонов будто бы невзначай передвинулся ближе.

— Её возле станции взяли? Так?

— Именно. Наверно, она ориентировала направление по рельсам… или, может, надеялась, что по ним всё ещё ходят поезда, чего не бывает.

— А товарняк к тому времени уже прошёл?

— Тот, что привозит в Ринордийск продовольствие? Секунду… — он прикинул в уме, затем всё же сверился с расписанием. — Да, примерно тогда он и должен был там проезжать, если, конечно, не сильно опаздывал.

Выражение лица Вайзонова ему совсем не нравилось. Даже вновь закопошилась пока беспредметная тревога, как будто чего-то они не учли.

— Если хочешь сказать, что что-то не так, говори.

Вайзонов неопределённо качнул головой:

— Сдаётся мне, Феликс может и не объявиться. С большой вероятностью он сейчас в том самом поезде.

На мгновенье это показалось более чем реалистичным — и даже, вполне возможно, так и есть, как только они раньше просмотрели. Но уже в следующую секунду он взял себя в руки и даже слегка рассмеялся над своими мыслями.

— Ну это ты уже что-то небывалое… Летом — ещё ладно, но зимой, в товарняке? Так и не доехать можно. Не совсем же он всё-таки сумасброд.

— Ровно настолько, чтобы выкинуть подобное, — Вайзонов пристально глядел на него быстрыми подвижными глазами. — Ты просто давно с ним общаешься и, наверно, уже привык. А я как человек со стороны тебе говорю: он ненормальный.

— У него, конечно, свои тараканы… — постукивая пальцами по столу, он вновь невольно опустил взгляд на расписание поездов. Если и вправду вышло, как сказал Вайзонов… Всё это не на шутку плохо и тянет на чрезвычайные обстоятельства.

— А, подожди, что я, в самом деле, — вспомнил он и принуждённо улыбнулся. — Шелетов ведь вычислил именно его телефон? Тогда, если он действительно в поезде и не выключал мобильник, нам не составит труда это понять…

— Ещё раз свяжешься с Шелетовым?

— Да… хотя нет. Сейчас его отвлекать будет чревато, — он помялся, пробежал взглядом по столу. — А вот что, сделаем проще. Заодно уточним, в курсе ли он, где Китти, и что вообще думает делать.

— Ты звонить, что ли, собираешься? — насторожился Вайзонов.

— Не с основного, разумеется… Всё в порядке, он никогда меня не узнавал, если я звонил по городскому.

Если держать глаза открытыми, перед ними повисали дощатая стена (доски пригнаны довольно плотно) и потолок (затемнённый, и не очень разглядеть, какой именно). Лавка была не перед глазами, но хорошо ощущалась спиной и затылком. Лежать на ней получилось удобно, и здесь было тепло — в пальто, по крайней мере. В общем и целом, ничего не мешало терпимо провести здесь час, десять или сколько понадобится — активных дел, требовавших решения и действий, у неё больше не было. Осталось только подождать.

Жаль, так и не разгадали, чей был тот номер с распечатки, вспомнила она. Конечно, сейчас уже неважно. А если история со сговором всё же всплывёт — если, фантастичное, но допускаемое — то достаточно будет и остальных подробностей. И всё-таки жаль, когда почти сложившейся картинке не достаёт последнего кусочка.

А впрочем, да, неважно.

Она закрыла глаза. Замелькали лица и образы — далёкие теперь и размытые. Отец («И всё-таки моя девочка, я был прав»), Дэня («Но я тебя всё равно заложил, давай без обид»), Павлик Трешкин («Вы ведь слышали тот выпуск новостей? У меня получилось почти как у вас»), Жанчик («Но я сыграла… я всё же сыграла свою главную роль!»)… И много, много других, одни кивали ей, другие осуждающе качали головами, но всё это уже не имело никакого значения. Во внутреннем кармане зазвонил мобильник.

Это настолько не вязалось с моментом и местом, что Китти замерла на секунду, затем вспомнила, что кто бы это ни был, он звонит Феликсу, а не ей. Она покопалась, достала телефон.

Номер должен был казаться незнакомым, но память на этот раз не подвела: это о нём она думала минуту назад. Его они никак не могли опознать среди других номеров.

Помедлив для приличия, она всё же нажала кнопку.

Сначала было только шуршащее молчание. Потом послышалось:

— Эй, кто там есть? — после паузы. — Кто это? С кем я говорю?

Ещё после паузы:

— Шержведичев, это вы?

— Это я, господин Гречаев.

— Китти? — вырвалось с той стороны, и снова замолчали.

Попадание на последней минуте. И там, конечно, поняли тоже.

Он, впрочем, быстро нашёлся:

— А, Китти, здравствуй, Феликс там не с тобой рядом?

— Нет, — протянула она удивлённо. — А почему вы решили, что он должен быть рядом со мной?

— Ну как же, вы всё-таки… А ты, кстати, не знаешь, где он?

— Не знаю, мы давно не виделись. Даже без понятия, где он может быть сейчас. А откуда у вас этот мой номер, господин Гречаев? Кто-то дал вам его?

В трубке опять замолчали. Затем:

— Китти, ну ты же умный человек. Ты же всё понимаешь.

— Да. Теперь понимаю, — произнесла она.

— Я даже не буду тебя спрашивать, где Феликс…

— Я ведь уже сказала, я не знаю, где он.

— Да-да, я понял. У меня предложение к тебе лично.

— Я вас слушаю.

В трубке вдумчиво и глубоко вздохнули.

— Китти, ну… давай откровенно, да? Все мы люди, все иногда портачим по-страшному. Эта авантюра с Нонине… она нам, конечно, очков не добавила, хоть и дело глубокого прошлого. Да и весь нынешний абсурд, твой арест… Ты, кстати, в порядке? Всё нормально?

— Да. Всё хорошо.

— Вот и чудненько… Значит, мы вполне ещё можем договориться. Я сейчас поручу кому-нибудь вытащить тебя оттуда, и поедете прямиком в Ринордийск, как ты на это смотришь? Нам всем тоже неприятна такая ситуация, что приходится враждовать, по сути, с бывшими товарищами… мы всё-таки много прошли вместе и многого добились. Но, кстати, даже и теперь хватает проблем, и, между нами говоря, госпожа Мондалева — далеко не идеальный правитель. Было б неплохо, если б кто-то вроде вас с Феликсом периодически указывал на её ошибки. Ты, кажется, готовила выпуски с критикой переписывания истории? Мы можем тебе это обеспечить: время, студию… Я думаю, это было бы продуктивным и даже взаимовыгодным сотрудничеством.

Китти слегка улыбнулась.

— Вы же знаете мой ответ, господин Гречаев. Мой ответ — нет.

— Но видишь ли… не пойми неправильно, я всегда очень хорошо относился к тебе лично, как к человеку и специалисту своего дела. Но кто-то информированный в той степени, в какой информирована ты, и заведомо нам нелояльный… Ты же понимаешь, что мы не можем себе этого позволить.

— Ну убейте меня, — сказала Китти и отключила трубку.

Гречаев отнял от уха телефон, в раздумье посмотрел на него. Через минуту набрал другой номер.

— Убейте её.

Адресуясь к стоявшему рядом Вайзонову, развёл руками:

— С сумасшедшими невозможно договариваться.

Забавно. Как будто шкатулка, которую всё не мог открыть и с досады швырнул в угол, вдруг щёлкнула и открылась сама.

Передавать с этого мобильника напрямую, конечно, не вариант, прослушают почти наверняка. Но напрямую ведь необязательно.

Она набрала по памяти номер. Возможно, правда, телефон там всё же не работал, или они уже уехали, или вообще не те цифры…

Но трубку сняли.

— Да? — сказала Сибилла.

— Это была десятка ружей. Я положила её на выступ за печкой.

Сибилла примолкла на секунду.

— Где ты? Мы вас давно ищем…

— Тихо, это сейчас неважно. Слушай меня. Я сейчас кое-что тебе продиктую, постарайся запомнить… Или лучше запиши.

Она поколебалась: был бы Рамишев или Пурпоров… Сибилла же практически не имела дела с шифрами и конспирацией в целом и могла понять неправильно. Но всё же, покопавшись в памяти, Китти назвала семь городов с необходимым количеством букв.

— Записала?

— Я могу и так…

— Нет, лучше запиши. Я помню, что у тебя плохо с цифрами.

— С… — Сибилла прервалась, но тут же оживилась, как человек, нашедший решение для сложной задачи. — Да, поняла. Записала.

— Передай сама знаешь кому. Скажи, что это искомая линия.

— Да, знаю… Это ведь из тех городов, про которые мы не смогли договориться сегодня?

Отлично. Значит, поняла.

— Именно. Утром отзвонись, пожалуйста, по автомату. Не помню… мой номер у тебя есть?

Сибилла помолчала, видимо, соображая, о каком номере речь.

— Да.

— Ну что ж, тогда гладкой вам дороги, — Китти по привычке улыбнулась в трубку.

— Но где ты всё-таки сама? Может быть, нам надо что-то сделать?

— Не нужно, правда. У меня всё нормально.

Китти отключила телефон.

Затем, скорее на всякий случай, чем из реального опасения, достала сим-карту: больше никому не случится использовать этот номер в каких бы то ни было целях. Симка легко сломалась в пальцах. Обе половинки соскользнули вниз и затерялись в выбоинах и трещинах за лавкой.

Вот и всё. Хотя, возможно, и её номер давно успели вычислить, может… Да что угодно может. Но то, что оставалось в её силах, она сделала.

Китти снова опрокинулась навзничь, но не стала закрывать глаз.

Морозный зимний вечер охватил Ринордийск. Снег выбелил дорожки парка, и на них оставались чёткие цепочки следов, оставленные разными людьми. Сами люди почти не встречались здесь в такое время, и она привыкла проходить парк в одиночестве, когда возвращалась домой после пар: так было спокойнее. Так можно было укрыться в темноте, зная, что тебя никто не выследит, или бежать наперегонки с собственными тенями, когда между двух рядов фонарей их высвечивалось по пять или шесть штук на дорожке.

Фонари распушались рыжими шарами в небе, бездонном, льдяно-чёрном — совсем как та декабрьская ночь, что когда-то увидела её рождение.

