Дэни Аткинс

Наша песня

Dani Atkins

OUR SONG

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Diane Banks Associates Ltd.

© Dani Atkins, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Посвящается Ральфу, ты – мелодия моей песни.

Глава 1

Многое могло бы изменить произошедшее в тот вечер. Он мог бы поехать на работу на своей машине, а не оставлять ее жене. Но в таком случае она не успела бы к началу школьного рождественского концерта, а он понимал, насколько Джейку было важно сознавать, что хотя бы один из родителей присутствует в зале во время его дебюта в пьесе о Рождестве. Вот таким он был отцом.

Он мог бы отправиться в местный паб с коллегами. Но когда речь шла о том, выпить ли кружку пива в компании своих приятелей или вернуться домой к красавице-жене, выбор его был однозначен. Вернее, выбора тут просто не было. Даже после семи лет супружеской жизни он не был способен упустить ни одного момента, который мог бы провести с ней. Он их и не упускал. Вот таким он был мужем.

Он мог бы не обратить внимания на мольбу детей о помощи, когда шел через парк. Он мог бы сказать им, что их собака как-то справится сама и выберется на берег с середины замерзшего озера. Но, едва увидев страх в глазах животного, тщетно пытавшегося выкарабкаться из образовавшейся на льду полыньи, он понял, что просто обязан его спасти. Вот таким он был человеком.

Девочке, наверное, исполнилось лет девять, а мальчик казался даже младше его собственного сына Джейка. Они выскочили из кустов на тропинку, как два ядра, выпущенные из пушки, и тут же набросились на него, что-то безостановочно бессвязно говоря. Вернее, что-то громко крича. Ему поначалу даже пришла в голову сумасшедшая мысль, что дети решили его ограбить. Он даже представил, как придет домой и расскажет жене о том, что на него напали разбойники-первоклашки. И да, кстати, дорогая, а как прошел день у тебя? Но им вовсе не нужны были его деньги, и он довольно быстро это понял. Хотя в первые секунды никак не мог разобрать их слов, потому что дети рыдали, чуть ли не впадая в истерику.

– Эй, а ну-ка чуть помедленнее. Что случилось? – поинтересовался он, обращаясь к девочке.

– Пожалуйста, помогите нам. Марти и Тодд попали в беду. Вы пойдете с нами? – Девочка отчаянно тянула его за рукав, пытаясь увести с тропинки куда-то сквозь заснеженные деревья в глубь парка.

Он прекрасно ориентировался в этом месте, так как не раз бывал здесь еще мальчишкой. Потом, уже будучи подростком, он частенько играл тут в футбол, а теперь частенько срезал путь по дороге домой, когда возвращался со стройки жилого квартала, где сейчас работал. За деревьями не было ничего интересного, кроме разве что большого озера с лодочной станцией, располагавшегося на самом краю парка. Он вдруг почувствовал, как по его телу пробежала дрожь, которая, между прочим, не имела ничего общего с понижающейся температурой воздуха.

– Успокойся, – сказал он, сопротивляясь удивительно сильной детской ручонке, тянущей его куда-то в сторону. – Передохни немного и расскажи, что же в конце концов случилось. Кто такие Марти и Тодд и где они сейчас?

Девочка начала рассказывать. При этом по ее щекам струились слезы и говорила она так быстро, что казалось, будто каждое следующее слово въезжает в предыдущее, создавая как бы словесную цепную аварию.

– Марти – это наш старший брат. Мы играли с Тоддом возле озера, и я сказала Марти, что это опасно, а он сказал, что все будет хорошо. Потом Тодд побежал и добежал до середины озера, и сначала все и вправду было хорошо, потому что озеро замерзло, а потом лед проломился, и он упал в воду, а выбраться уже не мог, а Марти кинулся ему на помощь, а потом и сам свалился в воду.

– Показывайте, где они, – скомандовал мужчина, переходя с шага на бег и направляясь к деревьям. Дети к этому времени немного успокоились, доверившись взрослому человеку, который справится с ситуацией, и семенили следом, наступая ему на пятки. – С вами есть еще кто-то? Ну, кто-нибудь из родителей или еще кто? – спросил он, и слова вылетали у него изо рта четко и отрывисто, одно за другим, окутанные облачками пара. Мысленно он уже отругал взрослых, которые отпустили сюда детей, подвергнув их такой опасности. Да он ни за что в жизни не разрешил бы Джейку отправиться в парк одному. Его чрезмерная заботливость иногда сводила с ума его супругу. Но сами посмотрите, что может произойти с детьми, если предоставить их самим себе. Все кончится тем, что они упадут в полынью на замерзшем озере.

«Держитесь, ребята, – молил про себя мужчина. – Я уже иду».

Он рванулся через заросли кустов к самому краю замерзшего озера. При этом он инстинктивно раскинул руки, прижимая к себе детей и стараясь не допустить, чтобы они, следуя за ним, случайно не соскользнули на лед по плавному склону берега.

– Вон они! – воскликнула девочка, протягивая дрожащую руку и указывая на два пятнышка там, где на расстоянии примерно пятнадцати метров от берега, провалившись под треснувший лед, барахтались в холодной воде заигравшиеся Марти и Тодд.

Мужчина перемещал взгляд от одной полыньи к другой, мгновенно оценивая ситуацию. Положение оказалось не из легких, но, к счастью, не безнадежное, чего он так опасался. От дальней полыньи послышался звонкий лай, перемежающийся с поскуливанием: Тодд успел заметить возвращение своих двуногих «родственников». Но главную тревогу вызывало другое отверстие во льду – именно там находился мальчик лет одиннадцати, который сейчас тщетно пытался удержаться на водной поверхности, цепляясь за ненадежные острые края полыньи. Он плакал и был сильно напуган, но не сводил глаз со своего питомца, который чуть поодаль, тоже не прекращая, барахтался в ледяной воде.

– Держись, сынок. Положи локти на лед и старайся не дрыгать ногами. Я уже иду к тебе, – скомандовал мужчина, на ходу стягивая с себя тяжелую куртку и бросая ее на заснеженный берег.

Лицо у мальчика было мертвенно-бледным от ужаса, а веснушки, напоминание о недавно минувшем лете, казались сейчас брызгами рыжей краски на девственно-белом полотне.

– П-пожалуйста, спасите с-сначала Т-тодда, – стуча зубами от холода, взмолился паренек. – Он в воде уже дольше, чем я.

Мужчина ничего не ответил, не желая понапрасну тревожить мальчишку, просто еще раз бросил взгляд туда, где пес все так же тщетно пытался выбраться из полыньи, то и дело обламывая тонкие края льда, казавшиеся сейчас острыми зубами в белоснежных челюстях. Челюстях смерти. Мужчину передернуло.

– Сначала люди, потом собаки, – решительно произнес он и, ступив на берег, покрытый пушистым снегом, сразу же передвинулся на скользкую, как стекло, замерзшую поверхность озера. Соблюдая осторожность, он медленно перенес вес на одну ногу, готовый в любой миг отступить, если лед под ним предательски затрещит и начнет подаваться. Но лед оставался неподвижным, и он позволил себе ступить на него.

Пятнадцать метров. Сейчас они казались длиннее пятнадцати километров. Уже через пару шагов он почувствовал, как под подошвами тяжелой обуви что-то стало меняться. То, что поначалу показалось ему твердым, как каток, теперь начало едва заметно пружинить под его весом. Он замер на месте, потом оглянулся на ребятишек, стоявших на берегу, и ободряюще улыбнулся им. Затем очень медленно нагнулся, сначала просто сгорбившись, потом встал на четвереньки и, наконец, полностью распластался на ледяной поверхности. «Распределяй вес», – приказал он себе, судорожно вспоминая, какие еще советы и рекомендации можно применить, оказавшись в подобной ситуации. Единственная фраза, приходящая на ум, звучала примерно так: «Не надо этого делать». Он шумно выдохнул и крепче стиснул зубы.

Мужчина медленно пополз на животе к мальчику, сдерживая желание поскорее оказаться на месте. Он хорошо понимал, что лед только обманчиво твердый, да и то не везде. Ему казалось, что он ползет уже несколько часов, хотя прошла лишь пара минут, прежде чем он оказался настолько близко от полыньи, что сумел ухватить мальчика за руку в намокшей шерстяной варежке.

– Держись крепче, – велел мужчина, перемещая пальцы на его тонкое запястье и стараясь покрепче ухватиться за него. – Сейчас мы тебя отсюда достанем. – Он молил, чтобы это обещание было выполнено. Мужчина сосредоточился, и даже собака затихла, словно понимая всю важность момента. И мужчина с силой потянул руку на себя, стараясь не думать о том, что лед может проломиться еще больше или поранить мальчика острыми краями. Все это потом можно будет исправить. А вот если паренек выскользнет у него из руки и погрузится в ледяную воду, ему вряд ли можно будет уже как-то помочь.

Мальчик вылетел из полыньи, как рыбка, попавшаяся на удочку и крепко севшая на крючок. С берега до мужчины донеслись радостные крики детей. Мужчина снова стиснул зубы: его миссия еще не была окончена.

– С-сейчас мы с-спасем Т-тодда?

Мужчина только покачал головой и начал медленно перемещаться назад к берегу вместе с мальчиком.

– Давай-ка мы сначала доставим тебя на твердую землю. – Он еще надеялся, что эта ложь успокоит мальчика и позволит мужчине благополучно вывести его в безопасное место. Сейчас мальчик казался слишком уж тяжелым из-за намокшей одежды, хотя с виду был довольно худощавым. Как раз из-за этой худобы он мог сильно переохладиться.

Мужчине редко выпадало испытать такое неимоверное облегчение, как в тот момент, когда он вытащил мальчика из воды. Наверное, что-то подобное он почувствовал в роддоме, когда ему сказали, что два самых дорогих ему человека чувствуют себя хорошо. Мужчина поднял с земли свою теплую куртку и закутал в нее мальчика, перед этим энергично растерев ему руки, чтобы восстановить кровообращение.

– С тобой все в порядке? Ты можешь нормально дышать? Нигде ничего не болит? – осыпал он мальчика вопросами, одновременно доставая из кармана своей куртки телефон.

– Ничего не болит, только очень холодно, – проговорил мальчик, едва шевеля посиневшими губами. – Спасибо вам. А сейчас ведь вы спасете Тодда, да?

Мужчина связался со службой спасения и сразу же предупредительно поднял вверх руку, чтобы не отвечать сразу. Он попросил немедленно прислать к озеру карету «Скорой помощи», прекрасно понимая, что глаза выдают помимо его воли. Он никогда не умел врать. Младшие брат и сестра съежились возле своего старшего брата, и все трое устремили взгляды туда, где последний член их семьи все еще оставался в смертельной опасности. Они о чем-то быстро перешептывались, но до мужчины пока не доходило то, что они сейчас задумывали. Только когда он увидел, что Марти сбрасывает с себя куртку, он понял их намерения.

– Вы и не собираетесь помочь Тодду выбраться из воды, да? – дрожащим голосом спросил мальчик. Три пары глаз уставились на мужчину в надежде увидеть, что они ошибаются.

– Но это же всего лишь собака, – пробормотал мужчина, уже понимая всю тщетность убедить детей в том, что он не может ничего поделать.

– Конечно, он собака, – подтвердил младший мальчик, и в его глазах мелькнуло пренебрежение, а в голосе прозвучали насмешливые нотки. – Но ведь вы вытащили Марти, почему вы не можете спасти Тодда?

Они принялись сверлить его глазами, и ему показалось, будто перед ним сейчас стоят самые настоящие испанские инквизиторы, только очень маленькие. Мужчина оглянулся на озеро и сразу понял, что героические усилия животного спастись катастрофически сходят на нет. Собака слабела и продолжала все больше замерзать с каждой секундой. С каждой попыткой пса выбраться на поверхность от кромки льда откалывался очередной кусок, отбрасывая несчастное существо назад в ледяную воду.

– Он сам выберется, – ответил мужчина, хотя уверенность в его голосе отсутствовала полностью. – Собаки – очень умные животные. Ему надо просто чуть больше времени.

Только что спасенный мальчик бросил на мужчину разочарованный взгляд.

– Вы просто обязаны спасти его, иначе он утонет или замерзнет насмерть, – объявил он тоном, не терпящим возражений. – А если вы этого не сделаете, тогда я сам ему помогу. – И он двинулся к берегу.

Мужчина остановил его. Мальчик попытался вырваться из сильных рук.

– Или я, – решительно произнесла девочка, вплотную подходя к краю озера, что становилось уже опасным.

– Или я, – добавил самый младший брат.

Мужчина тихо застонал от отчаяния. Он мог бы оставить одного ребенка, но не троих одновременно.

– Тодд! – закричал мальчик, пытаясь вырваться из крепких мужских рук. И тут трое малышей одновременно чуть не задохнулись от ужаса, увидев, что голова животного исчезла в полынье. Прошло десять мучительных секунд, и вот мокрая взъерошенная морда снова появилась над поверхностью озера. Именно в этот миг мужчина понял, что выбора у него не осталось, потому что увидел глаза собаки, в которых читалось полное поражение. Животное перестало сопротивляться судьбе.

– Вот черт! – тихо пробормотал он, оглядываясь по сторонам в надежде найти какой-то другой способ помочь собаке. Он еще надеялся, что вот сейчас, возможно, появится еще кто-то из взрослых, но никого не было. Мужчина понимал, что его идея была не из самых удачных, но один раз лед его вес уже выдержал, значит, выдержит и во второй. Он на это очень надеялся.

Он повернулся к детям, которые теперь уже все вместе рыдали взахлеб, положил руки на плечи двум старшим и твердо произнес:

– Хорошо. Слушайте меня внимательно. Я попробую помочь Тодду, но только при одном условии.

Три кивающие головки убедили его в том, что дети согласны на любые предложения.

– Никто из вас не сделает и шага на лед. Ни единого шага! Только я сам. Это понятно? Никто из вас не тронется с места, пока я не вернусь, что бы ни произошло. Обещаете?

Глаза у детей округлились от ужаса, но они снова дружно закивали. Мужчина в последний раз оглянулся, хотя уже и не надеялся увидеть никого из взрослых в этом месте и в это время суток. Тогда он посмотрел в небо. Через четверть часа уже стемнеет, и если он действительно решил совершить столь безумный поступок, то ему стоит поторопиться.

И он снова ступил на лед.

* * *

Такси высадило его на углу, рядом с магазином.

– Здесь будет в самый раз, приятель?

Мужчина оторвал взгляд от экрана, отвлекаясь от проверки почты. По Оксфорд-стрит спешили многочисленные прохожие, намеревавшиеся в самый последний момент что-то приобрести к Рождеству. До праздников оставалось уже меньше недели.

– Да, так хорошо, – пробормотал мужчина, захлопывая крышку чехла телефона и машинально вынимая из бумажника купюру. Он даже не взглянул на счетчик такси, а просто передал деньги шоферу, так же привычно произнеся «сдачи не надо».

Таксист улыбнулся, получив столь щедрые чаевые, и быстро убрал банкноту в карман, испугавшись, как бы клиент не сообразил, что перепутал цвет и выдал ему не ту.

– Счастливого Рождества, приятель, – добавил он, наблюдая за тем, как мужчина выпрямляется, заметив что-то интересное в окне автомобиля.

Тот только кивнул – теперь все его внимание было приковано к углу возле магазина, где они и остановились. Там у входа расположился небольшой духовой оркестр, или ансамбль, или просто группа музыкантов (он никогда не мог понять, в чем именно заключается разница между ними). Но, как бы они ни назывались, это были люди с инструментами, выстроившиеся широким полукругом, стоя за пюпитрами. И все они следили за активно жестикулирующим дирижером. Улицу заполнили звуки рождественского гимна, глуша шум лондонского транспорта и вызывая ностальгическую улыбку даже у тех пешеходов, которые, не останавливаясь, чтобы послушать музыку, просто шли мимо по своим делам.

Он двинулся в сторону торгового центра, замедлив шаг из-за плотной толпы спешащих куда-то горожан. Однако не успел он пройти и двадцати метров, как его что-то неожиданно остро кольнуло, отчего он чуть не задохнулся. Словно крохотная огненная комета попала ему прямо в грудь. Все это было настолько внезапно, что он резко остановился. Так что в него врезался идущий всего в двух шагах позади господин в кожанке, весь в тату и пирсинге.

– Да что ты себе позволяешь прямо на улице, чтоб тебя! – огрызнулся парень в татуировках. Видимо, на него совершенно не повлияла всеобщая волна рождественского настроения и веселья, уже захватившая тех, кто собрался вокруг музыкантов.

– Простите, – пробормотал мужчина. Сейчас его больше беспокоили вот такие повторяющиеся и необъяснимые симптомы, нежели недовольство и раздражение этого типа. Он вполне определенно заболевал. И это был уже третий похожий случай за последние пару дней. Он протянул руку и ухватился за ближайший столб, выжидая, когда боль утихнет. На улице было холодно. Но несмотря на то, что прогноз погоды обещал снегопад в городе днем и вечером, мужчине вдруг стало нестерпимо жарко. Ему едва удалось побороть желание сорвать с себя дорогое шерстяное пальто и даже пиджак. Свободной рукой он вытер рот и ничуть не удивился, когда обнаружил собравшиеся над верхней губой крохотные капельки пота.

Плевать и на это. Скорее всего, он все-таки подхватил тот самый вирус, который «гуляет» в его офисе. Надо же так не повезти – заболеть как раз перед рождественскими праздниками! Впрочем, у него еще остается целая неделя до полета – а это достаточно времени, чтобы успеть выздороветь. Он улыбнулся и похлопал себя там, где во внутреннем кармане лежали билеты в Нью-Йорк – сюрприз жене к Рождеству. Ей уже давно хотелось вернуться туда, а он все находил отговорки и откладывал поездку. Но стоит ли так усердно трудиться, как они с женой, если не можешь себе позволить один разок изменить график и побаловать себя? Он снова улыбнулся и представил себе ее лицо, когда она узнает, что он задумал. Он зарезервировал для них номер в самом дорогом отеле, заказал билеты на лучшие места отличного шоу на Бродвее и был готов ждать ее сколь угодно долго, пока она будет ходить по магазинам, или осматривать достопримечательности, или просто делать все, что только пожелает. И если это не настоящая любовь, тогда он не мог бы сказать, существует ли настоящая.

Боль в груди длилась меньше минуты. Он напомнил себе купить упаковку таблеток парацетамола, пока будет ходить по магазину, и снова влился в поток пешеходов. Вокруг музыкантов собралась толпа народа, кое-кто уже подпевал. Это замедлило общее движение, и ему пришлось немного постоять, прежде чем он наконец добрался до вращающихся стеклянных дверей торгового центра. Он стоял спиной к оркестру. Сам он был далек от музыки, но, как только услышал сзади громкие звуки трубы, мгновенно узнал инструмент. Его, как много лет назад, опять охватило импульсивное желание, сопротивляться которому не было никаких сил. Он повернулся, и его взгляд сразу же устремился на музыканта, игравшего на сверкающем инструменте. Это получилось невольно, как происходило всегда, когда он оказывался на шоу, концерте или в другом месте, где играла живая музыка. Мелодия трубы словно завораживала его, подобно пению сирены, и сопротивляться ей не было никакой возможности. Так было всегда, все эти годы и, по всей вероятности, будет продолжаться и дальше. Потом он перевел взгляд на лицо музыканта, игравшего на трубе на шумной лондонской улице. Это была не она. Как и всегда.

Занавес горячего воздуха обдал его теплой волной сверху, из вентиляционных отверстий, как только он вошел в магазин. Ему даже показалось, что он вошел в теплицу. Этому способствовало еще и то, что в воздухе над покупателями навязчивой смесью витали всевозможные ароматы самых разных духов и косметических средств. На мгновение он даже пожалел о том, что решил зайти сюда посреди рабочего дня. Но его расписание перед праздниками было плотно забито деловыми встречами, и, пожалуй, сейчас обнаружилось единственное свободное окно, чтобы прийти сюда. В последующие несколько дней такой возможности у него уже не будет.

Его отнесло потоком покупателей прочь от входа, и он двинулся вместе с ними, пока не нашел нужный ему отдел. Бесспорно, у человека ростом выше метра восьмидесяти существуют определенные преимущества. Одно из них – способность увидеть кое-что поверх голов идущих впереди и по сторонам. Ему удалось успешно миновать ненужные отделы, а также вовремя уклоняться от не интересующих его распыляемых образцов одеколона. Наконец, он приблизился к нужному отделу.

Он подыскивал еще один – последний – подарок к Рождеству для своей жены, чтобы присоединить его к целому вороху блестящих праздничных пакетов и сумок, заранее сложенных в дальнем углу его шкафа. Оба супруга испытывали некое чувство вины за то, что каждый раз старались порадовать друг друга чуточку больше, чем следовало бы. Это происходило всякий раз в дни рождения, на годовщины и, разумеется, в Рождество. Можно было бы легко все объяснить, заметив, что таким образом они старались компенсировать то, чего им как раз не хватало в жизни. Однако правда была гораздо проще. Ему просто нравилось баловать ее.

Он стоял перед сверкающим изобилием модных ювелирных изделий, надежно запертых в стеклянном шкафчике-витрине, довольный собой потому, что правильно запомнил название той коллекции, которая ей особенно понравилась, о чем она и сообщила ему как-то между прочим пару месяцев назад. Но он не ожидал, что коллекция окажется огромной и выбор у него будет бесконечным. Теперь он явно нуждался в посторонней помощи.

– Чем могу вам помочь?

Он поднял взгляд и улыбнулся продавщице, которая, в свою очередь, успела заметить высокого, исключительно привлекательного мужчину с выразительными голубыми глазами, стоявшего в ее отделе. Она ответила ему улыбкой, и ее интерес к нему мгновенно возрос. Мужчина, правда, даже не заметил, насколько изящно она придвинулась поближе к витрине и как при этом расширились ее зрачки, когда она снова взглянула на него. Его нельзя было назвать надменным и самоуверенным, но такая ее реакция не показалась ему необычной. Женщин буквально притягивало к нему. В этом смысле он не испытывал никаких затруднений. «Только один-единственный раз», – напомнил ему голос, который он старался больше не слышать. Он быстро погасил искорку памяти, прежде чем она успела превратиться в огонек, сделав это мгновенно, но очень тщательно. Черт бы побрал эту трубу в оркестре, подумалось ему в тот момент.

– Да, пожалуйста, если можно. Я подыскиваю подарок своей жене.

Разочарование на лице продавщицы казалось почти незаметным, к тому же она быстро опустила голову.

– Вы уже думали о чем-то конкретном? Нам только что привезли чудесные ожерелья и браслеты. Может быть, начнем именно с них? – Мужчина кивнул и беспомощно пожал плечами, а продавщица рассмеялась: – Не волнуйтесь, мы помогаем многим мужьям подыскать особый подарок для супруги. Я просто уверена, что мы обязательно найдем что-нибудь идеально подходящее именно для нее.

Прошло пятнадцать минут, но он так и не приблизился к решению. Машинально провел пальцем по внутренней части воротничка рубашки, низко склонившись при этом над витриной и изучая разложенные на синем бархате украшения. Похоже, в магазине стало еще жарче, и теперь он подумал, что, возможно, они включили какие-то дополнительные обогреватели. Вдобавок ко всему рядом с его головой оказалась яркая лампа, освещающая витрину, которая сейчас почти обжигала ему макушку. Мужчина буквально обливался потом, все его тело стало липким, и он снова пожалел о том, что не купил парацетамол сразу же, как только вошел в магазин. Ему почему-то казалось, что в этом случае он сейчас чувствовал бы себя гораздо лучше. А ведь всего-то и надо было проглотить пару таблеток!

Его охватило внезапное гнетущее желание выбраться из этого магазина, слишком переполненного толпой, слишком душного и слишком уж взвинтившего цены. Ему хотелось… да что там хотелось – ему было просто необходимо сейчас глотнуть свежего воздуха – прохладного свежего воздуха. Он чувствовал, как учащенно бьется пульс на шее. А когда он заговорил, понял, что ему не хватает воздуха и приходится совершать над собой усилие, чтобы произносить слова и дышать одновременно.

– Я возьму вот это, – заявил он, наугад постучав пальцем над одним из колье.

– Разумеется, – отозвалась продавщица, отделяя украшение от всех остальных. – Вы хотели бы его упаковать в подароч… – Внезапно она запнулась, и теперь в ее голосе зазвучали нотки беспокойства. – С вами все в порядке?

Он попытался улыбнуться, чтобы убедить ее в своем отличном самочувствии, но от одной только попытки сделать это челюсть пронзила жгучая боль.

– Все хорошо, – солгал он, кладя одну руку на прилавок, поскольку уже не был полностью уверен в том, что ноги его не подведут и будут по-прежнему поддерживать в вертикальном положении. – Здесь у вас немного душно.

– Может быть, принести вам стакан воды или еще чего-нибудь?

Мужчина только кивнул в ответ, стараясь сохранять воздух в легких, которые, казалось, тоже с трудом справляются со своей привычной работой. «Что же это за грипп такой?» – с беспокойством подумал он.

Он так и не услышал, как продавщица попросила одну из своих коллег принести воды, потому что сосредоточился на том, как бы не завалиться на пол прямо здесь, в проходе ювелирного отдела, и не устроить таким образом целый спектакль для многочисленных посетителей магазина.

– Вон там можно присесть, – снова пришла на помощь продавщица, чуть притронувшись к его локтю и указывая на обтянутый красным бархатом стул возле соседней витрины.

– Нет-нет, все в порядке, – ответил он, не сознавая того, что его слова слетали вовсе не с розовых, а скорее со стремительно посиневших губ.

Вот теперь продавщица заволновалась по-настоящему.

– Может быть, вы хотите, чтобы я позвала менеджера? Он сделал бы объявление, чтобы узнать, не находится ли сейчас в магазине врач.

– Боже, не стоит, – горячо возразил мужчина. – Это просто начало гриппа. Через минуту пройдет.

Женщина восприняла такое объяснение с большим сомнением и принялась оглядываться, чтобы узнать, не принесли ли воды. Но рядом не было никого нужного ей, только суетились и толкались покупатели, словно декоративные карпы, которых только что начали кормить.

– Вот, – сказала продавщица, ныряя куда-то под прилавок и извлекая оттуда свою сумочку. – Возьмите. Я ее еще не открывала. – С этими словами она нашла в сумочке невскрытую бутылку питьевой воды, которую тут же протянула мужчине через прилавок.

– Спасибо, – еле слышно пробормотал тот.

Он попробовал открыть бутылку одной рукой, поскольку другой все еще опирался о прилавок, поддерживая собственный вес. В конце концов тонкая пластиковая крышечка поддалась и слетела с горлышка бутылки. Правда, выпить воды мужчине так и не удалось, поскольку как раз в тот момент, когда он трясущейся рукой поднес ее ко рту, сумасшедшая боль обрушилась на его грудь, сжимая ребра. Казалось, будто его сковали стальным обручем и с каждой секундой стягивали его все крепче. Перед глазами заплясали серые пятна. Он разжал пальцы, выпуская бутылку, и небольшой фонтан брызнул прямо на стекло витрины ювелирных украшений. Через мгновение мужчина рухнул на пол одновременно с маленькой пластиковой емкостью.

Элли

Говорят, что запахи сильнее всего вызывают в памяти некие образы, связанные с определенными событиями и эмоциями. Думаю, что соглашусь с таким утверждением. Потому что для меня запах куриных наггетсов навсегда останется вестником плохих новостей. Тут я, наверное, должна пояснить, что не куриных наггетсов вообще, а именно подгоревших. В тот день они подогревались на гриле. Одна сторона уже приобрела золотистый оттенок, другая тоже была почти готова, но в этот момент кто-то постучался ко мне в дом. На секунду я подумала, что муж забыл ключи, потом вспомнила, как он еще утром отсоединил от связки ключи от машины и отдал их мне.

За стеклом входной двери, покрытым морозным узором, я смогла разглядеть два смутных силуэта и посмотрела по сторонам в поисках своего кошелька. Было немного рано встречать певцов-исполнителей рождественских песен. К тому же фигуры тех, кто стоял за дверью, были достаточно высокими. Правда, сейчас старшеклассники, если только они не одеты в свою школьную форму, зачастую выглядят как взрослые люди. Итак, это были не подростки и не певцы. Тем не менее они все же оказались в форме. Как только я открыла дверь, оба одновременно сняли головные уборы, и при этом их движения оказались настолько согласованными, как будто в полицейской академии преподавали еще и синхронное плавание. В мозгу невольно промелькнула мысль, для чего они это сделали. Я уже чувствовала, как одна моя рука непроизвольно тянется к шее, поскольку у меня почему-то сразу перехватило горло и я боялась, что сейчас закричу. Другая рука так же машинально ухватилась за дверной косяк, чтобы не дать мне упасть.

– Миссис Тэйлор?

Я кивнула.

– Миссис Александра Тэйлор?

А это еще зачем? Почему они задают два вопроса там, где достаточно одного? Зачем терять время, хотя и так понятно, что я и есть та самая женщина, которая им нужна. Это было видно хотя бы тому, с какой скоростью кровь отхлынула от моего лица.

– Что случилось? Что-то с Джо? Что произошло?

Что за глупый вопрос! Конечно, что-то произошло. Это было видно по их взглядом, по их фуражкам, которые они так аккуратно держали под мышками, это было понятно и по той паузе, которую они выдержали перед тем, как мне ответить.

– Боюсь, произошел несчастный случай, – начал высокий полицейский, тот, что был немного постарше.

Я посмотрела на второго мужчину, стоявшего рядом с ним, как будто у него имелись какие-то другие новости, но он лишь как-то неловко смотрел в сторону и, судя по всему, нервничал. Я догадалась, что ему впервые приходится выполнять подобную миссию.

– Но машина у меня, – глупо ответила я, поскольку я всегда боялась именно скользких обледеневших дорог.

– Это не автомобильная авария, – негромко продолжал полицейский, словно плохие новости каким-то образом смогли значительно уменьшить мои умственные способности. Впрочем, не исключено, что именно так и было. – Можно нам войти?

Меня так и подмывало сказать им «нет», потому что мне не хотелось даже думать о том, что все это происходит на самом деле. Я хотела закрыть дверь – даже с шумом захлопнуть ее – прямо перед их молодыми, полными сочувствия лицами, объяснив, что они ошиблись адресом и им нужна совсем другая женщина, потому что речь идет совсем о другом мужчине.

Пошатываясь, я прошла в коридор, а они последовали за мной. Один из них при этом успел подхватить меня под локоть, чтобы поддержать.

– Это Джо. Что с ним произошло? Что еще за несчастный случай? Он…

– Ваш муж жив. Его отвезли в больницу Святой Елизаветы. Последняя информация, которой мы располагаем, – это что состояние у него критическое и он все еще находится без сознания.

Запах подгоревших хлебных крошек из кухни проник в коридор, смешиваясь с совершенно непостижимыми словами.

– Врачи «Скорой помощи» успешно реанимировали его на месте происшествия, но пока что остается непонятным, как долго он оставался без дыхания. Он некоторое время не дышал.

Джо перестал дышать? Это какая-то чудовищная ошибка, не иначе. Джо всегда прекрасно дышал. По ночам даже достаточно громко, но мне это даже немного нравилось. Да он просто великолепно дышал!

– Я не понимаю. Что произошло с моим мужем? – закричала я, хватая полицейского за синий рукав, словно хотела вытряхнуть из него ответ.

– Простите, нам нужно было все сразу объяснить. Боюсь, что, говоря формально, он тонул, миссис Тэйлор, – послышались еще более непонятные и немыслимые слова офицера.

Где-то вдалеке, на кухне, зазвенел звонок, сигнализирующий о появлении в помещении дыма.

Шарлотта

– «Насыщенный мак» или «Алая шалунья»? – чуть усмехнувшись, поинтересовалась маникюрша. Я изучила оба пузырька, стоявшие передо мной на столе. Моя рука зависла над ними, чуть перемещаясь взад-вперед, прежде чем я выхватила тот, в котором красный оттенок был темнее.

– Думаю, что путешествие в Большое Яблоко заслуживает более смелого цвета, вот как этот, – решила я, передавая его девушке.

– Как же вам повезло-о-о, – вздохнула она, яростно тряся пузырьком, как это делают бармены, смешивая коктейли. – Я бы сильно удивилась, если бы мой бойфренд подарил мне что-то более дорогое, чем набор для ухода за лицом или телом из супермаркета. Он никогда и не думал приготовить мне сюрприз к празднику.

Я заерзала на стуле, немного смутившись оттого, что вот так выпалила свой секрет девушке, которую практически не знала и с которой виделась только во время посещения салона красоты, когда делала маникюр. Но мне надо было поделиться этим хоть с кем-нибудь. Я была чересчур возбуждена, мне требовалось немедленно высказаться. Я не могла рисковать и вернуться домой с этой информацией. Я непременно выдала бы себя, рассказав Дэвиду, что совершенно случайно обнаружила одно из его писем, которое он забыл удалить и в котором подтверждал все детали, связанные с заказанным им маршрутом. Таков был его подарок-сюрприз на Рождество. И дело вовсе не в том, что я специально копалась в его почте или что-то вроде того. Я наткнулась на письмо совершенно случайно, когда искала нечто совершенно с этим не связанное.

Я уже представила себя сидящей на скамье подсудимых после предъявления мне обвинений. «Что вы, ваша честь, я не из тех жен, которые роются в почте своего мужа. Честно». Я даже улыбнулась.

Ну, может быть, всего один раз… но это было очень давно. Можно сказать, что это была другая жизнь, и в ней – другая я. Какие-то незначительные обрывки воспоминаний явились из ниоткуда, чтобы пронзить насквозь мое хорошее настроение, затаскивая меня назад, в ту самую ночь, а это уже было не так давно. Месяц или, может, два назад, когда невнятное бормотание мужа среди ночи разбудило меня. Я невольно напряглась и слегка дернулась, отчего маникюрша промахнулась и капнула ярко-красным лаком на кожу возле моего идеально овального ногтя.

– Простите, – пробурчала я.

Она лишь мельком взглянула на меня, умело пряча раздражение и быстро исправляя ошибку.

Мне повезло и в том, что меня смогли так быстро принять в салоне, поскольку я позвонила довольно поздно. Впрочем, я считалась постоянной клиенткой, так что они быстро поменяли местами кое-какие сеансы, и вот я уже здесь. К тому же мне даже не пришлось срываться с работы в рабочее время. Вот одно из преимуществ собственного бизнеса – босс всегда будет великодушен и лоялен в подобных случаях.

Я ничуть не сомневалась в том, что Дэвид заранее побеспокоился обо всех мелочах, касающихся нашего путешествия. Он был великим мастером в организации любого дела, за какое бы ни брался. Впрочем, учитывая его работу, по-другому и быть не могло. Вот почему у нас не будет никаких проблем с документами, никаких просроченных страховок или недействительных паспортов. И все же при всем при том он оставался типичным мужчиной. Он просто не понимал, что любая уважающая себя женщина, отправляясь в отпуск, непременно позаботится о том, чтобы сделать себе идеальный маникюр, педикюр и посетить солярий для получения золотистого «бразильского» загара.

Я, конечно, не собиралась показывать ему, что мне уже все известно о нашей поездке в Нью-Йорк сразу после Рождества. Он был бы очень расстроен, если бы я лишила его возможности сообщить о сюрпризе. Особенно если учесть, сколько всего ему пришлось проделать для того, чтобы устроить его для меня. И я, конечно, не собиралась портить этот драгоценный момент. Поэтому последние несколько дней провела немало времени перед зеркалом в ванной комнате, тренируя удивленное и одновременно восхищенное выражение лица. Это продолжалось до тех пор, пока я не убедилась в том, что достигла желаемого результата – идеального сочетания изумления и безумной радости.

Я почувствовала, что опять улыбаюсь, ожидая, когда подсохнет первый слой лака. Маникюрша была права: мне жутко повезло. Я счастливая девушка. Я взглянула на свое отражение в одном из многочисленных зеркал салона. То есть, конечно, надо поправиться – я счастливая женщина, а не девушка. Когда в свой день рождения ты понимаешь, что тебе уже не двадцать с хвостиком, ты, наверное, должна признать, что нельзя больше продолжать называть себя девушкой. Я снова взглянула на свое отражение и подумала, что Дэвид, вероятно, был прав, когда утверждал, что я не выгляжу на свой возраст. Я натуральная блондинка, у меня стильная стрижка, и волосы мягко обрамляют мое лицо, очерчивая скулы. Я сделала себе легкое мелирование, отчего теперь создается впечатление, будто я только что вернулась после двухнедельного отпуска где-то в солнечном местечке. У меня имелись и деньги, и время, чтобы тратить их на макияж, маникюр, автозагар и различные косметические процедуры для лица. Я знала, что смотрюсь намного моложе женщин, мимо которых прохожу на улице, причем тех, которые, очевидно, были моими ровесницами. Эти женщины, измученные жизнью, переживали всевозможные стрессы. Они толкали перед собой коляски, торопились или к няням, или в ясли. Или же тянули за собой ребятишек, у которых при этом полностью отсутствовало желание поторопиться. Везучая. Какая же я везучая!

Когда маникюрша начала наносить второй слой лака, усыпляющую музыку, нежно играющую в салоне, неожиданно прервал резкий рингтон, шедший откуда-то снизу, рядом с моими ногами. Я взглянула вниз и увидела, что моя рыжеватая кожаная сумочка чуть заметно вибрирует, словно в ней спряталось какое-то крохотное живое существо.

– Простите, – тут же извинилась я. – Я забыла отключить звук.

– Ничего страшного, – убедительно произнесла маникюрша, и ее рука с кисточкой зависла в воздухе. – Хотите ответить? – поинтересовалась она прежде, чем продолжить работу.

Я отрицательно замотала головой:

– Нет. Мне можно оставить сообщение на голосовую почту. Я не буду отвечать.

Но телефон не умолкал. Прошло несколько мгновений, в течение которых звонивший мог бы и в самом деле оставить свое сообщение, но телефон зазвонил снова. Я нахмурилась, глядя на сумочку, словно этого было достаточно для того, чтобы звонивший успокоился и перестал меня донимать.

– Вы уверены, что не хотите ответить? – снова поинтересовалась маникюрша.

Я посмотрела на свои сверкающие красные ногти, которые сейчас напоминали кончики крылышек какой-то экзотической бабочки. Мне нельзя было ни до чего дотрагиваться минут десять, иначе я непременно уничтожила бы всю эту красоту.

– Нет. Кто бы ни звонил, пусть подождет, – заявила я.

Но, скорее всего, ждать они не могли, потому что моя сумочка молчала всего с минуту, а потом телефон принялся звонить снова.

– Простите меня, мне так неудобно! – извинялась я.

Девушка перестала накручивать крышку на флакон с прозрачным лаком, который только что начала наносить мне на ногти.

– Не волнуйтесь. Такое часто случается. Может быть, вы хотите, чтобы я ответила за вас, пока ваши ногти не высохли?

Есть что-то неприятное и тревожное в тех секундах, когда ты наблюдаешь за посторонней женщиной, копающейся в твоей сумочке. Но я сразу же успокоилась, когда она наконец извлекла телефон, положила его себе на ладонь и уставилась на экран.

– Дэвид, – прочитала она. – Это ваш…

– Да, это мой муж, – сказала я и прикусила губу.

Он, наверное, думал, что я еще в офисе, потому что я не предупредила его о своем намерении провести несколько часов, готовясь к путешествию. Ведь предполагалось, что я вообще о нем ничего еще не знаю.

– Вы могли бы просто сказать ему, что я сейчас по горло загружена работой и перезвоню ему сама минут через двадцать?

Дэвид не знал всю мою команду, так что, если мне снова повезет, он подумает, что говорит с кем-то из моих младших помощниц.

– Разумеется, – ответила она и нажала на кнопку, чтобы принять вызов.

– Только ничего не говорите о том, где я сейчас нахожусь, – прошептала я в тот момент, когда она уже открывала рот, чтобы ответить. – И про Нью-Йорк ни слова, – в панике скороговоркой добавила я.

Я откинулась на спинку стула, испытывая некоторое чувство вины, словно сейчас изменяла ему или что-то в этом духе, что было, конечно, полным безумием. Как будто я вообще была на такое способна!

– Алло. Нет, это не она, боюсь, что сейчас она не может подойти к телефону.

Последовала пауза. Поскольку я внимательно наблюдала за маникюршей, пока она врала моему мужу по моей же просьбе, я заметила тот самый момент, когда она поняла, что случилось что-то страшное. Осознание этого залило все ее лицо, и оно стало пунцовым.

– Что такое, что он сказал? – нетерпеливо спросила я.

Маникюрша протянула телефон мне.

– Это не он. Это какая-то женщина.

Не было никаких причин думать о том, как ее зовут, хотя в то мгновение, когда я нагнулась над столом, мне в голову пришло только одно имя. Маникюрша прижала телефон к моему уху.

– Алло, кто говорит? – Я услышала в своем голосе удивительную строгость.

– Меня зовут Мария. Я работаю в торговом центре «Сандерсонс». Я разговариваю с миссис Уильямс?

Даже в ту секунду, когда я утвердительно отвечала ей, мой мозг со скоростью компьютера перебирал всевозможные причины этого звонка. И только один вариант казался логичным. Дэвид потерял свой телефон, а эта женщина где-то его нашла. Мне понравилось такое решение. В нем был некий смысл.

– Миссис Уильямс, ваш муж попросил меня позвонить вам…

– Попросил? Простите, я не понимаю вас. – Я запнулась, а моя теория грохнулась на пол, где благополучно и с треском разбилась вдребезги.

– Он находился в магазине, делал покупки для… ну, это неважно, но при этом он… он неважно себя чувствовал.

В следующую секунду я дернула рукой и выхватила свой телефон у маникюрши, разумеется, смазав при этом все ногти. Перед моим мысленным взором прошло сразу несколько кадров. Дэвид, отказавшийся вчера поужинать, едва прикоснувшись к еде. Дэвид, останавливающийся между лестничными пролетами, чтобы перевести дыхание, при подъеме домой. И его лицо, когда он целовал меня сегодня перед уходом на работу, оно было бледнее, чем обычно.

– Дэвид еще там? Вы не могли бы передать ему телефон? Ну, пожалуйста…

– Сейчас это невозможно, миссис Уильямс, – ответила женщина чуть сдавленным голосом, отчего у меня возникло безумное предположение, что она плачет.

Страх окутал меня со всех сторон, как невидимый плащ.

– Почему нет? Где он? Он у вас там?

Женщина будто колебалась, но потом заговорила:

– Да, сейчас он не сможет подойти к телефону.

– Почему не сможет?

– Потому что сейчас с ним занимаются врачи «Скорой помощи», – продолжала незнакомая женщина, голос которой доносился из телефона Дэвида. – Его как раз сейчас перекладывают на носилки.

– Врачи «Скорой»? Зачем ему понадобилась «Скорая»? – Теперь в моем голосе звучал панический страх. – Зачем носилки? Пожалуйста, я прошу вас, скажите, что с ним случилось.

Я слышала где-то вдалеке приглушенные голоса. Прошла пара секунд, прежде чем женщина заговорила снова:

– Мне только что сказали, что его отвезут в больницу Святой Елизаветы, и вы там его увидите.

– Но почему его везут в больницу? Я ничего не понимаю. У него всего лишь начинался грипп или что-то в этом роде.

Казалось, женщина чувствует себя ужасно неловко оттого, что именно ей приходится рассказывать мне такие плохие новости. Самое же плохое заключалось в том, что я узнавала их последней.

– Не думаю, что это грипп, миссис Уильямс, – добродушно отозвалась женщина. – Не хочу вас волновать, но, мне кажется, что у вашего мужа случился сердечный приступ.

Глава 2

Элли

Все вокруг как будто замедлилось. Казалось, это мне, а не кому-то другому пришлось погрузиться в воду. Но это же не так, верно? Это случилось с Джо. Это он очутился под водой в полынье на середине замерзшего озера. Но что он там делал? Как, ради всего святого, все это произошло? Полицейские ничего толком объяснить не смогли, и это показалось мне смешным. Даже каким-то небрежным, беспечным отношением к ситуации с их стороны. Они, конечно же, должны были знать, что именно об этом я в первую очередь их и спрошу. Кто-то должен был проследить за тем, чтобы они сами постарались добыть всю необходимую информацию.

– Миссис Тэйлор? С вами все в порядке?

Какой глупый вопрос. Конечно же нет.

– Да. Да… Просто мне… Я…

Я чувствовала себя так, будто меня в буквальном смысле выдернули из моего тихого спокойного вечера и швырнули в самую глубину чужого кошмарного сна. Такое ведь не могло происходить на самом деле, правда? Без сомнений, старший офицер на своем веку повидал немало родственников, шокированных новостями, которые он им сообщал, потому что, как мне показалось, прекрасно понимал, что именно и как нужно делать в подобных обстоятельствах. Он положил свои твердые ладони мне на плечи и заговорил уверенным и размеренным тоном:

– Подождите пару секунд. Дышите ровно. Теперь давайте вместе решим все дела здесь, а потом мы довезем вас до больницы.

– Я… Я сама могу доехать, у меня есть машина, это машина Джо.

– Не думаю, чтобы это было таким уж хорошим решением, – мягко ответил полицейский. – Сейчас вы не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Кроме того, мы вас доставим туда намного быстрее. Уж нас-то никто не остановит за превышение скорости.

Он был прав. Сейчас самое главное – добраться до Джо по возможности быстрее. Я нужна была ему. Но, что еще важнее, – он нужен был мне. Так было всегда, и так всегда будет. Я схватила сумочку и огляделась по сторонам, пытаясь найти пальто. Я была не в состоянии увидеть, что оно висело на крючке на стене в прихожей, на своем обычном месте.

В этот момент из кухни появился второй полицейский, тот, что помоложе. Я даже и не заметила, как и когда он исчез. За ним стелилась дымка и пахло горелым.

– Я все уже выключил, но ваш ужин успел превратиться в угольки, – сообщил он.

– Это не мой ужин, я хотела покормить сына… – Тут я в ужасе замолчала, но уже через мгновение воскликнула: – Джейк! – Можно было подумать, что я оставила ребенка в коляске и, думая о чем-то своем, спокойно отправилась домой без него. Как же я могла позабыть о том, что он сейчас сидит в гостиной и смотрит телевизор, ждет, когда папа придет домой. Он ждет, что все будет хорошо, что у нас впереди обычные будни с их ежедневной рутиной. Но вот именно эта нормальная жизнь сейчас дала сильную трещину одновременно со льдом под ногами Джо.

– Что мне ему сказать? – спросила я обоих мужчин, как будто форма полицейских давала гарантию ответа на любой вопрос. – Мне взять его с собой в больницу?

На лицах полицейских читалось нескрываемое сочувствие и сопереживание.

– Может быть, найдется кто-нибудь, кто сможет посидеть с ним? Какой-нибудь родственник или, возможно, соседка?

До моих родителей нужно было добираться целый час, а родители Джо после выхода на пенсию несколько лет назад уехали жить на море. Мы как раз собирались погостить у них летом. Джо успел поклясться, что именно этим летом он и научит Джейка плавать.

«Это жизненно важное умение, – заявил он тогда. – А Джейку необходимо знать, что и как нужно делать в том случае, если попадешь в беду в воде».

Я не смогла сдержаться, и из моего горла вырвался звук, похожий на всхлипывание. Оба полицейских тактично промолчали, пока я пыталась собраться с силами и взять себя в руки.

– Элис сможет, это моя соседка, она обязательно мне поможет.

– Тогда вы сейчас пойдете и объясните суть дела своему мальчику, а я отправлюсь к соседке, – предложил один из полицейских. – Куда мне идти – направо или налево?

Ноги машинально повели меня в гостиную, правда, не очень твердо и уверенно. Из комнаты доносились знакомые звуки – мелодия из любимого мультсериала Джейка. Передача только начиналась.

– Джейк, – начала я и поняла, что голос мой звучит совсем не так, как я надеялась. Мне совсем не хотелось пугать его, но это было невозможно, поскольку я сама находилась в состоянии панического страха. Джо какое-то время не дышал!

– Джейк, милый, ты не мог бы на секундочку выключить телевизор?

Сын повернул голову и посмотрел на меня так, словно я сказала что-то очень смешное и невероятное.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Мам, а попозже нельзя? Сейчас мою любимую серию покажут, – заныл он, и в его голосе появились такие просительные нотки, которые возможны только у ребенка младше восьми лет и устоять против которых не в силах, наверное, никто.

Я взглянула на экран.

– Ты уже видел эту серию, а мне очень нужно с тобой поговорить. Я должна сообщить тебе что-то очень важное.

Он очень неохотно нажал своим коротеньким пухлым пальчиком на кнопку, отключающую звук.

– Ты насчет Санта-Клауса? – нетерпеливо спросил он. – Томми Джексон в школе сказал, что мама рассказала ему, будто он ненастоящий. Ты же не собираешься говорить мне то же самое, правда? Потому что он настоящий, он существует, да?

Я взглянула в его доверчивые глаза, и мне показалось, словно меня что-то режет пополам.

«Господи, не надо с нами так жестоко, – мысленно произнесла я. – Не разбивай ему сердце, пожалуйста!»

– Да, Джейки, конечно, он существует, – ласково сказала я сыну, хотя он недавно сообщил мне, что уже достаточно взрослый, чтобы называть его уменьшительно-ласковым именем. Я встала на колени рядом с ним на слегка потертый ковер и попыталась привлечь его поближе к себе. Он принялся сопротивляться, но только для вида, изворачиваясь и вертясь, как угорь. Несколько секунд я ощущала только его локти, как будто мальчик состоял из сплошных костей, но он очень быстро угомонился и привычно устроился у меня на коленях.

Я протянула руку и пригладила его длинные темные волосы, чтобы они не попадали ему в глаза. Надо будет его подстричь. Я давно хотела записать его к одной из своих парикмахерш, но понимала, что он рассчитывает на кое-что другое. Сын надеялся, что Джо сам поведет его в более крутое место (что мне, скорее всего, не понравится), а именно в местную мужскую парикмахерскую. Я прижала мальчика к себе, наверное, сильнее, чем следовало.

– Джейк, мне надо будет ненадолго отлучиться, – тихо произнесла я.

Сын перестал всматриваться в экран, где Барт Симпсон продолжал что-то молча вытворять, и повернулся ко мне.

– Прямо сейчас? – удивленно спросил он. – Но ведь скоро ужин.

Я кивнула. Мне пришлось сглотнуть несколько раз, прежде чем я смогла продолжить.

– Я помню, дорогой мой, с тобой посидит Элис, наша соседка. Я уверена, если мы ее хорошо попросим, она обязательно приготовит тебе что-нибудь вкусненькое.

– А куда ты уходишь? Ты в такое время никогда никуда не ходила. Ты же не будешь сейчас давать урок, правда? – Сын знал мое расписание почти так же хорошо, как и расписание своих любимых телепередач. Три раза в неделю по вечерам я давала частные уроки музыки. Но в большинстве случаев ученики сами приходили к нам домой. Так было проще и удобнее всем.

– Нет, Джейк, мне надо в больницу.

– Зачем, мамочка? Ты заболела? – тут же взволнованно спросил он.

«Вот видишь, Господи, видишь, как все получается. Верни все назад. Немедленно верни, пока еще не слишком поздно. Пусть это будет страшной ошибкой. Пусть это будет какой-то другой Джо Тэйлор, который решил совершить глупость и пройтись по замерзшему озеру. Другой, не наш», – молила я.

– Нет, Джейки, это не я заболела. Это папа. С ним… с ним произошла беда, и его увезли в больницу, чтобы ему помочь, и ему скоро будет лучше.

– А что за беда?

– Он… Он упал на лед. – Ну, это не совсем вранье, хотя, конечно, и не вся правда. Джейку не надо пока что знать все в деталях. Пока не надо.

– Но с ним все в порядке?

«Он какое-то время не дышал», – вспомнились мне слова полицейского.

– Я абсолютно уверена, что он очень скоро поправится, – заявила я, и ложь обожгла мне горло, язык и губы, когда эти слова слетели с них. – Но мне надо туда поехать, чтобы повидаться с ним… а детей в больницу не пускают. В ту палату, где он будет лежать, – добавила я еще одну выдумку. – Пока что с тобой посидит Элис, а когда я буду уверена в том, что с папой все в порядке, я сразу вернусь домой и все тебе про него расскажу.

Я услышала какой-то шум и подняла голову. В дверях стояла моя соседка Элис Мэтерс. На ней были плюшевые розовые тапочки и старомодный фартук, который она надевала всякий раз, когда занималась приготовлением пищи. Она изо всех сил пыталась не расплакаться, и пока у нее это неплохо получалось.

– Привет, Джейк. Ты не против, если я пройду и присяду рядом с тобой? – спросила она, приближаясь к нам. Ко мне она даже не обратилась, да в этом сейчас и не было никакой необходимости. Она просто взяла в руки мою ладонь и крепко сжала ее, произнеся при этом одними губыми единственное слово: «Поезжай».

На глаза мне навернулись слезы, и пару секунд мы вот так стояли рядом, беспомощно глядя друг на друга.

– Я не знаю, сколько там пробуду, – извиняющимся тоном произнесла я.

Элис только отмахнулась.

– Сколько потребуется, столько и пробудешь, – резко заявила она, после чего перевела взгляд на светящийся экран телевизора. – А мы с Джейком сейчас посмотрим, что на этот раз задумал этот озорник. Ну, а потом я приготовлю что-нибудь поесть.

– Барт. Его зовут Барт, – со смехом поправил ее Джейк.

Я улыбнулась, и улыбка у меня вышла какая-то жалкая. Элис отлично ладила с моим сыном. У нее было уже трое внуков, причем младший примерно такого же возраста, как наш Джейк, поэтому она всегда знала, как себя вести с ним, что говорить и что делать.

– Хорошо, Джейк, я поехала, – сказала я, прижав мальчика к себе и целуя его в щеку. Он вывернулся из моих объятий и резко прыгнул на диванные подушки, словно на батут. Джо всегда ругал его за это.

«Он не дышал», – снова пронеслось у меня в мозгу.

– Пока, мам. Пусть папа поскорее выздоравливает.

Я энергично кивнула ему в ответ.

– Позвони из больницы, – шепнула Элис и тоже быстро обняла меня. Она как будто знала, что мои расшатанные нервы не выдержали бы долгого и эмоционального прощания. – Джо сильный и в отличной форме, он выдержит, – хриплым голосом добавила она.

Я сразу же прикусила нижнюю губу, да с такой силой, что, сглотнув, почувствовала солоноватый металлический привкус крови.

Полицейские ждали меня в коридоре.

– Вы готовы?

– Да. Только можно будет побыстрее?

Но не успела я дойти до двери, как услышала крик сына:

– Подожди, мам, подожди!

Он молнией рванулся наверх, промчался по коридору, при этом потолок первого этажа завибрировал от топота его маленьких ножек. Через несколько секунд он так же стремительно спустился вниз и чуть не врезался в меня. Я обхватила его, а он сунул мне своего любимого, видавшего виды плюшевого льва с обтрепанными от времени ушами. С этой игрушкой он не расставался и до сих пор спал. Когда к нему приходили приятели или мы устраивали вечеринку с ночевкой, мы всегда прятали игрушку. И непременно брали с собой во все поездки. Именно этого льва он обнимал по ночам и клал на него свой маленький подбородок.

– Отвези Симбу папе. Он мне всегда помогает выздороветь, когда я болею. Симба и папе поможет, это точно. Я знаю.

Я осторожно взяла небольшую потертую игрушку и не выпускала ее из рук, пока шла к двери, садилась в машину и даже когда мы понеслись вперед, в больницу, а за окошком замелькали, быстро проносясь мимо одна за другой, городские улицы.

Шарлотта

Я вскочила на ноги.

– Мне надо идти. – Я почти добралась до двери и только тогда сообразила, что не взяла свою сумочку и, мало того, понятия не имела, где находится больница и как до нее добраться.

К счастью, на помощь мне пришел весь коллектив салона красоты, а одна девушка даже выбежала на улицу и под лениво падающим снегом помогла поймать такси. Маникюрша, которая только что занималась моими ногтями, сбегала к вешалке, сняла мое пальто и помогла мне надеть его.

Как в тумане я машинально достала из сумочки три банкноты по двадцать фунтов и сунула ей в руку.

– Не знаю, хватит ли этого за все, – сказала я при этом.

– Об этом не беспокойтесь, мы все исправим в следующий раз, – убедительно произнесла она, провожая меня до двери. – И вообще, постарайтесь не волноваться. Я уверена, что с вашим супругом все будет в порядке. Моему отцу в прошлом году после сердечного приступа делали шунтирование, и сейчас он отлично себя чувствует.

Я понимала, что она пыталась успокоить меня и немного приободрить, но, когда подбегала к ожидающему меня черному такси, осознала, что ее слова, пожалуй, лишь еще больше обеспокоили меня, а не принесли облегчение. Ее отцу, возможно, было уже под шестьдесят или того больше, а Дэвиду только исполнился тридцать один год. К тому же он занимался собой, правильно питался, два-три раза в неделю обязательно ходил в спортивный зал. Проблемы с сердцем не должны были беспокоить его как минимум еще несколько десятилетий.

По пути в больницу все дороги были забиты транспортом, и меня это страшно злило. Почти пять минут мы стояли в пробке бампер к бамперу с соседними автомобилями. Если бы я хоть приблизительно представляла себе, где находится больница, я бы, наверное, выскочила из машины и на всей скорости рванулась вперед по заснеженным улицам, только чтобы увидеть его. Но вместо этого я подалась вперед и просто постучала по стеклянной перегородке.

– Послушайте, мне действительно надо попасть в больницу как можно быстрее. Может быть, туда есть какой-то другой путь?

– А вы там, случайно, не рожать собрались, а? – сострил таксист и расплылся в довольной ухмылке.

Он и предположить не мог, что это опрометчивое и грубоватое замечание станет переломным для моего напряженного состояния. Однако очень скоро он это понял. Лицо мое исказила мученическая гримаса, и слезы, которые до сих пор мне как-то удавалось сдерживать, ручьем хлынули по щекам. Его юмор оказался таким же черным, как цвет его машины.

– У моего мужа был сердечный приступ, – дрожь в голосе вполне соответствовала моей трясущейся нижней губе. – Мне в самом деле нужно как можно скорее попасть в больницу.

– Чтоб мне провалиться, дорогая. Простите, мне просто хотелось немного пошутить с вами. Я же понятия не имел, что у вас все так серьезно и срочно. – Он выпрямился на сиденье и крепче сжал руль своими желтоватыми от никотина пальцами.

Мне кажется, что существуют две фразы, которые просто мечтают услышать таксисты. Это «поезжайте за той машиной» и еще «это срочно».

– Вам придется пристегнуться, – посоветовал водитель и резко свернул в какой-то переулок.

Я почти ничего не помню из того головокружительного путешествия по извилистым лондонским улочкам. Мои мысли были слишком заняты Дэвидом. Как же это могло случиться с ним, с нами? Всякий раз, когда я закрывала глаза, я пыталась представить себе своего сильного и энергичного мужа в таком беспомощном состоянии, что его даже пришлось уложить на носилки, чтобы перенести в карету «Скорой помощи». Это было просто нелепо. Мой насмерть перепуганный мозг не мог создать такой образ. Как это могло произойти с тем самым мужчиной, который с легкостью подхватил меня, перекинул через плечо и унес в спальню, где с нежностью опустил на середину нашей просторной кровати – и все это еще на прошлой неделе! «Мне кажется, мы куда-то собирались?» – заявила я тогда, наблюдая за тем, как он снимает галстук, быстро сдергивает рубашку и ловко расстегивает сшитые на заказ костюмные брюки. «У меня пропал аппетит», – голодно прорычал он, забираясь на меня сверху. «Но, к счастью, это касается только еды», – добавил он, нежно покусывая меня за шею, именно так, как мне нравится, и от чего я – как ему хорошо известно – просто схожу с ума.

Как могло случиться, что меньше чем за неделю из того сильного страстного мужчины он вдруг превратился в кого-то, кого приходится выносить из торгового центра? Бессмыслица какая-то…

Не помню, чтобы я когда-то раньше с такой радостью и благодарностью реагировала на дорожный знак, сигнализирующий о том, что мы приближаемся к больнице.

– Еще пару минут, – подтвердил таксист, поглядывая на меня через плечо, чего, конечно, делать не стоило, если учитывать скорость, с которой мы сейчас передвигались.

Мы притормозили у главного входа в приемное отделение «Скорой помощи». И хотя мне не терпелось поскорее прибыть сюда, как ни странно, я почему-то замешкалась, когда настало время выходить из машины. Как только я покину салон и пройду через раздвигающиеся стеклянные двери больницы, все станет слишком реальным. Дэвид будет пациентом, больным мужчиной, лежащим на высокой койке с металлическим каркасом, рядом с которой на белой доске будут накорябаны его имя и фамилия. Теперь он будет принадлежать не только мне одной, теперь мы будем уже не одни.

– Я не могу здесь стоять, – с сожалением констатировал водитель. – Это заезд для карет «Скорой помощи».

Как будто в подтверждение его слов сзади появилась машина с включенной сиреной.

– Простите, – сказала я и потянулась к ручке. Пальцы у меня заметно дрожали. Я вступила в прохладу улицы и с удивлением осознала, что вокруг уже становилось темно.

Кто-то из работников «Скорой помощи» обежал только что подъехавшую машину и распахнул задние дверцы настежь. Я почувствовала, как в тревожном ожидании напряглось все мое тело. Я вытянула шею и изогнула ее так, чтобы увидеть, кого сейчас будут доставать из недр автомобиля. Из здания появилась небольшая группа медиков. Они принялись действовать именно так, как я это видела в бесчисленных драматических сериалах про врачей. Только на этот раз все происходило по-настоящему. Сейчас действительно чья-то жизнь буквально висела на волоске. Кто там? Дэвид? Мне стало нехорошо, у меня закружилась голова, и не только потому, что я инстинктивно затаила дыхание в страхе, пока пациента поднимали и опускали, быстро перемещая через занесенный снегом подъезд внутрь больницы.

Пока все это происходило, мне удалось уловить обрывки их разговора, представлявшего собой в основном оценку состояния больного. Переохлаждение… мужчина возраста… замерзший лед… признаки жизни… внутренняя температура…

Единственной деталью, которую мне удалось разглядеть в запеленатом, как в кокон, в красные одеяла мужчине, лежавшем на носилках, была его шевелюра соломенного цвета. Это определенно не Дэвид.

– Сами справитесь? Вас здесь кто-нибудь встретит? Может быть, мне лучше припарковаться и пойти туда вместе с вами?

Эти добрые слова шофера чуть снова не вывели меня из себя.

– Нет. Хотя, конечно, спасибо, вы очень внимательны. Но я справлюсь сама, все будет хорошо, – сказала я и подумала: «Конечно, но только в том случае, если с ним все будет в порядке».

Первый раз в жизни я видела, как смущается лондонский таксист, получив оплату за свои услуги. Но я отдала деньги, не раздумывая.

– Удачи вам и вашему супругу тоже, – мрачно произнес он, отдав сдачу и обнадеживающе похлопав меня по руке.

Все еще чувствуя на спине его взгляд, я вошла в двери больницы. И только вой сирены, возвещающий о прибытии очередной кареты «Скорой помощи», заставил его завести машину и уехать.

Когда я приближалась к главной стойке приемного покоя, ноги у меня дрожали так сильно, что казалось, будто последние полчаса я провела на тренажере. Но никакие физические упражнения не действовали на мое сердце подобным образом. Я ощущала его биение в ушах, а мои ладони покрылись липким потом. Только страх мог проделать со мной подобное. Пытка моя тем не менее продолжалась. Обе девушки оказались заняты телефонными разговорами, и хотя мне пришлось подождать всего лишь минуту-другую, к тому времени, когда одна из них закончила беседу, положила трубку на место и взглянула на меня, мое волнение достигло апогея. Неужели я опоздала?!

– Простите, что вам пришлось ждать. Могу ли я чем-нибудь помочь?

Наконец-то. Из моего горла вырвался какой-то дрожащий звук, и я с трудом узнала в нем свой собственный голос.

– Мне позвонили и сказали, что мой муж – Дэвид Уильямс – доставлен к вам в больницу на «Скорой помощи». Пожалуйста, скажите мне, как мне можно его увидеть?

Конечно, эта женщина совсем не умышленно тянула время, но мне показалось, что у нее ушла целая вечность на то, чтобы набрать на клавиатуре фамилию Дэвида, ввести ее в программу больницы и начать поиск.

– Простите, нам совсем недавно поставили новую компьютерную программу, и мы пока только привыкаем к ней, – объяснила она, глядя на экран и ожидая ответа.

Я-то сама прекрасно разбираюсь в компьютерах. Это часть моей работы, и я едва сдерживалась, чтобы не вырвать у нее клавиатуру и хоть немного не ускорить процесс, занявшись поиском самостоятельно. Как правило, я не подвержена подобным импульсам, но стресс воздействует на всех по-разному. Особенно если в опасности находится твой любимый человек.

Наконец на экране что-то сверкнуло и высветился ответ. Я впилась взглядом в женщину, пока она считывала информацию, которую выдала ей машина. В линзах ее очков отражались какие-то буквы, но, естественно, я не имела ни малейшей возможности каким-то образом их расшифровать. Правда, по выражению ее лица читать оказалось куда проще. Она изучила полученные данные и неожиданно стала особенно серьезной. Мне почему-то сразу же стало трудно дышать.

– Миссис Уильямс, вашего мужа доставили с подозрением на инфаркт на «Скорой помощи». Сейчас им занимается БИТ-группа, и очень скоро его переведут в отделение.

Аббревиатура удивила меня: неужели нельзя говорить по-человечески? Тем не менее я сразу поняла, что речь идет о бригаде интенсивной терапии. Правда, легче мне от этого не стало. А хотелось бы.

– Можно мне его увидеть?

Женщина нахмурилась, как будто то, о чем я попросила, представляло собой сложную проблему, и в этот момент где-то за страхом и ужасом во мне проснулся гнев. Никто и никогда не остановит меня, если я захочу быть рядом с Дэвидом. И неважно, какой пункт протокола или врачебных правил я при этом нарушу.

– Как правило, мы просим родственников подождать до тех пор, пока пациента не поместят в палату в отделении интенсивной терапии, – объяснила она, но тут увидела мое лицо. – Подождите-ка. Может быть, мне удастся попросить кого-нибудь провести вас к нему, пока его еще не отправили в палату.

– Спасибо вам, – с благодарностью пробормотала я.

Женщина сняла телефонную трубку и, с силой нажимая пальцами на кнопки, набрала какой-то номер. Я тщетно напрягала слух, потому что услышать мне так ничего и не удалось, тем более что как раз в этот момент возле стола появилось целое семейство. Я мельком взглянула на супругов. Они прижимали к себе троих малолетних ребятишек, словно пытаясь защитить их от чего-то, а те в это время отчаянно ревели.

– Я только спрошу эту добрую тетеньку, может ли она нам чем-то помочь, – обратился муж к старшему мальчику, укутанному в одеяло и, как ни странно, шумевшему как раз больше всех остальных. – Ты ни в чем не виноват, Марти. Никто тебя не обвиняет, только сейчас ты должен вести себя тихо.

Ребенок изо всех сил старался затихнуть, а мне подумалось, что эти люди, наверное, пришли сюда навестить кого-то из своих пожилых родственников. Но в следующее мгновение все мысли об этой компании улетучились, поскольку женщина, занимавшаяся мной, улыбнулась и снова обратилась ко мне:

– Что ж, новости хорошие, миссис Уильямс. Сейчас сюда кто-нибудь за вами спустится и проводит вас к нему.

– Спасибо вам. Огромное спасибо, – сказала я, сдерживаясь, чтобы не расплакаться. В это же мгновение я увидела, с каким сочувствием смотрит на меня мать только что прибывшего семейства. В таком месте мы все жертвы, и хотя никто из нас не был ранен в буквальном смысле, все мы испытывали жгучую боль.

Я шла за молоденькой медсестрой в ту часть больницы, где сейчас находился Дэвид. Сестра была настолько юной, что со стороны могло показаться, будто сейчас на ней надет карнавальный костюм и она просто хочет выглядеть как настоящая медсестра. Мне всегда было спокойнее видеть пожилых медработников, глядя на которых понимаешь, что они трудятся в этой области уже много лет, а не всего пару месяцев. Теперь же я втайне надеялась, что доктор, назначенный лечить Дэвида, будет определенно выглядеть постарше. Причем чем старше, тем лучше.

Если бы не сестра, указывавшая мне путь, я бы запросто прошла мимо койки, на которой лежал Дэвид. Правда, меня извиняло то, что, когда мы виделись с ним в последний раз, а это было часов восемь назад, он выглядел совсем по-другому. На нем не было никаких трубок, проводов и электродов, тянущихся к жутковатого вида аппаратам. И его кожа не была такого странного серого цвета, вовсе не похожая на человеческую. У койки стояла еще одна медсестра. Она частично загораживала от меня Дэвида, поправляя какие-то трубки, торчащие у него из ноздрей. Я даже была рада этому, потому что у меня появилось несколько секунд для того, чтобы успокоиться и прийти в себя. Мне пришлось только проглотить разочарование и крушение надежд. Я-то до сих пор верила, что его недуг связан с простым несварением, пусть даже и в тяжелой форме. Нет, врачи не стали бы прибегать к помощи такой аппаратуры там, где пациенту могла бы помочь обычная пара таблеток антацида.

Я осторожно обошла обеих медсестер.

– Эй, привет, – неуверенно начала я.

Услышав мой голос, Дэвид сразу же открыл глаза.

– Шарлотта, – ответил мне голос, который, судя по всему, должен был принадлежать Дэвиду. Я знала все оттенки его голоса: профессиональный тон, голос нетерпеливого водителя, голос любящего сына, когда он звонил своей матери и когда звонил моей. Сексуальный, с хрипотцой, низкий тембр – когда он обращался ко мне, и мы при этом находились в комнате одни. Но этот напряженный, вымученный и еле слышный голос не мог принадлежать ему. Я потянулась к его руке, поколебалась, увидев, что из пальца у него торчит какой-то зажим вроде прищепки, но потом все же осмелилась и взяла его за руку, чуть приподняв ее. Он тут же согнул пальцы, обвивая ими мою ладонь, хотя и очень слабо.

– Только поглядите на него. Оставила тебя на какие-то пять минут, и вот ты уже в кровати, причем в окружении женщин. Как это мне знакомо!

При этих словах медсестра, находившаяся подальше от койки, быстро взглянула на меня и улыбнулась, а та, что стояла у Дэвида в ногах и что-то записывала сейчас в его карту, удивленно приподняла брови, как будто мое шутливое легкомысленное замечание ее оскорбило.

«Так, ты мне явно не пришлась по вкусу, – тут же решила я. – Но ты же ни черта про нас не знаешь. Тебе и неведомо, какие ниточки юмора связывают нас, оплетая наши отношения и сближая нас так, что я бы и сама раньше в такое не поверила. Их можно ощутить даже физически».

Я подняла его руку и поднесла ее к своим губам. Рука оказалась слишком тяжелая, как будто у него не хватало сил приподнять ее. Она была словно неживая. Я попыталась отбросить эту мысль, боясь, что она обязательно отразится у меня на лице. Я поцеловала каждую костяшку его пальцев, понимая, что сейчас глаза у меня блестят чересчур ярко – и все из-за слез. Я с яростью принялась моргать.

– Что же с тобой произошло?

– Ваш супруг потерял сознание от боли в груди, – раздался голос у кровати, но я его проигнорировала. Это я уже и сама знала.

– Мне стало трудно дышать, и внезапно закружилась голова, – добавил Дэвид, и я сразу поняла, что ему требуется напрячься, чтобы говорить и дышать одновременно. Но ведь всего несколько часов назад все это ему отлично удавалось. – Этот вирус гриппа – самый настоящий убийца. – Увидев ужас в моих глазах, он тут же быстро заметил: – Не в буквальном смысле слова, любимая.

Я увидела, как быстро переглянулись медсестры. Никто из них, конечно, не считал, что тут виноват грипп. Равно как и я сама.

– Врачи тебе уже сказали, в чем дело?

Он лишь отрицательно помотал головой, и я опять обратила внимание на то, каких усилий ему стоило даже такое незначительное движение и насколько оно его утомило.

– Ему назначены анализы, но сначала мы должны переместить его в отделение интенсивной терапии и там стабилизировать его состояние. Как только будут готовы результаты анализов, вам обязательно дадут знать, – любезно проинформировала меня Хорошая Сестра.

Беседуя между собой, сестры тем временем подготовили Дэвида к перемещению от фиксированных мониторов в палате на каталку. Я мгновенно отметила про себя, что его состояние оставалось серьезным, раз ему требовалось постоянно находиться рядом с такой сложной медицинской аппаратурой. Говоря по правде, сейчас, когда я все это увидела, мое волнение еще больше усилилось. У койки встал взявшийся откуда-то здоровенный санитар, готовый в любой момент приступить к перевозке.

– Я ведь могу отправиться вместе с вами? – спросила я, ни на секунду не сомневаясь, что услышу решительное «нет, нельзя».

– Нет, – грубо выпалила Плохая Сестра, даже не взглянув в мою сторону и не удостоив меня более подробным ответом с указанием причин.

Паузу тут же заполнила Хорошая Сестра.

– Простите, пожалуйста, но мы не можем вам это разрешить только ради безопасности вашего супруга. Нам не позволяется допускать родственников в качестве сопровождающих лиц, когда мы переводим пациентов в отделение интенсивной терапии.

Ну, эта хотя бы говорила с ноткой искреннего сожаления в голосе. Но если честно, что, по их мнению, я могла бы сделать такого противозаконного? Встать на пути носилок и помешать их проходу, так чтобы они перевернулись?.. Но потом я поняла, какой высокий профессиональный уровень демонстрировали все эти люди, занимавшиеся моим любимым человеком. Сейчас они действительно волновались за Дэвида, беспокоились, что он может пострадать, правда, совсем в другом смысле. И если во время операции произойдет что-то непредвиденное, им бы вовсе не хотелось, чтобы рядом находились паникующие члены его семьи.

– Хорошо, я все понимаю. Но потом мне кто-нибудь скажет, когда мне можно будет присоединиться к вам?

– Конечно.

Я посмотрела на Дэвида, который, хоть и ослаб, был очень удивлен тем, как быстро я сдалась. Как правило, меня не останавливало подобное противостояние, и мы оба хорошо это знали. Может, он и хотел прокомментировать мое поведение, но, взглянув на правую сторону моего лица, внезапно остановился, позабыв о том, что именно хотел сказать.

– Что с твоей щекой? У тебя же кровь течет! – встревоженно прохрипел он.

Я осторожно коснулась пальцами того места, куда был сейчас направлен его взволнованный взгляд. У меня даже сердце защемило от мысли, что он сейчас лежит на носилках и в то же время переживает о какой-то дурацкой царапине у меня на лице, которую я даже не чувствую. Я провела пальцем по гладкой коже щеки и ощутила на ней неровную корку остатков лака. Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла какая-то жалкая.

– Вот что бывает, когда активно мешаешь маникюрше, – пояснила я и для убедительности продемонстрировала свою руку с размазанными ногтями такого же кроваво-красного цвета.

Дэвид тихо засмеялся, или, вернее, попытался засмеяться, и все кончилось тем, что он стал задыхаться и с трудом остановился. Для чего бы ни были предназначены эти чертовы трубки у него в носу, они явно не обеспечивали его достаточным количество кислорода. Я вынуждена была сообщить об этом Плохой Сестре, и та довольно ловко выдернула их и заменила на кислородную маску. Прошло меньше минуты, и Дэвид смог уже нормально дышать, хотя мне показалось, что время растянулось на куда больший промежуток.

– Сейчас мы должны перевести его наверх, – сказала Плохая Сестра, и я согласилась с ней.

«Забирайте его, куда хотите, если только там имеется все необходимое оборудование, чтобы ему стало лучше, чтобы он опять стал прежним Дэвидом», – подумала я тогда.

– Давайте мы сейчас снимем вот это буквально на секундочку, чтобы вы смогли по-настоящему попрощаться с ним, – добродушно произнесла Хорошая Сестра, убирая гибкие трубки от носа и рта Дэвида. Мне совсем не понравились ее слова насчет прощания. Звучало это достаточно зловеще и как-то пророчески.

Я нагнулась и с нежностью прижала губы к его рту. Когда я осторожно отстранилась от него, наши взгляды встретились. Мне на память пришли его недавние слова, фраза, которую он произнес пару дней назад. Он тогда сказал: «У меня от тебя дыхание захватывает». Мы занимались с ним любовью, а потом я лежала в его крепких объятиях, голова моя покоилась на его мускулистой груди, а я прислушивалась к тому, как постепенно замедляется его учащенное сердцебиение. Тогда его слова показались мне нежными и романтичными, теперь же они зазвучали в голове, как еще одно страшное пророчество.

– Я поднимусь к тебе сразу же, как только они мне это разрешат, – пообещала я, удерживая его ладонь, в то время как его уже начали увозить и каталка пришла в движение.

– Я люблю тебя, – произнес Дэвид искаженным и приглушенным из-за маски голосом.

– Я тоже тебя люблю, – ответила я. В это время санитар снова толкнул каталку, и я отпустила его руку.

Я продолжала улыбаться, пока его вывозили в коридор и куда-то дальше, через широкие стеклянные двери, открывающиеся в обе стороны. Я подождала, пока они уехали достаточно далеко, туда, где меня уже не было бы слышно, и тогда, стоя на покрытом кафелем прямоугольнике, где только что стояла его койка, разразилась громкими и безудержными рыданиями.