Справа от дорожки, за высоким старым деревом что-то шевельнулось. Китти заметила, но не подала виду и просто продолжила путь.

Через минуту шелохнулось снова, кто-то даже неловко хрустнул ветками. Ещё через полминуты с соседнего куста свалилась огромная снежная лапа.

Китти остановилась.

— Господин Шержведичев, если вы хотите проводить меня домой, то по дорожке идти удобнее.

Феликс вылез из-за кустов несколько смущённо, но одновременно с видом, будто так и планировал.

— А с чего ты решила, что это я?

— А ты думаешь, так хорошо спрятался?

Феликс обошёл её и, встав почти спиной, небрежно окинул взглядом тёмный парк.

— Я вообще-то не думал тебя провожать, очень надо. Просто хотел удостовериться, что ты дойдёшь.

Китти удивлённо подняла брови.

— Почему же я должна не дойти?

— Ну, знаешь… Бродят иногда всякие личности. И намерения у них не лучшие.

— Надо полагать, при виде тебя они тут же откажутся от своих намерений, — Китти потупила взгляд в снег, чтоб не улыбаться уж слишком заметно.

— Ну прекрати смеяться! Вообще не смешно.

Китти тихо захихикала.

Феликс отвернулся от неё и гордо встряхнул головой.

— Ладно, пойдём, что уж там, — он протянул руку.

Китти посмотрела на его ладонь и снова на него. Надо бы ещё столько рассказать, о стольком предупредить, мелькнуло в голове, ведь он меня совсем не знает. Но если и вправду можно забыть хоть на час о разлетевшихся тенях и о том, что увидят в твоих глазах, если вглядятся слишком пристально… Наверно, это было бы неплохо.

Она протянула руку в ответ.

— Только учти, я живу далеко. Вернёшься за полночь.

— Ничего, не в первый раз.

— Не в первый раз провожать девушек с окраины?

— Не в первый раз гулять по ночному Ринордийску, — он, похоже, опять на что-то обиделся. Но тут же, взглянув вперёд, спросил. — Правда, он красивый?

— Да, — ответила Китти. — Правда.

Ночь окружала их сумерками и тысячами огней — это светились дальние многоэтажки и извилистые линии трасс. Город вёл их своими дорогами, не давая заплутать и сбиться с пути, выгибая невзначай спину мостом или бросая взгляд жёлтых глаз на свернувшую в потёмки тропу. Вокруг фонарей же кружила мелкая крошка снега.

— Встань, мразь!

Китти поднялась, механически одёрнула пальто.

Перед ней стояли двое спецов. Один махнул в сторону дверей:

— На выход.

— В затылок? — проходя мимо него, осведомилась Китти.

— Харе болтать, — второй стоял подальше и мнительно оглядывал пол и стены, будто заподозрил что-то.

— Ладно-ладно.

Все трое вышли из помещения и двинулись по коридору. Свет здесь горел тускло, и стены были затёрты, обшарпаны. Снаружи глухо и печально подвывал ветер.

Путь закончился маленьким закутком, обшитым железом. Спецы остановились, дав Китти пройти несколько вперёд.

Похоже, что здесь. Китти затормозила и встала. Вполне возможно, подумалось ей, этот закуток и листы железа — последнее, что она наблюдает. Больше не будет ничего.

«Ведь эту стенку ты видела во всех своих снах? Тех, где пули бьются о металл?»

«Да. Наверно, эту».

Вполуха она слышала, как переговариваются спецы у неё за спиной. «Что, здесь?» — «Давай ещё, наружу» — «Какое наружу, ты видел, что там творится?»…

Ей почудилось вдруг, как она подходит, чего не было в снах, подходит напрямую к стене, где железо хранит вмятины от всех прошлых выстрелов. Здесь был тупик и было начало — здесь, где напряжённый воздух пронизывали сотни и тысячи взглядов и время сходилось в одну точку, не различная секунды и века.

— Я здесь, — Китти оборотилась и позвала. — Придите ко мне!

И они показались. Сначала вроде проглянули лица, но Китти быстро перестала разбирать их, они превратились просто в стаи огней, слетевшихся посмотреть. Китти вытянула к ним руку, и они ринулись навстречу, закружились вокруг неё в пляске.

«Будьте со мной. Чтоб я могла действовать не только от своего имени».

Они летели — многие, многие — сливаясь с ней, как будто наполняя нездешней многоликой силой. Чтоб вдохнуть её, Китти глубоко втянула воздух и открыла глаза. Она всё ещё не двигалась с места.

Позади слышалось: «Да на крыльцо только выйдем» — «Если только на крыльцо…» С края стены, в углу хлопала небольшая дверь. Ветер раз за разом ударялся в неё, пытаясь откинуть с пути, и тогда горсти снежинок влетали внутрь из мороза и темноты.

В проёме виднелся двор и на белом — чёрные жерди заслона. Поодаль невысоко и тускло горел в метели грубоватый фонарь. Вечер качал его.

Маленький шансик, ещё один. Китти улыбнулась про себя. Всё это вряд ли и не для того, чтоб рассчитывать всерьёз, но хоть попробовать… Позволить себе попробовать, единственный раз и за всех она должна.

Китти выхватила пистолет и развернулась.

— Они уходят на восток, — доложил Шелетов. — Распечаток у них, вероятнее всего, нет.

(Под ним на расстоянии достаточной видимости трое возились вокруг внедорожника и продолжали болтать — о маршруте, о первом автомобиле, который планировали нагнать по дороге, и много ещё о чём. Если же воспользоваться биноклем, будет видно, что двое грузят в багажник цистерны, девушка же наблюдает со стороны несколько печально).

— …А, на восток? — встрепенулся Гречаев. — На восток пусть уходят. Можно даже оставить их теперь.

Он отчего-то чувствовал страшную неловкость все последние часы, не понять точно, почему.

Когда он закончил разговор, со стула тотчас вскочил Дукатов (тот успел вернуться, и был теперь ещё более всем недоволен):

— Ты что это?

— Ну что они сделают на востоке? — Гречаев снисходительно улыбнулся. — Там всё равно никого нет и ничего не работает. Почти что пустошь.

— Нет, я про Башеву! Почему про неё ты даже не спросил? Где она, что там вообще сейчас?

— Нуу… — он медленно и задумчиво пожал плечами. — Я думаю, если Шелетов никак не упомянул отдельно, значит… наверно, там всё как надо.

— Что ж он не доложился тогда, как докладывается о любой фигне почасово? Или похвастать в этот раз нечем?

Гречаев с тревогой посмотрел на него, потом на телефон.

— Нет, я не думаю… Просто, наверно, и в самом деле ничего нештатного, а на нём уже, скорее, поиск Феликса… Сейчас, погоди.

Он подхватил телефон, заново набрал номер, по которому связывался с Шелетовым. Подождал, слушая, попробовал перезвонить снова. Послушав ещё, отнял трубку и уставился на неё.

— Что такое?

С Шелетовым не было связи.

93

Китти шла через снег.

В темноте пел ветер и тянулся над всем белым простором.

Здесь не осталось никого другого, исчезли теперь и все голоса в голове. Только она и зима.

Шаг за шагом. Она ступала вперёд, наугад. Иногда ноги и туловище отчего-то переставали слушаться и сбивали с пути, но Китти настаивала, что продвигаться следует прямо.

Мне ещё надо дойти. Ещё не совсем.

Куда… В памяти смутно всплыл поезд на Ринордийск, на котором она вроде бы обещала вернуться. Значит, надо вперёд. Здесь уже недалеко.

Впрочем, что там, недалеко, вспоминалось уже с трудом. А может, она смешала всё? Спуталась в направлениях и часах, в том, что, кому и зачем. Где её пистолет? Что там вообще произошло?

Она попыталась вспомнить, но кто-то всё упрямо занавешивал разум тёмной шторой. Тогда Китти мысленно махнула рукой.

Настоящая её рука была крепко прижата к поясу, словно что-то нужно было нести и потому сохранять это неудобное положение. Но вот, кстати, и фонарь. Он мерцал впереди, ещё довольно далеко, но в пределах доступного. Теперь можно было цепляться за него взглядом и идти легче, не наугад.

Свечение застилось подчас летящей белой пеленой, она мешала смотреть. Дыхание тогда смешивалось с метелью, становилось тяжёлым и вязким, как шаги в этих снегах, и расстояние почти не таяло, сокращаясь по вершку, но всё же сокращаясь — медленно, медленно…

Несколько раз качнуло в сторону. Не падать. Падать здесь нельзя. Всё же потеряв равновесие на последнем шаге, она обвила столб свободной рукой. Крепко удерживаясь, подняла голову: вот и фонарь. Защищённый крепкой решёткой, он бросал с высоты одинокий свет.

Кто бы напомнил теперь, зачем я шла сюда.

Китти сделала ещё несколько шагов. По-прежнему прижимая правую руку, огляделась вокруг. Ах да, она же хотела посмотреть…

Она осторожно отняла руку от пояса, повернула ладонь, чтоб видеть. В свете фонаря красное было не очень красным, но да, это кровь.

Значит, не показалось…

Видимо, отменяется поезд на Ринордийск, да и вообще всё. Те силы, которые ещё оставались, разом как-то обесценились, как это делают просроченные бумажки. Машинально ища поддержки, она опустила руку в правый карман, за шпилькой.

Сейчас всё пальто измажу.

Она ещё попыталась прикинуть, насколько это теперь важно и имеет ли значение, но в следующий миг обнаружила себя в снегу, опустившейся на колени.

Почему я сижу? Я же стояла.

Наверно, отключилась и сама не заметила.

Шпильки в кармане не было. Может быть, выпала по дороге. Тогда возвращаться по тому же пути, пытаться найти в темноте, в этих сугробах… конечно, бесполезно.

А может, не сейчас, где-то ещё раньше.

Мне пригрезилось это, или я клала в какой-то момент её в снег?

Она попыталась подняться, не смогла. Белое и сыпучее вокруг притянуло обратно. Странно, оно было ничуть не холодным, вообще никаким — только для виду.

Наверно, это уже агония.

Странно, мне казалось, умирают по-другому.

Мне казалось…

Но мысли завернулись, замкнулись в круг, и Китти перестала их слышать. Тогда она подняла голову — туда, где светило.