Элли

Никогда раньше мне не приходилось сидеть в полицейской машине. Да и с какой стати я должна была бы там оказаться? Я никогда не нарушала закон, меня не арестовывали, я не выступала с протестами на демонстрациях, когда училась в университете, хотя была знакома со многими любителями помитинговать. Единственное, о чем я думала, пока мы неслись сквозь сумерки декабрьского дня, – это как бы к такому отнесся Джейк. Он просто обожал полицейские машины, и еще пожарные, с их огнями, вспышками и сиренами. Ну, по крайней мере, так было в последнее время. Год назад он серьезно увлекался динозаврами, а до этого… Я встряхнула головой и потерла переносицу. Какая сейчас разница? Я просто пыталась отвлечься и не думать о причине, по которой мы рвались вперед, в два раза превышая допустимую в городе скорость, мчались на красный свет на перекрестках и обгоняли другие машины не с той стороны, как было положено по правилам. Джейку пришлось бы по душе такое путешествие. Он, наверное, наслаждался бы каждой его минутой в той же степени, в какой мне оно не понравилось.

Но полицейский оказался абсолютно прав. Мы приехали к больнице в рекордно короткое время, сама я бы так не сумела. Они затормозили у приемного покоя, где останавливались машины «Скорой помощи». От вращающегося маячка на крыше автомобиля образовался жутковатый голубой круг. Я выскочила из машины даже прежде, чем водитель поставил ее на ручной тормоз, и заторопилась вперед по скользкому тротуару. Слава богу, что второй полицейский успел так же стремительно выбраться из автомобиля и вовремя подхватить меня под локоть, когда я поскользнулась на снежной пыли, торопясь поскорее попасть внутрь больницы. Джо находился там, где-то в недрах этого монолита из стекла и бетона. Он был рядом, и близость любимого человека тянула меня вперед, как огромный невидимый магнит.

– Мы можем пройти вместе с вами, если хотите, – предложил полицейский.

Я отрицательно помотала головой, заметив, как две медсестры, видимо закончившие дежурство, с любопытством смотрели в нашу сторону. Наше появление здесь, разумеется, не осталось незамеченным.

– Нет, отсюда, наверное, я уже сама доберусь, спасибо, – ответила я, отстраняясь от него.

Любопытные медсестры могли бы подумать, что я арестована или что-то в этом роде. Конечно, я была благодарна полицейским за помощь, но больше мне от них ничего не требовалось. Мне уже не нужно было ни их сочувствие, как того требовал протокол, ни сопереживание на их юных, почти мальчишеских лицах. Да просто потому, что я находилась рядом с ними, я почему-то начинала чувствовать себя еще более уязвимой, настоящей жертвой.

Автоматические двери тихо раскрылись, и я рванула между ними, направляясь к стойке администратора, не желая терять ни единой драгоценной секунды. При моем приближении женщина средних лет в больших очках в массивной оправе оторвала взгляд от каких-то бумаг.

– Могу ли я…

Я не дала ей закончить фразу.

Он некоторое время не дышал.

– Я приехала к Джо Тэйлору. Он, скорее всего, сейчас находится в отделении интенсивной терапии. Полиция сообщила мне о несчастном случае. – Все это я выдала на одном дыхании, без пауз и остановок. Голос у меня дрожал, впрочем, не только голос. Все мое тело тряслось от напряжения, как электрический столб от латентных разрядов. Я машинально прижимала игрушку Джейка к груди все крепче и крепче. При этом я даже ощущала запах своего малыша на истертом стареньком плюше. Это было неповторимое сочетание пены для ванн и талька, а все остальное – только Джейк. Такой аромат придал мне сил и энергии, в которых я так сейчас нуждалась. Ощущение было такое, что мне в кровь пустили адреналин.

Глаза женщины-администратора казались добрыми за стеклами, имевшими форму полумесяца.

– Позвольте, я сейчас проверю. Скорее всего, его поместили в ПИТ, – сообщила она, после чего придвинула клавиатуру поближе к себе и принялась набирать имя и фамилию моего мужа.

– ПИТ. Пэ-И-Тэ, – по буквам произнесла я, как будто искала ответ на какой-то математический тест.

Женщина подняла взгляд от клавиатуры.

– Именно так, ПИТ, – подтвердила она. – Это наше педиатрическое отделение интенсивной терапии.

– Педиатрическое? – смущенно повторила я, но тут же поняла ее ошибку. Наверное, не слишком много тридцатилетних женщин стоят перед ее столом, сжимая в руках плюшевую игрушку, если при этом они не пришли навестить своего ребенка. – Нет-нет, это мой муж, я пришла к нему. Джо Тэйлор. Ему тридцать шесть. Мне сказали, что он где-то провалился под лед… – Я невольно замолчала. Слишком уж странным представлялся мне подобный сценарий. Сейчас я и сама не могла поверить в те слова, которые произносила. Я кивнула на игрушку, которую все так же сжимала в руках. – Это принадлежит нашему сыну. Он просил меня передать его папе. – Тут я снова запнулась, но на этот раз несколько слез все же успели преодолеть все барьеры, которые я выставила, чтобы удерживать эмоции в себе. В тот же момент у женщины в руках неизвестно откуда возникла нераспечатанная пачка бумажных платочков, которую она и передала мне. Наверное, такие вещи здесь требовались довольно часто.

Прошла целая вечность, прежде чем данные о Джо появились на экране. Я подумала, не приходилось ли этой женщине раньше играть в покер. Скорее всего, дело обстояло именно так, потому что я не смогла прочитать на ее лице ровным счетом никакой информации.

– Я попрошу кого-нибудь спуститься, чтобы поговорить с вами, – сказала она, уже протягивая руку к телефону.

– Нет, подождите-ка. Что вы хотите этим сказать? Он… Он в порядке?

– У меня тут имеются только данные, полученные при его поступлении. Я не смогу вам предоставить больше никакой информации, – тактично объяснила мне женщина-администратор. – Но кто-нибудь из нашей бригады интенсивной терапии сейчас обязательно спустится к вам и все расскажет.

Я начала нервно расхаживать взад-вперед. Пятнадцать шагов до кофейного автомата. Восемь до женского туалета. Двенадцать до двойных дверей с трафаретной надписью «Установление очередности медицинской помощи», а оттуда еще девятнадцать – и снова оказываешься у стола администратора. Мое «путешествие» проходило мимо некоего семейства, члены которого неуютно ежились на жестких пластиковых стульях. Дети казались испуганными и растерянными. Я еще раз порадовалась тому, что не стала брать с собой Джейка и подвергать его такой пытке, как полное неведение и отсутствие информации. Дети и без того боятся больниц, а в возрасте семи лет это слишком страшное испытание – вот так сидеть, дрожать и ждать, что же тебе в конце концов скажут – выживет ли твой отец или же…

– Миссис Тэйлор…

Я тут же вскинула голову и увидела врача, который только что негромко произнес мое имя. Он выходил из лифта и теперь быстро переводил взгляд с меня на женщину с тремя детьми и обратно.

– Я здесь, – отозвалась я и поспешила ему навстречу.

Он улыбнулся и представился мне, но я в ту же секунду забыла его имя и фамилию.

– Я вхожу в бригаду, которая сейчас занимается вашим мужем, – пояснил доктор.

Я нервно выдохнула, и мне показалось, как будто из моего тела, словно из клапана некой машины, вышел пар.

«Занимается вашим мужем». Эти слова вызвали у меня огромное облегчение. До этого момента я и сама до конца не сознавала, как боялась даже представить себе, что Джо находится в таком состоянии, что помочь ему уже невозможно.

– Как он? Можно мне его увидеть?

– Очень скоро, надеюсь, я смогу провести вас к нему. В данную минуту мои коллеги продолжают усиленно работать над тем, чтобы стабилизировать его состояние и вернуть нормальную температуру тела.

Говоря это, доктор незаметно положил руку мне на спину и осторожно подтолкнул к небольшому боковому кабинету. Мне не очень хотелось заходить внутрь. Это помещение, как мне почему-то показалось, могли бы использовать именно для сообщения каких-то печальных новостей. В кабинете находился единственный стол и стояло два стула. Но ни врач ни я не торопились присаживаться.

– Вам рассказали, что именно произошло с вашим мужем?

Я отрицательно покачала головой:

– На самом деле – нет. Мне только известно, что он попал под лед. Но только мне совершенно непонятно, как он очутился на том озере. Еще мне сообщили, что его пытаются привести в чувство, но если он снова дышит, то почему никак не придет в себя?

Голос доктора показался мне на этот раз каким-то очень серьезным, почти траурным:

– В настоящий момент он дышит при помощи специального аппарата, а мы стараемся повысить ему температуру тела.

По тону доктора я сразу поняла, что состояние у мужа действительно критическое и его не просто пытаются засунуть под стопку одеял. Мне хотелось рассказать ему, что Джо вообще никогда не мерз. Даже зимой. Мы часто спорили насчет того, нужно ли закрывать окно в спальне или все же лучше оставлять его на ночь открытым. Заканчивались подобные споры, как правило, одинаково: я клубочком сворачивалась под нашим огромным пуховым одеялом, а Джо демонстративно раскидывал в стороны все покрывала. Я хотела, чтобы доктор получше узнал Джо, чтобы он понимал его. Я хотела, чтобы он стал для врача чем-то большим, чем просто очередным пациентом, состояние которого требуется улучшить. Я хотела, чтобы он стал реальной личностью для всех тех, кто сейчас старался сохранить ему жизнь.

– Я считаю, что родственники заслуживают того, чтобы рассказывать им всю правду до конца, миссис Тэйлор, – серьезным тоном продолжал доктор.

Внезапно я ощутила слабость в коленях и пожалела о том, что отказалась присесть.

– Состояние вашего мужа остается критическим. Он все еще в опасности.

Я отвернулась, не в силах сосредоточиться на лице врача. Мне стало страшно, что если я вдруг увижу в его глазах хоть частичку сочувствия, то сама не выдержу и рассыплюсь на миллион кусочков, как стекло… или лед. Поэтому я принялась рассматривать кусок отслоившейся от деревянной дверной рамы старой засохшей краски.

– Но… когда вы согреете его и он начнет дышать самостоятельно, он ведь выздоровеет, да? Джо сильный. Он ведь поправится, правда?

Доктор выждал секунду прежде, чем ответить. Я не могла не заметить этого.

– Давайте сосредотачиваться на проблемах поочередно. Впереди у нас очень сложная ночь.

Шарлотта

К больнице подъехала полицейская машина. Сирена затихла на высокой воющей нотке, а от проблескового маячка автомобиля на стене образовался голубоватый круг света, как от стробоскопа. Это явление хоть как-то меня отвлекло, и я быстро нырнула в расположенный по соседству дамский туалет. Здесь я плеснула в лицо воды и с помощью жестких бумажных полотенец счистила со щеки засохший лак для ногтей. По раскрасневшейся коже можно было бы подумать, что кто-то только что влепил мне пощечину. Причем достаточно сильную. Это мне уже как-то раз приходилось испытать, правда, много-много лет назад. Но сегодня это была вовсе не пощечина. Сегодня я пострадала от подлой выходки судьбы, неизвестно по какой причине обрушившейся на меня и не предоставившей мне времени, чтобы подготовиться, собраться и дать ей достойный отпор.

Я смотрела на отражавшуюся в забрызганном водяными каплями зеркале перепуганную женщину. Выглядела она ужасно: глаза красные, нос блестит, как сигнальный огонек на маяке, а светлые волосы разлохматились и спутались. Это явно не та Шарлотта Уильямс, которая покинула свою роскошную лондонскую квартиру в тайном смятении после того, как узнала о поездке, организованной для нее собственным мужем. Та женщина куда-то исчезла, и теперь я не могла бы с уверенностью сказать, что она вообще вернется назад.

Скорее, чтобы немного отвлечься, а вовсе не для наведения красоты я порылась в своей сумочке, достала оттуда цветную косметичку и принялась поправлять испорченный макияж. Но при этом пальцы у меня так сильно дрожали, что я нанесла слишком уж много пудры на щеки, отчего стала похожа на жуткого вида гейшу. А щеточка туши для ресниц ходила ходуном в руке так, что я рисковала попасть ею прямо в глаз и покалечить себя. В отчаянии я швырнула сумочку в раковину, где из нее со стуком высыпалось все ее разномастное содержимое. Я попыталась припомнить какие-нибудь упражнения для расслабления из йоги, занятия которой я не так давно посещала. Я медленно набрала в легкие побольше воздуха, задержала дыхание и так же неспешно выпустила воздух. Но то, что у меня так легко получалось, когда я сидела в позе лотоса в зеркальном танцевальном зале, оказалось почти невыполнимым в дамском туалете в больнице. Я наблюдала за тем, как быстро опускалась и поднималась моя грудь, отражавшаяся в зеркале над раковиной, и буквально слышала, как паника вползает в каждый мой вдох и выдох. Со стороны могло показаться, что мне только что пришлось совершить долгую пробежку, спасаясь от серьезной опасности. В реальности же единственным, от чего я сейчас пыталась скрыться, было мое собственное наполненное страшными картинами воображение. Впрочем, у меня было достаточно дилетантских познаний в области медицины, чтобы испугаться того состояния, в котором сейчас находился Дэвид. Я быстро убрала косметику в сумочку и снова направилась к стойке администратора.

Никого из посетителей тут не было, и обе женщины увлеченно о чем-то беседовали между собой, так что поначалу даже не заметили моего приближения.

– Ты обратила внимание, как она держала этого игрушечного льва?

– Да-да, у меня сердце кровью обливалось.

– А потом она еще объяснила, почему захватила его с собой…

– Да-да. Трудно остаться равнодушной в такую минуту. И неважно, сколько лет я уже тут проработала, когда речь идет о ребенке, я всегда сильно переживаю.

Я почувствовала знакомый болезненный укол, подслушав их беседу, но попыталась поскорее забыть о ней. Мне самой сейчас предстояло перенести довольно сильную травму и пройти через серьезные испытания. И потому не стоило искать дополнительные источники тревоги и беспокойства. Я шаркнула ногой, и мое движение привлекло внимание обеих женщин.

– Простите, что вмешиваюсь, но моего мужа перевели в отделение интенсивной терапии, а я не знаю, где у вас тут самое лучшее место, где мне можно было бы подождать, пока я смогу с ним увидеться. – Под «лучшим» я подразумевала, конечно, «ближайшее». Наверное, они все же поняли меня правильно.

– Двумя этажами ниже есть кафетерий, вы могли бы подождать там, – предложила женщина в очках. – А мы скажем врачам, где вас найти. По-моему, вам сейчас бы не помешала чашечка крепкого кофе, – тепло добавила она.

Конечно, было бы грубо сообщать ей, что для того, чтобы прийти в норму, мне сейчас потребовалась бы не одна чашечка кофе. И вообще, единственное, что могло бы исправить этот жуткий день, – это если бы мы вечером вышли отсюда вдвоем с Дэвидом, держась за руки. Холодный пот струйкой побежал у меня от затылка по позвоночнику, поскольку я понимала – такого исхода ждать не приходится. По крайней мере, не сегодня. «Или вообще никогда?» – прозвучал зловещий голос у меня в голове.

– Вам нужно будет заполнить кое-какие документы, – добавила вторая женщина, доставая из лотка на своем столе сразу несколько листков бумаги. – Вы можете сейчас взять их с собой, а потом, когда все заполните, вернуть нам.

Я взяла стопку из ее протянутой руки, радуясь тому, что мне, по крайней мере, будет чем заняться, пока я стану ждать известий от врачей.

Кафетерий напоминал собой корабль-призрак. Наверное, утренние посетители, подкрепившиеся здесь чаем, уже давно разошлись, как только закончилось время посещения больных, а для ужина было еще рановато. Я взяла себе чашку какого-то бурого и весьма неаппетитного напитка и перенесла ее на липкую поверхность одного из столиков. Это должен был оказаться чай или кофе в керамической посуде, но по вкусу мне этого так и не удалось определить. Я, как правило, всегда возвращала в ресторане блюдо, если оно казалось мне недостаточно горячим. И уж никогда не стеснялась высказать свое недовольство, если что-то оказывалось несъедобным. Дэвид частенько посмеивался над этой моей привычкой и говорил, что у меня, наверное, где-то имеется татуировка, гласящая «Клиент всегда прав». Ну конечно, мы оба прекрасно знали, что это не так, поскольку Дэвид был хорошо знаком с каждым сантиметром моего тела. Он трогал его, ласкал, целовал. Рука у меня чуть заметно тряслась, когда я поднимала чашку, подносила ее к губам и пробовала напиток на вкус без всяких комментариев и недовольства.

Я тщательно заполнила все бланки, но все равно осталось много пустых мест, потому что я не знала, что писать. По большей части вопросы касались семейной истории болезней или болезней, перенесенных в детстве. Конечно, мать Дэвида могла бы ответить на них, но мне не хотелось ей звонить, пока я не получу какую-либо обнадеживающую информацию. Узнав, что Дэвид попал в больницу, она бы стала настаивать, чтобы я соединила ее с медиками. Ей бы захотелось немедленно поговорить с его лечащим врачом. И если бы этого для нее оказалось недостаточно, она бы продолжила пробиваться вперед, как разъедающая все и не знающая преград кислота, уничтожая любые препятствия на своем пути. В конце концов она добилась бы, чтобы ее соединили с главным врачом. А может, имеет смысл действительно позвонить ей? Она-то умеет улаживать такие дела. Но я только покачала головой, надеясь, что она потом простит меня за то, что я приняла именно такое решение. Нет, дело не в том, что я плохо ладила со своей свекровью, просто ее трудно было назвать доброжелательной и дружелюбно настроенной женщиной. И это было справедливо даже в отношении меня, хотя именно мою кандидатуру она как раз и одобрила! Достаточно сказать, что даже после пяти лет брака лично я предпочитаю по-прежнему называть ее миссис Уильямс, а уж никак не Вероника.

Я посмотрела на свои часы. Прошло уже тридцать минут. Сколько же времени требуется, чтобы перевезти его на несколько этажей наверх и поставить койку в нужном месте? Неужели сейчас никто не появится, чтобы провести меня к нему? Может быть, они забыли, где я сейчас нахожусь? А вдруг к ним прибыл другой пациент и они теперь занимаются им, так как его случай не терпит отлагательств? Может быть, это как раз тот мужчина, которого привезли сюда, когда я приехала в больницу?

Обычно я не поддаюсь панике так, что она, как вирус, проникает внутрь меня, курсирует по моим жилам, и это можно ощущать физически. Скажу больше, только один раз в жизни мне приходилось испытывать нечто подобное. Только раз меня охватывал подобный страх, и я чувствовала себя ранимой и беспомощной – и именно Дэвид тогда пришел мне на помощь. Теперь же я оказалась один на один со своей бедой. Некому было позвонить и попросить посидеть со мной. Никто не торопился сказать мне, что все обойдется. Нет, разумеется, у нас было множество знакомых семейных пар, с которыми мы общались, но никого конкретно я не могла бы назвать своим близким другом. Дэвид как раз и был таким другом. Дэвид был моим мужчиной. Вот почему я чувствовала себя такой потерянной, будто у меня отняли брата-близнеца. Я направилась к лифтам и нажала на кнопку, вызывая кабину, чтобы снова спуститься к администраторам.

Элли

Шокированная, я последовала за доктором назад к администраторам, пытаясь сморгнуть выступившие на глазах слезы и при этом притворяясь перед самой собой, будто они появились только из-за слишком ярко горевших ламп дневного света. Откровенность и беспристрастность медика уничтожили последний огонек надежды в моей душе, за который я так отчаянно хваталась, считая, что здесь кроется какая-то глупая ошибка. Никогда раньше я не испытывала такого страха и не чувствовала себя настолько беспомощной. И одинокой.

Из кармана халата доктора донеслось настойчивое гудение, словно туда залетело какое-то назойливое насекомое.

– Простите, – извинился он, доставая пейджер и внимательно изучая маленький зеленый экран с задней подсветкой.

Я машинально затаила дыхание, следя за выражением его лица и пытаясь уловить на нем какой-то особый знак. «Пожалуйста, пусть это будет добрая весть, – в отчаянии повторяла я про себя. – Пожалуйста, ну пожалуйста!» Он оторвал взгляд от экрана, и я тут же отметила, что в его едва заметной, но ободряющей улыбке появилось нечто, напоминающее спокойствие.

– Нам везет. Я могу сейчас же отвести вас к мужу.

– Ой, спасибо! – с благодарностью отозвалась я и поспешила вслед за ним в сторону лифтов.

– Пока он находится в нашем отделении интенсивной терапии, это на четвертом этаже, – пояснил он.

Я кивнула.

Лифт, казалось, и не собирался подъезжать. Мой взгляд метался между цифрами, обозначающими местонахождение каждого лифта. Единственное, о чем я сейчас мечтала, – это чтобы один из них немедленно прибыл на первый этаж. Но они ползли на удивление медленно, при этом еще и останавливаясь, как мне казалось, буквально на каждом этаже. Я погрузила пальцы в мягкую игрушку Джейка, чтобы не поддаться искушению постоянно нажимать на кнопку вызова. Я уже собиралась предложить доктору отправиться пешком по лестнице, как характерный звонок возвестил, что к нам одновременно прибыли обе кабины. Я нервно переминалась с одной ноги на другую, как спринтер перед стартом, пытаясь определить, какие из дверей разъедутся в стороны раньше. Победил правый лифт, и, как только мы вошли в него, тут же подъехал и левый.

– Боюсь, что вам разрешат повидаться с ним только на пару минут, – предупредил доктор, – но там дальше по коридору есть комната для посетителей, и вы сможете подождать неподалеку. – Я кивнула, готовая в тот момент согласиться со всем, что он скажет. Возможно, если я пообещаю не мешаться, они позволят мне остаться с ним…

Но почти сразу я поняла, что это невозможно. Джо находился в крохотной комнатке, набитой огромным количеством медперсонала в белых халатах. Все они проворно перемещались с одного места на другое, и мне даже пока не было видно того человека, которого все они сейчас старались спасти. В мыслях я уже стремительно летела к нему, едва касаясь ногами больничного линолеума, и уже должна была оказаться рядом, но в реальности ноги мои заплетались, и чем ближе я подходила к заветной комнате, тем меньше во мне оставалось уверенности.

Еще в лифте, когда мы поднимались, доктор пытался предупредить меня о том, что именно я тут увижу, но я не слушала его, вернее, слушала, но, как выяснилось, недостаточно внимательно, потому что его слова совершенно не подготовили меня к тому, что сейчас предстало перед моими глазами. Начать с того, что я видела Джо какими-то немыслимыми урывками – то и дело его от меня загораживали врачи и медсестры, которые мелькали у меня перед глазами, постоянно перемещаясь с места на место, чтобы иметь доступ то к одному, то к другому из множества аппаратов, присоединенных к телу пациента. Все это напоминало хорошо отрепетированную сцену из балета, а медики все продолжали плавно скользить по помещению, не задевая друг друга и не переставая работать ни на секунду.

Мы подошли к стеклянной двери в палату, но все, что мне теперь стало видно, – это некая фигура под одеялом на койке. По виду он был того же роста и комплекции, что и Джо. Одна из медсестер выпрямилась, после того как установила капельницу, и мне стала видна знакомая прядь волос на накрахмаленной больничной наволочке. Только сегодня утром та же самая шевелюра покоилась рядом со мной, на моей подушке, и его губы шептали: «Пора просыпаться, дорогая» – прямо мне в ухо, как это повторялось тысячи раз изо дня в день. Но теперь они уже ничего не шептали. Да и не смогли бы, потому что изо рта у него торчала длинная пластиковая трубка, исчезавшая где-то среди аппаратуры рядом с койкой.

– Ох, Джо, – тихо прошептала я.

Сопровождающий меня доктор осторожно положил мне руку на плечо, пока я осматривала палату, пытаясь правильно оценить все то, что сейчас происходило в ней.

– Какая у него температура? – отрывисто и с тревогой в голосе поинтересовался кто-то из врачей.

– Пока всего лишь двадцать семь градусов, – послышался ответ.

Кто-то в отчаянии присвистнул, и я сразу догадалась, что новости оказались неутешительными.

– Введите еще адреналин.

– Сколько будет всего?

– Давайте попробуем применить перитонеальный диализ, – предложил кто-то, – потому что если мы не согреем этого парня в самое ближайшее время, то он…

Доктор, стоявший возле меня, громко прокашлялся.

– Обращаюсь ко всем, здесь с нами присутствует миссис Тэйлор. Можем ли мы на секундочку оставить ее одну с мужем?

В этот момент все головы повернулись в мою сторону, и каждый взгляд был полон сочувствия. Это тоже показалось мне плохим знаком.

Они расступились передо мной, как воды Красного моря, расчистив дорожку к койке Джо. С одной стороны мне хотелось попросить их всех выйти отсюда, чтобы оставить нас наедине, а с другой – вопить во весь голос, чтобы они не останавливались, чтобы не упускали ни секунды, продолжая работать, чтобы спасти его.

К счастью, никто из них и не собирался оставить свою работу и прекратить усилия реанимировать Джо. На дрожащих ногах я приблизилась к своему лежащему без сознания мужу, и все медики затихли, хотя и продолжали работать, только теперь они делали все почти беззвучно. Мне показалось, что лучше бы они продолжали с удвоенной энергией, как раньше. Их спокойствие и осторожность заставили меня подумать, что, возможно, они поняли всю тщетность своих усилий и теперь им самим стало ясно, что этот бой ими проигран.

Я подошла к Джо и теперь пыталась найти какую-нибудь доступную часть его тела – ладонь, руку, хоть что-нибудь, – откуда бы не тянулись трубки и провода. Но такого кусочка на его теле не оказалось.

– Эй, Джо, а вот и я! – дрожащим голосом начала я. – Это Элли, – добавила я, поскольку глаза у него были закрыты. Я смотрела на него и чувствовала, что неважно, в каком состоянии он очутился в результате того несчастного случая, сейчас, услышав мой голос, он просто обязан был открыть глаза. Мои собственные глаза как будто охватил жар. Мне казалось, что они наполнились песком, пока я стояла и смотрела на него, не моргая. Загар на его обветренном лице, который сохранялся даже в разгар зимы, сейчас почему-то бесследно исчез. Так же, как и нежно-розовый оттенок губ. Все лицо его походило на сложенный из серо-синих кусочков мозаики рисунок. Никогда еще я не видела человека с таким цветом лица, по крайней мере, живого человека.

Но ведь Джо не умер. Его грудь ритмично вздымалась и опускалась вместе со стоявшим рядом аппаратом, напоминавшим странные кузнечные мехи и, собственно говоря, выполнявшим за него всю работу. Я протянула руку вперед, но в неуверенности застыла на месте и вопросительно подняла взгляд.

– Можно мне… можно мне хотя бы дотронуться до него?

В ответ мне кивнули сразу несколько человек.

Он оказался холодным, слишком холодным. Мои пальцы пробежали по его щеке, и этот холод словно проник в их подушечки.

– Джо, очнись. Пожалуйста, очнись, – попросила я, склонившись над ним так, что между нами осталось лишь несколько сантиметров.

От него исходил холод, какой ощущаешь, когда стоишь перед открытым холодильником. И когда с моих щек покатились слезы и упали на его лицо, мне показалось, что они прямо там сейчас и замерзнут.

– Нам требуется… – сказал кто-то позади меня, но на него тут же зашикали, чтобы он поскорее замолчал.

– Пусть побудет с ним минуточку. Ей необходимо это время.

Я закрыла глаза, потому что снова почувствовала в этой фразе некий скрытый смысл. Словно это время нужно было мне для того, чтобы успеть попрощаться с мужем.

Я потянулась к ладони Джо, не обращая внимания на капельницу, трубка которой торчала у него из руки, и даже на то, что сейчас сам он больше напоминал безжизненный замороженный манекен. Я схватила его ладонь и сжала ее с такой силой, что могла бы повредить даже свои собственные хрупкие кости.

– Ты должен сейчас проснуться, Джо Тэйлор. Потому что здесь присутствуют люди, которые любят тебя и которым ты нужен… и Джейку тоже очень нужен отец, потому что ведь ты знаешь, я совершенно ничего не понимаю в мальчишеских вкусах. И я никогда не научу его правильно играть в футбол или поменять автомобильную шину, когда колесо спустит, или как нужно бриться… и всякое такое прочее. Поэтому, пожалуйста, проснись немедленно и перестань меня так пугать.

– Но нам действительно сейчас нужно…

Я посмотрела на них глазами, из которых продолжали течь слезы.

– Я понимаю, что мне пора уходить. – С этими словами я снова нагнулась над заледеневшим напоминанием теплого любящего мужчины, которого сама полюбила много лет назад. Я поцеловала его в уголок рта, губами наткнувшись на край выходящей из него пластиковой трубки. Потом обвела взглядом палату, останавливаясь на каждом из медиков, и произнесла умоляющим голосом: – Только не останавливайтесь. Верните его мне.

После этого я повернулась и, уходя, поставила игрушку нашего сына у задней стенки его койки, у железной решетки, так что он казался пушистым стражем и защитником.

– Приглядывай за ним, – шутливо обратилась я к плюшевому зверю, но никто даже не улыбнулся. Никто.

Шарлотта

Я вышла из лифта со скоростью торопящегося по своим делам пешехода, ну, или, по крайней мере, жителя лондонского пригорода, спешащего на работу в город. Однако в ту же секунду на моем пути к администратору откуда-то возникли двое полицейских, которые сразу же перекрыли мне дорогу. Они оглядели полупустое помещение приемного отделения, о чем-то коротко переговорили с женщинами за стойкой, после чего направились к семейству с плачущими детьми. На мгновение я подумала, что тот, кого они приехали проведать, каким-то образом стал участником несчастного случая. Мне хотелось посочувствовать им, но сейчас все мое сострадание было направлено на куда более близкого и родного мне человека.

– А, это вы, миссис Уильямс, – начала одна из администраторов, увидев, что я подхожу к их столам. – А мы как раз собирались разыскать вас, – заявила она, одновременно забирая у меня частично заполненные документы. – Вашего мужа еще переводят в отделение, но нам сообщили, что если вы захотите подняться наверх, то сможете подождать в комнате для посетителей. По крайней мере, это совсем рядом с ними.

– Да, вы правы. Чем ближе, тем лучше, – тут же согласилась я.

Комната для посетителей оказалась маленькой и угнетающе мрачной, как могила. «Могила от службы национального здравоохранения, – мелькнула у меня в голове такая же невеселая мысль. – Могила для родственников. Это помещение необходимо переименовать». А может, и нет. Как ни называй, вряд ли здесь можно было наполнить надеждой тех бесчисленных «родных и близких», которые сидели именно на том месте, где сейчас расположилась я. Не исключено даже, что именно на этом неудобном пластиковом кресле с деревянными подлокотниками, покрытыми облупившимся мебельным лаком. Интересно, сколько потных ладоней сжимало эти подлокотники, что лак настолько разъелся? И сколько молитв слышали стены этой комнатушки?! Наверное, даже больше, чем церковная исповедальня. И сколько из них были услышаны? Ну, разумеется, не все, это ясно. Не все посетители, ожидавшие в этой комнате, в итоге уходили отсюда домой вместе со своими дорогими и любимыми. Люди умирали в этих палатах, и нет смысла делать вид, будто это не так. Ведь отделение назвали интенсивной терапией не потому, что все остальные названия уже использованы и им просто не хватило фантазии. Только вот иногда, как бы они ни старались, терапия все же оказывалась недостаточно интенсивной.

Разумеется, тогда я ни на секунду не задумывалась о том, что нечто подобное могло относиться к Дэвиду. Он был болен – это стало очевидным даже мне, – но ведь люди не умирают от болезней, которые возникают вот так внезапно, буквально из ниоткуда. Обычно дается время, для того чтобы подготовиться к болезни, которая является опасной для жизни, разве не так? Смерть не может заявиться вот так без предупреждений и унести человека, как катящаяся волна цунами. Всегда бывает некое предупреждение, а значит, и время для подготовки. Разве нет?!

Меня передернуло. Наверное, сама обстановка в комнате навевала такие мысли. Зеленые стены, словно усиливающие клаустрофобию, и маленькие грязные окошки с видом в никуда, вернее, на серую стену такого же мрачного здания. Даже дверь тут походила на вход в морг – с крошечным вырезанным отверстием вместо нормального стекла в большой просторной раме. И, разумеется, здесь было тихо, как в могиле. Впрочем, тишина царствовала повсюду. Хотя из восьми стеклянных палат только две сейчас были заняты. Одна находилась в дальнем конце – та самая, которую я ошибочно приняла за палату Дэвида. Она просто кишела медперсоналом. Взбудораженные врачи и медсестры суетились вокруг пациента, все с серьезными лицами, все заняты своим делом. В панике я схватила за руку сестру-азиатку, которая провела меня в отделение, сильно сжав ее тоненькие, как у птички, косточки.

– Это палата Дэвида? Там мой муж? – спросила я охрипшим от ужаса голосом.

– Нет-нет-нет, – тут же мелодично пропела она, указывая таким образом на мою ошибку.

Ее огромные темные глаза миндалевидной формы показались мне особенно добрыми. Я даже подумала, что скучная одежда медработника совершенно не шла ей. Она куда лучше смотрелась бы в роскошном и трепещущем на ветру шелковом сари. Нет, ее не должно было быть вот здесь, в этой обстановке. Впрочем, как, наверное, и Дэвида, и меня самой.

– Палата вашего мужа – в самом конце коридора, – сказала сестра, но, едва я повернулась в нужную сторону, как она заставила меня пройти (применив при этом удивительную силу) в противоположном направлении. – Сейчас им занимаются врачи, – пояснила она.

Я послушно шла за ней, вытянув шею туда, где сейчас медики обследовали моего мужа, стараясь разглядеть хоть что-нибудь. Разумеется, мне это не удалось, поскольку окна палаты закрывали опущенные жалюзи. Это было сделано для того, чтобы ничто не мешало персоналу в палате заниматься своим делом. Разумеется, самому пациенту такое уединение было совершенно ни к чему. Вот и тому мужчине такая дополнительная защита была абсолютно безразлична. Я успела заметить, что он, очевидно, был без сознания и при этом подключен к огромному количеству всевозможной медицинской аппаратуры. От этого его палата казалась неким подобием центра управления космическими полетами.

Минут через двадцать ожидания под ярким светом флуоресцентных ламп я почувствовала, что у меня начинают болеть глаза. Поэтому я выключила освещение и сидела в полумраке с одним только боковым фонарем да еще слабым мерцанием китайских фонариков, которыми была обвешана унылая искусственная елка. Она стояла на низеньком столике у стены и была раза в четыре меньше той, что сейчас украшала наш дом, а изяществом не напоминала ее даже отдаленно. Я меняла цвет елочных украшений каждый год. В этом году выбрала серебристый и голубой перламутровый. В январе я сниму все украшения, пожертвую их благотворительному магазину, а уже в следующем декабре все повторится снова. Дэвид обратил на это внимание только один раз за все время, во второй год нашей совместной супружеской жизни. «А разве мы не оставим их себе? – спросил он тогда, аккуратно ссадив меня с лесенки и начиная самостоятельно снимать украшения с самых дальних веток. – Когда я был маленький, я каждый год с удовольствием отыскивал свои самые любимые елочные игрушки…» Тут он замолчал и больше не добавил ни слова. Только потом сильно сжал мне руку, прежде чем передать рулон мягкой упаковочной пленки, которая надежно защищала от повреждений каждый завернутый в нее стеклянный шар.

А вот эта елочка, стоявшая в больнице, совершенно не ободряла и не улучшала настроения. Украшения на ней оказались старенькие, краска на них местами облупилась. В целом деревце выглядело грустным и усталым, и я понимала, как оно должно было себя чувствовать. Я твердо решила передать больнице все наши елочные украшения, как только мы снимем их с елки в январе. Черт, да если они вылечат Дэвида, я каждый год буду покупать им самую большую и самую роскошную елку. Я осторожно дотронулась до серебряной звездочки на макушке маленькой елочки и загадала желание, тщательно проговаривая про себя каждое слово.

Элли

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я попросила Стэна подвезти нас в больницу, и мы смогли побыть рядом с тобой?

Я отрицательно покачала головой – бесполезный жест, учитывая, что в данную минуту я разговаривала по телефону.

– И даже не беспокойся о том, что на улице метель, – продолжала Элис. – Стэн – прекрасный водитель, и он говорит, что с радостью подбросит нас к тебе.

Я огляделась вокруг, в смущении переваривая слова соседки. Я стояла у центрального входа в больницу, куда вышла как раз с целью позвонить Элис, как и обещала. Дело в том, что я не была уверена в том, разрешено ли пользоваться мобильной связью в стенах больницы. На всякий случай, памятуя о городских легендах, гласящих, что мобильники мешают медицинской аппаратуре нормально функционировать и поддерживать жизнь пациентов, я вышла на улицу – как можно дальше от палаты, где лежал Джо, и только оттуда позвонила. И пока Элис сама не заговорила о погоде, я даже не заметила, что тут метет, и притом достаточно сильно.

Я смотрела на летящие снежинки, подсвеченные натриевыми дуговыми лампами, от которых все на парковочной стоянке сияло оранжевым светом. Скучная и обычно серая бетонная площадка приобрела какой-то фантастический неземной вид, что совершенно не соответствовало отчаянно бурлящей внутри меня тревоге.

– Не надо, Элис. Оставайтесь дома. Я не хочу, чтобы Джейк увидел Джо в таком состоянии. Это напугает его.

В этом я была уверена, потому что была на двадцать три года старше своего сына, но и меня то, что я увидела, напугало до полусмерти. Теперь меня начало трясти, и я только сейчас заметила, что выскочила на улицу, не одевшись. К тому же я вообще не помнила, где оставила пальто. В эту минуту я с трудом могла контролировать себя, так что Джейку пока лучше оставаться в заботливых руках моей доброй соседки. А вот когда врачи справятся с состоянием переохлаждения, в котором сейчас пребывал Джо, и вернут тепло – в прямом и переносном смысле этого слова – нашему любимому человеку, я, конечно, привезу Джейка сюда, прямо к койке его отца. И вот тогда будет неважно, днем это произойдет или ночью.

– Хорошо, Элли. Как считаешь нужным. О Джейке не волнуйся. Мы со Стэном с радостью проведем здесь хоть всю ночь, если будет необходимо.

– Спасибо тебе огромное, ты так добра ко мне, и… – Тут у меня перехватило горло, и я не смогла больше выговорить ни слова.

Элис чуть слышно хмыкнула, потом закашлялась, и я услышала, как она достаточно сдержанно сморкается в платок. Когда она снова заговорила, голос ее стал властным и не терпящим возражений. Наверное, сейчас это было даже хорошо для меня, потому что, услышав слова сочувствия, я бы только окончательно расклеилась.

– Так чем я могу тебе помочь прямо сейчас? Может быть, надо кому-то позвонить? Например, твоим родителям или родителям Джо?

Я шумно сглотнула. Но, как бы ни хотелось мне переложить груз этих звонков на кого-нибудь другого, все же я должна была сделать это сама.

– Не надо, я сама им позвоню, только мне кажется, было бы лучше немного выждать, пока врачи не скажут что-то более или менее ободряющее.

– Это ты неплохо придумала, – подтвердила моя дружелюбно настроенная соседка, которая возрастом приближалась к родителям Джо, хотя в реальной жизни казалась на несколько десятков лет моложе.

Мне было страшно подумать, как отреагируют родители Джо на известие о несчастном случае с их сыном. В последнее время они оба чувствовали себя неважно. Отец Джо уже несколько лет не садился за руль, так что, даже если не учитывать надвигающуюся снежную бурю, трудно было себе представить, что они решатся на пятичасовую поездку, чтобы приехать сюда.

– Ты можешь передать трубку Джейки? – попросила я и, пользуясь минуткой, которая требовалась сыну, чтобы добежать до телефона с кухни, где он играл с мужем Элис, попыталась успокоиться. Я набрала в легкие побольше воздуха, одновременно вдохнув при этом крошечные частички снега. Губы у меня защипало от холода. Но, конечно, это был совсем не тот холод, который сейчас ощущал Джо.

– Как там папуля? Ему уже лучше? Ты скоро приедешь?

Я вдохнула очередную порцию снежинок, и они будто накрыли дозу вранья, которое я собиралась сейчас выдать, как покрывают десерт сладкой глазурью.

– С папой все хорошо, милый. Ему прописали очень горькие лекарства, но зато от них он очень скоро поправится.

Наверняка в книгах по детской психологии написаны целые главы, объясняющие, почему нельзя говорить ребенку неправду в подобных ситуациях. Но к черту теорию. Я всегда буду защищать своего сына от всего, что может причинить ему вред. Я мать и только так должна вести себя, других вариантов поведения у меня быть не может.

– А ты скажи ему, чтобы он зажал нос, тогда покажется не так горько, – посоветовал мой мудрый сынишка.

В этот момент я почувствовала влагу на глазах, но она не имела ничего общего с обжигающими их ледяными кристалликами, падающими с неба.

– Здорово придумал! Пожалуй, я так и сделаю.

– И приезжайте домой побыстрее. Папа обещал прочитать мне последнюю главу из книжки, которую читает мне на ночь, а кроме него никто так не умеет изображать разные голоса.

Я с силой сжала крошечный телефон у своего уха. Он казался мне сейчас единственным спасательным тросом, моей единственной связью с быстро исчезающей нормальной жизнью и таким далеким устрашающим миром, где врачи разрешают лишь проститься с человеком, которого ты любишь, в то время как сложная аппаратура продолжает закачивать кислород в его легкие.

– Я обещаю тебе, что мы вернемся домой как можно скорее. А пока что слушайся Элис и Стэна, будь хорошим мальчиком.

Я понимаю, что нельзя давать детям обещания, если еще неизвестно, сможешь ли ты их выполнить или нет, но, с другой стороны, в один миг целиком и полностью разрушать их мир тоже недопустимо. Учитывая все это, я подумала, что сделала верный выбор, с которым смогу жить и дальше.

Поднимаясь на лифте назад в отделение интенсивной терапии, я убеждала себя в том, что поступила правильно, решив пока не звонить ни своим, ни его родителям. Если быть до конца откровенной, в глубине души я боялась, что если сообщу кому-то о том, что случилось, то запущу в ход некую машину, и произойдет целая цепь нежелательных, страшных событий. В отчаянии я смотрела на свое искаженное отражение в металлической пластине панели управления в кабине лифта и думала только о том, не опоздала ли я вообще. Костяшки домино уже начали падать одна за другой, и я никак не могла остановить этот процесс.

Одна из медсестер отыскала меня как раз в тот момент, когда я через стекло наблюдала за группой хлопотавших над Джо врачей. По их лицам и действиям я не могла определить, улучшилось ли состояние моего мужа или, наоборот, ухудшилось, а спрашивать об этом мне было страшно. Медсестра осторожно взяла меня под локоть и увела от палаты, а вернее, буквально оттащила, поскольку я начала сопротивляться, как только она потянула меня прочь.

– Здесь вы ничего сделать не сможете, – тихо произнесла она.

– Мне просто хотелось быть поближе к нему. Ну, чтобы он знал, что не один, – пояснила я и, взглянув еще раз на заполненную людьми палату, поняла, что Джо, в общем-то, совсем не одинок.

Сестра успокаивающе похлопала меня по руке.

– Как только появятся какие-либо изменения, я обязательно приду за вами. Обещаю. А пока что можете подождать вот тут. Здесь вам будет гораздо удобнее, – сказала она, подходя к двери с маленьким стеклянным окошечком, больше похожим на прорезанную в дереве щель.

Мне было удивительно это слышать: неужели сестра действительно считала, что я могу в такой момент беспокоиться о собственном удобстве?! Сейчас, когда жизнь моего мужа буквально висела на волоске? Сегодняшняя ночь, безо всякого преувеличения, стала худшей в моей жизни. Я протянула руку и открыла дверь в комнату для посетителей. И в тот же момент ночь стала хуже в тысячу раз, превратившись в настоящий кошмар.

Шарлотта

Я чутко прислушивалась к шагам, раздававшимся в коридоре, то приближающимся, то удаляющимся. Всякий раз, когда кто-то оказывался возле комнаты ожиданий, я чувствовала, как учащалось мое сердцебиение, во рту становилось сухо, и я от волнения даже забывала о том, что нужно иногда сглатывать, а дышать – постоянно. Каждая ложная тревога больно отдавалась в моем и без того измученном сердце, делая его все более уязвимым. Казалось, что при малейшей провокации оно попросту разлетится на мелкие осколки. Тишина тоже словно выработала свой собственный ритм, пока я продолжала напрягать слух до предела, чтобы уловить малейший звук, который иногда доносился из палаты, поглощающей, казалось, все шумы без исключения. И это меня тоже бесило. Вот снова послышались приближающиеся шаги, только на этот раз они не пронеслись торопливо мимо двери, а замерли возле комнаты. Я застыла. Я так долго ждала возможности побеседовать с врачами и вот теперь, когда кто-то из них уже находился здесь, вдруг поняла, что мне хочется забаррикадировать эту дверь или сделать что-то совсем уж невозможное, чтобы только не пускать никого из них внутрь. Я впилась взглядом в хромированную ручку и увидела, как она медленно поползла вниз. В следующий миг дверь распахнулась.

Элли

Я считала, что в комнате никого нет. Медсестра не предупредила меня о том, что в ней находится еще один человек. Но этот человек уже там был.

Лицо посетительницы было обращено в сторону двери, а ее взгляд направлен на меня. Никакого замешательства или неуверенности не последовало. Прошли годы с тех пор, как мы виделись в последний раз, но я помнила черты ее лица так же хорошо, как знала свои собственные. Передо мной находилась та самая женщина, которая когда-то изменила всю мою жизнь.

На мгновение наступила тишина, порожденная нашим обоюдным потрясением. Она заговорила первой.

Шарлотта

– Ты?! – Я увидела, как медсестра от изумления приподняла брови, а у Элли в ту же секунду от неожиданности открылся рот. – Откуда ты узнала, что он здесь? Кто тебе об этом сказал? – продолжала я.

Взгляд медсестры метался между нами. Она была явно смущена. И не только она одна.

Элли замотала головой, как будто пересказывала запутанный сон и никак не могла сообразить, что происходит.

– Я… я была дома… мне полицейские сообщили. Но ты-то почему здесь?

Я не обратила внимания на ее вопрос. Миллион подозрений, которые, как я надеялась, запрятались со временем так далеко, что никогда не выползут наружу, неожиданно вернулись.

– Но откуда они узнали, как тебя найти?

– Они нашли мой номер у него в бумажнике. Но я ничего не понимаю. Что ты тут делаешь, Шарлотта?!

Я была так поражена ее вопросом, что на несколько секунд лишилась дара речи. Она что, строит какие-то планы? Или у нее нервный срыв? Других причин, чтобы вести себя так вызывающе, я отыскать не могла. Это ее здесь не должно было быть. Это она нагло вторглась на чужую территорию.

– Наверное, то же самое, что и ты, – ответила я, стараясь говорить пренебрежительно, но слова получились вымученные, наполненные болью. «Неужели он носил с собой ее телефонный номер? После всего того, что произошло за это время?»

Медсестра, не отличавшаяся, очевидно, особой сообразительностью, продолжала переводить взгляд с меня на Элли и обратно, пока наконец на ее лице не засветилось нечто вроде понимания сути случившегося.

– Так, значит, вы знакомы? – бесхитростно поинтересовалась она.

Наступила мертвая тишина.

– Да. Точнее, когда-то были знакомы, – негромко ответила Элли.

Я подождала, пока медсестра уйдет, и только после этого снова повернулась к женщине, само существование которой напоминало линию разлома, запрятанную глубоко в основе моего брака.

– Пожалуйста, иди домой. Тебе здесь не место, – произнесла я.

Черты ее лица мгновенно исказились. Глаза наполнились слезами, но даже сейчас, измученная болью, она все равно казалась очень даже симпатичной.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, но именно мне здесь сейчас самое место. Мужчина, которого я люблю, борется за свою жизнь. И где еще я могу быть в данный момент, если не здесь?

– Но он не твой муж. Он мой! – выкрикнула я, и голос у меня сорвался, а из глаз брызнули слезы, видеть которые ей не следовало.

Элли вытаращила глаза, словно не верила мне. Впрочем, она ведь не знала, что мы поженились.

– Дэвид? – с дрожью в голосе произнесла она, и мне стало неприятно просто из-за того, что его имя вырвалось именно из ее уст. – Дэвид здесь, в больнице?! – Она протянула руку, чтобы схватиться за стул и удержаться на ногах. Она казалась потрясенной, и я впервые ощутила сомнения, правда, решила держаться до последнего, даже несмотря на то что почва у меня уходила из-под ног.

– Дэвид здесь? – снова удивленно повторила она. – Здесь, в больнице? И в этом отделении?

Я коротко кивнула. Последовало молчание, видимо, она пыталась что-то сообразить, прежде чем продолжить:

– Я не могу в это поверить. Как такое вообще может быть? Нет, это непостижимо.

Неожиданно, сама не зная почему, я ей поверила. Такое изумление невозможно было подделать. Я наблюдала за тем, как она нервно провела рукой по своим блестящим каштановым волосам до плеч, одновременно мотая головой из стороны в сторону, словно не веря в происходящее. Наши взгляды встретились, и в ее глазах я увидела отражение своих, так же отказывающихся поверить в то, что судьба снова неумолимо сталкивала меня с ней.

– Я приехала сюда не из-за твоего мужа, а из-за своего, – сказала Элли.

Мне всегда нравилась математика. Но я никогда не смогла бы даже прикинуть вероятность того, что мне придется оказаться в больничной комнате для ожидания с женщиной, владевшей частичкой сердца моего мужа, той самой, которую мне так и не удалось заполучить.

Элли

Я медленно опустилась на жесткий пластиковый стул. Какова была вероятность нашей встречи? Один шанс из миллиона? Из миллиарда? Мы обе молчали несколько минут, потеряв дар речи из-за невероятности ситуации, в которой очутились. Мы считаем, что вполне способны управлять собственной жизнью. Полагаем, что самостоятельно принимаем в ней все решения. А потом происходит нечто подобное, и мы начинаем понимать, что являемся лишь крошечными шахматными фигурами, движимыми по прихоти чего-то или кого-то куда более значительного и могущественного. Свобода воли? Мне показалось, что я больше в это не верю. Я первой нарушила молчание.

– А что с ним случилось? Почему Дэвид здесь?

– Сердечный приступ, – коротко пояснила Шарлотта. Слова вылетели у нее изо рта, как пули. Они попали точно в цель, и я вздрогнула от удара.

– Да что ты! По-моему, он еще слишком молод для этого.

Она прищурилась и молча уставилась на меня, будто я намеренно подвергла сомнению ее слова. Потом подняла руку и принялась стирать крошечные невидимые морщинки со лба. В этот момент я невольно подумала о том, досталась ли ей такая идеально гладкая кожа благодаря генам или же она все-таки прибегает к помощи косметологов.

– В общем, да. Я сама пока ничего не понимаю. Жду, когда мне можно будет поговорить с врачами, – уже более спокойно продолжила Шарлотта.

И снова неловкая пауза. Между нами было столько всего неуловимого, способного заново разжечь ненависть, что любая крохотная искорка грозила разгореться в адское пламя. А с этим, как я подозревала, сейчас не смогла бы справиться ни одна из нас.

Мне очень не хотелось с ней разговаривать, однако я поймала себя на том, что не могу перестать тайком ее изучать. Мы с ней выбрали стулья, стоявшие в противоположных концах комнаты, чтобы быть по возможности подальше друг от друга. И даже при тусклом освещении я смогла разглядеть и ее модную прическу, и серебряные украшения из последней коллекции, и обувь на невероятно высоких каблуках, которые должны были оставлять неизгладимое впечатление от их обладательницы. Я была совершенно уверена в том, что ее сшитое на заказ платье довольно смелого кроя стоило больше, чем весь мой гардероб за целый год. Я была одета в простенький черный джемпер и джинсы, заправленные в черные сапожки. Это была моя рабочая униформа мамочки, и мне она уже давно пришлась по вкусу. Кроме всего прочего, Джо нравилось, когда я надевала джинсы. Неожиданно мне вспомнилось, как он любил проводить своими натруженными ладонями по моим бедрам, обтянутым джинсовой тканью. В горле у меня уже давно образовался комок, и сейчас оттуда словно вырвался приглушенный звук. Шарлотта встрепенулась от неожиданности, но лишь продолжала смотреть на меня, даже не пошевельнувшись, чтобы приблизиться.

– Значит, твой муж… Джон, да?

– Джо, – поправила я, почему-то раздражаясь из-за ее ошибки.

– Так что же с ним случилось?

– Он попал под лед на замерзшем озере.

Идеально выщипанные ухоженные брови Шарлотты поползли вверх. Впрочем, я сразу осознала, что это была вполне ожидаемая реакция.

– А что он делал на этом озере?

– Понятия не имею, – коротко ответила я, прерывая ее неумелую попытку начать беседу.

Она чуть заметно пожала плечами, что только подтвердило мою догадку: ей было наплевать на состояние моего мужа. Сейчас она думала только о Дэвиде, и в этом она ни чуточки не изменилась. Вообще не изменилась.

Послышались шаги, приближающиеся к комнате для посетителей, и мы одновременно подпрыгнули на стульях. Трудно было определить, из какого конца коридора к нам шли – со стороны палаты Джо или Дэвида. Дверь распахнулась. На пороге стоял врач в белом халате. Но я не смогла припомнить его среди бригады, которая работала с Джо. Доктор явился не один. С одной стороны от него стояла медсестра, а с другой – очень молодой мужчина с небрежно свисающим с шеи стетоскопом.

– Миссис Уильямс? – произнес тот врач, который был старше, вопросительно переводя взгляд с меня на Шарлотту и обратно.

– Это я. Я миссис Уильямс, – ответила Шарлотта, делая ударение на слове «я» и одновременно вскакивая со своего места.

Мои ладони машинально сжались в кулаки, когда эти слова, как призраки прошлого, эхом отозвались во мне, а ведь я совсем не была обязана их помнить.

– Миссис Уильямс. Миссис Элли Уильямс. Это ведь произойдет, и ты сама это знаешь. Когда-нибудь, через несколько лет. – Дэвид обхватил меня одной рукой, сильнее прижимая к своему обнаженному телу. Я игриво сопротивлялась, отталкивая его, но накачанные мышцы его пресса даже не дрогнули под моими ладонями.

– Замолчи, – ответила я, зарываясь головой в его широкое плечо и пытаясь использовать его, как подушку. Кровать в его студенческом жилище была узкой и не слишком удобной, но тогда никто из нас не обращал на это внимания.

– Можешь протестовать, сколько тебе будет угодно, – поддразнивал он меня, запуская пальцы в мои длинные каштановые волосы и нежно приподнимая мою голову так, чтобы я смогла заглянуть ему в глаза: – Но потом сама во всем убедишься. Когда-нибудь я с тобой разберусь.

Щеки мои мгновенно порозовели. Я никогда не могла понять, говорит ли он это серьезно.

– Кажется, ты уже сегодня неплохо разобрался со мной… целых два раза, – заявила я.

– Но Бог любит троицу. Не возражаешь? – поинтересовался Дэвид, подтягивая меня наверх. – Попробуем, будущая миссис Уильямс?

– Пройдемте с нами, миссис Уильямс. У нас есть новости о состоянии вашего супруга.

Я была рада, что осталась одна, что доктора увели Шарлотту на частную консультацию. Я твердила себе, будто мне все равно, что они ей там скажут. Я уверяла себя, что ко мне это уже не имеет никакого отношения. Я повторяла про себя, что сейчас меня интересует только Джо и никто другой. Я сидела в темноте в окружении своих собственных лживых мыслей.

Мой взгляд то и дело падал на мерцавшие лампочки на маленькой елочке, стоявшей на столе. В ту ночь, когда мы познакомились, рядом тоже была елка, только огромная и роскошная, высотой почти с навес, под которым шел праздник, и ее практически не было видно со входа, украшенного гирляндой цветных лампочек. Я спешила войти, и у меня не было времени остановиться и восхищаться такой красотой, ведь я уже опаздывала. И тут подошва одной из моих дешевеньких туфель, которые я купила в тот же день чуть ранее, заскользила, как конек на обледеневшей дорожке, и я поняла, что падаю…

Глава 3

Элли. Девять лет назад

– Эй! Не падать там! – Его голос раздался откуда-то из темноты, и пальцы тут же вцепились мне в руку, подхватив ее, прежде чем я успела перевернуться через голову и грохнуться на землю прямо перед длинной извивающейся очередью из студентов, выстроившихся у входа, чтобы попасть на «Бал снежинок».

Похоже, мои ноги зацепились одна за другую, как это очень смешно получается у героев мультфильмов. Наконец я перестала скользить и снова обрела равновесие.

– Спасибо, – задыхаясь, выпалила я, уже чувствуя, как щеки начинают пылать смущенным румянцем, подняла глаза, но не смогла разглядеть подхватившего меня человека.

– Дэвид, девушки опять падают к твоим ногам? – насмешливо спросил чей-то голос с другой стороны дорожки. – Это уже начинает надоедать, старина. Может, чуть подвинешься и дашь остальным шанс попытать счастья?

Это язвительное замечание завершилось вспышкой булькающего смеха: кто-то явно остался доволен собственной шуткой. А вот я не очень. Особенно когда его слова привлекли внимание нескольких студентов, стоявших в очереди, чтобы сдать билеты на праздник, который студенческий совет разрекламировал как «знаменательное событие, которое никак нельзя пропустить». Вообще-то такой слоган мне совсем не нравился, по мне так он должен был бы звучать скорее как «Знаменательное событие, которое никак нельзя посетить». Уж точно не за семьдесят фунтов за билет, после чего от моей студенческой ссуды за семестр почти ничего бы не осталось. Если бы не отчаянные мольбы близкого друга и если бы трубача внезапно не подкосил грипп, я бы ни за что не стояла перед огромным навесом в дешевеньких туфлях на скользкой подошве, а незнакомый парень не держал бы меня крепко за руки. На самом деле он не выпускал меня, хотя опасность упасть давно миновала.

– Спасибо, – повторила я куда-то в сторону своего спасителя, который все так же возвышался сумрачным силуэтом на фоне темного неба.

– Надо сильнее разбавлять, – поддразнил он меня.

– Да ничего я не пила, – ощетинилась я, хотя не могла с уверенностью сказать того же о нем или о его приятеле. Торопясь поскорее уйти, я высвободила руку с чуть большей силой, чем следовало бы, и тут же снова чуть не упала. Его руки опять подхватили меня. Я услышала раздавшиеся из очереди смешки и почувствовала, как щеки мои запылали еще жарче, словно ртуть в градуснике стремительно поползла вверх. Я терпеть не могла находиться в центре внимания или выставлять себя на посмешище, а теперь мне угрожало и то, и другое.

– Я пошутил, – ответил парень, которого, как я поняла, звали Дэвид. – Дорожка тут и вправду скользкая, и, наверное, нелегко идти по ней на высоких каблуках.

Вот только туфли на мне были без каблуков. Новые черные блестящие лодочки в сочетании с прямой узкой черной юбкой и дешевой черной блузкой. Я выглядела собравшейся скорее на похороны, чем на бал, и мне приходилось постоянно напоминать самой себе, что я – музыкант, а не гость. Все это походило на современные вариации на тему классической сказки. «Золушка, ты сможешь отправиться на бал… вот только чтобы попасть туда, тебе придется играть в оркестре».

– Уверены, что все в порядке? Я вас не очень больно подхватил, правда?

Голос у него был приятный, созданный для пения, что сразу уловило мое ухо профессионала. Он обладал глубиной и насыщенными обертонами, навевая мысли о густом меде. Я быстро заморгала, чтобы поскорее стряхнуть это причудливое видение, и тут приятель моего спасителя снова крикнул:

– Дэвид, тут же окоченеть можно от холода. Давай бери у нее телефончик и дуй сюда, иначе ребятки выпьют все шампанское к тому времени, как мы попадем внутрь.

Я оглянулась через плечо в том направлении, откуда раздались реплики, а потом снова взглянула на стоявшего передо мной парня.

– Нет-нет, все в порядке. Еще раз спасибо. Извините, мне пора идти, – ответила я, быстро направляясь мимо него к служебному входу. Я и так уже на пятнадцать минут опоздала на встречу с руководителем оркестра, обеспечивавшего живую музыку на балу. Он, наверное, с ума сходил, думая, что я не приду.

Я совсем было исчезла в темноте, когда кто-то под навесом щелкнул выключателем, и окаймляющие дорожку деревья вдруг ожили, как по мановению волшебной палочки, обвитые пропущенными вдоль ветвей светодиодными лампочками. Вот тогда я впервые по-настоящему разглядела его, освещенного со всех сторон сиянием тысяч мерцающих огоньков. Это был, вне всякого сомнения, самый симпатичный и потрясающий парень, которого я видела в своей жизни.

За дверью служебного входа царила обычная атмосфера буйного помешательства, которая всегда предшествует большому выступлению. Конечно, я больше привыкла к классическим концертам, нежели к джазовым оркестрам, но сразу ощутила знакомую суету и едва сдерживаемую, витавшую в воздухе панику. Я знала руководителя оркестра только в лицо, но и без того смогла бы догадаться, к кому подойти, поскольку он больше всего напоминал человека, которого от стресса вот-вот хватит инфаркт.

Я пробралась через оживленную группу оркестрантов и похлопала его по плечу.

– Здравствуйте, я Александра Нельсон. То есть Элли, – поправилась я. Он удостоил меня мимолетным взглядом и рассеянным кивком, после чего продолжил вглядываться в толпу, кого-то или что-то там высматривая.

– Я заменяю вашего заболевшего трубача, – добавила я.

Он вцепился руками мне в плечи, и на мгновение мне показалось, что он то ли вытрясет из меня душу за опоздание, то ли расцелует от счастья. Слава богу, он не сделал ни того, ни другого.

– Господи, наконец-то. Я уж думал, что вы не придете.

– Простите, – извинилась я. – Но мне пришлось… – Мне не удалось закончить фразу, поскольку в руки мне сунули большую папку с нотами.

– Чертовски надеюсь, что вы играете так же хорошо, как это расписал Том, поскольку мы в первой десятке.

Я сглотнула и посмотрела на увесистую пачку нот в руках.

– Так что прошу вас, скажите, что вы читаете и играете с листа лучше всех на музыкальном отделении.

Я не была уверена, могу ли претендовать на звание лучшей, однако обстановка не располагала к ложной скромности. Я взглянула на партитуру с уверенностью, которая, как я надеялась, не осталась незамеченной.

– Не волнуйтесь. Я с этим справлюсь.

Он кивнул, явно довольный. Прослушивания в этот элитный оркестр славились своей жестокостью, и я подумала, что мое зачисление, вероятно, войдет в его историю как самое легкое и быстрое. Однако что еще ему оставалось делать, когда до главного выступления года оставались считаные минуты, а зал заполнили студенты, заплатившие немалые деньги за музыкальный вечер? Кроме того, мне предстояло играть с ними всего лишь один концерт.

– Просто идите в ногу с оркестром. Мы добавляем движения в нескольких известных номерах.

У меня упало сердце. Это оказался совсем другой мир, отличавшийся от университетского филармонического оркестра, в котором обычно играла. Не та музыка, которую я привыкла исполнять, и не те люди, с которыми мне хотелось бы общаться. Движения? Что еще за движения? Я искренне надеялась, что он не имел в виду, что мне придется танцевать, поскольку это было однозначно не из моей оперы.

– Все будет хорошо, – заверил он то ли себя, то ли меня, и я почти видела, как он мысленно вычеркивает «заболевшего трубача» из списка вопросов, которые нужно решить в оставшиеся десять минут.

Я скинула стеганую куртку, уселась на один из больших ящиков, в которых перевозят усилители, и пробежала глазами программу концерта. За вечер предстояло сыграть три отделения по сорок пять минут каждое, и музыка в основном представляла собой хорошо известные джазовые номера из тех, которые популяризируют певцы вроде Майкла Бубле. Моим родителям понравилось бы. Они получили бы от этого гораздо больше удовольствия, чем от бесконечных сольных номеров, которые они стоически выдерживали, сидя среди публики, последние пятнадцать лет – с тех пор, как я начала заниматься музыкой. Сам факт того, что они не пропустили ни одного моего выступления, свидетельствовал скорее об их любви ко мне и о гордости за мои достижения, нежели о любви к музыке как таковой. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы осознать, что любовь к классической музыке передалась мне через поколение. Именно бабушку мне больше всего хотелось видеть на концертах. Именно ее музыкальный дар перешел ко мне по наследству вместе с каштановыми волосами, зелеными глазами и пухлыми губами. Губами, которые пора разминать, вспомнила я, открывая застежки черного футляра, в котором лежала моя труба.

Зал был великолепен. Высокий сводчатый потолок представлял собой купол из матерчатых складок, в которых разместилось целое созвездие светящихся огоньков. Это зрелище ошеломило нас, когда мы медленно, один за другим, выходили на сцену. Но я успела заметить еще по крайней мере две гигантские ледяные скульптуры и огромный шоколадный фонтан сбоку от площадки. Прямо перед сценой располагался дощатый танцпол, остальное пространство занимало множество больших круглых столов в праздничном убранстве, накрытых белыми скатертями. Когда мы заняли свои места, участники бала издали призывный рев. Я исполняла партию первой трубы и прошла на отведенное мне место в верхнем ряду за тромбонистами, которые, в свою очередь, расселись за саксофонами. Я ощутила знакомое посасывание под ложечкой. Странный пьянящий коктейль из растущего страха и радостного возбуждения. Лишь на одно короткое мгновение перед началом первого номера, когда руководитель оркестра оглядел рассевшихся музыкантов, я как всегда подумала: «Какого черта я здесь делаю?» Затем он театрально взмахнул руками, я поднесла трубу к губам и погрузилась в волшебный мир музыки.

Первое отделение пролетело быстро. Нам дали двадцатиминутный перерыв, которого хватило на то, чтобы выпить бутылочку воды и попробовать несколько бутербродов, которые принесли в небольшое импровизированное артистическое фойе в задней части зала. Гости ели отнюдь не бутерброды, но они же заплатили за горячий ужин из изысканных блюд и за шесть бутылок вина, которые я насчитала на каждом столике.

Я снова столкнулась с Дэвидом лишь во время последнего перерыва. Остальные оркестранты, что неудивительно, прекрасно знали друг друга и оживленно болтали, разбившись на группки. Среди них я чувствовала себя не в своей тарелке, что представлялось нелепым, поскольку на сцене я ощущала, как общая мелодия превращает нас в единый живой музыкальный организм. Я не стеснительна, но всегда принадлежала к тому типу людей, которые предпочитают спокойно наблюдать со стороны. Возможно, это результат того, что я росла единственным ребенком у родителей, которые были на добрых пятнадцать лет старше отцов и матерей моих одноклассников. Или же, наверное, такой меня создала природа. Люди, плохо знавшие меня, часто ошибочно считали, что я замкнутая или отчужденная. На самом деле – ни то, ни другое, однако мне требовалось много времени, чтобы открыться перед незнакомыми людьми, и, хотя я уже второй год училась в университете, я обзавелась бесчисленным количеством знакомых и лишь очень узким кругом близких друзей.

Я вышла за импровизированный занавес, отделявший занятые музыкантами кулисы от главной части зала, и сразу же увидела его. Он стоял у одного из столиков слева от сцены, весело болтая и смеясь с сидевшими за ним людьми. Без какой-то видимой причины он вдруг посмотрел в моем направлении, словно его окликнули по имени. Что-то сказав своим собеседникам, он хлопнул одного из них по плечу, выпрямился и начал пробираться ко мне. Смутившись, я на какое-то мгновение решила сделать вид, что не заметила его, и нырнуть обратно за кулисы, куда гостям входить не полагалось. Для этого внезапного страха не было никаких оснований. В его глазах не было ничего пугающего, когда наши взгляды встретились, и он уверенно прокладывал путь ко мне через толпу гостей, многие из которых казались уже основательно набравшимися.

Дэвид выглядел просто потрясающе в вечернем костюме, который сидел на нем слишком элегантно, чтобы быть взятым напрокат. Он словно сошел с рекламы глянцевого журнала, прославляющей стиль жизни сливок общества, которому, на самом деле, никто не следовал. Расстегнутая бабочка небрежно болталась вокруг расстегнутого ворота его ослепительно-белой рубашки. Я никогда не понимала, почему это смотрелось так сексуально, но в его случае эффект еще более усиливался, и у меня вдруг непроизвольно сдавило горло.

– Привет, девчушка-пьянчужка. Так, значит, ты музыкант, – произнес он, непринужденно улыбаясь. – Играешь на рожке.

Помимо своей воли я слышала веселье в своем голосе, когда поправляла его по каждому пункту.

– Я же говорила уже, что не пила. А рожок – это мороженое, а не инструмент. А если бы и был инструментом, то я на нем не играю. Я трубачка.

Глаза его сверкнули даже ярче, чем огоньки на потолке, освещавшие нас, и я снова поняла, что он надо мной подтрунивает.

– Ты прекрасно играешь, – сделал он мне комплимент. – И давно ты в этом оркестре? Я что-то не припомню, чтобы видел тебя раньше на их концертах.

Я взглянула на свои часики на узком ремешке (подарок к четырнадцатилетию), которые даже спустя семь лет шли минута в минуту.

– Вообще-то чуть меньше двух часов, – ответила я. – Я подхватка.

– Ну, разумеется, – кивнул он с видом знатока, после чего наклонился ко мне так близко, что я уловила пряный аромат его одеколона. – А что это такое? – добавил он уже шепотом.

Я улыбнулась. Я настолько привыкла к разговорам с собратьями-музыкантами и соседями по общежитию, которые тоже обучались музыке, что обычно забывала, что не всем знаком наш профессиональный жаргон.

– Это когда замещаешь кого-то, кто заболел, – объяснила я. – Играешь на подхвате. Вообще-то это не та музыка, которой я обычно занимаюсь.

– Тебе больше по душе тяжелый металл, да?

Я взглянула на него сквозь полуопущенные ресницы. Такой за словом в карман не полезет, к тому же остроумен. И тут вдруг я почувствовала, будто выплываю из глубины на поверхность.

– Я играю в университетском филармоническом оркестре, – гордо заявила я. – Но что-то мне подсказывает, что ты не часто ходишь на наши выступления.

Он улыбнулся, и я заметила, что в уголках глаз у него появились морщинки, которые делали его еще более неотразимым.

– С чего это ты взяла?

Я неловко пожала плечами, пожалев о своих словах, которые никак не могли поддержать завязавшийся разговор, и добавила:

– Ну, не знаю… ты… и твои друзья… вы как-то не очень похожи на тех, кто обычно сидит у нас на концертах.

– Ты как-то слишком жестко защищаешь свои музыкальные вкусы, пьянчужка.

– Не пила я ничего, – возразила я. – А сказать хотела лишь то, что это, похоже, не твоя музыка. Сомневаюсь, что ты сможешь назвать хотя бы трех композиторов-классиков.

– А, так, значит, брошен вызов, – чуть издевательски отозвался он. – Я просто обожаю вот этих…

Я вдруг растерялась, не зная, относится ли это к именам музыкантов или к чему-то еще. Тем не менее он очаровательно наморщил лоб (как такое вообще возможно?), пытаясь сосредоточиться.

– Э-м-м… Бетховен, Бах… и… э-э-э…

– Барток, Берлиоз, Бертини, Бизе, Брамс…

– Ух ты! Ты играешь всех на букву «Б», что ли?

– Бред.

– Вот, еще один! – шутливо заметил он. – Ты все воспринимаешь так серьезно, выпивоха?

– А ты все воспринимаешь несерьезно? – парировала я.

– Тут вся штука в равновесии, – ответил Дэвид. – К тому же сегодня праздник. Можно веселиться. Мешай дело с бездельем… – Вторая часть пословицы повисла в воздухе.

– Получишь бакалавра с отличием, – закончила я, невольно выдав свой трехлетний студенческий стаж.

Когда позади нас в артистическом фойе раздался мелодичный звон колокольчика, я с благодарностью воспользовалась этим предлогом, чтобы покинуть спарринг-ринг.

– Мне надо идти, нам пора снова на сцену.

– А когда вы закончите играть?

– Не раньше чем через сорок пять минут, – ответила я, уже поворачиваясь.

Но тут он протянул руку и легонько взял меня за запястье, не давая уйти.

– Приходи к нашему столику, когда закончишь, выпьем по чуть-чуть, – совершенно неожиданно пригласил он меня, кивнув головой в сторону одного из самых шумных сборищ в зале. Я взглянула на столик, от которого он недавно отошел. Большая компания его друзей над чем-то громко хохотала чуть вдалеке от двух парочек, которые столь откровенно демонстрировали свои нежные чувства, что время от времени кто-то выкрикивал: «Отойдем-ка подальше!» Все веселились от души и были одеты в соответствии с обстановкой – в дорогие на вид бальные платья и вечерние костюмы.

Пока я смотрела на них, к столику подошел официант с подносом, на котором громоздились четыре бутылки шампанского. Компания встретила его появление восторженными возгласами. Я впервые за вечер подумала, что Дэвид, возможно, сам был немного навеселе, хотя по его поведению я этого не заметила.

Я покачала головой и осторожно высвободила запястье из его пальцев.

– Извини, нам не разрешают, – соврала я, импровизируя на ходу. – Нам не позволяют общаться с заплатившими за билеты гостями.

– Глядите, прямо диккенсовская чопорность.

– Таковы правила, – пожала я плечами.

Его глаза сверкнули озорным блеском.

– Правила создают, чтобы их нарушать.

– Нарушать их – не в моих правилах.

Легонько покачав головой, я исчезла за занавесом, чтобы занять место рядом с другими оркестрантами. Я и подумать тогда не могла, что только что встретила человека, который изменит всю мою жизнь.

Шарлотта

– Простите, какой вирус, вы сказали?

Врачи проводили меня в небольшую комнату за сестринским постом. Дверь – без таблички, на столе – ни единого листка бумаги. Унылое и безрадостное помещение, что показалось мне пугающе символичным. У пожилого врача, на вид чуть за пятьдесят, была густая рыжеватая с проседью борода, и он больше походил на лесоруба, нежели на медика. Молодой доктор осторожно прикрыл дверь, отрезав нас от раздававшихся в коридоре отделения звуков, а пожилой предложил мне сесть. Когда я отказалась, он тихо, но настойчиво произнес:

– Миссис Уильямс, пожалуйста, присаживайтесь.

Вот тут я испугалась по-настоящему. Собирался ли он сказать что-то настолько страшное, что после его слов я буквально не смогла бы устоять на ногах? Возможно.

– Вирусная кардиомиопатия, – произнес доктор и, протянув руку через разделяющее наши стулья пространство, успокаивающе положил ладонь на пальцы моих обеих рук, нервно сплетавших различные узоры.

Этот простой жест дал мне понять, что случилось что-то серьезное. Я заставила свои руки успокоиться.

– Но ведь вы же сможете дать ему что-нибудь от этого, да? Если это вирус, его же можно вылечить? Антибиотиками или… чем-то другим? – Я посмотрела на сопровождавшего нас молодого врача. Он смущенно поигрывал наушником висевшего у него на шее стетоскопа, и я вдруг поняла, зачем он здесь. Чтобы научиться озвучивать чрезвычайно страшные новости и диагнозы родственникам больных. Ну что ж, ему придется учиться этому в другой раз, на другом больном, потому что я просто-напросто не собиралась принимать этот диагноз. Я снова перевела взгляд на пожилого доктора, который с сожалением покачивал головой из стороны в сторону.

– Вирусная кардиомиопатия возникает, когда вирусная инфекция вызывает состояние, называемое миокардитом, результатом которого становится утолщение миокарда и расширение желудочков сердца.

Я нетерпеливо затрясла головой.

– А можно простыми словами?

Я впервые увидела за белым халатом врача живого человека: взгляд его смягчился, когда наши глаза встретились.

– Если объяснять на пальцах, то ваш муж…

– Дэвид, – вставила я.

– Дэвид, – продолжил врач, – подхватил вирус, который поразил мышцы его сердца, разрушая их.

Я громко сглотнула.

– А как эти мышцы лечить? Что вы делаете, чтобы они снова пришли в норму? – Он молчал. – Что вы хотите мне сказать? Что их нельзя вылечить?

Доктор медленно наклонил голову, похоже, чтобы дать мне время вникнуть в слова, которым было суждено изменить мое будущее. Только тогда я этого не поняла.

– В реальной жизни Дэвид будет страдать от нарастающей одышки, утомляемости и головокружения. Нам необходимо провести дополнительные исследования и найти способы облегчить его состояние. Однако в данный момент вам нужно четко представлять себе, что ему придется радикально изменить свой стиль жизни в соответствии с его состоянием, пока мы найдем способ замедлить ухудшение его здоровья.

– А если вы не сможете его замедлить?

Врач посмотрел на меня так, словно мне не стоило задавать этот вопрос, но он, очевидно, знал, что я его задам.

– Давайте решать проблемы по мере их возникновения, хорошо?

Я решительно замотала головой.

– Нет, – заявила я, ошеломив обоих врачей своим напором. – Давайте решать их теперь. Я должна все знать. Он… У него… – Несмотря на всю демонстрацию силы, я так и не смогла решиться задать следующий вопрос одеревеневшими от ужаса губами. Я попыталась зайти с другой стороны: – Его… его жизни что-то угрожает?

Врачу понадобилось семь секунд, каждую из которых я отсчитала про себя, чтобы озвучить самую печальную новость, которую я слышала за всю свою жизнь.

– С большой вероятностью – да.

Элли. Девять лет назад

В течение последнего отделения я предпринимала огромные усилия, чтобы не смотреть в направлении его столика. Однако и тогда мне казалось, что я чувствую, как его взгляд буравит меня сквозь затемненный зал, словно лазеры. Во время пауз в своей партии я упорно впивалась глазами в пюпитр, старательно изображая сосредоточенность. Наш последний номер, «В настроении» Глена Миллера, являлся своего рода визитной карточкой оркестра, и не успели отзвучать финальные ноты, как все встали и устроили нам оглушительную овацию. Она не шла ни в какое сравнение с негромкими аплодисментами, к которым я привыкла куда больше, и, к моему собственному удивлению, эта мне нравилась. Ободренная приемом публики, я почувствовала, как щеки у меня раскраснелись, пока я кланялась вместе с остальными оркестрантами и сходила со сцены.