Тысячи снежинок падали из черноты наверху. Они кружили необъятно, из края в край, им не было конца и не было начала, где они зарождались бы точками; они появлялись сразу — маленькие белые звёзды, вспыхивали искристым пламенем в свете фонаря, проносились и падали, тихо падали, пропадая из виду.

Наверно, теперь-то они будут лететь всегда. Здесь нет иной границы, как будто все, кто был нужен, и так уже рядом.

Они были красивые, почти прозрачные — там, под фонарём, и Китти подставила им свободную левую руку.

Снег ложился на её ладонь и почти тут же таял.

Значит, наверно, ещё не всё. Если бы всё, они бы не таяли. У трупа температура окружающей среды.

Несколько снежинок упало и задержалось на коже.

— Не тают, — прошептала Китти.

Она крепко сжала ладонь. В это же мгновенье позади послышались шаги — слишком лёгкие, чтоб принадлежать живому человеку, слишком различимые, чтоб быть плодом воображения.

Китти чуть-чуть, сколько смогла, приобернулась:

— Фройляйн? Это вы?

Часть III

Ich ritze mir ins Fleisch, die Zeit in mir entweicht,

Ich werde stark sein, bis zum letzten Atemzug.

Sind wir die Schändlichkeit, der Makel Menschlichkeit

Und nicht viel mehr als Arroganz und Selbstbetrug?

Mantus[4]

Из прощального письма Алексея Лунева

Сегодня последний вечер из тех, что я провожу в этой камере. Странно так думать — что этих стен, койки, раскладного столика, который шатается всегда некстати и за которым я пишу эти строки, завтра вокруг меня не станет. Странно. Но не страшно.

С тех пор, как я здесь, я отчего-то перестал бояться. Тут спокойно и почти безразлично, что будет: главное, что уже было.

Как многое может измениться меньше, чем за год. Как мало шагов от наивного столичного поэтика до того, что я есть теперь. Я ни о чём не жалею.

Наверно, мне положено написать сейчас что-то высокое и патетичное вроде воззвания к грядущим поколениям. Но все слова уже сказаны, а выбор всё равно делает каждый сам за себя. Поэтому не буду тратить бумагу на самоплагиат.

Сегодня, в этот вечер я хочу о другом. Пожалуй, я слукавил, говоря, что ни о чём не жалею: я жалею, что не могу извиниться перед людьми, которые всегда этого заслуживали.

Перед моими друзьями и хорошими знакомыми. Перед моей женой Машенькой.

Перед фройляйн.

Многое было сказано. Сделано, надеюсь, всё же несколько больше. Возможно, вся эта история с эпиграммой единственная и оправдает тот факт, что я был далеко не самым лучшим человеком на Земле.

94

Упрямый настырный лучик полз по руке, собирался добраться до виска. Ну откуда он, ну зачем здесь, там было так хорошо, в темноте, спокойно и совсем не холодно. Можно было и дальше ничего не делать, как будто тебя нет вовсе…

Это не лучик, понял Феликс. Тот мог ползать сколько угодно, но разбудил не он, а настойчивый нераспознанный звук.

Он с трудом открыл глаза. В полумраке вагона на одной из бочек изящно восседал тёмный силуэт.

— Но я же пришла. Я же пришла к концу гимна.

Силуэт истончился и пропал, звук же перешёл в другой, более внятный и ясный.

Телефон, сообразил он. Это уже какую минуту трезвонит телефон, при том что поезд стоит, как только ещё не расслышали снаружи. Он пошарил по карманам (где? куда он мог его засунуть?), услышал, как трубка грохнулась об пол. Зазвонило громче, на весь вагон. Феликс попробовал дотянуться наощупь — пальцы замёрзли и плохо слушались — наконец подцепил мобильник и принял вызов, чтоб побыстрее унять эти трели.

Тут только он сообразил, что делать этого, возможно, и не стоило. Но было поздно. Не выдавая себя хотя бы голосом, Феликс напряжённо прислушался к затишью с той стороны.

Сначала там так же молчали, но вот, тихо и узнаваемо:

— Это я. Ты… — Сибилла помялась, видимо, подбирая более обтекаемые формулировки. — С тобой можно сейчас, да?

— Да, — сказал Феликс.

— Она просила меня тебе передать… тут…

Слышно было, как она шуршит бумажкой. Затем чётко и раздельно продиктовала семь цифр, замолчала, выждала паузу.

— Ты запомнил?

— Да, — Феликс надеялся, что это действительно так, и спешно повторил цифры про себя, чтоб уж наверняка.

— Она сказала, что это искомая линия. Наверно, тебе понятно…

— Я понял, — прервал Феликс. — Где она сама? Ты знаешь?

В трубке не ответили, будто не услыхали вопроса.

— Ты меня слышишь? Она вернулась на стоянку?

— Я… я не знаю, где она, — пробормотала, запинаясь, Сибилла. — Мы пытались её найти, но так и не смогли. Я не знаю, где она, правда.

— Ну вот только врать не надо, — тихо проговорил он.

— Зачем тогда спрашиваешь, если сам всё понял! — выпалила Сибилла и бросила трубку.

Вот как. Он глубоко вдохнул — так, чтоб в груди заболело.

Спокойно. Итак, цифры. Это, наверняка, шифр. И его нужно расшифровать. Судя по «искомой линии» и по тому, что понадобилось передавать через все сложности, это крайне важно. (Последнюю фразу вынести за скобки, или он сойдёт с ума — здесь же, сейчас же).

Можно было, в конце концов, неправильно понять.

Итак, цифры. Феликс ещё раз повторил их про себя, медленно, по одной. Сочетание первых четырёх отчего-то казалось знакомым, как будто даже мелькало последнее время поблизости и не один раз. Он вспомнил, заворошился, чтобы достать распечатки. Вытащив, подсветил телефоном, чтобы проверить.

Так и есть. Последние четыре цифры «искомого» номера, ни больше, ни меньше.

Уже интересно (он слабо ухмыльнулся). Но тогда заключительные три должны обозначать человека — вариантов немного.

Но имя… Как может имя обозначаться цифрами?

Так, но если мы пойдём от обратного. Если прикинуть, к кому из круга кандидатов эти цифры могут относиться в принципе. Что это вообще за число?

Как ни странно, оно тоже казалось знакомым, но по временам куда более ранним: когда вся оппозиционная тусовка сходилась большею частью в Ленте, а не в реальности, когда даже важные персоны из «верхушки» зачастую назывались самыми замороченными имяреками. Эти же три циферки мелькали там то и дело, даже чаще, чем их владелец, и прочно ассоциировались уже именно с ним.

Конечно, ведь их прицепил на конец своего имени сам великий Под-Пол — он же Михаил Гречаев. Одна цифра была из года его рождения, вторая — из номера квартиры, где он жил… Третья, кажется, тоже откуда-то там.

Даже так, подумал Феликс потерянно и почти равнодушно. Что ж, Гречаев… наверно, это удивительно. Наверно. У него самого сил на удивление не осталось.

Похоже, все вышли.

Он снова укрылся получше и свернулся калачиком, хотя это мало помогло. Вот уже скоро — вот уже через сутки или около того — стоящий пока поезд дойдёт до Ринордийска, и тогда надо будет шевелиться, как-то действовать. Как именно — хорошо бы понять и продумать до того момента.

Да. Лучше всего думать о том, что он будет делать. Это единственное, что в его положении теперь имеет смысл.

Весть о том, что он немедленно требуется госпоже Мондалевой, пришла неожиданно ранним утром.

Лаванда стояла около стола и потерянно искала что-то взглядом. На звук двери она тут же повернулась.

— Господин Гречаев, вы не знаете, где Китти? Мне непременно нужно поговорить с ней.

— Китти… — протянул он (прикидывая тем временем, чем грозит правда и стоит ли скрывать её). — Она сегодня ночью устранена. Прошу прощения, что вам не доложили заранее…

Лаванда широко распахнула глаза:

— Зачем??

— Возникли некоторые чрезвычайные обстоятельства. Как я понял, её планы и действия грозили обернуться бедой, и медлить было бы большим риском. Тем более, я помню, вы и сами уже высказывались насчёт этого человека…

Лаванда молча смотрела на него.

— …Насчёт тех, кто продолжает вмешиваться по своей инициативе… Что допустимы более кардинальные меры.

Он притих. Где-то что-то пошло не так, подсказало чувство (поздновато, пожалуй)…

— Я совсем не её имела в виду, господин Гречаев, — Лаванда недовольно нахмурилась. — Я её не любила, это так, но это не повод истолковывать мои слова, как вам захочется.

— Что вы, что вы, никто бы не допустил подобного, — поспешил он заверить. — Я, наверно, неправильно вас понял…

— Да. Вы меня очень неправильно поняли.

Взгляд её был тяжёлым и мрачным, хотя она даже не глядела на Гречаева. Он вспомнил, предпринял ещё одну попытку:

— Если вы рассчитывали, что она расскажет что-то про уголь, а теперь…

— Да причём тут это, — Лаванда отмахнулась, печально и устало. — Я совсем о другом. Совсем, совсем о другом…

Отвернувшись, она смотрела куда-то вдаль. Затем, словно распознав отчаянные попытки понять смысл сказанного, мельком взглянула на Гречаева:

— Ладно, забейте.

Это «забейте» в её исполнении звучало до смешного нелепо. Похоже, подцепила от своего кузена — за месяц-то жизни под одной крышей.

Будто опять услышав его мысли, Лаванда без особого интереса спросила:

— Где Феликс?

— Признаться, мы давно потеряли с ним связь. Вы хотели видеть и его тоже?

— Не то чтобы. Но если он будет в Ринордийске — пусть заходит сюда. Ему, кажется, было что мне сказать.

Пожалуй, было что сказать и самому Гречаеву, но он счёл за лучшее отложить всё до лучших времён. Едва ли любые его слова возымели бы сейчас успех.

— Ему передадут при первой же возможности, — серьёзно сказал Гречаев. — Госпожа Мондалева, если о Китти… Видимо, имела место ошибка, нелепая случайность. Уверяю вас, больше этого не повторится.

— Да, — кивнула Лаванда. — Это не должно повториться.

«Не забудет, не простит», — автоматически закончил про себя Гречаев.