В артистическом фойе легко было затеряться среди громких похлопываний по плечам и бурных поздравлений. Я собрала свои вещи, уложила трубу в футляр, натянула куртку и уже потуже затягивала пояс, когда ко мне подошел руководитель оркестра и обнял меня за плечи. Его тревога полностью испарилась после успешного выступления, и он по меньшей мере пять раз (я считала) поблагодарил меня за то, что я их выручила.

– Мне на самом деле очень понравилось, – сказала я и с удивлением обнаружила, что это не просто вежливая отговорка. Возможно, Дэвид-из-ниоткуда оказался прав. Наверное, я действительно слишком серьезно воспринимала саму себя. Может, мне и вправду следовало вести себя раскованнее.

– Честное слово, вам обязательно надо прийти на наше очередное прослушивание, – напирал капельмейстер. – Вас непременно примут к нам в оркестр.

Я кокетливо пожала плечами, все еще в эйфории от выступления.

– Может, и приду. В любом случае очень рада, что смогла вас выручить. – Я повернулась к выходу.

– Слушайте, после выступлений мы обычно закатываемся в один из студенческих баров. Не хотите составить компанию?

Это было уже второе неожиданное приглашение за вечер, и, в отличие от первого, я поколебалась, прежде чем отказаться.

– Извините, но не смогу. Мне надо успеть на первый утренний поезд домой. Как-нибудь в другой раз.

Я вышла на улицу, отодвинув полотнище перед служебным входом в зал. За вечер сильно похолодало, и изо рта у меня вырывался пар, словно обледеневшие языки пламени из пасти дракона. Я оглянулась – вокруг, похоже, не было ни души, но я привыкла ходить одна поздними вечерами. Я поудобнее взялась за ручку футляра, пожалев о своем опрометчивом решении не брать перчатки, но не успела сделать и пары шагов, как голос Дэвида пронзил темноту, остановив меня:

– Я так и знал.

Я тотчас узнала его. У меня хороший слух, а у него выразительный голос. У меня не было причин для страха, как не было причин, чтобы сердце быстрее забилось в груди. Я медленно повернула голову и увидела, как он стоит, прислонившись к одному из подсвеченных иллюминацией деревьев, держа в каждой руке по бокалу с шампанским.

Я немного помедлила, прежде чем сделать шаг в его сторону.

– Что знал?

– Что ты не придешь. Что ты бросишься наутек, прежде чем пробьет полночь, словно Золушка, сжимая свой тромбон.

– Это не тром… – Я смолкла на полуслове и покачала головой. Он играл со мной, и я это ясно понимала. Я представлялась ему забавой, интересным развлечением, неким приятным приложением к вечеру, и я никак не могла понять почему.

– Ты не подошла к моему столику, – добродушно пожурил он меня.

– А откуда тебе знать, если ты поджидал меня здесь? – отрезала я.

– Туше! – восхищенно ответил он и протянул мне бокал. Я собиралась решительно отказаться, но вместо этого почувствовала, как мои замерзшие пальцы потянулись вперед и обхватили тонкую ножку бокала.

– Я так и знал, что ты не придешь, – тихо произнес он.

– Правда?

– Как и то, что в глубине души тебе очень хотелось прийти.

– Правда? – повторила я, даже не пытаясь скрыть сквозивший в моем голосе откровенный скепсис. – А ты, однако, очень в себе уверен, да?

Услышав это, он широко улыбнулся.

– Вовсе нет. Например, вот сейчас я совсем не уверен, выпьешь ли ты бокал дивного шампанского или же выльешь мне его на голову.

– Так делают только в книжках и в кино, – поучительно ответила я. – В реальной жизни так просто прекрасным напитком не разбрасываются.

Я поднесла бокал к губам, приготовившись сделать глоточек, но он протянул руку и остановил меня.

– Не так скоро, пьяненькая ты моя. Нам надо произнести тост.

– Может, кто-то из нас и пьяненький, вот только я уверена, что это не я, – отрезала я.

Верно, язык у него не заплетался, и он, похоже, совершенно твердо стоял на ногах. Однако за столиком они осушили далеко не одну бутылку, и с трудом верилось, что это обошлось без него.

В ответ на мое замечание он недовольно фыркнул, после чего высоко поднял свой бокал, кивком головы пригласив меня последовать его примеру. Я медленно приподняла руку, державшую тонкий высокий бокал.

– Смех, да и только, – пробормотала я.

– Т-с-с. Ты нарушаешь торжественность момента.

Я прикусила губу. Однозначно пьян, решила я. Ладно, подыграю немного. Один глоточек и быстро домой. До отъезда мне еще надо собрать массу вещей.

– За нас. За долгие и счастливые отношения.

– Я не стану пить за это, – запротестовала я.

– По-моему, это не накладывает юридических обязательств, – заговорщическим шепотом произнес он.

Я покачала головой, удивляясь тому, как вообще могла попасть в такую глупую ситуацию. Мне это было совершенно не свойственно.

– Ну, давай, – подбодрил он меня, явно не собираясь отступать.

– Ладно, так и быть, за нас, – скороговоркой выпалила я, наскоро сделала огромный глоток шампанского и вернула ему бокал. – Спасибо, а теперь мне действительно нужно идти.

– Тогда давай я тебя провожу, – предложил он, ставя бокалы под дерево.

– Не дури, ты же даже не знаешь, где я живу.

Он пожал плечами – как-то по-мальчишески и совершенно очаровательно.

– Наверное, не очень далеко. В любом случае у меня правило – не отпускать хорошеньких молодых женщин поздно вечером без сопровождения.

Я наклонила голову, и упавшие на лицо волосы скрыли мой смущенный взгляд. Я не привыкла к комплиментам и была совершенно уверена, что он все еще играет со мной.

– Ну, хотя бы дай проводить тебя до главной дороги, – предложил он, и я, несмотря на все свои благие намерения, согласилась.

До дороги было всего пару минут пешком, и, выйдя на нее, я с радостью заметила несколько довольно многочисленных студенческих компаний.

– Дальше я сама, – уверенно сказала я, вдруг ощутив какую-то неловкость в ярко-оранжевом свете фонарей. – Тебе, наверное, пора возвращаться к своим друзьям.

– Давай встретимся еще раз, – произнес Дэвид, подавая мне футляр с трубой, который он нес, пока мы шли. – Что ты делаешь завтра?

– Еду к себе домой в Хартфордшир.

– А как насчет того, чтобы вместе выпить кофе перед отъездом? – Я покачала головой, но он не отставал. Я почему-то подумала, что немногие девушки отказывали ему, когда он их приглашал. – Я действительно считаю, что тебе нужно зарядиться кофеином, чтобы протрезветь после сегодняшнего вечера, – серьезно продолжал он.

Я почувствовала, как мои губы начинают расплываться в улыбке. Он и вправду оказался очень забавным, и меня странным образом тянуло к нему, что начинало беспокоить.

– Вот что я тебе скажу, – предложила я. – Если ты действительно хочешь повидаться со мной до отъезда, я ненадолго зайду в студенческую кофейню в половине восьмого утра.

– В половине восьмого! – воскликнул он тоном человека, искренне уверенного в том, что такое время бывает лишь раз в сутки, и только вечером.

– Мне надо успеть на девятичасовой поезд. Это единственное время, когда я успеваю заскочить туда. Если хочешь со мной повидаться, то ищи меня там.

На дороге послышался приближавшийся грохот. Я подняла взгляд и со смешанным чувством увидела, что это мой автобус. Я полезла в карман и вытащила проездной. Двери с легким шипением раскрылись, чтобы впустить меня в салон. Я повернулась к Дэвиду, стоявшему на тротуаре с несколько сконфуженным лицом.

– Я даже не знаю, как тебя зовут, – сказал он, когда я махнула проездным в сторону усталого водителя.

– Если завтра придешь, то узнаешь, – пообещала я, когда водитель – прямо как по нотам – нажал кнопку закрывания дверей, эффектно завершив наш разговор.

Дэвид стоял на тротуаре, глядя на меня сквозь немытые стекла автобуса, пока я шла по салону. Я нашла свободное место и положила футляр с трубой на соседнее сиденье. Конечно, назавтра в кофейне он не появится. Это же очевидно. Он пришел на праздник, и веселье только начинается, так что спать он ляжет очень даже не скоро. Я была уверена, что он ни за что не встанет ни свет ни заря, чтобы повидаться с какой-то случайной знакомой, с которой заигрывал и флиртовал накануне вечером. Наверное, он даже не вспомнит о встрече со мной, когда наступит утро. Сейчас я наверняка видела его в последний раз. Когда автобус медленно отъезжал от остановки, я прощальным жестом помахала ему в окно.

Однако на следующее утро он с явными следами похмелья на лице сидел в кофейне и ждал меня, не отводя взгляда от двери.

Шарлотта

– Можно мне его увидеть?

Врач кивнул.

– Конечно. Его скоро отправят на рентгеноскопию, поскольку нам надо провести еще несколько исследований, но вы можете посидеть с ним, пока рентгенологи все приготовят.

Я даже не решилась спросить название или узнать о сути этих дополнительных исследований. Названия меня напугают, а то, что они хотят обнаружить, нагонит еще больше страха. Я слышала лишь стук своих каблуков по блестящему линолеуму, пока шла за врачами к палате Дэвида, да еще тихие отзвуки рождественских песенок, доносившиеся из маленького приемника на сестринском посту. Казалось почти бестактным ждать приближающихся праздников, в то время как мне все следующие недели и месяцы представлялись мрачными и пугающими.

Я бросила взгляд через плечо на другую палату отделения интенсивной терапии. В дальнем конце коридора мужа Элли по-прежнему окружали медики с озабоченными лицами. Это напомнило мне, что в этот вечер не только нас пугало будущее.

– Должен вас предупредить, миссис Уильямс, – начал рыжебородый консультант с рыжей бородой, когда мы подошли к отсеку со стеклянными стенами, где лежал Дэвид, – мы дали вашему мужу очень сильное успокоительное перед исследованиями, так что он может показаться вам несколько одурманенным.

Я вытянула шею, словно зевака, глазеющий на аварию, пытаясь разглядеть Дэвида за широкими плечами врача, но видела лишь его огромную, как ворота, спину, облаченную в белый халат.

– Понимаю, – ответила я, нетерпеливо протискиваясь в палату, когда доктор наконец сделал шаг в сторону и дал мне пройти.

Там находились две медсестры, но я даже не взглянула в их сторону, когда шла к кровати на резиновых колесиках, и не помню, как опустилась на пододвинутый мне стул из литого пластика. Просто внезапно поняла, что сижу. Я слышала, как врач задает какие-то вопросы, как сестры на них отвечают, но их слова долетали до меня неразборчивыми звуками, словно пластинку играли на другой скорости. На какое-то мгновение я засомневалась, по-английски ли они вообще говорят. Надо сказать, было трудно вообще что-либо разобрать на фоне судорожно издаваемых кем-то сдавленных звуков. Лишь когда одна из сестер протянула мне маленькую квадратную коробочку с салфетками и легонько сжала мне плечо, я поняла, что эти звуки издаю я сама.

Окружавшая Дэвида стена из мониторов представлялась мне скопищем телеэкранов, каждый из которых показывал программу, которую я не желала смотреть. Они превратили Дэвида в скопление мигающих точек, диаграмм и бегущих строк. Это было все, что профессионалы видели в моем любимом человеке, все, что они о нем знали. Но было большее, гораздо большее, чего они в нем не заметили. То, чего не знала о нем даже женщина, сидевшая в комнате для посетителей в конце коридора. Эти тайны принадлежали мне. Жене.

Дэвид спал, но не так, как я привыкла видеть. Он не свернулся на боку, и не было места, куда я смогла бы вжаться, обняв его свободной рукой, и уютно прильнуть к нему до самого утра. Не было видно ладони, нежно гладившей меня по бедру, когда я прижималась к нему, или любовно ласкавшей во сне мою грудь.

Его голова судорожно дернулась на накрахмаленной больничной наволочке, и сестра, стоявшая ближе к нему, осторожно тронула его за плечо.

– Мистер Уильямс, проснитесь, к вам посетительница.

Веки его дрогнули, и мне до боли захотелось увидеть прекрасную голубую бездну его глаз. Но меня тут же охватил страх, что если он откроет их, то заметит все горести и переживания, отпечатавшиеся на моем лице.

– К вам пришла жена, – тихо продолжала сестра.

– Жена, – повторил Дэвид заплетающимся от воздействия лекарств языком. – Нет, ее здесь нет. Она в Нью-Йорке.

Сестра бросила на меня вопросительный взгляд, но я лишь покачала головой. Где-то в полусне он все еще помнил о своем рождественском сюрпризе.

– Я здесь, рядом, Дэвид, – сказала я, переплетая пальцы своей левой руки с его и слыша, как успокаивающе звякнули друг о друга наши обручальные кольца.

– В Нью-Йорке, – повторил он, ловя ртом воздух.

– Тише, тише, – успокаивала я его. – Береги силы. Нью-Йорк подождет, пока ты не поправишься, – пробормотала я, уже не думая о том, что выдаю себя.

– Нет, – ответил он, пытаясь выбраться из забытья и заставить меня понять. – У елки, в Нью-Йорке. С огнями. Они играли нашу песню.

– Вы знаете, о чем он говорит? – шепотом спросила сестра.

Я кивнула, и мои глаза наполнились слезами, когда на меня нахлынули воспоминания.

– На катке, – продолжал Дэвид как будто звучавшим из прошлого голосом. – У елки. – Слезы текли у меня по лицу, слишком обильные, чтобы их унять. – Там играла музыка, прекрасная музыка.

Я слабо улыбнулась сквозь слезы.

– Да. Я помню ее. И всегда буду помнить.

– Она играет, знаешь… Она играет музыку. В оркестре.

Элли. Девять лет назад

– Ты готова, дорогая? Нам нельзя опаздывать.

Я неохотно сползла с кровати и открыла дверь спальни, чтобы ответить маме, стоявшей в коридоре на первом этаже.

– Уже надеваю туфли, – соврала я, взглянув на свои ноги в черных лакированных балетках, тех самых, что были на мне вечером неделю назад. В двадцать третий раз (серьезно переживая, не развивается ли у меня обсессивно-компульсивное расстройство) я проверила папку «Входящие сообщения» в телефоне. Ничего. Я выключила звонок мобильного и положила его в карман нарядной красной туники, под которую надела плотные черные колготки, быстро посмотрелась в зеркало, провела расческой по длинным каштановым волосам, подавила желание напоследок еще разок заглянуть в телефон и быстро сбежала по лестнице в коридор на первом этаже, где меня уже ждали родители.

Они не надели пальто, да в этом и не было нужды, поскольку мы отправлялись в соседний дом выпить по бокалу рождественского шерри. Эту традицию мы соблюдали, сколько я себя помнила, и она явно зародилась еще до того, как нам с Максом разрешили пить алкоголь. Однако за предшествующие этому годы мы прошли путь от апельсинового сока с газировкой в больших стаканах и пузырящейся пепси-колы с кубиками льда до пенистого коктейля из яичного ликера с лимонадом, пока, наконец, не достигли головокружительных алкогольных высот в виде бокала янтарно-золотистого шерри. Честно говоря, меня вполне устраивал яичный ликер с лимонадом, но тогда я не отличалась привередливостью в части напитков.

Мы прошли по нашей коротенькой дорожке, выложенной разномастными камушками, резко повернули направо и вступили на точно такую же тропку, ведшую к дому соседей. На двери висел огромный венок из плюща, почти закрывавший молоточек, но мама Макса уже поджидала нас в коридоре и распахнула дверь с веселым возгласом: «С Рождеством! Заходите! Заходите!»

Мы прошли за ней в небольшую гостиную, представлявшую собой зеркальное отражение нашей. С карнизов, словно флаги, свисали рождественские украшения, а весь эркер занимала елка, сверкавшая огнями так ярко, что мне оставалось лишь надеяться, что мимо дома случайно не пройдет кто-нибудь, страдающий эпилепсией. Из музыкального центра неслась рождественская музыка, и меня вдруг как-то странно кольнуло, когда я узнала песню, ту самую, которая звучала в кофейне во время нашей с Дэвидом утренней встречи семь дней назад. Семь утренних часов, семь дней и семь ночей. И ни одного сообщения. «И о чем это тебе говорит, дура ты набитая? – спрашивала я себя. – Просто забудь о нем».

С дивана, стоявшего у пылающего камина, встал мужчина и, сбросив с колен огромную недовольную рыжую кошку, заключил меня в крепкие объятия.

– Ну, с Рождеством, – сказал он, прижимая меня к своему высокому поджарому телу. Потом, держа меня за плечи, отстранился и обозрел мой наряд. – Ты выглядишь прямо как помощница Санта-Клауса, – заметил он.

– Именно так я и хотела смотреться, – ответила я.

– Всем сидеть, сидеть, сидеть, – быстро приказала нам мама Макса, словно дрессировала собачек. Она торопливо закружилась по комнате, держа в руках тарелки с устрицами в беконе, колбасками в тесте и прочими рождественскими лакомствами.

– Как всегда, в своем репертуаре, – заметил Макс, усаживая меня на диван, с которого только что поднялся. – Так что, Санта-Клаус пролетел над твоим домом?

– Ну, разумеется, – ответила я, беря небольшой бокал шерри с подноса, который держал в руках отец Макса. – Новые сапожки, компакт-диски и масса благовоний. А над твоим?

– В этом году сей тупой псих умудрился протолкнуть сквозь дымоход швейную машинку, – сообщил Макс с чрезвычайно довольным видом.

– Ух ты! Ту дорогую, что ты показывал мне в каталоге?

– Ну да, – кивнул он, затаскивая обратно на колени явно ожиревшую рыжую кошку по кличке Лепешка. – Я до сих пор чувствую себя виноватым. Это куда больше, чем они обычно тратят мне на подарок.

Я легонько сжала его руку, заметив, что это уже настоящая мужская ладонь.

– Когда ты разбогатеешь и сделаешься известным кутюрье, купишь им особняк. И вы будете квиты.

Он широко улыбнулся и потрепал меня по волосам, чего я терпеть не могла, и он это прекрасно знал. Макс был моим самым близким другом. Лишь по нему я скучала, когда уехала изучать музыку в университете, а он отправился в колледж учиться на модельера.

– Ну, – спросил он, запихивая в рот колбаску в тесте, – дал ли о себе знать сказочный-пресказочный принц?

Я резко толкнула его в плечо.

– Прекрати его так называть. Я уже жалею, что вообще тебе о нем рассказала. Особенно когда похоже на то, что он вообще не позвонит.

Макс обнял меня за плечи и резко притянул к себе.

– Значит, он слишком туп, чтобы быть достойным тебя. В конечном счете тебе придется выйти за меня. – Он улыбнулся.

Видя ободряющие взгляды, которыми обменялись его мама с папой, я поняла, что для них это бы стало наилучшим из всех воображаемых исходов. Для Макса и меня… не совсем.

– Я не то чтобы хочу оправдать его, – добавил Макс, вдыхая аромат устриц в беконе с салфетки, которую бережно охранял от самой голодной кошки в мире, – но ты должна признать, что не облегчила ему задачу. Могла бы и дать ему свой номер.

Я скривилась, однако знала, что он прав. По какой-то загадочной причине я намеренно устроила все так, чтобы Дэвиду стало невероятно трудно связаться со мной, словно подвергала его какому-то испытанию. Мне до сих пор не верилось в то, что он действительно ждал меня, когда я вошла в теплую кофейню, волоча за собой тяжелый чемодан на колесиках.

Под глазами у Дэвида виднелись небольшие темные круги, но даже они не портили сногсшибательной красоты его лица. Как бы то ни было, в дневном свете, одетый в джинсы и рубашку, он выглядел даже лучше, чем накануне вечером в парадном костюме.

– Доброе утро, – поздоровался он, выдвигая для меня стул у небольшого столика. – Я взял тебе кофе. – Он подал мне пластиковую чашку.

Приятно удивленная, я покачала головой, опускаясь на стул и расстегивая теплую куртку.

– Вообще-то я и не думала, что ты придешь. Была уверена, что будешь еще спать.

Он слегка улыбнулся, отчего пульс в моей сонной артерии пустился вскачь.

– «Еще спать» пока что не получилось, – уныло признался он. – Когда подали «завтрак для уцелевших», ложиться уже не было особого смысла.

– Ты, наверное, жутко устал.

– Да нет. Я умею справляться с недосыпом, – сказал он. – За три года вполне этому научился.

В этом я нисколько не сомневалась. В любом университете студенты подразделялись на множество категорий, начиная с ботаников-зубрил, которые практически жили в библиотеке, и заканчивая завзятыми гуляками, у которых лишь под пыткой можно было узнать, где же находится эта самая библиотека. Я подозревала, что мы с Дэвидом располагались в противоположных областях этого спектра. Я приехала получить образование, чтобы потом найти себе работу по душе. Мне казалось, что он шел по проторенной дорожке к уже обеспеченному будущему, какой бы диплом ни получил.

– Ну что, таинственная девица, скажешь ли ты теперь мне свое имя, коль скоро это наше второе свидание? Пора бы мне его узнать, как ты считаешь?

– Это не свидание, – поправила его я.

– Я купил тебе кофе, – ответил он, кивнув на чашку, из которой я отхлебывала.

Я тотчас же полезла в объемистую сумку на ремне, которую поставила у стула, и вытащила кошелек.

– Извини, – сказала я, чувствуя, как на щеках у меня выступает румянец. – Сколько я тебе должна?

На нескольких свиданиях, на которые я все-таки ходила во время учебы в университете, счет делился ровно пополам, и у меня никогда не возникало никаких проблем.

– Убери деньги, – проворчал Дэвид, искренне потрясенный тем, что я подумала, будто он просит меня расплатиться. – Давай начнем сначала, идет? – продолжил он и протянул мне руку через стол. – Меня зовут Дэвид Уильямс. Я на третьем курсе экономического факультета, а родом из Гемпшира. Люблю греблю, лыжный спорт и знакомиться на рождественских балах со странными девочками, играющими на трубе.

– Очень похоже на представление на студенческой телевикторине, за исключением последнего пункта, – ответила я, стараясь не рассмеяться, когда ненадолго позволила ему задержать мою руку в своей ладони.

– Последний пункт – самый важный, – серьезно заметил он, и от этих слов у меня почему-то засосало под ложечкой. – Итак? – спросил он и улыбнулся мне ободряющей улыбкой.

– Меня зовут Элли, это уменьшительное от Александры, и я играю на трубе.

– И это все? Все, что мне позволено узнать? А что я скажу, когда меня спросят о моей новой девушке? Я выставлю себя на посмешище, когда придется отвечать, что я о ней ничего не знаю.

Он снова пошел по кругу, делая вид, что эта глупая игра во флирт действительно чем-то закончится, а мне не хватало ни хитрости, ни опыта, чтобы знать, как себя вести.

– Сомневаюсь, что кто-нибудь тебя спросит, потому что я не твоя девушка.

– Это пока, – ответил он с уверенностью, которая окончательно сбила меня с толку. – Но скоро ею станешь.

В его словах слышалась целеустремленность, которая в равной мере и взволновала, и напугала меня. Но я твердо решила не становиться очередной строкой в списке его постельных подвигов, из-за чего, как я опасалась, и затевалась вся эта канитель со знакомством. Может, кто-то из его друзей поспорил с ним, что он меня не добьется? Может, они даже сделали ставки? От одной мысли об этом мне сделалось нехорошо, но, в общем-то, все выглядело достаточно правдоподобно. Посмотрим-ка правде в глаза. Люди вроде него встречались с девушками, принадлежавшими к их кругу. В моем кругу «поло» называли круглую ментоловую конфету с дырочкой, а среди его друзей – игру, в которую играли все, принадлежавшие к его касте.

– Значит, это действительно все, что ты хочешь мне сказать? – удивленно спросил он.

Я кивнула.

– Все это забавно, но давай-ка на этом и закончим. Спасибо за кофе, но теперь мне действительно пора идти, если я хочу успеть на поезд.

– Не знаю, что уж ты обо мне думаешь, но я не из тех, кто привык играть в игрушки, – произнес он, и внезапно в его глазах резко поубавилось веселости. – Ты мне интересна, трубачка Элли. По-настоящему интересна.

Я встала, нервно прикусив нижнюю губу. Будь я поглупее, я бы и вправду поверила в искренность его слов.

– Дай мне свой номер, – попросил он, вынув телефон и приготовившись внести меня в контакты.

Я покачала головой.

На его лице появилось раздражение.

– Тогда скажи свою фамилию, – снова попросил он.

Я опять покачала головой.

– Господи, ты и вправду собираешься заставить меня добывать информацию?

– Я не строю из себя недотрогу, – ответила я, продолжая стоять.

Он было собрался подняться, но я остановила его, положив ему руку на плечо и почти потеряв ход мыслей, когда почувствовала, как под моей ладонью упруго взыграли сильные мускулы.

– Мне просто кажется, что нет особого смысла превращать это во что-то, что обернется пшиком.

– Я обязательно найду твой номер и обязательно тебе позвоню, – торжественно пообещал он.

Я улыбнулась ему, вытягивая выдвижную ручку чемодана и ставя его на колесики.

– Ну, хорошо. Давай, дерзай, и, возможно, тогда я поверю, что ты действительно человек серьезный, – ответила я, направляясь к двери.

– Жди от меня новостей, – громко произнес он мне вслед на всю практически безлюдную кофейню, когда я повернула ручку двери и в лицо мне ударил порыв ледяного декабрьского ветра.

Вот только прошло уже семь дней, а новостей все не было.

Шарлотта. Шесть лет назад

Было холодно, так холодно, как может быть только в Нью-Йорке в самый разгар декабря. Я куталась в теплые вещи, однако, несмотря на зимнюю одежду, шарф и плотную мохеровую шапочку, Большое Яблоко упорно продолжало меня морозить.

Мы провели здесь всего четыре дня, и Дэвид спланировал это наше первое совместное путешествие с почти военной педантичностью. Он хотел, чтобы все прошло идеально. Так и случилось.

В качестве подарка на день рождения он сделал мне сюрприз – билеты на самолет. Забронировал места на рейсах, номера в гостиницах и даже тайком связался с моим начальством и обеспечил мне небольшой отпуск, причем так, что я ничего и не заподозрила. Я чуть не прослезилась, когда он протянул мне конверт с билетами за столиком в фешенебельном французском ресторане, куда пригласил меня на ужин.

– Но это же на следующей неделе, – удивилась я, разглядывая дату на билетах.

Он улыбнулся мне сквозь мерцание горевших на столе свечей.

– Ну да.

– А как же моя работа?

– Все улажено.

– А твоя? Ты же говорил, что на следующей неделе собираешься в командировку.

Он взял бокал с шампанским и отпил маленький глоток.

– Ну, это лишний раз доказывает, что нельзя верить всему, что я тебе говорю, новорожденная, – ответил он, сверкнув глазами.

Из глубин подсознания меня кольнуло нечто, чем мне никак не хотелось портить эти дивные мгновения. Мысль явилась совсем не вовремя, и я резко захлопнула дверь перед своими страхами, как множество раз делала раньше.

Мы с Дэвидом встречались восемь месяцев. Всего лишь восемь месяцев. Возможно, нашлись бы такие, кто стал бы утверждать, что мы сошлись гораздо раньше. Но они бы ошиблись. Глубоко ошиблись. Прошло много времени со дня выпускной церемонии, прежде чем мы с Дэвидом встретились снова, и ведь подумать только – на свадьбе Майка. Майка, вечного игрока, о котором и не сказали бы, что он остепенится, но который нашел себе немецкую подружку, без памяти влюбился в нее и сделал ей предложение, да так быстро, что никто и ахнуть не успел.

Я удивилась, получив приглашение на свадьбу. Хотя мы с Дэвидом иногда обменивались эсэмэсками и электронными письмами, я больше не поддерживала связь ни с кем с нашего курса с того дня, когда все мы, нарядившись в черные мантии, подбросили вверх плоские шапочки с кисточкой для обязательной выпускной фотографии.

Честно говоря, я даже не была уверена, пойду ли на свадьбу Майка и Мариэтты, поскольку существовали воспоминания, которые лучше было держать под надежным запором. К ним относились последние месяцы после «инцидента с Элли». Именно под этим названием он навсегда отложился у меня в памяти.

Но даже когда Добропорядочная Шарлотта, Благоразумная Шарлотта и Повзрослевшая Шарлотта планировала отказаться, все еще надеющаяся Романтичная Шарлотта уже отослала открытку, подтверждавшую ее согласие. И слава богу, что я так поступила, поскольку именно в тот день и началась новая прекрасная пора моей жизни. В увешанном розовыми гирляндами свадебном шатре, когда Дэвид прошел по дощатому полу к столику, за которым я сидела, протянул руку и пригласил меня на танец. Играл старый хит Роберты Флэк «Когда я впервые увидела твое лицо», и музыка еще не закончилась, когда он нагнулся, чтобы поцеловать меня. До самой последней секунды я не закрывала глаз, высматривая хоть какой-то след – ее или той печали, которую она оставила в его глазах. Но не заметила ни того, ни другого.

Этот хит стал «нашей» песней, и лишь много позже Дэвид признался мне, что песня, слова которой с такой трогательно-щемящей точностью передавали нашу историю, зазвучала вовсе не случайно. Он специально ее заказал. Это был первый романтический поступок, который он совершил для меня. Но далеко не последний.

Нью-Йорк оказался изнуряющим бурлящим водоворотом. Дэвид бывал там раньше, однако я очутилась в этом мегаполисе впервые, и он твердо решил, что я должна увидеть решительно все. К третьему дню нашего пребывания в Нью-Йорке я начала ломаться. Нам удалось попасть на экскурсию в Эмпайр-стейт-билдинг, проехаться на прогулочном катере вокруг острова, отчего я просто закоченела, и посетить Китайский квартал. Я вовсе не была уверена, что у меня хватит сил на послеобеденную поездку в Рокфеллеровский центр, которая значилась следующей в нашем плане.

– Ты очень обидишься, если мы туда сегодня не поедем? – спросила я, когда мы наспех обедали в закусочной, которая выглядела странно знакомой, и я была уверена, что видела ее в каком-то фильме. Но потом я поняла, что всю поездку – куда бы мы ни отправлялись – меня не покидало чувство, будто Голливуд уже давно провел меня по всем достопримечательностям.

Дэвид изучал карту, прокладывая маршрут к следующему пункту назначения. Он аккуратно сложил ее, прежде чем взглянуть на меня. Мое лицо приняло просительное выражение.

– Мы ведь всегда можем вернуться в гостиницу и… пошалить, а? – предложила я в полной уверенности, что он безоговорочно согласится на любой план, который заканчивался бы постелью. И это чувство было далеко не односторонним. Всякий раз, когда он прижимал меня к себе, я трепетала, словно в первый раз. И что поразительно, ощущения становились все острее и острее.

Однако, к моему удивлению, он не согласился.

– По-моему, ты сказала, что устала.

– Для этого никто никогда не устает, – кокетливо и с улыбкой ответила я.

В его глазах вспыхнул такой знакомый огонек, всегда зажигавший во мне пламя ответного желания. Но на сей раз он погасил его.

– Вообще-то я очень ждал этого дня, – произнес он. – Ты уверена, что не попытаешься пойти на попятный из страха, что я перекатаю тебя на коньках?

Я улыбнулась и снова откусила от длиннющего хот-дога, который решила доесть во что бы то ни стало.

– Этого никогда не случится. На коньках я катаюсь лучше, чем на лыжах, сам знаешь, – уверенно заявила я, вытирая с губ кетчуп бумажной салфеткой. – Я просто подумала, может, перенесем это на завтра, вот и все.

Дэвид покачал головой, и в его глазах мелькнуло разочарование.

– На завтра у нас довольно плотный график, а у меня билеты на сегодняшний сеанс, начинающийся в половине пятого. Нам, наверное, придется сто лет простоять в очереди, если мы захотим изменить план.

Это был его козырь. Он знал, что я терпеть не могу мерзнуть в очередях.

– Да ладно, ничего страшного. Поехали сегодня, как планировали, – сказала я, вставая из-за стола, пока он расплачивался. – Когда потом станешь мазать синяки, помни, что получил их, отказавшись от моего нежного тела.

Он улыбнулся, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло облегчение.

– Вообще-то я предвкушаю и синяки, и тебя в своей постели. Может, тебе придется обходиться со мной понежнее, – подзадорил он меня, обняв за шею и притянув к себе, чтобы поцеловать.

На катке царило столпотворение, однако в ту же секунду, когда мы выкатились на лед, я порадовалась тому, что он уговорил меня поехать. На площади словно царило некое волшебство. Не знаю, исходило ли оно от огромной рождественской елки, сверкавшей тысячью разноцветных огней в предзакатных сумерках, или от позолоченной статуи Атланта, или же от бурлящих подсвеченных фонтанов. Наверное, от всего сразу. Не нас одних очаровала окружающая атмосфера. Мы видели похожее выражение на лицах почти всех людей, мимо которых катились – тепла, доброжелательности, предвкушения Рождества и радостного возбуждения.

На самом деле, Дэвид катался куда увереннее и искуснее, нежели хотел заставить меня поверить, с виноватой улыбкой признавшись, что на первом курсе играл в хоккейной команде. Он взял меня за затянутую в перчатку руку и умело провел мимо семей, парочек и многочисленных туристов, которые съехались сюда по той же причине, что и мы. Так, по крайней мере, мне казалось.

Из многочисленных динамиков, расставленных вокруг катка, звучала рождественская музыка, и праздничная атмосфера заражала всех – не только катавшихся, которые сталкивались, сцеплялись и спотыкались вокруг нас, но и зрителей, обступивших каток со всех сторон.

Полуторачасовой сеанс подходил к концу, когда начали падать первые мягкие хлопья снега. Я подняла голову к вечернему небу, простиравшемуся над двумя сотнями флагштоков с флагами ООН, окружавшими каток, и смотрела на падающий снег. Я чувствовала, как снежинки мягко падают на мое поднятое кверху лицо, словно хрусталем обрамляя мои ресницы.

– Ты похожа на снежную королеву, – прошептал Дэвид, подкатив ко мне сзади.

– А разве она не коварная и злобная?

– Ты не коварная и не злобная, – прошептал он мне на ухо. Я могла бы назвать по крайней мере одного человека, который бы не согласился с ним, но мне меньше всего на свете хотелось, чтобы она испортила это дивное мгновение. Я и так уже слишком долго таскала ее с собой, чтобы самой отравлять себе жизнь. Наверное, гораздо дольше, чем даже Дэвид, впервые призналась я себе. Фрейд бы повеселился на славу.

– Просим посетителей покинуть каток для очистки льда, – пробубнил из динамиков повелительный голос, тем самым знаменуя окончание нашего катания. И хотя мне стало грустно, что оно завершилось, я втайне предвкушала возможность скорее попасть куда-нибудь в тепло.

– Пусть сначала схлынет толпа, – произнес Дэвид, обняв меня за талию и вытаскивая из потока катавшихся, медленно двинувшихся к выходам. – Давай-ка сделаем еще кружок, пока лед пустеет.

Мы отъехали от плотной группы людей и, не боясь, что менее опытные катальщики попадут к нам под коньки, набрали скорость.

На льду оставалось все меньше людей, и я с тревогой посмотрела на служащего в красной куртке, когда мы со свистом промчались мимо него вдоль самого края катка.

– Может, пойдем? Через пару минут нам велят уйти.

– Все нормально, – заверил меня Дэвид.

Снег пошел немного сильнее, мягко ложась на лед и закрывая бороздки, оставленные тысячами коньков, отчего поверхность казалась чистой, свежей и первозданно нетронутой. Новое начало. Я улыбнулась, вообразив себе эту дивную картину, и почувствовала, как Дэвид крепче обнял меня за талию, когда мы в полной гармонии скользили вдоль периметра.

– Закрой глаза, – тихонько произнес он.

– Что? Во время катания? Да я же упаду.

– Не упадешь. Я не дам тебе упасть, – ответил он с какой-то незнакомой мне хрипотцой в голосе. – Ты мне веришь?

– Больше всех на свете, – ответила я сдавленным от внезапно нахлынувших чувств голосом.

– Тогда закрой глаза.

Я сделала, как он просил, доверившись его защите и позволив его глазам вести меня сквозь тьму.

– Я люблю тебя, – прошептал он сквозь вихрь моих светлых развевавшихся на ветру волос. Он говорил эти слова раньше, много-много раз, но теперь в них слышалось что-то особенное.

– Я тоже тебя люблю, – ответила я, поворачивая к нему лицо и открывая глаза. На катке не осталось никого, кроме нас двоих, но я этого не замечала. Я не видела ничего, кроме выражения обращенного ко мне лица. Если мне доведется дожить до ста лет или больше, клянусь, я умру с памятью об этом взгляде, огненной стрелой пронзившем мое сердце.

Динамики, молчавшие все время, пока каток пустел, вдруг ожили первыми тактами песни. Я узнала ее по начальным, берущим за душу гитарным аккордам.

– Это же наша…

Но мне так и не удалось закончить фразу, поскольку он резко остановился вместе со мной прямо напротив сверкающей рождественской елки и, взяв мои руки в свои, опустился передо мной на одно колено.

Теперь я знаю, что из уст более тысячи смотревших на нас людей вырвались восторженные возгласы, поскольку видела все на ДВД, который нам дали, но тогда я их не услышала. Я не слышала вообще ничего, кроме слов Дэвида, когда он поднял на меня сверкающие голубые глаза, переполненные любовью.

– Шарлотта, я не мыслю своей жизни без тебя и не желаю себе иной участи. Эти восемь месяцев стали для меня самыми невероятными и прекрасными. Я так сильно тебя люблю, что проведу остаток своих дней, доказывая это. – Он очень ласково и осторожно стянул перчатку с моей левой руки. – Я хочу мечтать с тобой, прожить с тобой жизнь и вместе с тобой встретить старость. Пожалуйста, окажи мне эту честь. Прошу тебя, скажи, что выйдешь за меня замуж.

В руке у него было кольцо, он держал его над моим пальцем. От напряженного ожидания я едва могла говорить, однако заставила себя ответить, переборов чувства, от которых у меня захватило дух, поскольку он заслужил право услышать мои слова.

– Да, да, да. Тысячу раз да.

Глаза Дэвида сверкали ярче высыпавших на небе звезд, когда он легким движением надел мне на палец кольцо с бриллиантом. Он поднялся и притянул меня к себе.

– Обещаю, что никогда не покину тебя, никогда не заставлю тебя страдать и не сделаю ничего, что бы заставило тебя хоть раз пожалеть о том, что ты сказала «да», – хрипло прошептал он, а потом поцеловал меня с таким жаром и страстью, что удивительно, как лед у нас под ногами не растаял до самого асфальта.

Шарлотта

Дверь отворилась, и в проеме показался санитар с усталым лицом.

– Здесь больной на рентгеноскопию?

– Да, вот он, – кивнула сестра, подходя к стене из мониторов и начиная готовить Дэвида к транспортировке. – Если вы хотите попрощаться с мужем, миссис Уильямс, мы отвезем его на исследование и известим вас, как только вернемся.

– А мне с ним нельзя? – дрожащим голосом спросила я, вставая со стула.

– Извините, нет, – виновато ответила она. – Таков порядок. Но мы могли бы зайти за вами в комнату для посетителей, как только его вернут в палату.

Санитар стоял у меня за спиной, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Ему хотелось поскорее закончить работу. Наверное, где-то жена и дети ждали его возвращения домой. На какое-то мгновение я позавидовала простоте его жизни.

Сестры работали быстро и слаженно, словно часовой механизм, открепляя, отцепляя и отсоединяя аппаратуру. На меня нахлынуло жуткое чувство, что вскоре мне придется познакомиться со всей этой техникой куда ближе, чем я могла бы себе представить.

Я наклонилась и, хотя глаза Дэвида по-прежнему оставались закрытыми, заставила себя поверить, что он сможет меня услышать.

– Я буду ждать тебя. Вот здесь. – Я поцеловала его в губы, ощутив соленый привкус слез, стекавших на них. – Я до сих пор помню обещание, которое ты дал мне шесть лет назад. Очень надеюсь, что ты тоже.

Его глаза приоткрылись, совсем чуть-чуть, словно для этого требовались невероятные усилия. Очень медленно он кивнул.

Глава 4

Элли

Скрип открываемой двери резко вырвал меня из воспоминаний, словно меня рывком выбросило на поверхность из бурлящего водоворота. В комнату вошла совсем другая Шарлотта. Эта шла гораздо медленнее, неуверенно переставляя ноги, словно мучительно вспоминая, как нужно ходить. Глядя перед собой невидящими глазами, она на ощупь прошла вдоль ряда стульев и тяжело опустилась на один из них. Она села чуть сбоку, не поворачиваясь в мою сторону и бессмысленно уставившись в окно, за которым не открывалось никакого вида. Я заметила, как она сунула руку в дорогую на вид сумочку и вытащила небольшой комочек смятых салфеток, которые спрятала в сжатой ладони.

Она выглядела словно громом пораженная, и помимо своей воли и всего, что я дала себе зарок чувствовать или не чувствовать во все эти годы, я просто не могла продолжать молчать.

– Все… все в порядке? – Эти слова вполне могли претендовать на звание самого смешного и бессмысленного вопроса. Было же совершенно очевидно, что в тот вечер весь заведенный порядок рухнул в пропасть, причем для нас обеих.

Шарлотта медленно повернула голову, словно ей приходилось заново учить мышцы выполнять команду. В ее глазах, которые он предпочел моим, пожелав смотреть в них каждое утро, стояли слезы, которые она с трудом сдерживала.

– Прекрасно. Все просто прекрасно. – Губы ее сильно дрожали, когда с них сорвалась эта ложь.

Я начала нервно крутить на безымянном пальце золотое обручальное кольцо. Ощутив во рту медный привкус, поняла, что непроизвольно закусила губу, когда воспоминания о прошлом – о Дэвиде – отвлекли меня от того, о чем мне следовало думать. Именно Джо должен был занимать все мои мысли и требовать всей моей энергии, и никто больше. И тем не менее Дэвид и все, что произошло между нами, словно рудная жила, пронизывали мой монолитно-прочный брак с другим мужчиной. Цепь непостижимых и загадочных случайностей, подобно рояльной струне, тянулась через всю мою жизнь, и сегодня вечером прошлое и настоящее сплавились воедино в огненном горниле. Сколько же раз за все эти годы я втайне задавала себе один и тот же риторический вопрос: «Как бы сложилась моя жизнь, если бы я связала ее с Дэвидом, а не с Джо?» И вот теперь я получила ответ: я бы оказалась здесь, в скучной и бесцветной больничной комнате для посетителей. Именно тут, сидя в полутьме в ожидании известия, доживет ли до утра мой любимый человек. Единственный вопрос… какой именно?

Элли. Девять лет назад

В итоге Дэвид все-таки позвонил, причем в самый неподходящий момент, который только можно было себе представить: когда я вместе с семьей собиралась приступить к рождественскому обеду.

– Я отправил эсэмэски на мобильные телефоны практически всех участников оркестра, но ни один из них не знал, кто же ты, черт возьми, такая. Кое-кто из них даже не помнил, что ты тогда вообще с ними играла. Ты оказалась Золушкой-горнисткой, сбежавшей в полночь. Я даже начал думать, что ты мне привиделась. Потом, в конце концов, я выяснил, что единственный человек, знавший твое имя, находился высоко в Гималаях, куда отправился на рождественские каникулы. И, между прочим, кто так делает? – Дэвид наконец-то умолк, чтобы перевести дух.

Мне удалось подавить душивший меня смех, прежде чем я холодным тоном ответила:

– Извините, а кто это говорит?

Повисла недолгая пауза, но он в подобные игры играл куда лучше меня.

– Очень смешно, оркестранточка, – откликнулся он, и я четко знала, что он улыбается. – Посмотрим, станешь ли ты смеяться, когда я переправлю тебе свой счет за мобильную связь.

Я скривила губы. Макс был прав. Я действительно создала ему чрезвычайные трудности. Но даже если это и стало испытанием, пусть и непреднамеренным, нельзя было отрицать, что он его выдержал.

Во время рождественских каникул Дэвид звонил мне каждый день, тем самым подтверждая то, что я уже знала о его решимости и возможности платить за звонки. Думаю, выражаясь старомодно, это можно было назвать своего рода ухаживанием. В эти недели за время поздних телефонных разговоров, мне кажется, мы узнали друг друга гораздо лучше, чем если бы встречались в реальной жизни.

И все же, когда наступил январь и начался новый семестр, я снова разнервничалась, когда он предложил меня встретить.

– Когда ты возвращаешься? – спросил он, и я повернулась на кровати, чтобы при свете настольной лампы взглянуть на календарь. Было начало второго ночи, мои родители давным-давно спали, и этот телефонный разговор, как и многие остальные, затянулся почти до самого утра.

– В субботу, десятого января, – ответила я шепотом.

– Это что, тайна? – прошептал он в ответ. – Обещаю, что никому не скажу.

Я тихонько хихикнула в темноте. Он все еще казался мне невероятно забавным. Во время этих разговоров с ним я, наверное, смеялась больше, чем за все прошлые годы. Он медленно вытягивал из меня другую, более веселую и беззаботную Элли. И она мне очень даже нравилась.

В конце концов мы договорились встретиться в одном из студенческих баров. Я отказалась от его приглашения на ужин – слишком интимно – и от предложения встретить меня на вокзале – слишком прозрачный намек на возможные отношения.

Сердце мое начало колотиться сильнее, когда я вошла в бар, и чуть не выпрыгнуло из груди, когда Дэвид отвел взгляд от человека, с которым говорил, и медленно повернулся в мою сторону. Я не помню, как пробиралась к нему сквозь плотную толпу, и этот путь через бар остался в моей памяти темным пятном. Звучавший вокруг меня резкий смех неожиданно смолк, в ушах остался лишь какой-то свистящий звук. Он отдаленно напоминал шум прибоя, что вполне соответствовало моим ощущениям, поскольку мне казалось, что меня влечет к нему с той же неотвратимостью, с какой Луна вызывает приливы и отливы. Мною управляли невидимые и могучие силы. Я подошла к месту, где он стоял, и неуверенно остановилась напротив. Вдруг привязанность, которую я к нему чувствовала, существовала лишь в телефонных разговорах? А что, если в реальной жизни противоречия, казавшиеся мне непреодолимыми, окажутся и вовсе роковыми и фатальными? Дэвид наклонился, взял меня за руку, и внезапно миллион крохотных разрозненных фрагментов встали на свои места, словно микроскопические шестеренки в замысловатом часовом механизме.

Боковым зрением я смутно различала нескольких стоявших рядом с ним друзей, которых видела на балу. Один из них, парень с какой-то смешной и несколько грубоватой кличкой, взял со стойки пол-литровую кружку светлого пива и протянул ее Дэвиду.

– А это кто такая? – спросил он. Произношение у него было чисто лондонское, куда более аристократическое, чем глубокий и мелодичный голос Дэвида.

– Это Элли. Она со мной, – объявил Дэвид, глядя на меня с уверенной улыбкой.

И с этого момента на протяжении следующих десяти месяцев так оно и было.

Я не то чтобы была готова это признать, по крайней мере, не сразу. Он мне нравился, этого отрицать я не могла, просто я не думала, что мы подходим друг другу… в отличие от него. Он крепко сжимал в своей ладони мою затянутую в перчатку руку, когда в первый вечер провожал меня домой из бара, отвергнув мои возражения, что я вполне могла дойти домой сама, поскольку проделывала это без всякого страха после занятий музыкой по крайней мере трижды в неделю.

– Вечерами, когда начинают закрываться бары и клубы, по улицам шляется масса всяких странных типов, – мрачно заметил он, легонько притягивая меня поближе к себе.

Я взглянула на него, подняв лицо, нижняя часть которого была несколько раз обмотана длинным шарфом, наподобие египетской мумии.

– А я могу быть совершенно уверена, что ты не один из этих типов? – подначила я его.

– Да, со мной ты в полной безопасности, – рассмеялся он.

Я спрятала нос в толстую шерстяную ткань и задумалась над его словами. Я знала, что физически он мне никак не угрожает, но вот эмоционально… это еще как сказать.

Через двадцать минут мы подошли к небольшому, немного обшарпанному дому из трех комнат, где я жила с соседками на втором курсе. Снаружи он смотрелся так себе, но запросы тогда у меня были скромные, да и бюджет небольшой. Дэвид смотрел на темные окна, пока мы стояли на тротуаре у скрипучей калитки с облупившейся краской, дрожа на январском морозце.

– Дома есть еще кто-нибудь? А твои соседки? – спросил он, и на какое-то мгновение я подумала, не надеется ли он, что я приглашу его зайти. Потому что этого совершенно однозначно не случилось бы. Однако в его голосе звучала какая-то странная озабоченность.

– Наверное, нет, – ответила я, выпуская из-под шарфа клубы пара. – Елена почти все время проводит со своим бойфрендом, а Лин практически живет на музыкальном отделении.

– Наверное, мне лучше дождаться, пока кто-то из них вернется, – предложил он.

– Наверное, тебе лучше отправиться домой, – возразила я.

Дэвид пожал плечами, и я с радостью заметила, что он не собирается настаивать. Он очень аккуратно взял свисавшие вниз кончики моего шарфа и медленно притянул меня к себе.

– Я понял, что очень-очень за тебя волнуюсь, горнистка, – произнес он, полностью обезоружив меня, когда его лицо оказалось так близко от моего. Так близко, что пар от нашего дыхания смешивался и поднимался вверх единым потоком, поражая меня ощущением близости. Дэвид медленно наклонял голову, давая мне достаточно времени, чтобы отстраниться или велеть ему прекратить. Но я ничего этого не сделала. Руки его очень ласково обхватили мое лицо, пальцы проникли под складки шарфа, опустив их, чтобы стали видны мои губы. От его губ веяло холодом, но когда мой рот чуть приоткрылся под их нажатием, язык его оказался теплым, словно дразня меня в ожидании ответа. Я не целовалась больше семи месяцев, и с радостью обнаружила, что еще помню, как это делается.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Я слышала, как вернулась одна из моих припозднившихся соседок, и стала следить за ее перемещениями по дому, прислушиваясь к издаваемым ею звукам. Свист чайника на кухне, скрип ступенек, ведущих в ее спальню, шум включенной и выключенной вытяжки в ванной, пока дом наконец не погрузился в тишину. И все же сон не шел.

Внутри себя я чувствовала какое-то дрожание, словно где-то в глубине моего существа билось некое крылатое чувство, пытаясь пробить возведенную мною стену. Я не хотела связывать себя отношениями, и уж точно не с тем, кто находился так далеко от моей среды обитания, что я чувствовала себя вторгающейся в другой мир. Но в Дэвиде присутствовало нечто особенное, что притягивало меня, как магнитом, что-то такое…

Мои мысли прервало негромкое жужжание, и комнату осветило зеленовато-неоновое сияние ожившего телефона, возвестившее о входящем сообщении.

«Ты не спишь?»

Я улыбнулась в темноте и вместе с телефоном накрылась пуховым одеялом.

«Теперь уже нет», – набрала я, не вылезая из своего укрытия.

«Извини. Просто хотел убедиться, что у тебя все ОК. Прекрасный был вечер».

Я посмотрела на дисплей и провела пальцами по его сообщению. Губы у меня вдруг задрожали, когда я вспомнила прикосновение его губ. Я немного стеснялась его друзей, и не потому, что они вели себя со мной холодно, а оттого, что они очень отличались от музыкальной братии, среди которой я обычно вращалась. Я признавалась самой себе, что они были университетскими знаменитостями, а я – лишь девчонкой, которая, на свое счастье, так и останется неприметной все время своей учебы, пока по окончании ее не получит приличный диплом. Существовал ли способ соединить эти два мира? Мог бы он это сделать? А я?

«Можно мне с тобой снова увидеться?» – написал он. Не успела я ответить, как пришло еще одно сообщение: «Завтра?»

Мои пальцы принялись за дело, прежде чем я успела сообразить, насколько глупой становилась вся эта затея. «Да». Две буквы, подмигивавшие мне под темными складками одеяла, призывавшие меня рискнуть, сделать шаг за пределы привычного и уютного мирка и без оглядки рвануть через минное поле. Я сделала глубокий вдох и нажала кнопку «Отправить». В ту ночь я, как ни странно, спала крепче, чем во все несколько предыдущих недель.

Первые «наши» дни представляли собой свободный выход эмоций. Мы так часто расходились во мнениях, что казалось чудом, как судьба вообще свела нас вместе. Разумеется, на лицах друзей Дэвида всегда был написан немой вопрос, когда он куда-то с ними отправлялся, хотя это, надо признать, случалось не так часто. Даже такая банальная штука, как поход за покупками в супермаркет, становилась причиной разногласий. В год перед поступлением в университет я работала в одной из крупных торговых сетей, чтобы поднакопить денег на учебу. Я знала, когда покупать по самым выгодным ценам и когда проводятся акции на свежую продукцию. Дэвид ходил по магазинам в любое время дня и ночи – когда ему хотелось или когда у него что-то кончалось. Он тоже взял год перерыва после окончания школы, но поскольку провел его в Африке, ухаживая за лишившимися родителей слонятами, то не обладал такими глубокими познаниями в области закупок продуктов.

– Тебе бы куда больше подошла одна из девушек, которых твоя мама пытается тебе сосватать каждый раз, когда ты приезжаешь домой, – сказала я однажды, когда мы прогуливались днем по заросшей прошлогодней мерзлой травой университетской лужайке. Дэвид ждал меня у лекционного зала, небрежно прислонившись к кирпичной стене, и его глаза вспыхнули, когда я вышла оттуда в толпе студентов-музыкантов. Было почти невозможно не чувствовать на себе косых завистливых взглядов, которые бросали в мою сторону некоторые девчонки. Раньше со мной такого не случалось, и я не могла решить, то ли это льстит мне, то ли раздражает.

– Я имел дело с подобными девушками, – ответил он тогда, непринужденно обняв меня за плечи и принимая у меня тяжелую сумку. – У них только и разговоров о том, на какой лыжный курорт они отправятся в следующем сезоне или какое место заняла их лошадь на местных состязаниях. Мне нужна девушка, которая может правильно написать слово «конкур», а не участвовать в нем.

Я несколько секунд молчала, разглядывая мерзлые травинки у себя под сапогами.

– Ты ведь можешь его написать?

– Возможно, – призналась я.

Он рассмеялся.

– Вот за это-то я и люблю тебя, – заявил он, прежде чем заговорить о чем-то другом, оставив меня, взволнованную, где-то за сотню миль от себя. Люблю тебя? Любил ли он меня? Или же это была просто фигура речи? Разумеется, мы никогда об этом не говорили – казалось преждевременным даже позволить себе подобные мысли. Мы слишком мало знали друг друга, все еще делая робкие шажки к сближению, по большей части достигли приемлемого равновесия. Я проводила два-три вечера в неделю, репетируя на факультете или же запершись в «музыкальной шкатулке», полная решимости отточить свое исполнительское мастерство не только ради себя, но и ради покойной бабушки, передавшей мне эту эстафету.

Эти вечера Дэвид по большей части проводил в кругу своих друзей. Среди «друзей-снобов», как я их язвительно называла.

– Ты хоть знаешь, что это значит, а? – спросил он, целуя меня и нежно куснув за нижнюю губу, когда я захотела отстраниться.

– Конечно, если им впору пижонские шляпы, – язвительным тоном ответила я.

Именно благодаря ссоре, а скорее – глупым пререканиям по мелочам наши отношения удивительным образом перешли на следующий уровень. Субботним вечером мы стояли в очереди за билетами в кино, но даже тогда не могли прийти к решению, какой фильм хотим посмотреть. Мне хотелось увидеть что-нибудь высокохудожественное с «Оскаром» за саундтрек, а Дэвид выбрал что-то с Брюсом Уиллисом, где тот спасал мир. В очередной раз. Когда мы в итоге оказались у кассы, стоявшие вместе с нами в очереди парочки глазели на нас с неприкрытым любопытством, заинтригованные тем, кто же из нас двоих возьмет верх. Дэвид вынул из бумажника двадцатифунтовую купюру.

– Один в первый зал и один во второй, – произнес он, разрешив наши разногласия таким образом, которого я никак не ожидала.

Мы взяли билеты и расстались у дверей с одинаковым выражением детского упрямства на лицах. Стоило из-за такой глупости ссориться и портить субботний вечер. Мы оба знали, что зашли слишком далеко, но никто не хотел первым идти на попятный. Я почти было решилась, когда он произнес с нотками примирения в голосе:

– Ну, думаю, встретимся здесь, когда кончатся фильмы. – После чего исчез в темном зале.

Я высидела рекламу, анонсы и даже первые десять минут фильма, прежде чем вскочила на ноги в темном зале, чем вызвала раздраженное шипение сидевших сзади людей. Бормоча «простите, извините», я шагала по ногам, сумкам и ведрам с попкорном, пробираясь к выходу, а потом ринулась вниз по подсвеченным ступеням к дверям зала. Черт подери, какая разница, что смотреть? Главное – быть рядом с ним, а не то, кто победил в споре или кому удалось изменить чужую точку зрения.

Я вырвалась из двойных дверей и налетела на него, бежавшего мне навстречу. Билетер взглянул в нашу сторону, когда мы столкнулись с громким стуком, и быстро отвел глаза, когда руки Дэвида крепко обняли меня, а его рот принялся жадно искать мои губы. Мы не извинялись вслух, это делали за нас наши руки и губы. Я даже не помню, как мы вышли из фойе кинотеатра. Лишь смутно припоминаю, как он ловил такси, хотя до моего дома было пятнадцать минут пешком. Таксист выразительно покачал головой, когда Дэвид вытащил из кармана еще одну крупную купюру и даже не стал дожидаться сдачи.

Дома царила темнота. Лин уехала на выходные к родителям, а Елена, как обычно, куда-то ушла. Дэвид разжал объятия лишь для того, чтобы мы протиснулись во входную дверь. Захлопнув ее, он снова обнял меня. В коридоре мы споткнулись о полку с обувью, разбросав кроссовки и сапоги в попытке добраться до лестницы, не прерывая поцелуя. Что-то упало на пол с оглушительным грохотом. Велосипед Лин, машинально подумала я, переступая через вращавшееся колесо и упершись в край лестницы. Дэвид взял меня за руку и осторожно повел наверх по покрытым истертым ковром ступеням.

Он остановился, когда мы оказались в полуосвещенном коридоре, не зная, куда идти дальше. За семь недель нашего знакомства он ни разу не переступил порог моей комнаты. И это было не единственное препятствие, которое ему предстояло преодолеть. Несмотря на жаркие объятия и страстные поцелуи, мы никогда не переходили некую черту. Из того, что нечаянно срывалось у него с языка, я знала, что до меня он спал со своими подружками, однако до сих пор именно он проявлял сдержанность, оставляя наши отношения «на медленном огне», хотя я была готова закипеть. Неопытность не давала вырваться вопросу, который обжигал мне язык всякий раз, когда он не давал нашим ласкам перерасти в нечто большее. Почему? Я видела выражение его лица каждый раз, когда он отстранялся от меня. Возможно, я наивна, но я была почти уверена, что он хотел продолжения.

Настал один из редких моментов, когда я искренне пожалела, что мой лучший друг парень. Макси никогда не откровенничал со мной и не просил советов, да и мне было неудобно обсуждать с ним эту область наших с Дэвидом отношений.

– Вот моя комната, – произнесла я так хрипло, что с трудом узнала собственный голос.

Пальцы Дэвида замерли на ручке, и он повернулся ко мне, другой рукой погладив меня по щеке.

– Ты уверена, что хочешь этого? Мы можем все прекратить. Никогда не поздно передумать.

Я почувствовала, как кожа под его ладонью начинает гореть, однако не отводила взгляда от пронзительной голубизны его глаз.

– Не хочу прекращать. Но… все так необычно… для меня. Я… не знаю, что вообще… делаю.

Подушечкой большого пальца он ласково погладил мою пылающую щеку.

– Не волнуйся. Я знаю, – тихонько сказал он, привлекая меня к себе для поцелуя, начавшегося в коридоре, растянувшегося по пути до кровати и продолжавшегося даже тогда, когда он осторожно стянул с меня одежду.

Раньше я слышала, что в первый раз все бывает не так уж хорошо. Мне говорили, что девушки часто остаются разочарованными, удрученными и совершенно неудовлетворенными. Значит, мне все врали.

Дэвид был моим первым. Первым всем. Первым настоящим бойфрендом, первой любовью, первым любовником и первым – и единственным – мужчиной, разбившим мне сердце. Сама не знаю, когда у нас все начало катиться под гору. Нет. Это ложь. Я могла бы точно поставить метки, словно флажки на карте, обозначающие путешествие, которое заведет туда, куда тебе никогда не хотелось отправляться.

Шарлотта. Шесть лет назад

Я вертела на пальце кольцо, подаренное мне Дэвидом на помолвку, и огни проносившихся за окном такси магазинов высекали из граней бриллианта ослепительно-яркие, слепящие всполохи. Дэвид протянул руку и накрыл ею мои пальцы.

– Ты ведь не волнуешься, да? – спросил он, поворачиваясь на сиденье, чтобы получше разглядеть меня.

Я улыбнулась, согнав озабоченность с его лица.

– Из-за встречи с твоей мамой? Нет, совсем нет, – заверила я его. И я не лгала. Я и вправду не волновалась. Несколько лет назад его мать могла бы съесть Элли живьем, но я не принадлежала к тому типу подружек-студенток, выдернутых из бассейна-«лягушатника» и брошенных в глубокий омут, которых можно легко застращать. Если надо, я поплавала бы вместе с акулами. Я была из того же океана, что и Дэвид. И волновала меня совсем не его мама.

И все же нельзя было не вспомнить наш с Элли разговор после ее первого (и последнего) провального визита в родительский дом Дэвида. Разумеется, произошел он в те дни, когда наши отношения были далеки от разрыва, когда мы с Элли еще дружили.

– Ты просто не представляешь, как ужасно все прошло, – сказала мне тогда Элли, методично и энергично взбивая в миске муку, яйца и сахар. От работы ее лицо раскраснелось, и на нем, словно веснушки, белели крохотные пятнышки муки. Она утверждала, что выпечка оказывает на нее успокаивающее воздействие, и, судя по количеству маффинов, кексов и прочих плюшек, занимавших почти всю рабочую поверхность кухни, она наверняка нуждалась в усиленной терапии.

– И как же? – поинтересовалась я, взяв маффин и усаживаясь на единственном свободном местечке на кухне.

– Как? – спросила она, повысив голос почти на октаву. – Я тебе расскажу про этот ужас. На мне было платье такого же цвета, как у обслуги. Я половину вечера вежливо отвечала гостям, что не могу принести им еще одно канапе или бокал шампанского и что понятия не имею, где находится туалет!

Я куснула краешек маффина, который оказался еще слишком горячим.

– Но ведь нельзя же в этом винить только маму Дэвида, – рассудила я.

Элли перестала яростно взбивать тесто и пару секунд внимательно разглядывала меня, словно сомневаясь в моей лояльности. Я ощутила, как во мне, словно изжога, нарастает чувство вины, отчего пришлось сосредоточенно проглотить кусочек маффина. Она правильно усомнилась во мне, вот только причина была не той, как ей думалось.

Элли сдула с лица несколько упавших на него прядок волос и продолжила взбивать смесь до нужной густоты.

– В этом, может, и нет. Но во всем остальном – да. Она проделала все так тонко, что Дэвид почти ничего не заметил. Что бы она ни говорила, это звучало унизительно. Она даже не пыталась скрыть своей уверенности в том, что я Дэвиду не пара. С тем же успехом она могла бы вручить мне табличку с надписью «Вымогательница».

Я промолчала, пытаясь понять, сколько же колкостей она услышала на самом деле, а сколько было вызвано ее неосознанной манерой держаться несколько вызывающе. Я не то чтобы ставила слова Элли под сомнение. В жизни я повидала немало женщин вроде нее. Большинство из них были близкими подругами моей мамы.

– И она даже пыталась помешать нам с Дэвидом… ну, ты знаешь…

Я удвоила усилия, стараясь удержать на лице улыбку.

– Правда? Какие, однако, у нее викторианские замашки.

– Она отвела мне комнату над гаражом, несмотря на то что у них в доме спален больше, чем в маленькой гостинице.

– Да ладно тебе. Это же всего на одну ночь. – Я услышала в своем голосе напряженность и понадеялась, что разозлившаяся Элли ее не заметит. Мне и так было нелегко притворяться равнодушной к их… насыщенной… интимной жизни. И уж никак мне не хотелось обсуждать ее в деталях.

– Ну да. Однако Дэвид все равно пришел ко мне в комнату посреди ночи, но случайно задел датчик сигнализации. Мы только было… разошлись… когда появилась полиция.

Несмотря на ревность, которая жгла меня, словно незаживающий рубец, я рассмеялась. Элли отложила деревянную ложку, и на мгновение мне показалось, что она плачет от воспоминаний, пока я не поняла, что на самом деле она тоже смеется, да так сильно, что слезы струйками стекают по ее измазанным мукой щекам.

– Это и правда было смешно, – призналась она.

– Шарлотта? Земля вызывает Шарлотту. – Я подпрыгнула на месте, услышав голос Дэвида и с удивлением заметив, что такси остановилось у ступенек фешенебельного лондонского клуба.

– Вот мы и приехали. А ты где-то очень далеко, – сказал Дэвид, взявшись за лацканы моего пальто и нежно притягивая меня к себе. Он чмокнул меня в кончик носа. – О чем ты думала?

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза, радуясь, что он не смог прочесть мои мысли.

– Да ни о чем. О всякой чепухе.

– Конечно же, я в восторге, дорогая! – воскликнула Вероника с аристократически изящным произношением, с идеальностью и совершенством которого мог соперничать лишь хрустальный бокал в ее руке. – Вот только это кажется несколько… поспешным… только и всего. Вы встречаетесь всего лишь восемь месяцев. Мне даже интересно, отчего вы так торопитесь.

С другой стороны стола раздался фыркающий смешок. Рыжеволосый брат Дэвида жестами изобразил, как снимает телефонную трубку.

– Алло, мам, тут на проводе пятидесятые годы прошлого века. Они спрашивают, можно ли им вернуться, – объявил Роберт, весело сверкнув глазами.

– Да, Роберт, очень смешно, – пренебрежительно ответила его мать. – Но, несмотря на то что вы думаете, нельзя давать людям повод думать, будто за этим внезапным объявлением о скорой помолвке кроется какая-то причина. Вы же не хотите, чтобы кто-то решил, что Шарлотта в положении, не так ли? – обратилась она к своему старшему сыну.

Мы с Дэвидом обменялись обескураженными взглядами, буквально лишившись дара речи. К счастью, это не распространилось на его младшего брата. Он снова изобразил телефонный разговор.

– И жизненные установки тоже, – проговорил он в воображаемую трубку. – Да, да, конечно, я ей передам.

– Ты нынче развеселился, – заметила его мать без тени улыбки.

Роберт озорно подмигнул нам, и я улыбнулась в ответ. И тут вдруг вспомнила, как чуть было не совершила оплошность, когда Элли сказала мне много лет назад:

– Единственным светлым пятном за весь уикенд стало то, что я познакомилась с младшим братом Дэвида Робертом. Он такой славный.

– Да, неплохой парень, верно? В том смысле… что по голосу и впрямь такой, – быстро поправилась я, закусив губу при мысли, что чуть было невольно не выдала себя. Ведь на самом деле я познакомилась с обоими братьями много лет назад.

– Возможно, мы с Шарлоттой встречаемся всего лишь восемь месяцев, однако не забывай, что мы жили в одном доме, когда учились на выпускном курсе. Так что мы знаем друг друга достаточно давно. Это никоим образом не поспешное решение. На самом деле, я никогда не испытывал такой твердой уверенности за всю свою жизнь.

Роберт издал притворно громкий булькающий звук и сделал вид, что его рвет в серебряное ведерко, в котором стояла бутылка дорогого шампанского.

Вероника прищурилась и ледяным тоном произнесла:

– Я все больше укрепляюсь в мысли, что ты вообще не мой ребенок, Роберт. Полагаю, что в роддоме произошла какая-то непоправимая ошибка.

Роберт с беззаботным видом пожал плечами, и я поняла, что, если бы он то и дело не встревал со своей клоунадой, вечер прошел бы в куда более прохладной атмосфере. Вероника Уильямс повернулась на стуле и взглянула на меня.

– Очень надеюсь, что мои внуки – когда появятся на свет, – торопливо добавила она, поскольку ей показалось, что Дэвид вновь был готов возразить, – пойдут в своего отца и абсолютно ничем не станут напоминать своего дядю.

– Вот уж не ожидала, что сегодня вечером всплывет тема внуков, а ты? – спросила я, когда мы на такси возвращались в квартиру Дэвида. – Она так беспокоится о наличии наследника… словно королевская особа, – хихикнула я, уткнувшись лицом в кашемировое пальто Дэвида, которое подарила ему на Рождество.

– Сдаюсь, – ответил Дэвид, чуть дернув плечом, на которое я склонила голову. – Я перестал строить догадки по поводу мотивов моей матушки. Я лишь доволен тем, что она не сделала и не сказала ничего, чтобы выбить тебя из колеи или поставить в неудобное положение, вот и все. Я не хочу, чтобы ты пустилась наутек после встречи с ней.

«Я уверена, что Дэвид даже не заметил, как она меня унизила. Выставила никчемной и ничтожной», – призналась мне тогда Элли.

О, он заметил, Элли. Он все заметил.

– Вот погоди, встретится она с моей мамой, – сказала я, широко зевнув. – Она словно себя в зеркале увидит.

Дэвид притворно содрогнулся и обнял меня, прижав к себе.

– Думаю, сейчас нам с тобой следует кое-что обсудить, – начал он тихим голосом, чтобы не услышал таксист.

– Что?

– Детей. Ты ведь когда-нибудь захочешь детей, да? – Я закрыла глаза, понимая, что мы случайно завели самый серьезный разговор за все время наших отношений. – Разумеется, не сейчас, – продолжал Дэвид. – Я знаю, что у каждого из нас есть карьера и что ты тоже хочешь начать свой бизнес. Но когда-нибудь… – Он не закончил вопроса, и тот повис в воздухе, словно упавшая с неба драгоценная звезда.

– А тебе не кажется, что из нас могут получиться ужасные родители? У нас перед глазами далеко не лучшие образцы для подражания.

Дэвид крепче прижал меня к себе.

– Вот именно поэтому мы с тобой станем совершенно прекрасными родителями. Нам всего лишь нужно оглянуться на собственное воспитание… а потом поступать ровно наоборот.

Я улыбнулась куда-то в темноту салона такси, представляя ожидающую меня перспективу семейной жизни, словно бесценную награду.

– Я действительно хочу детей, – счастливым голосом отозвалась я. – Хочу всего. Семью, карьеру и маленькую копию тебя, чтобы все сбылось. Но у меня есть одно большое условие, которое, боюсь, может разрушить всю идиллию.

– И какое же? – Я услышала в его вопросе легкие нотки беспокойства.

– Твой брат однозначно и безоговорочно должен стать их крестным отцом.

– Согласен, – кивнул Дэвид со счастливой улыбкой, еще крепче прижав меня к себе.

Элли

Казалось, маленькая комната для посетителей внезапно наполнилась тенями из прошлого, которые я вызвала помимо своей воли. Без единого слова я встала и выскользнула в отделение. Там царил мягкий свет, за исключением сестринского поста и двух палат по обеим сторонам коридора с покрытым линолеумом полом. На какую-то секунду мне показалось, что я стою на экваторе, на равном расстоянии от противоположных полюсов. Мои проснувшиеся воспоминания манили меня к палате справа, но мое сердце, душа и все, что мне было дорого в жизни, толкали влево. Именно туда я и повернула.

В палате Джо ничего не изменилось. Его так же окружала толпа людей, ни один из которых ни на шаг не приблизился к тому, чтобы вернуть его мне. Я стояла в тени коридора и смотрела сквозь стеклянную дверь. Сердце мое рвалось к нему, а разум ужасался тому, что я могу узнать, оказавшись там.

Я влюбилась в Дэвида стремительно и безоглядно, словно земля, на которой я стояла, разверзлась у меня под ногами и обрекла на падение в бездну. С Джо все продвигалось гораздо медленнее, шаг за шагом, настолько неспешно, что вначале я даже не понимала, что происходит, пока не сделалось слишком поздно прекратить это роковое путешествие. Да мне не очень-то и хотелось его прекращать.

Элли. Восемь лет назад

Первое, что я вообще увидела в Джо, – это его задницу. Я никогда не устаю напоминать ему об этом. Во время нашей первой встречи меня вырвало через две минуты. Он также обожает мне об этом говорить.

Я доковыляла до кухни в родительском доме, чувствуя себя совершенно отвратительно. Папа на Рождество подцепил кишечную инфекцию, а маму она подкосила неделей позже. Я думала, что мне удалось ее избежать, однако в то утро проснулась в жутком состоянии и поняла, что эта участь постигла и меня. Вот уж чего я не хотела и тем более не чаяла, в каком-то тумане входя на кухню, так это увидеть там рабочего, который готовился убрать нашу старую кухонную мебель и заменить ее на новую, сделанную вручную.

Я совсем забыла, как мама предупреждала меня, что на следующее утро кто-то придет и начнет работать. Так что, ввалившись на кухню в довольно откровенном топике на бретельках и старых пижамных штанах, я захлопала глазами, как персонаж мультика, поскольку первым, что я увидела, оказался туго обтянутый джинсовой тканью зад. К счастью, зрелище никоим образом не напоминало «задницу строителя», наполовину торчащую из комбинезона, в созерцании которой мало приятного, страдаешь ты расстройством желудка или нет. В человеке, который мгновенно вскочил на ноги, как только я вошла в кухню, на самом деле не было ничего тошнотворного. Скорее наоборот. Он был высоким, а его довольно симпатичное лицо украшала широкая доброжелательная улыбка. В его коротко остриженных рыжеватых волосах застряли крохотные кусочки штукатурки, словно он попал под салют из конфетти на соседской свадьбе. В нашей маленькой кухне он казался просто великаном, но я подумала, что это, наверное, оттого, что у него на ногах были рабочие ботинки на толстой подошве, а я стояла босиком. Он был мускулистым и широкоплечим, как регбист. Регбист с большим зубилом в руках.

– Доброе утро, – поздоровался он, непринужденно улыбнувшись, положил инструмент и протянул мне руку. – Прошу прощения, если разбудил вас. Ваша мама сказала, что вы еще спите. Я старался шуметь как можно меньше.

Я подняла взгляд на кухонные часы и увидела, что время подходило к десяти. Я плохо спала прошлую ночь, каждую ночь, если уж по правде, с тех пор, как мы с Дэвидом расстались. Бессонница сделалась одним из многих напоминаний о наших неудавшихся отношениях.

– Кстати, меня зовут Джо. Джо Тэйлор, – произнес он, продолжая протягивать руку в вежливом приветствии, которого как-то не ожидаешь от симпатичного рабочего, внезапно оказавшегося на твоей кухне.

Чувствуя себя немного заторможенной и глупой, я ответила на его рукопожатие, тотчас заметив, что кожа у него на ладони загрубела. Она совсем не походила на руку Дэвида. Я раздраженно тряхнула головой. Пора бы мне и перестать.

Я открыла рот, чтобы произнести свою часть приветственного диалога.

– А меня… а меня… сейчас вырвет! – выпалила я, убрав руку, чтобы прикрыть ею рот, и ринулась в сторону туалета. Я успела как раз вовремя, грохнувшись на колени перед унитазом и даже забыв закрыть за собой дверь. Несколько жутких мгновений, и все кончилось. Я на коленях отползла чуть назад и провела рукой по рту, чувствуя отвращение. Больше всего на свете мне хотелось выпить воды. И она вдруг появилась, словно по мановению волшебной палочки, над моим правым плечом.

– Вот, выпейте.

Я с благодарностью взяла стакан и поднесла его к губам.

– Только немного, – посоветовал он, – иначе она запросится обратно.

Я никоим образом не желала повторения и осторожно последовала его словам. Было и без того унизительно «хвастаться едой» в присутствии совершенно незнакомого человека, и я, разумеется, не хотела проделывать это дважды.

– Вы уж меня простите, – извинилась я, смущенно краснея и тем самым избавляясь от бледности, вызванной приступом тошноты.

– Ничего страшного, – сочувственно ответил он, чуть улыбнувшись. – Это обычная реакция людей на мое первое появление. Я вроде как бы уже привык. – Я рассмеялась, сразу испытав к нему расположение. – А теперь как себя чувствуете?

– Лучше, гораздо лучше, – кивнула я. – Но мне кажется, что ко мне привязалась та же инфекция, что и к родителям. Так что вам лучше держаться от меня подальше.

Он пожал плечами, однако не двинулся с места, не отступил от меня ни на шаг. Если на кухне он показался мне высоким и широкоплечим, то в тесном туалете я рядом с ним выглядела просто карликом.

– Я человек довольно крепкий, так что, думаю, можно рискнуть, – ответил он, взяв меня за локоть и осторожно выведя из туалета, словно был хозяином, а я – посторонней. Это должно было вызвать неловкость и обескуражить, но этого опять не случилось.

Когда мы снова оказались на кухне, он отодвинул от стола сосновый стул.

– Присядьте-ка на минутку. – Я села.

– Так вот, как я уже сказал, – продолжил он, словно ничего не случилось, – меня зовут Джо. Следующие несколько недель я стану работать у вас на кухне.

Я кивнула, все еще смущенная тем, что произошло. Терпеть не могу представать в подобном виде.

– А вы, я полагаю, Александра Фелисити Нельсон.

Я приподняла брови, услышав, что он назвал меня моим полным именем. Он улыбнулся и кивнул в сторону располагавшейся рядом столовой.

– Я видел вашу стену славы.