95

Несколько раз он пытался забыться. Порой получалось, но тревожно и ненадолго, затем что-то побрасывало и снова вырывало в явь. То ему казалось, что поезд тронулся (и тогда подъём! подъём! не проспать город!), то — что не поезд, а просто отцепили вагон, и везут теперь не в Ринордийск, а куда-то в глухой туман, к чёрту на кулички.

Феликс вставал, принимался ходить среди ящиков и бочек, рискуя лишний раз привлечь внимание снаружи. Вымотавшись вконец, забивался обратно в свой угол, в укрытие (там было несколько, хотя уже ненамного, теплее, чем вокруг).

Хотелось есть. Последний раз они завтракали, кажется, в то утро, когда он заметил электровышку.

Ладно, человек может жить без еды сорок дней. По сравнению с тем, сколько прошло — огромный срок.

(Без воды, правда, только два. Или пять?)

Какая разница, если поезд всё равно стоит одни сутки. В крайнем случае, там, снаружи — тонны снега, а прямо под крышей есть узкая длинная щель, это из-за неё в вагоне потёмки, а не кромешная тьма. Если вопрос станет ребром, можно подтащить ящики к стенке, вскарабкаться по ним и наскрести хоть немного — даже и отсюда видно, сколько снега туда набилось.

Хотя исполнить это, конечно, непросто. И, наверно, легко выдаст. Весомый аргумент, чтоб отказаться и придумать что-то ещё.

Ладно, уж сутки-то перетерпит, ничего с ним не случится!

От бочек пахло чем-то солёным — какой-то снедью. Нет, пытаться открыть их вслепую и голыми руками — идея, пожалуй, ещё более провальная. Хотя, была бы в них вода, он бы попробовал, не жалко. Но там… что же там…

Ему почему-то представились маслины. Огромные, жирные, они плавали в масле, разбухали и толкались одна о другую (Феликс никогда не любил их). Этот одуряющий маслянистый запах висел повсюду, он пропитал собой воздух и заполнял голову, забивал горло…

Нет, всё же надо добраться до снега, понял он. Здесь нет и не было никаких маслин.

Дождавшись, когда снаружи станет тихо — надолго, надо надеяться, что надолго — он передвинул волоком несколько ящиков; ещё несколько, тех, что поменьше, смог всё же водрузить наверх. Лестница получилось кривой и ненадёжной, но это было уже всё равно — он вскарабкался по ней, почти приник к просвету под потолком. Оттуда сразу ударило морозом, донеслись даже вроде бы далёкие голоса… Уже не прислушиваясь к ним, Феликс проскрёбся в щель пальцами — больше не получилось — и попытался что-то сделать. Ему повезло: здоровый шмат снега свалился внутрь. Феликс жадно проглотил его, пошарил ещё. Снаружи осталось немного, но ещё несколько кусочков ему перепало. (Хоть в чём-то везло сегодня).

Наконец он оторвался от щели, осторожно спустился вниз. Не сказать, чтоб ему хватило, но, по крайней мере, получилось бы свернуться в укрытии и ещё немного подремать. Маслинами больше не пахло.

Пусть он и не планировал больше появляться на глаза Лаванде этим днём, обстоятельства были решительно против. Когда над окраиной города замечены создания, мирно парящие в воздухе с неизвестной целью, а ты — один из немногих, кто всё ещё имеет доступ к правительнице в любое время, пренебрегать планами приходится.

С некоторой тревогой Гречаев постучал в дверь. Населению можно будет рассказать про чью-то неудачную шутку с голограммой, поверят (да и кто разглядел, скажите, это чудо-юдо), но что решит госпожа Мондалева… Момент очень важный и в чём-то определяющий.

Он не сразу узнал Лаванду. Волосы сияли в лучах (солнце? но откуда солнце при такой погоде?) невымышленной, хотя совсем нездешней короной. На сгибе локтя сидела небольшая белая птица.

— Голубь? — вполголоса проронил он.

Лаванда обернулась:

— Я же вам говорила, что они прилетят, господин Гречаев.

Глаза, понял он. Хоть это было давно, он прекрасно помнил, чем ещё вначале привлекла его эта девочка: ярко-голубыми глазами. Теперь же они были льдистые, почти прозрачные. У людей не бывает таких глаз.

Лаванда заботливо пригладила оперение птицы.

— Это лесной голубь. Он прилетел с севера, — она с внушением посмотрела на Гречаева. — Он принёс мне послание.

Батарейка на телефоне подохла до странного быстро. Последний раз он показал Феликсу, что день стоянки близок к концу, а потом отключился, не попрощавшись.

Теперь он остался без времени и без возможности хоть чуть-чуть подсветить пространство, когда начнёт казаться, что кроме темноты ничего в мире нет.

Впрочем, почему же, напомнил он себе. У него ведь ещё есть зажигалка. Феликс долго не доставал её, только проговаривал про себя, что она у него есть, что можно в любой момент щёлкнуть, и огонь зажжётся. Этого хватало довольно продолжительное время.

В конце концов он достал и щёлкнул. Высекся яркий красный огонёк. Он почти ничего не освещал вокруг, но оттягивал взгляд на себя и грел руки, если сложить их вокруг чашкой.

Феликс подержал так немного, отпустил кнопку.

Нажал снова.

И вновь — красный всплеск. В окружении пальцев, почти не двигаясь с места, бушевала маленькая первозданная стихия.

Говори со мной.

Танцуй.

Пока ещё не всё.

Он отнял палец от кнопки. Сидел некоторое время в темноте. Ну, ещё третий раз, последний.

Всплеск. Алое зарево. Мы дождёмся — да, всё-таки дождёмся — зари. Вот завтра, когда мы будем дома…

Пламя вильнуло и исчезло.

Феликс нажал один раз, другой. Лихорадочно вдавил кнопку несколько раз. Ничего, бесполезно. Пламя больше не появлялось.

То есть, та самая зажигалка, которую он всюду носил с собой, начиная со второго курса, которую бережно наполнял заново каждый раз, как заканчивалось горючее, которую, если уж на то пошло, он считал своим символом и талисманом…

То есть, именно теперь она окончательно погасла? Как это, чёрт возьми, знаково.

Тьма подступала вокруг, начала сгущаться, наваливаться…

Я не хочу вот так, подумал он вдруг яростно, отчаянно, как давно ни о чём не думал. Пусть смерть, забвение, но я не хочу вот так: в темноте, в грузовом вагоне, среди этих бочек, где и обнаружат, может быть, только через неделю. За стенками, он слышал иногда, ходили и переговаривались люди. Можно к ним, туда, можно открыть дверь, просто поскрестись в неё погромче, услышат сами. Пусть лучше так, лучше они, чем здесь, пусть лучше…

Лежи, тварь, сказал он сам себе следом. Лежи и не шевелись. Не для того она тебя прикрывала.

Сволочь ты, Китти. Зачем надо было так делать.

96

За окном мирно растекалась чёрная гладь, только дальние огни вышек падали в неё и мерцали в отражении. Перестук дождя доходил чуть слышно, здесь же, в комнате, было светло и тихо. Приглушённо бормотал в углу телевизор. Последние новости с городского пруда: поскольку пищи в естественных условиях не хватает на всех, специально организованные машины круглосуточно курсируют от складов к пруду, чтобы обеспечить птиц необходимым кормом в достатке. (Кто-то там у них сочиняет неплохой сюр, машинально отметил Гречаев. Надо бы познакомиться при случае, пригодится). Из любых новостей он привык вычленять полезное, за что можно зацепиться и что использовать потом в поддержку или против, и теперь это происходило самой собой, помимо его воли.

Громко стукнуло. Он резко обернулся, но нет, за окном — никого.

Птица. Или вообще показалось.

— Папа, папа! Можно мы в войнушку?

На пороге стояли его одиннадцатилетняя дочь и сын помладше её, оба взбудораженные, с горящими глазами.

— Можно, только тихонько, — улыбнулся он. — Мама уже спать легла.

Они с шумом и визгом умчались в свою комнату — похоже, из всех слов услышав только «можно». Гречаев ухмыльнулся вслед им, вновь с тревогой обернулся к окну.

Нет, в городе всё спокойно, кому-то снова что-то причудилось. Вот и у него ведь тоже нервы пошаливают, хотя, казалось бы — что за повод… Будто кто-то стоял там, за этим окном, и ждал, когда он выглянет посмотреть.

Поддавшись, он быстро выглянул. Нет, ну разумеется, нет: разлив и дождь, больше ничего. Там и стоять-то негде, разве что под самым домом…

Гречаев поразмыслил было об этом, но тут уже самому стало смешно: он представил, как высовывается под ливнем из окна, чтоб получше увидеть площадку у подъезда. Так и кувыркнуться недолго по собственной глупости.

Разумеется, нет, разумеется, никому, только расстроенному воображению могло такое прийти в голову. Не каждый день всё-таки распоряжаешься убить кого-то — тем более, по сути, бывшего союзника. Пройдёт.

Он сел обратно в кресло, постарался вслушаться, что рассказывает телевизор. Но эффект чужого присутствия не исчез — наоборот, усугубился и стал почти жутким: будто она стояла прямо у него за спиной, хотя там только стенка, Гречаев знал это очень хорошо.

Ладно, хватит глупостей, отмахнулся он. Давайте о том, что по-настоящему важно.

Парня придётся убрать. Жалко, конечно, но всё зашло слишком далеко. И желательно сделать это до того, как поезд прибудет, то есть, до утра (выходит с большой вероятностью, что Феликс всё же там, а поменяться мобильниками — хорошая идея, но нет, не безупречная). Если они действительно поменялись: на оставшиеся от Шелетова инфо-обрывки теперь только и можно было рассчитывать.

Не выкажи Лаванда желания поговорить со своим родственником, ещё оставались бы варианты, но теперь точно нельзя по-иному. Шелетов исчез бесследно — в бега, что ли, ударился, чёрт из коробочки — но есть и без него кому доверить. (Зарубка на память, если ещё случится: никогда не связываться с этими «идейными революционерами». Вообще никогда — как бы ни были они полезны и какие бы связи в правительственном аппарате у них не образовались).

Он мимодумно отвернулся в сторону от телевизора и даже вздрогнул: на секунду в зеркале чётко показалась она. А, нет… Просто тень. Тень от шкафа легла неудачно.

Гречаев встал, подошёл к зеркалу, чтобы проверить. Обычное стекло, несколько пыльное. Отражает только комнату, как и должно.

Чёртов призрак. Что ж ты никак не упокоишься.

Он вспомнил все те народные предания, которым, бывает, веришь, но чаще нет. По ним по всем выходило, привидениями становятся те, кто скончался скверной смертью. Конечно, любая смерть — это скверно, но… по-разному, что ли. Большинство людей чувствует как-то подспудно, когда человек умер нехорошо, неправильно.

Вот так вот — непонятно, где, непонятно, как, у какого-то полустанка…

Ладно, сама виновата, сердито оборвал Гречаев. Знала, на что шла и куда полезла. Вот и получилось, как она добивалась. Стоит того, чтоб забивать себе этим голову, когда есть много куда более важных и ответственных дел?

— Миша? — в дверях комнаты стояла Ольга. С тревогой и непониманием она всматривалась в его лицо. — Что-то случилось?

— Ничего, всё хорошо, — он старательно изобразил улыбку. — Иди спи.

Она снова вышла. Машинально, думая о чём-то глупом и нелепом, Гречаев несколько раз провернул обручальное кольцо вокруг пальца, будто простенький бытовой амулет мог оградить от призраков. (Позаимствовал же он цифру из выгравированной внутри даты, что именовать себя в Ленте).

Всё Шелетов. Доложи нормально он, а не случайные люди, что всё сделано как надо, что не возникло ничего нештатного, что труп мёртв и погребён должным образом — может, и не одолевали бы теперь эти мысли. Тем более, он сам всегда говорил, что не нужно стесняться уничтожения опасных элементов.

На практике это почему-то оказалось сложнее, чем просто считать так.

Ничто не мешало теперь протянуть руку и остановить колесо — кроме маленького, неусыпного, копошащегося в ночи… С ней был мел, с ней было солнце в стёклах витражей, и вестник, чьи перья сплелись в её браслете, уже залетал погостить, но будто что-то она упустила и не могла снова найти. Далёкий полузабытый мотив, колокольчики — чики-чики — они вернулись, окликивали грустно, почти неслышно, и никак не давали заснуть.

Китти, как бы к ней не относиться, могла бы что-то рассказать ей, но разве кто-то расскажет ещё? Где взять теперь навязчивый перезвон, и почему это так важно?

Не смыкая глаз, Лаванда глядела в потёмки всю ночь напролёт.

97

В Ринордийск въехали на рассвете — Феликс даже не заметил, как, в какой момент это произошло. Только вдруг вверх взметнулись высоченные башни, ослепительно-белые на солнце, в яркой синеве реяли их флаги. Пока, он смотрел, задрав голову, поражённый этим зрелищем, за спиной раздался знакомый голос.

— Эй, Феликс, — кто-то хлопнул его по плечу. — И ты здесь?

Он повернулся.

— Петер!

Роткрафтов, живой и настоящий, стоял перед ним и смеялся. Феликс даже не удержался и обнял его (не тот момент, чтоб думать о приличиях).

— Но как ты… — пробормотал он. — Тут… Почему вообще так?

— Ну а что? — простодушно удивился Роткрафтов. — Мы тут все. Это же Вечный Ринордийск.

— Ах вот оно как…

Феликс прикинул было, что значит в таком случае, что он сам здесь, но Роткрафтов прервал его едва зародившуюся мысль.

— Надолго к нам сейчас? — спросил он.

— Сам не знаю, — Феликс потрясённо мотнул головой. — Я даже не пойму, как вообще здесь оказался… Как будто само собой.

— Это бывает, — кивнул Роткрафтов. — Хочешь — оставайся. Нет — так попозже.

Феликс вновь обернулся на башни, на светлые широкие улицы под ними, что уходили вдаль.

— А можно погулять тут немного?

— Да разумеется, — рассмеялся Роткрафтов. — Смотри, вон там, правее, варят лучший в мире кофе. А та-а-ам, подальше, Турхмановский парк и дэка. Я помню, ты питал к ним слабость, значит, узнаешь.

— Дэка всё такой же заброшенный? — поинтересовался Феликс.

— Что ты, новый и работающий, как всегда! — Роткрафтов окинул взглядом здания и проспекты. — Здесь у нас много интересного, если поискать. Присмотрись! Думаю, тебе понравится.

Он оказался прав. Улицы здесь сияли светом и блеском, линии просторно раздавалась во все стороны, и можно было вдыхать глубоко и свободно, словно жизнь прилила наконец в полную силу и звучала оркестром. Всё казалось знакомым и родственным, будто он бывал тут тысячу раз, будто здесь и был его дом, и как он позабыл только. Зато город не забыл — город ждал его и встречал радостным всплеском. По проспектам гуляли люди в нарядной одежде, и было даже сложно сказать, из каких эпох они пришли сюда. Некоторых Феликс узнал, некоторых — как будто нет… впрочем, почему, конечно же, да — здесь все были давними хорошими друзьями. Под руку шествовали парочки, некоторые прогуливались с собаками, иные собирались в компании или, как и Феликс, шли в одиночку, улыбались и приветствовали друг друга. Откуда-то лилась чудная музыка и возносила в воздух те нотки радости, что бывают только в краткие миги абсолютного счастья.

Улица вывела к причалу и набережной. Здесь тоже ходили люди, справа же струила воды река. Волны перетекали игриво и лениво, нежились на солнце, глубь же иногда давала зеленоватый и бирюзовый отблеск. Мосты над рекой вели себя странно: они будто бы жили собственной жизнью, разворачиваясь по своему хотению то одним краем, то другим, а то и вовсе отворачивались вглубь вод и перелетали гигантскими вертушками к совсем другому месту на берегу. Феликс шёл почти впритык к реке, внимательно на них глядя: его даже загипнотизировало немного их кружение. Внезапно ещё один мост развернулся над водой, как это делает стрелка подъёмного крана, и упёрся в набережную ровно перед Феликсом. На перилах сидела Китти в летнем белом платье, как у тех дамочек с коробки для мела. На плечо она изящно откинула зонтик от солнца.

Он резко остановился. Вполголоса проговорил:

— Так ты всё-таки здесь…

Он сам не решил ещё, что думает или что испытывает по этому поводу.

Китти спокойно улыбнулась и прикрыла глаза:

— Как видишь.

Что-то ложилось по-другому между ними, пока — там где-то — шумели и двигались люди и плескалась река, что-то становилось именно так, как, наверно, задумывалось изначально в совершенном мире. Как в их проклятой кем-то реальности быть не могло. Не исправлялось и не сглаживалось — просто будто бы тонуло в тумане, исчезало из памяти всё то, искажённое, вымученное, надломленное в самой глубине.

— Ведь ничего не было? — спросил он. — Правда?

— Конечно, не было, — отозвалась Китти. — Всё только сон.

Она протянула руку:

— Пойдём.

— Куда?

— На ту сторону.

Феликс сделал было шаг к мосту, но что-то останавливало.

— Что на той стороне?

Китти не ответила. Взгляд её прятался в тени зонтика и, казалось, был втайне печален. Будто что-то оставалось несказанным — что-то грустное и несомненное, что знали оба и что не получалось забыть даже здесь.

— Почему ты в белом? — спросил Феликс.

Китти подняла взгляд и, возможно, собиралась ответить, но…

…Всё прервал скрежет и резкий толчок вагона. Картинка рассеялась, Феликс поспешно вскинул голову.

Тронулись! Едем в Ринордийск.

98

Лаванда отодвинула от окна занавеску. Тонкие лучики растянулись и пронизали комнату. В её кабинете всегда откуда-то было солнце.

Она лениво осмотрела размытые утренние силуэты за стеклом, скосила взгляд на подоконник.

— Помните, мне приносили сюда шкатулку?

— Да, конечно, — кивнул Гречаев.

— Она нужна мне, — Лаванда машинально накрыла рукой мел, лежавший на столе. — Смогут её вернуть сегодня?

Выругавшись про себя, он однако не подал никакого виду и только невольно вильнул взглядом в сторону:

— Видите ли, она, скорее всего, в каком-то из хранилищ… туда поступают обычно списанные и невостребованные вещи. Зачастую там царит полная неразбериха, и найти одну вещицу среди многих других довольно нелегко. Но, думаю, к вечеру её в любом случае доставят к вам.

Лаванду, судя по всему, его речь не вдохновила.

— Я же сказала забрать её куда-нибудь, а не выбрасывать, — глаза сощурились скорее презрительно, чем рассержено. — Это уже второй раз, господин Гречаев. Почему вы совсем не слушаете, что я говорю? А теперь ещё и лжёте.

— Ну почему же лгу… Уверен, никому бы не пришло и в голову её выбрасывать. Если хотите, я лично прослежу, чтоб к вечеру этого дня шкатулку передали вам в руки.

— Как угодно, — пожала плечами Лаванда и отвернулась к окну, будто разговор ей наскучил.

Ни за чем он не проследит, было ясно Лаванде. И про хранилище выдумал только что, специально для неё.

Странно, как она ошиблась и как долго полагалась на Гречаева. Гречаев совсем не умный, а думает, что наоборот.

«Да, кое-что знаю, — подмигнула Софи. — Но говорю сразу, рассказывать не буду. Ты и сама докопаешься. У тебя ведь есть мел».

И правда, есть. Впрочем, кивнула Лаванда, всё понятно и так, видно теперь как на ладони. Она откинулась на спинку кресла, остановила взгляд в светлеющем небе над крышами.

…В кабинете Нонине воздух застыл в напряжении.

— Если вот это ты называешь информацией, — Софи злобно швырнула отпечатанный листок на стол, — то я не потрачу на неё больше ни монеты. И хватит кормить их с руки, можешь сворачивать свои изыскания. У меня есть Кедров, который порешит это всё проще и быстрее.

— Волчонок, ну не нервничай, — забывшись, Замёлов потянулся было к ней, но тут же вспомнил, с кем разговаривает. — Хустик — человек проверенный, я тебе за него лично отвечу. Похоже, сейчас особой активности они действительно не разводят, это не значит, что не надо держать руку на пульсе. К тому же, ты так их задавила, что я удивляюсь, как вообще осталась какая-то движуха. Было бы чуть свободнее — было бы больше информации…

Софи застыла с отставленной сигаретой в руке.