Я робко извинилась. Всю стену рядом с моим пианино украшали заключенные в рамки свидетельства и дипломы с многочисленных музыкальных экзаменов, а также фотографии, сделанные на каждом моем сольном или групповом выступлении. Сказать, что мои родители гордились моими достижениями, – значило ничего не сказать.

– Элли, – поправила я. – Просто Элли.

– Ну, «просто Элли», вам что-нибудь сделать? Чашку чая? Или поджарить тост?

Я покачала головой. Желудок мой немного успокоился, однако я не испытывала ни малейшего желания проверять его работоспособность. Папа после Рождества не мог есть несколько дней.

– Ну, сегодня мне не понадобится отключать электричество, так что у вас всегда есть время передумать. Если не хотите сооружать что-то сами, я с радостью сделаю это за вас.

Он и вправду оказался невероятно классным, и, возможно, именно поэтому я почувствовала, как глаза начинает щипать от наворачивающихся слез. Теперь требовалось совсем немного, чтобы вывести меня из равновесия. Грустная реклама по телевизору, сентиментальная романтическая комедия, которую мы как-то вечером смотрели с Максом на дивиди, пустое место за рождественским столом, где некогда сидела моя бабушка. Все это могло довести меня до слез. Похоже, Дэвид вызволил из зимней спячки некую новую, эмоциональную Элли, когда мы были вместе, а теперь, когда мы расстались, я изо всех сил пыталась загнать ее на старое место.

Какое-то мгновение мы смотрели друг на друга, не зная, что же делать дальше. Наверное, моя неловкость отчасти объяснялась тем, что я вдруг поняла, насколько легкомысленной казалась в своем топике на бретельках, разговаривая с незнакомым человеком. Я поставила ноги на сиденье, спрятав за коленками грудь. Не то чтобы я могла обвинить его в том, что во время разговора он смотрел на что-то еще, кроме моего лица. Но все же.

– Похоже, мне следует уйти, чтобы вам не мешать, – предложила я, не делая попытки слезть со стула.

– Да ничего страшного. Не уходите, если чувствуете себя не очень хорошо.

Именно так я себя и чувствовала. Даже хуже. Но я не думала, что в ближайшем будущем это изменится (и в отдаленном тоже).

– А вы что, ремонтируете кухни и делаете вот такие штуки? – простодушно спросила я, махнув рукой в сторону прислоненных к стене дверей для шкафчиков, украшенных изящной резьбой.

Он улыбнулся моим словам.

– В данный момент скорее штуки, нежели кухни. На самом деле, все виды плотницких работ. По крайней мере теперь.

– Звучит интригующе. А у вас есть грандиозные планы на будущее?

– А у кого их нет? – непринужденным тоном откликнулся он.

Я пыталась удержать улыбку на лице, но чувствовала, что она спадает.

– М-м-м. Ну, вроде того.

Настала его очередь сделать паузу, прежде чем сказать:

– Не очень-то вы уверены, как я погляжу.

– Мои планы вроде как… неопределенные… сейчас. Пару недель назад я должна была вернуться в университет, однако, ну… возникли некоторые обстоятельства, так что я думаю, что, наверное, какое-то время пробуду здесь.

Это было совершенно непохоже на меня – столько выкладывать незнакомому человеку. Но в нем чувствовалось что-то такое, отчего я с легкостью рассказывала ему больше, чем хотела. Я была знакома с ним всего двадцать минут, но уже поняла, что он умеет слушать.

– А вы сможете?

– Люди все время вылетают.

Он попытался скрыть потрясение от этих слов, но безуспешно. Подобное выражение я уже видела на лицах мамы, папы и Макса. Я просто не ожидала такой же реакции от парня, ремонтировавшего нашу кухню, только и всего.

– Вообще-то это не вылет. Не совсем. Мне нужно написать диплом, лекции почти все кончились, а те, что еще продолжаются, я смогу прослушать онлайн. – Я внезапно умолкла, понимая, что все еще пытаюсь оправдать свое решение, возможно, больше перед собой, чем перед ним. Он лишь вежливо поддерживал разговор. Ему наверняка было совершенно все равно, в какой жуткий тупик я загнала свою жизнь.

Он нагнулся, чтобы взять лежавший на полу инструмент, и несколько секунд вертел его в руках, прежде чем произнес:

– Ваша мама кое о чем обмолвилась. О разрыве.

Потрясенная, я резко подняла голову. Я не могла поверить, что мама сказала ему нечто настолько личное. Что дальше? Зайдут мясник с почтальоном, чтобы предложить мне чай и утешение?

Он правильно истолковал выражение моего лица.

– Не сердитесь на нее. Она просто о вас заботится как хорошая мать. Я понял, что она очень за вас переживает. И еще она волновалась из-за того, что ваш бывший может нагрянуть сюда, пока она на работе. Вот почему она об этом обмолвилась – чтобы я мог приглядывать за вами.

– Что ж, спасибо вам. Но в этом нет ровным счетом никакой необходимости, – ответила я настолько сдавленным голосом, что слова еле вырвались из моего рта.

– Она не просила меня вмешиваться. И, разумеется, я бы этого не сделал, – уверил он меня. – Это совершенно не мое дело.

Я кивнула, и глаза у меня защипало от слез, которые я никоим образом не хотела ему демонстрировать.

– Да. Не ваше. Но я не это хотела сказать. Ни маме, ни вам, ни кому-либо еще нет необходимости опасаться его, поскольку здесь он не появится. Ни теперь, ни когда-либо.

– Понимаю, – ответил Джо, переключив все свое внимание на шкаф, над которым работал, когда я зашла на кухню. Мне казалось, что тема – слава богу – благополучно закрыта раз и навсегда, пока он не повернулся и не взглянул на меня через широкое плечо.

– Значит, он идиот, извините за выражение.

– Потому что не бросился вслед за мной?

Он медленно покачал головой.

– Потому что вообще позволил вам уйти.

Элли

Краем глаза я заметила оживленное движение: из палаты выходила группа медиков, увлеченно что-то обсуждая. Я нетерпеливо подняла взгляд, выискивая лицо врача, который провожал меня в отделение, но его среди них не оказалось. Ко мне подошла сестра и легонько коснулась моей руки.

– Миссис Тэйлор?

Я не взглянула на нее. Мое внимание было по-прежнему приковано к уходившим врачам.

– Куда они направляются? Еще что-нибудь случилось? – в отчаянии спросила я.

Сестра, все еще державшая меня за руку, слегка похлопала по ней.

– Нет. Просто скоро пересменка, вот и все. Им нужно убедиться, что следующая бригада врачей, занимающаяся вашим мужем, вошла в курс дела.

Я, не отрываясь, смотрела в спины удалявшихся медиков, раздираемая желанием крикнуть им вслед, чтобы они вернулись и даже не думали отправляться домой в свои теплые, уютные гнездышки к женам, семьям и размеренным жизням, пока не закончат начатую работу. Пока Джо снова не встанет на ноги. Было ли это требование необоснованным? Мне так не казалось. Сколько врачей останутся дежурить до утра? Станут ли они поочередно заниматься обоими больными, находившимися в отделении: человеком, которого я любила теперь, и тем, кого любила когда-то давно?

– Вы не хотите посидеть с мужем, пока у них совещание? Оно продлится минут десять-пятнадцать. Так что вы сможете немного побыть с ним наедине.

Я благодарно кивнула, моргая глазами от яркого света, и следом за ней прошла в палату к Джо.

– Ну вот, я и вернулась, – сказала я, обращаясь к его безмолвному неподвижному телу. Сестра торопливо прошлась по палате, наводя порядок: собирая оставленные бумаги, задвигая ящики и закрывая шкафчики. Опытным глазом она посмотрела на температурный лист Джо, а потом несколько секунд внимательно оглядывала разные дисплеи на аппаратуре, к которой подключили моего мужа.

Сестра поставила рядом с кроватью стул и осторожно усадила меня на него.

– Здесь с вами есть кто-нибудь еще? – участливо спросила она. – Родственник или друг?

Я подумала о женщине, оставшейся в комнате для посетителей, и покачала головой.

– Нет. Никого. Я не хотела никому звонить, пока не смогу сообщить им что-то хорошее. Родители мужа – люди пожилые, и мне не хотелось без нужды их беспокоить.

Она легонько сжала мое плечо, и я поняла, что она колеблется, стоит ли ей сказать мне то, что она думает.

– Наверное, неплохо бы им позвонить и сообщить о случившемся, – робко предложила она.

Я почувствовала, как внутри у меня что-то екнуло – может, сердце.

– Хорошо бы, если бы вас мог кто-то поддержать, например, подруга.

Медленными неслышными шагами она вышла из палаты, заверив меня, что будет в коридоре, если вдруг понадобится. Но нужен мне был лишь один человек – оставшийся в палате, если только он проснется.

Я сжала его руку в своей, надеясь каким-то волшебным или медицинским способом передать через наши сплетенные пальцы то, что ему нужно было для выздоровления. Мне до боли хотелось верить, что он отвечает на мое пожатие, однако я осознавала, что лишь один из нас продолжает держать другого за руку. Я поцеловала его побелевшие пальцы и загрубевшую от работы ладонь.

– Возвращайся ко мне, – прошептала я, прижавшись к коже, уже утратившей запах Джо.

Элли. Восемь лет назад

Трудно сказать, когда моя дружба с Джо начала потихоньку заглушать боль от расставания с Дэвидом. Она развивалась так медленно, что это поначалу представлялось даже незаметным – по крайней мере, мне. Лишь теперь, оглядываясь назад, я вспоминаю, как она зародилась и начала расцветать, словно смотрю покадровую съемку.

По ночам я все еще беззвучно рыдала в подушку, мне почти физически не хватало Дэвида, и казалось, что вместе с ним у меня буквально вырвали из тела какой-то кусок. Но слабость, которая толкала меня к телефону в три часа ночи, отступала со светом утра. И когда я спускалась по ступенькам под мелодичное насвистывание Джо на фоне вгрызающейся в дерево пилы, за эти чувства было так же трудно ухватиться, как за остатки полузабытого сна.

Я многое узнала о Джо Тэйлоре за те шесть недель, пока он ремонтировал нашу кухню. Но одна деталь, которую я выяснила лишь гораздо позже, заключалась в том, что при всем желании нельзя было не управиться с этой работой за половину этого срока.

– Мне нравится Джо, пойми меня правильно, и качество работы у него просто потрясающее, – сказал отец как-то за ужином примерно недели через три после начала ремонта. – Однако очень хорошо, что мы договорились о цене заранее, поскольку, если бы мне пришлось платить ему почасово, я бы разорился прежде, чем он закончит.

Я опустила голову, чтобы скрыть выступивший на щеках румянец, и принялась размазывать по тарелке соус для макарон. Я знала, что по крайней мере несу частичную ответственность за затянувшиеся сроки завершения работы. Каждый день я слишком много времени проводила на кухне, беспечно болтая с Джо, в результате чего и мой диплом, и сборка шкафов продвигались куда медленнее, чем следовало. С ним оказалось очень легко говорить, и несмотря на то, что он был на шесть лет старше меня, выяснилось, что у нас довольно много общего. К тому же при общении с ним ощущалась приятная зрелость человека, чье представление о хорошо проведенном вечере не определялось количеством рюмок текилы, которые успеваешь проглотить еще до того, как вечер начался. И Джо оказался забавным, очень смешным, у него всегда были наготове остроумные шутки, неизменно удивлявшие меня. Мне становилось грустно, когда я думала, как же мало мы с Дэвидом смеялись во время наших отношений. Казалось, наши постоянные пикировки стерли смех с лица земли, улыбку за улыбкой, смешок за смешком, и ни один из нас этого даже не заметил.

По-моему, именно тогда я поняла: несмотря ни на что, я снова приду в себя, я все переживу и выйду обновленной из всех перипетий. Поняла, вспомнив о том, что еще не разучилась смеяться. И благодарить за это надо Джо.

– А у тебя есть еще заказы на ремонт кухонь, когда ты здесь закончишь? – как-то спросила я, оглядывая новую обстановку, украшавшую наши стены. На мой дилетантский взгляд, его работа у нас почти закончилась. Меня как-то странно кольнуло при мысли о том, что он скоро исчезнет, и это показалось странным. Но поскольку Макс уехал в колледж, я чувствовала, что в темных углах меня подстерегает одиночество, словно затаившийся маньяк.

– Не совсем, но здесь много чего еще надо доделать, прежде чем я закончу. – Наверное, лицо мое выразило удивление, поскольку он, немного смутившись, сказал: – Ну, это в основном касается доработки предметов. Но я ведь немного перфекционист, – произнес он таким тоном, словно этого следовало стыдиться.

– Я тоже, – призналась я. – Если я совру хоть на одной ноте, мне приходится возвращаться к началу партии и играть ее заново.

– Я знаю, – кивнул он, слегка улыбнувшись.

– Прости, – извинилась я. – По-моему, сонаты Бетховена уже успели до смерти тебе надоесть.

– Вовсе нет, – возразил он. – Они расширяют мой кругозор.

Мы улыбнулись друг другу, и я сразу вспомнила тот день, когда подняла взгляд от пюпитра и увидела его, прислонившегося к дверному косяку и наблюдавшего за моей игрой с выражением лица, которое еще долго стояло у меня перед глазами после того, как в тот вечер он сел в свой фургон и уехал.

Я заняла один конец обеденного стола ноутбуком, тетрадями и десятком учебников и все же проводила куда больше, чем следовало, времени на кухне, где осторожно переступала через его инструменты и деревяшки, заваривая нам бесчисленные чашки чая и кофе. Через пару дней я предложила ему составить мне компанию и пообедать со мной за сосновым столом, вместо того чтобы одиноко жевать сэндвич в кабине фургона, и так сложился наш «распорядок дня».

Однажды утром я вошла в кухню и увидела, как Джо сосредоточенно и деловито набрасывает какой-то эскиз на расстеленном на столе большом листе бумаги. Я прошла у него за спиной и постаралась не замечать знакомый свежий аромат геля для душа или шампуня, которым он пользовался. Но мое обоняние не подчинилось мне, поскольку уже запрятало этот запах в глубины моей памяти, в папку с четкой надписью «Джо».

Я заглянула ему через плечо и увидела эскиз. Он изображал кухню куда большую по размерам, чем наша. Я наблюдала, как быстрыми движениями карандаша он добавлял к эскизу мелкие детали, этими небольшими дополнениями превращая его скорее в крохотное произведение искусства, нежели в материал для работы. Даже мне с моим неискушенным взглядом стало ясно, что у него настоящий талант.

– Это твой следующий заказ? Чья же это кухня? Прямо загляденье.

Джо выпрямился и положил карандаш, повернувшись ко мне с доброжелательной улыбкой.

– Вообще-то это долгосрочная и непрекращающаяся работа, потому что у заказчика все время кончаются деньги.

– Да, нелегко тебе приходится.

– Не в этом дело. Заказчик – это я.

Я быстро перевела взгляд с его лица на лежавший перед ним карандашный набросок.

– Ты? Но, по-моему, ты живешь в снятой на паях с друзьями квартире.

– Живу. Или, скорее, жил, – объяснил Джо. – Год назад я купил дом в совершенно запущенном состоянии и теперь привожу его в порядок комната за комнатой, пока он не примет более-менее приличный вид, чтобы в нем можно было поселиться. На очереди у меня кухня.

Я наклонилась чуть ближе, чтобы получше рассмотреть рисунок, и на стол упала прядь моих длинных темных волос, коснувшись его щеки. Я торопливо извинилась, перебросив ее через плечо.

– Это же огромное помещение. Ты действительно умеешь готовить или все это для видимости? – спросила я, указывая на впечатляющих размеров старомодную плиту, которую он пририсовал вплотную к нише большого камина.

– Умею, умею, – ответил он. – Я могу соорудить три-четыре блюда, которые не стыдно поставить на стол, никого при этом не отравив. Придется мне пригласить тебя на обед, когда закончу, так что сможешь судить сама.

По какой-то причине от этого невинного приглашения – которое, разумеется, он сделал только из вежливости – я ощутила какую-то странную тревогу, так что снова нагнула голову, уже не думая, упадут волосы на стол или нет, радуясь импровизированной маскировке.

– Знаешь, что тебе надо сделать? По центру неплохо разместить остров, – предложила я, очерчивая пальцем большое пустое пространство посередине рисунка. – По-моему, подобные штуки на больших кухнях смотрятся просто потрясающе. Прямо-таки притягивают глаз.

Он не ответил, и я подумала: а не счел ли он меня нахалкой, когда я сказала ему, как надо обустроить его кухню. В конце концов, специалист он, а не я.

– Извини. Это я так, не обращай внимания. Твой эскиз и без того просто великолепен, – быстро отмотала я назад.

Он посмотрел на меня, и мне было трудно разобрать выражение его лица сквозь все-таки упавшую густую прядь волос. Не говоря ни слова, он взял карандаш. Десяток штрихов – и на эскизе вдруг появился остров.

Он выпрямился на стуле и задумчиво взглянул на меня.

– Как-то так?

Я кивнула, внезапно охваченная странным чувством, от которого по непонятной причине сердце у меня забилось быстрее обычного.

– Да, просто класс.

Элли

Через десять минут сестра тихонько постучала в дверь и, войдя, сказала мне виноватым голосом:

– Прошу прощения, но врачам нужно провести дополнительные исследования, так что я должна попросить вас покинуть палату.

Рано она вернулась, слишком рано. Я еще не успела сказать Джо, что мне придется позвонить его родителям. И еще кое-что я не успела ему сказать. Первое – что женщина, которую я надеялась больше никогда не увидеть, сидела вместе со мной в комнате для посетителей. И второе – что мужчина, которого, как он надеялся, я больше никогда не увижу, находился в другом конце коридора, в одиночку борясь за свою жизнь. Я, немного пошатываясь, встала со стула, чувствуя себя виноватой, словно скрывала какие-то страшные тайны.

– Вы придете и позовете меня, когда я смогу к нему вернуться? – торопливо спросила я у сестры, когда та провожала меня в коридор.

Мы обе взглянули в ту сторону, откуда донесся звук приближающихся шагов: к нам направлялись несколько человек в белых халатах.

– Как только они закончат, – пообещала она.

– Извини, Элли. По-моему, я не совсем понимаю, о чем ты. Так ты говоришь, что Джо упал на лед?

Мобильная связь работала довольно неплохо, и я знала, что отнюдь не из-за этого моя свекровь не могла уяснить ситуацию. Все происходившее, в конце концов, находилось далеко за гранью нормального.

– Нет, Кэй, он провалился под лед. На замерзшем пруду.

– Как? Почему? Что он там делал?

– Не знаю. В полиции мне ничего не смогли сообщить.

Я услышала, как она ахнула, и сразу же поняла, что сказала совсем не то.

– В полиции? А кто вызвал полицию? Там что, произошло преступление? На Джо напали и бросили его на лед?

Я сделала вдох и постаралась говорить ровным голосом. Мать Джо была прирожденной паникершей. Любая зимняя простуда – это грипп, любая головная боль – скрытый симптом опухоли мозга, любая непонятная боль – предвестник чего-то неизлечимого. К счастью, все ее жуткие страхи и предсказания, которыми она сыпала много лет, оказались беспочвенными. Но теперь, этим вечером, у нее впервые появилась веская причина переживать за единственного сына, и я никак не могла разубедить ее или успокоить.

– Кроме него, там никого не было, – осторожно, но настойчиво ответила я, прежде чем поняла, что сама понятия не имела, так ли все произошло. Я знала не больше нее. – Полиция явилась в дом и известила меня.

– О нет. Значит, дело плохо. Очень плохо.

Я понимала, что мне надо постараться ее успокоить, умерить ее волнение, именно этого от меня хотел бы Джо, однако это представлялось практически невозможным, тем более когда в ее словах эхом отдавались мои собственные страхи.

– Я сейчас скажу Фрэнку, – произнесла она, после чего раздался громкий стук, который, как я поняла, означал, что она просто уронила телефон на пол и отправилась искать мужа. Я из рук вон плохо вела разговор и, если не стану осторожнее в словах, то в конечном итоге буду одна виновата в том, что их обоих хватит инсульт или инфаркт, а то и все вместе.

– Элли, вы в какой больнице? – чересчур отрывисто спросил мой свекор, таким образом, как я знала, скрывая свои эмоции. Впервые он так заговорил, когда я передала ему на руки младенца Джейка со словами: «А вот и ваш внук».

– Мы в больнице Святой Елизаветы, но… – начала я.

– Понятно. Ну, мы… м-м-м… ну, если мы выедем сейчас же, то доберемся туда часов через пять.

Я почувствовала, как к горлу подкатил тугой тревожный комок, горький, словно желчь, отчего мой голос превратился в жалобный вскрик.

– Нет, Фрэнк, не надо. Вам нельзя ехать сюда на машине в такую метель. Это слишком опасно. – Я чуть запнулась, после чего резко переступила черту дозволенного невестке, добавив: – К тому же это вдвойне опасно, вы же много лет не садились за руль. Лучше не надо.

Я говорила жестко, поскольку понимала, что Джо хватил бы удар, если бы он знал, что задумал его отец. Он давным-давно убеждал их продать старую машину. «Если она исчезнет из гаража, у него не возникнет искушения в один прекрасный день запрыгнуть в нее, если случится что-то чрезвычайное», – говорил Джо, не подозревая, насколько пророческими окажутся его слова и что именно он станет причиной этого чрезвычайного происшествия.

В конечном счете мне удалось уговорить свекра со свекровью отказаться от мысли самим ехать в больницу, уверив их в том, что я договорюсь с кем-нибудь, кто заедет за ними и отвезет их к сыну. Я нажала отбой и прислонилась к стене здания, уныло глядя на больничную парковку. Машины укрыло пушистое снежное одеяло толщиной в несколько сантиметров. В такую погоду вряд ли кто-то отправится в дорогу, особенно люди, перешагнувшие пенсионный рубеж, так что это исключало моих родителей или наших добрых ближайших соседей. Я понятия не имела, как найти такси, водитель которого изъявил бы желание отправиться в подобное путешествие, к тому же тяжесть свалившихся забот грозила раздавить меня.

Сама не знаю, почему я так долго соображала, к кому обратиться за помощью. Это был единственный человек, который всегда знал, что делать, который не запаникует, поддержит меня и который любит Джо почти так же, как я. Звонок звучал по-иному, но ведь на трансатлантической связи всегда так бывает.

– Макс Феллоуз, – мелодично пропел он мне в ухо, и в его голосе звучало даже больше от жителя Нью-Йорка, чем во время нашего последнего разговора. Он обладал пассивным слухом, отчего быстро перенимал произношение, но это являлось, пожалуй, единственной инертной чертой его характера.

– Макс, это я, Элли. Произошло нечто ужасное.

Все чувства, которые я тщательно сдерживала во время разговора с Кэй и Фрэнком, прорвали наспех сооруженную мною плотину. Мне пришлось несколько раз начинать с начала, прежде чем я смогла ответить на постоянно повторяемый Максом вопрос: «В чем дело?» Запинаясь на каждом слове, мне в конце концов удалось объяснить, что случилось с Джо. Ни одно предложение было практически невозможно закончить без слез.

– Кто вместе с тобой в больнице? – спросил Макс, чье беспокойство, как всегда, относилось в первую очередь ко мне. – И кто присматривает за моим крестником?

– Джейк дома, с соседями. Он… – Мне пришлось сделать очень глубокий вдох, чтобы закончить то, что я пыталась сказать. – Он ждет, когда я привезу папу домой. Макси, я так боюсь, что этого не произойдет. Я не знаю, сможет ли Джо выкарабкаться.

– Конечно же сможет, – твердым голосом заверил меня Макс, и мне больше всего на свете захотелось верить ему, однако воспоминания о том, что я видела на лицах врачей и в глазах сестры, говорили мне совсем иное. – Ты давай не бросай его, – продолжал Макс, почти разозлившись на меня, и, возможно, именно это я и хотела услышать. – Джо сильный и здоровый. Более того, он готов в огонь и в воду, чтобы быть рядом с тобой и Джейки. Он тебя никогда не бросит. Просто не сможет. – Голос Макса чуть задрожал, когда он снова спросил: – Так, значит, ты в больнице одна?

С моих губ сорвался приглушенный свист.

– Если бы, – ответила я, не в силах сдержать сквозившую в моих словах истерику. – Дэвид и Шарлотта тоже здесь.

На несколько мгновений трубку заполнил треск, прежде чем сквозь помехи прорвался голос Макса.

– Извини, Элли, что-то со связью. Похоже, мне показалось, что там с тобой Дэвид и Шарлотта.

– Верно. Они здесь.

– Ты позвонила своему бывшему и его жене, чтобы они там с тобой посидели? – От охватившего его изумления Макс повысил голос на добрых две октавы.

Я ответила ему горьким смехом.

– Нет. Однако с вероятностью один на миллиард Дэвида привезли на «Скорой» в эту же больницу. Мы с Шарлоттой вместе сидим в комнате для посетителей.

– Чтоб мне сдохнуть!

Я услышала на заднем плане какое-то бормотание и поняла, что Макс, наверное, торопливо пересказывает ситуацию своему партнеру Джастину.

– Дай нам пару секунд, дорогая, – попросил Макс.

Я закрыла глаза, перестав видеть метель и занесенную снегом парковку, и представила, как мой старый друг сидит на сделанном на заказ стуле необычной формы в своей квартире-лофт, глядя на улицу из панорамного окна. В нескольких десятках метров под ним расстилается Нью-Йорк, машины и автобусы катятся по четким прямоугольным сеткам, образованным авеню и стритами, словно по улицам игрушечного городка. Я явственно представила себе, как в окно льется полуденное солнце, рассекая блестящий паркетный пол на четкие геометрические фигуры.

– Значит, так, – начал Макс, перенеся меня через разделявший нас океан к зрелищу укутанной снегом стоянки. – Решаем проблемы по порядку. Дай мне адрес родителей Джо. В Англии есть транспортная компания, услугами которой мы пользуемся, и она нам не откажет, какая бы ни стояла погода.

Вот почему хорошо иметь успешного друга: он знает, как делаются дела. После того как Макс уехал в Америку, его карьера в мире моды развивалась с космической скоростью, однако его партнер Джастин уже успел уйти далеко вперед. Вместе они являли собой совершенно невообразимое сочетание. Раньше я никогда не просила Макса о помощи, хотя он несколько раз мне ее предлагал. Но теперь ради Джо я пошла бы на сделку с самим дьяволом, на любые условия, лишь бы все закончилось хорошо.

Я залезла в сумочку, нашла там записную книжку и быстро продиктовала адрес Максу. Пока мы говорили, я слышала, как на заднем плане Джастин уже звонит в службу заказа машин. Свалившееся на меня бремя страданий стало чуточку легче.

– Значит, так. Со свекром и свекровью вопрос решили. Ты им не звони, я сам переговорю с ними, как только мы закончим.

У меня на глаза навернулись слезы благодарности.

– Теперь вот что. Ты сможешь продержаться примерно до одиннадцати завтрашнего утра?

Я нахмурила лоб, не понимая, о чем это он, хотя потом догадалась, что он, скорее всего, принял решение с первых секунд нашего разговора.

– А что произойдет в одиннадцать?

– Я буду рядом с тобой. После обеда есть рейс из аэропорта Кеннеди, на который я вроде бы должен успеть.

– Ты прилетишь сюда? В Лондон? Из-за меня? – Снова глупые слезы, но теперь сдержать их не было сил.

Его голос с непривычным американским акцентом вдруг зазвучал на удивление сердито.

– Конечно же не из-за тебя. Я прилечу, чтобы задать твоему здоровенному красавцу-муженьку по первое число за то, что он нас всех напугал до смерти. – Он понизил голос и продолжал уже мягче, отчего мои закоченевшие руки и ноги немного согрелись. – Просто продержись до моего приезда, дорогая. Собери все силы в кулак. Я уже в пути, и помни, что я люблю тебя. – В его голосе прозвучало едва скрываемое чувство. – Всех вас, троих, – добавил он. И, не говоря больше ни слова, отключился.

Я стояла на парковке, пока мне не удалось немного прийти в себя. Вот это поступок – бросить все, оставить все дела и заботы и полететь через Атлантику, чтобы быть рядом со мной. Как же мне повезло, что в моей жизни есть человек, готовый на это ради меня. Ради нас. Мои мысли были целиком заняты Максом, когда я медленно возвращалась в больницу, рассеянно отметив, что падающий снег полностью скрыл мои старые следы. Подняв взгляд, я представила себе Джейка, прижавшегося сплющенным в кнопку кончиком носа к оконному стеклу и с радостным возбуждением наблюдающего, как весь мир превращается в белую зимнюю сказку. Я же в это время могла думать лишь о том, как это волшебство скажется на дорогах, облачности и взлетно-посадочных полосах, когда мои близкие будут добираться сюда.

Макс и Джо подружились сразу, что стало для меня совершенно неожиданным и приятным сюрпризом. На первый взгляд они представляли собой полную противоположность друг другу: остроумный, говорливый, «всегда в тренде» модельер в стильных кожаных сапогах, обосновавшийся в самом эпицентре суматошного Манхэттена, и немногословный, сдержанный от природы мастер на все руки со скрытым чувством юмора, носивший удобные потертые джинсы, обожавший отдых на свежем воздухе, кантри-музыку… и меня. И вот в этом-то они и сошлись. После их первой встречи Макс сказал: «Это наш общий знаменатель, именно поэтому мы и подружимся, и навсегда. Потому что мы оба до смерти любим тебя». Я вздрогнула и покрылась мурашками, вспомнив, что именно так он и сказал: «Любим тебя до смерти».

Разумеется, еще одной причиной, почему Макс с радостью воспринял наши с Джо отношения, являлось то, что он не был Дэвидом и их первая встреча никоим образом не обернулась разрушительной катастрофой, положившей начало серьезным разногласиям в моих новых отношениях.

Элли

Тот день не задался с самого начала. Во-первых, вечером я забыла поставить в телефоне будильник и проснулась, охваченная паникой. Хлопнула входная дверь, и дом содрогался, чуть-чуть недотягивая до регистрации по шкале Рихтера. Впервые я была рада, что перекошенная дверная коробка требовала нечеловеческих усилий для закрытия двери, иначе Максу пришлось бы ждать меня на вокзале несколько часов вместо нескольких минут.

Я схватила телефон, чтобы узнать время, чертыхнулась, увидев цифры на дисплее, и вскочила с постели, отбросив скомканное одеяло. На душ времени уже не оставалось, с прискорбием поняла я, помчавшись в ванную и увидев, что она, на мое счастье, свободна. Я быстро почистила зубы, плеснула холодной водой в припухшее от сна лицо и наугад вытащила из гардероба первую попавшуюся одежку.

Меньше чем через семь минут после пробуждения от глубокого сна я тоже саданула входной дверью и изо всех сил рванулась по тротуару в сторону вокзала, куда в эту самую минуту должен был прибыть поезд Макса. Мы планировали эти выходные с самого Рождества, когда нам пришло в голову, что мы оба уже пересекли «экватор» учебы, но так и не удосужились посмотреть студенческие обиталища друг друга.

– Наконец-то я смогу увидеть твоего сказочного принца, – подначивал он меня по телефону, когда мы обговаривали последние детали.

– Если ты скажешь это ему в глаза, мне на полном серьезе придется тебя прикончить, – предупредила я, поудобнее устраиваясь в кресле, откуда вела разговор. – Вообще-то Дэвид не появится до воскресенья, у него в гребном клубе какое-то мероприятие, в котором он должен участвовать. Так что у нас будет целый день, чтобы походить по городу и отправиться на масштабную экскурсию по университету и его окрестностям. – Я уже чувствовала какое-то странное нетерпение при мысли о том, что после стольких месяцев увижусь с Максом.

– А ты уверена, что узнаешь меня? – снова подначил он.

– Я буду высматривать на вокзале самого симпатичного парня.

– Я тоже, – рассмеялся он.

Я на секунду замялась, не зная, как понимать эти невзначай брошенные слова. Я узнала, что Макс гей, даже раньше, чем поняла значение этого термина, и даже раньше, чем уяснила, кто такие натуралы, если уж на то пошло. Но тогда он впервые обмолвился, туманно намекнув на эту часть своей жизни. Если быть честной до конца, этот аспект представлялся мне глубоко безразличным. Для меня он был просто Максом, самым близким и самым лучшим другом на свете. Остальное было совершенно неважно.

В самый первый день в первом классе мы вместе вышли из ворот школы, тем самым положив начало нашей долгой дружбе. И в последующие годы ничто не смогло хоть как-то помешать ей. Возможно, связывавшие нас узы отсекали от нас остальных или же нам вполне хватало друг друга, чтобы не примыкать ни к одной большой группе.

Макс не был типичным мальчишкой, обожавшим футбол и ввязывавшимся в потасовки, я же росла тихой и усердной девочкой, которая по-настоящему раскрывалась лишь тогда, когда садилась за фортепьяно или, чуть позже, брала в руки трубу. Наша дружба складывалась почти идеально и оставалась таковой.

Начался дождь, а я успела одолеть только полпути до вокзала. С неба падали крупные, тяжелые капли, от которых промокаешь до нитки буквально за несколько минут. Я зашлепала по лужам в матерчатых кроссовках, уже успев пожалеть о том, что накинула поверх футболки лишь тонкий балахончик и не удосужилась поискать непромокаемую куртку. Я опоздала на пятнадцать минут, и с меня ручьем лила вода, когда я влетела на вокзал и оглядела вестибюль. Макс стоял чуть с краю, держа в руке телефон.

– А вот и ты! – воскликнул он, убирая мобильник. – Я уже тебе набирал.

Я ответила не сразу, согнувшись чуть ли не пополам, чтобы унять жгучую колику в боку.

– Я проспала, – просипела я, подняв голову и чувствуя неприятный холодок, когда вода с волос стекала мне за воротник.

– Тебе, наверное, не стоило задерживаться, чтобы принять ванну в полном облачении, прежде чем выйти из дома, – иронично заметил он.

Я отняла руку от колена, в которое уперлась, стараясь унять дыхание, и указала на выход из вокзала. Мне всегда казалось, что у меня прекрасная дыхалка – а без нее невозможно играть на духовых инструментах, – но я все еще не могла прийти в себя после спринтерского забега.

– Дождь идет, – прохрипела я.

Макс удивленно приподнял бровь.

– С последней нашей встречи твои синтаксические конструкции, похоже, претерпели отрицательные изменения. Это любовь так на тебя влияет?

– Я не говорила, что влюблена, – ответила я все еще натужным голосом.

Макс приподнял вторую бровь, уравняв ее с первой.

– Я знаю, – заверил он, заключая меня в объятия и сморщив нос, когда моя пропитанная водой одежда тут же намочила и его. – Но готов спорить, что влюблена.

Продолжая обнимать меня за плечи, Макс поднял с пола сумку, и мы направились к выходу. Дождь и не думал стихать, на самом деле он припустил еще сильнее.

– Можно переждать здесь, – предложила я, глядя на белесое небо, по которому плыли тяжелые тучи. – Или взять такси, – добавила я, кивнув в сторону выстроившихся на стоянке машин.

– Вот как легко определить, у кого из нас богатый бойфренд, – пошутил Макс, сжав мое плечо и тем самым давая понять, что он меня подначивает. – Мы же студенты, Элли. Мы не прыгаем в такси, мы догоняем автобусы, ездим автостопом с сомнительными незнакомцами или… идем пешком.

– Мы промокнем.

– Ты уже промокла. А я в этом смысле скоро догоню тебя. Давай-ка пробежимся. – Он заметил несколько встревоженное выражение, появившееся у меня на лице при слове «пробежимся», и поправился: – Давай-ка неторопливо пошлепаем по лужам.

Говорят, что наступает момент, когда больше промокнуть просто невозможно. По-моему, я могла бы оспорить это утверждение. Мы превратились во властителей тротуаров, поскольку все остальные пешеходы благоразумно укрылись в дверях магазинов или под навесами.

– Я обожаю твой город! – объявил Макс, когда грузовик сделал крутой поворот, пустив в нашу сторону плотный водяной гребень.

– Это все твоя идея! – напомнила я, прибавляя шаг и стряхивая волосы, залепившие мне лицо и глаза.

Тут Макс схватил меня за руку, и в его глазах сверкнули озорные огоньки.

– Ну, где же твое ощущение кайфа?! – вскричал он и, словно шаловливый ребенок, спрыгнул с высокого бордюра прямо в глубокую мутную лужу. Нас обоих окатило фонтаном воды. Глаза его вспыхнули, когда он безмолвно бросил мне вызов. А, какого черта!

– Ты псих, – заявила я и прыгнула в лужу рядом с ним.

Смеясь, как дети, в которых мы превратились, будто совершив путешествие во времени, мы смотрели на кучку зевак, которые столпились в дверях магазина и медленно покачивали головами, уставившись на нас. Мы переглянулись, как в добрые старые времена, и двинулись дальше, нарочно прыгая в каждую попадавшуюся нам по дороге лужу, пока не дошли до моего дома.

Веселье угасло. Мы стояли, дрожа от холода, на пороге, пока я рылась в карманах, ища ключ.

– Не знаю, зачем я тебя слушаю, – пробурчал Макс, когда мы просочились через порог в коридор.

Скинув обувь, мы оставили ее истекать водой на коврике из кокосового волокна.

– Мне нужно в душ, – объявила я, стягивая облепивший меня балахон, словно вылезая из кожи, и роняя его на пол. – Я быстренько, а потом и ты сможешь занырнуть.

Макс с благодарностью кивнул.

– Покажи мне, где у тебя кухня, и я заварю нам чаю.

Вот одно из величайших достоинств Макса, думала я, взбегая по ступенькам к ванной. Он не принадлежал к тому типу друзей, за которыми нужно ухаживать. Он обладал непринужденностью, которая позволяла ему везде, где бы он ни оказывался, чувствовать себя в своей тарелке. Раньше я никак не могла понять, что значит чувствовать себя как рыба в воде. Теперь я это знала.

Душ волшебным образом возвращал меня к жизни, и если бы я не знала, что Макс ждет своей очереди, то куда дольше простояла бы под исходящими паром струями, с наслаждением намазывая пенистым гелем руки и ноги, покрасневшие от горячей воды. Я обернула волосы полотенцем и надела короткий махровый халат, висевший на крючке на двери ванной.

У входа в ванную мы с Максом проскочили мимо друг друга, как тренированные синхронные пловцы.

– Я оставил твой чай в самой неприбранной спальне, которую нашел. Похоже, она твоя.

Я показала ему язык и направилась к себе в комнату, столкнувшись на лестничной площадке с Еленой.

– Мне очень понравился твой друг Макс. Он такой забавный, рассмешил меня до колик, – сказала она с улыбкой, натягивая пальто и шагая к лестнице.

Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как ее слова отдаются теплом у меня внутри. Все обожали и не перестанут обожать Макса. Дэвиду он тоже понравится, я была в этом уверена.

Не обращая внимания на развороченную и неприбранную постель, я расчесала волосы и включила фен. Когда Макс вернулся из ванной, волосы у меня уже высохли, но я не удосужилась надеть на себя что-нибудь посущественнее.

Он постучал в дверь.

– К тебе можно? Ты там не голая?

– Да, заходи, – отозвалась я, опустив взгляд, чтобы убедиться, что махровые края халата прикрывают наготу. Когда Макс вошел в комнату в одном лишь прихваченном узлом на поясе банном полотенце, я сначала немного опешила.

– Ух ты! Кто-то всерьез начал ходить в спортзал, – сказала я, постаравшись присвистнуть, но это мне решительно не удалось, можно подумать, что, как у музыканта, это должно было у меня получиться.

– А, так ты заметила, – откликнулся Макс, сделав шутливую стойку культуриста и посмотрев в зеркало, где отражался его свеженакачанный пресс. – Неплохо, а?

– Живот у тебя классный, вот только меня беспокоит размер твоей черепной коробки, – ответила я, бросив в него упаковку салфеток.

Макс ловко поймал ее в тот самый момент, когда весь дом снова содрогнулся от звука захлопывавшейся двери. «Елена вышла», – подумала я.

– Давай-давай, швыряйся, – шутливо пригрозил мне Макс, направляясь ко мне и сокращая разделявшее нас расстояние. – Мне, наверное, придется положить тебя себе на коленку и хорошенько отшлепать.

– А ну-ка попробуй, – хихикнула я, представив себе подобную картину, и легко оттолкнула его, упершись руками в его плечи, еще мокрые после душа.

И в этот самый момент, когда мы – надо это признать – представляли собой весьма двусмысленное зрелище, дверь моей спальни отворилась, и вошел Дэвид.

– Элли, Елена сказала, что к тебе можно подняться… – начал он и умолк, увидев свою подружку, одетую чисто символически, которая шутливо боролась с незнакомым мужчиной, одетым еще более символически.

Я застыла и повернулась к двери, не отнимая рук от плеч Макса. Дэвид обвел взглядом комнату, и я вдруг увидела то же, что и он: разобранную постель, почти голого мужчину, которого обнимала за плечи его подружка, чью кожу покрывал распаренный румянец.

– Дэвид! – воскликнула я как можно приветливее, однако в голосе моем звучал скорее испуг, нежели гостеприимство. – Я не ожидала тебя сегодня увидеть.

– В этом я уже убедился, – ответил он натянутым, как рояльная струна, голосом.

Я бросила взгляд на Макса и убрала руки с его плеч, словно они жгли меня.

– Это не то, что ты думаешь, – начала я, пытаясь придать своему голосу беззаботную интонацию, но попытка эта с треском провалилась.

– На самом деле, Элли, я вообще не знаю, что думать. Отчего бы тебе не объясниться? Подбирай по возможности простые слова, потому что я с большим трудом осознаю, что здесь происходит.

Его слова звучали холодно, но под ними я слышала боль обманутого и преданного человека. Я мотнула головой, словно пытаясь стряхнуть остатки кошмара.

– Дэвид, это Макс. Мы дружим с детства.

Дэвид полоснул взглядом по моему старому другу, и в его глазах мелькнула угроза. Ситуация могла легко перерасти в нечто худшее, если мне не удастся как можно скорее разрядить ее.

– Макс? – удивился Дэвид, нахмурившись. – Но ведь Макс девочка.

– Ты сказала ему, что я девочка? – ошарашенно спросил Макс. – Это несколько грубовато. Может, я веду себя как девочка. Но я уж точно не девочка.

Я поняла, что он лишь пытался обратить все в шутку, но это не помогло.

– Ничего не понимаю, – признался Дэвид, тряхнув головой, словно это смогло бы прояснить открывшуюся перед ним картину. – Ты мне говорила, что приедет погостить некто Макси, с кем вы дружите с детства. В разговорах со мной ты упоминала только об этой давней дружбе.

– Это я и есть, – заявил Макс.

– Макси – это уменьшительное от Максин, – подчеркнул Дэвид. – Я думал, что Макси – девушка.

– Ты знаешь, что говорят, когда кто-то что-то думает. Индюк тоже думал…

– Да тише ты, – шикнула я на Макса, который сразу же закрыл рот.

– Помимо пола, по-моему, ты не объяснила, насколько… близко… вы дружили. Или что происходило здесь до моего прихода. – Он бросил многозначительный взгляд на постель.

– Ничего здесь не происходило, – парировала я, уловив в своем голосе гневные нотки.

Макс сразу же их узнал, однако Дэвид, казалось, забыл, что его подозрительные инсинуации могли зажечь запал.

– Постель не убрана, потому что я проспала. Мы промокли под дождем, когда возвращались с вокзала, так что полезли под душ, как только вошли.

Я заметила мелькнувшее в глазах Дэвида недоверие, даже когда его мысли начало занимать нечто другое.

– Послушай, дружище, тут все совершенно невинно. Элли говорит тебе истинную правду. Мы просто друзья. Так что давай начнем отсюда, а? Я Макс, – произнес он, протягивая руку, что теперь, когда я оглядываюсь назад, оказалось плохим ходом, поскольку полотенце, которое он придерживал на поясе, сползло вниз.

Я быстро прикрыла глаза ладонью.

– Да Боже мой! – воскликнул Дэвид, когда Макс неуклюже пытался подхватить полотенце.

– Опаньки, – произнес он своим самым обаятельным тоном, но Дэвид вовсе не желал, чтобы его обаяли. Вместо этого он вновь повернулся ко мне, и его лицо все еще выражало подозрительность.

– Просто любопытно, где именно Макси намеревается спать во время этого гостевого визита? Эта тесная дружба подразумевает сон в одной постели?

– М-м-м, – пробормотал Макс.

– Нет. Конечно же нет. Он собирался спать на полу или на надувном матрасе в спальном мешке. – Я кивнула в угол комнаты, где все эти предметы уже стояли наготове, и впервые увидела, как уверенность Дэвида дала трещину.

– И все же, это не совсем нормальные отношения между друзьями, не так ли? – осведомился Дэвид. – То есть между друзьями противоположного пола. Ты говоришь, что все это «невинно», и мне хочется тебе верить, Элли, однако вы оба здесь почти голые. И что я должен думать?

– Ты должен верить мне, – грустно ответила я. – Ты должен знать – лучше, чем никто другой, – что я никогда не решусь и не решалась на нечто подобное.

Стало заметно, что Дэвид немного смягчился.

– Глядя тебе в глаза, Элли, я уверен, что ты говоришь чистую правду, – согласился он. – Но я знаю, как ведут себя парни. Они говорят, что просто дружат с девушкой, однако – и ты это знаешь – всегда присутствует нечто большее.

– К нам с Максом это не относится, – заверила я его.

– Правда?

– Да. Совершенно.

Я взглянула на Макса и увидела в его глазах сочувствие и что-то еще. Он взял меня за руку, что никоим образом не помогло выражению сомнения исчезнуть с лица Дэвида, и очень медленно повернулся к моему бойфренду.

– Я не считаю, что мне нужно перед тобой оправдываться, и не собираюсь стоять здесь и позволять тебе говорить таким тоном с человеком, которого люблю. – При этих его словах губы Дэвида сжались в сердитую нитку. – Я не проявляю, никогда не проявлял и вообще никогда не стану проявлять к Элли того интереса, который питаешь к ней ты.

– Нет, Макс, тебе не надо…

Дэвид продолжал смотреть на него, и даже когда должен был однозначно уяснить, что именно говорил ему Макс, он, казалось, все еще ничего не понимал.

– Я гей, дурья твоя башка, – закончил Макс.

И именно в этот момент я осознала, что они никогда не станут друзьями.

Глава 5

Элли

В вестибюле больницы стало гораздо оживленнее, чем раньше. Прибыли новые больные, которые сбились в небольшие группы, словно уцелевшие в бою солдаты. У кого-то виднелись окровавленные повязки на ранах, кто-то придерживал руку или запястье, некоторые сидели, положив ноги на соседние стулья. Похоже, поступила очередная партия жертв скользких тротуаров.

Я возвращалась к лифтам, наклонив голову, но не успела дойти до них, как чей-то голос, поднявшись над негромким гулом голосов пострадавших, позвал меня по фамилии.

– Миссис Тэйлор.

Я быстро повернула голову в сторону говорившего и увидела, как высокая фигура в темной униформе отделилась от группы людей, сидевших в дальнем углу вестибюля. Голос принадлежал полицейскому, который приходил ко мне домой и принес дурные вести, и я вдруг поняла, откуда родилось выражение «не убивайте гонца». Я замедлила шаг, когда он поманил меня рукой. Я уже и так слишком долго пробыла на улице, разговаривая по телефону, и желание поскорее вернуться в реанимацию и оказаться рядом с Джо подгоняло меня, словно колдовские чары.

Но я изменила направление, возможно, из-за авторитетного вида, который придавал ему мундир, и направилась к нему и группе людей, с которыми он разговаривал. Он доброжелательно смотрел на меня, пока я приближалась к нему.

– Как ваши дела, миссис Тэйлор? Как я понимаю, состояние вашего мужа пока не изменилось?

«Не надо меня жалеть», – в отчаянии подумала я и энергично замотала головой. Проявите профессионализм, говорите коротко, арестуйте кого-нибудь, выпишите кому-нибудь штраф, вот только не надо меня жалеть. Но в полицейской академии их не учили телепатии, поскольку он продолжил:

– Мне очень жаль слышать, что пока нет никаких улучшений. Но не теряйте надежды. Вы удивитесь, узнав, о каких только чудесах мы каждый день не слышим на работе.

Я слабо улыбнулась в ответ. Я знала, что он говорит искренне, однако давным-давно перестала верить в то, что с хорошими людьми плохого не случается.

– Сегодня днем мы по кусочкам восстанавливали картину того, что произошло с мистером Тэйлором, и мне казалось, что вам будет приятно узнать, что сделал ваш муж. Позади меня сидит семья Уэбб, они ждут здесь уже несколько часов в надежде, что смогут поговорить с вами. – Возможно, он заметил на моем лице смущение и неуверенность. – Вам наверняка захочется услышать то, что они желают вам сказать.

Я заглянула за его спину и увидела семейство, пристально смотревшее на меня печальными глазами, в которых читалась вся гамма чувств, начиная от сочувствия и благодарности и заканчивая виной. Я не знала, кто они такие и как связаны с Джо, однако если полицейский прав, то у этих незнакомых мне людей есть ключик, который откроет тайну того, почему мой муж борется за жизнь в реанимационной палате вместо того, чтобы сидеть в нашей гостиной со мной и сыном.

Женщина встала со стула, а ее маленькая дочь отчаянно вцепилась в край ее джемпера. Когда наши взгляды встретились, на глаза матери навернулись слезы сострадания.

– Миссис Тэйлор, меня зовут Фиона, это мой муж Пол, а это наши дети – Марти, Элли и Джош.

Я забыла их имена, прежде чем она закончила говорить.

– Я просто хотела сказать, что все мы в неоплатном долгу перед вашим мужем.

Я взглянула на полицейского, надеясь, что он сможет разъяснить загадочные слова женщины, но тот лишь слегка кивнул, дав мне знак слушать дальше.

– Ваш муж сегодня днем шел по парку…

«Это все я виновата, – подумала я. – Я взяла машину. Не надо было вообще ее брать».

– И он пришел на помощь нашему старшему сыну, Марти, который провалился под лед на замерзшем пруду.

– И Тодду, – пискнула девчушка. Элла? Элли? – Он еще и Тодда спас.

Мать заставила ее замолчать чуть слышным «Тише, дорогая» и снова посмотрела на меня, а ее глаза ярко сверкали от слез благодарности.

– Наш пес провалился под лед, и Марти пытался его вытащить, но с ним самим случилось несчастье, так как лед под ним треснул.

Где-то в глубине моей души крепло странное чувство – отчасти злоба, а отчасти гордость. Ребенок находился в опасности. Разумеется, Джо бросился спасать его. Без колебаний, без раздумий, без осознания того, насколько он рискует. В это короткое мгновение я и любила, и ненавидела его за эту храбрость.

– Мои ребята говорят, что он не раздумывал ни единой секунды, – продолжала она, в знак подтверждения взглянув на детей. Три мордашки с широко распахнутыми глазенками кивнули ей в ответ. – Он вышел прямо на лед, и ему удалось вытащить Марти. Ребята до смерти перепугались, а он действовал спокойно и тихо, твердил им, что все будет хорошо, что они выкарабкаются. Потом он вытащил Марти из воды и перенес его в безопасное место.

Я кивнула, и лицо женщины вдруг сморщилось и поплыло у меня перед глазами от слез, вызванных ее рассказом. В ее словах был весь Джо. Он действительно всех успокаивал и подбадривал. Я вспомнила, как он взял меня за руку в самый разгар родов, пристально всматриваясь в мое искаженное болью лицо, и без конца повторял мне, что он рядом, что он со мной и что вместе у нас все получится.

Самый старший ребенок – которого, кажется, звали Марти – уткнулся лицом в отцовскую куртку, но плотная стеганая ткань не могла заглушить его рыдания.

– Это я во всем виноват. Если бы я не пытался спасти Тодда, мистеру Тэйлору не пришлось бы спасать меня. Это из-за меня он заболел.

Отец ласково погладил его по голове, и я поняла, что Джо хотел бы, чтобы я сняла с плеч мальчика это тяжкое бремя. С трудом переставляя ноги, словно внезапно постарев на много лет, я подошла к ребенку, присела на корточки и осторожно коснулась его плеча.

– Марти. Марти. – Я думала, что он не взглянет на меня, однако мальчик оторвался от отцовской куртки, медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза. Взгляд его представлял собой бездонную пропасть вины. – Марти, пожалуйста, не грусти и не вини себя. Джо бросился бы вытаскивать тебя из-подо льда, даже если бы ты кричал, чтобы к тебе не приближались. Знаешь, он ведь тоже папа. – Я услышала, как отец мальчика судорожно вдохнул, услышав мои слова. – И для него важнее всего на свете, чтобы нашему малышу было хорошо, и я знаю, просто знаю, что, когда он увидел, что ты в беде, он сделал все, что мог, лишь бы спасти тебя.

– Да. Он такой храбрый. Он настоящий супергерой.

– Да, Марти. Он именно такой, – грустно улыбнулась я.

Девчушка, стоявшая рядом с матерью, все сильнее тянула ее за край джемпера, и казалось, что к концу дня он так растянется, что его станет невозможно носить.

– И Тодда, – тихонько сказала она. – Он был супергерой, потому что вернулся на лед еще раз, чтобы вытащить и Тодда.

Фиона Уэбб выглядела просто раздавленной чувством вины.

– Дети просто обожают этого пса, – объяснила она, обняв дочку за плечи и прижав ее к себе. – Когда Марти спасли, ребята очень переживали за пса. – Голос женщины продолжал дрожать, в то время как прояснялась картина того, что, скорее всего, произошло на самом деле. – Думаю, может, мистер Тэйлор…

– Джо, – поправила я.

– …Джо, наверное, подумал, что один из них может попытаться броситься за собакой… так что бросился вместо них.

Ее слова звучали правдоподобно, но и в отсутствие детей Джо не смог бы стоять и смотреть, как страдает животное. Он подбирал птиц со сломанными крыльями и отвозил их в коробках из-под обуви в филиалы Королевского общества защиты животных от жестокого обращения, покупал «щадящие» мышеловки и отвозил пойманных грызунов в безлюдные поля, чтобы там выпустить. Он не мог бы позволить собаке утонуть на глазах у детей. Я медленно встала, сердце у меня щемило. Девчушка вдруг выпустила мамин джемпер и тонкими ручонками обняла меня за ноги.

– Мистер Тэйлор – самый храбрый и самый добрый человек на свете, – сказала она.

– Да, – грустно согласилась я. – Именно так.

Я старалась думать лишь о том, что Джо спас Марти, рискуя всем – своей жизнью, своим будущим, нашим будущим – только из-за него самого. Я люблю животных, не поймите меня превратно, действительно люблю, и мы много раз говорили о том, чтобы завести собаку или кошку, рядом с которой рос бы наш Джейк. Но я не могла позволить себе и помыслить, какая расплата постигла Джо. Собака выжила… Я была очень рада этому, очень. Но все же… ради собаки? Как такое возможно?

Сквозь небольшое стеклянное окошко в двери комнаты ожидания лился какой-то странный, лучистый свет. Медленно опустив ручку и войдя внутрь, я увидела, что он исходит от открытого ноутбука, стоявшего на стуле рядом с Шарлоттой. По-моему, Шарлотта сначала вообще не заметила моего появления в комнате, поскольку была поглощена довольно оживленным телефонным разговором. Я почувствовала, как плечи у меня напряглись от раздражения: все-таки она слишком бесцеремонно пользовалась мобильным телефоном. Насколько же это для нее типично – плевать на всех и вся. Но, оглянувшись на коридор, быстро исчезавший за закрывавшейся дверью, я не услышала тревожного воя сирен, так что, наверное, использование сотовых на самом деле не вырубало в больнице все подряд. Я медленно опустилась на один из стульев, отчего по чистой случайности смогла рассмотреть веб-страницу, которую Шарлотта, очевидно, читала до телефонного звонка.

Прежде всего, мое внимание привлек знакомый логотип Государственной службы здравоохранения в углу экрана, а потом, когда я увидела заголовок, то уже не смогла оторвать глаз от дисплея. Вирусная кардиомиопатия. По-моему, я слышала об этом раньше и, хотя помнила об этом очень мало, знала, что это штука серьезная. Потенциально даже куда более серьезная, чем сердечный приступ или инфаркт. Значит, чуть раньше она мне соврала. Ну что ж, не в первый раз. Я подалась вперед на стуле и вытянула шею, пытаясь разобрать отдельные части текста, которые Шарлотта выделила желтым. У меня довольно неплохое ночное зрение – без него трудно прочитать ноты в тускло освещенных оркестровых ямах или залах. Так что, немного прищурившись, я смогла разобрать несколько слов и фраз с интернет-страницы и тут же об этом пожалела. «Поражает сердце», «необратимые патологические изменения», «резкий угрожающий жизни паралич сердца». Наверное, я издала какой-то негромкий звук, поскольку Шарлотта резко повернулась на стуле, увидела, куда направлен мой взгляд, и захлопнула крышку ноутбука.

– Извините, Вероника, что вы сказали?

Мне стало почти стыдно оттого, что внутри меня, несмотря на прошедшие годы, все сжалось, когда я поняла, что Шарлотта разговаривает со своей свекровью. С женщиной, сделавшей практически все, что было в ее силах, чтобы не стать моей родственницей. Я привстала со стула и указала на дверь, не желая, чтобы она думала, будто я нарочно подслушиваю разговор, по всей видимости, очень непростой. Вряд ли за все эти годы характер Вероники хоть немного смягчился. К моему удивлению, Шарлотта покачала головой, тем самым показав, что можно и не уходить. Вот я и не ушла.

Я старалась не слушать, но это оказалось практически невозможно, к тому же в глубине души мне было любопытно узнать, как Шарлотте удалось укротить тигрицу настолько, что ей разрешили войти в тщательно охраняемое семейное пространство.

– Нет, Вероника. Я полностью согласна. Да, вы правы. Совершенно. Да, однозначно.

Так значит, вот как это делается? Полная покладистость и уступчивость. Неудивительно, что мы с Вероникой сразу же не поладили. Но ведь мы и виделись-то всего один раз.

– Невероятно, – пробормотала Шарлотта, еще довольно долго после окончания разговора пристально глядя на мобильник с каким-то немым недоверием.

Я подняла взгляд и увидела, как она качает головой, уставившись на небольшой гаджет, словно из него сможет просочиться частица сущности той женщины, с которой она только что говорила.

– Моя свекровь похожа на неукротимую силу природы.

– Помню, – с горечью сказала я, поскольку привкус прошлого все еще жег, как соль на ране.

Какое-то мгновение Шарлотта выглядела ошарашенной, словно внезапно поняла, что размышляет вслух… и именно передо мной.

– Ой, извини. Совсем забыла, ты же ее знаешь… ну, конечно же.

– Не то чтобы очень, – ответила я, чувствуя неловкость при упоминании хоть чего-то, что связывало меня с ее мужем. – Разумеется, не так хорошо.

– По-моему, никто не знает Веронику хорошо, – заявила Шарлотта с неожиданной откровенностью. Она опустила мобильник в сумочку от известного дизайнера и грустно рассмеялась: – Она отправилась надавить на капитана круизного лайнера, чтобы тот изменил курс и зашел в ближайший порт, откуда она сможет вылететь домой.

– Ну… если кто-то на это способен…

– Да, знаю… так это она.

Наши взгляды встретились, и мы на мгновение поняли друг друга, но обе быстро отпрянули назад, словно нас ударило током.

– Надо ноги размять, – заявила Шарлотта и, внезапно вскочив со стула, резкими шагами направилась к двери. Возбуждение следовало за ней неотступной тенью, она не могла избавиться от него, хотя, наверное, сама еще этого не понимала. Взявшись за дверную ручку, она замялась, чувствуя неловкость от необходимости попросить меня хоть о малейшем одолжении.

– Если кто-то будет меня спрашивать… врачи… скажешь им, что я вернусь минут через пять?

Я согласно кивнула. Чем меньше мы друг с другом разговариваем, тем лучше. Шарлотта явно тоже это понимала, поскольку вышла из комнаты ожидания, не сказав больше ни слова.

Шарлотта

– Один кофе навынос, пожалуйста, – попросила я, глядя, как исходящая паром жидкость тугой струей, словно черный водопад, лилась в стоявшую внизу чашку. Я чувствовала, как меня внутри всю трясет и крутит, так что в кофеине я сейчас явно не нуждалась. Было бы слишком просто объяснять разгулявшиеся нервы целиком разговором с матерью Дэвида, хотя, видит Бог, она обладала не виданной мною ни в ком – включая мою мать – способностью доставать людей, что само по себе являлось выдающимся достижением. Но на сей раз не следовало винить лишь Веронику в том, что у меня непрестанно колотилось сердце и разыгралась такая изжога, что, казалось, я вся сгораю изнутри.

Вот что значит страх в сочетании с необузданной паникой. Так мать нетерпеливо смотрит на часы, когда ее ребенок все не идет домой. Так близкие ждут, пока наконец сядет самолет. Так случается во время землетрясения или смерча. Так ощущаешь беспомощность, когда жизнь того, кого ты любишь, находится не в твоих, а в чужих руках. Так взываешь о помощи к Богу и обещаешь, что никогда больше ни о чем его не попросишь, никогда в жизни. В последнее время мы не очень-то часто общались с Богом, однако здесь, в тихом и опустевшем больничном буфете, я просила, нет, умоляла его, чтобы с Дэвидом все обошлось. Я могла бы бросить все – если бы пришлось, – но только не Дэвида, никогда. Я бы отдала все, чтобы спасти его так же, как он спас меня – дважды, – а потом спасал каждый день, пока мы были вместе.

Я порылась в кошельке, вытащив горсть монет, чтобы расплатиться, потом передумала и полезла за купюрой.

– На самом деле сделайте, пожалуйста, навынос два кофе.

Я не знала, примет ли Элли от меня хоть что-то. Смыли ли быстротекущие воды жизни нашу давнюю вражду? Или же она все еще таилась где-то в глубине: грозная багровая туча неприязни и враждебности, поглотившая крепнувшую было между нами дружбу?

Шарлотта. Шесть лет назад

Кофе получился крепким и горячим, как я любила, но удовольствия от него я не чувствовала, глядя на медленно просыпающийся город за панорамными окнами квартиры Дэвида почти у самых доков. Я сидела за стойкой посреди кухни со столешницей из белого мрамора, глядя невидящими глазами, как дрожащие оранжевые полоски рассекают серое утреннее небо, словно холст, внезапно брошенный передумавшим писать художником. Я смотрела, как вокруг день сменяет ночь. Смена, перемена. Это неотъемлемая часть жизни. Ее нельзя остановить, ей невозможно препятствовать. Люди все время меняются, они заводят друзей и порывают с ними (у меня, разумеется, имелись личные причины, чтобы знать это наверняка), их взаимоотношения зарождаются и развиваются. А как же чувства – они когда-нибудь меняются по-настоящему? Мне так хотелось верить, что да. Мне хотелось убедиться, насколько это было возможно, что любовь, которую мой жених испытывал к своей бывшей подружке, исчезла навсегда, что от нее не осталось и следа. Я хотела, чтобы она стерлась из его памяти, из сердца и из души, и какое-то время мне казалось, что это действительно произошло. А вдруг я просто себя обманывала?

– Вот ты где, – произнес Дэвид, выходя из спальни в черном костюме и ослепительно-белой рубашке, в которых он выглядел просто неотразимо.

У меня перехватило дыхание, когда он обнял меня за талию, зарылся лицом в мои длинные светлые волосы и начал нежно целовать мою шею.

– М-м-м… как хорошо ты пахнешь. А может, это кофе, – поддразнил он меня, протягивая руку, чтобы налить себе чашечку. Я улыбнулась, но как-то натянуто.

– Все нормально? А мне кажется, что ты какая-то притихшая.

Он произнес ее имя.

– Все прекрасно, – заверила я его. – Просто немного устала. Спала не очень хорошо.

Его сверкающие голубые глаза озабоченно затуманились, когда он внимательно посмотрел на меня.

– Ты и вправду металась всю ночь. Простыня с твоей стороны кровати смята так, словно по ней смерч прошелся.

– По-моему, в этом виноват ты, – ответила я с хрипотцой в голосе. Воспоминания о взаимной страсти пронеслись над стойкой, потрескивая, словно электрическая дуга.

– А по-моему, мы оба, – поправил меня он.

Он произнес ее имя.

Надо что-то говорить, надо ему рассказать. Ему снился сон. Я поняла это по дрожащим векам и еле слышному горловому бормотанию. Он лежал на скомканных простынях, освещенный молочно-белым лунным светом, струившимся сквозь окна. Даже во сне он был прекрасен: его спутанные темные волосы призывно влекли меня коснуться их, легкая щетина на подбородке манила потереться о нее щекой, мягкий изгиб его рта шепотом звал мои губы. Я не смогла устоять. Приподнявшись на локте, я склонилась к нему и нежно поцеловала его спящие губы. Они выгнулись от ласкового прикосновения и чуть приоткрылись. Он не проснулся, в этом я была уверена.

– Элли.

Он произнес ее имя.

Он произнес ее имя.

Я замерла, не в силах шевельнуться или что-то сказать, даже дыхание давалось мне с трудом. А потом, просто чтобы сделать мои страдания нестерпимыми, он снова повторил его:

– Элли.

Я откинулась на подушку, прикусив нижнюю губу, чтобы выплакаться без единого звука. До нашей свадьбы оставалось меньше полутора месяцев. Прошла последняя примерка платья, утвердили меню, заказали цветы, оплатили место проведения церемонии. Все встало на свои места. Мы были готовы, наконец-то готовы, и пребывали в блаженном ожидании, когда в нашей жизни начнется очередное захватывающее приключение.

И тут, не знаю уж, что ему приснилось, что он увидел под сомкнутыми веками, он произнес ее имя.

Элли

Всего через несколько секунд после ухода Шарлотты дверь в небольшую комнату с приглушенным светом слегка приоткрылась. Незнакомая мне сестра просунула голову в образовавшийся проем.

– Миссис Уильямс?

Нет, но я едва ею не стала.

– Она отлучилась на минутку. Я миссис Тэйлор. У вас есть какие-нибудь новости о моем муже Джо?

Сестра сокрушенно покачала головой.

– Извините. Боюсь, что нет. Врачи хотели бы переговорить с миссис Уильямс. – Она окинула коридор нетерпеливым взглядом. – Вы не знаете, куда она ушла? – В глазах ее читалось беспокойство, которое мне не хотелось сознавать. Я услышала слетавшие с моих губ слова, прежде чем успела оборвать их.

– Что-то с Дэвидом? М-м, то есть с мистером Уильямсом? Что-нибудь случилось?

– А вы член семьи? Или родственница?

«Чуть не стала» для ответа не подходило, а наши сложные отношения в прошлом не представляли интереса ни для кого, кроме нас самих.

– Нет.

– Прошу прощения, но мы не можем обсуждать состояние больных с друзьями.

«К ним я тоже не отношусь», – подумала я. Сестра замялась, явно смутившись.

– Я снова загляну через несколько минут, когда вернется миссис Уильямс.

Я немного походила, поджидая Шарлотту. Когда это не помогло, стала рассеянно смотреть в окно на маленькие снежинки, падавшие на подоконник, словно летчики-камикадзе, и таявшие на стекле, а потом стекавшие вниз, как слезы. Я то и дело бросала нетерпеливые взгляды на дверь в ожидании, когда же вернется Шарлотта. Я не хотела нести бремя забот ни о чем и ни о ком, кроме Джо, но каким-то образом воспоминания о Дэвиде и о том, что он когда-то для меня значил, рвались наружу из темных глубин памяти, куда я их засунула. Я не хотела снова возвращаться ко всем тем мыслям, заново переживать все те чувства, которые, несмотря на все минувшие годы, оставались достаточно сильными, чтобы вывести меня из себя.

Я вздрогнула от неожиданности, когда на дверь легла тень Шарлотты, хоть и ожидала ее возвращения. Столь же неожиданными оказались две чашки кофе, которые она несла в руках. Когда дверь за ней закрылась с легким щелчком, она смущенно протянула одну из них мне.

– Извини, я не смогла вспомнить, сколько тебе сахару и все такое. Ведь… столько времени прошло.

Я смотрела на ее протянутую руку, державшую не оливковую ветвь, а всего лишь пластиковую чашку, чуть подрагивавшую, словно она не была уверена, как я отреагирую. Это не было извинением: для извинений мы опоздали на много лет. Но мы оказались в ситуации, которая вновь свела нас вместе, заново соединяя швы, которые мы разорвали. В этот страшный вечер, когда речь шла о человеческой жизни, судьба бросила нас в одну лодку, словно уцелевших при кораблекрушении, и нам не за кого было держаться, кроме как друг за друга.

Элли. Восемь лет назад

Весь абсурд ситуации заключался в том, что, когда я впервые увидела Шарлотту, она мне сразу и по-настоящему понравилась. Это был эквивалент любви с первого взгляда, только по отношению к дружбе. Мы сблизились так, как мне никогда раньше не доводилось дружить с девчонками ни в школе, ни в университете. Она обладала какой-то странной притягательностью: веселая, энергичная и не выпячивающая собственные достоинства. Впервые в жизни я встретила кого-то, кроме Макса, кто, как я чувствовала, мог стать мне верным и надежным другом, а не просто хорошим знакомым. Лишь гораздо позже я поняла, что одной из причин, по которой меня так тянуло к Шарлотте, было то, что она почти во всем представляла собой женскую копию Дэвида. Противоположности притягиваются, ведь так говорят, верно? И очень долгое время мы с Дэвидом доказывали верность этого древнего постулата. Но иногда одинаковых людей тянет друг к другу с такой же силой. Дэвид и Шарлотта – яркий тому пример.

Когда мы встретились в первый раз, она героически преодолевала дорожку к недавно арендованному Дэвидом жилью, и вся верхняя часть ее тела скрывалась за огромной картонной коробкой. Я сумела разглядеть лишь пару стройных ног в потертых джинсах и сандалии со стразами, из которых торчали пальцы с безупречным педикюром.

– Привет! – крикнула она сдавленным голосом, поскольку ее рот был прижат к коробке. – Пожалуйста, скажите мне, что это номер шестьдесят три и я тащилась не по дорожке моего нового соседа.

Я рассмеялась и быстро сбежала к ней по ступенькам.

– Давайте-ка я вам помогу, – предложила я, берясь за один край коробки. – Ну да, это номер шестьдесят три. А вы въезжаете?

Вопрос получился совершенно идиотским, однако она не ответила мне насмешкой.

– Въезжаю, – сказала она, выглянув из-за края коробки, чтобы рассмотреть меня. – Здравствуйте. Меня зовут Шарлотта Батлер. – Она расплылась в широкой улыбке. – Я бы пожала вам руку, но тогда весь ящик с фаянсовой посудой из «Икеи» грохнется нам под ноги. А вы тоже въезжаете?

Я покачала головой, но, по-моему, она не видела меня из-за коробки с кухонными принадлежностями.

– Нет. Это мой бойфренд въезжает. А я просто ему помогаю.

– Ага, – произнесла она, понимающе вздохнув, когда мы осторожно взбирались по ступенькам и, пятясь, заходили в коридор. – Куда теперь?

– Кухня направо, – ответила я, нащупывая за спиной дверную ручку. Лишь когда мы поставили ее коробку на большой, слегка поцарапанный сосновый стол, я впервые разглядела ее всю целиком. Увидев ее на дорожке перед домом, мне показалось, что она хорошенькая, однако я ошиблась. Она оказалась «более чем»: просто потрясающей. Высокая, со стройной, как у модели, фигурой и с длинными светлыми волосами, забранными в хвост, выглядевший как бы обыденно, но на самом деле так изящно, что она вполне могла бы пройти по ковровой дорожке и этот хвост не показался бы там неуместным. На ней была простая черная футболка, а руки покрыты темно-золотистым загаром, который, как мне показалось, она вряд ли могла приобрести дождливым английским летом. Футболка не доходила до пояса джинсов, оставляя открытой полоску тела шириной в несколько сантиметров, вполне достаточную для демонстрации того, что загар покрывал все ее тело.

– Уф-ф, наконец-то, – сказала она, улыбнувшись. – Сама не знаю, зачем мне столько кухонной утвари, потому что я все равно никогда ничего не готовлю. Извините, как вы сказали, вас зовут?

Тут я поняла, что даже не представилась.

– Александра. Ну а для друзей – Элли.

– Тогда надеюсь, что однозначно стану называть тебя Элли, – ответила она обаятельно и непринужденно. – Сейчас у меня друзей почти нет – хоть объявление давай! Так с кем из моих соседей – которых я еще не видела – ты встречаешься? С Эндрю, Питом, Дэвидом или… ой, забыла, как зовут еще одного.

– Ты пропустила Майка. А встречаюсь я с Дэвидом, – ответила я, почувствовав, что улыбка моя сделалась приветливее, а глаза потеплели, когда я произнесла его имя. – Так значит, ты вообще никого из них не видела?

– Нет, – призналась она, обходя кухню и открывая ящики и шкафы. Наконец она нашла там пару пустых емкостей. – В прошлом году я попала в программу международного студенческого обмена, так что последние двенадцать месяцев проучилась в Калифорнии. – Это объясняло ее загар. – Там было классно, но я потеряла связь с теми, с кем училась на первом курсе, и к тому же мне стало негде жить. Потом приятель Пита сказал мне, что сюда нужен еще один постоялец. Вот я и согласилась.

– Не посмотрев вначале дом и не познакомившись с жильцами? – Это казалось скоропалительным решением, которое она приняла с легкостью, а вот мне бы подобное никогда и в голову не пришло.

Шарлотта лишь пожала плечами.

– Ну да, почему бы и нет. Это ведь просто группа ребят. А насколько трудно будет с ними поладить?

Как оказалось – совсем не трудно, в особенности с одним. Но прошло очень много времени, прежде чем я это поняла.

Я помогла Шарлотте выгрузить из машины остальные вещи. По-моему, именно тогда я впервые заподозрила, что она скорее принадлежит к кругу друзей Дэвида, нежели моих. Она ездила на новой машине, а чемоданы, скрытые под коробками и папками, украшал логотип известного дизайнера. Да, она оказалась вовсе не типичной студенткой, поняла я, вспомнив, как везла последнюю партию своей одежды в прочном черном мешке для мусора. Но, по крайней мере, мне не пришлось возиться с ним в одиночку, как моей новой подружке. Мои родители с готовностью являлись на машине каждый раз, когда я переезжала: из общежития после первого курса в съемное жилье на втором курсе и, наконец, в дом, где я жила с соседями на этом, выпускном курсе.

Мне показалось вполне естественным помочь ей разобрать вещи, когда мы наконец занесли в дом и подняли к ней в комнату все ее пожитки. Она поселилась прямо напротив обиталища Дэвида, в миленькой светлой комнатке, выходившей окнами в небольшой ухоженный садик на заднем дворе. Сам дом сильно отличался от жилья, которое снимают обычные студенты, это очень хорошо было видно по цене, которую, как я знала, платил за него Дэвид. Она почти вдвое превышала сумму, которую раньше платила я, – и мне тогда казалось, что это дорого. Однако Дэвид лишь пожал плечами, когда я высказала свое мнение по этому поводу, и я поняла, что в этом заключается еще одно небольшое различие между нами. Я всегда относилась к тому типу людей, которые сначала смотрят на ценник, а потом решают, покупать или нет, а он всегда поступал ровно наоборот.

– И вправду очень мило, – заметила я, оглядывая комнату с новым ковром, большой двуспальной кроватью и занимавшими всю стену шкафами. В ней оставалось еще достаточно места, чтобы поставить письменный стол и книжный шкаф, и даже после этого она не выглядела бы тесной.

Дэвид нанял фургон и уехал с ребятами забирать вещи, которые они на лето оставили на складе, и, поскольку мне нечем было заняться до его возвращения, я осталась поболтать с Шарлоттой, пока та разбирала вещи. Я даже постелила ей постель, пока она развешивала в шкафу одежду, которая оказалась отнюдь не по карману простой студентке. Все, что я вынимала или открывала, было новым. Начиная с толстого, похожего на подушку пухового одеяла и кончая плотными простынями из египетского хлопка.

– Это мамин вклад в мой переезд, – пояснила она, и хотя это прозвучало как шутка, мне показалось, что я уловила в ее словах какую-то горечь. – Все выбиралось вручную… персональным консультантом по покупкам.

Я не знала, что на это ответить, и, к счастью, отвечать мне не пришлось, поскольку именно в ту секунду я услышала раздавшийся снизу звук открываемой входной двери: это вернулись остальные обитатели дома. Я сбежала вниз по ступенькам, чтобы поздороваться с ними, и увидела, как Пит, Майк и Эндрю комически вытянули шеи, чтобы разглядеть за моей спиной шикарную блондинку, легкой походкой спускавшуюся по лестнице.

Я было открыла рот, чтобы представить ее, но Шарлотта меня опередила.

– Привет, привет! – проворковала она, после чего удивила всех, по очереди обойдя каждого и чмокнув в щеку «со знакомством». Это так в Калифорнии принято или же она так привыкла? – Очень рада со всеми познакомиться. Меня зовут Шарлотта.

Пит, Майк и Эндрю обменялись многозначительными взглядами.

– По-моему, мы только что выиграли приз в соседскую лотерею, – торжественно объявил Майк, прежде чем они назвали себя с подобающими случаю улыбками.

Секундой позже из-за входной двери послышалось негромкое дребезжание – это в замок вставляли ключ, – после чего в коридоре появился Дэвид.

– Ага, а вы, наверное, Дэвид, – заключила Шарлотта приветливым и слегка поддразнивающим тоном. – Последний из мужчин, с которыми я буду жить весь следующий год. – С этими словами, несмотря на то что я стояла рядом, она положила руки ему на плечи и чмокнула его в удивленную, хотя явно не разочарованную физиономию. И именно с того мгновения я начала понемногу терять его.

Кто-то однажды сказал мне, что отношения распадаются двумя путями: или мало-помалу, как вода постепенно подтачивает камень, или яркой вспышкой, как взорвавшаяся комета. У нас с Дэвидом случилось и то, и другое.

Шарлотта. Восемь лет назад

Я помню одну старую песенку, в которой поется о том, как встречаешь мужчину своей мечты… а потом женщину, которая вышла за него замуж. Так вот, примерно то же самое произошло со мной в тот день, когда я переехала в дом 63 по Варвик-роуд, но как-то наоборот. Я нашла подругу – или в любом случае потенциальную подругу, – а потом встретила ее бойфренда, который оказался мужчиной моих мечтаний, над которыми он властвовал в течение пяти лет. И что самое ужасное – он даже не вспомнил меня.

Я сразу его узнала, стоя в коридоре моего нового дома в окружении соседей. Трое других ребят казались достаточно милыми, и я была готова не обращать внимания на вожделение на лице Майка, когда он окинул меня с ног до головы чисто мужским оценивающим взглядом, словно я внезапно ослепла или привыкла к тому, что меня рассматривают, как висящий на крюке кусок мяса. Я вообще не намеревалась заводить романтических отношений ни с кем из трех ребят, с которыми только что познакомилась: в жизни и так хватает сложностей, чтобы добавлять к ним роман с тем, с кем живешь под одной крышей. И тут открылась дверь, я повернулась, а в проеме стоял он и выглядел даже лучше, чем я помнила. Я почувствовала, как от потрясения кровь отхлынула у меня от лица, и, чтобы скрыть волнение, я быстро приблизилась к нему и чмокнула его в щеку, тем самым выиграв несколько драгоценных секунд и сумев взять себя в руки. Но черт возьми… от него даже пахло так же, как я помнила. Я вдруг подумала о том грустном дне через несколько месяцев после нашей первой встречи, когда перенюхала всю мужскую парфюмерию в торговом центре, пытаясь (безуспешно) найти именно тот одеколон, которым он пользовался.

Конечно, когда я освободила Дэвида от своих весьма неожиданных объятий, я заметила перемены, которые произошли с ним за пять лет. Он сделался шире в плечах, возможно, даже немного выше. Волосы стал стричь короче, чем раньше, хотя тогда они почти все время скрывались под темной шерстяной шапочкой. Однако наиболее разительные перемены произошли с его лицом: время сгладило мальчишескую мягкость и округлость черт, выточив из него мужчину, которым он стал. Но вот глаза… глаза остались именно такими, которые я беспрестанно видела в своих мечтах и снах. Боже мой, как же я страдала, чуть не до тошноты! Чтобы иметь возможность уйти, я сказала какую-то глупость насчет того, что хочу угостить их чаем по случаю знакомства, и ринулась на кухню, оставив четырех парней и Элли смущенно стоять в коридоре. Я прислонилась к кухонной двери, словно пытаясь отгородиться от нахлынувших воспоминаний, которые яростно обрушивались на меня, как лавина, отчасти ставшая причиной нашей тогдашней встречи. Я закрыла лицо руками и почувствовала, как мои горящие щеки буквально обжигают ладони. Как это было возможно? Какой изощренный и извращенный каприз судьбы вновь свел меня с человеком, которого я видела в последний раз на середине горного склона в Швейцарии? Я зажмурила глаза и припомнила свой последний беглый взгляд на него сквозь закрывавшиеся двери «Скорой»: его лицо не покидала тень беспокойства, когда меня увозили.

Я почувствовала, как сзади кто-то пытается открыть кухонную дверь, и отпрянула от нее. В образовавшийся проем протиснулась Элли.

– Я подумала, надо бы помочь тебе с чаем, ведь ты, наверное, не знаешь, что где лежит, – сказала она с доброжелательной улыбкой.

– Что? Ах да, чай, – торопливо добавила я, лихорадочно оглядывая кухню в поисках чайника.

– Все нормально? – спросила Элли, забавно склонив голову набок и пытливо глядя на меня. Я обнаружила, что смотрю на нее столь же пристально, словно где-то в милых чертах ее лица, в больших продолговатых глазах и мягких линиях розовых губ могла найти ответ, почему Дэвид выбрал ее. Мне хотелось подробно расспросить ее о нем и об их отношениях. Я заставила себя в деталях припомнить последние несколько часов. Обмолвилась ли она, давно ли они вместе, как они познакомились и были ли их отношения серьезными? Нет, конечно нет. С чего бы она стала делиться столь личными и интимными подробностями с кем-то, кого впервые увидела?

Я поняла, что мне нужно соблюдать чрезвычайную осторожность. Надо следить за тем, чтобы не сделать или не сказать ничего, что могло бы вызвать ее подозрения. А пытать ее подобно испанской инквизиции насчет ее интимной жизни уж совсем никуда не годилось.

Не обращая внимания на бушевавшие внутри меня эмоции, мы вместе с Элли приготовили чай. Точнее, это она занималась чаем, а я бестолково стояла рядом, глядя, как ее длинные проворные музыкальные пальцы ловко срывали целлофан с пакетов и ложкой насыпали в кружки сахар. Мое участие состояло в том, что я вытащила коробку роскошных шоколадных бисквитов из пакета с продуктами, которые кто-то для меня собрал.

Мебель в гостиной оказалась получше, чем в большинстве студенческих съемных жилищ, но сидячих мест на всех там все-таки не хватило. Майк с нарочитой галантностью вскочил с крохотного диванчика, чтобы уступить мне место. Готова спорить, что вся эта новизна скоро поблекнет, подумала я, благодарно улыбнувшись в ответ и устраиваясь на еще теплом сиденье. Дэвид расположился в огромном кресле в другом конце комнаты и, когда Элли поставила поднос с чаем на стол, взял ее за руку и нежно притянул к себе на колени. Я пыталась потягивать свой чай, но казалось, что к горлу у меня подкатил комок размером с мяч для гольфа. Ребята оживленно обсуждали какой-то клуб, который им не терпелось «опробовать» тем вечером, и я немного растерянно кивнула, когда они спросили, не хочу ли я составить им компанию. Все это время я не могла оторвать взгляда от руки Дэвида, рассеянно описывавшей круги по изгибу талии Элли. Она подняла глаза и добродушно улыбнулась мне, а я, почувствовав себя предательницей, улыбнулась ей в ответ и с опаской перевела взгляд на Дэвида, который сомкнул руки вокруг ее тонкой талии, чуть крепче прижав Элли к себе. Как же он мог не узнать меня? Верно, тогда я была младше, всего лишь семнадцатилетней девчонкой, в тот день, когда сошла лавина, но ведь внешне я не очень-то изменилась, правда? Мы провели семь долгих, леденящих тело и душу часов, лежа, прижавшись друг к другу, на склоне горы, ожидая, когда же придет помощь. А теперь его руки, некогда бережно обхватывавшие меня, обнимали симпатичную темноволосую подружку. Пальцы, ласкающие ее кожу, заботливо утирали слезы с моих глаз и откинули у меня со лба длинные светлые волосы, когда он осторожно снял с моей головы лыжный шлем. Словно ощутив остроту моего внимательного взгляда, незабываемые голубые глаза Дэвида встретились с моими. В них не было ничего: ни озарения, ни воспоминаний о том, как когда-то наши лица почти касались друг друга. А ведь тогда я чувствовала, как его невероятно длинные темные ресницы щекотали мне щеку всякий раз, когда он моргал. Глаза его представляли собой две синевато-зеленые бездны, когда он отвел взгляд от меня и вновь переключил внимание на Элли, которая только что закончила рассказывать остальным что-то, что я пропустила. Наверное, что-то забавное, потому что все рассмеялись, и я вслед за ними. Дэвид еще крепче прижал ее к себе и легонько поцеловал в уголок рта. Губы мои обожгло, и не только глотком горячего чая, потому что я тоже знала вкус его губ. Теперь он принадлежал ей, у них серьезные отношения – это же очевидно. Но, черт подери, его губы прижимались к моим задолго до того, как познали ее. И каким-то образом мне надо было наконец научиться все это забыть… или же найти себе другое жилье.

Это была наивная школьная влюбленность, и в глубине души я, конечно же, это понимала. Мне давным-давно следовало избавиться от нее и все забыть. Это был пустяк, мимолетное мгновение, один-единственный день, и жила эта страсть куда меньше, чем экзотическая бабочка, которая рождается и погибает в течение суток. Неудивительно, что он меня не вспомнил. И все же у него должно было остаться хоть какое-то воспоминание о том происшествии, если только он не спасал раненых семнадцатилетних девчонок с заснеженных склонов гор семь дней в неделю. Какие-то крохотные обрывки. Но, по всей видимости, нет.

Понятия не имею, какую безумную чушь я несла в ответ, когда они, словно бригада следователей, подробно расспрашивали меня про год, который я провела в Калифорнии. По-моему, я не сказала чего-то совершенно дикого или смешного. Я хорошо помню, как один из парней спросил, есть ли у меня бойфренд, и я позволила себе стрельнуть глазами в сторону Дэвида, чтобы узнать, заинтересует ли его мой ответ хоть самую малость. Его лицо представляло собой бесстрастный чистый холст.

– Пока так, ничего особенного. К тому же я всего несколько недель как вернулась в Англию. Мне нужно время, чтобы забыть всех этих американских качков, прежде чем я снова окажусь в поиске. – Я заставила себя рассмеяться вместе с остальными над своей попыткой пошутить.

– Вам с Дэвидом надо познакомиться поближе, – заметил Эндрю с набитым шоколадным бисквитом ртом.

Я почувствовала, как мои пальцы сжали ручку кружки с такой силой, что я испугалась, как бы она не отвалилась.

– Он только что вернулся с летних каникул в добрых старых Североамериканских Штатах, – продолжил Эндрю, нашаривая в жестянке очередной бисквит в золотой фольге. – У вас, наверное, найдется много общего.

«Больше, чем ты можешь себе представить», – подумала я, прежде чем небрежно ответить:

– М-м-м, возможно.

Еще один быстрый взгляд на Дэвида, который, казалось, вообще не интересовался тем, что говорят остальные, всецело переключив внимание на свернувшуюся в его объятиях девушку.

Первая неделя стала суровым испытанием на прочность. Она походила на экзамен, который я исполнилась решимости сдать. Я переживу все это, я не допущу, чтобы взбалмошная подростковая фантазия вторглась в мою теперешнюю жизнь и стала диктовать свою волю. К сожалению, пока семестр в университете еще не начался, никому не надо было ходить на лекции или возвращаться домой. Я с раздражением думала о том, что Элли не выказывает ни малейшего желания вернуться в свое обиталище. Она не отходила от Дэвида, а он от нее, отчего его было практически невозможно застать в одиночестве, хотя я не имела ни малейшего представления о том, что ему скажу, если мне это удастся.

К счастью, жить с каждым днем становилось легче и непринужденнее. По вечерам я позволяла своим «свободным» соседям таскать себя в лучшие, по их уверениям, питейные заведения и клубные площадки города. По крайней мере, это избавляло меня от необходимости наблюдать, как каждую ночь Дэвид и Элли, взявшись за руки, тихонько поднимались по лестнице в его комнату. А к тому времени, когда я возвращалась домой, куда более трезвая, чем мои спутники, я была слишком вымотана, чтобы зацикливаться на созерцании продолговатой полоски света, пробивавшейся из-под двери Дэвида, или, куда хуже, напряженно прислушиваться к скрипу кроватных пружин в безмолвном доме. Я так часто засыпала с придуманным мною образом Дэвида, что требовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к тому факту, что его реальная версия находилась буквально напротив меня с другой стороны коридора. В объятиях другой женщины.

Когда я несколько дней спустя готовила себе на кухне завтрак, в доме стояла удивительная тишина. Я ела хлопья, прислонившись к кухонной столешнице, чувствуя, как мраморная поверхность холодит мне поясницу там, где откровенный пижамный топик-жилетка не совсем доходил до штанов. Я положила миску в раковину с посудой, оставленной после завтрака соседями. Лекции были уже в разгаре, и все, похоже, слишком торопились, чтобы загрузить посудомоечную машину. С легким уколом вины я поняла, что даже не знаю, где именно стоит эта машина, и, наверное, последние несколько дней ее запускала исключительно Элли. По какой-то причине это меня разозлило, словно она выиграла еще один раунд в состязании, о своем участии в котором даже не подозревала. Я нашла посудомойку – ребята, это совсем нетрудно – и начала ополаскивать скопившиеся в раковине тарелки, прежде чем загрузить их в машину. Я открыла кран до отказа, и струя холодной воды ударила в тарелку, окатив меня от ключиц до пояса.

– Бесподобно, – пробормотала я, отдирая пропитанный водой топик от тела. Он упорно лип к груди, и, несмотря на весь дискомфорт, я криво улыбнулась, подумав, как бы обрадовался Майк, увидев это импровизированное состязание.

Я все еще возилась с топиком, когда дверь кухни бесшумно открылась и вошел Дэвид. Его глаза сразу все заметили, включая откровенный наряд, подчеркивавший мою полную грудь с вызывающе торчавшими из-за холодной воды сосками.

– Интересный видок, – заметил он не выдававшим совершенно никаких эмоций тоном, однако открыл ящик и бросил мне маленькое махровое полотенце для рук. – Держи.

Я кое-как промокнула топик, пока он наливал чайник и доставал с полки кружку.

– Кофе?

Я кивнула, внезапно смутившись, что оказалась с ним с глазу на глаз, и это не имело абсолютно никакого отношения к состоянию моей одежды.

– А Элли еще наверху? – спросила я и тут же мысленно выругала себя за то, что упомянула ее в тот единственный момент после моего заселения, когда мы остались наедине.

Он улыбнулся, и у меня екнуло сердце, потому что именно эту улыбку я помнила.

– Она стремится получить диплом с отличием, и она своего добьется. Никогда еще не встречал человека, который бы так вкалывал.

– Рада за нее, – ответила я и, на удивление, сказала это искренне. Мне нравилась его подружка или то, что я о ней знала, хотя, надо признать, знала я немного. Что мне в ней не нравилось, так это то, что она была его подружкой, что относилось бы и к другим, если уж на то пошло. – По-моему, мне надо заставить себя снова войти в рабочий ритм. В Калифорнии к учебе относились снисходительнее, – призналась я.

Дэвид протянул мне кофе, и я тщательно следила за тем, чтобы наши руки не соприкоснулись. Я уже поднесла чашку к губам, когда он негромко спросил:

– И как же вышло, что ты на год уехала в Америку? По-моему, ты говорила, что, когда поступишь в университет, останешься там на все три года.

Кофе обжег мне язык и нёбо, но я осознала это гораздо позже. Я посмотрела на него поверх ленивых струек пара, поднимавшихся над чашкой, широко раскрыв глаза от изумления.

– Так ты помнишь? – спросила я еле слышным шепотом, словно мы переговаривались в церкви. – Ты знаешь, кто я? Ты меня вспомнил?

Он чуть заметно покачал головой, словно не веря в то, что я задаю ему подобные вопросы.

– Конечно, вспомнил, Шарлотка. Ты не из тех, кого легко забыть.

Я открыла и тут же закрыла рот, поскольку не знала, что ответить. Он внимательно рассматривал меня. Он не только знал, кто я, но и помнил то, что я говорила ему в те долгие часы, когда мы оказались отрезанными от мира. Он даже вспомнил дурацкое прозвище, которое дал мне. Я посмотрела ему в глаза, а потом непроизвольно перевела взгляд на его губы. Интересно, что еще он помнил.

– Я не хотел ничего говорить в присутствии остальных… не хотел ставить тебя в неловкое положение.

Я осторожно кивнула.

– Понимаю. Спасибо.

Он вдруг заерзал на стуле и опустил взгляд в кружку с кофе, словно на керамической поверхности был написан сценарий того, что он захочет сказать дальше.

– А еще я подумал, что необязательно говорить Элли о том, что мы раньше уже встречались… – Он умолк, но в его словах остались вопросительные интонации. Он спрашивал меня, можно ли сохранить в тайне нашу случайную встречу. Я на мгновение закрыла глаза, медля с решением точно так же, как зависла на краю обрыва, когда у меня за спиной по склону горы неслась ревущая снежная стена.

– Безусловно, если это доставляет тебе какое-то неудобство… ну, тогда я всем все объясню. Мне просто показалось, что было бы куда проще, если бы мы оставили при себе все, что произошло в тот день на горном склоне. Ведь прошло так много времени.

Я изо всех сил старалась не подавать виду, что прекрасно понимаю, о чем он говорит. Я считала подтекст, словно он был выделен неоновым маркером. Ему не следовало переживать, я уже совсем не та романтичная наивная девчушка, на помощь которой он бросился пять лет назад. Он повзрослел и не хотел подвергать свои теперешние отношения опасности откровениями об удивительной и неожиданной симпатии, которая выросла, словно изящный кристалл, из окружавшего нас в горах снега, и почти так же быстро растаяла, как только мы оттуда вернулись.

– Конечно, – согласилась я, пытаясь непринужденно пожать плечами. – Считай, что все забыто.

По его лицу прошла едва заметная судорога, и, хоть убей, я не смогла понять почему. Я ведь ответила согласием на его просьбу. И все же, если бы я не знала, что к чему, я бы решила, что он был почти разочарован тем, что я так легко сдалась.

Если учесть, что Дэвид желал предать этот инцидент забвению, его поведение казалось странным, поскольку он с непонятным упорством возвращался к нему.

– И что, лодыжка у тебя зажила? Ты вроде бы не хромаешь или что-то еще.

Я выставила из-под стола голую ступню и покрутила ею, чтобы он убедился, что с нею все в порядке.

– Перелом оказался простым, и все прекрасно срослось, – сообщила я ему, но потом поняла, что эти слова в равной мере относились к нашим мимолетным отношениям. Там тоже все обошлось без осложнений, чего нельзя было отрицать. Но, к сожалению, я не думала, что у меня все зажило так же хорошо, как и у него.

– А ты еще катаешься на лыжах?

– Да. Почему бы и нет. Тогда произошла чудовищная случайность, которую невозможно было ни предсказать, ни контролировать. – И снова мои слова можно было легко соотнести с чем-то бо́льшим, нежели просто со снежной лавиной.

– Так значит, мы договорились, да? – спросил Дэвид, и голос его вдруг прозвучал куда менее уверенно и убедительно, чем раньше. Мне почти казалось, что близость ко мне вновь превращала его из взрослого мужчины в девятнадцатилетнего юношу.

– Абсолютно, – заверила его я.

И тут он все испортил, протянув руку и легонько коснувшись моего оголенного плеча, отчего миллионы моих нервных окончаний буквально застонали в ответ. Я могла бы солгать его друзьям, его подружке, даже ему, если бы пришлось, однако существовал один человек, знавший, что прошлое все еще обладает силой, чтобы вернуть нас назад и вновь зажечь чувства, которым следовало бы давным-давно угаснуть. И этим человеком была я.

Шарлотта. Тринадцать лет назад

Думаю, в произошедшем была виновата я сама. Не в сходе лавины, конечно: ее причиной стал сильный ночной снегопад, перемена направления ветра и пригревшее солнце. Но в том, что я попала под нее, винить нужно было только саму себя. Оглядываясь назад по прошествии времени, я, по крайней мере, смогла это признать. Отвезите раздраженную и недовольную всем девчонку-подростка на лыжный курорт на десять дней и заставьте ее играть роль буфера, когда она будет наблюдать за медленным развалом брака ее родителей, и вам будет гораздо проще все понять. Добавьте к этому пригоршню безрассудства, большую долю самонадеянности и случайно услышанный разговор о классном лыжном спуске почти по «целине» – и вот вам практически готовый рецепт катастрофы.

Ребята, которые небольшой группой зашли в помещение для хранения лыж и ботинок прямо передо мной, вряд ли были старше меня больше, чем на пару лет. Тем не менее каждый из них возвышался надо мной, вдруг заставив меня почувствовать себя гораздо младше своих семнадцати лет. В небольшой, хорошо протопленной комнатке было просто невозможно не услышать их разговор, пока я искала свои лыжи и просохшие ботинки. Из их слов я поняла, что тем утром они планировали не отправляться на «окультуренные», забитые туристами трассы, а найти что-нибудь поинтереснее. Сама не знаю, как мне в голову пришла мысль увязаться за ними и почему. Нет, не так, я знала почему. Я уже долго ходила по краю и нарушала все навязанные мне запреты и ограничения, и было лишь вопросом времени, когда я совершу какую-нибудь откровенную глупость. Я нацарапала коротенькую записку и подсунула ее под дверь номера родителей, прежде чем отправиться из гостиницы на склон. Мама, наверное, еще спала, а папа… ну, если в выкрикнутых прошлым вечером взаимных обвинениях содержалась хоть какая-то доля правды, он тоже мог еще спать. Только не в маминой постели, вот и все.

Когда мы стояли в очереди к фуникулеру, который поднимал нас на гору, я тихо и робко, едва ли не шепотом заговорила с молодым парнем с яркими рыжими волосами.

– А можно мне покататься с вами, когда мы туда заберемся? – Я кивнула головой в сторону вершины, куда нас, дергаясь и раскачиваясь, тащил фуникулер. Парень посмотрел на меня сверкающими голубыми глазами, в которых ясно читалось сомнение.

– Э-э, не уверен… вообще-то, это довольно трудный спуск. А ты хорошо катаешься?

– Прекрасно, – ответила я с ложной бравадой. – Почти профессионально.

Он фыркнул, и в уголках его глаз обозначились морщинки, когда он улыбнулся, из чего я поняла, что он немного больше годился мне в ровесники, чем его спутники.

– Ну, хорошо катаюсь, – поправилась я, довольная, что смогла чуть «отмотать назад». – Я всю жизнь на лыжах.

– А на экстремальных трассах? – поинтересовался он.

Я кивнула.

– Я тоже, – ответил он. – Но все-таки пришлось весь завтрак пререкаться со старшим братом, пока он скрепя сердце не согласился разрешить мне кататься с ним и его друзьями. Чертовы братья, – закончил он, страдальчески вздохнув.

Я сочувственно кивнула, словно понимала, как могут раздражать братья или сестры, но, конечно же, не имела об этом никакого понятия.

– Между прочим, меня зовут Роб, – сказал мой новый знакомый, внезапно сдернув перчатку и протягивая мне руку.

– Шарлотта, – ответила я, стягивая ярко-розовую лыжную варежку, чтобы ответить на его рукопожатие.

Когда фуникулер сильно дернулся и остановился, пассажиры, толкая друг друга, выкатились наружу сверкающим потоком ярких теплых курток. Мой рыжеволосый спутник немного смущенно топтался рядом со мной, то и дело поглядывая на группу из примерно восьми молодых людей, стоявших справа от главной дорожки. Они весело болтали и смеялись, нагибаясь, чтобы пристегнуть лыжи к ботинкам.

– Вон там моя компания, – объяснил он, понизив голос, хотя не было никакой опасности, что кто-то из них сможет нас подслушать. – Слушай, а может, ты немного отстанешь, а потом спустишься вслед за нами? Тогда увидимся внизу, идет?

Я улыбнулась и кивнула, стараясь сделать вид, что не заметила его полного надежды взгляда. Он казался неплохим парнем, но меня не интересовали очередные мимолетные отношения. Абсолютно все в моей жизни обладало ограниченным «сроком годности», даже семья, как мне представлялось.

– Хорошо покататься, – пожелал он мне, отъезжая в сторону своей компании. – Держу пари, это будет по-настоящему круто.

Его слова оказались куда более пророческими, чем он мог себе представить.

Когда последний из пассажиров нашего фуникулера укатил в направлении размеченной трассы, я услышала внутренний голос, исполненный осмотрительности и здравого смысла, убеждавший меня отправиться вслед за ними. Но я пропустила его увещевания мимо ушей.

Я дольше обычного прилаживала лыжи и надевала очки, позволив группе Роба сделать основательный рывок на старте. Я не хотела, чтобы они думали, будто я набиваюсь к ним в компанию, и вовсе не желала, чтобы какой-то там любопытный старший братец с командирскими замашками отправил меня прочь, как нашалившую школьницу. Гора – эта не частное владение, и они не могли помешать мне ехать вслед за ними по их лыжне, так ведь? Я досчитала до двухсот, прежде чем воткнула палки в белый снежный наст и заскользила вперед.

Стоял один из тех восхитительных морозных деньков с сияющим чистым синим небом, когда кажется, что лучше лыж нет ничего на свете. Под ногами лежал толстый слой пушистого снега, выпавшего за ночь, я катилась по впечатанным в него глубоким лыжным следам, которые, словно указующие вехи, манили меня вперед. Я на мгновение замешкалась, доехав до ограды с распахнутой настежь калиткой, за которой лежала горка снега, представляя собой миниатюрную копию горы, с которой я собиралась съехать. А надо ли мне это, раздумывала я, нахмурившись, глядя на крутой спуск, начинавшийся почти сразу за деревянным забором. Я посмотрела вниз и увидела, что почти вся группа Роба уже катилась вниз по склону. Они довольно значительно оторвались от меня. Солнце светило мне в глаза, и я поднесла руку ко лбу, словно козырек, наблюдая, как они зигзагами двигались по глубокому нетронутому снегу, рассекая его, словно художник, кладущий быстрые мазки на холст. Я обернулась туда, откуда только что прикатила, на дорожку, ведущую к размеченной трассе. Ехать… не ехать? С минуту я колебалась, потом скрипнула зубами, сдвинула очки со шлема на глаза и направилась к неопробованной трассе.

Первые сорок пять секунд моего спуска оказались весьма непримечательными, а последние сорок пять – совершенно незабываемыми. У меня под ногами лежала трудная трасса, однако не настолько, чтобы я не могла насладиться первозданной красотой заснеженных гор, от которой захватывало дух. Я объезжала каменистые пятна, торчавшие из белого покрывала, словно острые серые зубы, готовые в любой момент укусить. Снежный проем сузился, и мои руки инстинктивно вцепились в лыжные палки, когда я напрягла все силы, чтобы сосредоточиться. Слева от меня склон резко обрывался вниз, и краем глаза я увидела вдалеке плотное скопление елок, укутанных толстым слоем снега. Помню, я еще подумала, что издали они выглядели совсем крохотными, почти нереальными, игрушечными, скорее напоминая малюсенькие фигурки на рождественском торте, нежели настоящие деревья.

Всего через несколько секунд кулинарные аналогии приняли не столь идиллический оборот, когда я увидела, как снег под моими лыжами начал смещаться и менять плотность. «Похоже на просеянную сахарную пудру», – помнится, подумала я, не понимая всей важности того, что вижу. Затем раздался звук, напоминающий грохот колес товарного поезда, быстро мчавшего с горы позади меня. Я слышала его рев даже сквозь бившиеся в ушах удары внезапно участившегося пульса. Я рискнула быстро оглянуться назад и тут же об этом пожалела. Вершина горы, всего несколько мгновений назад столь величественная и неподвижная, вдруг ожила, словно дремлющее белое чудовище. От нее отвалилась огромная снежная шапка и со все нарастающей скоростью скользила и струилась вниз по склону за моей спиной, поглощая на своем пути снег и извергая его в виде громадной белой стены, смертельно опасной и настигающей меня. Я пригнулась пониже и постаралась прибавить скорости, все еще не осознавая, что убежать от нее невозможно.

Воздух вокруг наполнился плотной снежной пылью, несущейся вниз и пытающейся достичь подножия склона раньше меня. Я понимала, что всего через несколько секунд преследовавшее меня чудовище окажется впереди. И тут сквозь снежную пелену, из ниоткуда возникла темно-синяя вспышка, или так мне показалось. Метрах в десяти впереди меня мой путь пересекла тень. Это оказался еще один лыжник, мужчина или женщина – определить было невозможно. Но его, как и меня, вот-вот должен был проглотить один из самых опасных и ненасытных в природе хищников. Мчавшийся впереди меня лыжник оглянулся, и я заметила, что это мужчина. Через какую-то долю секунды он увернулся от надвигавшейся лавины и ринулся ко мне. Все вокруг, казалось, замедлилось, когда меня накрыло адреналиновой волной, и я увидела, как лыжник в синем кивнул влево в сторону обрыва и сам туда свернул. Он опять кивнул, словно требуя немедленного ответа на вопрос. Он говорил мне: прыгай. Спрыгнуть с обрыва и пролететь бог знает сколько метров до заснеженной земли внизу, чтобы увернуться от лавины? Сердце мое сжало что-то еще более холодное, чем ледяной склон, по которому я мчалась. Я каталась на лыжах, но не прыгала. Никогда не прыгала, и сегодня, разумеется, выдался совсем неподходящий день, чтобы начать. Он кивнул в последний раз, гораздо более повелительно, чуть отклонился, окончательно сменив направление, а потом взлетел над краем склона. Какую-то секунду он висел в воздухе, словно большая синяя колибри, окруженная лыжами и палками, а затем стремительно исчез из виду.

Позади меня рев сделался оглушительным, а мои лыжи как будто уже не скользили по снегу, а ударялись и спотыкались о него. У меня не оставалось другого выбора, если только я не хотела быть похороненной под тоннами снега и камней. Я свернула так резко, что чуть не потеряла равновесие и не упала, но в последний момент мне удалось удержаться. Обрыв стремительно приближался. Я понятия не имела, что там внизу: деревья, скалы, изувеченное и искореженное тело еще одного лыжника. Никто в здравом уме и твердой памяти и не вздумал бы прыгнуть. Я решилась.

Я почувствовала, как из-под лыж исчез снег и под ними засвистел воздух. Скорость и инерция моего движения означали, что траектория снижения не была отвесной, вместо этого – всего лишь несколько восхитительных мгновений – меня несло по воздуху, я практически находилась в свободном падении, словно парашютист в затяжном прыжке. Затем вмешалась физика, тяготение или еще какой-то дурацкий научный закон, и я понеслась вниз в отчаянном и хаотичном переплетении палок и машущих рук. Я видела, как на меня надвигается земля, к счастью, без камней, но прямо передо мной показались деревья, которые внезапно сделались совсем не крошечными, не безобидными и нисколько не напоминающими украшения на торте. Вот тут я поняла, что мне и вправду не повезло, поскольку была практически уверена, что мне никоим образом не удастся избежать столкновения с ними.

Я приземлилась почти что на лыжи. Сама не знаю как, наверное, просто повезло. От удара о снег все мои внутренности содрогнулись с такой силой, что мне показалось, будто какие-то из них явно сместились от удара. Каким-то чудом мне удалось не врезаться в плотные заросли деревьев, но передо мной оказалась самая крайняя ель. Если бы она несколько сотен лет назад начала расти примерно на полметра левее или если бы я прыгнула секундой позже, то точно бы в нее врезалась. Я попыталась уйти в сторону, но еще не восстановила равновесие после приземления и в панике не смогла удержать лыжи от перехлеста, отчего взвилась в воздух, после чего рухнула в снег. Внутри меня раздался взрыв боли, какой я в жизни не испытывала, когда моя левая лыжа на полной скорости зацепилась за торчавший из-под снега корень дерева.

В голове у меня завертелся калейдоскоп цветов. Красный: пульсирующая кровь, алые языки боли. Я чувствовала ее везде, но больше всего в левой ноге. Затем синий: мелькнувший рядом со мной, надвинувшийся на меня темно-синий цвет лыжного костюма – не моего, я была в розовом. Последним наплыл белый. Белый был везде: надо мной, подо мной, он залепил мне очки, рот и ноздри, когда я остановилась, уткнувшись лицом в снег.

– Не шевелись! – Такими стали первые сказанные им мне слова.

Позже мне всегда казалось, что в этом первом «представлении» должно было прозвучать что-то более запоминающееся или менее прозаичное, нежели резко отданная команда. Но цели она все же достигла. Я оставила попытки пошевелиться и уронила голову на замерзшую ледяную подушку. Потом резко выдохнула, очистив от снега нос и выплюнув его изо рта. Он оказался с розовыми вкраплениями, словно экзотический сорт мрамора. Вот только во внутреннем кровотечении не было ничего экзотического.

Он опустился на колени рядом со мной, но я видела лишь синюю водонепроницаемую ткань его лыжных штанов. Голос у него оказался на удивление спокойным и ровным.

– Где болит?

– Везде, – ахнула я, слегка царапая губами снег, потому что уткнулась в него лицом. – Она ушла? Все кончилось? – От жуткой паники мой голос звучал как пронзительный крик перепуганной птицы.

– Ушла. Все позади.

Я напрягла слух, но какофония природы сменилась тишиной.

– Тебе повезло, – продолжил он. – Если бы мы не прыгнули именно тогда…

Лежа лицом в снег, с левой ногой, которую словно сунули в огнедышащую печь, я бы не сказала, что мне крупно повезло.

– А если все начнется снова? А вдруг еще один толчок?

– Такое случается после землетрясений, – ответил он сдержанным и успокаивающим тоном. – По-моему, у нас сейчас есть о чем беспокоиться и давай-ка не придумывай новых поводов для паники. – Он повернулся и чуть ближе наклонился ко мне, но я так и не смогла увидеть его лица. – Так, где больше всего болит?

– Левая нога, – ответила я дрожащим голосом. Мое тело одолевал шок, смывая последние следы адреналина. – Очень болит.

– Сейчас я проверю, нет ли у тебя других повреждений, хорошо?

Я испуганно кивнула головой в шлеме. Я почувствовала, как его руки осторожно касаются меня, когда он тщательно обследовал мой позвоночник, а потом прошелся по обеим рукам от плеча до запястья.

– А ты… ты врач? – спросила я, пока он продолжал, как мне показалось, очень тщательное обследование. Мой полный надежды шепот хриплым эхом отдался в заснеженной долине.

– Нет, – ответил он и исчез из моего поля зрения, переместившись вниз, потом провел руками – от верхней части бедра до лодыжки по моей правой ноге. К счастью, его руки оставались далеко от левой. – Но я все-таки получил значок за оказание первой помощи, когда был в бойскаутах, – добавил он.

Для шуток было немного рановато, учитывая все обстоятельства, особенно когда уверенность в том, что я в надежных руках, растаяла, словно весенний снег. И мне не нужен был квалифицированный врач, чтобы сказать то, что я уже и так знала.

– У меня нога сломана?

– Может, только лодыжка, – ответил он, словно это могло хоть как-то подбодрить меня. – Она и вправду интересно смещена.

Вот такого никто не захочет услышать.

– Дай-ка посмотрю, – сказала я, пытаясь оторвать тело от снежного наста.

Его сильные руки протянулись ко мне и легонько взяли меня за плечи, прижав меня к снежному покрову.

– Тебе нельзя шевелиться. Может стать еще хуже.

– Тебе Акела так сказал, да?

– А ты всегда такая язвительная или только при сходах лавин?

Было в нем что-то очень притягательное, и в любой другой ситуации, уверена, я бы по достоинству оценила его юмор. Но только не сегодня.

– Нет, обычно только после перелета на сотню метров по воздуху и столкновения с деревом. Ну что, поможешь мне перевернуться или просто станешь сидеть и смотреть, как я с мучениями сделаю это сама?

Он глубоко вздохнул, и я поняла, что он не очень понимает, как себя вести с такой упрямой особой. Все нормально. Это понимали очень немногие.

– Какие там сто метров, куда меньше, – возразил он и подошел ко мне вплотную. Я чувствовала, как его руки зарылись в снег подо мной, образовав две маленькие канавки. – Сейчас я тебя подниму и отнесу вон к тем деревьям.

– Ладно, – сказала я, внезапно смирившись.

– Будет очень больно.

– Понятно, – еле слышным шепотом ответила я.

– Но, по-моему, это просто безумие.

– Учту. И не стану подавать в суд на тебя или бойскаутов за врачебную ошибку.

– А ты забавная, – заметил он, и хотя я не видела его лица, мне показалось, что он улыбается. – Ладно, на счет три. Один… два…

Черт возьми, он поднял меня на счет «два». Однако это, наверное, не имело значения. К тому моменту, когда он поднялся на ноги, я уже отключилась от боли.

Не помню точно, сколько я находилась без сознания. Достаточно долго, чтобы он успел вскарабкаться на вершину обрыва и воткнуть наши скрещенные лыжи в снег как знак терпящих бедствие. Я очнулась, громко застонав от боли.

– Говорил же тебе, что это безумие, – начал он, нагнувшись надо мной и все еще тяжело дыша от вымотавшего его восхождения.

Я медленно повернула к нему голову. Лица его почти не было видно. На голове его красовалась глубоко надвинутая на уши темно-синяя шерстяная шапочка, глаза скрывали лыжные очки, которые он, очевидно, надел, когда взбирался по склону. Так что разглядеть я смогла лишь его рот и подбородок с чуть заметной пробивавшейся темной щетиной.

– Как твоя нога?

– Все еще сломана.

Он улыбнулся, и вся нижняя часть его лица мгновенно преобразилась. Зубы у него оказались белыми, как на рекламе пасты, и идеально ровными. Хорошие гены или дорогой протезист – определить было сложно.

Он прислонил меня к стволу самого большого дерева и осторожно вытянул мои ноги вперед. Я взглянула на свои нижние конечности, обтянутые ярко-розовым лыжным костюмом. Моя левая лодыжка уже начала распухать, растягивая ткань и заставляя края лыжного ботинка больно врезаться в тело.

– По-моему, это все-таки лодыжка, – согласилась я. – Может, снять ботинок?

– Ни в коем случае. На самом деле нельзя было и думать о том, чтобы тебя передвигать, пока к нам не подоспеет помощь.

– А кто? Твои друзья?

Он покачал головой.

– Нет. Бригада спасателей. Мы останемся здесь, пока нас не обнаружат.

– Но… на это может уйти масса времени. Не лучше ли тебе спуститься дальше по склону и отправиться за помощью?

Он опустился на землю рядом со мной.

– Во-первых, нельзя оставлять раненого одного после несчастного случая, – ответил он, снимая очки, и, стянув шерстяную шапочку, пригладил пальцами густые пряди черных волос. – А во-вторых, – продолжил он, поворачиваясь ко мне, – не осталось ни малейших следов лыжни, чтобы скатиться вниз.

У меня перехватило дыхание, и я так и не поняла отчего: то ли от его слов, то ли от того, как великолепно он выглядел. У него был тип лица, который редко встретишь в реальной жизни. Чаще такие лица улыбались со страниц глянцевого журнала или с киноэкрана. Глаза у него были совершено потрясающей голубизны, словно залитый солнцем океан или ограненные сапфиры в украшенной самоцветами короне. Я подумала, что видела эти глаза когда-то раньше… может, в рекламе цветных контактных линз?

– Я… не понимаю, что ты мне говоришь. Объясни.

Он поднял мою руку в ярко-розовой варежке и сжал ее обеими ладонями. Слова, требовавшие, чтобы тебя взяли за руку, не сулили ничего хорошего.

– Трасса исчезла. Остались лишь камни, поломанные деревья и снежные наносы. Даже если бы я мог оставить тебя здесь, мне вряд ли удалось бы спуститься на лыжах вниз, а другого пути, чтобы выбраться отсюда, я не знаю.

Его слова повисли в воздухе, словно леденящие душу сосульки, и тут, наконец, до меня начала доходить вся серьезность ситуации.

– Но как же спасатели узнают, где нас искать?

Мой идиотский вопрос вызвал у него легкую улыбку. Кажется, мой рациональный ум работал явно не в полную силу.

– Потому что ребята, с которыми я катался, должны их известить. Если они поехали по нашей вчерашней трассе, они все должны были благополучно спуститься вниз, прежде чем сошла лавина.

– А если не поехали?

В его голубых глазах мелькнула тревога.

– Даже думать об этом не хочу. – Он отвернулся от меня и невидящими глазами уставился на расстилавшееся вокруг снежное безмолвие. – Среди них был мой младший брат. Он вышел на трассу одним из последних.

В голове у меня что-то щелкнуло, и кусочки головоломки завертелись, закружились, а потом аккуратно встали на свои места. Неудивительно, что его голубые глаза показались мне знакомыми.

– Выходит, что ты – старший брат-командир Роба?

– Под этим именем я фигурирую нечасто, – ответил он, и его симпатичный рот расплылся в полуулыбке. – Люди обычно зовут меня просто Дэвидом. А ты как там оказалась?..

– Сама не знаю, – смутилась я. – Роб сказал мне, чтобы я немного отстала, прежде чем следовать за вашей группой. Он последним покатился на трассу. Так как же получилось, что они тебя оставили?

Дэвид чуть прищурился, когда яркие лучи солнца ударили ему прямо в глаза, высветив выражение, которое я не смогла определить.

– Никто меня не оставлял. Я сам остался.

– Зачем? – спросила я, уже заранее зная ответ. Да, он читался в его глазах. – Из-за меня? Ты остался из-за меня?

Он слегка пожал плечами, словно ничего особенного не случилось, хотя мы оба понимали, что это было совсем не так.

– Ты попал под лавину и мог погибнуть там, на склоне, – и все из-за меня?

Дэвид казался крайне смущенным, когда я собрала воедино все детали произошедшего.

– Твой брат сказал тебе, что я не справлюсь с трассой, так ведь?

Дэвид пытался выглядеть невозмутимым, но ему это не удалось.

– Роб просто… беспокоился… вот и все. Поэтому я отстал, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

– И сам чуть не погиб.

– Никто и не собирался погибать, – возразил он, пытаясь перевести разговор в более непринужденное русло. – Этого и близко не было. Господи, ну и любишь же ты преувеличивать, а?

Спасателям понадобилось семь часов, чтобы найти нас и унести меня с горы на носилках. Мне понадобилась половина этого времени, чтобы «запасть» на Дэвида. И я ни разу не подумала сказать ему о своих чувствах. Это же очевидно. Но даже несмотря на страх, травму, панику и мучительное ожидание спасения, наше взаимное влечение было очевидным. В тот день на склоне горы что-то произошло. Что-то такое, чего никто из нас не мог ни планировать, ни предугадать… ни предотвратить.

– Ну, загадочная незнакомка, ты так и не сказала мне своего имени. Ты лыжница-красотка на каникулах или скромная селянка из шале?

– На самом деле я здесь с родителями, которые в отпуске. А зовут меня Шарлотта.

– Значит, Шарлотка, – поддразнил он меня, и глаза его блеснули от удовольствия. – Откуда же ты? Где дом твой?

– Везде… и нигде, – ответила я со вздохом. – За последние восемь лет я жила в шести разных странах и каждый раз оказывалась новенькой в международных школах. Отец по работе разъезжает по всему миру, а мы за ним. Но, наверное, недолго осталось нам скитаться. – Тут я плотно сжала губы, вспомнив, что нельзя делиться подробностями семейной жизни с тем, кого едва знаешь, однако что-то мне подсказывало, что ему можно доверять.

Я ждала, что он выдаст ожидаемый язвительный ответ насчет того, как здорово посмотреть мир. Однако он меня удивил.

– Тебе, наверное, было нелегко, – произнес он, осторожно проникнув под мой толстый защитный панцирь. – И одиноко.

– И вправду нелегко поддерживать дружбу, когда постоянно переезжаешь, – согласилась я, сделав вид, что не заметила его сочувственного взгляда.

Тот день тянулся долго. Мы по большей части разговаривали. Я немного поспала, и это ненадолго избавило меня от боли. Однако были мгновения, которые, как я знала, останутся со мной навсегда. Например, когда он снял с моей головы шлем и его пальцы задержались чуть дольше, чем следовало, когда он приглаживал мои разлохматившиеся от статического электричества длинные пряди светлых волос, смахивая их у меня с лица так заботливо, что это пробудило во мне незнакомое мне чувство. Или когда я пожаловалась, что мне холодно, а он расстегнул куртку и прижал меня к своему теплому телу, обернув полы своей плотной одежды вокруг меня, словно покров. Так мы лежали много часов, и мое сердце билось в такт его сердцу, а его дыхание нежно овевало мое лицо.

Казалось, мы оба попали в миниатюрный снежный шар, где стали не подвластны внешнему миру. А когда от боли и страха у меня полились слезы, для него оказалось совершенно естественным протянуть руку и взять меня за подбородок. Его холодные от ветра губы сомкнулись с моими, но язык у него оказался теплым, когда его искушенный рот ясно дал мне понять, что, несмотря на все что я думала, меня раньше никогда по-настоящему не целовали. Он целовал меня, как мужчина, и мое легко сдавшееся семнадцатилетнее сердце никогда этого не забывало.

Мы не осознавали происходившего, однако в тот день посреди снега и льда родилось нечто горячее и живое. Нечто столь сильное, что я ощутила не облегчение, а сожаление, когда к нам наконец подъехали на лыжах две фигуры в красных жилетах с санями-носилками, чтобы доставить меня к подножию горы, где уже ждала «Скорая».

Глава 6

Шарлотта

Когда я снова вошла в комнату для посетителей, Элли стояла ко мне спиной, глядя в окно. Она изумленно обернулась, и на какое-то мгновение мне стало трудно поверить, что с нашей первой встречи прошло без малого десять лет. Время оказалось милостивым к ней, и на фоне черного прямоугольника оконного стекла, в обтягивающих фигуру джинсах и плотно прилегающем к телу джемпере, она все еще легко могла сойти за ту юную и полную энтузиазма студентку-музыкантшу, которая неотступно и навязчиво присутствовала в моем прошлом, настоящем и будущем. У нее даже фигура не изменилась, несмотря на то что, как я знала, у них с мужем есть, по крайней мере, один ребенок.

К горлу подступил горький, словно желчь, комок, и на секунду мне показалось, что я стою, пошатываясь, у края столь знакомой мне пропасти. Я с силой прикусила нижнюю губу и отступила назад, но все же заметила, как дрожит моя рука, протягивающая ей пластиковую чашку.

– Извини, я не смогла вспомнить, сколько тебе сахару и все такое. Ведь… столько времени прошло, – неуверенно произнесла я.

Рука ее очень медленно поднялась и избавила меня от этой ноши.

– Спасибо, – ответила она с явным смущением.

Я подумала, что это оттого, что она не хочет быть мне обязанной ничем, даже чашкой кофеина с горячей водой, однако причина оказалась в другом.

– С тобой хотят поговорить врачи. Совсем недавно заходила сестра и искала тебя.

Я почувствовала, как от лица у меня отхлынула кровь – об этом сплошь и рядом читаешь в книгах, но я подобное ощущение испытала впервые. Щеки у меня внезапно похолодели, а затем и шея. Холодок пробежал и по рукам, обвивая ползучим ознобом пальцы, несмотря на то что я сжимала в них дымящуюся чашку. Я знала, что внутри меня кровь бежит, чтобы сохранить внутренние органы, с большой скоростью мчится по капиллярам и артериям в сторону сердца. А сердце Дэвида в каком-то смысле перестало с этим справляться.

Я тяжело опустилась на один из неудобных стульев.

– Они сказали, что… с Дэвидом… что-то случилось?

Эти отрывочные фразы не надо было ни объяснять, ни переводить – по крайней мере, Элли. Этим вечером мы превратились в одаренных лингвистов, говоривших на одном языке.

– Нет. По-моему, дело не в этом. – Она заметила мою панику или услышала в голосе моем что-то, что я не смогла скрывать. – Во всяком случае, они этого не сказали, – поправилась она. – Они просто хотели с тобой поговорить.

Я встала со стула, чуть покачиваясь, надеясь, что к моим ногам поступает достаточно крови, чтобы они смогли вынести меня за дверь.

– Знаешь, ты лучше посиди здесь. А я схожу и разыщу сестру, – предложила Элли.

– Нет, – ответила я. – Я пойду сама.

Это стало для меня столь же инстинктивным, как и дыхание, – желание отделить ее от всего, что имело отношение к Дэвиду. Однако никому из нас не пришлось выходить из комнаты. Мы обе вздрогнули, когда открылась дверь и вошла незнакомая мне сестра в сопровождении двух врачей.

– Ой, как хорошо, что вы вернулись, – с облегчением произнесла сестра.

Я бросила на нее быстрый взгляд и не заметила ничего особенного. Она стояла всего лишь в метре от меня, но я бы вряд ли смогла узнать ее в следующий раз, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Мое внимание полностью сосредоточилось на двух врачах, которые тоже оказались мне незнакомы. Я нуждалась в постоянстве, мне хотелось видеть одного героического врача, стоически дежурившего у постели Дэвида, пока тот снова не встанет на ноги. Мне было необходимо видеть доктора с вживленной в душу клятвой Гиппократа, а не бесконечную череду медиков, то появлявшихся, то покидавших поле боя.

– Миссис Уильямс, – начал один из людей в белых халатах, – мы не могли бы с вами поговорить? – Он жестом указал на дверь.

Меня вдруг обуяла жуткая, леденящая душу уверенность в том, что за пределами этой комнаты меня поджидают лишь страшные новости.

– Скажите мне, что случилось. Все плохо, да?

– Мы хотели бы сообщить вам новые данные о состоянии вашего мужа. Пожалуйста, пройдемте с нами.

Улыбка у него была как у восковой фигуры – широкой и белозубой, но при этом не казавшейся человеческой.

– Нет, – ответила я, поразив всех присутствующих. Врачи обменялись многозначительными взглядами, а сестра внезапно заметила что-то чрезвычайно интересное на носках своих туфель без каблуков.

Я сглотнула, пытаясь подавить поднимавшийся изнутри и грозивший удушить меня страх.

– Говорите все, что хотите мне сказать. Здесь и сейчас.

Один из врачей выступил вперед и осторожно положил мне руку на плечо. Наверное, он почувствовал, как меня трясет от нервного напряжения.

– Я знаю, что вам очень трудно… – Он умолк, бросив взгляд на Элли, стоявшую неподвижно, словно статуя, в углу комнаты. – Возможно, нам все же лучше переговорить с глазу на глаз?

– Шарлотта, все в порядке. Я выйду, – сказала Элли, и я не поняла, что мне показалось более странным – произнесенное ею мое имя или странная дрожь в голосе.

– Это не имеет значения, – вмешалась я, видя, что Элли в нерешительности остановилась рядом со мной. Я обернулась к врачам, желая, чтобы пластырь с раны сорвали как можно быстрее. – Просто скажите мне все.

Врач медленно кивнул и заговорил.

– Состояние вашего мужа вызывает у нас растущие опасения. Несмотря на все прилагаемые нами усилия, у него до сих пор не заметно каких-либо признаков улучшения, которого мы рассчитывали добиться к настоящему времени. Пока он не проявляет положительной реакции на все предпринятые нами меры. Его состояние остается тяжелым.

«Стоп, отмотайте назад», – подумала я, чувствуя себя маленьким ребенком, которому хочется заткнуть ручками уши и отгородиться от правды. «Я не желаю слышать ничего подобного».

– В идеале его следовало бы перевести в специализированное кардиологическое отделение или палату, однако в настоящий момент, учитывая его состояние, нам представляется чрезвычайно рискованным перемещать его.

Каждым своим словом доктор все ближе и ближе подталкивал меня к грани отчаяния. Я знала, что он все еще стоит передо мной, слышала, как он говорит, но слова его звучали глухо и доносились словно бы издалека, как будто я тонула в бурных волнах. Я не могла дышать, не могла думать. Моя рука конвульсивно дергалась, сжимаясь и разжимаясь, словно пытаясь ухватиться за спасательный трос. И нашла его. Пальцы Элли так сильно сжали мою руку, что я почувствовала, как ее обручальное кольцо впилось мне в ладонь.

– И что теперь? Как вы сможете ему помочь? – Это я должна была задать эти вопросы, но прозвучали они из ее уст.

– Разумеется, мистер Уильямс находится под постоянным наблюдением, но следующие двенадцать часов станут критическими. Тем временем мы вызвали бригаду кардиохирургов и сообщим вам, когда она прибудет. К сожалению, – закончил он, посмотрев в окно на бушующий на улице снегопад, – это затруднено чрезвычайно неблагоприятными погодными условиями. Метель.

Я проследила за его взглядом. По углам наружного подоконника намело две маленькие кучки снега. Дороги и так уже были не из лучших, а если метель продолжится подобными темпами, они сделаются еще хуже. Я увидела в этом горькую иронию судьбы. Снег принес Дэвида в мою жизнь, а теперь – если он помешает бригаде кардиологов вовремя добраться до него – тот же снег сможет забрать его у меня.

– Я хочу его видеть.

– Разумеется. Мы сейчас вас к нему проводим. Он сильно заторможен из-за введенных препаратов, но не спит. – Врач перевел взгляд на руку Элли, все еще сжимавшую мою ладонь. – Боюсь, мы можем разрешить пройти к нему лишь одному посетителю.

Рука Элли бессильно упала, словно у тряпичной куклы.

– Конечно… да… разумеется…

Пока мы шли к палате Дэвида, я пыталась придать лицу спокойное выражение и унять дрожь в губах, чтобы он не смог догадаться, как мне тяжело.

– Шарлотта!

Я резко обернулась всего в нескольких шагах от открытой двери в палату Дэвида.

– Твоя сумочка, – сказала Элли, протягивая мне кожаную сумку, которую я второпях забыла на полу в комнате для посетителей.

– Спасибо, – ответила я, забирая сумку и набрасывая ее на плечо. Я заметила направленный вдаль взгляд Элли. Я знала, что он был устремлен к Дэвиду, заметила, как мышцы у нее на шее судорожно сжались, и проследила за сверкающей слезинкой, медленно скатившейся с ее длинных темных ресниц. Она развернулась на каблуках так резко, что волосы обвились вокруг ее головы, словно плащ матадора, и едва не побежала обратно по коридору.

Элли

Я ринулась в палату к Джо, словно отравленная в поисках противоядия. И нашла его, как только проскользнула в открытую дверь. Даже здесь, в таких жутких обстоятельствах, он обладал способностью утешить и успокоить меня. Он был указующим перстом во тьме, в которой я окончательно потерялась, свечой в окне, освещающей путь домой. Я страстно желала, чтобы он открыл свои темно-карие глаза и обнял меня своими сильными руками. Вот только глаза его теперь закрывала повязка, защищающая их от высыхания, а руки его лежали, словно ветви срубленного дерева, с торчавшими из вен иголками, с подключенными к аппаратам трубками и проводами.

Медсестра, дежурившая в палате Джо, повернулась на звук моих шагов и добродушно улыбнулась.

– Я как раз собиралась идти за вами, миссис Тэйлор. Теперь, если хотите, можете с ним посидеть. – Я кивнула, поскольку горло у меня слишком сильно перехватило от нахлынувших чувств, чтобы я могла ее поблагодарить, и замерла, не успев сесть на стоявший у кровати стул, когда сестра продолжила: – Вот видите, Джо, я же говорила, что она скоро придет. Я же сказала вам не волноваться.

– Он проснулся? – спросила я, окрыленная надеждой. – Он спрашивал обо мне?

Наверное, я никогда не забуду выражение сочувствия на ее лице, когда сестра взглянула на меня, а потом, сама того не сознавая, растоптала в пыль подошвами своих рабочих туфель на низком каблуке зарождавшуюся было во мне надежду.

– Ну, не совсем. Тут я одна говорю. – Она осторожно коснулась плеча Джо, и я вдруг очень обрадовалась, что именно она дежурит в его палате. – Но он умеет слушать и терпеливо позволяет мне подолгу болтать. Уверена, что ему очень хочется услышать любимый голос. Ведь так, Джо?

– А он нас слышит? – спросила я, переводя взгляд с сестры на неподвижное лицо мужа.

Оно не выражало ни малейших признаков того, что наши слова доходят до него. Он все еще выглядел таким отстраненным.

– Ну, мы считаем, что слух – это последнее чувство, которое пропадает, и есть сотни свидетельств того, что люди слышали звуки, находясь в глубокой коме. – Она ободряюще сжала мое плечо. – Так что стоит попробовать.

Я кивнула и постаралась благодарно улыбнуться, но улыбка не получилась из-за дрожавшей нижней губы. Сестра, нарушая, несомненно, тысячу правил внутреннего распорядка, обняла меня за плечи.

– Один только звук вашего голоса поможет ему найти путь к возвращению. – Она передала мне стоявшую на тумбочке коробку с салфетками, инстинктивно чувствуя, что после ее слов они могут мне понадобиться.

– А о чем я должна говорить? – спросила я.

– Ну, на вашем месте, – тихо ответила сестра, – будь это мой муж… – Я заметила, как на ее лице мелькнула тень облегчения, что это не так. – Я бы напомнила ему о каких-то особенных моментах в вашей жизни, о важных событиях… самые приятные воспоминания. – Глаза ее неожиданно затуманились. – Напомните ему обо всем этом, потому что если бы я потерялась, то, пытаясь отыскать путь обратно к любимым, захотела бы услышать именно такие слова.

– Я тоже, – тихо согласилась я.

Элли. Восемь лет назад

Я часто думаю, что мы с Джо делали все наоборот. Сначала я к нему переехала, а уже потом мы друг в друга влюбились. Я родила Джейка, а уже после этого мы поженились. В те первые недели после того, как работа по установке кухни в доме родителей наконец-то закончилась, я даже не понимала, насколько мне его не хватало и какая после него воцарится пустота, пока он вдруг не исчез насовсем. И заметьте, я стала не просто сильно по нему скучать, поскольку не проходило и недели, чтобы он не заехал «поправить» что-то на кухне. Он дважды поменял все ручки на буфете после того, как сообщил нам, что производитель отозвал их как дефектные. Потом вернулся, чтобы заново установить декоративную отделку на столешницах, которая казалась нам совершенно великолепной. Он также довольно долго провозился с настенными шкафами, в которых ему что-то «не нравилось».

После одного из таких визитов папа в задумчивости закрыл входную дверь и вернулся на кухню, обменявшись с мамой многозначительными взглядами.

– В то время как я просто в восторге оттого, что Джо такой добросовестный работник, я не могу отделаться от мысли, что его мечты начать собственное дело так и останутся мечтами, если он будет тратить столько времени, доводя до совершенства уже выполненную работу.

Я подняла взгляд от методички, которую утром получила по электронной почте, а мама ответила с легким смешком:

– Мне почему-то кажется, что Джо сегодня зашел не только из-за роликов-бегунков в кухонных ящиках.

Я нахмурилась, рассеянно помахивая в воздухе авторучкой, словно дирижерской палочкой.

– В каком смысле?

Мамина улыбка сделалась шире, и я услышала, как папа тихонько хмыкнул, открывая дверь холодильника. Я повернулась на стуле и увидела, что его плечи чуть-чуть подрагивают.

– Что? О чем это вы оба? – Мамины светло-голубые глаза смотрели на меня довольно красноречиво. – Обо мне? – спросила я чуть более визгливо, чем намеревалась. – Вы думаете, что он из-за этого все время возвращается? Чтобы увидеть меня?

Мама улыбнулась своей никак не соответствующей возрасту улыбкой, отчего вдруг сбросила несколько десятков лет и сделалась невероятно привлекательной. Именно в это улыбчивое лицо папа когда-то влюбился раз и навсегда.

– А разве это не очевидно, Элли? Зачем еще тогда ему все время приезжать? – поинтересовалась она.

– Э-э… может, убедиться в том, что вы довольны кухней, на которую потратили целое состояние? – предположила я, отчего-то испугавшись, что катастрофически неверно расценила свои новые дружеские отношения. Джо мне нравился, очень нравился. Но не в этом смысле. Не в том смысле, как это себе представляли родители. Джо стал моим новым другом и, возможно, когда-нибудь сделался бы верным и надежным другом. Но что касается остального… не стоит об этом и говорить. Моим родителям следовало бы знать, что не надо намекать на что-то иное. Особенно теперь.

Я еще до конца не отошла, до этого было еще далеко. Милый, симпатичный плотник, волею случая появившийся в моей жизни, не мог смахнуть воспоминания о Дэвиде, словно стружку. Возможно, если бы все пошло по-другому?.. Я мысленно встряхнулась. Все шло, как шло. Я это знала, и родители тоже. Или, по крайней мере, мне так казалось.

Может, раны и начнут заживать, но рубцам понадобится куда больше времени, чтобы исчезнуть. И пока этого не случилось, я не могла позволить себе даже мыслей о том, чтобы начать с кем-то новые отношения. Я наклонила голову, глядя на распечатку методички, строки которой почему-то превратились в расползшихся по странице извивающихся головастиков, и стала ждать, пока они снова не обретут форму букв и слов.

Три недели спустя я стояла на Хай-стрит, глядя в витрину магазина, и вдруг увидела отражение знакомого фургона, заезжавшего на одну из парковок позади меня. В стекле витрины Джо казался даже выше и шире в плечах, чем я помнила. Тогда я подумала, что впервые вижу его за пределами нашего дома.

У меня было меньше секунды, чтобы взглянуть на свое отражение, когда он закрыл машину и двинулся по направлению ко мне. В конце марта выдался необычайно теплый день, и я вышла из дома, одетая лишь в длинный пушистый джемпер тонкой вязки, чересчур плотно облегавший мои округлости, и черные легинсы, заправленные в новые угги.

Сама не знаю, почему я не обернулась, чтобы с ним поздороваться. Сама не знаю, почему продолжала таращиться в витрину так внимательно, что можно было подумать, будто я планировала совершить ограбление. На самом же деле, я прекрасно знала, почему не обернулась. Но, когда он позвал меня по имени, у меня не осталось выбора. Я повернулась к нему с приветливой улыбкой, чуть трепетавшей в уголках губ, словно флаг на ветру.

– Элли, какая приятная неожиданность. Как жизнь?

Я не видела его несколько недель, с его последнего приезда, когда родители заставили меня усомниться в нашей дружбе, так что, возможно, именно поэтому мое сердце забилось быстрее, когда он встал передо мной на тротуаре. Он буквально на мгновение опустил глаза, и хотя его взгляд не был назойливым или оценивающим, мне стало немного не по себе. Но, если уж на то пошло, я тоже окинула его беглым взглядом, отметив про себя черные джинсы и повседневную светло-серую рубашку. На работу он так обычно не одевался, уж я-то знала, а поскольку время приближалось к обеду, то я подумала, что он, наверное, собирается с кем-то встретиться. Может, у него свидание? При этой мысли я резко напомнила себе, что не мое это дело, и с удивлением обнаружила, что вдруг сильно разнервничалась.

– Очень хорошо, спасибо.

– Классно выглядишь… В смысле – прекрасно, – заметил он каким-то необычно смущенным голосом. То, что он тоже нервничал, и озадачивало, и было приятно.

– Так что же сегодня заставило тебя оторваться от пианино и ноутбука? Уже закончила свой диплом?

Мне очень нравилось, что он проявлял такой интерес к моей учебе, хотя для себя выбрал радикально иной жизненный путь.

– Вообще неплохо бы, а? – ответила я, широко улыбаясь. – Нет, еще не закончила, но он может потерпеть до конца мая – диплом то есть.

Я смущенно запнулась в простейшем предложении и совершенно не имела понятия почему. К счастью, он сменил тему и повернулся к витрине, которую я так внимательно рассматривала, когда он подъехал.

– Думаешь что-то купить или просто так, прицениваешься?

– По-моему, цены здесь чуть выше тех, что может себе позволить обычный студент, – пошутила я, кивнув на фотографии в витрине агента по недвижимости, где красовались самые дорогие дома, которыми мог похвастаться наш город. – На самом деле я ищу съемное жилье, – призналась я, указывая на подборку фото в дальнем конце витрины.

– Правда? – спросил Джо, отворачиваясь от витрины и глядя на меня. Его лицо выражало искреннее удивление. – Уезжаешь из родительского дома? Сейчас? – Я немного рассердилась из-за того, что, как мне показалось, он имел в виду. – Не закончив учебы?

Я чуть расслабилась и ощутила, как спадает охватившее меня волнение, а он стоял, вопрошающе наклонив голову в ожидании моего ответа.

– По-моему, всегда не очень-то легко улетать из родительского гнезда, – сказала я, повторив те же слова, которые сказала родителям всего несколько дней назад.

К счастью, Джо не выказал смятения и не расплакался, как мои родители. Однако я не винила их за такую реакцию. Было вполне естественным, что им хотелось защитить меня после той трепки, которую устроила мне жизнь. Но это вовсе не значило, что я поступала неразумно или же ничего тщательно не продумала. Потому что это было почти все, что я сделала за последние несколько месяцев. Я все целиком и полностью продумала.

– Наверное, многим тяжело возвращаться домой после университета, – призналась я. – Ты привыкаешь жить своей жизнью, приходить и уходить, когда захочешь, сам принимать решения, а потом все это вдруг заканчивается, и ты снова оказываешься дома, словно и не было этих трех лет.

Вот только ко мне это не относилось. Я была совсем не та девчонка, которая собрала свои пожитки и с головой окунулась в студенческую жизнь. И многим в этом я была обязана Дэвиду, но еще больше – самой себе.

– Думаю, это и вправду тяжело, – согласился Джо.

Повисло долгое молчание, и я очень надеялась, что он не станет больше задавать вопросов, поскольку сама смутно понимала, почему именно теперь – вот ведь выбрала время! – настал подходящий момент заявить о своей независимости. Я просто чувствовала, что пора.

Требовалось срочно сменить тему, и я сказала первое, что пришло в голову.

– Ты сегодня как-то необычно нарядно выглядишь, – заметила я, прежде чем поняла, насколько это грубо прозвучало.

– То есть разительно отличаюсь от обычного перепачканного работяги? – Мои уже покрывшиеся румянцем щеки порозовели еще больше. – На самом деле, я встречался с местным банковским менеджером.

– И как все прошло? – спросила я и тут же прикусила губу от такого нахальства. Что же на меня сегодня такое нашло? Похоже, я потеряла способность думать, прежде чем что-то сказать. Надо вести себя осторожнее, иначе это может кончиться тем, что я вляпаюсь в крупные неприятности.

– Ну, он действительно банковский менеджер и действительно живет рядом. Так что не очень-то и плохо.

Я издала неопределенный сочувственный звук, ощущая неловкость оттого, что случайно коснулась его личных финансовых дел.

– Вообще-то, есть у меня одна мысль. Ты сейчас ничем не занята? Тебе никуда не надо?

– Не-е-е-т, – неуверенно протянула я в ответ, не зная, почему он спрашивает.

– Можешь поехать со мной? Я хочу тебе кое-что показать.

– Если это твои эскизы, то я их уже видела, – съязвила я.

Он рассмеялся так громко, что несколько прохожих повернули головы в нашу сторону.

– Нет. На самом деле, это гораздо интереснее. Я даже обед готов пропустить, – добавил он, еще больше интригуя меня.

Мне, наверное, следовало сделать чуть бо́льшую паузу, прежде чем согласиться. Наверное, я действительно выглядела так, словно нуждалась в чьем-то обществе, как бы то ни было, я сказала «да» с той глупой готовностью, из-за которой фотографии похищенных детей появляются на пакетах с молоком по всей Америке.

В фургоне у Джо пахло деревом и тиковым маслом, и он беспрестанно извинялся за разложенные у пассажирской двери инструменты, коробки с шурупами и тряпки, которые ему срочно пришлось убирать, чтобы я могла сесть.

– Так куда же мы едем? – спросила я, когда он вырулил на улицу с оживленным предобеденным движением.

– Увидишь, – загадочно ответил Джо и перевел взгляд на дорогу.

Наши с ним разговоры всегда представляли собой непринужденную болтовню и дружеские подшучивания, однако во время этой короткой поездки я мысленно перепроверяла и «редактировала» все, что собиралась сказать, прежде чем выпустить это «в эфир», напряженно следя за тем, чтобы не подать неверных сигналов. Если мама оказалась права и интерес Джо выходил за рамки платонического, то ситуация вырисовывалась довольно щекотливая.

Мне всегда казалось, есть что-то глубоко личное в том, что именно люди хранят в машинах. То, что мы там прячем, может выдать не меньше тайн, чем банковская депозитная ячейка. Я оглядела фургон Джо, но не увидела ни оберток от фастфуда, ни раздавленных стаканчиков, ни смятых штрафных квитанций за парковку в неположенном месте, которые могли бы поведать то, чего я не знала о его жизни. Кроме убранных им инструментов и аккуратно скрепленной пачки квитанций, ничто не раскрывало подробностей его жизни. По-моему, он с некоторым смущением догадался, о чем я думаю, и время от времени поглядывал на меня, пока вел машину. А я заерзала на сиденье, словно меня застали, когда я подсматривала в замочную скважину.

Чтобы отвлечься, я протянула руку к приборной доске, где из проигрывателя торчал серебристый краешек компакт-диска.

– Можно? – спросила я, задержав кончик пальца у диска.

Он пожал плечами.

– По-моему, у нас разные музыкальные вкусы, но если хочешь, давай.

Я дослала диск в проигрыватель, и через несколько секунд салон наполнился перебором струн банджо – играло вступление к песне в стиле кантри. Я дождалась ее окончания и не удержалась, чтобы его не подколоть.

– Как это ты ни разу не сказал, что ты «немного кантри»?

– Это моя постыдная тайна, – рассмеялся Джо, зная, что в моих словах не было ни капли злого умысла. – Я сейчас выключу, – добавил он, потянувшись к магнитоле.

– Нет, пусть играет, – возразила я и протянула руку, чтобы ему помешать.

Он внимательно следил за дорогой, а наши пальцы встретились и неожиданно переплелись. Случилось то, чего я никак не ожидала. Казалось, моя рука прошла сквозь языки пламени, а потом попала в ледяную полынью. По-моему, я даже чуть ахнула, когда отдернула руку и осторожно положила ее на колени, чувствуя себя, словно птица с подбитым крылом.

Я пришла в полное замешательство от своей неожиданной реакции и понятия не имела, испытал ли Джо то же странное ощущение. Возможно, да, поскольку он слишком резко дернул руль, когда сворачивал на парковочное место, которое казалось слишком тесным для его фургона, но куда ему удалось втиснуться с непринужденностью профессионала. Он кивнул в сторону булочной в небольших торговых рядах.

– Пойду принесу нам что-нибудь на обед, – сказал он, положив ладонь на ручку двери.

– Давай я дам тебе денег, – предложила я, потянувшись за кошельком.

Он протянул руку и остановил меня. Я посмотрела на обхватившие мое предплечье, сильные пальцы, ожидая, что вновь проскочит странный электрический разряд. Ничего. Наверное, мне все это показалось.

– Думаю, я в состоянии заплатить за обоих, – улыбнулся он. – Я ведь еще не полный банкрот.

Я растерялась и лишь надеялась, что не смутила его подобным предложением, но вскоре поняла, что Джо сейчас чувствовал себя полностью в своей тарелке и, разумеется, даже не думал обижаться.

– Но я позволю тебе расплатиться, когда мы пойдем в шикарный ресторан, – пошутил он, захлопнув дверь и направившись купить пару вкуснейших багетов, которыми славилась эта булочная.

Когда мы поехали дальше, от запаха горячего хлеба, лежавшего на моих коленях, у меня вдруг заурчало в животе.

– Прости, – извинилась я, внезапно ощутив жуткий голод.

К счастью, мы почти приехали. Я не очень хорошо знала этот район города и с интересом смотрела сквозь лобовое стекло, когда мы свернули на узенькую улочку с элегантными викторианскими строениями по обеим сторонам. Она настолько разительно отличалась от той, где жила моя семья, что я высунулась из окна, когда мы проезжали мимо со вкусом отреставрированных трехэтажных домов. Мы доехали почти до самого конца улицы, когда Джо остановил машину у не столь безупречно выглядевшего здания. Фасад облупился и требовал ремонта, и железная калитка висела на петлях немного косо. Сам дом нуждался в нежном и заботливом отношении, и десяток литров краски пришелся бы кстати.

Я вылезла из фургона и стояла на тротуаре, глядя на дом, который, как я точно знала, принадлежал Джо.

– Заходи, – пригласил он, придерживая открытой ржавую железную калитку, чтобы я не запачкалась.

Пожалуй, самые добрые слова, которые я могла сказать об этом доме, – это что когда-нибудь, при наличии достаточного количества денег и времени, он превратится в настоящего красавца. Это было уже заметно тут и там. Сохранившаяся от прежних хозяев плитка, устилавшая пол в холле, сверкала восковым блеском, и все щели были тщательно зашпаклеваны, однако внутренние двери и безвкусные современные перила выделялись жуткой ярко-голубой краской.

– Его очень долго сдавали внаем, – объяснил Джо, проводя меня из холла в сторону кухни. – Так что рубцы еще остались.

Я рассмеялась, вспомнив столь знакомые мне жилища, снимаемые студентами.

Войдя в кухню, я остановилась как вкопанная. Работа здесь была в самом разгаре, но я сразу вспомнила рисунок, который набросал Джо, когда работал у нас. Шкафы представляли собой лишь остовы, и только в одном месте виднелась закрепленная столешница, к тому же бросалось в глаза, что многого не хватает, причем таких важных вещей, как плита или холодильник. Однако остров стоял на своем месте, уже наполовину построенный и расположенный именно там, где я предложила его разместить. Я невольно была тронута.

– Она прекрасно выглядит. Целиком и полностью, – подтвердила я, оглядывая незаконченную кухню.

Работы предстоял непочатый край, и если он станет продвигаться теми же темпами, что и у нас, то ему еще очень долго не есть домашней пищи.

Джо принес пару высоких табуреток, и я с благодарностью отметила, что он стоял ко мне спиной, доставая тарелки, когда я с трудом взобралась на сиденье. Движения у меня получились не очень грациозными, и я была рада, что этого никто не видел.

Когда мы закончили есть, он спросил:

– А теперь не желаете ли совершить обзорную экскурсию?

– С удовольствием, – ответила я, принимая его руку, которую он галантно протянул мне, чтобы помочь слезть с табуретки.

Я шла за ним из комнаты в комнату. В одних, казалось, царило полнейшее запустение, но другие выглядели так, словно сошли со страниц глянцевых журналов. В его плане ремонтных работ не прослеживалось никакой логики, но он все же закончил гостиную и одну из ванных комнат. Он провел меня на верхний этаж и потянулся к ручке двери, любовно отделанной под дуб.

– А это хозяйская спальня, – произнес он каким-то странным тоном, распахнув дверь.

В центре комнаты с покрытым сверкающим лаком дубовым полом стояла двуспальная железная кровать, застеленная накрахмаленным белым бельем и увенчанная пышными пуховыми подушками. Я смущенно стояла на пороге, не решаясь вторгнуться в его частные владения. Я заметила небольшую кучку смятой одежды, которую он небрежно бросил на обтянутую бархатом кушетку, стоявшую под окном. Среди нее я узнала две его любимые футболки и немного смягчилась.

– Очень мило, – заметила я, все еще стоя на пороге. Я видела наши отражения в высоком стоящем в углу зеркале и держалась за дверной косяк, словно парашютист перед первым прыжком. Джо стоял рядом и внимательно смотрел на меня.

– Ну как, тебе нравится? – спросил он, словно мое мнение было для него ужасно важным. Он выглядел как-то странно, и я понятия не имела почему. – Тебе здесь будет удобно? Комната достаточно просторная? Кровать подойдет?

Я почувствовала, как все мышцы моего лица словно решили одновременно замереть, так что двигались только глаза. Слева направо, от него к кровати и обратно. Я не испугалась. Ну, может, самую малость. Если Джо именно так представлял себе ухаживание за девушками, то неудивительно, что он жил один.

– Там еще есть смежные комнаты, – произнес он, указав на двойные дубовые двери в дальней стене. – Хочешь взглянуть?

– Нет, спасибо, – ответила я, слегка взвизгнув.

– В душевой места хватит на двоих, – добавил он, словно это могло заставить меня передумать. Может, он думал, что мы сейчас же сорвем с себя одежду и быстренько примем душ? Мне вдруг пришло в голову, что именно так женщин заточают в подвалы на десятки лет. Я впервые засомневалась, удосужился ли папа собрать какие-то отзывы о Джо, прежде чем поручил ему заняться нашей кухней.

Я рискнула оглянуться на двойной лестничный марш, который мне придется преодолеть, прежде чем я доберусь до входной двери.

– Думаю, пятьдесят фунтов в неделю – вполне подходящая сумма. Как ты считаешь?

Я слабо улыбнулась и подумала: то ли он просит столько как выкуп, то ли собирается столько платить мне за услуги.

– Мне кажется, что, пока я не закончу ремонт, было бы необоснованно брать за аренду больше, так ведь?

Ему понадобилось, по крайней мере, десять минут, чтобы нахохотаться всласть, а когда он умолк, глаза его все еще слезились от смеха.

– Ты и вправду подумала, что я захотел тебя похитить?

– Я не знала, что и думать, – несколько обиженным тоном ответила я. Ладно, все это смешно и весело, но он зашел слишком далеко. Я вдруг с ужасом поняла, что могло произойти нечто, чего я никогда не смогла бы загладить. – И если уж на то пошло, ты даже не обмолвился о том, что показываешь мне дом как потенциальной квартирантке.

– А что, черт возьми, по-твоему, я делал, когда повел тебя в свою спальню и заговорил о кровати?

Я не ответила, но это сделал за меня густой румянец, заливший мое лицо от подбородка до корней волос.

– А-а, понимаю, – произнес Джо, и лицо его сделалось серьезным, когда до него дошло, в каком извращенном смысле я восприняла его намерения. Но серьезности надолго не хватило, и он снова рассмеялся. – Извини, Элли. Мне показалось, что я что-то говорил по дороге сюда.

– Нет, не говорил.

– Еще раз извини. Но теперь-то, когда мы во всем разобрались, что ты скажешь?

– Мне было бы очень неудобно выставлять тебя из хозяйской спальни в твоем же доме, – виновато ответила я.

– Меня вполне устроит двуспальная кровать этажом ниже, с комнатой я там почти закончил, а смежные мне не нужны. Если только, конечно, ты не надумаешь устроиться рядышком со мной, а? – спросил он с озорным огоньком в глазах.

– Ха-ха. Очень смешно. – Я оглядела гостиную, куда мы пришли: здесь был открытый камин и стилизованная под старину мебель. – Это прекрасный дом, Джо, и я с удовольствием стану твоей квартиранткой, если ты и вправду думаешь, что все получится. Что я не стану тебе мешать.

– Почти все вечера я работаю допоздна, так что у тебя будет масса времени, чтобы спокойно заниматься своими науками и музыкой. А стены тут такие толстые, что тебе не придется волноваться, что ты побеспокоишь соседей.

– Спасибо, – рассмеялась я. – Это что, твое мнение о моих музыкальных талантах?