— Что-что?

— Я, заметь, не призываю, просто объясняю тебе логическую цепочку.

Нонине медленно повела головой в одну, потом в другую сторону:

— Чувствую, ты договоришься.

— Софи… — Замёлов нервно усмехнулся, добавил. — Ваше Величество. Послушай, если тебе просто жалко денег, можно устроить по-другому. Информация — в конце концов, оружие обоюдоострое.

— Хватит, — она тихо, но решительно хлопнула ладонью по столу. — С этого дня какой бы то ни было контакт с ними под запретом, я лично приравниваю его к госизмене. И я не буду разбираться, кому и что ты хотел объяснить, в следующий раз. Это понятно?

Она удовлетворённо кивнула:

— Достаточно вошкались. Пора по-нормальному.

…Хотя звонок шёл не с основного, этот номер здесь тоже был вполне известен.

— Насчёт нашего общего знакомого, — сказал в трубке Гречаев. — Который, похоже, решил действовать самостоятельно. По крайней мере, грозился опубликовать некоторые материалы и обещал устроить так, чтоб о них узнали автоматически, если с ним что-нибудь случится. Понимая все несогласия между нами… видите ли, нас это, конечно, скомпрометирует, но ваши счета и телефоны также присутствуют… А информация — как известно, оружие обоюдоострое.

Не отвечая, Софи бросила трубку.

…Вот так, отметила она про себя, тихо покачиваясь в кресле. Просто и совсем некрасиво.

Что ж, вместе с другими аляповатыми масками эту умчит вода. Совсем уже скоро.

Сегодня. Время пришло.

Взяв в руки мел, Лаванда встала и подошла к окну. В небе и на домах полоскался рассвет, розовато-оранжевой полоской он ложился на угол недальней высотки и медленно полз кверху, наискосок. Когда сверкнёт яркой вспышкой на металлическом карнизе верхнего балкона, будет пора.

Море тихо и плавно колыхалось внизу. Кто-то говорил ей, что в Ринордийске нет моря… Так вот оно здесь. И чего она раньше боялась.

Жаль только, со шкатулкой не вышло. Наверно, так было бы лучше. Но пусть. Чего бы важного ни унесла та с собой, оно не важнее того, что скоро придёт, и не надо оглядываться назад. Только напиши и дай огню сжечь, и море поглотит порочное, наломанное… Бывшее.

А потом колесо завершит оборот и встанет. И никто не испортит ошибкой наставшую новь.

Десять часов на башне.

— Уже здесь, — он живо вбежал по лестнице.

— И даже не опаздываешь, — прокомментировал Вайзонов. — Неужто последние времена наступают?

— Локальные, Герман, локальные… Мне крайне нужна твоя помощь.

— Что, с поездом на стоянке всё-таки не вышло?

— Не в том дело, — отмахнулся Гречаев. — Помнишь замёловскую шкатулку? Мне сейчас позарез нужна такая же, вот просто идентичная.

— И что, из-за этого? — Вайзонов удивлённо поднял брови, похоже, очень пытаясь не засмеяться.

— Ты не поверишь, вопрос жизни и смерти. Сможешь достать к вечеру?

— Ну смогу, — Вайзонов пожал плечами. — Шкатулка довольно стандартная… Хотя не сказать, чтоб их сейчас много осталось.

— Достанешь — буду по гроб благодарен.

Вайзонов неопределённо фыркнул. Отдышавшись немного, Гречаев опустился в свободное кресло напротив и мельком взглянул за окно. Там заметно потемнело: из-за собравшихся в небе туч или просто потому, что толком не рассвело… Хотя, казалось, давно пора.

— Я так полагаю, госпожа Мондалева потребовала свою игрушку обратно? — заметил Вайзонов.

— Представь! Вообще какая-то проклятая вещица, как притягивает к себе неурядицы. То Замёлову она приглянулась… Никогда не понимал, как, по его мнению, что-то может стать автоматически известно из шкатулки.

— Мне всегда казалось, он думал залить их в сеть через чей-нибудь комп, но его вспугнули, — вставил Вайзонов.

— Ну да неважно… Потом Китти — и дёрнуло её?

— Теперь ты, — хохотнул Вайзонов.

— Я-то что…

— И мечешься, как Замёлов в последнюю неделю.

— Ну вот не надо, у меня в планах жить ещё долго и счастливо, — он снова обернулся на окно и, увидев, подался вперёд.

— Смотри, — он оглянулся на Вайзонова, не выказавшего никакого удивления. — Это ведь она, да?

— Кто?

— Китти. Вон там, на мосту.

Передвижный мост лишь чуть-чуть поднимался над бурлящей водой, и волны с обеих сторон лизали основания перил. На блестящей от дождя полосе, ближе к левому краю стоял тонкий чёрный силуэт и ждал. Над головой, строго вертикально он держал широкий чёрный зонт.

— Миша, у тебя глюки, — Вайзонов качнул головой. — Там никого нет.

— Ну как нет, — Гречаев раздражённо махнул рукой, чтоб показать точнее. — Вон же она, под фонарём. Так, подожди…

Он оторвался от стекла, быстро накинул плащ.

Вайзонов развернулся к нему в кресле:

— Эй, ты куда?

— Я быстро. Проверю, она или нет.

— Ты что, туда что ли собираешься? — Вайзонов недоверчиво покосился на окно, где тучи и волны стремительно чернели. — Серьёзно, сейчас выходить?

— Да ладно, куда я денусь, — Гречаев отмахнулся и быстро сбежал по ступенькам.

— Ну, деться ты очень даже можешь, — пробормотал сам себе Вайзонов. Что там говорила госпожа Мондалева про союзников, которые пытаются повернуть всё по-своему?

До моста Гречаев не дошёл: тот, вместе с остатками набережной, снесло волной чуть раньше, когда провалились своды древних катакомб и подземные воды бросились наружу. В следующую же минуту рухнула с высоты Часовая башня — прямо на прозрачный шар с очертаниями континентов на стеклянной поверхности.

99

Луна распалась в руке, рассыпалась миллионом крупинок, что уносились по ветру вместе с перьями — белыми, чёрными, пёстрыми; они разлетались вокруг хохочущими совами и застили весь свет. Звякнув осколками, распахнулось окно: там, в ночи вторая половина луны белела молчаливо и холодно, но стоило потянуться за ней, как её тоже скрыли вихри.

Но наверно, так и надо, подумала она, проваливаясь в летящую темноту, наверно, так наступает новое, когда не остаётся ничего. И падать было просто сквозь низ и верх, сомкнувшиеся воедино, сквозь гул, кружение, и дальние блики никем не виденного прежде света. И только эхом, по кругу, недоговоренное — а так ли? так требовалось? что-то осталось там, забытое, не защищённое вовремя…

Лесная поляна, вспомнила она и попыталась вырваться из кружения. Вихри расступились, и она помчалась, чтобы успеть, чтобы исправить ошибку ценою в жизнь. Но лес молчал и был засыпан снегом, птицы улетели, чёрные ветви застыли в зачарованном сне. Она пробежала заметённой тропой — туда, где тонкий серебристый покров устилал поляну. Дерево посередине давно облетело, только на одной из ветвей ещё висела маленькая мёрзлая вишня. Лаванда пригляделась и поняла, что это не вишня, а красный цветок мака.

Кто-то уже всё сделал до неё. Поняв, что ей не осталось здесь дела, Лаванда вздохнула вместе с ветром и закрыла глаза, позволила унести себя отсюда…

Наверху сквозь дымку искрились лучи далёкого светила. Она лежала в лодке и плыла по морю, за бортами слышался мерный плеск волн. Кто-то стоял над её головой, на корме, так что Лаванда не могла разглядеть его чётко: только видела вздымавшееся весло и как с него опадали капли. Она попробовала повернуть голову, увидела шерстистую черноту, и вроде бы жёлтый глаз блеснул проверить, как она. Больше было не рассмотреть, и Лаванда не стала пытаться, лишь снова опустила веки, чтоб слушать волны и чувствовать тихое покачивание лодки, пока стирались, бледнели в памяти всё и все…

Качать перестало.

Лаванда открыла глаза. Чёрный зверь, что принёс её сюда и теперь осторожно обнюхивал острым носом, увидел, что она проснулась, и вихрем умчался прочь. Наверху в сизо-лиловом, вне суток, небе зависла горбушка луны.

Лаванда перевернулась на бок и приподнялась, чтоб оглядеться. Она даже не поверила сначала глазам: перед ней было огромное поле лютиков — бледных, нежно-жёлтых, какие она порой видела в своих счастливых снах. Поодаль высились горы, их молочные вершины сливались с дымкой небосклона.

Она встала, провела рукой по лютикам, погладила жёлтые лепестки — и пошла вперёд. Всё, что чудилось, тревожило раньше, теперь отступало и смолкало вдали, словно только приснилось мимолётом. А здесь… здесь была её настоящая жизнь.

Она шла сквозь цветы, всё дальше и дальше. Этот мир существовал не для людей. Но и она, наверно, никогда не должна была быть человеком.

100

Поезд мчался под грохот колёс и только сейчас начал медленно останавливать свой ход. Феликс вылез из укрытия и стоял теперь перед дверью, лишь слегка опираясь о неё пальцами. Не было никаких сил ждать ещё.

Толчки постепенно сошли на нет. Под полом прокатился резкий скрежет, почти заглушивший короткий цок по ту сторону двери. Открыли? — или нет, откроют, наверно, громче… Додумать Феликс не успел: финальный рывок вагона сбил его с ног и со всей силы швырнул в стенку.

Сначала показалось, что он сломал руку. Хотя, понял он, всё же нет: тогда бы ею, наверно, не получалось пошевелить. И тогда он вряд ли бы смог стоять вот так, почти спокойно. Просто сильный ушиб, не больше (хорошо, что левая, мелькнуло в голове, правая ещё может понадобиться).

Тихо втягивая воздух, он воспользовался заминкой, чтобы несколько переждать. Снаружи не раздавалось ни голосов, ни шума какой-либо техники. Только ветер свистел.