Он ответил мне теплой улыбкой.

– Вовсе нет.

Тут у него зазвонил мобильный, и он вышел на кухню, чтобы ответить на звонок. Оставшись одна, я встала и неспешно обошла комнату, которая вскоре сделается не только его, но и моей.

Его решение представлялось логичным и было мне вполне по средствам, но я также знала, что мое намерение переехать тут же встретит сопротивление родителей. Однако предложение Джо выгодно нам обоим. Ему нужен дополнительный доход, который он получит от моей платы за жилье, а я не могла придумать лучшего применения деньгам, которые оставила мне бабушка, чтобы начать становиться на ноги. Я по-прежнему останусь рядом с семьей, которая придет мне на помощь в случае необходимости (а такая необходимость обязательно возникнет, уж я-то знала), но в достаточном удалении от нее, чтобы чувствовать себя независимой.

Я легонько провела рукой по дорогой с виду музыкальной системе Джо, которая выглядела несколько не к месту в викторианском интерьере комнаты. Рядом со сверкающим хромом корпусом лежала небольшая стопка компакт-дисков. Теперь уже с откровенным любопытством я бегло просмотрела коробки, улыбаясь, когда на каждой из них видела человека в клетчатой рубашке, едущего верхом на лошади или сидящего на заборе из широких досок. Я заподозрила, что он «намного больше кантри». Однако тут мне попалась коробка, отличавшаяся от других. Она оказалась легче других, когда я взяла ее в руку, и я тут же поняла почему. Я нажала маленькую серебристую кнопку на корпусе музыкального центра, и на медленно открывшемся лотке увидела диск. Это его он слушал последним. Я легонько провела пальцем по названию. Бетховен, соната номер пять. Именно ее я репетировала для выпускного экзамена по исполнительскому мастерству. Произведение, которое он, наверное, слышал сотню раз, пока работал у нас дома. Я легким толчком закрыла лоток, словно случайно узнала тайну, которой он ни с кем не хотел делиться.

Шарлотта

Прежде я не раз видела Дэвида в ужасном состоянии. Я помню его пепельно-бледное лицо на похоронах его тети Хелен. Помню его серым от морской болезни на маленькой рыбацкой шхуне у острова Корфу, куда мы впервые вместе отправились отдыхать. Я даже помню его каким-то зеленоватым, когда мы оба на Рождество отравились недодержанной мною в духовке индейкой. Но я никогда в жизни не видела его в столь жутком состоянии, как сейчас, когда он лежал на больничной койке, опутанный проводами и трубками, подключенными к мониторам, которые тревожно пищали, когда он шевелился. Он был белый как полотно, с темно-серыми разводами вокруг глаз. Всего за несколько часов с ним произошли ужасающие перемены. Если я и сомневалась в правдивости слов врачей, то доказательство того, что они ничего от меня не утаили, лежало прямо передо мной.

Сначала тихонько проскользнув в палату, я подумала, что он спит, однако его глаза приоткрылись, когда я опустилась на стул, который кто-то предусмотрительно поставил у его кровати.

– Эй, – произнес он каким-то присвистывающим шепотом, лишь отдаленно напоминавшим его голос. – Так ты еще здесь?

Я придвинула стул чуть ближе к кровати и взяла его за руку.

– Ну да. Одна из сестер сказала, что скоро на дежурство заступит совершенно потрясающий врач. Так что я решила подождать. – Его синевато-серые губы изогнулись в некое подобие улыбки. – Как ты себя чувствуешь? – прошептала я, наклоняясь и осторожно целуя его. Губы у него оказались холодными, хотя в палате было жарко, словно в теплице под палящими лучами солнца.

– Как под кайфом. Не знаю, какой дрянью они меня накачали, но в клубах она бы пошла нарасхват.

Я бросила быстрый взгляд на сестру, стоявшую в изголовье кровати, надеясь, что она поняла, что он шутит или еще не отошел от препаратов. Ее глаза не улыбнулись, их просто переполняла жалость.

– Мне снились какие-то жуткие сны. Вот сейчас мне показалось, что я слышал… – Он замолчал.

– Слышал что?

– Так, ничего особенного, – закончил он и перевел на меня взгляд, в котором читалась такая грусть, что мне вдруг стало больно дышать. – Ты прости меня, Шарлотта, что все так получилось.

– За что? Ты же в этом не виноват, ты же не нарочно.

– Нет, но я знаю, как ты боишься больниц, а из-за меня тебе приходится все это переживать.

– Я же сказала, что я здесь из-за классных врачей, – беспечно ответила я, вот только все испортила, всхлипнув в самом конце.

– Иди сюда, – чуть задыхаясь, сказал Дэвид. Он подвинул руку, освободив место для моей головы. Я не знала, разрешено ли это, не знала, выгонят ли меня или же я вызову этим жуткий визг стоявших позади него аппаратов, и мне было решительно наплевать. Я наклонилась вперед, насколько смогла, и пристроила голову у него на плече.

Мы пролежали так довольно долго, и в палате слышалось лишь мерное гудение аппаратуры и легкое шуршание мягких подошв обуви медсестер, когда они быстро перемещались по палате, делая все, что было в их силах, чтобы поддержать жизнь моего любимого человека.

– Ну, судя по выражению твоего лица, когда ты сюда вошла, я выгляжу довольно кисло.

– Я бы так не сказала. Я помню тебя в куда худшем виде.

– Да? И когда же?

Какое-то мгновение я растерянно искала ответ, но потом он пришел ко мне сам собой.

– Когда мы праздновали Хэллоуин на Варвик-роуд и ты нарядился Битлджусом.

Он на секунду нахмурился, прорываясь сквозь медикаментозный дурман к потайным уголкам памяти.

– Ах да. Помню, классный выдался вечерок.

Я глубоко вздохнула, благодарная ему за то, что он не забыл тот вечер, ставший судьбоносным в наших отношениях. Ведь именно тогда все впервые начало меняться.

Шарлотта. Восемь лет назад

Это Пит выдвинул идею устроить праздник.

– Все выйдет замечательно. Его можно совместить с запоздалым новосельем.

– Весьма запоздалым, – сухо заметил Дэвид. – Мы въехали сюда больше двух месяцев назад.

Пит снисходительно отмахнулся от столь пустяковой детали.

– Можно поставить скелеты в туалете, везде развесить пауков и тыквы с горящими свечами внутри. – Он сделался похож на охваченного азартом десятилетнего мальчишку, который переел сладкого. – Шарлотта, ну, поддержи же меня. В прошлом году в Калифорнии вы, наверное, устраивали такие штуки.

– Может, и да, – пожала я плечами. – Там это большое событие. Для детворы, – подколола я его, бросив в него подушкой.

Он ловко поймал ее.

– А мы и есть дети. Стайка взрослых ребятишек. Ну что, решено?

Вот почему три недели спустя субботним утром я карабкалась на шаткую стремянку, найденную нами в гараже, начиная превращать наш относительно аккуратный дом в лачугу с привидениями и мертвецами. На верхней ступеньке стояла коробка с украшениями, состоявшими из множества пластмассовых пауков и мотков паутины из полиэстера.

– Если мы хотим придать дому такой вид, не надо было утруждаться, приглашая уборщика, – заметил Дэвид, проходя мимо и с подозрением оглядывая покрытую плесенью стремянку, на которую я собиралась влезать.

– У него отнюдь не праздничное настроение, – объяснил мне Майк и весело подмигнул, когда я начала разворачивать моток паутины. – Снова с Элли поцапался?

Я замерла с мотком в руках, стрельнув глазами в сторону Дэвида. Услышав слова Майка, он резко дернул плечами, словно стрела с острым наконечником попала в цель, однако промолчал, лишь удостоив соседа взглядом, с которым вполне могла соперничать самая страшная маска на Хэллоуине. Мне до смерти хотелось узнать, что имел в виду Майк, но, похоже, Дэвид был не намерен распространяться на эту тему.

Я мысленно прокрутила в голове события последних трех-четырех недель, пытаясь припомнить, не замечала ли хоть какого-то намека на разлад между ними, и устыдилась, поняв, что расстроилась, сама себе ответив «нет». Не то чтобы Элли в последнее время задерживалась здесь надолго, но расписание у нее было более плотным, чем у нас, а к занятиям она относилась куда добросовестнее. Ее отсутствие дало мне больше возможностей общаться с Дэвидом, что представляло собой палку о двух концах, поскольку чем больше я его узнавала – на обычном бытовом уровне, – тем больше он мне нравился. Мне очень хотелось стереть глупые фантазии семнадцатилетней девчонки о нем в дорожную пыль под ногами, но выходило так, что с каждой неделей он нравился мне все больше, а не наоборот. К счастью, он продолжал пребывать в счастливом неведении относительно моей жалкой влюбленности.

– Тебе нужно повесить эти штуки в самом углу, – отдавал указания Майк, развалившись в удобном кресле.

Я взглянула на карниз, все еще возвышавшийся почти в метре над моей головой, хотя я и стояла на верхней ступеньке. Я вцепилась в нее и слегка поморщилась, почувствовав, как пальцы заскользили по влажному дереву.

– Осторожнее, – сказал Майк, отрываясь от кресла. – Иначе упадешь и сломаешь себе ногу.

– Это я уже проходила, – ответила я, гадая, услышал ли эти слова Дэвид, который, казалось, отключился от всего, что происходило в комнате у него за спиной.

– Давай-ка я тебя подстрахую, – предложил Майк, увидев, как я закачалась на лестнице, пытаясь сохранить равновесие.

– Сядь, – сказал Дэвид, с удивительной быстротой пересекая комнату и отодвигая Майка, прежде чем тот успел подойти ко мне. – Я выше тебя, да и сильнее. Я помогу.

– Я же тебе говорил, что армрестлинг вовсе не показатель силы, – ощетинился Майк, даже не пытаясь скрыть раздражение. Однако следовало признать, что Дэвид был почти на десять сантиметров выше. Вот с этим он спорить никак не мог.

Дэвид сильными руками обхватил меня за талию, и я сразу же выпрямилась.

– Нормально? – спросил он, и я быстро кивнула в ответ, вдруг подумав, не выдаст ли меня мой голос.

Я потянулась к потолку, футболка у меня задралась, и руки Дэвида, придерживавшие меня теперь уже за бедра, вдруг коснулись моей кожи. По-моему, Майк продолжал что-то бормотать про матч-реванш по армрестлингу, но я едва слышала его сквозь гулкие удары сердца. Пальцы Дэвида крепко удерживали меня, не давая мне поскользнуться, упасть и сломать себе шею. Ему наверняка и в голову не приходило, что кожа у меня горела от его прикосновений. Я громко охнула, когда он чуть передвинул руки, чтобы покрепче меня удержать.

– Не волнуйся, я тебя держу, – сказал Дэвид, совершенно неправильно поняв причины моего испуга. Его теплое дыхание нежно овевало небольшую полоску кожи у меня на поясе, находившемся на уровне его рта. Я потянулась еще выше, желая, чтобы это скорее кончилось, и в то же время мечтая, чтобы это продолжалось вечно. Краем глаза я увидела, как Майк поднялся, чтобы поставить чайник, и хотя он еще оставался в комнате, меня вдруг охватило ощущение, что мы с Дэвидом совершенно одни. Его руки поднялись к моим ребрам, и я поняла, что он, наверное, смог уловить, как изменилось мое дыхание, по быстрым движениям диафрагмы. Я лихорадочно загоняла кнопки в штукатурку, закрепляя последние фрагменты пластмассы, когда вдруг почувствовала почти неуловимую перемену в том, как он меня держал. Его руки сжимали меня чуть слабее, а подушечки пальцев нежно прижимались к моему загорелому телу, словно стараясь задержаться подольше. Я ахнула и осторожно посмотрела вниз, увидев устремленный на меня взгляд Дэвида, в котором было невозможно что-то прочитать.

– Вот теперь просто здорово, – заметил Майк, возвращаясь к своему креслу с чашкой кофе. – По-настоящему таинственно.

– Правда? – спросил Дэвид, отпуская меня и протягивая мне руку, когда я спускалась вниз по ступенькам с куда большей скоростью, нежели представлялось разумным.

Несколько часов спустя, натягивая праздничный маскарадный костюм, я все еще продолжала думать о том, что произошло. Я даже не могла понять, произошло ли что-то вообще. За последние два месяца ничего подобного со мной не случалось, а с учетом того, насколько преданны Дэвид и Элли были друг другу, казалось куда более вероятным, что все это было лишь плодом моего чересчур живого воображения.

Я встала перед зеркалом, чтобы осмотреть свой наряд. Я обратилась к творению Брэма Стокера и выбрала прозрачное легкое белое одеяние в качестве похоронного савана, надеясь, что всем станет очевидно: я изображаю новоиспеченного вампира. Я аккуратно собрала свои длинные светлые волосы в мягкий узел на макушке, выставив напоказ два маленьких красных следа от укусов, которые нарисовала на шее. Лицо я покрыла белой пудрой на несколько тонов светлее обычного, а на веки я нанесла тени темно-серого и черного цвета. Губы я красить не стала, чтобы они выглядели по-настоящему бескровными. Я осталась довольна общим впечатлением. За исключением, пожалуй, того, что на шее у меня слишком сильно пульсировала сонная артерия, а грудь высоко вздымалась под едва прикрывавшей ее тонкой тканью.

Раздался стук в дверь, и меня назвали по имени. Сердце у меня забилось сильнее, а бюст в вырезе платья поднимался и опускался, словно приливная волна, когда я шла к двери.

– Ух ты, выглядишь просто потрясающе, – восхитился Дэвид.

К моему облегчению, взгляд его был направлен лишь на мое лицо и шею. Я была уверена, что Майк бы уставился гораздо ниже.

На Дэвиде был бросавшийся в глаза и столь же узнаваемый костюм в черно-белую полоску.

– А ты что, пойдешь без костюма? – невинно поинтересовалась я.

– Нет. Я… ха-ха. Очень смешно. Мне нужна помощь.

– И что мне нужно сделать? Трижды произнести твое имя?

– Ты меня убиваешь, – ответил он, криво улыбнувшись. – Сможешь помочь мне с гримом? И поверь, я бы и в жизни не подумал, что когда-нибудь это произнесу.

Он протянул мне маленький пакет, который, наверное, прилагался к его карнавальному костюму. Я взяла его и заглянула внутрь: белая основа, черная краска для глаз и что-то зеленое, похожее на мох, – ничего особо трудного.

– Да, смогу… – немного неуверенно начала я. – А ты не хочешь попросить об этом Элли?

– Я бы попросил. Но она прислала сообщение, что задерживается и приедет попозже, а я понятия не имею, как это все делается. Без грима я буду выглядеть полным идиотом в этом клоунском полосатом костюме.

Я улыбнулась и чуть шире приоткрыла дверь спальни.

– Ну, тогда заходи.

Исполнение его просьбы стало для меня настоящим испытанием, как я со страхом и предполагала. Очень легко говорить себе соблюдать дистанцию, не переходить границ и сохранять дружеские отношения, но, когда он уселся на край моей кровати, широко раздвинув ноги и подставив мне лицо, для меня это стало настоящей пыткой. Для начала я убрала волосы у него со лба, и на ощупь они оказались такими же, как я их запомнила: густыми и мягкими. Я подумала, а помнит ли он вообще, как я запускала в них пальцы, когда мы целовались на снегу. Мне почему-то показалось, что нет.

Я очень осторожно размазала белую основу по его коже, зная, что руки у меня при этом дрожали, и надеясь, что он этого не почувствовал. Глаза его неотрывно смотрели мне в лицо, и я испытала настоящее облегчение, когда ему пришлось их закрыть, пока я рисовала вокруг них черные круги, как у панды. Дэвид был слишком проницателен и наблюдателен, и я знала, что он легко мог проникнуть под мою хрупкую «броню».

Я подошла чуть ближе, упершись коленями в край матраса, и начала накладывать зеленые тени по краям его рта. Расстояние между нами сократилось до минимума, и я чувствовала, как каждый его выдох мягко овевает ложбинку в моем декольте. Я уловила момент, когда его дыхание изменилось, и смогла точно определить, когда каждый его выдох сделался чаще предшествующего. Я знала, что он не мог оставаться равнодушным, находясь в такой близости от меня. Мое сердце лихорадочно билось и подпрыгивало в груди, а я продолжала накладывать цветные пятна вокруг его губ.

– Шарлотта… – начал он.

– Молчи, – приказала я.

Он умолк на секунду-другую, не больше.

– Шарлотта, мне надо…

И снова я остановила его, зная, что это необходимо.

– Серьезно, Дэвид. Молчи. Закрой рот.

Его сверкающие голубые глаза вспыхнули и впились в меня.

«Почему?» – спрашивали они.

«Ты знаешь почему», – отвечал мой взгляд.

«Но…»

Я грустно покачала головой.

«Пожалуйста, не надо. Нам вообще нельзя об этом говорить».

Он кивнул, и глаза его сделались печальными. Разговор закончился, и ни один из нас больше не произнес ни единого слова.

Спустя десять минут я отошла назад, чтобы дать ему полюбоваться на свое отражение в зеркале. Он удовлетворенно кивнул. Я тоже осталась весьма довольна своей работой, а еще больше – своим самообладанием. Я не знала, как далеко нас могло бы занести, если бы мы не сдержались, но мы оба поняли, что позволять этого никак нельзя, и я гордилась этим. Мы вместе дошли до двери спальни. Дэвид говорил что-то о том, что ему нужно забрать парик, а я собиралась спуститься вниз, чтобы проверить, подобрали ли ребята музыку. Мы открыли дверь и замерли, лицом к лицу столкнувшись с поднявшейся по лестнице Элли. В руках она несла пальто, неимоверное количество пакетов и футляр с трубой, с которым, похоже, никогда не расставалась. Несколько пакетов выскользнули у нее из пальцев и с дробным стуком упали на ковер. Увидев нас, вместе выходящими из моей комнаты, она испытала явное потрясение и изумление, хотя их отчасти затмевал ее чудовищный костюм. На голову она нацепила черный пластиковый ведьмин колпак из тех, что продают в супермаркетах, а ее милое лицо наполовину скрывали длинные всклокоченные пряди зеленых нейлоновых волос, привязанных к полям колпака. Довершали образ жуткие пластиковые очки, прикрепленные к огромному крючковатому носу с отвратительной искусственной бородавкой.

Я ничего не смогла с собой поделать. Она выглядела так потешно, что я не сумела сдержать совершенно неуместный хрюкающий смех, непроизвольно вырвавшийся у меня. В подобных обстоятельствах это, наверное, самое худшее, что я могла бы сделать. Элли подняла руку и сорвала с лица очки, сердито швырнув их на пол, где они шлепнулись на упавшие пакеты. Она не сказала ничего, ни единого слова, просто впилась в нас долгим, как вечность, взглядом, составляя собственную версию того, что, по ее мнению, произошло.

– Элли, не… – начал Дэвид, отступая от меня и делая шаг к ней. «Всегда к ней», – подумала я. Он протянул руку, но она резким ударом отшвырнула ее, продолжая быстро переводить взгляд с меня на Дэвида и обратно.

– Шарлотта просто помогала мне с карнавальным костюмом, – объяснил он.

– Да неужели? – удивилась она едким, ядовитым тоном, наклонившись, чтобы поднять с пола пакеты. Длинный зеленый парик не смог скрыть уязвленного выражения ее лица.

– Не смеши людей, – стал урезонивать ее Дэвид, пытаясь взять пакеты из ее застывших пальцев. – Мне надо было, чтобы кто-то загримировал меня. А ты сказала, что задержишься.

«О нет, только не это, – подумала я, внутренне содрогнувшись от его ошибки. – Не выставляй все так, как будто она в этом виновата».

– Ну да. Я отпросилась и ушла с последнего часа репетиции. Думала сделать тебе сюрприз. – Она повернулась и быстро посмотрела на меня. – Похоже на то, что это мне приготовили сюрприз.

Прекрасная реплика на выходе – в этом я ей отказать не могла. Она резко повернулась, распахнула дверь в комнату Дэвида и исчезла в ее темных глубинах. Дэвид бросил на меня беспомощный прощальный взгляд и последовал за ней, плотно закрыв за собой дверь. Оттуда послышался неразборчивый гул его голоса, однако язвительный ответ Элли громко разнесся по коридору:

– Это нисколько не похоже на тот случай с Максом, и ты это знаешь!

Празднование Хэллоуина оказалось совершенно провальным. Даже без неловкой и глупой размолвки между Дэвидом и Элли, случившейся в коридоре, вечеринка катастрофически не удалась. И дело даже не в жутком похмелье, постигшем меня на следующее утро. Его-то я сама себе обеспечила.

Я не стала задерживаться на лестнице после того, как Дэвид и Элли исчезли в его комнате, но все равно слышала их разговор на повышенных тонах, доносившийся сквозь тонкие стены. Я быстро направилась в гостиную, где Пит увлеченно высыпал из пакетов яркие красные яблоки в ведро с водой. Он приветствовал мое появление широкой улыбкой, чуть обнажившей его пластиковые клыки. Сверху доносились приглушенные крики, и мы с Питом подняли взгляды к потолку, словно на побелке был написан сценарий их перебранки.

– Опять? – поинтересовался Пит, прежде чем вернуться к подготовке игры «Достань яблоко». – Интересно, из-за чего они на сей раз цапаются.

Я пожала плечами. Я не собиралась говорить ему – или кому-то еще, если уж на то пошло, – что в этот раз прекрасно знала, в чем заключалась причина размолвки нашего соседа со своей подружкой. Во мне.

– Вот, кажется, нормально, – объявил Пит, ставя ведро на свернутое в несколько слоев полотенце.

Я нагнулась и заглянула в металлическую емкость.

– Это не в него Майк блевал на прошлой неделе?

Пит посмотрел на меня немного смущенно.

– Рекомендую пропустить эту игру, – посоветовал он мне.

* * *

В доме было не протолкнуться, и я почти никого не узнавала среди сновавших туда-сюда гостей. Дэвид и Элли в конце концов спустились вниз, и, если смотреть на них с безопасного расстояния через забитую толпой комнату, казалось, что они уладили свои отношения или объявили перемирие. В любом случае я решила, что лучше всего держаться подальше от них обоих, пока они окончательно не остынут.

Кухня была заставлена бутылками, а пол покрывала жуткая липкая смесь разлитого пива и прочих жидких веществ, рассматривать которые поближе не рекомендовалось.

– Водки с глазками не желаете? – спросил Майк, неся в руках поднос с рюмками, в которых устрашающего вида конфетки бултыхались в разноцветных жидкостях. Я быстро взяла рюмку и влила в себя ее содержимое. Я почти чувствовала на себе одобрительный взгляд Майка, когда медленно облизывала губы. Его настойчивость заслуживала всяческих похвал. И хотя я намеревалась в этот вечер выпить куда больше, чем следовало, во всем мире не хватило бы ни конфет, ни водки, чтобы толкнуть меня на такую глупость. Тем не менее, последовав его совету, я взяла еще пару рюмочек «на дорожку».

Громкая музыка била по ушам, а если учесть, что входную и заднюю двери распахнули для проветривания, оставалось лишь надеяться, что кто-то из ребят не забыл предупредить о нашей вечеринке соседей. А еще лучше – пригласить их. Я вглядывалась в клубы дыма, поднимавшиеся от агрегата для изготовления сухого льда, который мы по настоянию Пита взяли напрокат, но не смогла разглядеть в толпе людей никого из наших пожилых соседей. Подумав об этом, я хихикнула.

– Что тебя рассмешило, красотка?

Я подняла взгляд на высокого незнакомого парня с всклокоченными светлыми волосами, который стоял с группой приятелей у нашего порога. Кажется, я сразу поняла, что они явились без приглашения. Начать с того, что для студентов они выглядели немного старовато, а из доносившихся от их группы реплик я сделала вывод, что их образование ограничивалось начальной школой.

Я внутренне содрогнулась, услышав в своем снисходительно-презрительном замечании мамины интонации. Наверное, все произошедшее потом стало следствием того, что я слишком рьяно компенсировала эту неожиданную мысль, или же, возможно, в тот вечер мне самой судьбой было предназначено сморозить какую-нибудь глупость. Сама не знаю. Потому что, когда светловолосый парень схватил меня за руку и потащил на середину комнаты со словами «Потанцуй-ка со мной», я не сделала того, что подобает любому здравомыслящему человеку, – не сказала ему «нет».

Он плотно прижал меня к себе, так плотно, что у меня на груди остались следы от молнии на его кожаной куртке, когда он буквально вмял ее в меня. Мне бы оттолкнуть его после первого же танца. Мне бы отшатнуться от несшегося у него изо рта запаха табака и алкоголя. Я даже не знала, как его зовут, а он, разумеется, не удосужился спросить мое имя. Я чувствовала, как его рука шарит у меня по спине, спускаясь все ниже, пока он не стал откровенно хватать меня за зад.

– А ты худышка, а? – произнес светловолосый, из чего я поняла, что так он, очевидно, заводил разговор. – Хотя и не везде, – плотоядно закончил он, пялясь на вырез моего платья.

«Ладно, хватит», – подумала я. Но, собравшись вырваться из его объятий, я взглянула налево и увидела Дэвида, осторожно наблюдавшего за мной из дальнего угла комнаты. Я не могла точно сказать, где находилась Элли (скорее всего, где-то рядом), но на лице ее глазевшего на меня бойфренда было такое злое выражение, что их прежняя ссора могла в любую секунду вспыхнуть заново.

Мне хочется верить, что именно алкоголь сделал меня такой глупой и развязной. Если нет, то придется признать серьезные недостатки своего характера. Не переставая думать о своих действиях, я подняла лицо к моему не очень приятному кавалеру. Он не дал мне ни малейшей возможности отказаться от молчаливого приглашения. Его рот приклеился к моему, словно он пытался поглотить меня своими горячими губами и юрким языком. «Ты видишь это? – кричал мой затуманенный алкоголем мозг. – Ты понимаешь, как ты мне безразличен?»

В конце концов, даже мое желание показать Дэвиду, что между нами вообще ничего не было, не смогло заставить меня ни секундой дольше прижиматься ртом к губам незнакомого парня. Я резко отстранилась, еле удержавшись от того, чтобы тотчас же не стереть его вонючую слюну со своих губ, и быстро взглянула туда, где стоял Дэвид, но там уже никого не было. Он, наверное, и не видел этой моей ребяческой выходки.

– Иди ко мне, – прорычал блондин в байкерской куртке, делая большой глоток из пивной бутылки с явным намерением «заправиться» перед следующим раундом. Вот только продолжения не последовало.

Я вырвалась, когда он снова попытался притянуть меня к себе.

– Нет, не надо, – твердо заявила я, внезапно протрезвев и немного устыдившись того, как себя веду.

– Точно? – пьяно пробормотал он, слегка покачиваясь. – А я говорю да! – Он потянулся ко мне, но я шагнула в сторону, и он неуклюже поскользнулся, но удержался на ногах. – Знаешь, кто ты?! – проревел он, брызжа слюной мне в лицо. Похоже, он решил не отставать от меня во что бы то ни стало. – Ты гребаная динамщица!

Я не удостоила его ответом, а лишь резко повернулась и принялась быстро пробираться сквозь толпу гостей в сторону кухни.

– Все нормально? – спросил Эндрю, наблюдавший самый конец этой жуткой сцены.

– Просто какие-то местные уроды, – ответила я, скривившись. – По-моему, мы их не приглашали.

– Я пригляжу за ними, – заверил он меня.

Я задержалась на кухне ровно столько, чтобы взять со стола банку газировки, и вышла прямиком в сад. Холодало, платье на мне было тонкое, как пеньюар, и совершенно прозрачно намекало на то, что я легкая добыча, однако ничто не могло заставить меня вернуться в дом, пока я не успокоюсь.

Я все еще сидела на неудобной деревянной скамейке, когда услышала раздавшийся из дома звон бьющегося стекла, сопровождаемый громкими криками. Я подняла голову, словно дикий зверь, чувствующий опасность. Опять раздались крики и стук чего-то тяжелого, упавшего на пол. Я поднялась на ноги, с удовольствием ощутив, как холодный вечерний воздух выветрил у меня из головы остатки алкоголя. Из задней двери выскочила какая-то тень, и лишь через пару секунд я поняла, что это Пит. Он быстро прибежал ко мне по лужайке.

– Шарлотта, ты не знаешь, где Дэвид? – спросил он.

Я сразу перешла в контрнаступление:

– Нет. А почему ты меня спрашиваешь? Мы с ним за весь вечер и словом не перекинулись.

Несмотря на разыгрывавшуюся в доме драму, Пит все-таки задержался, чтобы с любопытством оглядеть меня. По усыпанной гравием дорожке забухали тяжелые шаги, и к нам из темноты подбежал Майк.

– Не могу нигде найти Дэвида, – доложил ему Пит.

– Можешь не пытаться. Они с Элли недавно уехали. Отправились к ней ночевать.

Я почувствовала, как что-то сжалось у меня внутри, где-то там, где когда-то было сердце.

– А зачем вы его ищете? – спросила я своих соседей, которые уже направлялись обратно к дому.

– У нас недостаток живой силы. Там незваные гости разошлись не на шутку. Похоже, пора указать им на дверь.

На следующее утро я стояла внизу и обозревала гостиную. Два сломанных обеденных стола и разбитое стекло во внутренней двери. Опрокинутое ведро, лужа воды на деревянном полу с плавающими в ней раздавленными яблоками. На мебели – следы от стаканов, которые, может, ототрутся, а возможно, и нет, и прожженные сигаретами дырки в диване, которые уж точно останутся.

– Плакал наш залоговый взнос, – грустно заметила я Питу, который тащил большой, набитый бутылками пластиковый мешок к мусорному ящику на колесиках.

– Однако праздник удался, – заявил он. – Ну, мы и зажгли.

Шарлотта

– Да, – сказала я Дэвиду, чьи глаза почти закрылись, высветив тревожный узор из сосудов на веках, которого, клянусь, раньше я не видела. – Тогда в Хэллоуин мы действительно зажгли. – Я наклонилась к нему и нежно поцеловала в щеку. – Постарайся заснуть, хорошо? – Я переплела его пальцы со своими, чтобы даже во сне он знал, что я рядом. – А я буду здесь, когда ты проснешься, – пообещала я.

Его улыбка, как и он сам, казалась слабой и бесцветной, однако он закрыл глаза, как я просила.

Элли

Я плотно закрыла за собой дверь комнаты для посетителей, словно хотела оградить себя от воспоминаний, следовавших за мной по больничному коридору, как сонм привидений. Я и вправду не ожидала подобной реакции на то, что увижу Дэвида в таком беспомощном состоянии. И поразилась тому, что даже после стольких лет его вид мог так сильно подействовать на меня. Я разозлилась. Я не желала, чтобы что-то вторгалось в мои переживания за собственного мужа. Возможно, это было полным бредом, но я боялась, что если судьба, Бог или даже бригада больничных врачей ощутит любые метания моих чувств, то заплатит за это Джо. Если только один выживет этим вечером, это должен быть Джо.

Для меня стало настолько естественным никогда не позволять себе мысленно возвращаться к нашим с Дэвидом отношениям, что стоило больших усилий отгородиться дверью от подобных мыслей, когда они нашли щелку и стали вползать обратно. И я боялась вовсе не плохих воспоминаний – их я могла обуздать. Я слишком хорошо помнила наш разрыв, когда все, что мы питали друг к другу, взорвалось, словно погибающая звезда, оставив нам лишь огромную черную дыру на месте того, где когда-то жили наши чувства. Но больше всего меня пугало то, что мне стало вдруг гораздо труднее вспомнить, почему я возненавидела Дэвида, и куда легче вызвать в памяти то, за что я изначально его полюбила.

Я глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и позволила себе мысленно вернуться на восемь лет назад.

Элли. Восемь лет назад

Это началось не в празднование Хэллоуина, хотя я очень долго верила, что этот день послужил своего рода катализатором. Однако позже я поняла, что потаенные нити существовали куда дольше, просто я оказалась слишком близорукой, чтобы заметить их.

Теперь, когда я оглядываюсь назад, все, что я в то время считала таким милым и очаровательным, кажется куда более обыденным и прозаичным. По мере того как шелест листков календаря все больше утверждал господство осени, становилось все труднее заставлять себя улыбаться всякий раз, когда я приезжала к Дэвиду и видела Шарлотту и ребят, увлеченных ожесточенными сражениями на игровой приставке или смотревших кровавый блокбастер на дивиди. Шарлотта всю свою жизнь переезжала с места на место и довела искусство приспосабливаться к обстоятельствам до совершенства. Она походила на экзотического хамелеона, вписавшегося в круг друзей Дэвида так, как мне никогда не удавалось. Однако, как бы я ни поражалась этой ее способности, что по большому счету, можно сказать о хамелеоне, кроме того, что это всего лишь ящерица «первой величины»?

Не могу с уверенностью утверждать, когда смутное беспокойство насчет ее растущей близости с Дэвидом сменилось уверенностью. Они выросли не из чего-то одного, а из целой совокупности мелочей. Почти с самого начала мне было на редкость неприятно видеть ее туалетные принадлежности стоящими рядом с его на полочке в ванной, словно они по праву находились вместе. Кусок его мыла касался ее, ее ярко-розовая бритва лежала поверх его бритвы у края раковины, щетинки их зубных щеток соприкасались на стеклянной полочке.

– Что-что? Ты ревнуешь к зубной щетке Шарлотты? – Голос Макса исходил сарказмом.

– Нет. Не совсем. Вовсе нет… ну просто потому, что в ванной ее щетка.

– Так ты хочешь, чтобы она не чистила зубы?

– Не смеши меня, – сказала я в телефонную трубку, понимая, что мой старый друг наверняка запомнит все эти мои тупые высказывания и в свое время мне их вывалит.

– Потому что это уж точно отобьет у Дэвида всякий интерес к ней. – Макс был в своем репертуаре. – Никому не понравится девушка с запахом изо рта. Наверное, тебе следует выбросить ее зубную щетку, мыло и бритву. Вонючая, волосатая и рот, как помойка. Этим ты ее добьешь.

– Помощи от тебя вообще никакой, Макс, – упрямо сказала я.

– Э-э, а может, это потому, что ты несешь всякую чушь, дорогая моя?

– А я, к твоему сведению, никогда и не говорила, что Дэвид интересуется ею – в этом смысле. Уж не знаю, с чего ты это взял.

– По-моему, от тебя и твоих грязных мыслей о ее одноразовом бритвенном станке, – хохотнул Макс.

Помимо воли я рассмеялась, а затем вздохнула.

– Просто она… она… она везде.

– Ну, мне очень прискорбно тебе это говорить, дорогая, но она все-таки там живет.

– Это я знаю.

– По-моему, ты говорила, что один из живущих там ребят прямо-таки запал на нее?

Я разочарованно хмыкнула.

– Ну да, только она на него никогда не посмотрит.

– А Дэвид не посмотрит на нее. Он ведь по тебе с ума сходит, или забыла?

– Знаю. Просто мы последнее время цапаемся по всяким глупым поводам.

– Элли, вы с Дэвидом все время цапаетесь. Это у тебя характер такой.

Макс был прав. У нас с Дэвидом постоянно происходили словесные стычки, и неважно, заканчивались ли они чьей-то победой, поражением или вничью, разрешалось все взаимными объятиями или, еще лучше, под одеялом. Иногда мне казалось, что мы оба были зачинщиками этих перепалок, поскольку примирение того стоило. Но в последние несколько месяцев я заметила, что наши разногласия стали носить более острый характер. Я признавала, что, возможно, большая часть вины лежит на мне. Оставалось менее чем два семестра до выпускных экзаменов, и я нагрузила себя сверх всякой меры. К тому же я куда с большей ответственностью стала относиться к своим обязанностям в музыкальном обществе, что оставляло нам с Дэвидом еще меньше возможности побыть вдвоем, чем раньше. И за последнее время я просто дико устала.

– И имей в виду, – продолжала я, – что старая добрая «Шарлотка» всегда останется подружкой «на подхвате», которой можно поплакаться, когда меня нет рядом.

– Ну, если честно, Элли, ты едва ли можешь запретить ему иметь друга противоположного пола. В конце концов, у тебя есть я.

– Ты – совсем другое дело, Макс, – ответила я.

– Вот сейчас ты нанесла мне смертельную рану. Просто потому, что я выступаю за другую команду…

– Не поэтому, – прервала я его, втайне довольная тем, что мы настолько сблизились, что даже обсуждали свидания, на которые он ходил. – Разница в том, что у нас с тобой есть целая история. Мы знаем друг друга сто лет. Шарлотта же знает Дэвида ровно пять минут. Как они могут претендовать на какую-то связь? Они практически незнакомы.

Но мне пришлось признать, что для незнакомых людей они слишком хорошо ладили. Она явно была ему ближе, чем любой другой из живущих в доме. И Дэвид это отрицал – слишком рьяно, как мне казалось, – всякий раз, когда я заводила об этом речь.

– Шарлотта – просто соседка. Она ладит со всеми в доме, – возражал Дэвид.

Субботним утром мы лежали в его кровати, и в кои-то веки в доме не было никого, кроме нас.

– Дело в том, что она, кажется, особенно хорошо ладит с тобой.

Дэвид тогда отвернулся от меня, чтобы поставить кружку с чаем на прикроватный столик.

– Ты говоришь глупости. У Шарлотты не очень-то много друзей, так что вполне логично, что она общается с нами гораздо больше, чем с остальными. На занятиях мы с ней тоже не очень часто пересекаемся, так что фактически видимся только дома.

Я благоразумно придержала язык и не стала больше распространяться на эту тему, чувствуя, что можно легко перейти черту и опять поссориться. Но даже когда я упала в его объятия и он устроил мое обнаженное тело поверх своего, я не могла отделаться от какого-то назойливого беспокойства, колючкой впившегося в мое подсознание.

Глава 7

Элли

Из прошлого меня вырвал резкий телефонный звонок. Вытащив трубку из кармана и увидев на дисплее слово «Дом», я поднесла ее к уху, волнуясь за Джейка, а потому послав к черту все больничные запреты.

– Алло?

Мне ответил добродушный голос соседки, сказавший именно то, что я хотела услышать.

– У нас тут все прекрасно, Элли. Не надо паниковать.

Как ей это удалось? Откуда она могла знать, что меня настолько охватило ожидание грядущей катастрофы, что каждая мелочь казалась ее предвестником?

– Джейк хотел поговорить с тобой перед сном. – Она понизила голос до шепота. – Он тут немного раскапризничался, и, по-моему, не помешает, если он сможет сказать тебе «спокойной ночи».

– Конечно. Можешь передать ему трубку, Элис?

– Да-да. Он тут рядом. Как ты там, Элли? Есть какие-нибудь перемены?

Я закрыла глаза и ясно увидела Джо в больничной палате.

– Пока нет. Но я не теряю надежды, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала.

– Ну, разумеется, дорогая. Только это нам всем и остается. Даю трубку Джейки.

– Привет, здоровяк, как жизнь? Так поздно, а ты еще не спишь.

– Привет, мам, как там папа? Он с тобой? Можно мне с ним поговорить?

От звука его детского голоса я чуть не сломалась. Любовь, что привязывала его к нам, обвилась вокруг моей шеи, словно цепь, не давая вырваться словам, когда я попыталась ему ответить. Я громко сглотнула. Джейку было семь лет, но он отличался сообразительностью. Если он услышит, что я плачу, он поймет, насколько все серьезно.

– Папа сейчас в палате, сынок. Он еще спит.

– Но ему еще рано спать, – возразил Джейк и понизил голос, чтобы поделиться со мной тайной: – По-моему, Элис и Стэн не знают, когда мне надо спать, мам, потому что они разрешили мне лечь гораздо позже, чем ты.

Я улыбнулась, надеясь, что эта улыбка прозвучит в моем голосе вместо безмолвных слез, которые текли у меня по щекам, когда говорила с самым любимым существом в моей жизни, владевшим почти всем моим сердцем.

– Ну, это только на сегодня, так что ничего страшного. Но вот теперь тебе действительно пора в кроватку.

– А ты можешь разбудить папу до того, как я лягу, чтобы я сказал ему «спокойной ночи»?

Моя рука потянулась к горлу, словно желая сдержать рвавшиеся из меня рыдания.

– По-моему, папе нужно еще немного отдохнуть, цыпленок. Знаешь что? Давай, как только он проснется, я скажу ему, что ты звонил. Годится?

– Пойдет, – ответил он, однако я услышала в его голосе дрожь. Мать всегда все чувствует, даже за многие километры и сквозь треск в телефоне. Она просто все знает.

– Что такое, Джейки? Что случилось?

– Я хочу, чтобы ты была здесь, и папа тоже. Элис и Стэн хорошие, но они все делают не так.

Я ощутила полную беспомощность, услышав голос ребенка, нуждающегося во мне и тянущего меня к себе, в то время как другой конец веревки был намертво затянут вокруг кровати моего больного мужа. Выбор представлялся невозможным: я должна была находиться рядом с обоими, они оба во мне нуждались.

– Как, родной?

Джейк понизил голос до нарочитого театрального шепота, который, я знала, могла услышать Элис.

– Стэн выдавил пасту на мою зубную щетку, но когда я почистил зубы… он их не проверил. Папа так не делает.

Это было одним из множества маленьких ритуалов Джо и Джейка. Джо всегда брал на себя главную роль укладывания сына. Думаю, даже я не могла бы с ним в этом сравниться, а уж у наших доброжелательных соседей не оставалось вообще никаких шансов. Мои руки сжались в кулаки, а ногти с силой впились в ладони, когда я пыталась припомнить слова Джо.

– Так, открой ротик пошире. Посмотрим, как ты все сделал. – Я знала, что там, в нашем доме, мой семилетний сынишка открыл рот, слушая доносившиеся из телефона слова. – Да, очень хорошо. Никаких дырок. Прекрасно, милый мой.

Джейк на мгновение умолк.

– У тебя получилось не как у папы, – мрачно заявил он. – И ты не дала мне пять.

– Извини, дорогой. Обещаю, что в следующий раз у меня получится лучше… пока папа снова не начнет проверять твои зубки.

Он остался доволен моим ответом и заснул с надеждой на лучшее завтра. Как же я ему завидовала!

Слишком взволнованная и измученная, чтобы оставаться в комнате для посетителей, которая все больше и больше напоминала тюремную камеру, я вышла в коридор и поплелась в сторону палаты Джо. Врачи буквально толпились в комнатке с прозрачными стенами, так что оказалось практически невозможно разглядеть кровать, а уж Джо – тем более. Я вытянула шею, выискивая сердобольную сестру, которая чуть раньше позволила мне зайти к нему, рассмотрела ее в дальнем углу палаты и с надеждой стала ждать, когда наши взгляды пересекутся. Она прочла в моих глазах немой вопрос и грустно покачала головой. Войти мне пока было нельзя.

Мне пришлось признать, что Джо в тот вечер получил львиную долю внимания врачей. Я прошла через двойные вращающиеся двери, которые вели в холл, теряясь в догадках, хорошо это или плохо. В уравнении содержалось слишком много неизвестных. Соответствовало ли число врачей тяжести состояния больного? Зависела ли от него вероятность благоприятного исхода? Я опустилась на верхнюю ступеньку застеленной линолеумом лестницы и вздохнула. Не надо быть математиком, чтобы понять, что шансы не так высоки.

Словно страус, я уткнулась головой в колени, стараясь не думать ни о чем, кроме того, как освежает гуляющий по лестнице сквозняк после жарко натопленной палаты. Но снизу доносился не только прохладный ветерок. Я едва расслышала первые ноты, однако уши у меня, похоже, более чувствительны к музыке, чем у большинства людей. Мелодия, смешанная с запахом антисептика, вдруг заставила меня вспомнить компакт-диски с записями классики, которые я попросила поставить в родовой палате в тот вечер, когда Джейк появился на свет. Я очень хотела, чтобы первым, что услышит пришедший в этот мир ребенок, стала музыка. Но в действительности ничего нельзя было расслышать за моими бурными рыданиями от счастья и облегчения и за восхищенным восклицанием Джо: «Это мальчик!»

Словно зов сирены, музыка заставила меня подняться на ноги. Я спустилась на полдесятка ступенек и остановилась, прислушиваясь. Где-то на нижнем этаже хор слаженно пел рождественский гимн. Я не заметила, как с силой вцепилась в перила, пока не опустила глаза и с облегчением не увидела в полумраке костяшки собственных пальцев. «Тихая ночь». Каковы были шансы, что из всех рождественских песен они выберут именно эту? В этот вечер память и совпадения сплетали наши жизни в живой гобелен, и я вдруг подумала, чему я вообще удивляюсь.

Элли. Восемь лет назад

Я взяла пачку страниц с партитурой и в очередной раз начала их быстро перелистывать.

– Да успокойся же, Элли, – произнес Дэвид, сидевший на другом конце моего небольшого обеденного стола.

– Не могу, – ответила я. – Мне просто нужно проверить порядок партий.

Он потянулся через стеклянную столешницу и взял меня за руку.

– Ты уже четыре раза его проверяла. И сделала все, что могла. Ты полтора месяца билась над этим. Концерт пройдет прекрасно. Если ты станешь и дальше продолжать в том же духе, то просто свалишься. И ты почти ничего не ела, – заметил он, кивнув на тарелку с двумя свиными отбивными, на которые я не могла смотреть. Меня просто тошнило от одного их вида, как они лежали в холодной подливе с плавающими в ней мелкими капельками жира.

Я взяла тарелки и сунула их в мойку.

– Я знаю, ты думаешь, что я дура, но организация этого концерта – огромная ответственность. Мне надо быть уверенной. – До выступления оставалось меньше суток, и я превратилась в комок нервов. – Честно говоря, если бы я знала, что мне придется на себя взвалить, никогда бы на это не согласилась.

– Нет, согласилась бы, – возразил Дэвид, подходя ко мне и обнимая за талию. – Ты не смогла бы им отказать.

– Может, и не смогла бы, – честно призналась я. – Но у нас с тобой не было ни одного вечера с тех пор, как я в это ввязалась.

Дэвид пожал плечами, словно это не имело значения. А вот я так не думала. После празднования Хэллоуина мы оба шли по туго натянутому канату, изо всех сил стараясь не раскачивать лодку, которая уже налетела на айсберг. Мы просто не признавались в этом самим себе.

Вздохнув, я прижалась к нему, такому сильному и надежному, и закрыла глаза, понимая, что вымоталась до такой степени, что могла бы заснуть прямо здесь. Мне предстояло проникнуть в самые потаенные глубины своей жизни, чтобы добыть там энергию для завтрашнего вечера и ночи. По всему университетскому городку были развешаны листовки, сообщавшие о полночной рождественской музыкальной феерии, и всякий раз, когда они попадались мне на глаза, у меня по спине бежали мурашки от мрачных предчувствий. Возможно, Дэвиду не надо оставаться, подумала я, поскольку, если я хорошенько не высплюсь, вполне вероятно, что отключусь прямо на сцене, еще до начальных тактов первого рождественского гимна.

– Мне просто нужно внести последние изменения в аранжировку струнных для «Тихой ночи», – заверила я Дэвида, сваливая объедки в мусорное ведро. Я с отвращением ощутила легкое колыхание в самом верху желудка, когда из мусорного ведра мне в нос ударил запах холодной свинины, и резко опустила пластиковую крышку. Господи, мне же нельзя расклеиваться до завтрашнего вечера. Просто никак нельзя. – Так, значит, ты хочешь встретиться со мной за кулисами до начала концерта? – спросила я. – Ведь ты вполне мог бы прийти пораньше и послушать прогон.

Дэвид пытался скрыть от меня выражение своих глаз, но было слишком поздно. Я его заметила. Я выглядела бы точно так же, если бы он попросил меня посидеть на заключительной тренировке перед матчем.

– По-моему, одного концерта за вечер мне вполне достаточно, – сказал он, медленно прижимая меня к себе.

– Думаю, я должна благодарить судьбу за то, что ты вообще придешь, – ответила я, чувствуя раздражение от неприязненных ноток в своем голосе, и подумала: «Вот что делает с человеком стресс. За последнее время я не в первый раз срывала на нем злость».

– Конечно приду. Это же твой звездный час. Надеюсь, ты зарезервировала место в середине первого ряда для своего бойфренда, которому медведь на ухо наступил?

– Разумеется, хотя до меня наконец-то доходит, что мне никогда не удастся сделать из тебя любителя музыки, так ведь? – чуть разочарованно спросила я.

Дэвид немного отстранился, и в его глазах мелькнул знакомый огонек.

– Придется тебе смириться с тем, что я любитель совсем других удовольствий, – шутливо сказал он, наклоняя голову, чтобы поцеловать меня так, что ноги откажутся мне служить.

Я еще крепче обвила руками его шею.

– Бис, – пробормотала я.

И он повторил выступление.

Проверка звука прошла хорошо, репетиция хора – просто прекрасно, а зал выглядел совершенно великолепно со стоявшей на краю сцены рождественской елкой, сверкающей холодно-белыми огнями. Так почему же я никак не могла стряхнуть навязчивое дурное предчувствие, словно туча нависавшее надо мной? Мысленно я несколько раз прошлась по списку вероятных неприятностей и провалов, которые могли произойти в этот вечер. И все же, когда первые зрители начали заполнять зал, мое беспокойство стало нарастать с каждой секундой. Я заглянула в щелку двери артистического фойе и внимательно осмотрела зал. Дэвид опаздывал, и я изо всех сил пыталась не раздражаться по этому поводу. Еще оставалось время, но он успевал уже только к самому началу. Хотя концерт был заявлен как «полуночный», он начинался в одиннадцать вечера, и я подумала: а вдруг ребята уговорили его зайти в паб и он каким-то образом потерял чувство времени?

Я вытащила из сумочки телефон и проверила – в который раз, – нет ли сообщения. На мгновение я замешкалась, пытаясь прикинуть, есть ли у меня время позвонить ему до выхода на сцену, но, прежде чем я на что-то решилась, ко мне поспешил один из хористов с вопросом о сольной партии, потом в меня вцепилась перепуганная перкуссионистка, которая нигде не могла найти бубенчики, и не успела я оглянуться, как времени осталось только на то, чтобы взять трубу и приготовиться церемониальным маршем вывести оркестрантов из артистического фойе. Мне удалось лишь отправить коротенькое сообщение, прежде чем я положила телефон в пустой футляр для трубы. «Ты где?» Выглядело оно резковато, поэтому я смягчила его тремя поцелуями и нажала «Отправить».

– Нам на выход, – сказал саксофонист, слушавший у двери, как нас представляют.

Я поправила свою простую черную блузку и длинную узкую черную юбку, после чего встала во главе готовых к выходу музыкантов.

– Ну, с Богом, – напутствовала я всех и оглянулась – всего один разочек – на свой футляр, надеясь услышать звонок телефона, который сказал бы мне, что мой бойфренд вот-вот придет.

Пустовавшее кресло Дэвида было единственным свободным местом в зале. К счастью, поскольку я дирижировала всем выступлением (иногда вступая в партию духовых), то стояла к нему спиной, и мне не приходилось постоянно видеть это напоминание о том, что Дэвид не сдержал своего обещания. Но оно все равно жгло меня, словно небольшая рана, когда мы плавно переходили от народных мелодий к популярным рождественским песенкам. Каждый раз, когда я поворачивалась к собравшимся в концертном зале, чтобы поклониться на аплодисменты или объявить следующий номер, я продолжала надеяться, что кресло окажется занятым, что он сидит в зале, довольно улыбаясь, потому что все идет так здорово, или одними губами извиняясь предо мной за опоздание. Но все первое отделение его кресло оставалось пустым.

Публика продолжала аплодировать и восторженно восклицать, когда мы сошли со сцены на небольшой перерыв. Многие оркестранты и хористы направились к друзьям и родственникам, после чего почти все повернули к стоявшим в углу зала низким столикам, где продавали глинтвейн и горячие сладкие пирожки. Я устояла перед манящим пряным ароматом и направилась прямиком туда, где оставила свои вещи. Я вытащила телефон, ожидая увидеть пропущенные вызовы, голосовую почту или сообщения, объяснявшие отсутствие Дэвида. Ничего. Ни словечка. Впервые с начала концерта я перестала раздражаться и начала беспокоиться. Он же знал, насколько важно для меня это выступление, как я старалась, чтобы оно прошло успешно. Он должен был появиться здесь час назад. Что же такое могло случиться, чтобы он так задержался?

Его телефон звонил, пока не переключился на автоответчик голосовой почты.

– Привет, Дэвид, это Элли. Все в порядке? Где ты? Позвони мне, как только получишь сообщение. – Я на секунду замялась, прежде чем добавить: – Я уже начинаю волноваться.

Я нажала отбой, но продолжала крепко сжимать телефон в ладони весь остаток перерыва, с нетерпением ожидая его ответа. Ничего.

Не могу сказать, чтобы отсутствие Дэвида как-то повлияло на успех концерта. Но для меня, разумеется, он закончился отвратительно. Даже аплодисменты оркестрантов и восторг публики, когда я вышла на сольный поклон, не смогли остановить панику, нараставшую во мне на протяжении всего вечера.

Последним номером была «Тихая ночь», и я дирижировала оркестром и хором с глазами, блестевшими от ностальгических слез. Эта песенка всегда была моей любимой, она стала первой, которую бабушка научила меня играть на фортепиано, и каждый раз, когда исполняла ее, я становилась чуть ближе к ней. Мне так хотелось разделить эти мгновения с Дэвидом. Хотелось посмотреть на него, когда стихнут последние такты, и увидеть на его лице любовь и гордость. Мне хотелось, чтобы он хоть на мгновение проник в мой мир и убедился, как много значит для меня музыка. Но он не пришел.

После окончания концерта всегда остается масса дел. Наступает прозаический момент, когда публика наконец расходится, кто-то включает ослепительные лампы в зале, и приходится из музыканта превращаться в администратора или рабочего сцены. Такова уж оборотная сторона концерта: усилители и прочий антураж нужно аккуратно собрать и поместить на склад. Работая, я вполглаза следила за дверью, все еще ожидая – или надеясь – увидеть, как с улицы ворвется Дэвид, бормоча торопливые извинения. Я даже поймала себя на том, что размышляю, сколько у меня уйдет времени на то, чтобы простить его, если он просто забыл прийти на концерт. Я наматывала на катушки метры акустического кабеля, резко подтягивая его на каждом витке и стараясь подавить в себе попеременно одолевавшие меня противоречивые чувства – злобу и тревогу.

В конце концов, всю аппаратуру убрали, и оркестранты, за исключением нескольких припозднившихся, разошлись по домам. После концерта Дэвид планировал поехать домой со мной, и я не знала, то ли все же подождать, пока он появится, то ли отправиться домой и посмотреть, не ждет ли он меня там. Какого черта он не отвечает на звонки? Может, он попал в какую-то передрягу? И когда я стояла на сцене, играя на трубе «Высоко звонят колокола», он лежал в придорожной канаве, сбитый каким-нибудь пьяным идиотом-водителем? Как только эта картина предстала у меня перед глазами, от нее стало почти невозможно избавиться.

– Извини, дорогуша, мне надо закрывать.

Я подпрыгнула от неожиданности, когда сторож распахнул двойные двери зала.

– Ах да, – встрепенулась я, поднимаясь на ноги и подхватывая футляр с трубой. Похоже, решение пришло само собой. Сначала я поеду к себе, а если Дэвида там не окажется, то отправлюсь к нему домой.

Свет в моем доме не горел, и, поскольку Елена и Линг уехали на выходные, не оставалось никаких шансов на то, что Дэвид мог ждать меня внутри. И все же я громко позвала: «Эй, есть тут кто-нибудь?», когда отодвинула дверную защелку и бросила трубу в коридоре. Наверное, если бы я услышала ответ, то подпрыгнула бы так, что пробила бы головой крышу. Видит Бог, я уже достаточно накрутила себя, пока шла домой. Я никогда не боялась поздно ходить одна, но с тех пор, как мы познакомились с Дэвидом, он беспрестанно твердил, какой это неоправданный риск, и настаивал на том, чтобы всегда провожать меня домой, даже если не оставался у меня. Наверное, за последний год какие-то его опасения передались мне, поскольку я основательно беспокоилась, когда быстро шагала по тихим улочкам. Было уже начало второго ночи, и пустынные улицы казались зловещими, с то и дело попадавшимися на пути клочками низко стелющегося тумана, похожими на привидения.

Я решила лишний раз не искушать судьбу и вызвала такси по телефону на карточке, пришпиленной к висевшей на кухне доске с разными полезными адресами. Меньше чем через десять минут я уже расположилась на заднем сиденье автомобиля, где слабо пахло антисептиком и мятными леденцами, и назвала водителю адрес Дэвида.

Когда мы почти приехали и одолели последний поворот, я наклонилась вперед и приготовилась показывать таксисту дорогу. Но инструкции не понадобились. Дом Дэвида сиял огнями, как рождественская елка. Свет горел во всех окнах и небольшим квадратиком падал перед распахнутой настежь входной дверью. На какую-то секунду это напомнило мне празднование Хэллоуина, но, что бы сейчас там ни происходило, праздником назвать это никак было нельзя.

На краю тротуара стояла полицейская машина, синяя мигалка зловеще высвечивала участки уснувшего на зиму сада. Позади нее припарковалась «Скорая».

– Здрасте, приехали. Что-то здесь случилось, – заметил водитель, чья скучная смена вдруг расцветилась неожиданным приключением. – Интересно, что же там стряслось? Так, какой дом нам нужен?

Я ничего не ответила. Горло у меня сдавило от страха. Таксист посмотрел в зеркало, увидев мое лицо, тотчас же посерьезнел.

– Так вам сюда?

Я кивнула, продолжая смотреть перед собой широко раскрытыми, немигающими глазами, пока возилась с застежкой ремня безопасности. Такси остановилось за машиной «Скорой», я сунула купюру в руку шофера и выскочила наружу. Несколько раз поскользнувшись и чуть не упав на тротуар, я добежала до открытой входной двери и влетела в дом, крича на бегу:

– Дэвид! Дэвид, ты здесь?!

Со стороны гостиной раздался ответный крик, и я распахнула ведущую в нее дверь с такой силой, что дверная ручка оставила небольшую вмятину на штукатурке. Я так резко остановилась, что качнулась из стороны в сторону, пытаясь рассмотреть открывшуюся передо мной сцену. В гостиной было полно народу, и мой взгляд лихорадочно бегал по комнате. Я всматривалась в лица незнакомых людей и тех, кто там жил, пока я не нашла того, кого искала. Дэвид сидел на диване, и его руки крепко обнимали ту, кого никак не должны были обнимать.

– Дэвид! – вскрикнула я, и в этом крике слились упрек, вопрос и вздох облегчения.

Он повернулся ко мне, и весь мир вновь содрогнулся и поплыл у меня перед глазами. Он осторожно пытался освободиться от рук Шарлотты, которые крепко обвивали его, когда он поднимался на ноги, не спуская с меня глаз. Точнее, одного глаза, поскольку второй распух и почти закрылся, а на скуле у него расплывался жуткий лиловый кровоподтек. Губа у него тоже была разбита, но не очень сильно, однако достаточно, чтобы выговаривать мое имя не совсем внятно.

– Что с тобой случилось? Ты попал в аварию? – спросила я, все еще думая о пьяных водителях, сбивающих в темноте пешеходов. Но тут я поняла, что эта теория не имела никакого смысла. Я снова взглянула на Шарлотту и увидела не только то, что она цеплялась за моего бойфренда так, словно от этого зависела ее жизнь. Я увидела ее спутанные волосы и распухшие от слез глаза, а опустив взгляд чуть ниже, заметила свежие ссадины на костяшках ее пальцев.

Я посмотрела на стоявших в другом конце комнаты Эндрю, Майка и Пита. Лица у них были серые, как у перепуганных горгулий. Эндрю и Пит ответили мне сочувственными взглядами. Майк же пристально смотрел на Шарлотту, и в его взгляде была такая ярость, что она казалась почти ощутимой.

– Кто-нибудь мне объяснит, что здесь произошло?

– На Шарлотту напали сегодня вечером.

Шарлотта. Восемь лет назад

Раньше я никогда не делала трех глупостей: никогда не отправлялась в супермаркет одна, без машины и слишком поздно. Но в тот роковой вечер я совершила все эти три ошибки сразу.

В нехарактерном для себя приступе усердия я провела весь вечер, занимаясь в университетской библиотеке. Приближался срок сдачи работ, а у меня имелись лишь первоначальные наброски. В библиотеке было тепло, уютно, и вся обстановка удивительным образом располагала к работе. Кто бы знал? Я себе работала, а столы и скамьи вокруг меня постепенно пустели, пока не осталось всего несколько студентов, тихо занимавшихся в кругах света от настольных ламп.

Лишь настойчивое урчание в животе заставило меня отложить работу. Я взглянула на настенные часы и с изумлением увидела, что они показывали начало одиннадцатого. Неудивительно, что библиотека практически опустела. Был вечер пятницы, до рождественских каникул оставалось несколько недель, и большинство студентов, скорее всего, развлекалось в многочисленных городских клубах и барах, проводя «предварительную разминку» перед праздниками. Я закрыла крышку ноутбука и сунула его в сумку вместе с учебниками.

Вообще-то, я осталась довольна своей активностью, которая заставила меня задуматься, насколько многого я смогла бы достичь, если бы действительно выкладывалась. Но я не могла не подумать, а не старалась ли я как-то походить на Элли. Я никогда не относилась к тому типу девушек, которые были готовы измениться, чтобы понравиться мужчине, и сама мысль о том, что теперь я веду себя именно так, пусть и подсознательно, вызывала во мне безотчетную тревогу.

На удивление холодный ветер резко впился в открытые участки моей кожи, как вороний клюв, когда я вышла из теплого гнездышка библиотеки. Я застегнула молнию своей короткой кожаной куртки до самой шеи, но, даже несколько раз обернув шарф вокруг шеи, не спаслась от пронизывающего холода. Я потопала ногами по тротуару, жалея, что надела модные сапоги на высоких каблуках, которые, наверное, чудесно смотрелись с моими узкими джинсами, но ног почти не согревали. Я замерзла, устала, мне хотелось есть, и я не испытывала ни малейшего желания топать через весь студенческий городок до автобусной остановки.

Чего мне действительно хотелось – так это свернуться дома калачиком на кушетке с полной тарелкой еды, никак не способствовавшей сохранению фигуры, но я вспомнила, что в холодильнике не было ничего, кроме черствого батона, куска заплесневевшего сыра и целого ящика пива. В этом заключалась проблема проживания в одном доме с мужчинами: хождение по магазинам явно не являлось для них одним из приоритетов.

Недалеко от студенческого городка действительно работал круглосуточный супермаркет, но он находился в «чужом» районе города – во всех смыслах этого слова. Приняв моментальное решение, я развернулась на ведущей к автобусной остановке дорожке и отправилась по узкой тропинке, уходящей в другую сторону. Я была в том магазине всего один раз и средь бела дня, но не сомневалась, что смогу вспомнить дорогу в небольшую промзону у железнодорожных путей, где находился магазин. Идти было недалеко.

Это стало моей первой ошибкой.

Я шагала быстро, пригнув голову от ветра, цокая каблуками по тротуарной плитке, словно играя на каком-то ударном инструменте. Когда я пересекла пешеходный мостик над железнодорожными путями, мне показалось, что я перешла границу между двумя странами. Этот район города славился самыми дешевыми – и самыми убогими – студенческими обиталищами, самыми буйными и опасными пабами и самым высоким уровнем преступности. Несмотря на оранжевые шары света на уличных фонарях, сиявшие в темноте, словно огромные горящие спички, мне стало не по себе, когда я пересекала практически пустую парковку. Я чуть расслабилась лишь тогда, когда увидела в дальнем конце промзоны знакомый святящийся сине-белый логотип известной сети супермаркетов.

Есть что-то зловещее в пустом зале супермаркета поздним вечером. Наверное, потому, что в это время там нет мамочек, толкающих коляски с сидящими в них шумными малышами, или служащих, снующих туда-сюда и выставляющих товары на полки. Как бы то ни было, без слоняющихся покупателей и суетящегося персонала в супермаркете было неуютно. Работала только одна касса, и когда я проходила мимо небольшой очереди, в ее конец пристроился молодой парень с почти наголо бритой головой и множественным пирсингом в ухе. Что-то в нем показалось мне смутно знакомым, но я не могла припомнить, где раньше его видела. Я прошла мимо, чуть сморщив нос от запаха алкоголя, окружавшего его, словно невидимая дымка. Он что-то громко сказал своему невидимому приятелю в одном из ближайших проходов между полками, а потом отвратительно рыгнул. Ему это показалось удивительно смешным.

Я прошла половину секции с замороженными полуфабрикатами, когда поняла, почему он показался мне знакомым. Я замедлила шаг, остановилась у одного из контейнеров и посмотрела в сторону касс. Да, точно. Это один из группы парней, вломившихся к нам на праздник и устроивших там погром. Их в конце концов вышвырнули на улицу. Пока я стояла и смотрела, его приятель вышел из секции спиртного, неся в руках две дюжины пива.

Вот его я сразу узнала, для этого не потребовались никакие ассоциации. В последний раз, когда я его видела, он пытался засунуть язык мне в глотку, и его агрессивные планы на этом не заканчивались. Ни один из этой парочки меня не заметил, да и с чего бы им меня замечать или даже узнавать, если на то пошло. В конце концов в последний раз, когда наши дорожки пересекались, я была наряжена и загримирована под вампира. Тем не менее внутренний голос начал шептать мне предостережения, к которым я отказалась прислушаться.

Это стало моей второй ошибкой.

Мне надо было уйти немедленно, пока они еще не увидели меня. Я могла бы легко выскользнуть из магазина незамеченной, а они бы и понятия не имели, что я вообще туда заходила, и вечер бы закончился совершенно по-другому. Но ведь так легко рассуждать уже после всего случившегося, правда?

Словно зверек, загипнотизированный коброй, я продолжала смотреть в его сторону. Его первый взгляд был поверхностным: он бегло осмотрел меня, как, наверное, осматривал всех попадавшихся ему на пути женщин. Что-то во мне, скорее всего, вызвало у него мысль, что «эта сгодится», поскольку он оглянулся уже с большим интересом. Я быстро отвернулась и пошла по проходу, но было уже поздно. По его глазам я увидела, что он постепенно начинал узнавать меня и, наконец, совершенно ясно вспомнил, кто я.

Практически невозможно ускользнуть от кого-то в залитом неоновым светом супермаркете. Я могла лишь надеяться, что не вызвала у него такой интерес, чтобы он пустился за мной в погоню. Я прыгала между проходами, словно серебристый шарик в игральном автомате, но мое везение все же закончилось. Я почти убедила себя, что отреагировала чересчур эмоционально, что он наверняка уже расплатился за пиво и ушел, когда он вырос прямо передо мной и, упершись рукой в бетонный столб, преградил мне путь.

Я решила, что лучше всего будет изобразить наивность и неведение. Во всяком случае, это более-менее уравняет наши шансы в игре.

– Прошу прощения, – начала я, не глядя ему в глаза. Он не шевельнулся. Я попробовала еще раз. – Извините, позвольте, пожалуйста, мне пройти.

– Ну уж нет, дорогуша, я точно не позволю тебе пройти мимо. Как жизнь, красотка? Ты ведь помнишь меня, да?

Игра закончилась. Я медленно подняла голову, довольная тем, что голос мой прозвучал спокойно, когда наконец наши взгляды встретились.

– Помню.

Он протянул руку, словно хотел коснуться моего лица, но я сделала шаг назад и в качестве преграды выставила перед собой металлическую корзинку.

– О-о, а в тот раз ты не была такой недотрогой, – удивился он, шагнув ко мне, так что корзинка уперлась ему в грудь. – А я все же рад, что ты меня помнишь, потому как я тебя уж точно не забыл. И снилась ты мне в очень ярких и сладких снах. – Он преодолел преграду, схватив корзинку и резко дернув ее в сторону. – Хочешь, я тебе их расскажу? – плотоядно спросил он.

– Не особенно, – ответила я, отступая в сторону.

Проход был слишком широким, чтобы он смог полностью преградить мне путь, но я никак не ожидала, что он схватит меня за запястье, когда я собралась уйти.

– Ой, а куда это мы так спешим? Мы ведь так и не закончили наше свиданье, а?

Я холодно взглянула на него, радуясь тому, что шарф у меня на шее скрывал сонную артерию, потому что чувствовала, как бешено она дергается от ударов сердца.

– Нет, закончили. Раз и навсегда.

– А вот и нет, – возразил он. – Нельзя сначала выставлять передо мной сиськи, а потом делать вид, будто ты лучше меня.

У него сложилось настолько извращенное представление о том, что произошло тем вечером, что я с трудом сообразила, как ему это объяснить.

– Я ничего не выставляла и ничего не предлагала. Вы без приглашения вломились к нам на праздник. Мы протанцевали один танец, а потом тебя попросили уйти. – Мне легко удалось сделать вид, что я ничего не помнила о поцелуе, который показался мне не совсем отвратительным. Ну, по крайней мере, вначале.

Его глаза злобно сузились, и я впервые подумала, что, наверное, серьезно вляпалась.

– Ах ты, маленькая…

К счастью, мне не пришлось выслушать его мнение о моем характере, потому что в этот момент появился его приятель с пирсингом, тяжело шагая под весом двух упаковок пива.

– Ты куда, мать твою, смотался? – налетел он на своего дружка. – Бросил меня на кассе, но деньги-то все у тебя. – Тут он повернулся, словно только что заметив, что они не одни. Похоже, наблюдательность не входила в набор их житейских навыков.

– А это кто?

– Это та шикарная пташка с Хэллоуина. Из-за которой нас тогда выкинули. Помнишь?

Я подумала, а не сказать ли им, что они сами на это напросились, но мне не очень-то хотелось завязывать с ними диалог. Его приятель нерешительно покачал головой, то ли решив не обращать на меня внимания, то ли действительно не в состоянии вспомнить что-либо, произошедшее больше пяти минут назад.

– Мы тут с ней возобновляем знакомство, – сказал своему приятелю блондин с всклокоченными волосами.

– Ну уж нет, – твердым тоном возразила я, улучив момент, чтобы протиснуться между ними. – Все кончено.

Я шла прочь, и адреналиновая волна буквально гнала меня вперед. Я слышала, как они что-то бормотали у меня за спиной, и хотя не могла разобрать, что именно они говорили, все-таки уловила, как парень с пирсингом втолковывал своему приятелю:

– Да брось ты это на фиг. Она же тебя знать не желает. Забудь и наплюй.

Хороший совет. Плохо только, что он к нему не прислушался. Но это уже стало его ошибкой, а не моей.

В последующие годы я много раз переписывала случившееся потом. В большинстве случаев я не выбегала из супермаркета в ночную темноту, словно перепуганный кролик. Вместо этого я сообщала о хулигане дежурному менеджеру. Или вызывала такси, чтобы доехать домой. И уж совсем редко волшебным образом оказывалась обладательницей черного пояса по карате и эффектно разделывала его под орех на пустынной автостоянке.

В реальности же все вышло несколько по-другому.

Трудно сказать, когда я впервые поняла, что за мной кто-то идет. Я нервничала, пересекая опустевшую парковку, но была почти уверена, что меня никто не преследовал. Когда я вышла на тропку у железнодорожных путей, позади меня все так же не было ни души. Как бы я ни хотела в этом признаваться, встреча с тем парнем в супермаркете напугала меня до полусмерти. Я довольно неплохо научилась избавляться от нежелательного мужского внимания, однако его интересом ко мне двигало нечто другое – злоба и ожесточение. Он преследовал меня не из-за влечения или желания обладать мною. В большей степени его подталкивала к этому жажда мести.

Несмотря на высокие каблуки, я быстро шагала к пешеходному мостику. Дыхание вырывалось у меня изо рта, как облачка с репликами в комиксе, а грудь резко вздымалась и опадала под курткой. Я не сбавляла шаг, потому что знала, что за мостиком мне предстоит еще десять минут идти до студенческого городка.

Я потуже затянула шарф на подбородке и начала подниматься по металлическим ступеням мостика. Теперь я понимаю, что идти там одной и в темноте было глупым и безрассудным решением. Я всегда поражалась тому, насколько безответственно люди относятся к собственной безопасности, и думала, что в этом смысле я куда разумнее, считала, что обладаю обостренным инстинктом самосохранения. Как же я ошибалась!

Я одолела половину лестничного марша, когда услышала какой-то резкий звук с тропинки, по которой только что прошла. Я замерла. С высоты ступеней тропинка лежала передо мной как на ладони. Если бы кто-то приближался к мосту, я бы смогла хорошо разглядеть его в оранжевых кругах света от уличных фонарей.

Я почти минуту всматривалась в темноту, но минута эта показалась мне вдесятеро длиннее. Я совершенно точно знала, что не ослышалась, – но где же человек, произведший этот звук? Я почувствовала, как во мне начинает подниматься адреналиновая волна. Если встанет вопрос – драться или бежать, я знала, какой ответ выберу. Несмотря на то что ступеньки металлической лестницы покрывал толстый слой наледи, мне каким-то чудом удалось взлететь на мост, а потом так же быстро спуститься вниз.

Я спрыгнула с последней ступени и быстро зашагала по тропинке, остановившись лишь у последнего уличного фонаря. Как же я умудрилась не заметить, что с этого места тропинка не освещалась? Над ней виднелись лишь просвечивавшая сквозь облака луна и мерцающие звезды, словно алмазы, рассыпанные по черному бархату неба.

Я осторожно двинулась вперед, когда в ночной тишине раздался еще один звук. Глухой металлический лязг. Вроде того, что возникает, когда что-то твердое (например, ботинок) ударяется о железную ступеньку. Прежде чем я смогла обдумать свои действия, в моей руке оказался телефон, а пальцы уже бегали по кнопкам. Позднее я спрашивала себя, почему набрала именно его номер, а не 999. Если честно, я просто не знала. Инстинктивное желание позвать его в критический момент удивило даже меня саму.

Дэвид ответил после первого гудка, и от одного звука его голоса я немного успокоилась, хотя мой собственный голос продолжал дрожать, когда я торопливо начала шептать в телефон.

– Что значит «кто-то за тобой идет»? Кто? Ты его видишь? И вообще, где ты, черт подери?

Я напряженно вгляделась в темноту.

– Нет, сейчас никого не вижу. Но здесь очень темно. Может, там никого и нет, – сбивчиво закончила я, начиная чувствовать себя полной дурой оттого, что раздула настоящую историю на пустом месте. Потом услышала еще одно металлическое лязганье. – На мосту, наверное, кто-то есть, – прошептала я.

– Шарлотта, ты несешь какую-то чушь. На каком мосту? Где ты, черт возьми? По-моему, ты вечером ушла в библиотеку.

– Ушла. Но сейчас я на тропинке у железной дороги рядом с пешеходным мостиком.

– Какого черта ты там делаешь? – В его голосе слышалось явное раздражение. – Даже я бы туда не пошел ночью один.

«Ну, спасибо тебе, Дэвид. Вот так утешил», – подумала я.

– Где ключи от твоей машины? – требовательно спросил он, явно не следя за разговором.

– Я не на машине. Она осталась дома.

– Знаю. Я сейчас вижу ее в окно. Где ключи? Я за тобой приеду.

– Нет, не надо. У тебя сегодня планы на вечер, – добавила я, внезапно вспомнив, что они с Элли собирались на какое-то грандиозное музыкальное мероприятие. – Дэвид, правда, я просто сама себя накрутила, вот и все. Не надо приезжать. Я не поэтому тебе позвонила.

«Ой ли?» – возразил мой внутренний голос. Не поэтому ли ты позвонила именно ему, а не Майку, Эндрю или Питу?

– Шарлотта, или ты мне скажешь, где ключи, или я сам позвоню в полицию.

– Нет, не надо, – торопливо взмолилась я.

– Где ключи? – резко произнес он.

Я замешкалась на секунду-другую.

– В моей комнате на столе.

– Держись, – подбодрил он меня, и я почувствовала, как его слова обнимают меня, словно панцирь. – Я уже еду.

На тропинке было холодно, температура быстро падала, и одежда не могла защитить меня от пронизывающего ветра. В ожидании Дэвида я мерила шагами небольшой прямоугольник, словно оказавшись в клетке. С каждой минутой я чувствовала себя все большей идиоткой. За мной ведь совершенно точно никто не шел. Я никогда не проявляла склонности к драматизированию, но тут отреагировала слишком эмоционально и, хуже того, втянула в свои параноидальные фантазии Дэвида. Он придет в законную ярость, когда примчится мне на помощь и обнаружит, что я все эти опасности придумала.

Я подождала десять минут, прежде чем мне пришло в голову, что надо бы продолжать шагать по темной тропинке в сторону студенческого городка. Слишком напуганная, чтобы как следует соображать, я просто теряла время. Дэвид, скорее всего, уже там, и лишь одна мысль о том, что он рядом, успокаивала меня. Наверное, это объясняет то, что, когда я ощутила, как кто-то положил мне руку на плечо, первым моим чувством стало огромное облегчение.

– Вот спасибо, что встретил меня, – с улыбкой сказала я, поворачиваясь к нему лицом.

– Не за что, – промурлыкал он, сильнее сжав мое плечо и погрузив пальцы во впадину под ключицей. – Спасибо, что дождалась меня. Я ведь так и подумал.

– Что?! – вскрикнула я, все еще не до конца понимая, что стоящий передо мной мужчина – вовсе не Дэвид. – Отвали от меня! – взвизгнула я, дернув плечом, чтобы стряхнуть его руку, но он вцепился в меня, как хищник когтями в добычу.

– Я тебя еще не валил, – услышала я его заплетающийся голос, прежде чем он обдал меня пивным ароматом. – Пока.

Слова его звучали совершенно однозначно, и у меня в горле в отвратительном коктейле смешались страх и горечь. Я изо всех сил оттолкнула его, но он оказался на удивление сильным. Его свободная рука обхватила меня за спину и прижала к твердому, как стена, телу, резко обездвижив обе мои руки.

– Хватит в игрушки играть, – прохрипел он, наклоняясь ко мне. – Ты же знаешь, что хочешь того же, что и я.