Никто не приходил открыть и проверить вагон, и это было странно. Феликс, как ему показалось, прождал достаточно долго, «с запасом». Затем всё же — мало ли, на всякий случай — попробовал подвинуть дверь. Она поддалась.

С трудом, но откатив её в сторону, Феликс замер. Перед ним была белая пустошь.

Он прищурился, прикрыл глаза рукой. После суток в потёмках свет был жгучим, почти ослепительным. Постепенно однако проступили очертания предметов: дальний перрон… какой-то навес в стороне. Никого вокруг по-прежнему не появилось. Это означало, можно было спрыгнуть и идти… неважно!

Спрыгнуть не получилось — скорее, сползти, конечности не настолько его слушались. Ещё несколько минут ушло на борьбу за попытку встать: снег был рыхлый и вязкий, местами чуть не по пояс. Но всё же Феликс одолел его и смог выбраться на прочный наст.

Он огляделся.

Это место не казалось знакомым. Феликс не смог сообразить даже, что за район: вокруг застыло только нетронутое снежное поле. Над ним свирелью проносился ветер.

«А может, это вообще не Ринордийск?» — промелькнуло кощунственное. Но нет: вскинув взгляд, он заметил у горизонта высокое здание, то самое, на котором они так и не поставили флаг в октябре. Феликс попробовал найти Часовую башню, чтоб было легче сориентироваться, но не получилось. А впрочем, не надо: он узнал тот бетонный навес в стороне от перрона.

Когда-то здесь работала дальняя железнодорожная станция, однако с новой застройкой она ушла вглубь города и давно не использовалась. Отсюда в «чёрное время» поезда с ссыльными уходили на восток — всегда только в одну сторону.

Ну что ж, подумал Феликс. Хотя бы один вернулся.

Город был пуст. Дома занесло снегом, некоторые исчезли вовсе: Феликс не находил их на местах, где те всегда стояли. Другие были повреждены и глазели из-под наледей чёрными проёмами окон.

Что же случилось здесь, пока его не было?

Узнаваемые, хоть и искажённые ориентиры провели его по улице Кобалевых — теперь просто белой широкой ленте, хотя все знакомые линии сохранились до мелочей, каждый изгиб и неправильный торчащий угол. По привычке Феликс свернул там, где сворачивал всегда, и, пройдя немного, остановился.

На этом месте располагался раньше Турхмановский парк. Местами остались даже чёрные прутья ограды. Феликс прошёл между ними и двинулся вперёд в надежде отыскать что-нибудь узнаваемое (и втайне меньше всего желая подобной встречи). Среди заносов он заметил бортик фонтана — видимо, его открыло ветром. Статуя девы и мантикоры поблёкла и торчала нелепым обломком из прошлого.

Временно утратив все свои силы, Феликс присел на край бортика. Мимодумно подобрав, подкинул на ладони обломок красного кирпича, выпустил снова. Пар от дыхания несколько затуманивал видимость.

Как будто сбывался его давний и тайный кошмарный сон: про заброшенный и мёртвый город, про опустевший мир, где только он почему-то остался последним человеком.

«Как будто тебя нет ни в каких списках», — вспомнилось ему. Вот что, наверно, имела в виду Сибилла. Милая девочка, не стала говорить ему раньше времени: знала, что он предпочтёт скорее подохнуть, чем чтоб вот так.

Точно, пузырёк. Китти ведь давала ему пузырёк.

Феликс вскочил, чтоб запустить руку в левый карман. Пальцы пошевелились, нашли что-то. Нет… ну правда, нет. Это уже слишком смешно. Он извлёк на свет несколько осколков. Конечно, любой пузырёк разобьётся, если его с размаху впечатать в стенку вагона.

Феликс оглядел бесполезные теперь стекляшки, сбросил их с ладони. Не то чтобы в планах было прямо здесь и сейчас употребить содержимое — может быть, всё ещё можно спасти. Но всё-таки он хотел бы знать, что у него есть такая возможность.

Впрочем, он уже не помнил, когда последний раз вселенная заботилась о том, чего он хотел.

И хватит ныть. От человека, провозгласившего себя «борцом с режимом», можно было ожидать и большего.

Феликс нашёл взглядом то высокое здание вдалеке, что помогло ему сориентироваться при въезде. Медленно побрёл в его сторону.

Все двери были открыты настежь, и внутрь заметала позёмка. Внизу, где раньше была парковка, Феликс заметил в снегу что-то красное. Это оказался флаг — тот самый, что они никак не могли установить наверху. Феликс поднял его. Полотнище несколько изорвалось, но было по-прежнему ярким. Феликс бережно отряхнул его от снега, задрал голову вверх — где высилась углом крыша. Перехватив флаг так, чтоб было удобнее нести, вошёл в двери.

Когда он добрался до крыши, небо уже подёрнулось глубоким сумраком. Неужели так много времени ушло на блуждание по этажам и лестницам? Или и времени как такового здесь больше не существовало?

Он приподнял флаг и, пытаясь не волочить древко, двинулся по площадке. Кто бы там что ни говорил, пусть сильно постфактум, когда это уже никому не нужно и не имеет никакого значения.

Но знамя должно быть поставлено.

Однако почти у места Феликс настороженно замер: на краю крыши уже стоял кто-то на ограждающем бортике и, казалось, обозревал город с высоты. Ветер трепал плащ и гриву тёмных волос.

— Кто ты? — окликнул Феликс.

— Ну здравствуйте, Шержведичев, — Нонине повернулась. — Вы, кажется, давно хотели со мной встретиться.

— Софи Нонине, — проговорил он тихо, затем сделал шаг вперёд. — Откуда здесь ты?

— Я, — повторила она с задумчивой улыбкой. — Нет бы задаться вопросом, с чего вдруг вы сами можете меня видеть.

Феликс невольно на секунду выпустил флаг, тут же подхватил его снова. От резкого движения рука заныла с новой силой, хотя, казалось, уже давно не давала о себе знать. Он резко втянул воздух и вцепился в древко.

— Тоже левая? — даже почти сочувственно поинтересовалась Нонине. — Скажу банальность, но значит, вы ещё живы. У меня прошла с тех пор, как я здесь. Да, если вы не верили, у меня действительно была прострелена рука. И я действительно участвовала в южной войне. Хотя это, конечно, не связанные события.

Она снова отвернулась и стала смотреть на руины. Сколько хватало глаз, здесь всё было разрушено и оставлено, теперь Феликс видел это абсолютно точно.

— Что это? — проговорил он. — Морок, какое-то наваждение? Как отсюда выбраться?

— Очень интересно, куда вы собрались выбираться.

— В Ринордийск. В настоящий Ринордийск.

Софи смотрела теперь прямо и холодно.

— Вы ещё не поняли, Шержведичев? Вашего города больше нет.

— Это ложь, — пробормотал он. — Ты лгала всё время своего правления, какой смысл верить тебе сейчас? Я даже не удивлюсь, если ты сама и сделала эту картинку. Но что-то разрушить в действительности… нет, так бы у тебя не получилось.

— Конечно-конечно, это снова сделала я. Если где-то что-то не так, виновата Софи Нонине, это все знают, — она усмехнулась. — Помнится, вы когда-то рвались устроить дебаты? Ну так, если мы всё равно оба здесь и никуда не спешим, я к вашим услугам. Или вам принципиально наличие публики?

— Нет, — Феликс мотнул головой. — Нет, не принципиально.

— Тогда я вас внимательно слушаю. Любопытно узнать, что заставляет человека с таким упорством обвинять тебя во всём, когда те же усилия можно было потратить с куда большей пользой.

— Не во всём. Я обвинил бы любого, кто взялся бы вершить чужие судьбы без ведома и всякого согласия, кто почему-то решил, что лучше знает, что делать другим, как жить и ради чего умирать. Любого, для кого другие — просто игральные фишки разной степени полезности.

Софи пожала плечами:

— Но ведь так делают все. Взгляните на любую государственную власть в любой стране, сейчас или в любое другое время человеческой истории. Все — в той или иной степени, явно или более околичными путями. Поинтересовались бы хотя бы у вашей кузины, что она здесь устроила.

— Это лишь значит, что все они точно так же неправы. А вовсе не то, что следует смириться и принять это как должное.

— Но большинство совсем не против принять это как должное. Или теперь вы скажете, что и они неправы?

— Некоторые из них — такие же сволочи, большая же часть просто одурманена. Пропагандой, общественным мнением… всем строем.

— Так стоит ли лишать их дурмана, если они и сами того не хотят? Ведь так куда проще и комфортнее, когда всё решается кем-то ещё. Потому что — ну честно, сколько бы ни было между нами противоречий, оба мы прекрасно понимаем, что люди, по сути своей, стадо. И как стадо не способны даже на мелочь, пока не скажешь им, что, куда и как.

— Стадо, вернее, грызущуюся свору, из них сделала ты и такие, как ты. Многие из людей были бы совсем другими, если бы над ними не стоял ежечасно этот пресс. Но какой смысл пытаться подняться и что-то менять, если это всё равно обречено? Легче спрятаться в норку, легче забиться и не слышать ничего, пока сверху гуляют силы заведомо превосходящие. И только грызться с другими такими же, если жизнь совсем дрянь. И в это их превратила ты.

— Надо же, я такая могущественная? — довольно блеснув глазами, Софи раскурила сигарету. — Кстати, не желаете?

— Нет.

— Хорошо, а вы сами? Как действовали бы вы, став вдруг правителем?

— Во-первых, я никогда не стал бы правителем, — тихо, но твёрдо проговорил Феликс.

— О, ну разумеется. Вы бы хотели революцию и погибнуть на баррикадах. А что-то строить и развивать — это, конечно, уже не так интересно. Правильно?

Он хотел ей ответить, но больше было нечего. Софи насмешливо покосилась на него, отвернулась вновь.

— Скажите мне, Шержведичев, — она неспешно повела рукой, чтоб распустить дым по ветру. — Вот просто интересно: существует ли в принципе такой вариант мира, который бы полностью вас устроил? Или вечный протест — это ваше нормальное состояние?

Феликс вскинул голову.

— Да, есть такой мир, — заговорил он. — Там никто не возвышается за счёт другого. Там ничего не происходит насильно. Там люди не думают лишь о себе и о своей выгоде, а свобода и высокие идеалы — не пустой звук. Там прекрасное не угнетается и не становится поводом для насмешек, и никто не остаётся в беде, когда ему нужна помощь.

— Отлично, — Софи стряхнула последний пепел с сигареты. — И где же вы видели такой мир?

— Я его видел, — сказал Феликс.

— В глюке, пока валялись среди бочек в грузовом вагоне? И сами успели в него поверить? — Софи усмехнулась краем рта, покачала головой. — Вы всё-таки забавный, Шержведичев.

— Можешь смеяться, сколько угодно, — Феликс сделал несколько шагов вперёд. — Даже если в тот раз мне приглючилось, этот мир всё равно существует.

— Да-да, — Нонине несколько отступила по бортику, одновременно сдвинувшись к краю. — Всё, что в нашем воображении, по-своему существует тоже.

Он шагнул ближе, почти к самому ограждению. Софи с любопытством взглянула на «знамя», которое сами сжали его пальцы. Порывшись в кармане, кивнула:

— Флаг на палочке — отличное оружие. Попробуйте.

— Феликс, не подходи, — раздалось откуда-то сзади и сверху. — Она заманивает.

Он обернулся.

На небольшой надстройке над люком стояла Китти. Остатки вечернего света выхватывали половину лица и завиток на виске, остальное тонуло в тени.

— А, всё-таки явилась, — протянула Нонине. — Я уже думала, придётся мне с ним заканчивать.

Китти сдержанно кивнула:

— Позвольте мне, Ваше Величество.

— Что ж, я удаляюсь, — со смешком отбросив сигарету, Софи прихватила плащ на плечах и ускользнула в темноту.

В следующий миг вместо неё на бортик спрыгнула Китти.

101

Она стояла к Феликсу боком. Воротник пальто, как всегда, был застёгнут наглухо. У виска колыхалась выбившаяся короткая прядь.

— Всё-таки дошёл? — Китти едва заметно покосилась, тут же отвела взгляд. — Молодец.

Не веря, что она здесь, что это не очередная фантазия, Феликс протянул руку.

— Не надо, — Китти отстранилась. Теперь только Феликс заметил, что ей немного не хватало цвета и она слегка просвечивала, если присмотреться.

— Ты же обещала, — он с усилием сглотнул комок в горле. — Что будешь тогда рядом. Помнишь, на выпускном?

Китти обернулась:

— Я исполняю обещание.

Феликс замер на секунду.

— А. Понял, — он кивнул несколько раз. — Понял, не сразу дошло.

Он осторожно положил на снег ненужное больше знамя, откинул волосы со лба.

— Я готов.

— Что, так сразу? — без интонаций поинтересовалась она.

— Ну а смысл тянуть, — Феликс мельком окинул взглядом руины вокруг. — Вот этого мне, пожалуй, хватило. Никакого желания больше.

— Дурачок, — Китти долго моргнула. — Это же всё не по-настоящему. Одна только иллюзия, игра теней и света.

— То есть, — он весь подобрался, — в действительности Ринордийск не разрушен? Правильно я понимаю?

— Ринордийск никогда не может быть разрушен. Он только перерождается. Я покажу тебе, — она вытянула руку, указывая куда-то за плечо Феликса. — Видишь, вон там? На горизонте?

Феликс развернулся и попытался вглядеться. Сначала он не увидел ничего, что отличалось бы от уже привычной картины, но следом на горизонте проблеснуло яркое зарево. Сперва далёкое, оно приближалось и становилось всё отчётливей — или, может, каким-то образом они сами придвинулись к нему. Когда расстояние сделалось совсем небольшим и так замерло, Китти жестом предложила подойти.

Он увидел большое сверкающее колесо. Узорчатые спицы размеренно вращались, и с ними поднимались и опускались чаши. Одни были наполнены огнём, другие — углем или цветами, некоторые казались пустыми. По мере того, как раз за разом совершались круги, в середине колеса разгоралось свечение — всё шире и ярче. Вот наконец оно разрослось настолько, что стала заметна маленькая извивающаяся фигурка. Напряжённо всмотревшись, Феликс понял, что это Танцующий зверь.

— Что это? — он оглянулся к Китти. — Что тут происходит?

Она лишь пристально смотрела на колесо и не двигалась.

— Так возрождается Ринордийск. Из раза в раз, из века в век, но в промежутке всегда проходит огромное время, и новые поколения не могут помнить, что так когда-то уже было. Это таинство, вроде священного обряда, который проводит сам город. Тебе на самом деле выпал редкий шанс — может быть, единственный за всю историю. Навряд ли кто-то из живых людей присутствовал раньше при этом процессе.

Огоньки самых разных цветов выплывали из чаш и слетались к центру. Они вливались в общее сияние, наполняли его новыми и новыми красками.

— И для чего так в этот раз? — почти шёпотом спросил Феликс. — Я должен сейчас что-то сделать?

— Ты не должен. Но при желании можешь вмешаться и решить, каков будет результат. Каждый раз Ринордийск получается немного другим, хотя и всегда остаётся собой. Это очень зависит от самого действа, от того, как сложатся линии и огни. Разумеется, если кому-то в тот момент случится находиться рядом, он будет способен изменить очень многое.

— Каким же образом?

— Коснувшись колеса, ты вплетёшь себя в будущий город, станешь его ликом, голосом. Его душой, которую не видно и которая в то же время везде, в каждом доме и каждой улице. В каком-то смысле город — это и будешь ты. Все твои надежды, мечты и чаяния — они определят сам дух Ринордийска, то, каким он станет, когда возродится. По крайней мере, на этот цикл.

Феликс осторожно подался к колесу.

— Значит, от меня зависит, как здесь всё пойдёт теперь?

— Да, — Китти смотрела куда-то в сторону.

— А люди? Они тоже станут другими? Смогут, например, сделаться лучше и правильнее?

— Именно.

— И город будет таким, как мне хотелось?

— Это будет твой идеальный Ринордийск, каким ты всегда хотел его видеть.

— То есть, практически, — проговорил Феликс совсем тихо, — тогда я воплощаю в действительность… почти утопию?

Он сам даже не смог поверить в то, что сказал. Полные чаши вращались, колесо мерцало и переливалось. Указав на него, Феликс обернулся:

— Можно?

Китти кивнула.

Он уже двинулся было к узорчатым спицам и сиянию внутри, когда мысль поразила вдруг, заставила отпрянуть.

— Нет, — он нервно рассмеялся, попятился ещё дальше. — Нет, не хочу так, не могу. Нет, буду и не обсуждается, нет. Нет.

Он обнаружил, что сидит, прижавшись спиной к ограждающему бортику, и что его всего трясёт, то ли от пережитого в секунду испуга, то ли оттого, что на крыше по-прежнему холодно.

Китти стояла у него за плечом.

— Что случилось? — спросила она спокойно.

— Я совсем не так хотел, совсем другого. Я всю жизнь был против диктатуры. И теперь устроить её своими руками, как будто все эти речи и прекрасные идеи — одна только болтовня и ничего не стоили?

Он поднял голову к Китти.

— Я слишком хорошо помню, как это: когда ты желаешь одного, но существовать вынужден по совершенно иным правилам. Потому что кто-то другой формировал этот мир и кто-то решил, что так будет лучше. Я, конечно, тоже хотел, чтоб всё было по-моему, как любой человек, но чтоб вот так… Ведь это, получается, против всего, к чему я стремился. Нет, так я не согласен.

Феликс отдышался и смог наконец подняться. Стало как будто даже легче и захотелось улыбнуться, хотя ещё ничего не решено было с ним самим. И, Феликс понимал это, будущее не сулило ему хороших перспектив.

— Но тогда, — несколько задумчиво проговорила Китти, — у тебя только один путь. Ты можешь пойти со мной.

— Скитаться по мирам? — Феликс посмотрел на неё и усмехнулся. — Хорошо. Я согласен.

Китти распахнула глаза.

— Но ведь… — пробормотала она. — Ты всегда боялся этого. Больше всего на свете.

— Ну, мы же пойдём вместе. Не думаю, что тогда это будет иметь значение.

— Правда? — на лице её отразилось искреннее удивление.

— Разумеется, правда. Могла бы не спрашивать.

Китти улыбнулась. Не с первой попытки, но улыбнулась — может быть, в первый раз по-настоящему.

— Тогда пойдём, — она протянула ладонь.

Феликс взял её руку, на момент остановился:

— Подожди. А куда мы всё-таки двигаемся?

— В Ринордийск. В настоящий Ринордийск.

— Значит, на этот раз всё же войдём? — рассмеялся Феликс.

Городские руины отступали назад и забывались, как дурной сон. Даже будто донеслись до ушей знакомые радостные переливы…

— Да, — глядя вперёд, сказала Китти. — На этот раз войдём.

Последнее стихотворение А. Лунева

Посмотри, мы живём, как во сне,

На всамделишных нас здесь наложено вето.

Но сегодня окончен сон —

Мы выходим к свету.

В смог вопросов, спиною к спине

Мы кидали друг другу чужие ответы.

Но сегодня разбит туман —

Мы выходим к свету.

Улыбается морок в пике,

Будто нас одаряет последним билетом.

Но сегодня бессильна смерть —

Мы выходим к свету.

Примечания

1

— Можем ли мы говорить по-немецки?

— Да. Он его не знает.

2

— Почему ты берёшь на себя эту вину? Совсем другие люди делали эти вещи.

— Это моё сродство и моё прошлое. Поэтому эти вещи касаются и меня тоже.

— Их истории больше не про тебя. Послушай тогда меня, потому что моё родство тоже связало меня с Чёрным временем. Это беда для всех, но она уже минула. Если мы будем продолжать её нести, наша собственная жизнь никогда не начнётся.

— Это не одно и то же, госпожа Булова. Были ли вы когда-нибудь родственником врага народа? Не оклеветанного, а настоящего врага? Можете ли вы понять меня? Нет, вы не можете.

3

Ещё всем по кофе?

4

Я впиваюсь в своё тело, моё время истекает,

Я буду сильным до последнего вздоха.

Мерзость ли мы, порочная человечность

И не более, чем высокомерие и самообман?

Mantus «Идёт кровавый дождь»

Content

Ксения Спынь
Дальний свет

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

Часть II

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

Часть III

94

95

96

97

98

99

100

101

Примечания