Я забилась в его стальных тисках, словно сумасшедший в смирительной рубашке, но никак не могла вырваться.

– Пусти меня! – рявкнула я ему в лицо, которое все ниже нависало над моим. – Я жду бойфренда, – соврала я дрожащим голосом. – Он вот-вот появится.

– А вот я уже здесь, – пробулькал он, прижавшись ртом к моим губам.

Я крепко сжала губы и так сильно заскрипела зубами, что, наверное, содрала эмаль. Но ему все же удалось разомкнуть мои челюсти. Его язык, словно толстая юркая змея, проник ко мне в рот, упираясь в мой язык, да так сильно, что я задохнулась. Я очень надеялась, что вот-вот блевану, забрызгав нас обоих.

Его рот оторвался от моего, и я стала жадно вдыхать холодный воздух, словно тонула. Его глаза превратились в крохотные сверкающие щелки, и я заметила, как они подернулись жуткой красной дымкой. Урезонить его было уже нельзя, если это вообще когда-то было возможно. Рука, с такой силой схватившая меня за плечо, что оставила пять синяков от пальцев, теперь скользнула вниз по моей куртке и впилась мне в правую грудь. Его пальцы вдавились в кожу и больно сжали мое тело. Дыхание его участилось, он практически хрипел от похоти.

– Как я об этом мечтал, – пробормотал он, ущипнув меня так, что на глазах у меня выступили слезы. Его пальцы нащупали молнию куртки, и, когда он потянул ее вниз, я резко отстранилась и отпрянула от него.

– Я же сказала: от-ва-ли! От! Ме-ня! – заревела я, злобно выпустив из легких весь воздух.

Хотя он меня больше не держал, его рука продолжала сжимать в кулаке часть куртки, и хоть я изо всех сил вырывалась, он меня не отпускал. Я снова дернулась, но он не прекращал этого жуткого состязания.

– Мой бойфренд тебя по стенке размажет, – пригрозила я, колотя его по руке и пытаясь вырваться.

Он изобразил испуг и пропищал девчачьим голоском:

– Ой, как я боюсь! Сейчас придет большой дядя-бойфренд! – И тут же продолжил своим обычным голосом: – Хватит мне тут заливать. Нет у тебя никакого бойфренда. Разве что я сгожусь, а?

Он снова попытался притянуть меня к себе, но тут из глубин моей памяти всплыл давным-давно заученный прием. Я дернулась в его руках, оказавшись к нему спиной, почувствовала, как в меня уперлась выпуклость в его штанах, и, подняв ногу, изо всех сил резко опустила ее вниз. Каблук моего сапога врезался в свод его стопы. Он выругался, а потом застонал, когда я повернула тонкий конец каблука, словно давила насекомое. Аналогия оказалась вполне уместной.

– Ах ты сука, – утробно прохрипел он и толкнул меня с такой силой, что я упала на землю.

Охваченная паникой, я попыталась встать на ноги, поняв, что надо бежать. Немедленно. Но я слишком замешкалась. Он стоял, нависая надо мной, и на лице у него ясно читалось то, что он намеревался сделать дальше.

Я попятилась, скользя на пятой точке, пытаясь оттолкнуться ногами от покрытой ледком дорожки. Он с улыбкой опустился на колени. Невероятно, но ему все это продолжало казаться смешным. Я закрыла глаза, с ужасом ожидая неминуемого. Открыла я их лишь тогда, когда услышала, как что-то тяжелое упало на землю, а потом раздался стон. Светловолосый вставал на ноги, но Дэвид нанес ему удар под колени, так что тот снова рухнул на землю. Дэвид отвернулся от валявшегося на дорожке громилы и ринулся ко мне.

– Шарли, все нормально? – спросил он, протягивая мне руку. Я вцепилась в нее, когда он начал меня поднимать. – Он тебя ударил? – произнес он каким-то не своим голосом.

Я было открыла рот, чтобы ответить, но вместо слов у меня вырвался тревожный вопль, когда на нас ринулась черная тень. Я не видела, как светловолосый замахнулся, но услышала тошнотворный звук, когда костяшки его пальцев врезались в лицо Дэвида. Дэвид выпустил мою руку, и я снова плюхнулась на землю, а двое мужчин уставились друг на друга, словно сошедшиеся в схватке звери.

– Надо бы тебя прикончить, – прохрипел Дэвид, и его голос показался мне рычанием.

– Попробуй, а я погляжу, – усмехнулся его противник. Он отбросил со лба сальные светлые волосы, и я восторгом увидела, что там красовалась окровавленная рана.

– Мотай отсюда. Живо, – посоветовал ему Дэвид.

– А ты держи эту сучку на коротком поводке, – дерзко ответил громила. – А то она вцепилась в меня, как репей.

Дэвид издал какой-то совершенно животный звук и ринулся на моего обидчика. В воздухе замелькали руки и ноги, послышались глухие удары, когда они сцепились друг с другом. Физически они почти не уступали друг другу, так что предсказать исход схватки было невозможно. Но Дэвидом двигало нечто большее, чем просто ярость, и я заметила, что он берет верх. Его кулак въехал в лицо громилы с такой силой, что отбросил его назад, но отнюдь не остановил. Но, может, тот просто выдохся, потому что согнулся, едва не касаясь ботинок, словно превозмогая боль.

Не знаю, как бы все повернулось дальше, если бы скрывавшие луну тучи немного не расступились, позволив той осветить всю сцену настолько, что я заметила нож, который громила вытащил из ботинка.

– Дэвид, осторожнее! – крикнула я, когда тот подпрыгнул, описав лезвием небольшую дугу в воздухе.

Его жалкие попытки изобразить самурая показались бы смешными, если бы не были столь жуткими. Дэвид быстро отвел от него глаза, успев взглянуть на меня.

– Шарлотта, беги! – приказал он мне.

Я кое-как поднялась на ноги, но его приказа не выполнила.

– Вали отсюда! – гаркнул Дэвид, отступая в сторону и отводя громилу с ножом подальше от меня.

Я слышала свист всякий раз, когда нож угрожающе рассекал воздух, и с каждым взмахом громила все ближе подходил к Дэвиду.

– Да беги же, Шарлотта! – проревел Дэвид.

Но я не шевельнулась, и не только потому, что всегда не очень-то охотно подчинялась приказаниям. Даже если бы там оказалась целая банда хулиганов с ножами, я бы все равно не отступила. Ничто на свете не заставило бы меня бросить его.

Не раздумывая, я подобрала с земли валявшуюся сумку, крепко сжала ее ручки и, словно метатель молота на Олимпийских играх, замахнулась сумкой с ноутбуком и учебниками, целясь прямо в лицо громилы с ножом. Раздался хруст и треск, когда сумка врезалась в нападавшего. По-моему, хрустнул и треснул пластмассовый корпус, а не кости. Но, как бы то ни было, прицелилась я неплохо, а вес сумки, ударившей его с размаху, довершил остальное. Нож с громким звоном выпал из его руки, и Дэвид ногой запустил его в растущую на обочине высокую траву. Светловолосый злобно посмотрел на нас, прижимая ладонь к лицу. Я не сразу поняла, что все почти закончилось. Но до него это дошло. Даже самый тупой зверь знает, когда следует отступить. Бросив на нас последний, полный ненависти взгляд, он развернулся и кинулся бежать.

Я упала на руки Дэвида, и из моих глаз хлынули слезы, которые лились без остановки еще несколько часов.

Элли. Восемь лет назад

– Господи, Дэвид, о чем ты думал?

Дэвид протянул руку и быстро захлопнул дверь кухни, куда привел меня после того, как ему наконец удалось освободиться от объятий Шарлотты.

– Т-ш-ш, – произнес он, пытаясь обнять меня.

Но я все еще не могла прийти в себя от всех этих известий и слишком вымоталась, чтобы приникнуть к нему.

– Серьезно, ну как ты мог проявить такое безрассудство? У него же был нож, – подчеркнула я, голосом выделяя слово «нож» жирными заглавными буквами. – Он же мог тебя зарезать. – Я понизила голос, все еще не отойдя от потрясения. – Ты же мог умереть.

Он притянул меня к себе, и на этот раз я подчинилась.

– Ты хоть на секунду остановился, чтобы оценить опасность, прежде чем ринулся туда очертя голову?

Его дыхание овевало мне макушку, когда он прижимал меня к себе.

– Если честно, не остановился. Но даже если бы и тормознул, то поступил бы точно так же. У того парня башню снесло от выпивки или от наркоты. Точно не знаю, от чего именно. Но точно знаю, что сегодня ночью он бы однозначно кого-нибудь подрезал.

– Вот именно, – согласилась я, уткнувшись лицом в его рубашку. – И жертвой вполне мог оказаться ты.

– Но если бы я не вмешался, жертвой точно стала бы Шарлотта, – здраво заметил он.

Я вздохнула, зная, что должна гордиться его героизмом, но могла думать лишь об одном – о том, что этот вечер мог закончиться совсем по-другому.

– Вот скажи мне, Элли, что я должен был делать, когда она позвонила?

Медленно, очень медленно его слова проникли сквозь водоворот владевших мною смешанных чувств. Я чуть откинула голову в его объятиях, чтобы лучше разглядеть его лицо.

– Извини, я что-то не понимаю. Звонила? Откуда? А я-то думала, что на нее напали у самого дома, а ты выбежал ей на помощь.

Лицо Дэвида впервые сделалось смущенным, и я почувствовала, что мои слова ему явно не понравились.

– Нет. Шарлотта была у перехода через железную дорогу. Она позвонила, когда поняла, что за ней кто-то идет.

Я довольно долго молчала, прежде чем ответить, пока переваривала эту новую информацию, мысленно переставляя ее фрагменты. Теперь картина, которую, как мне казалось, я видела, предстала передо мной совсем в другом свете.

– А я-то считала, – осторожно начала я, – что большинство людей, когда за ними гонится кто-то с ножом, звонят в полицию… а не соседу по дому.

Лицо Дэвида выразило неловкость.

– Ну, если честно, Шарлотта тогда еще не знала, что у него есть нож. На самом деле, она даже не была уверена…

– Дело вовсе не в этом, черт возьми, – перебила я его. – Ты ей не телохранитель. И не волонтер-патрульный. Из-за нее ты мог погибнуть. Ты хоть лицо свое видел?

Он покачал головой, и мне стало ясно, что лишь один из нас беспокоился о его безопасности, и это был отнюдь не он.

– Мне очень жаль, что ты так расстроилась из-за всего этого. – Расстроилась – слишком мягко сказано. – Но я рад, что не тормознул и не задумался. Ты же понимаешь, что этот скот намеревался с ней сделать, да?

Конечно же, я понимала и не пожелала бы этого никому – даже злейшему врагу. А Шарлотте было еще очень далеко до такого определения. Но больше всего меня беспокоили какие-то неуловимые нюансы в поведении Дэвида и скрытая ярость в голосе, когда он говорил. Его гнев и желание защитить исходили из каких-то глубин его характера, о существовании которых я и не подозревала.

– По-моему, это объясняет, почему тебя не было на концерте, – сказала я, смиренно вздохнув.

Дэвид наморщил лоб, и я ощутила боль, острее, чем от любого ножа, когда поняла, что он не понимает, о чем я говорю. Я уловила момент, когда он все-таки вспомнил, где должен был находиться вечером, и увидела, как смущение на его лице сменилось раскаянием.

– О, Господи, Элли! Бога ради, прости меня! Концерт. Он же сегодня был, да? Он совершенно вылетел у меня из головы.

Его слова подсыпали соли на рану, которую он мне нанес, сам того не осознавая. Я старалась, чтобы мой голос этого не выдал, но, по-моему, мы оба это услышали.

– Похоже, что так. Я тебе звонила и писала – много раз, – когда ты не появился.

Мне стало противно слышать собственный голос, но слова шли откуда-то из глубины, и я просто не смогла их сдержать.

– У меня, наверное, телефон разбился во время драки. Когда мы позвонили в полицию, а потом врачи со «Скорой» настояли на том, чтобы осмотреть нас обоих… ну, все остальное куда-то исчезло. Я совершенно о тебе забыл. – Последняя фраза с полным правом вошла бы в первую десятку того, что бы вы никогда не захотели услышать от своего бойфренда. – И как все прошло? – спросил он.

Я покачала головой, отказываясь возвращать разговор в прежнее, нормальное русло. Боль и злоба продолжали бурлить во мне.

– Завтра расскажу. Слушай, мы можем сейчас просто поехать ко мне? Уже поздно, и мы оба устали. Полиция с тобой закончила?

Его руки выпустили меня, а ладони сомкнулись вокруг моих. По смущенному выражению его лица я догадалась, что мне не понравится то, что он собирался сказать.

– Ну, я вроде как обещал Шарлотте остаться ночевать здесь. Она еще не совсем отошла от шока.

Слова сорвались у меня с языка, прежде чем я смогла их остановить.

– Ну да, ты вроде как обещал мне, что придешь сегодня вечером на концерт и проводишь меня домой, но… – Я пожала плечами, и конец предложения повис в воздухе.

Дэвид, казалось, искренне удивился горечи в моих словах.

– Послушай, мы сегодня ночью сможем побыть вместе, мы просто останемся здесь. Шарлотта боится, как бы этот парень не появился снова. Он знает, где мы живем, а по его поведению заметно, что он мстительный тип.

– Тем более тебе лучше здесь не находиться, – возразила я. – К тому же, если этого никто не заметил, здесь живут еще трое вполне сильных мужчин. Господи, да Майк при малейшей возможности улегся бы спать на полу под дверью Шарлотты. Ты ей здесь совсем не нужен.

– Ну, я обещал остаться, – ответил Дэвид, и в его голосе впервые прозвучало раздражение.

– Значит, ты предпочитаешь ее мне. Так выходит?

Его рука выпустила мою и бессильно упала.

– Конечно нет. Не воображай себе невесть что, потому что ничего нет. Не заводись, Элли.

Но я уже не могла остановиться. Если уж начистоту, я и не знала, хотела ли останавливаться. Все это слишком долго копилось.

– Мы уже завелись, Дэвид, если ты заметил. Хочу тебя спросить в последний раз. Ты отправишься домой ко мне, своей подруге, – добавила я на тот случай, если он нуждался в напоминании, кому принадлежит это звание, – или здесь присутствует что-то еще помимо твоего желания всю ночь играть киношного героя?

– Это нечестно, Элли.

– А сегодня вечером все было нечестно, – парировала я. – Но нельзя изменить то, что случилось. Самое важное – как ты поступишь сейчас. Ты едешь со мной или остаешься с ней?

– Все не так просто.

– Все проще простого.

Прошло тридцать три секунды, прежде чем он мне ответил. Я это точно знаю, потому что считала, сколько понадобится времени, чтобы все рухнуло.

– Я должен остаться, – твердо произнес он, и я вдруг поняла, что мы достигли точки, к которой неумолимо приближались все это долгое время. Я ощутила потерю, словно реальную физическую боль, хотя он продолжал стоять прямо передо мной. – Элли, не делай этого. Ты творишь сплошные глупости.

Он оказался прав. Их я и творила. Но теперь, когда мы добежали до края пропасти, я не видела способа повернуть обратно. Мы смотрели друг на друга несчастными глазами, и оба оказались слишком упрямыми и своевольными, чтобы уступить. Это было стандартной схемой многих наших размолвок. Только раньше мы никогда не ссорились по столь серьезной причине. Наши отношения превратились в поезд, несущийся навстречу неминуемому крушению. И хотя мы оба знали, что станем его жертвами, мы не могли сделать ровным счетом ничего, чтобы его остановить.

Полицейская машина уехала, но я с радостью и облегчением увидела, что таксист по какой-то причине решил остаться, припарковав свой автомобиль прямо перед домом. Он как будто знал, что мне потребуется уехать домой. Забавно, потому что до последнего момента я, разумеется, об этом и не думала.

– Я тебе позвоню завтра, – сказал Дэвид, провожая меня по дорожке.

– По-моему, нам нужно какое-то время побыть врозь, – ответила я начинавшим надламываться голосом. Неужели все это происходит со мной?

– Это просто смешно, – пробормотал Дэвид. – Я позвоню тебе завтра, когда ты успокоишься.

Он звонил. Много раз. Я не отвечала. Возможно, он даже приезжал ко мне домой. Мне хочется верить, что он не желал вот так легко меня отпускать. Но дома меня не было. После долгой бессонной ночи я приняла решение. Лекции у меня закончились, а всю остальную работу, запланированную до конца семестра, я могла легко закончить дома.

Словно раненый зверь, ищущий убежища, я собрала вещи и первым же утренним поездом отправилась домой. Я продолжала надеяться, что Дэвид последует за мной. Что все то, что было между нами, окажется достаточно сильным, чтобы пережить эту разлуку. Будь это кино, он бы оказался на станции и бежал бы по платформе за отходящим поездом. Или же сидел бы в машине, припаркованной у подъездной дорожки, ведущей к дому моих родителей, и выпрыгнул бы оттуда, усталый и растрепанный от сна на водительском сиденье, когда подъехало бы мое такси.

Но ничего этого он не сделал. Я ушла от него, от нас. А он просто меня отпустил.

Глава 8

Элли. Восемь лет назад

– Ладно, а теперь попробуй, – сказал Макс, слезая со стремянки, куда взобрался, чтобы развесить гирлянды на нашей елке.

Я щелкнула выключателем, и несколько сотен мигающих светодиодных лампочек ослепили нас своим сверкающим великолепием. Я постаралась вызвать в себе чувство неподдельного восторга, которым всегда сопровождался подобный момент, но ничего не получилось. Макс подошел ко мне, дружески обнял за плечи и прижал к себе.

– Все образуется, вот увидишь.

– Ты говоришь это уже десять дней. Психолог из тебя никакой. Еще ты твердил, что он позвонит или приедет. Ты уверял, что он не допустит, чтобы все кончилось вот так. – В моем голосе звучали упреки и обвинения, словно я искренне винила своего друга за эти несбывшиеся обещания.

– Я и вправду думал, что он так поступит, – признался Макс, обнимая меня обеими руками и еще крепче прижимая к себе. – Мне казалось, что у вас все очень серьезно. И, как бы то ни было, я по-прежнему считаю, что у них с Шарлоттой ничего такого нет.

Я легонько пожала плечами, признаваясь самой себе, что насчет последнего могла и ошибаться.

– И все равно, что-то у нас шло не так, даже если изъять из уравнения Шарлотту, что-то, чего мы никогда не смогли бы изменить.

– Ну, например? – поинтересовался Макс.

– Ну, например, то, что мы все время ссоримся. Что каждый из нас хочет от жизни совершенно иного, что мы происходим из диаметрально противоположных социальных слоев, что его мама считает меня вымогательницей… и что он не умеет петь.

– Х-м-м. Да, это всегда убивает любые отношения, – заявил Макс, кивая с видом мудреца.

Я легонько оттолкнула его ладонью.

– Не смеши меня. Нет тут ничего смешного, – грустно закончила я.

– Знаю, – согласился Макс, нежно целуя меня в лоб. – Но все образуется. Сама убедишься. Ничто не проходит просто так.

– Вот еще одно предсказание, в которое я вряд ли поверю. Должно случиться какое-то чудо, чтобы мы с Дэвидом снова были вместе.

– Рождественское чудо! – воскликнул Макс, с притворным ликованием хлопая в ладоши, а потом взглянул на меня из-под длинной свисавшей челки, чтобы я поняла, что он шутит. Ради своего старого друга я изобразила на лице улыбку. Если бы не он, то последние две недели стали бы совершенно невыносимыми, и мне даже думать не хотелось о том, насколько мне будет его не хватать, когда следующим летом он уедет на практику, которую ему предложили проходить в Нью-Йорке.

– Вот посмотрим, как ты себя почувствуешь, когда кончатся каникулы. Используй время, пока вы не вместе, чтобы все хорошенько обдумать, а в новом году, возможно, все обернется совершенно по-другому.

Как выяснилось, Макс обладал куда более глубоким даром предвидения, чем мы оба с ним представляли.

Я опаздывала, но из-за медленно падающего снега не решалась вести машину быстрее, так что ничего не могла с этим поделать. Я прищурилась и подалась вперед на водительском сиденье маминой машины, стараясь сосредоточиться на дороге, а не на завораживающем порхании снега за окном, который настолько сбивал с толку и рассеивал внимание, что казалось, будто едешь в хвосте кометы.

Мне следовало бы выехать несколькими часами раньше или сесть на поезд, но решение пойти на «Бал снежинок» было таким скоропалительным, что мне ничего не оставалось, как сесть за руль. Я, скорее всего, опоздала бы на ужин, но это не имело значения, поскольку от одной лишь мысли о еде у меня в животе все негодующе переворачивалось. Напряженное ожидание и нетерпение вздымались внутри меня, словно штормовая волна, потому что я не имела ни малейшего понятия, как Дэвид отреагирует на мое появление в зале. После года отношений я точно знала, о чем он думает в любой конкретный момент, и с тревогой ожидала, как окажусь в полной растерянности на незнакомой территории, где мы с ним раньше никогда не бывали, без компаса и карты, чтобы провести меня по ней.

Предполагалось, что этот вечер станет для нас памятной датой, поскольку он знаменовал собой годовщину нашего знакомства. Но когда два месяца назад Дэвид сделал мне сюрприз, преподнеся билеты на бал, никто из нас не мог предсказать, насколько незабываемым станет это событие. Начнем с того, что тогда мы не могли знать, что прибудем туда порознь, что три недели не будем разговаривать друг с другом или же, выражаясь языком известного телесериала, что мы окажемся «в разладе».

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я поехал с тобой? – храбро предложил Макс, когда я наконец-то решила, что была какая-то символичность в том, чтобы вернуться в тот вечер, когда назначен бал. – Знаешь, ведь даже Золушка взяла с собой несколько зверьков для моральной поддержки.

Я благодарно сжала его руку, но при этом отрицательно покачала головой.

– Спасибо за предложение, Макс, ты настоящий друг, но, по-моему, кое-что мне надо сделать самой.

Было куда легче изображать храбрость у себя дома, особенно после того, как Макс придал мне еще больше уверенности в себе, восхищенно присвистнув, когда я покрутилась перед ним в красном атласном платье в пол, которое Дэвид купил мне на день рождения.

«Я не могу его принять. Оно, наверное, стоит целое состояние», – сказала я, когда его пальцы торопливо срывали слои обертки с продолговатой коробки с золотыми тиснеными буквами.

Под хрустящей плотной белой бумагой скрывалось платье, которое я увидела в витрине самого шикарного бутика в городе. Я понятия не имела, сколько он за него отдал, потому что этот бутик относился к тем заведениям, где на витринах не выставляют цены. Одного этого было вполне достаточно.

«Но ведь это на него ты смотрела, так?»

«Да, смотрела, – призналась я, осторожно вынимая платье из коробки. – Но все же не могу его принять. Это чересчур».

В ответ на мои возражения Дэвид лишь пожал плечами, словно они представлялись ему пустяковыми и несуразными.

«Ну вот, назад его не примут, на мне оно будет смотреться нелепо, так что, думаю, придется тебе его носить».

Я приложила платье к себе, наслаждаясь ласкающей кожу нежной тканью, даже когда пыталась как можно тактичнее отказаться от подарка.

«Послушай, если это тебя так напрягает, почему бы не считать его одновременно подарком на день рождения и авансовым презентом на Рождество?» – предложил Дэвид.

«Это что, аванс на десять лет вперед?»

Он медленно улыбнулся мне той улыбкой, от которой мое сердце непроизвольно сбивалось с привычного ритма.

«Почему бы и нет? – спросил он, перехватывая мой взгляд своими сверкающими голубыми глазами. – Мы же все эти годы проведем вместе».

Я сглотнула и почувствовала, как щеки мои залились румянцем и сердце забилось быстрее, когда он легко и непринужденно согласился, что наши планы на будущее неразрывно связаны между собой. Его слова звучали так уверенно. Так убежденно.

Я стряхнула воспоминания и разгладила на животе атласную ткань. Макс медленно обошел меня, словно я была породистой лошадью, которую он подумывал купить.

– Шикарное платье, – объявил он тоном знатока. – И на шикарной девушке, – закончил он голосом лучшего друга.

Когда я свернула в университетский городок, мне стало нелегко поддерживать уверенность на прежнем уровне. Я поехала по указателям, припарковала машину на выделенной стоянке и быстрым шагом двинулась к навесу, вздрагивая от холода под тонкой накидкой, которую набросила на обнаженные плечи.

На какое-то мгновение мне показалось, что я и в самом деле шагнула в прошлое. На тех же деревьях мигали вплетенные в ветви светодиодные лампочки, и впереди виднелась знакомая арка из сверкающих гирлянд, манившая меня ко входу. Я закрыла глаза и увидела, как пустынная дорожка вдруг заполнилась призрачными силуэтами людей в нарядной одежде, идущими по следам, оставленным ими ровно год назад. Могу поклясться, что я даже услышала насмешливую реплику, раздавшуюся после того, как Дэвид уберег меня от падения на лед. «Опять к твоим ногам девушки падают?» Замечание попало в самую точку, поскольку, несмотря на все благие намерения или препятствия на нашем пути, я сделала именно это.

Я помахала билетом перед носом одиноко стоявшего у входа охранника, напряженно глядевшего в телефон и занятого чем-то куда более приятным, нежели дежурство у двери. Он едва взглянул на него, прежде чем кивнул, сделал рукой широкий жест и впустил меня под навес. Я сдала накидку в гардероб и быстро посмотрелась в зеркало. От холодного вечернего воздуха щеки у меня очаровательно раскраснелись, а волосы отливали непривычным блеском, которого редко удавалось достичь с помощью кондиционера. Я чуть выпрямилась, расправила плечи, сделала глубокий уверенный вдох и приготовилась войти в главный зал.

Здесь меня охватило куда более сильное ощущение дежавю, нежели у входа. По-моему, организаторы праздника нашли какой-то безотказно срабатывающий рецепт и неукоснительно ему следовали. Тут снова стояли ледяные скульптуры – на сей раз прыгающие дельфины вместо пингвинов, – и, точно как прошлом году, за потолочной сеткой располагался импровизированный свод из связок разноцветных воздушных шариков, ждавших часа, когда их выпустят в небо. Я осмотрела зал, вбирая глазами каждую деталь. В прошлом году я была всего лишь оркестранткой и теперь, разумеется, чувствовала себя совсем по-другому в качестве полноправного гостя.

Ужин давным-давно закончился, и со столов успели убрать посуду, и даже оркестр, похоже, закончил выступление, поскольку студенты по большей части не сидели на своих местах, а слонялись по залу, переходя от столика к столику и общаясь с друзьями. Доносившиеся со стороны шоколадного фонтана взрывы хохота заставили меня обернуться. Под подбадривающие крики окружающих двое ребят состязались в том, кто съест больше сладкого суфле. Я вдруг почувствовала себя слишком старой для подобных мероприятий. На самом деле, я в полной мере так и не приобщилась к этой стороне студенческой жизни и совсем не жалела о том, что она скоро кончится.

Кто-то, налетев на меня, выругался и извинился на одном дыхании. Я обернулась под аккомпанемент перезвона стоящих на подносе пивных бутылок, потому что узнала этот голос.

– Привет, Майк.

Сосед Дэвида чуть качнулся, и бутылки ответили мелодичным до-си-до, прежде чем каким-то чудом снова встали вертикально, несмотря на опасно накренившийся поднос. Я протянула руку и выровняла его, но Майк этого почти не заметил. На его лице попеременно отразились несколько чувств, но ни одно из них там долго не задержалось, так что я не смогла их определить.

– Элли, – наконец произнес он. – А я не знал, что ты сегодня здесь появишься.

– У меня билет, – ответила я, помахав карточкой с тиснением, которую продолжала держать в руке.

Он посмотрел на нее гораздо внимательнее, чем охранник у входа.

– Ну конечно. Их Дэвид купил, да?

Я кивнула, совершенно не ожидая, что при звуках его имени меня пронзит необъяснимая острая боль.

– А сам-то Дэвид знал, что ты сегодня придешь? – поинтересовался Майк, так четко выговаривая каждое слово, что мне стало интересно, сколько же подносов с выпивкой он успел перетаскать через зал к своему столику.

– Нет, не знал, – честно ответила я. – Если начистоту, то я и сама не знала до самого вечера.

Майк кивнул, словно это все объясняло. Ему, может, и да, но меня еще терзала тысяча вопросов.

– Он ведь здесь, да? – спросила я.

– Кто?

Я сдержала нетерпеливый вздох. Майк словно дурачил меня. Но я достаточно часто видела его подшофе, чтобы догадаться, что его нервно блуждавший по залу взгляд объясняется не только количеством выпитого пива.

– Дэвид. Дэвид здесь? – спросила я, чувствуя, как сердце лихорадочно забилось у меня в груди.

– Ну да, здесь. Где-то тут, – невнятно ответил Майк и надолго умолк. Наверное, он раздумывал, что сказать дальше, или же просто пытался вспомнить, где же, черт подери, его столик. Он действительно изрядно набрался. – Похоже, в последний раз я видел его, когда он шел к бесшумной дискотеке, – наконец произнес он, и в голосе у него прозвучало что-то такое, от чего у меня побежали мурашки по спине.

Я думала, что он проводит меня к пристройке к главному залу, где организовали бесшумную дискотеку, но, пройдя шагов десять, я оглянулась и увидела, как он стоял на том же месте с озабоченным выражением на лице, наклонив поднос с пивом под опасным углом.

Начнем с того, что я не сразу их увидела. Почти все пространство оказалось погруженным в темноту. Освещали его лишь пульсирующие разноцветные огни с подиума диджея. Висевший под потолком вращающийся прожектор посылал вспышки света на танцующую внизу толпу в наушниках. Я обвела глазами комнату, глядя на танцующих в мерцающих огнях людей, безмолвно двигавшихся в такт звучавшей у них в ушах музыке. Было что-то жутковатое в этом зрелище зала, полного людей, энергично отплясывавших под музыку, которую ты не слышишь. Кто-то иногда отрывисто подпевал тому, что слышал. Это напоминало очень плохое караоке, и я не смогла узнать ни единой мелодии. Но, если честно, в тот момент музыка меня совсем не волновала.

Не знаю, что привлекло мой взгляд к затемненному углу пристройки. Возможно, что-то высветила вспышка от вращавшегося вверху зеркального шара. А может, какая-то неведомая сила заставила меня медленно повернуть голову в сторону небольшой ниши рядом с выходом. Не помню, как я пересекла танцпол. Или двигавшиеся в танце студенты расступились передо мной, словно библейское море, или же я просто столкнула кого-то из них с дороги. Я не смотрела под ноги, поскольку мой взгляд впился в затемненный уголок, где стоял мой бойфренд, обняв особу, которую я боялась здесь увидеть.

Они были совершенно поглощены друг другом и не увидели, как я приблизилась к ним. Шарлотта что-то сказала, рассмеялась и показала рукой на висевший у них над головами большой цветок омелы.

Не делай этого. Не надо. Не заставляй меня это видеть. Но, наверное, мне нужно было увидеть именно это, чтобы окончательно принять тот факт, что наша временная разлука и разлад сделались постоянными.

Дэвид потянулся ртом к ее губам, а она изогнулась и прижалась к нему, сняв руки с его плеч и запустив пальцы в его густые темные волосы. Во мне что-то умерло. Я чувствовала, как это что-то отлетает, словно призрак. Я не сказала ни слова. Да и не нужны были слова. То же интуитивное чувство, что позволило мне отыскать его в темноте, тревожно сообщило ему, что я здесь. Его взгляд устремился на меня, когда она еще продолжала его целовать. Я увидела мелькнувший в нем ужас, когда он оторвался от нее. Он открыл рот, но слов не последовало. Ему нечего было сказать, он не мог придумать никакого оправдания этой ситуации. По крайней мере, у него хватило совести это понять.

– Элли, – в конце концов выдавил он из себя, и даже его голос звучал по-другому, словно привкус ее губ придал ему другую окраску. – Извини. Я никогда… Это совсем не то, что ты подумала. Что ты здесь делаешь?

– Не надо, – сказала я, подняв дрожащую руку, словно она могла остановить поток его лжи и оправданий. – Не хочу ничего слышать. – Лицо Дэвида выражало печаль и глубокую вину. Я едва могла смотреть на них. – Я не желаю слушать, что ты не ведал, что творил, что ты напился, как и твои приятели, или же что это для тебя абсолютно ничего не значит. – Я заметила, как Шарлотта вздрогнула при последней фразе. – Мне наплевать, правда все это или нет. Это не имеет значения. Отныне – никакого.

– Элли, – начал Дэвид, шагнув вперед и протянув ко мне руку.

Не знаю, как бы я отреагировала на его прикосновение, но мне так и не удалось это узнать, потому что Шарлотта упреждающим жестом положила ладонь ему на руку и остановила его. Внезапно во мне взорвался огненный шар ярости. Если бы я подумала хоть сотую долю секунды, того, что случилось дальше, можно было бы избежать. Я ненавижу насилие. Оно меня пугает. И это сделало совершенное мною в следующее мгновение еще более ужасающим. Это продолжалось всего долю секунды, но я все видела, словно в замедленной съемке. Я увидела, как моя рука описывает в воздухе дугу, – ладонь прямая, пальцы чуть раздвинуты. Я заметила ужас на лице Шарлотты, когда она поняла мое намерение. Потом – четыре красные полоски, отпечатавшиеся на ее нежной щеке, когда моя рука упала вниз. Затем трейлер закончился, и началось собственно кино.

Шарлотта ахнула от удивления и шока, и я тоже. Только тогда Дэвид сдвинулся с места, встав между нами, словно защищая кого-то из нас. «Ее или меня?» – с горечью гадала я. Охваченная стыдом за свой поступок, я взглянула на Дэвида и увидела, что его глаза превратились в два твердых, сверкающих ледяным блеском сапфира. Они впились в меня взглядом, который я никогда не смогу стереть из памяти, а потом он повернулся к ней.

– С тобой все в порядке?

Беспокойство и участие в его голосе словно срывали с меня кожу, оставляя меня израненной и истекающей кровью. И в полном одиночестве.

– Все хорошо, – ответила она, прижимая ладонь к щеке.

– О чем ты, черт возьми, думала?! – гаркнул Дэвид, повернувшись ко мне и глядя мне в глаза.

– Забавно. Я собиралась задать тебе тот же вопрос.

Дэвид смутился, а потом нахмурился, глядя через мое плечо на танцпол. Я оглянулась и с неприятным чувством увидела, что наша ссора привлекла внимание довольно многих зрителей. Я заметила, как они снимали наушники, когда разворачивавшаяся перед ними мини-драма отвлекла их от музыки.

Из сброшенных наушников продолжали доноситься тихие звякающие аккорды, когда Дэвид заговорил.

– Что ты вообще здесь делаешь? – спросил он. – Не так давно ты ясно дала мне понять, что больше не желаешь меня видеть. Тогда к чему это сегодняшнее эффектное появление, Элли? Три недели молчания, а потом ты вдруг внезапно объявляешься. И что мне было делать, упасть в твои объятия?

Гнев и боль скомкали и смяли заранее приготовленную мной речь, так что она стала не белым флагом, а ядовитой стрелой.

– Нет, – возразила я. – Но и в ее объятия тоже не надо было падать. – Я кивнула в сторону Шарлотты, которая настороженно смотрела на нас, но ничего не говорила.

– Все было совсем не так… – начал он, но вдруг умолк, рассеянно проведя рукой по волосам. – Знаешь что, думай, что хочешь. Ты ведь все равно так и сделаешь.

Я посмотрела на него так, будто передо мной стоял совершенно чужой человек, впрочем, он смотрел на меня так же. Куда делся мужчина, которого – как мне казалось – я любила? Как же между нами все так ужасно разладилось? Мы сверлили друг друга взглядами, словно два гладиатора, слишком обессилевшие, чтобы прикончить соперника.

– По-моему, тебе лучше уйти, – наконец произнес Дэвид, кивнув в сторону выхода. – Нам обоим нужно время, чтобы остыть. – Он взглянул на Шарлотту. – И меня слишком бесит твой поступок, чтобы говорить с тобой сегодня.

Я со значением посмотрела на Шарлотту.

– Взаимно.

Я повернулась, чтобы уйти. Все, что я хотела ему сказать, растворилось, словно было написано невидимыми чернилами. Я дошла до пришпиленного откидного полотнища, отделявшего меня от холодной декабрьской ночи, и в последний раз повернулась к нему.

– Я не вернусь, Дэвид.

Возможно, ему показалось, что я искала эффектную реплику. Он и понятия не имел, что я говорила совершенно серьезно.

– А я тебя и не прошу, – ответил он, и эти шесть слов одним смертельным ударом подрезали меня под корень.

Тогда он этого не понял, а может, и понял, но ему стало все равно. Возможно, ему почти всегда было в какой-то мере все равно. Однако мои слова не были пустой угрозой. Я не собиралась возвращаться. Я не смогла бы здесь оставаться, видя, как Шарлотта разбивает все, что когда-то принадлежало мне, и присваивает это себе. Я оглянулась на него в самый последний раз, словно для меня было важно навсегда запечатлеть в памяти это мгновение.

– Прощай, Дэвид, – только и сказала я и выскользнула в ночь, прочь из его жизни.

Шарлотта

Ночью жизнь в больницах течет совсем по-другому. То есть для родственников, а не для больных. Любой, кому выпала нелегкая доля сидеть всю ночь у постели любимого человека, поймет, что я хочу этим сказать. В дневные часы в отделениях жизнь бьет ключом. Врачи, сестры, уборщицы, санитары и административный персонал создают впечатление того, что ты находишься в суматошном городе в самый час пик. Ночью все это исчезает. Практически опустев, больница кажется необитаемой, словно остров, на который выбросило нескольких человек, которые уцелели после кораблекрушения и отчаянно ждут помощи. Или, в данном случае, утра.

Несмотря на уговоры сестер, спать мне не хотелось. Спать можно обычной ночью в обычной жизни. Спать можно в нашей огромной кровати под толстым пуховым одеялом и на перьевых подушках, которые обошлись в целое состояние, но того и стоили. Мне казалось предательством позволить себе хоть на несколько минут погрузиться в забытье и оставить позади все ужасы дня. Так что я сидела у постели Дэвида на жестком неудобном пластмассовом стуле, пристроив голову на матрасе рядом с его рукой. Но глаза мне жгло, словно в них песка насыпали, и в конце концов, несмотря на все мои самые благие намерения, они закрылись сами собой.

Проснулась я оттого, что сестра положила мне руку на плечо.

– Что-то случилось?

Мой взгляд метнулся к Дэвиду, который все еще оставался погруженным в искусственный сон, вызванный целым коктейлем разных препаратов. Вопрос прозвучал на редкость глупо. Все случившееся и так выходило за все разумные рамки. Мне следовало бы спросить: «Все стало еще хуже?»

– Нет. Изменений никаких. Но меня беспокоит не ваш муж, а вы. Вам надо как следует отдохнуть. Вам нужно прилечь.

Я покачала головой, желая рассеять ее опасения. Мне хотелось сказать: за меня не волнуйтесь. Это не у меня сердце вот-вот остановится, а у него. Я крепкая и выносливая. Хоть кого спросите. «Шарлотта Уильямс? Слышала, что с ней просто невыносимо работать, да? Хотя она очень успешная особа. В своей области создала себе репутацию ого-го. Думаю, что у них с Дэвидом никогда не будет детей. Ну, а вы бы отказались от их стиля жизни, чтобы иметь полноценную семью?»

Я слыхала эти разговоры за глаза, и не только эти. И как же все говорившие глубоко ошибались! Это была вовсе не я, а маска, которую я носила так долго, что забыла, как ее снимать, как ее от себя отдирать. Существовал лишь один человек, знавший, что находится под ней. Это он разминал мне плечи, пока все заботы дня наконец не уйдут из моих напряженных мышц. Это он обнимал меня на больничной автостоянке после того, как я молча, с сухими глазами сидела в приемной консультанта, пока они обсуждали «поиск других вариантов». Это он не отпускал меня, пока плечо его пиджака не пропиталось моими слезами. Это его руки осторожно разжимали мои пальцы, чтобы взять из моей ладони рекламную листовку средства забеременеть.

Это он был сильным. Это у него было здоровое сердце. Только не совсем уж и здоровое, как выяснилось.

– Я не хочу от него уходить, – прошептала я сестре.

Она похлопала меня по спине.

– А вы никуда и не уйдете, просто пройдете в следующую комнату по коридору. Если он проснется, мы вас приведем, даю вам слово.

Я поднялась на ноги, шатаясь от усталости, и увидела у нее в руках подушку и два одеяла.

– Даже если вам удастся поспать часок с лишним, и то хорошо, – заботливо сказала она. – Завтра силы вам понадобятся. – Она кивнула на Дэвида. – Вы нужны ему сильная и бодрая, а не валящаяся с ног. – Сестра говорила голосом, не терпящим возражений. Вручив мне постельные принадлежности, она легонько подтолкнула меня к двери.

– Ну, разве что немножко посплю, – согласилась я.

Сестра кивнула, явно довольная. На затекших, неслушающихся ногах я поплелась обратно по коридору к комнате для посетителей. Я чувствовала себя беженкой, прижимая к груди свою постель.

В итоге мне удалось поспать час пятнадцать, прежде чем меня разбудил вой реанимационной тревоги.

Элли

Реанимационная сирена разорвала царившую в отделении тишину, моментально развеяв мой тревожный сон. Мои ноги запутались в одеяле, которое кто-то (кто? одна из сестер?) набросил на меня, пока я спала. Позвонки негодующе взвыли, когда я вскочила с жестких, обтянутых хлорвинилом стульев, которые сдвинула, соорудив себе импровизированную кровать. На другой стороне комнаты я увидела Шарлотту, неловко поднимающуюся на ноги. Когда я засыпала, ее здесь не было, она сидела с Дэвидом.

Сквозь небольшое круглое окошко в двери я видела красную мигалку, ярко пульсировавшую на стене рядом с сестринским постом. Ее свет наполнял комнату жутковатым багрово-красным свечением. Сирена в коридоре подстегнула нас, и, обменявшись перепуганными взглядами, мы обе рванулись к двери. Никто из нас не удосужился надеть обувь, мы отшвырнули в сторону мои черные кожаные сапоги и ее туфли с красными подошвами на высоких каблуках, когда выбегали в коридор.

Там сирена выла гораздо громче. От ее воя ужас наполнил мою голову, уши и сердце. Он напоминал звук глохнущего двигателя самолета, сигнал сидящим в спасательных шлюпках, объявление об эвакуации здания. Он возвещал о том, что чья-то жизнь висит на волоске. На какую-то долю секунды мы с Шарлоттой замешкались на пороге, словно мечущиеся в панике лемминги. Потом она посмотрела направо, а я налево.

– Каталку! – рявкнул откуда-то невидимый голос.

– Уже даем! – крикнули в ответ.

Я услышала гулкий стук колес и топот ног, когда впереди нас показалась сестра, толкавшая каталку-короб с аппаратурой, необходимой для того, чтобы вытащить кого-то с того света. Но кого? Сестра с грохотом пронеслась мимо так близко от нас, что в спешке чуть не проехала по нашим босым ногам. Она направлялась вправо. Шарлотта пристроилась за ней и ринулась следом. После недолгих колебаний я двинулась за ними, с благодарностью оглянувшись, прежде чем перешла на бег. Две сестры в палате Джо стояли и наблюдали за бросившимися на экстренный вызов коллегами, потом вернулись к своему больному.

Каталку провезли через дверной проем с такой скоростью, что она лишь чудом не задела косяк и врачей, ждавших у постели Дэвида. Мы влетели в палату вслед за ней. Я слышала обрывки отрывистых команд, которых не смогла разобрать, но, к счастью, все находившиеся в палате, казалось, знали, что делают. То есть кроме Шарлотты и меня. Одна из сестер стояла на коленях на кровати и, сомкнув руки, проводила сердечно-легочную реанимацию. Грудь Дэвида поднималась и опускалась, как будто он бежал, но двигалась она не по его воле, а по ее. Поддерживавшие его подушки зашвырнули в дальний угол палаты, и голова Дэвида буквально отскакивала от матраса при усилиях сестры вернуть его к жизни. Но пока не было никаких признаков, что ему об этом известно. Непрерывный звуковой сигнал и прямая линия на мониторе, стоявшем у кровати, говорили нам, что он ничего не знает.

– Дэвид! – крикнула Шарлотта почти нечеловеческим голосом. Это был вопль раненого зверя, у которого из тела вырывают душу, женщины, видящей, как умирает ее любимый. Она пыталась протолкнуться через плотное кольцо врачей и сестер, беспрестанно выкрикивая его имя.

– Шарлотта, не надо! – взвизгнула я, но она уже ничего не слышала. Ничто на свете не могло остановить ее в стремлении к нему, особенно я.

– Выведите их отсюда, – велел врач с совершенно изможденным лицом, яростно взглянув на одну из сестер.

С какой-то неженской силой сестра обхватила Шарлотту поперек груди и буквально оттащила ее от кровати. Шарлотта пыталась вырваться, но сестра действовала, словно вышибала в ночном клубе, потому что точно знала, что делает. Шарлотта протягивала руки к своему неподвижному мужу, когда ее оттаскивали от кровати. Запыхавшись от натуги, сестра в конечном итоге вытащила Шарлотту в коридор. Из-за ее спины я слышала знакомые мне команды. Их узнал бы любой, кто когда-нибудь смотрел медицинский сериал.

– Разряд.

– Чисто.

Раздался громкий писк, после чего послышался глухой удар, словно с сеновала сбросили тяжелый мешок с зерном.

– Пусто. Возобновляем сердечно-легочную реанимацию.

– Еще раз.

– Разряд.

Сестра стояла на пороге палаты, словно живая дышащая стена, которую Шарлотте предстояло проломить, если она захотела бы снова проникнуть в палату, но ее воинственный запал уже иссяк. Она приложила руки к стеклу и прижалась к нему лицом, наблюдая за работой бригады.

– Вам сюда нельзя, – без всякой надобности объяснила сестра. – Им нужно место для работы. – Она перевела взгляд с Шарлотты на меня. Шарлотта явно ее не услышала, так что я согласно кивнула.

– Я понимаю. Но, пожалуйста…

Сестра смотрела на меня, ожидая, пока я закончу фразу.

– Пожалуйста… скажите им, чтобы они не останавливались. Скажите, чтобы они его не бросали.

Этого обещать она мне не могла, а у меня по множеству причин не было права у нее этого требовать. Шарлотта оторвала лицо от стекла и посмотрела на меня. От ее дыхания остался туманный кружок, а посередине его по гладкой поверхности медленно стекали слезы. Она снова обернулась к палате, и тут кто-то из медиков дернул за шнур, после чего жалюзи с грохотом рухнули вниз с потолка до плинтуса, отгородив нас от отчаянного поединка со смертью, во время которого врачи пытались вытащить Дэвида с того света.

Удостоверившись, что мы не собираемся вламываться в дверь вслед за ней, сестра вернулась в палату Дэвида, оставив нас вдвоем в пустом коридоре. Несмотря на то что в отделении очень хорошо топили, Шарлотту всю трясло. Ее тело содрогалось, словно бушевавшая снаружи снежная буря каким-то образом проникла сквозь стены здания и просочилась внутрь ее.

Она рухнула на стоявший рядом стул и обхватила руками плечи, словно пытаясь удержать что-то в себе или не дать туда проникнуть чему-то извне.

– Я потеряю его, – проговорила она тихим убитым голосом.

– Ты этого не знаешь. Не можешь знать.

Ее взгляд встретился с моим, потом метнулся в сторону закрытой двери палаты Дэвида. Я, воспользовавшись моментом, возразила ей:

– Дэвид сильный. Он выстоит.

Я села на соседний стул, немного отодвинув его, чтобы видеть происходившее в палате Джо.

Она взглянула туда же, куда и я.

– Тебе нужно быть с мужем. С Джо.

– Сейчас пойду, – тихо сказала я. – Или ты хочешь ждать одна?

Я слушала, как текут секунды на больших часах, висевших на противоположной стене.

– Лучше бы ты осталась.

Всего четыре слова. Их не хватило, чтобы разрушить стену между нами. Но они положили этому начало.

Шарлотта

Семнадцать минут. Именно столько времени понадобилось, чтобы вернуть его с того света. Я много раз умирала вместе с ним, прежде чем дверь наконец открылась и в проеме показался один из врачей, медленно кивнув и улыбнувшись усталой улыбкой. Смерть не хотела отпускать Дэвида, и битва за его жизнь выдалась жаркой, это я ясно видела.

– Опасность еще не миновала… но мы его вытащили… – В конце фразы губы его скривились, но я успела понять, какое слово он решил не добавлять. Ненадолго.

– Можно мне войти? Можно мне его увидеть?

– Дайте нам еще несколько минут, затем можете войти, но только на минутку.

Я кивнула, желая отблагодарить его и всех остальных, но он уже снова скрылся в палате Дэвида.

– Слава богу, – выдохнула Элли.

Я услышала в ее голосе неподдельное облегчение, и, каюсь, на какое-то мгновение ко мне вернулось чувство, которое неотступно преследовало меня долгие годы.

Словно древняя старуха, я повернулась всем телом, чтобы взглянуть на нее. Ее лицо не выражало ни малейшего намека на то, что прошлое оставило в ней такой же глубокий след, как во мне. Я было открыла рот, чтобы сказать ей, что передумала, что ей не надо больше сидеть рядом со мной и ждать, что ей нужно теперь идти к своему мужу. Но у меня вырвались совсем не те слова, и я не знаю, кто из нас поразился им больше.

– Знаешь, Дэвид никогда тебе не изменял.

Это было явно не то, что она ожидала от меня услышать. Казалось, все вокруг нас замерло: шум из палаты, завывание метели за окном – все это исчезло, когда мы смотрели друг на друга, оставшись одни в эпицентре урагана, который породили так много лет назад. Элли моргнула, глаза ее не открывались чуть дольше обычного, шея немного вздрогнула, но она не произнесла ни слова.

– Я знаю, что ты думаешь, Элли, что ты всегда думала. Но ты ошибалась.

Когда она все-таки ответила, в голосе ее прозвучала не горечь, а всего лишь усталая покорность судьбе.

– Все это больше не имеет значения. Все это вообще не важно. Особенно сегодня ночью.

– Ошибаешься. Сегодня это значит куда больше, чем все остальное.

– Не думаю.

– И не надо. Просто выслушай меня. Можешь меня потом сколько и как угодно ненавидеть… но не нужно ненавидеть его, Дэвида. Он этого не заслуживает и никогда не заслуживал.

Шарлотта. Восемь лет назад

– Что значит – они расстались? Когда это произошло?

Кипяток, которым я наполняла кружку, перелился через край и начал стекать на стол.

– Шарлотта! – крикнул Пит.

Я поставила чайник на плиту, рука у меня немного дрожала.

– Отойди-ка. Давай лучше я, – сказал Пит, промокнув лужицу тряпкой и таким количеством бумажных полотенец, что их хватило бы, чтобы запеленать египетскую мумию. Я смотрела, как он убирал за мной, прежде чем вылить чай и заварить мне свежий. Все это происходило в рамках круглосуточного порядка, который установился со дня нападения на меня. По-моему, все ребята немного завидовали Дэвиду, который появился на месте происшествия, как Брюс Уиллис, и спас меня. Чтобы как-то это компенсировать, три моих соседа, казалось, исполнились решимости окружить меня такой заботой, вниманием и защитой, которым позавидовали бы даже члены королевской семьи. Скоро мне придется сказать им, чтобы они немного умерили свой пыл, особенно теперь, когда полиция арестовала нападавшего. Но сейчас мои мысли были заняты совсем другими вещами.

– Ну, и когда это случилось? – спросила я, усаживаясь на один из кухонных стульев. – И почему мне никто об этом не рассказал?

– Но ты вроде бы думаешь совсем о другом, – ответил Пит. Он оказался прав. У меня создалось ощущение, что последнюю неделю я прожила в каком-то сюрреалистическом мире, словно выпала из своей нормальной жизни и угодила прямо в развязку телевизионной криминальной драмы. Раньше я никогда не была внутри полицейского участка, но за последние семь дней он начал становиться мне вторым домом.

– Так что же произошло между Дэвидом и Элли? – задала я вопрос чуть иначе, стараясь сохранять безразличный тон, что мне не совсем удавалось. – Это он так решил или она? И почему он мне об этом ничего не сказал?

– Наверное, он не хотел тебя расстраивать, – предположил Пит, загружая в тостер пару ломтей хлеба. Я очень надеялась, что не для меня, потому что у меня внезапно пропал аппетит.

– А почему это должно меня расстраивать? – спросила я как можно более равнодушно, но эта попытка с треском провалилась.

Пит пожал плечами и начал вытаскивать из шкафчика какие-то банки, так что я не смогла разглядеть выражение его лица, когда он ответил:

– Потому что, похоже, все это началось в тот вечер, когда на тебя напали. По-моему, Элли вызверилась на него за то, что он полез в это дело, ну и слово за слово, одно за другое, а потом… – Тут он умолк.

– И что потом? – спросила я, подавая ему банку с ореховым маслом, которую он, скорее всего, и искал.

– Не знаю, – ответил Пит, и его ответ потонул в смачном шлепке огромной порции масла, которую он навалил себе на тост. – Он говорит, что не желает это обсуждать.

– Мне он расскажет, – тихо пообещала я.

Вот только рассказывать он не захотел. В тот день мне пришлось довольно долго ждать, прежде чем наконец я застала Дэвида одного. Оказалось особенно трудно отделаться от Майка, который относился к своим обязанностям телохранителя гораздо серьезнее, чем два его приятеля.

– А нечего говорить, – ответил Дэвид, и жестко-непреклонное выражение его лица дало мне понять, что расспрашивать его не следовало. Ну уж нет, я собиралась разузнать все до конца.

– Пит сказал, что вы с Элли поцапались.

– Мы всегда цапались, – устало ответил Дэвид. – А ты разве не заметила?

Даже слепоглухонемой заметил бы, что их отношения были неустойчивыми и шумными, но он также смог бы понять, что они были страстными, бурными и преисполненными любви. И, наблюдая их с близкой дистанции куда дольше, чем требовалось для осознания этих фактов, я знала все лучше, чем кто-либо.

– Но вы же всегда потом мирились.

– А в этот раз нет.

– Почему же?

Дэвид вздохнул и устало провел рукой по волосам, отчего сделался вдруг ранимым и беззащитным. Мне так захотелось обнять его, крепко прижать к себе и сказать, что все образуется. Мне захотелось его поцеловать.

Я отошла в другой конец комнаты на тот случай, если действительно соберусь проделать что-то подобное. Но мне оставалось задать ему всего один вопрос.

– Пит говорил, что, кажется, вы разругались из-за… – Голос мой сделался робким и неуверенным. – … Из-за меня?

Дэвид поднял голову и пристально посмотрел на меня взглядом, который я не смогла понять.

– Из-за тебя? С какой стати, черт возьми, нам ссориться из-за тебя?

– Сама не верю, что я все это делаю, – бормотала я себе под нос, когда шла по узкой дорожке. Мне бы победно прыгать вверх-вниз и молотить кулачками воздух, когда Дэвид снова оказался свободен. Но вместо этого я стояла у двери дома Элли, мысленно репетируя речь, которую оттачивала целый день. Речь, предназначавшуюся для того, чтобы уговорить ее вернуться к своему бойфренду.

Я уверена, что мамины аналитики смогли бы написать фундаментальное исследование, основываясь на моей жизни и моем гипертрофированном чувстве ответственности. Я хотела, чтобы Дэвид был моим. С самого первого дня, когда его встретила. Но не ценой чужого несчастья. Не так. Мне хотелось, чтобы он смотрел на меня, желал меня и выбрал меня. И не в качестве запасного варианта. Если бы он сам принял решение расстаться с Элли, тогда все было бы по-другому, но я знала, что намеренно или как-то иначе частично несла ответственность за то, что сейчас Дэвид выглядел куда более жалким, чем когда-либо. И решила взять на себя главную роль и разрешить эту ситуацию.

Я услышала за дверью звяканье снимаемой цепочки, выпрямилась и задержала дыхание. Я не узнала открывшую дверь девушку. Ее миндалевидные глаза сузились на миловидном личике, и мой ум судорожно принялся искать ее имя в ячейках памяти.

– Здравствуйте. Вы Лин, да?

Ее глаза сузились еще больше. Если она и дальше будет щуриться, то вообще не разглядит меня, подумала я, сдерживая нервный смешок.

Соседка Элли едва заметно кивнула.

– Что вам угодно? – резко спросила она. – Я собираюсь уходить.

Я посмотрела на ее ноги в пушистых розовых тапочках и мешковатых тренировочных штанах. Мне почему-то показалось, что она говорит неправду.

– Я вас не задержу. Вы не могли бы сказать Элли, что к ней пришла Шарлотта? – попросила я, мобилизовав все запасы вбитой в меня вежливости и стараясь, чтобы голос мой звучал доброжелательно.

– Я не могу этого сделать.

Не могу или не хочу?

– Я на минутку, я просто хотела бы с ней поговорить. Я ее подруга.

Во взгляде соседки Элли явственно читалось, что это не совсем так. Ну, уже не так.

– Я не могу ей ничего сказать, потому что ее здесь нет. Я уже объясняла это Дэвиду. Что это вы все сюда повадились?

Она скомкала заготовленную мною речь, открыв мне, что Дэвид уже успел побывать здесь до меня. Я почувствовала, как уверенности во мне начинает убавляться.

– Элли. Здесь. Нет. Она. У-е-ха-ла. До-мой, – закончила Лин, тщательно выговаривая каждый слог, словно я была донельзя докучливой иностранкой.

– Ах, вот как. Хорошо, спасибо. Я… – Но мои слова уже обращались к дверной колотушке. Лин исчезла.

Мы все пытались уговорить его, но Дэвид оставался непреклонен: он не пойдет на «Бал снежинок». Он сделался упрямым и непробиваемым, как бетонная стена. Если он что-то решил, то сдвинуть его не было никакой возможности. Единственным знакомым мне человеком, отличавшимся похожим упрямством, была Элли. Так что неудивительно, что они загнали себя в ледяной тупик, откуда никто из них не мог сделать ни шага, чтобы выйти из патовой ситуации, ими самими и созданной.

Не моя забота, думала я, прыская духами на шею и в вырез платья. Наплевать. Я изучала свое отражение в зеркале, моргая, когда усеивавшие платье блестки сверкали, словно тысячи крохотных лампочек, пока я вертелась под лампой, рассматривая его со всех сторон. Для студенческого бала платье выглядело чересчур шикарным, скорее оно предназначалось для пышных светских мероприятий. Купив его из дизайнерской коллекции прямо после показа на подиуме, моя мама до сих пор понятия не имела, что мне подошло бы что-нибудь в десять раз дешевле, что мы обычно вместе и покупали. Я тряхнула головой, не желая, чтобы меня тянуло вниз все то, чего я не имела в жизни.

Ребята уже оделись и приготовились к выходу, когда я вышла к ним, и уже успели пропустить по паре рюмок текилы. Когда я вошла в комнату, они восхищенно присвистнули. Отпустив глупую шутку по поводу того, как они все вырядились, я взяла рюмку, протянутую мне Майком.

– А когда приедет такси? – поинтересовалась я.

– С минуты на минуту, – ответил Пит, взглянув на часы.

– Кто-нибудь видел Дэвида? Он знает, что мы скоро уезжаем? – спросила я как можно более беспечно и равнодушно.

Майк как-то странно на меня посмотрел, и я подумала, что моя игра в очередной раз провалилась.

– Он у себя в комнате. Я слышал там музыку, но он не передумает. Не теперь.

Я пожала плечами и просунула руки в рукава пальто, которое мне подал Майк. «Кому нужен бойфренд?» – подумала я. Я оказалась счастливицей Золушкой, которая отправится на бал сразу с тремя принцами. Сколько девушек могли такое про себя сказать?

– Такси приехало, – сказал Пит, отдернув шторы и заметив стоявшую у тротуара машину.

Всей шумной компанией мы вывалились в прихожую и не успели открыть дверь, как звук шагов заставил нас обернуться. По ступенькам легко сбегал Дэвид, одетый в безупречный вечерний костюм. Белоснежная рубашка оттеняла легкую смуглость его кожи, а его живые голубые глаза сверкали, как драгоценные камни.

– Я передумал, – лаконично произнес он.

Раздались одобрительные крики, послышалось похлопывание по плечу, но я отреагировала спокойно, посмотрев ему в глаза с теплой улыбкой. Он улыбнулся в ответ.

Вечер удался. Семестр закончился, и все находились в праздничном настроении.

– По-моему, теперь здесь даже лучше, чем в прошлом году? – простодушно заметил Пит, когда мы усаживались за круглый стол, накрытый белоснежной скатертью.

Я перехватила предупреждающий взгляд Эндрю и поняла, что они, наверное, договорились между собой не упоминать прошлогодний бал. Их неуклюжие усилия оградить Дэвида от воспоминаний выглядели довольно мило. Но я могла бы им сказать, что они напрасно теряют время.

Я заметила, каким взглядом он обвел зал, когда мы вошли, высматривая высокую брюнетку, которая – почти наверняка – находилась за триста километров отсюда. И еще как он тщательно выбирал место, чтобы смотреть прямо на сцену. Я слышала, как он небрежно спросил кого-то из организаторов, когда начнет играть оркестр.

– Она не придет, дружище. И ты это знаешь. Она даже не играет в этом оркестре, – безо всякой надобности втолковывал Дэвиду Пит. – А в прошлом году просто заменяла кого-то.

– Подхватка, – тихо ответил Дэвид. – У них это называется подхваткой.

Мне хочется думать, что в случившемся тем вечером виноват не только алкоголь, хотя глупо отрицать, что он тоже сыграл свою роль. Похоже, мы опорожнили шесть бутылок вина, стоявших на нашем столе, немного быстрее окружающих. Потом заказали еще и вскоре перешли на шампанское. Отчасти это представляло собой предрождественские излишества, а отчасти стало вполне понятной реакцией на, безусловно, бурные и печальные события предшествующих трех недель. Нападение на меня и его последствия оказали влияние на всех нас, и, по-моему, нас нельзя было винить за желание расслабиться и как следует повеселиться. Однако, безусловно, существовали и другие вещи, в которых мы не могли считать себя невиновными.

Я заметила, как смотрел на меня Майк, когда я придвинула стул поближе к Дэвиду, чтобы за громкой музыкой расслышать, что он говорил. Или это я себе внушила. Но Дэвид в любом случае не выказывал никаких видимых признаков опьянения. Так чего же мне от него было требовать? Когда Пит взял бутылку шампанского, чтобы в очередной раз наполнить наши бокалы, я твердо прикрыла рукой свой фужер.

– Мне хватит, – сказала я.

– Пьянчужка, – поддразнил Эндрю, громко расхохотавшись собственной шутке, как это делают только сильно выпившие люди.

Все рассмеялись. Все, кроме Дэвида. Что-то в этом слове, произнесенном Эндрю, пронзила его, как ядовитая стрела. Я заметила это по тому, как дернулись его губы и затуманились глаза. Он быстро поднялся, словно стараясь убежать от чувства, только что попытавшегося разбередить ему душу.

– Не хочешь сходить в бесшумную дискотеку? – спросил он, подавая мне руку.

Мы, чуть покачиваясь, пошли через зал, и, если уж совсем честно, я качалась больше, чем Дэвид. Я держалась за его руку отчасти потому, что это помогало мне идти по прямой, а отчасти… просто потому что.

– Может, выйдем на воздух? – тихо предложил Дэвид, следя за моими сосредоточенными усилиями совершить то, чем я овладела двадцать один год тому назад, – ходьбу на двух ногах.

– Я уверена, что это из-за каблуков, – ответила я, виня во всем свои десятисантиметровые шпильки, на которых раньше ходила безо всяких проблем. Дэвид тихонько рассмеялся и продолжал улыбаться, когда какой-то первокурсник на заплетающихся ногах двинулся от шоколадного фонтана, а сладости текли у него изо рта, как кровь у вампира после трапезы. Парень качнулся из стороны в сторону, вызвав взрыв хохота в его компании, а потом ринулся прямо на меня.

– Эй ты, под ноги-то смотри, – предупредил Дэвид парнишку, злобно глянув на него, когда я врезалась ему в бок.

Я тихонько ойкнула от боли, моя лодыжка резко подвернулась, и я почувствовала, как она хрустнула где-то внизу. Я бы рухнула на пол сверкающей скомканной грудой блесток, если бы не рука Дэвида, со скоростью молнии подхватившая меня за талию.

– Идиот, – пробормотал Дэвид, глядя вслед студенту, который уже бежал обратно к фонтану. – Все нормально? – Он низко наклонил голову, все еще продолжая прижимать меня к себе.

Я осторожно переместила вес на больную ногу и вздрогнула.

– Вот черт! Ой!

– Значит, ненормально, – заключил Дэвид, и в глазах его мелькнуло беспокойство, скрываемое шутливым замечанием.

– Это лодыжка, – сказала я, бросив испепеляющий взгляд на группу студентов, буйно веселившихся у шоколадного фонтана. – Та самая, которую я сломала тогда, на лыжах. С тех пор она меня немного беспокоит. Это мое слабое место.

– А я-то тогда подумал, что у тебя нет никаких слабостей, – поддразнил меня Дэвид. – Лишь теперь мы обнаружили твою ахиллесову лодыжку. – Он мог бы и дальше продолжать в том же духе, однако быстро посерьезнел, увидев, как я вздрогнула от боли, осторожно сделав шаг вперед.

– Это, наверное, и вправду очень болезненно, – заметил он, и даже сквозь шум бала я услышала в его голосе озабоченные нотки. – Кажется, я видел снаружи палатку неотложки из больницы Святого Иоанна. Может, попросим, чтобы они тебя осмотрели?

– Не думаю, что там все уж так плохо, – сказала я, совсем не желая, чтобы вечер закончился в травматологии. – Мне просто надо немножко отдохнуть.

Мой отказ не доставил Дэвиду особого удовольствия, но он чуть сильнее сжал мою талию и провел меня сквозь толпу к бесшумной дискотеке, до которой было куда ближе, чем до нашего столика. Я, хромая, шла рядом с ним, пока мы не остановились у темной пристройки, набитой студентами, которые энергично извивались под неслышную нам музыку. Присесть было некуда, и везде на меня могли налететь ритмично отплясывавшие танцоры, так что я указала рукой на небольшой уголок, который приметила у самого выхода.

– Можно там постоять, – предложила я.

Земля под импровизированным, застланным брезентом полом оказалась неровной, и, несмотря на поддержку Дэвида, мне пришлось переваливаться с ноги на ногу, чуть при этом подпрыгивая.

– Кто-то все-таки должен осмотреть твою ногу, – сказал Дэвид, опускаясь на одно колено и аккуратно обхватив рукой мою лодыжку, которая пульсировала от боли и уже начала отекать. Его пальцы жгли мне кожу, словно огнем, пылающим и впивающимся в плоть, вызывая во мне огненный шлейф воспоминаний о нашей первой встрече.

Мимо, держась за руки, прошла группа девушек. Они остановились и беззастенчиво уставились на нас. Монетка упала на пол с почти оглушительным звоном.

– Встань, пожалуйста, – прошипела я, выдергивая ногу и не обращая внимания на боль, пронзившую ее до самого бедра. – Они думают, что ты собираешься сделать мне предложение.

Он рассмеялся, повернулся к девушкам и сокрушенно покачал головой, после чего они ушли, явно разочарованные. Я уцепилась за него, трясясь от хохота и прыгая на одной ноге, пока он снова не обнял меня, чтобы поддержать. Надо было сказать ему, чтобы он отпустил меня, что я больше не боялась упасть. Но правда заключалась в том, что я не хотела, чтобы он меня отпускал – ни физически, ни эмоционально. А что до падения… я, наверное, уже опоздала.

Вращающийся прожектор, который, казалось, выискивал кого-то среди танцующих, направил луч в нашу сторону и остановился на потолке у нас над головами. Мы оба посмотрели вверх. Внезапно я поняла, для чего предназначался этот уголок, поскольку с потолка на красной шелковой ленте свисал большой цветок омелы.

Я нервно рассмеялась.

– Ах, вот оно что, – произнес Дэвид. – Понимаю.

Я раздумывала, что бы сказать непринужденного или смешного, чтобы заставить исчезнуть нерешительный вопрос в его смотревших на меня глазах. Совсем некстати было бы ненадолго лишиться дара речи.

– Как ты думаешь, стоит? – спросил Дэвид, поднимая голову в сторону висевшего над нами цветка.

– Наверное, нет, – выдавила я из себя каким-то не своим голосом. В его глазах на мгновение промелькнуло разочарование, которое исчезло, когда я добавила: – Ну, если уж верить в приметы…

Я почувствовала, как его руки чуть сильнее сжали меня, уже не просто придерживая из-за маленькой травмы. Мы оба собирались это сделать. Сделать всерьез, но существовала реальная опасность, что я отключусь прежде, чем он коснется губами моих губ, потому что мне вдруг сделалось совершенно невозможно дышать.

Голова Дэвида опустилась, словно в замедленной съемке, а мои губы уже раздвинулись в ожидании. Его поцелуй был словно калейдоскоп, закручивая настоящее и стыкуя его с прошлым в водовороте сверкающих огней, который перенес меня на склон заснеженной горы к нашему первому поцелую. Повторяя путь, по которому они двигались пять лет назад, мои руки поднялись с его плеч, а пальцы погрузились в его волосы, пытаясь привязать меня к чему-то, что мне не принадлежало и что исчезнет через несколько мгновений.

Именно так все и случилось. Но не совсем так, как я ожидала. Губы Дэвида, так нежно ласкавшие меня, вдруг замерли. Это можно было называть окаменением, когда человек вдруг превращается в статую. По-моему, это нас и постигло во всех смыслах слова, когда мы подняли глаза и увидели наблюдавшую за нами из темноты Элли.

Я потеряла Дэвида задолго до того, как его руки бессильно упали вниз, а сам он повернулся навстречу ей. Помню, я еще подумала, как же прекрасно выглядела Элли – прекрасно и трагично, словно героиня романа. А кем тогда становилась я – настырной негодяйкой, исполненной решимости испортить счастливый конец? Элли вся дрожала, я видела это даже на расстоянии, от потрясения или от ярости – не знаю от чего. В любом случае я почувствовала, как на меня обрушивается чувство вины, словно тяжеленная стена в мультике. Она метала оскорбления, словно мотки колючей проволоки, и большинство из них попадали прямо в цель. Я прекрасно знала подобные ссоры. Я слышала такие слова очень много раз из уст своих родителей. И это делало теперешнюю ссору еще хуже. Уж я-то лучше знала, потому что была лучше.

– Элли! – воскликнул Дэвид, протягивая к ней руку.

Я не знала, чего бы смогла этим достичь, знала лишь, что надо попытаться, поэтому я шагнула в ее сторону, забыв о больной лодыжке. Я оступилась и схватилась за руку Дэвида, чтобы не упасть. Оглядываясь назад, я думаю, что мне было бы совсем не так больно, если бы я рухнула на пол.

Я знала, что должно случиться. Знала, но не верила. Потрясение было такое, словно я увидела ангела с автоматом. Я видела, как рука Элли с прямой ладонью и чуть расставленными пальцами рассекает воздух, словно летящая к цели управляемая ракета. Я была слишком поражена, чтобы отклониться, отступить или даже блокировать ее удар, который она эффектно нанесла по моей побледневшей щеке.

Все ускорилось в ту секунду, когда ее рука хлестнула меня, и отхлынувшая было кровь с жаром прилила к коже. Я прижала ладонь к щеке. Она дала мне пощечину. Действительно дала. Я подумала, что это станет сильнейшим потрясением за вечер. Но надвигалось еще более мощное – реакция Дэвида.

Его обуяла и захватила такая ярость, какой я прежде в нем никогда не замечала. Он встал между нами, надежно заслонив меня собой, создав своим телом нечто вроде живого щита. Он повернулся и что-то у меня спросил – наверное, все ли нормально. Я не имела ни малейшего понятия, что ему ответила.

Их перебранка была короткой и отвратительной. До этого я много раз слышала, как они ссорились, но подобное наблюдала впервые. Мне хотелось оказаться за тысячу километров оттуда, но какая-то непреодолимая сила удерживала меня на месте, заставляя слышать каждое слово, которое любимый мною человек вонзал в любимую им женщину, а она на моих глазах вырывала у него сердце. И я ничего не могла поделать, чтобы ее остановить.

Глава 9

Шарлотта

– Знаешь, он горевал по тебе. Как будто ты умерла. – Я горько рассмеялась, чуть сильнее надавив на ампулу с цианистым калием, к которой многие годы избегала прикасаться. – По-моему, он куда легче пережил бы потерю, если бы ты и вправду умерла.

Лицо Элли сделалось белым как полотно. И я знала почему. Было рискованно и опасно упоминать о смерти в этих коридорах. Она и так бродила где-то рядом, и нам не следовало еще ближе притягивать ее к себе.

– Дэвид очень сильно переживал. Это был не просто разрыв – по крайней мере, для него. Это стало для него настоящим горем, и все мы это видели. – Я умолкла, раздумывая, есть ли у меня силы продолжать. Скорее всего, они остались. – Иногда мне кажется, что он до сих пор по-своему переживает. Даже сейчас.

– Я… я… – Взгляд Элли метнулся к закрытой двери палаты Дэвида, потом по коридору к палате, где лежал ее муж, прежде чем вернуться ко мне. – Зачем ты мне все это говоришь? Почему именно сейчас? Все это случилось давным-давно. И все мы с тех пор изменились.

– Неужели? Иногда мне вовсе так не кажется. Может, не все так стерлось из памяти, как ты думаешь. Может, в ее дальних уголках все еще прячутся какие-то тайны. Наверное, им пришло время выйти на поверхность.

Элли яростно затрясла головой и снова взглянула в сторону палаты мужа, как будто могла взять у него силы даже на расстоянии. Она казалась беззащитной, словно олень, знающий, что охотник уже держит в перекрестье прицела его сердце.

– Знаешь, он же тебя повсюду искал.

Элли резко повернулась ко мне. Глаза ее сверкали от слез, а голос звучал слабо и отрывисто, словно каждое слово обламывалось с хрустом, как сухая ветка.

– Ну, не так уж и искал! Из страны я не уехала, сидела дома с родителями. Так что найти меня труда не составляло.

– По-моему, ему было куда легче искать там, где он точно не мог тебя найти, – ответила я, признавая то, во что очень долго верила. На меня вдруг навалилась усталость, безумная усталость, и мне не хотелось этого делать, не хотелось открывать эту дверь, но я не могла остановиться. – В университетском городке все было гораздо хуже. Он вел себя так, словно носил в себе встроенный радар. Он говорил и смеялся, но все видели, как он провожал взглядом каждую девушку с длинными темными волосами. – Мой смешок прозвучал неискренне и наигранно, словно мое чувство юмора ссохлось и увяло. – К тому же за последние месяцы он сходил на огромное множество концертов, и это при том, что никогда особенно не интересовался музыкой. – Но хуже всего было в день выпускной церемонии. К тому времени, по-моему, все уверились в том, что ради этого торжества ты вернешься.

Я закрыла глаза и внезапно вернулась в полутемный зал. День был удушающе жарким, и все мы буквально плавились в тяжелых бакалаврских мантиях. Каждому факультету выделили отдельный сектор, и Дэвид со своего места не мог видеть музыкантов. Я сидела двумя рядами позади него. Достаточно близко, чтобы разглядеть, как он взял церемониальный лист и провел пальцем под ее именем в списке выпускников. Когда начали вызывать однокурсников Элли, я заметила, как он напрягся, впившись глазами в ведущие на сцену ступеньки, где они выстраивались, ожидая, когда три года упорного труда обменяют на перехваченный красной лентой свиток. Однако с буквы «М» перешли сразу к букве «О». И хотя ее имя значилось в листе, никто не подошел к микрофону и не вызвал на сцену Александру Нельсон.

– Я выпускалась заочно, – тихо ответила Элли.

Я кивнула.

– После выпуска я не видела Дэвида почти год. – На лице Элли выразилось неподдельное удивление. – В университете мы никогда не были вместе. Даже после того, как ты уехала. – Вот тут бы я могла остановиться. Не было никакой нужды изливать ей душу. Но мне не хотелось, чтобы оставались хоть какие-то тайны. – Однако это он принял решение, а не я.

Зеленые глаза Элли долго не отпускали мой взгляд, прежде чем она кивнула. И я поняла, что не сказала ей ничего, чего бы она уже не знала. Ее подозрения никогда не были полностью беспочвенными.

Мы обе подпрыгнули от неожиданности, когда позади нас открылась дверь.

– Миссис Уильямс? – Я пружинисто вскочила на ноги. – У вас всего пять минут, – предупредил меня врач.

Я оказалась у двери, готовая поднырнуть под его руку в белом халате или отбросить его прочь, если бы он не дал мне пройти. Голос Элли прозвучал так тихо, что я сама удивилась, что услышала его. Мое имя в ее устах казалось каким-то чужим.

– Шарлотта, я… Я рада, что ты все это мне сказала. Даже после всех прожитых лет это, наверное, оказалось нелегко.

Мне не было никакой необходимости с ней соглашаться. Вся правда была написана у меня на лице. Я повернулась, чтобы выйти, однако она еще не закончила.

– Шарлотта. – Элли слегка покраснела и поднесла руку к лицу. – Прости меня за… – Голос ее умолк, у нее не хватило слов, чтобы закончить извинение, и вместо этого она провела пальцами по гладкой коже лица от скулы до подбородка.

Я никогда не думала, что услышу от нее подобные слова. Что еще более поразительно, я и помыслить не могла, что услышу собственный голос, ответивший:

– Забудем. – Но все-таки услышала.

Элли

Палата Джо казалась островком спокойствия после лихорадочной суеты в палате Дэвида. Дежурившая рядом с ним сестра повернула голову и улыбнулась, когда я вошла. Еще одно незнакомое мне лицо.

– Зашли ненадолго проведать? – спросила она с легким шотландским акцентом, словно расхаживание по больнице среди ночи считалось тут в порядке вещей. По крайней мере, для нее.

– Есть какие-нибудь изменения? Какие-то признаки того, что он очнулся? – спросила я, усаживаясь у постели Джо.

Сестра сокрушенно покачала головой, после чего занялась работой в самом дальнем углу палаты, чтобы дать нам побыть наедине, насколько это представлялось возможным в палате со стеклянными стенами.

– Я вернулась, – прошептала я, наклоняясь, чтобы поцеловать Джо в холодную безжизненную щеку. Кончики моих волос коснулись его лица. Они должны были его пощекотать или чуть раздразнить, но он лишь легонько дернулся. Я потянулась к его руке, переплетя наши пальцы. – Макс уже едет, – сказала я непринужденным тоном, словно мы болтали за обедом и нас разделял кухонный стол на нашей ферме, а не твердый, словно камень, больничный матрас. – Джейк прямо ждет не дождется, чтобы снова с ним увидеться. И я тоже. Как же хорошо увидеть старого друга.

Я не стала добавлять, что уже получила изрядную для одной ночи порцию призраков прошлого. Когда Джо проснется, у меня будет много времени, чтобы все это ему рассказать.

Я посмотрела на сестру, которая изо всех сил старалась делать вид, что не слушает наш разговор. Однако я не могла отделаться от жуткого чувства, что лишь она слышала меня. Я искала признаки того, что мои слова доходят до Джо, но ничего не обнаружила. Я положила голову на тканое одеяло рядом с его головой, вдыхая исходивший от него непередаваемый больничный запах. Он перенес меня в другой вечер в другой больнице. Вот только тогда на кровати лежала я, а Джо стоял рядом. Я улыбнулась решетчатому узору одеяла. Тогда я в первый и единственный раз увидела моего сильного и умного мужа испуганным.

Элли. Восемь лет назад

Я согнулась пополам, охая от боли, и тут услышала, как Джо отпирает ключом входную дверь. Я подняла голову, когда он прошел в гостиную. Глядя в зеркало над камином, увидела в нем свое мертвенно-белое лицо с выступившими на лбу крохотными бисеринками пота. Одного взгляда на меня, цеплявшуюся за спинку дивана и пытавшуюся выпрямиться, хватило для того, чтобы лицо Джо сделалось такого же цвета, как мое.

Я отнесла его первый глупый вопрос на счет охватившей его паники.

– Господи, Элли, что случилось?

Я дождалась, пока боль отхлынет, словно волна, и какое-то мгновение наслаждалась ее отсутствием. Потом потерла рукой там, где поясницу пронзала неотступная боль. Это сказало ему все, что нужно. Мой живот был уже размером с воздушный шар, и я удивилась, что даже теперь ему приходилось что-то объяснять.

– Началось? Началось? – Вот цена всем его уверениям в стрессоустойчивости. – Но начаться-то не должно. Слишком рано. Ты уверена, что ничего такого не съела?

– Разве что ребенка проглотила, – ответила я. На этот раз моя попытка пошутить, которая в данных обстоятельствах показалась мне очень забавной, не смогла его рассмешить.

– Но ведь еще слишком рано. У тебя всего тридцать шесть недель, – заметил Джо. Он нахмурился, говоря больше сам с собой, чем со мной. – Хотя тут не о чем волноваться. Сейчас плод уже жизнеспособен. Легкие у него, наверное, хорошие. И все же, он может родиться слишком маленьким.

Я почувствовала приближение очередной схватки, но у меня осталось время на изумление.

– Откуда, черт подери, ты все это знаешь? Ты что, по ночам акушером подрабатывал?

Джо ответил с несколько смущенным видом:

– Ну, ты столько месяцев оставляла по всему дому книжки о ребенке, что я подумал, тебе хочется, чтобы я их прочитал.

– Нет, я просто неряха, – ахнула я, чувствуя, как боль острыми когтями впивается в живот. Я инстинктивно вытянула вперед руку, и ее подхватила большая загрубелая от работы ладонь Джо. Он поддерживал меня, словно я находилась в опасности, свисая с края утеса, а он медленно вытаскивал меня из круга боли в безопасное место. Я поразилась тому, что от одного прикосновения его сильной руки мне стало легче.

– Ты звонила в больницу? – спросил Джо, убедившись, что я снова могу разговаривать.

– Нет, потому что я еще не рожаю. Не сегодня и не в отсутствие мамы. Я не отклоняюсь от родильного графика.

К чести Джо нужно сказать, что он, похоже, справился с нахлынувшей на него паникой, потому что заговорил успокаивающим тоном, словно с малышом, собиравшимся учинить скандал в общественном месте.

– Элли, я знаю, что ты хотела, чтобы при родах присутствовала твоя мама, но поскольку она сейчас в Шотландии, за девятьсот километров отсюда, мне кажется, тебе, наверное, придется слегка изменить этот пункт.

– Но я не хочу видеть рядом никого, кроме нее. И ты это знаешь, – с упреком добавила я.

– Знаю, – спокойно ответил Джо. – Хотя, если бы все шло по плану, твои родители уже вернулись бы из поездки и мы с тобой не вели бы эти разговоры. Но ведь именно ты настояла на том, чтобы они не отменяли свой отпуск, так ведь?

Это был самый серьезный упрек, который только мог высказать Джо. Но я никак не могла допустить, чтобы родители отложили поездку, которую они так ждали и которую организовали задолго до моей беременности. Как только родится ребенок, мама станет жить с нами столько, сколько понадобится, так что мне показалось несправедливым просить их отменить автобусную экскурсию по шотландским озерам.

– Я правда не собираюсь рожать ребенка без мамы, – упрямо заявила я дрожащим от страха голосом и с подрагивавшей нижней губой.

– Хорошо, ладно, – спокойно согласился Джо. – Но если допустить хоть малейшую вероятность того, что твои родители все-таки не смогут вернуться сюда на сверхзвуковом лайнере или на машине времени Доктора Кто, тебе не кажется, что неплохо бы поместить тебя в больницу? На всякий случай, а?

Когда подступила очередная схватка, я схватила Джо за руку и заметив, как Джо взглянул на часы, поняла, что он их вычисляет. Он действительно прочитал все те книжки, подумала я, выпрямляясь с несколько натянутой улыбкой.

– Не очень-то хочется принимать роды в гостиной?

– Нет, если в этом нет необходимости.

Я кивнула. Зачем же вымещать все на Джо? Он не виноват в том, что ребенок решил появиться на свет раньше положенного срока.

– Прости, – извинилась я.

– За что?

– За раздражительность и глупость.

– Я в тебе их не заметил, – чуть улыбнулся он.

Я улыбнулась в ответ.

– Это пока. Но я гарантирую, что заметишь. Разве ты не знаешь? В книжках же все об этом написано.

На лице Джо отразилось смирение пополам с ужасом.

– Так, скажи, где твой чемоданчик, и поехали, – твердо произнес он.

Ехать до больницы было всего минут двадцать, но, когда мы вывернули на оживленную дорогу, мою решительность словно смыло волнами боли, которые накатывались куда чаще, чем я ожидала. Я читала те же книги, что и Джо, плюс мамин многолетний опыт работы медсестрой подготовил меня – как мне представлялось – к долгим и затяжным первым родам. Но все происходящее напоминало не неторопливый прилив, а скорее цунами, угрожавшее поглотить меня с головой.

– Ты просто дыши, Элли, – советовал Джо, все время глядя на меня, а не на дорогу.

Мне пришлось немного подождать, пока боль чуть отпустит, прежде чем я ахнула в ответ:

– Я дышу.

Хотя надо признать, что дышала я так же ровно, как астматик на марафонской дистанции. Почему меня никто об этом не предупредил? Я была потрясена, напугана и совершенно ни к чему не готова. И уже не имело значения, что я являлась умной молодой женщиной, которая вот-вот сама станет матерью, потому что тогда мне хотелось только одного – чтобы рядом находилась моя мама.

– Все будет хорошо, – заверял меня Джо, сняв руку с руля и сжав мою ладонь.

– Ничего не будет, – отвечала я, чуть не плача. – И все не хорошо. Все. Все развивается так быстро, и мамы рядом со мной не будет.

Он снова отвел взгляд от дороги, заставив меня возблагодарить судьбу за то, что машин было мало, потому что я думала, что он вообще не следил на дорогой.

– Да, ее не будет, – грустно согласился Джо. Его рука, все еще лежавшая на моей, нежно сжала ее. – Но я буду.

Это в мои планы не входило. И в его тоже. Но этими тремя словами Джо бросил мне спасательный трос, и я ухватилась за него.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Джо заехал на парковочное место, дернул вверх рычаг ручного тормоза и выпрыгнул из кабины фургона с ловкостью каскадера.

– Пойду разыщу акушерку, чтобы помочь нам, – сказал он мне через открытую дверь.

– По-моему, я смогу дойти сама, – начала было я, но последнее слово превратилось в дикий вой. Я подняла на Джо полные ужаса глаза. – Господи Боже мой, мне хочется тужиться, – ахнула я, наконец-то поняв, что вполне могу стать одной из тех женщин, которые просто не успели вовремя добраться до больницы.

– Только не тужься, – взмолился Джо и стремглав бросился бежать к ярко освещенной двери родильного отделения.

Он вернулся меньше чем через минуту, буквально таща за собой двух акушерок, одна из которых так быстро толкала перед собой каталку, что та, казалось, летела над выбоинами в гудронном покрытии стоянки.

Все трое ринулись к пассажирской двери фургона. Акушерки принялись за дело, взяв ситуацию под контроль с профессиональным сочетанием спокойствия и быстроты.

– По-моему, у нее отходят воды, – раздался из-за спин акушерок голос Джо, в котором явственно звучала паника. – И ей хочется тужиться.

– Это я скорее отойду, а не воды, – возразила я, ловя ртом воздух. – И я не собираюсь рожать на стоянке. Ну вот никак, – закончила я, как будто в тот момент у меня был какой-то выбор.

Женщины обменялись понимающими взглядами.

– Вы не волнуйтесь. Сегодня вечером никто не собирается рожать прямо здесь, дорогая, – уверила меня та из акушерок, что была постарше. – Хотя вы, разумеется, не станете первой, кому такое выпало. Но у нас еще есть время поднять вас в родильную палату.

Сама не знаю, чей вздох облегчения прозвучал громче, мой или Джо, но оба они оборвались, когда акушерка добавила:

– Если только поторопимся.

Я не очень хорошо помню полет на каталке по парковке, а также останавливались ли мы в приемном отделении, чтобы все оформить. Помню, как мы недолго ехали в лифте и я видела отражение озабоченного лица Джо в его шлифованных стальных панелях. Потом двери раскрылись, и мы оказались в ярко освещенном коридоре родильного отделения.

Я поняла, что сейчас самое главное – время. Мы неслись по проходу, и акушерка кричала на бегу:

– Нужна свободная родильная палата! Немедленно!

К счастью, палата нашлась, и когда мы влетели в нее, я вдруг поняла, что из четверых нас осталось всего трое. Джо стоял на пороге, продолжая держать в руке мой небольшой чемоданчик, который он не забыл прихватить из фургона.

– Да не стойте вы там. Заходите, – бросила акушерка, уже двигаясь к раковине, чтобы обработать руки, в то время как ее коллега катила тележку с принадлежностями, которые я вовсе не хотела видеть и с которыми, как я боялась, мне очень скоро предстояло познакомиться.

– Вообще-то, я не… все вышло не так, как она планировала… и, по-моему, это не…

Акушерка повернулась, бросив на меня раздраженный взгляд.

– Вы хотите, чтобы его выгнали или оставили?

Я посмотрела на Джо умоляющими перепуганными глазами и прошептала:

– Оставили.

На мгновение показалось, что все замерло. Даже непрекращавшиеся схватки отступили на задний план, когда лицо Джо подобрело и приняло такое выражение, которого я раньше никогда не замечала. Он решительно переступил порог и шагнул к моей кровати.

– Значит, оставили, – объявил он, потянувшись к моей руке.

Роды прошли совсем не так спокойно и размеренно, как я планировала. Рядом не оказалось мамы, чтобы увидеть появление на свет ее первого внука. На самом деле, мы ей даже ничего не сообщили, пока не родился Джейк. Но проходили роды не так суматошно, как опасались акушерки. У Джо осталось время установить CD-плеер, который я упаковала в чемоданчик, и обеспечить, чтобы во время родов звучал мой любимый концерт Дебюсси. Еще Джо успел обвести крохотными кусочками льда мои пересохшие губы, промокнуть мне лоб освежающей салфеткой и лишиться нескольких слоев кожи на ладони, когда я впилась в нее ногтями под дружный хор окружающих: «Тужься!» Я помню, как его спросили, не хочет ли он посмотреть на появление головки плода, и его перепуганное лицо, когда он вежливо отказался. Потом все смешалось в поток смутных и отрывочных воспоминаний, кульминацией которых стал довольно впечатляющий пронзительный крик появившегося на свет Джейка. Мгновением позже его передали Джо, стоявшему с выражением эйфории на лице.

Я никогда не забуду его взгляда, направленного на крошечное красновато-лиловое человеческое существо, обернутое в синюю пеленку, которое он держал на согнутой руке, прежде чем двинулся – с такой осторожностью, словно обезвреживал бомбу, – чтобы положить ребенка в мои раскрытые объятия.

В его глазах стояли слезы, когда он смотрел на нас обоих. Я знаю, что мне это не показалось. Я впервые увидела, как он плачет. Во второй раз это случилось гораздо позже – на нашей свадьбе.

– Ты просто невероятная, – в восторге произнес Джо, глядя, как я влюблялась в крохотное человеческое существо, которое меняло все мое будущее. – Поразительная, потрясающая и невероятная. Я никогда-никогда не забуду эти минуты. Никогда в жизни. – Голос его звучал тихо, словно он говорил с кем-то в церкви или среди ангелов. Потом он протянул руку и нежно погладил меня по голове, запустив пальцы в длинные пряди моих волос.

Элли

Мои глаза были закрыты, и я поняла, что, наверное, уснула. Щекой я все еще чувствовала колючее больничное одеяло. И меня не оставляли воспоминания о том, как Джо легонько запустил пальцы в мои волосы. Кожу на голове чуть кольнуло от фантомного прикосновения, когда кончики его пальцев легонько тронули чувствительную кожу мочки уха.

– Элли, – произнес он хриплым и сиплым голосом, но его звук выдернул меня из глубин сна и подбросил на ноги, словно по стулу пропустили электрический ток.

– Джо! – Его имя неразборчиво сорвалось с моих губ, почти утонув в шумном всхлипывании и громком рыдании. – Ты проснулся. Ты вернулся. Слава, слава богу! – Я схватила его руку, гладившую мои волосы, изо всех сил вцепившись в нее, чтобы не отпускать его от себя, и почувствовала его ответное пожатие, но не могла его как следует разглядеть, потому что ревела в три ручья. Я резко провела тыльной стороной ладони по глазам, чтобы стереть слезы.

Джо был по-прежнему мертвенно-бледным, он быстро моргал в ярко освещенной палате, а на его веках оставались кусочки пластыря. Но он очнулся, он был жив, и ничто не могло затмить радость этих мгновений. Он вернулся, и это стало чудом, о котором я безмолвно молилась.

Я повертела головой в поисках сестры, но, верите вы или нет, она, очевидно, на минутку отлучилась, так что в палате мы остались одни.

– О, Джо! Не могу поверить. Я столько пережила. Ты выглядел так жутко.

– Милая, только не плачь, – прохрипел он почти своим обычным голосом.

– Мне казалось, что я тебя потеряю, – проговорила я, свободной рукой ощупывая его лицо, словно нуждалась в физическом подтверждении чуда.

Джо медленно покачал головой, найдя губами и поцеловав чувствительную впадинку у меня на ладони.

– Ты никогда меня не потеряешь. Никуда я от тебя не денусь. Я это тебе пообещал давным-давно.

Я кивнула, вспомнив все. Именно это он сказал мне в тот вечер, когда сделал мне предложение, опустившись на колено, взяв мою руку и приложив ее к своему гулко бившемуся сердцу. Еще он сказал, как сильно меня любит и если я отвечу «да», то сделаю его счастливейшим человеком на свете.

И, конечно же, я сказала «да», а раздавшееся из стоявшей позади нас кроватки гуканье Джейка выразило и его согласие.

– Надо позвать врачей, – сказала я, оглянувшись через плечо, ища глазами кого-нибудь в коридоре, кто мог бы их вызвать.

– Погоди минутку, – попросил Джо, не сводя глаз с моего лица, словно пытаясь насмотреться.

– Я хочу, чтобы они проверили, как ты.

Он поднял руку и погладил меня по лицу, потащив за собой все торчавшие из нее трубки.

– Дай мне лишь минутку. Я хочу побыть с тобой.

От этих слов я снова расплакалась.

– Джо, я рядом. И всегда буду рядом. Хотя готова поклясться, что, если ты меня снова так перепугаешь, я могу и покончить с собой.

Он рассмеялся, но силы в звуках его смеха не ощущалось.

– Там был мальчик. Как он? Все нормально?

Слезы у меня лились ручьем, даже когда я улыбалась ему. Я осветилась всей радугой чувств. Вот за все это я его и любила.

– С ним все прекрасно. Ты его спас, ты настоящий герой. Чуть раньше я видела их внизу. Ты спас всю их семью, – тихо отвечала я, держа при себе мысли о том, что его храбрость едва не разрушила нашу семью. – Ты ведь так легко мог утонуть в той ледяной воде, Джо.

– В воде? Ах да, море. Помню.

– Нет. Озеро в парке. Оно замерзло, и ты провалился под лед.

Джо как-то странно посмотрел на меня, будто я ошиблась, прежде чем воспоминания вернулись в его сознание.

– Ах да. Вот теперь вспомнил.

Страх тихонько похлопал меня по плечу, словно пытаясь привлечь к себе мое внимание, но я не придала этому значения.

– Мне надо пойти и позвонить Джейку. Нужно сказать ему, что с тобой все в порядке.

На лице Джо отразилось смущение.

– Он еще слишком маленький, чтобы будить его посреди ночи. – Лицо Джо подобрело, как всегда, когда мы говорили о Джейке. – Как там наш малыш?

Я нахмурилась, и где-то внутри меня прозвенел тревожный звоночек.

– Он уже достаточно большой и отдал тебе своего льва Симбу, чтобы тот тебя охранял, – ответила я, кивнув на плюшевого льва, так и лежавшего в изножье кровати. Джо посмотрел на мягкую игрушку и снова нахмурил лоб, словно ему загадали загадку, которую он не мог разгадать.

– Послушай, давай я кого-нибудь сюда приведу, чтобы тебя осмотрели. Они станут светить тебе фонариком в глаза и спрашивать, какой сегодня день недели.

– Погоди минутку, – повторил Джо. – Я просто хочу тебя обнять, а потом можешь звать столько врачей, сколько тебе нужно.

Он протянул ко мне руки, и я буквально упала в его объятия, поднырнув под трубочку капельницы, чтобы плотнее прижаться к нему. Я слышала, как под моей головой неистово колотится его сердце, словно он пробежал марафон, чтобы вернуться ко мне. Я терялась в догадках: неужели мой голос, напомнивший ему о прошлом, вывел его из забытья?

– Прежде чем уснуть, я напомнила тебе о том вечере, когда родился Джейк. Ты это слышал?

Джо поднял руку, положил ее мне на затылок и нежно погладил мои волосы.

– По-моему, я никогда не забуду того, что случилось тем вечером. Да разве я смогу?

Я улыбнулась, уткнувшись в его широкую грудь.

– Помню, что говорил, как сильно я тебя люблю, стоя рядом с врачом, который принимал ребенка, – произнес Джо.

Словно зверь, чувствующий опасность, я попыталась поднять голову, но нежно гладившая меня рука Джо не давала этого сделать. Что-то было не так. Совсем не так. Джо ошибался, он никогда не говорил этих слов – по крайней мере, тем вечером. А Джейка принимали две акушерки, которые прибежали к фургону вместе с ним, а не врач. Он все вспоминал не так, и по спине у меня снова пробежал холодок.

Я очень осторожно высвободилась из объятий Джо, потянулась к кнопке экстренного вызова и нажала ее. Я почему-то ожидала услышать отдаленное гудение или звон, но ничего такого не произошло, и по-прежнему царила какая-то жуткая тишина. Мой палец оставался на кнопке, и я беспрестанно нажимала ее, словно посылала сигнал азбукой Морзе: «С моим мужем что-то случилось».

– А что ты еще помнишь о том вечере? – осторожно спросила я, надеясь, что он не заметит тревоги на моем лице. Где были врачи? Где находилась сестра, которая должна была постоянно «опекать» его?

– Да все помню, – ответил Джо, хотя за его улыбкой я заметила передавшееся ему волнение, которое я пыталась скрыть. – Помню, как вышел в приемную, держа Джейка на руках.

Я медленно качала головой. Такое никак не могло произойти.

– Помню, как все вскочили на ноги, когда я вошел. Твои родители просто рыдали от счастья.

– Мои родители отдыхали в Шотландии, – выдохнула я так тихо, что вряд ли Джо меня услышал.

– А мои мама с папой все время улыбались. Я никогда не видел их такими счастливыми. Они даже взяли с собой Тодда, ты помнишь?

– Тодда? А кто такой Тодд? – едва слышно прошептала я голосом, полным страха.

– Мой пес, конечно, – ответил Джо, хотя уверенности в его голосе поубавилось, когда он увидел мое лицо. – Мой пес… он провалился под лед… он жив?

Я вскочила с постели.

– Мне нужно кого-нибудь привести, – сказала я, быстро выходя из палаты и бросив последний, полный ужаса взгляд на человека, вернувшегося ко мне, а теперь вновь начавшего ускользать в небытие.

Коридор оказался пуст. Кто-то должен был поспешить на вызов, когда я нажала кнопку, и я понятия не имела, почему этого не произошло.

– Мне нужна помощь! – выкрикнула я в пустой коридор. – Нужен врач! Срочно! – Мне было все равно, паникую я или нет, когда я бежала к сестринскому посту. Они могли сделать мне выговор за то, что я подняла шум, но уже после того, как осмотрят Джо. Я добежала до стола, освещенного небольшой лампой с узким абажуром. На столе стояла чашка чая, от которой исходил пар, но пить его никто не собирался. Я обогнула стол и заколотила в дверь сестринской комнаты, где как-то увидела разговаривавших медсестер. Может, у них какое-то совещание? Почему они не ответили на экстренный вызов и не пришли, когда я взывала о помощи?

Я не стала дожидаться ответа и распахнула дверь. Комната оказалась пуста.

Я почувствовала, как с каждым вздохом паника все крепче хватает меня за горло, и ринулась обратно в коридор. Все могли находиться только в одном месте. Потому что той ночью там находился второй из двух больных в отделении. Все должны были собраться в палате Дэвида.

Мне казалось, что я продираюсь сквозь густой сироп, когда я рванулась по коридору, шлепая босыми ногами по линолеуму. На бегу я бросила взгляд в комнату для посетителей, но та оказалась пуста. Конечно же, Шарлотта должна сидеть у постели Дэвида. Я резко остановилась у его палаты. Жалюзи от потолка до пола все еще были опущены. На этот раз я даже не удосужилась постучать. Я влетела в дверь, рассчитывая оказаться в самом эпицентре кошмара. Но палата была пуста. Там не было не только людей, но и вообще ничего, только голые стены. Ни кровати, ни медицинского оборудования – ничего. Все исчезло.

Я стояла посреди палаты и услышала, как позади меня с треском захлопнулась дверь. Я бросилась к ней, но, как ни старалась, открыть ее не могла. Она оказалась запертой.

– Джо! – отчаянно закричала я, чтобы он не засыпал, чтобы он знал, что я рядом, что я его не бросила. – Джо! Джо! Джо!

На мое плечо опустилась чья-то рука и тихонько встряхнула меня. Под щекой я чувствовала все то же колючее больничное одеяло, только теперь оно сделалось совершенно мокрым от слез, которые я выплакала, пока спала.

– С ней все в порядке? – спросил знакомый голос с дотоле незнакомыми мне в нем нотками озабоченности.

– Ну да, ей просто приснился кошмар, только и всего.

Мне не хотелось поднимать голову. Мне не хотелось открывать глаза. И мне не хотелось смотреть на Джо, потому что я знала, что увижу, и мне казалось, сердце мое этого не выдержит. Но все же я взглянула на него. Конечно же. Я была обязана это сделать. Глаза его снова оказались закрыты пластырем, руки неподвижно лежали вдоль тела, и единственным звуком было еле слышное шипение дыхательного аппарата, потому что сам дышать он все еще не мог.

Шарлотта

На какое-то мгновение я замешкалась, не зная, насколько прочными окажутся мосты, только-только наведенные между нами. Выдержат ли они меня? Я осторожно шагнула вперед и легонько положила ей руку на плечо. Этот жест говорил: «Я здесь», он утверждал: «Я знаю, как тебе нелегко», он убеждал: «Держись». Элли повернула голову, глаза ее блестели от слез, которые закапали, когда она мигнула.

– Я искала тебя, – как бы между прочим сказала я.

– Как Дэвид?

Я неуверенно пожала плечами.

– Не знаю. По-моему, они тоже не знают. С минуты на минуту они ждут кардиолога. – Я закусила губу, прежде чем продолжить: – Кажется, это недобрый знак. Просто так подобных специалистов не поднимают посреди ночи.

Лицо Элли представляло собой полное зеркальное отражение всех моих страхов.

– Так значит, это Джо, – сказала я, стараясь говорить так, словно встретилась с мужчиной, которого Элли выбрала после того, как разорвала отношения с Дэвидом не при самых катастрофических обстоятельствах. Вообще-то он выглядел довольно неплохо – насколько мог выглядеть находившийся без сознания человек. Он казался сильным и крепким, и я подумала, что лицо у него из тех, что неожиданно становятся удивительно симпатичными, когда улыбаются. Из уголков его закрытых глаз веером разбегались морщинки. Этот человек много улыбался. Он был счастлив, они оба были счастливы, и во мне что-то оторвалось и улетело прочь, и мне показалось, что это хорошо и где-то даже правильно. Я почувствовала, что существовала какая-то причина, по которой все мы оказались здесь. Предстояло совершить исцеление, и я считала, что не врачам и сестрам, а нам самим. И это происходило в этот самый момент. Я подумала, не чувствует ли Элли то же самое.

Аура в палате Джо отличалась от той, которая присутствовала у Дэвида. Я вообще-то небольшая поклонница экстрасенсорики, однако здесь нельзя было отрицать соразмерность и симметрию «инь» и «ян». В палате Дэвида шла яростная битва. Джо тоже сражался, это следовало из серьезности его положения, просто борьба проходила куда спокойнее.

Я обвела глазами палату, и взгляд мой остановился на вещи, представлявшейся там совершенно неуместной. На одеяле между ног Джо примостился маленький очаровательный игрушечный лев. Я увидела, как Элли слегка напряглась, заметив мой прикованный к игрушке взгляд.

– Талисман? – отважилась спросить я.

Элли выглядела неуверенной, хотя я понятия не имела отчего.

– Это… это не его.

Я кивнула.

– Значит, вашего сына?

Изумрудные глаза Элли широко раскрылись от удивления, она не знала, что мне известно об их ребенке. Я всегда терялась в догадках, узнала ли она меня в тот день. Похоже, что нет.

Шарлотта. Четыре года назад

Зимнее солнце низко висело над горизонтом, и, несмотря на то что я опустила защитный козырек, мне все же пришлось потянуться к бардачку за темными очками. Надевая их, я улыбалась, как, впрочем, улыбалась все последние сорок пять минут после того, как вышла из ресторана. Мне стоило больших усилий подавить в себе ребяческое желание вприпрыжку рвануться к своей припаркованной машине, что произвело бы весьма нежелательное впечатление, если бы клиенты продолжали смотреть мне вслед. Однако подобная взбалмошность, наверное, была простительной, поскольку не каждый же день заключаешь самую крупную сделку в своей карьере, причем под самым носом у конкурентов. Сделка эта относилась к разряду тех, что выводит из лягушатника и выпускает в воды, где плавают настоящие акулы бизнеса.

Я посмотрела на лежавший на пассажирском сиденье кожаный портфель темно-янтарного цвета и с довольным видом похлопала по нему рукой, любовно погладив пальцами тисненые в уголке буквы «Ш. У.». Его подарил мне Дэвид – на счастье, как он сказал. И тот действительно принес мне удачу, хотя лежавший внутри него подписанный контракт являлся не только моей заслугой. Завтра я отпраздную сделку в узком кругу своих сотрудников, которые безропотно просиживали долгими вечерами вместе со мной, чтобы достичь победы. А сегодня вечером… Я провела рукой по лежавшей рядом с портфелем бутылке шампанского… Сегодня я отпраздную это событие с мужем.

Дэвид все время находился рядом со мной, подбадривая и поддерживая меня. Твердя мне, что я смогу достичь в жизни всего, чего захочу, что для этого мне надо лишь верить. Я почувствовала, как мое приподнятое настроение начало понемногу улетучиваться, когда мой скептический внутренний голос (иногда звучавший так же надоедливо, как мамин) прошептал, что одной веры достаточно далеко не всегда. Я тряхнула головой, ощутив, как мои свежеуложенные светлые волосы качнулись в разные стороны и вернулись в исходное положение, когда я в зародыше задавила эту мысль, не дав ей вползти в мое сознание, словно змея. Хватит об этом. Не сегодня.

Я не знала города, по которому ехала, однако верила, что спутниковый навигатор поможет мне добраться до дома как раз вовремя, чтобы к приходу Дэвида я уже ждала его с двумя бокалами коллекционного шампанского. Помню, я подумала, что, наверное, надену платье, которое ему так нравится, когда последовала указаниям механического голоса, велевшего мне сделать очередной поворот. А может, я вообще ничего на себя не надену… Продолжая улыбаться этой мысли, когда впереди меня сигнал светофора на пешеходном переходе сменился с зеленого на желтый, я медленно нажала ногой на тормоз, все еще думая о предстоящем вечере. Я воспринимала происходившее вокруг как нечто второстепенное, как обычно и бывает, когда ведешь машину. Слева от дороги в большом парке устроили ярмарку с аттракционами, а на переходе напротив входа туда стояли три фигуры, ждавшие, когда загорится зеленый. Я разглядела двух взрослых, державших за руки маленького ребенка лет трех-четырех – как большинство бездетных женщин, я плохо определяла возраст. Помню, что ребенок держал трубочку с воздушным шариком, а его пальчики сжимали ладонь одного из взрослых. Я даже запомнила, что обратила внимание на знакомый логотип известного банка, красовавшийся на трепетавшем на ветру шаре.

Такие картины отпечатываются в подсознании, а потом отбрасываются им, и я понятия не имею, почему этого не случилось и на сей раз. Похоже, что-то внутри меня знало, что к этому надо присмотреться повнимательнее. Стоял ясный, но холодный день, и ребенка одели в теплую стеганую куртку с капюшоном. Мать ребенка была одета гораздо легче, и мне сразу бросились в глаза ее пышные каштановые волосы. Они развевались у нее на голове, словно грива чистопородной лошади. Помню, я еще подумала, что в кондиционированном салоне моей машины внезапно стало жарко. Это не она, ну конечно же не она. У многих женщин волосы такого же цвета и такой же длины. В любом случае я не видела ее четыре года, она могла их подстричь, покрасить и вообще что угодно с ними сделать. Это было лишь поверхностное сходство, только и всего.

Я видела, как она нагнулась, чтобы что-то сказать ребенку, потом мужчина посмотрел на нее, и она рассмеялась, повернувшись к нему… и ко мне. Она выглядела так же, как когда мы виделись с ней в последний раз, – и совершенно по-другому. Элли всегда была красавицей, хотя, казалось, никогда этого по-настоящему не осознавала. Но теперь, улыбаясь стоявшему рядом мужчине, наверное своему мужу, и крепко держа за руку маленького ребенка, находившегося между ними, она вся светилась от переполнявшего ее счастья.

На ее лице отражалось все то, что отсутствовало в моей жизни. Она держалась свободно и непринужденно, не понимая, что обладает всем, о чем я лишь мечтала. Все это она у меня не украла. Она владела этим по праву, но и мне хотелось того же. Ну, не именно этого ребенка и не именно этого мужчину, но мне хотелось того же, что сейчас было у нее. Мне хотелось этого с Дэвидом.

Я услышала, как запикал сигнал, разрешающий переходить дорогу, и почувствовала, как моя правая нога дрожит на педали тормоза, пока я наблюдала за тем, как они втроем сходят с тротуара. Мужчина повернулся в мою сторону и в знак благодарности поднял руку. Мои же руки с такой силой вцепились в руль, что я почувствовала, как ногти оставили вмятинки на его кожаной обшивке. Они шли быстрым шагом, приподнимая ребенка и раскачивая его, когда тот прыгал по белым полоскам «зебры». Они почти перешли дорогу, почти смешались с толпой, когда женщина повернулась к моей машине и подняла руку, благодаря меня, как и ее муж.

Улыбка, которую я так хорошо помнила, на мгновение застыла у нее на лице, и она слегка наморщила лоб. Ее всего лишь ослепило солнце или она все же узнала меня? Я поглубже вжалась в водительское кресло, стараясь стать невидимой. Она стояла в десяти метрах или чуть дальше от меня, солнце било ей в глаза, а я сидела за тонированным лобовым стеклом и в темных очках. Вероятность того, что она меня узнала, представлялась такой мизерной, что ее даже не следовало принимать в расчет.

Я почти убедила себя, что Элли понятия не имела, кто сидел за рулем сверкающего синего автомобиля. Вот только когда они шагнули на тротуар и шедший между ними ребенок нетерпеливо потащил их к аттракционам, в зеркале заднего вида я заметила, как она пристально смотрела вслед моей отъезжавшей машине.

Элли. Четыре года назад

Вряд ли это была она. Конечно же, не она. Для начала – у нее другие волосы. И, разумеется, совершенно невероятно, что она за эти четыре года хоть раз сделала прическу, язвительно захихикал мой внутренний голос. Они с Дэвидом не жили где-то рядом с нами. А откуда ты это знаешь? И машина совсем не в ее вкусе. Ты понимаешь, что уже хватаешься за соломинку?

– Как ты думаешь, Элли?

Я рывком вернулась в настоящее, к мужу, терпеливо ждавшему, пока я оторву взгляд от уже опустевшей дороги, и к маленькому сыну, со всей силой трехлетнего малыша пытавшемуся вырвать мою руку из сустава в нетерпении ринуться ко входу на аттракционы.

– Извини. Что ты сказал?

Джо улыбнулся, сунул руку в задний карман и достал оттуда бумажник.

– Я сказал: как насчет того, чтобы где-нибудь поужинать после ярмарки. Втроем. Нам же нужно отпраздновать.

Я почувствовала, как во мне что-то растаяло, увидев выражение его лица, на котором было почти такое же нетерпение, как и на личике нашего сына Джейка. Но причина его была совсем иной. Утром он не был уверен, все ли пройдет гладко в банке, а вот я никогда в этом не сомневалась. Он представил хороший бизнес-план, он упорно над ним работал. И план заслуживал того, чтобы увенчаться успехом.

– Этого кредита надолго не хватит, если мы станем его проматывать на шикарные ужины.

– По-моему, Джейку больше придутся по душе гамбургеры и жареная картошка, чем филе-миньон, – поддразнил меня Джо, стягивая с головы малыша ярко-красный капюшон и любовно ероша его густые темные волосы. – Что скажешь, парень, если мы сегодня вечером отдохнем от маминой стряпни?

– Да, пожалуйста, папа! – восторженно взвизгнул мой сын, что вовсе не делало комплимента моим кулинарным способностям, но это не имело значения.

Сегодня ничего не имело значения. Сегодня – день особенный, и мне не хотелось, чтобы его портило какое-то дурацкое видение, которое, наверное, даже не имело к ней никакого отношения. Шарлотта больше не могла причинить мне боль, никак и ничем. Благодаря Джо и нашей совместно построенной жизни я наконец обрела защиту. Но ничто не могло заглушить ужасную навязчивую мысль: как бы я поступила, если бы это оказалась она, если бы она остановила машину и вышла из нее?

Шарлотта

– Значит, это игрушка вашего ребенка?

Элли на удивление долго молчала, прежде чем ответить, запустив пальцы в шерстку очаровательного игрушечного льва, словно одно лишь прикосновение к нему каким-то образом вернуло ее к реальности.

– Да-да. Это нашего сына.

Кошмар – что бы там ей ни привиделось – явно потряс ее куда сильнее, чем она показывала. Она вдруг сделалась нервной и пугливой, словно связывавшие ее с мужем нити начали медленно рваться, одна за другой. Я мысленно сравнила это с маленькими блестящими жемчужинами, медленно падающими с оборванной нитки, словно белый дождь.

– А у вас с Дэвидом… – Элли нерешительно умолкла, как будто интуитивно опасалась, что ее вопрос сможет причинить кому-то боль. Но кому – ей или мне? – У вас есть дети? – закончила она.

Мне показалось, что она все знала. Но откуда она могла знать? Даже наши самые близкие друзья не имели ни малейшего понятия. Я никогда не говорила на эту тему. Мне не хотелось выслушивать ничьих утешений и слов сочувствия. Я скрывала свое бесплодие, словно оно было некой позорной тайной. Но косвенные признаки этого можно было увидеть, если повнимательнее присмотреться к моему поведению. Я это компенсировала. С лихвой. Самый большой букет в родильном отделении? Это я его прислала. Мое имя красовалось на подарочной бирке на исполинских размеров плюшевом мишке или наборе для новорожденного от известного дизайнера. Я вела себя чрезвычайно осторожно, чтобы никто, кроме Дэвида, не замечал того, как умирает крохотная частичка меня, когда кто-то из друзей или знакомых объявлял: «У нас просто потрясающие новости…»

Элли подала мне намек. Мой ответ был многократно отрепетирован и убедителен. Я, наверное, произносила эти заученные фразы раз пятьдесят, а то и больше. Но едва я открыла рот, как все отговорки насчет карьеры, командировок, недостатка времени и суматошной жизни застряли у меня в горле, словно громадный кусок, которым я могла подавиться.

– Вообще-то, мы… мы не можем иметь детей. Или точнее – я не могу.

Если бы раньше кто-то сказал мне, что я впервые признаюсь в этом женщине, которую мой муж любил до меня, да к тому же той самой ночью, когда надо мной нависла реальная угроза навсегда его потерять, я бы назвала этого человека сумасшедшим. Я практически вкладывала кинжал в руку своего врага и просила его им меня заколоть.

Элли очень долго и пристально смотрела на меня, прежде чем тихонько произнесла:

– Мне очень жаль это слышать, Шарлотта. Действительно жаль.

Я ни секунды не сомневалась в искренности ее слов. Я прочла это в ее глазах. Она потянулась к неподвижной руке Джо и сплела его пальцы со своими.

– Знаешь, мне сказали, что ему поможет выкарабкаться, если я буду говорить ему о наших самых счастливых моментах, напоминать ему обо всем хорошем и особенно о том, что связано с Джейком.

Я кивнула, словно поняла ее, хотя я имела лишь теоретическое представление о том, о чем она говорила. Я знала ровно столько, сколько может узнать любой, следя в щелку в занавесе за пьесой, которая провалилась на первом же прослушивании.

– Джейк. Какое милое имя, – заметила я.

В эту секунду все и произошло. Элли так резко вскочила на ноги, что ее стул упал бы на пол, не протяни я руку и не подхвати его. Она, похоже, этого даже не заметила. Глаза ее сверкали, но взгляд их был рассеянным, и хотя он был направлен в мою сторону, у меня создалось впечатление, что она смотрела сквозь меня.

– Мне нужно отсюда выйти … Куда-нибудь. Ты не видела мою сумочку?

Я оглядела палату, поймав любопытствующий взгляд дежурной сестры. Она легонько пожала плечами, но выражение ее лица говорило о том, что это не ее дело – уговаривать жену больного не выходить из здания больницы. Ну, а я подумала, что это и не мое дело тоже.

– Элли, на дворе глубокая ночь. Куда это тебе понадобилось идти в такой час?

– Просто на улицу, – загадочно ответила она, явно не намереваясь со мной откровенничать. Что было совсем не удивительно, если учесть, что пару часов назад мы с ней вообще не разговаривали.

Элли встала на четвереньки и теперь шарила руками под кроватью Джо, скорее всего, в поисках своей пропавшей сумочки.

– Ты, наверное, оставила ее в комнате для посетителей, – предположила я, вспомнив наш лихорадочный рывок оттуда, когда состояние Дэвида вызвало сигнал тревоги. Элли резко кивнула в знак согласия, и по ее глазам я заметила, что у нее рождался какой-то план, и, в чем бы он ни состоял, она от него ни за что не отступится. «Это не мое дело», – напомнила я себе. Тем не менее, когда она направилась к двери, я двинулась следом за ней. Элли подошла к стулу, на котором лежало ее свернутое пальто, и с лихорадочной поспешностью просунула руки в рукава, словно сумасшедший, запрыгивающий в смирительную рубашку. Сравнение не содержало в себе никакого преувеличения, поскольку она действовала с каким-то маниакальным упорством. Скорее всего, она и слушать меня не пожелает, но попытаться стоило.

– Элли, куда ты? Тебе же нельзя выходить из больницы. Ты нужна Джо.

Все это было правдой и могло бы стать моей козырной картой, но Элли лишь отрицательно покачала головой.

– Ради Джо я и иду, – ответила она, стоя на коленях на полу и продолжая искать свою куда-то запропастившуюся сумочку. – А, вот она, – объявила Элли, резким рывком выдергивая свою сумку из «укрытия».

Она запустила в нее руку, словно цапля, ловящая рыбу.

– Ты, случайно, не заметила, есть тут где-нибудь поблизости круглосуточные магазины? Или, может, супермаркет?

Я медленно покачала головой, размышляя, то ли мне удержать ее силой, то ли напроситься пойти вместе с ней. Похоже, ни один из вариантов не имел больших шансов на успех.

– Не уверена. Кажется, есть какой-то мини-маркет на углу через дорогу, – нерешительно ответила я. – Извини. Не помню.

Мне показалось, что я ехала к Дэвиду на такси несколько недель или даже месяцев назад, хотя прошло всего несколько часов.

– Да, кажется, ты права, – заявила Элли, натягивая на ноги сапоги. – Если меня спросит кто-нибудь из врачей, скажешь, что я ненадолго?

– Так значит, ты вернешься?

– Ну конечно же вернусь, – ответила она так, словно я сошла с ума. Что показалось мне весьма забавным: ведь не я же, как сумасшедшая, собиралась бежать куда-то в ночь.

Отвечая мне, Элли продолжала лихорадочно копаться в недрах своей сумочки, что-то хватая, а потом отбрасывая.

– Вот черт! Где он? Ну, где же он? Где мой кошелек? Его здесь нет.

Она бросила взгляд на меня, словно я знала ответ. Если она обвинит меня в том, что я его стащила, я просто выйду вон.

– А ты уверена, что он был у тебя с собой, когда ты сюда приехала?

– Конечно, был. Я всегда держу его вот здесь, – заявила она, быстро протянув мне сумочку, чтобы я увидела пустой боковой карман, где она, очевидно, носила кошелек.

– Слушай, а когда ты его в последний раз держала в руках? – резонно осведомилась я.

Элли слишком разволновалась, чтобы мыслить логически.

– Не знаю. Днем, в школе у Джейка… нет, подожди-ка. Наверное, я его вынимала, когда подумала, что у двери стоят ряженые. Только это оказались не ряженые, а полиция, прибывшая сообщить мне о несчастном случае с Джо.

При воспоминании об этом кровь отхлынула от ее лица.

– Скорее всего, я забыла его в прихожей.

Она выглядела так жалко, а я не переставала думать о том, стоит ли потворствовать ее стремлению довести до конца то, что она задумала. Я потянулась к своей сумочке, расстегнула молнию и достала бумажник. Раскрыв его, вытащила оттуда двадцатифунтовую купюру.

– Ой, нет, я не могу, – проговорила Элли, не сводя глаз с банкноты, которую я ей протягивала.

– Этого хватит? Или надо еще?

Элли перестала протестовать и уверять меня, что у нее имеются другие варианты, и протянула руку за деньгами.

– Вполне хватит. Я тебе отдам…

Я пренебрежительно махнула рукой.

– Беги, купи то, что тебе приспичило купить, а потом живо возвращайся. – Я посмотрела сначала в сторону палаты Дэвида, потом Джо. – Сама знаешь, долго я за ними обоими не услежу.

Глава 10

Элли

Я несколько раз подряд нажала на кнопку вызова лифта, пока наконец не была вознаграждена тонким звонком, сигнализирующим о прибытии кабины. Двери раздвинулись, внутри не оказалось никого. Правда, это не удивило меня в столь позднее время суток. Вся больница перешла на ночной режим, и пока я шла по указателям к главному вестибюлю и выходу, я не встретила в коридорах ни души.

В вестибюле больницы располагалось несколько магазинчиков, сейчас все они были закрыты, хотя в одном из них наверняка имелось то, что мне необходимо было купить, ради чего я рванулась в ледяную декабрьскую ночь. Я была уверена, что в больничной лавке эта штуковина наверняка красовалась на одной из полок. Мне и нужно-то было всего лишь дождаться утра, пока кто-нибудь из служащих не поднимет железную дверь и не откроет магазин. Я могла бы и подождать… но совершенно не собиралась это делать.

Я выглянула на улицу, где бешеная метель колотилась в автоматические стеклянные двери, потом поплотнее запахнула пальто, подняла воротник и направилась к выходу. Двери с шипением раздвинулись и выбросили меня в декабрьскую ночь вместе с крохотным запасом теплого воздуха, который был в тот же миг проглочен ледяным ветром. Снежные хлопья горстями швыряло мне в лицо, они жгли мне раскрасневшиеся щеки, как рой жалящих насекомых.

К тому времени, когда я наконец одолела больничный двор и вышла через ворота на городскую улицу, мое пальто стало белым. Вокруг было пусто, но, к счастью, светло от оранжевых городских фонарей. Я посмотрела налево и направо, почти не видя ничего, кроме крутящихся снежных вихрей и закрытых магазинов с темными витринами. Внезапно до меня дошло, что бродить по пустынным улицам в незнакомом районе в такой час было, наверное, не самым мудрым решением. Я была уверена, что Джо – который вообще никогда на меня не сердился – сейчас бы просто взбесился, узнав, как я рискую. Ну, хорошо. Я не могла ждать, пока он отговорит меня от этого путешествия или накричит на меня (хотя трудно представить себе, что мой добродушный и сговорчивый муж вообще на такое способен). Он должен был знать, что ничего, кроме крайнего отчаяния, не могло бы заставить меня сегодня вечером отлучиться от его кровати.

Напомнить ему о хороших временах – вот что мне посоветовала медсестра. Я попробовала последовать ее совету, но, похоже, это не сработало. Из прошлого можно было бы вспомнить тысячу эпизодов, но, возможно, оглядываться назад было недостаточно? Может, воспоминания не обладали достаточной силой, чтобы вытянуть его оттуда, где он сейчас находился? А может, ему нужна была информация о чем-то очень хорошем, что ждало нас впереди? Что-то о нашем будущем. Конечно, для этого было несколько рановато, я все понимала. Я не хотела об этом думать до самого Рождества. Я даже мысленно представляла себе этот момент. Будет канун Рождества. Джейк заснет (наконец-то!), и мы останемся только вдвоем, создавая очередное воспоминание для будущего. Джо оставит грязные следы от ботинок возле камина, а я закончу раскладывать подарки под елкой, мерцающей разноцветными огоньками.

Каждый год в Рождество мы обменивались подарками перед тем, как лечь спать. И хотя многим это покажется немного странным, я уже точно знала, что именно заверну в оберточную бумагу, чтобы преподнести ему в этом году.

Магазин находился именно там, где сказала Шарлотта. Неоновая вывеска мерцала в темноте и притягивала меня к себе как магнит. Как ни странно, учитывая поздний час, я оказалась не единственной покупательницей в ярко освещенном супермаркете. Я миновала несколько человек в проходах с нагруженными покупками тележками, рассматривающих содержимое морозилок или в растерянности глядящих на выложенные на прилавках фрукты и овощи. Я не стала думать о том, кто занимается покупкой продуктов в то время, когда все остальные люди спят, а прямиком направилась в отдел личной гигиены, расположенный в самом дальнем зале.

Я сразу же нашла то, что искала. Здесь было несколько образцов – посложнее и попроще. Видимо, технология прошла долгий путь с тех пор, как я в последний раз покупала нечто подобное. Я решила не выяснять все плюсы и минусы каждого образца (что на меня совсем не похоже) или разбираться, какой из них экономичней, а выбрала цифровой вариант (потому что люблю технологичные штучки), который обещал точность до 99 % (потому что люблю определенность).

Я передала продавщице двадцатифунтовую купюру, которую мне вручила Шарлотта, и стала нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, пока она проверяла ее всеми возможными способами. Эта женщина либо от рождения была занудой, либо раньше работала в банке. В отчаянии я сжала руки в кулаки, пока она подносила мою купюру к свету, наклоняла ее то в одну сторону, то в другую, чтобы убедиться, что держит в руках не фальшивку. В конце концов я решила, что в эту ночь в магазине действительно было маловато посетителей.

Наконец, удостоверившись, что я не провожу свое свободное время, занимаясь изготовлением фальшивых денег, она вручила мне мою покупку в белом бумажном пакете. Я совершенно не помню, как вернулась в больницу. Я почти бежала сквозь снежную бурю (что было достаточно опасно, если учесть, как обледенели тротуары), но у меня абсолютно выпало из памяти, как я переходила дорогу и вообще смотрела ли я перед этим по сторонам (что было даже еще опасней).

Я вызвала лифт, но вышла на этаже, который находился под тем, где лежал Джо. Я искала дамскую комнату, которую бы не посещал персонал, как в отделении интенсивной терапии. На этом тихом этаже от лифтов расходились тускло освещенные отделения, и я скоро нашла то, что искала.

Я направилась к комнате с табличкой, изображающей стилизованный силуэт женщины, толкнула дверь и включила свет. Понимая, что веду себя как параноик, – настолько я боялась, что мне кто-то помешает, – я так и не осмелилась достать покупку из пакета, пока не заперлась в одной из кабинок. Здесь я опустила стульчак на унитаз и присела, чтобы прочитать инструкцию. Я изучила ее настолько досконально, как будто завтра мне предстояло сдавать экзамен по данной теме. Какая-то часть меня отчаянно требовала, чтобы я наконец забыла обо всем и просто пописала на эту штуку, но другая слишком уж боялась это сделать: а что я там увижу?!

И вот настал момент, когда я могла бы пересказать всю инструкцию наизусть. Я встала на ноги, достала из коробочки тест на беременность и приготовилась еще раз ждать самые длинные три минуты в своей жизни.

Шарлотта

В том, что Элли убежала в ночь, как одержимая, не было моей вины. Я не смогла бы остановить ее, даже если бы попыталась. Но это все равно не избавило меня от чувства ответственности, поскольку я выступила пособницей и сама способствовала ее побегу. Я испытывала самые разнообразные чувства к Александре Нельсон (теперь уже Тэйлор), но забота и стремление помочь в их список не входили. Тем не менее, когда она буквально сбежала из отделения, держа в кулаке деньги, которые я ей дала, я отошла в дальнюю часть палаты, встала у единственного окна, которое выходило на дорогу за больницей, и стала ждать.

Снег валил так густо, что я не была уверена, что увижу ее, когда она будет выходить с больничной территории, но все же увидела. По крайней мере, мне так показалось. Я настолько приблизилась к стеклу, что оно неприятно охладило кожу на моем лице. Да, это была она. Она стояла на тротуаре и казалась сейчас такой маленькой и ранимой, одна среди метели, что мне даже захотелось надеть пальто и побежать за ней. Но это было бы просто смешно, потому что в таком случае возле наших мужей не осталось бы никого из дежуривших.

Я стояла у окна, пока Элли не скрылась из виду. Я посмотрела на часы, запоминая время… на всякий случай… Я понятия не имела, о чем беспокоилась, но никак не могла избавиться от волнения, которое жгло мне кожу, как некое раздражающее вещество. Стоять в углу оказалось довольно зябко, из щелей в раме дуло, и я отвернулась от черного стекла.

Странно, как все происходит в этом мире. Оказывается, у всего есть свои причины. Раньше я никогда об этом не задумывалась, но потом все казалось настолько очевидным, что оставалось только удивляться, почему я вообще ставила то или другое событие под сомнение. Если бы Элли не подумала, что потеряла свою сумочку, она, наверное, не дернула бы за нее с такой силой, что из нее в этот момент что-то выпало. Если бы ее кошелек не выпал, я бы не стала давать ей деньги. Если бы я не дала ей денег, то не ощущала бы ответственности за то, что она выбежала на улицу посреди ночи. Если бы это чувство ответственности не заставило меня отойти в угол и встать именно у того окна, я бы так и не заметила продолговатый предмет за ножками стула. А если бы я не нашла кошелек Элли, тогда все пошло бы по-другому.

Я нагнулась, чтобы достать кожаный бумажник, намереваясь всего лишь поднять его с пола и не прикасаться к нему, пока Элли не вернется. Разумеется, я не собиралась ни открывать его, ни шарить в нем. Но замок оказался слабым. Или, может быть, нечто более могущественное, чем мы сами, двигало нами в ту ночь, потому что кошелек в моих руках раскрылся, как книга. В одной его части между двумя пластиковыми окошками я увидела розовые водительские права Элли и ее банковскую карточку. Все, что и можно было там увидеть.

С другой стороны, за другим пластиковым окошком, находилось то, чего там вообще не могло быть, и один только вид этого заставил всю кровь отхлынуть от моего лица. Ноги мои подкосились, и я сомневалась, что они вообще были способны выдержать вес моего тела. Я медленно опустилась на стул, не сводя глаз с фотографии, которая никак не должна была находиться в кошельке у Элли.

Пальцы у меня дрожали, когда я протянула руку и дотронулась до такого знакомого лица, спрятанного за пластмассовой защитой. Кончиками пальцев я водила по его темным волосам и чувствовала, как его ярко-голубые глаза впиваются в меня из бумажника. Я закрыла глаза, помня ощущение от прикосновения к его волосам так же, как к своим собственным. Я почувствовала, как слезы обожгли мне глаза, и лицо, которое я так давно любила, стало размытым и вдруг задрожало.

Но почему? Как такое возможно? Почему я ничего об этом не знала? Он выглядел именно так, каким я его себе всегда представляла. Я видела его перед своим мысленным взором много раз. Но я никогда не думала, я даже не представляла себе, что, когда увижу фотографию ребенка Дэвида, она окажется в кошельке Элли, а не в моем собственном.

Элли. Восемь лет назад

Мне не хотелось подвозить Макса до города. Свою задачу я намеревалась выполнить в полном одиночестве. Однако он сказал, что ему нужно купить пару вещей, прежде чем вернуться в колледж после рождественских каникул, и я просто не смогла придумать достаточно благовидного предлога, чтобы не взять его с собой.

– Так можно мне с тобой прокатиться? – спросил Макс, видя мою нерешительность. – Обещаю, что не стану надоедать тебе ценными указаниями, – продолжил он, широко улыбнувшись.

Максу очень не нравилось, как я вожу машину, а меня жутко раздражало то, что он постоянно мне об этом говорил.

– Э-э-э, ну да, конечно, – ответила я, надеясь, что он отнесет мое желание побыть в одиночестве на счет переживаний после разрыва, которые все еще не отставали от меня, словно кожа гремучей змеи, а мне не удавалось избавиться от них.

К счастью, Макс направился в противоположный конец Хай-стрит от того места, куда я хотела зайти. В аптеке была толчея, и несколько человек посмотрели в мою сторону, когда я вошла и над дверью звякнул колокольчик. Я остановилась в неуверенности и внимательно вгляделась в лица случайных покупателей, чтобы убедиться, что среди них нет знакомых. Таких не оказалось. Я взяла пластиковую корзину из стоящей у двери стопки и принялась расхаживать по проходам. Я смущенно двигалась мимо витрин с туалетными принадлежностями, оставшимися после Рождества, и мне казалось, что истинная причина моего появления здесь была написана у меня на лбу огромными красными буквами. Несколько раз пройдя мимо стенда, где стояло то, что я пришла купить, я все же нашла в себе мужество остановиться. К этому моменту у меня в корзине лежала коробочка с мамиными любимыми духами, какие-то шампуни, упаковка ватных шариков и ярко-красный лак для ногтей. Покупать все это я не собиралась.

Время поджимало, и если я не потороплюсь, то Макс, скорее всего, заглянет сюда за мной, чего мне хотелось меньше всего на свете. Я вела себя как мальчишка-подросток, собравшийся купить первую в жизни упаковку презервативов. При мысли об этом я криво улыбнулась. Подобная покупка была бы куда предпочтительнее той, которую собиралась сделать я, хотя между ними и существовала определенная связь.

Только я протянула продавщице свою дебетовую карту, как у меня над ухом раздался шепот Макса. Я вздрогнула и хрипло ахнула от неожиданности.

– Эй, да хватит, это же я, – сказал он и рассмеялся. – Ты что такая нервная?

Кажется, мои глаза на мгновение остекленели, прежде чем я ответила.

– Да так, ничего.

Продавщица протянула мне через прилавок белый аптечный бумажный пакет, и у самого его края я заметила верхушку коробки, которую только что купила. Я практически выхватила пакет у нее из рук и с хрустом завернула внутрь его кончики, таким образом надежно скрыв от глаз приятеля свои покупки.

Мы направились к моей машине. Макс с надоедливым упрямством хотел рассмотреть все товары во всех витринах, а мне хотелось лишь одного – поскорее добраться до дома. Казалось, что в пакете, который я прижимала к себе, я несла по Хай-стрит бомбу с часовым механизмом. Бомбу, способную разнести вдребезги не только мой мир, но и миры многих других людей.

За всю пятнадцатиминутную поездку домой Макс не проронил ни слова. Он ждал, пока я заеду на нашу дорожку, поставлю машину на ручник и заглушу двигатель. Я повернулась к нему, ожидая, что он откроет пассажирскую дверь и вылезет, но он не шелохнулся.

– Ну, и какая у тебя задержка?

– Я… я… Ты это о чем?

Он повернулся ко мне с выражением разочарования на лице.

– Слушай, Элли, мы в игрушки поиграем или как?

Я грустно покачала головой, с каждой секундой чувствуя все большее облегчение.

– Откуда ты?..

– Скажем так, агенты Ми-5 не скоро постучат к тебе в дверь. Из тебя бы вышла отвратительная шпионка.

Я посмотрела на него, пытаясь разглядеть на его лице хоть какие-то признаки осуждения, но ничего не заметила. Я должна была бы знать, что ничего такого не последует.

– К тому же ты чуть замешкалась, когда выхватывала у продавщицы пакет. Я увидел коробочку.

– Ты так ничего и не сказал.

– Когда ты вела машину? Да ты что, шутишь? И в лучшие-то времена, когда садишься с тобой в машину, всегда рискуешь жизнью, а если поднять эту тему… – Он всегда знал, как меня развеселить, в чем и состояло одно из главных преимуществ быть его другом. – Ты так и не ответила на мой вопрос. Какой у тебя срок?

– Ну, может, и нет никакого срока. Вполне возможно, что все это из-за стресса, – призналась я.

– Что-что?! – воскликнул мой старый друг, распахивая пассажирскую дверь. – Вот так. Я уже практически начал вязать детские башмачки, и вдруг все это совершенно зря.

Я смеялась от души, потянувшись на заднее сиденье за пакетом, содержимое которого могло предсказать мое будущее куда точнее, чем мой друг.

Макс быстро обежал машину и обнял меня за плечи.

– Ну, и когда мы проведем тест?

– Мы?

– Разумеется, – твердо сказал он, крепче прижимая меня к себе. – Что бы ни случилось, Элли, ты не станешь смотреть правде в глаза в одиночестве. А теперь пойдем и пописаем на полосочку.

Каждая из тех трех минут тянулась, словно час. По настоянию Макса тест проводить мы отправились к нему домой.

– Ты же не хочешь, чтобы твои родители вернулись как раз в тот момент, когда ты станешь ждать результата, – резонно заметил он.

– Наверное, нет. Хотя прошло лет двадцать с лишним, когда они заходили в туалет вместе со мной. – Я не могла поверить, насколько мне стало легче от осознания того, что теперь Макс узнал тайну, которая сжигала меня изнутри всю последнюю неделю. Моя бабушка всегда говорила, что «поделиться проблемой – это наполовину решить ее», и, по-моему, до этого момента я не совсем понимала, что она хотела сказать.

Когда я скрылась в ванной с прямоугольной коробочкой в руках, Макс, не теряя времени даром, провел быстрое исследование с помощью своего ноутбука. Я вернулась с небольшой полоской, осторожно положила ее на комод и стала ждать результата.

– Тут говорится, что в некоторых случаях можно получить неверный результат, – произнес Макс и покачал головой, глядя на дисплей. – Нет, так не пойдет. Нам надо знать наверняка, так или иначе. – Он захлопнул крышку ноутбука, подошел к комоду и уставился на полоску. – Пока ничего не происходит, – сообщил он.

Я сидела на краю его кровати, опустив голову и внимательно рассматривая ткань своих джинсов.

– Может, нам надо положить ее на свет или в тепло? – предложил Макс.

– По-моему, это не имеет никакого значения, – безропотно ответила я.

– Господи, как же тяжело ждать, – объявил Макс, глядя на часы. – Прошло тридцать секунд. Это все?

– Тебя это тоже зацепило, да? – спросила я, глядя, как он низко склонился над белой полоской и вглядывался в крохотное пластиковое окошко.

Он выпрямился и посмотрел на меня с легкой грустью во взгляде.

– Учитывая сложившееся положение вещей, это, похоже, единственный раз в моей жизни, когда я оказываюсь в подобной ситуации. Пожалуй, я ближе всего подошел к пониманию того, каково это – узнать, что ты станешь папой.

Вот тут я не смогла сдержаться. Я разразилась громкими всхлипывающими рыданиями, а он в два прыжка пересек комнату, сел рядом со мной и заключил меня в объятия. Он дал мне выплакаться у себя на плече, похлопывая меня по спине и нежно гладя по волосам.

– Т-ш-ш. Т-ш-ш. Ну, не плачь. Ты же еще даже не видела результата.

Я захлюпала носом, но ничего не сказала. Потому что я все знала. Я не сдавала никаких анализов, не ходила ни к врачу, ни к акушерке, но твердо знала, что внутри меня что-то менялось. Во мне зарождалась новая жизнь.

– Ой! Время вышло! – вскричал Макс, осторожно снимая меня с колен и бросаясь в другой конец комнаты. Когда он нагнулся над комодом, в его спальне воцарилась тишина, нарушаемая лишь негромким тиканьем старомодного будильника. Мой старый и самый верный друг медленно, очень медленно выпрямился и повернулся ко мне. За все те годы, что я его знала, я еще ни разу не видела у него на лице такого выражения.

– Там две синие полоски, – произнес он сдавленным голосом.

Разумеется, две.

Элли

Я не стала поворачиваться и смотреть на тест, который положила на бачок позади себя. Вместо этого я начала изучать всевозможные надписи, вырезанные ножиком на деревянной двери кабинки, словно читала захватывающий бестселлер. К тому времени, когда сто восемьдесят секунд истекли, я могла перечислить, кто из тех, кто успел посетить эту кабинку до меня, в кого был страстно влюблен.

Я встала на ноги и протянула руку за тестом. Чувства мои были противоположны тем, что я испытывала восемь лет назад. Тогда я молилась, чтобы тест оказался отрицательным. На этот раз я отчаянно желала увидеть только одно слово в маленьком сереньком окошке: беременна.

Поначалу я подумала, что неправильно рассчитала время и в окошке, в самом углу по-прежнему вижу мигающие песочные часы. Но когда я начала более пристально изучать результаты, выяснилось, что песочные часы поменялись на символическое изображение книжки.

– Что?! – громко воскликнула я в крохотной комнатке, выложенной кафелем. – Вы что, решили надо мной подшутить? Что еще за книжка? – Я еще ближе поднесла тест к глазам. Определенно, это книга. Тогда я снова схватила бумажку с инструкцией, которую, очевидно, все же изучила не досконально, потому что понятия не имела, что мог означать этот символ. Ответ я нашла за считаные секунды. Во время тестирования произошла ошибка. Ошибка? Какая еще ошибка? Как могло получиться, что я ошиблась? Для того чтобы провести этот тест, явно не требовалось незаурядных умственных способностей. Я тяжело прислонилась к двери кабинки, смяв в руке листок с инструкцией. Проведите тест еще раз на другом образце. Я сердито сверкнула глазами на облажавшееся приспособление, которое лишило меня того самого спасательного троса, который я собиралась бросить Джо.

– Нет у меня другого теста, – недовольно бросила я, чувствуя, как слезы отчаяния обжигают мне глаза. – Ни времени, ни денег нет, чтобы купить еще один.

Я прошла оставшиеся два лестничных пролета, чувствуя себя совершенно изможденной. Когда я вошла в комнату для посетителей, Шарлотта стояла ко мне спиной, и я представления не имела, какие «гром и молния» меня ожидают, пока она медленно не повернулась ко мне, держа в руке мой пропавший кошелек.

Я устала и вымоталась, и именно поэтому до меня не дошло, какие последствия могло иметь то, что произошло в следующую минуту. Я уже открыла рот, чтобы спросить, где она его нашла, или просто поблагодарить за находку, я даже не была уверена, что мне следовало говорить. Но она не предоставила мне возможности и слова сказать первой.

– Ты вообще собиралась когда-нибудь сообщить ему об этом? Или мне?

– Я… о чем ты говоришь? – тупо спросила я, хотя уже почувствовала, как глухо застучало сердце у меня в груди, словно ему захотелось очутиться где-нибудь подальше от этой комнаты. Я не могу его винить в этом, потому что все остальные части меня желали того же самого.

– Об этом, Элли. Я говорю вот об этом! – трагическим голосом объявила Шарлотта, раскрывая обе половинки моего бумажника и поворачивая его ко мне, как будто мне требовалось напоминание о том, что внутри находится фото моего сына, а его внешнее сходство с его биологическим отцом было чем-то сверхъестественным.

– Твой сын Джейк ведь от Дэвида, правда?

На какую-то долю секунды я подумала, что можно все и отрицать, но как я могла так поступить? Доказательства были очевидны. Я медленно кивнула, и в этот миг демоны, преследовавшие меня в течение последних восьми лет, наконец-то меня догнали. В голове у меня зазвучали голоса родителей, Макса и даже Джо, твердившие одно и то же: «Мы тебе говорили, что это случится».

– Когда?.. Как?.. Почему ты ничего… – Похоже, Шарлотта потеряла способность составить вразумительное предложение, и я не могла ее в этом винить. Я видела, как эмоции одна за одной проносятся по ее идеальному лицу. Гнев, боль и потом еще что-то, когда ей в голову пришла последняя страшная мысль.

– Дэвид. А он об этом знает?! Он знал?!

Я отчаянно замотала головой:

– Нет. Конечно нет. Он ничего не знает.

В ее глазах мелькнуло облегчение, но ненадолго, потому что его сразу же сменил гнев.

– Как ты могла так поступить? Как ты могла скрыть это от него? У него есть ребенок. Твой сын – это и его плоть и кровь, и все же ты все годы скрывала это от него. Ты понимаешь, что все могло бы пойти совсем по-другому?

Теперь настала моя очередь рассердиться.

– Как смеешь ты, именно ты, спрашивать меня об этом? Я прекрасно понимаю, как все могло обернуться, если бы я тогда все рассказала Дэвиду. – Моя грудь вздымалась и опускалась в гневе, и мы обе повысили голос, хотя люди в такой ситуации обычно переговариваются приглушенным шепотом. – Если бы Дэвид обо всем узнал, ты бы не стала его женой… а я не стала бы женой Джо, – с грустью добавила я.

Шарлотта посмотрела на меня так, словно собиралась мне возразить. Для нее такая перспектива была новой и невероятной, но для меня эти слова прозвучали как давно заученный старый припев, спетый уже сотню раз.

– Мы обе знаем, какой человек Дэвид. Он никогда бы не отказался сделать то, что, по его мнению, было бы правильно. Если бы я тогда рассказала ему о своей беременности, он бы вернулся ко мне. – Я произнесла это без фальшивой скромности или гордости. Не любовь, которую мы когда-то с ним делили, придавала мне уверенности в том, что я говорю чистую правду. Я просто очень хорошо его знала.

Шарлотта очень долго смотрела на меня, и я могла точно сказать, что ей очень хотелось убедить меня в том, что я неправа, что Дэвид отпустил бы меня, что он был бы готов выполнять роль отца и поддерживать своего сына на расстоянии. Но мы обе прекрасно знали Дэвида.

– После того, что произошло на «Бале снежинок», я поняла – возврата к прошлому не будет, – сказала я, ощущая нечто похожее на облегчение оттого, что печать тайны, которую я хранила столько лет, наконец взломана. – У Дэвида и меня не было второго шанса, мы уже были надломлены. Наши отношения исчерпали себя, и даже если никто из вас тогда этого не осознавал, ваши отношения, наоборот, только начинались.

Шарлотта посмотрела на меня с благодарностью. Было в ее глазах и что-то еще, и я подумала, как же они были близки друг другу даже тогда, когда Дэвид еще принадлежал мне. Казалось, она хотела чуть ли не физически стряхнуть эти воспоминания. Но она была полна решимости выяснить правду и продолжала допрашивать меня, как профессиональный следователь:

– Но в тот самый вечер ты знала, что у тебя будет ребенок?

Я отрицательно покачала головой:

– Нет, тогда еще нет. Я узнала только через несколько недель.

Шарлотта медленно опустилась на стул, словно груз откровений, паривших в комнате вокруг нас, давил на нее, заставляя покорно принять все сказанное мною.

– А Джо знает, что Джейк не его сын?

Я подумала обо всем, что сказала мне Шарлотта, и этот вопрос показался мне самым странным и даже невероятным.

– Ну, разумеется, он знает! Я бы никогда не смогла солгать ему об этом.

Я даже поморщилась от собственного лицемерия, понимая, что заслуживаю самых едких замечаний Шарлотты.

– А Дэвиду, значит, смогла, – с горечью произнесла она, и в ее словах был яд, словно капающий у нее с языка. Лицо ее изменилось, став таким грустным, что мне даже захотелось подойти к ней и утешить. – А ты знаешь, как он хочет ребенка? Ты вообще представляешь себе, как это тебя разрушает, когда ты понимаешь, что неспособна подарить ему малыша?

Тут я ничего не могла ей ответить, и если бы даже у меня и нашлись какие-то слова, я вряд ли сумела бы их выговорить, так как в горле у меня стоял огромный комок вины. Я закрыла глаза и услышала эхо старого разговора, произошедшего много лет назад.

– Элли, ты должна ему все рассказать, – настаивал тогда Макс.

– Нет, не должна.

Я низко опустила голову, и Максу пришлось сесть на корточки, чтобы заставить меня посмотреть ему в глаза.

– Элли, это неправильно. Дэвид имеет право все знать. Он захочет поступить правильно.

Тогда я подняла голову. Лицо у меня было залито слезами.

– А тебе не кажется, что я все это и сама знаю? Но это не будет правильно. Ни для него, ни для меня, ни… – тут я вспомнила, что теперь в этом уравнении присутствует еще одна личность, – … ни для ребенка.

Макс покачал головой, и я знала, что его разрывают противоречивые чувства. Он хотел поддержать меня и в то же время сказать мне, что сейчас я принимаю самое нелепое и эгоистичное решение в своей жизни.

– Неужели ты не понимаешь, что именно в этом всегда была уверена его мать – что именно так я и поступлю. Что я любым способом, даже обманом, попытаюсь заполучить его. Она навесила на меня ярлык охотницы за чужими деньгами с самой первой минуты, как только меня увидела.

– Вот черт! Да какая вообще разница, что думает его мать? Мы-то знаем, что это не так. Господи, да и Дэвид поймет, что это неправда. Он же знает тебя. Он любит тебя.

– Любил, – поправила я его, используя глагол в прошедшем времени. – Мы любили друг друга, но теперь… теперь у него есть другая, и неважно, что ты думаешь, права я или неправа, я все решу сама.

– Ты неправа, – твердо произнес Макс, и в его голосе прозвучало что-то такое, что заставило меня взглянуть ему в глаза. Я увидела в них слезы и поняла, что в этот момент люблю его еще сильнее, чем раньше. – Ты не одна. – Он крепко сжал руками мои ладони. – И никогда не останешься одна.

Шарлотта

– Миссис Уильямс?

Я вздрогнула от неожиданности. Я не слышала, как открылась дверь, и тем более даже не заметила, что в проеме стоит медсестра и зовет меня. Она бросила на меня и Элли настороженный взгляд. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Я уверена, что наш громкий разговор был слышен в коридоре.

– К нам только что прибыл кардиолог, мистер Биердсуорт. Сейчас он занимается вашим мужем. Если вы пройдете со мной, я уверена, что он захочет поговорить с вами, как только закончит обследование.

На какое-то мгновение мне захотелось сморозить глупость и сказать: «Дело в том, что у меня сейчас очень важное дело, которое я должна закончить. Может быть, я подойду к вам попозже, когда мы все решим». Естественно, ничего подобного я ей не сказала, но так многозначительно посмотрела на Элли, что, думаю, она сразу все поняла. Мой взгляд говорил: «Мы еще не закончили. Это еще далеко не все».

Меня все еще трясло, пока медсестра вела меня по коридору в небольшой, никем не занятый кабинет. Я чувствовала себя сейчас как археолог, который обнаружил нечто ужасное. Все, что мне сейчас хотелось сделать, так это засыпать свою находку землей и сделать вид, что ничего не было.

У Дэвида есть ребенок. Все эти годы, когда мы надеялись завести малыша… он уже был отцом. Просто он об этом ничего не знал. Как могла Элли так поступить с ним? Но как Дэвид отреагирует на эту новость? Достаточно ли у него сил, можно ли ему обо всем рассказать? Мне показалось, что ответ на этот вопрос я узнаю сразу после того, как консультант закончит обследование.

Шарлотта. Четыре года назад

– По-моему, нам надо обратиться к другому консультанту.

Дэвид на мгновение замер, прежде чем передать мне очередной бокал вина, который только что налил.

– Мы обращались уже к трем, – осторожно сказал он, усаживаясь рядом со мной на белый кожаный диван, на чистейшей обивке которого никогда не появятся крохотные липкие отпечатки измазанных вареньем пальчиков. Он протянул ко мне руку и нежно сжал мою ладонь, словно горькую правду его слов можно было смягчить прикосновением. – Возможно, нам пора бы наконец понять и принять то, что сказал нам каждый из них.

Я покачала головой, словно упрямый ребенок, которого я никогда не смогу зачать.

– Я тут на днях кое-что увидела в Интернете…

– Нет, Шарлотта, хватит. Пора остановиться. – Зеленовато-синие глаза Дэвида наполнились страданием. – Ты не найдешь в «Гугле» какого-то волшебного ответа на то, что проглядели врачи. По-моему, нам обоим надо смириться с тем, что здесь у нас ничего не получится, и начать искать другие варианты.

– В смысле усыновления? – Я произнесла последнее слово так, словно это являлось чем-то постыдным, словно оно воплощало собой полный провал. Я не смогла сдержаться, потому что чувства взяли верх.

– Нам только это и остается, – ответил Дэвид, осторожно взяв у меня бокал и поставив его на журнальный столик (со слишком острыми углами, о которые мог пораниться малыш). Он притянул меня к себе, положив мою голову себе на грудь рядом с сердцем. Сквозь гладкую ткань рубашки я слышала его мерное биение. – В мире так много детей, которым нужен дом и любящие родители.

– Я знаю. Но если мы выберем этот путь, то это значит, что мы в конечном итоге оставили все попытки завести собственного ребенка, и я не знаю, готова ли я на это решиться. Не знаю, смогу ли вообще решиться на это, – призналась я дрожащим голосом. От глубокого вздоха Дэвида мои волосы чуть растрепались, но он промолчал, а я продолжила: – Я просто очень ярко вижу их внутренним взором, и вижу их очень давно.

– Кого?

– Детей, которых у нас никогда не будет, – печально ответила я.

Он дал мне пару минут выплакаться, прежде чем нежно взял меня за подбородок и вплотную приблизил ко мне свое лицо.

– Нам не нужно зачинать ребенка, чтобы иметь семью. Я знаю – ты считаешь, что очень важно иметь свою биологическую копию, но на самом деле это несущественно. По крайней мере, для меня. Мне необязательно видеть маленького человечка с твоими волосами и ртом, моим носом и глазами, твоими тощими локтями и моими волосатыми ногами.

Я смигнула слезы.

– Именно такого уродливого ребенка ты только что описал, – мрачно ответила я.

Его глаза потеплели, и он улыбнулся мне.

– Да, да, такого, миссис Уильямс. И, откровенно говоря, я не думаю, что мы можем позволить себе так рисковать. – Он пытался шутками выманить меня из черной дыры, в которой я оказалась, и я это знала. Но, несмотря на легкомысленные слова, говорил он совершенно серьезно. – Не генетический шаблон делает человека родителем, это просто игра природы.

– А тебе действительно все равно, что ты бы мог получить результат этой «игры природы», если бы ты был… – мужество изменило мне в самый последний момент – … с кем-нибудь еще?

– Я никого не хочу, и мне не нужен никто, кроме тебя.

Я закрыла глаза, когда он поцеловал меня, но отчего-то мне так и не удалось избавиться от образов темноволосых и синеглазых детишек, которых нам не суждено иметь.

Элли

– Я разрешаю тебе сказать: «Я же тебе говорил!» – заявила я своему мужу, который по-прежнему лежал в коме и ничего не мог мне ответить.

Медсестра, дежурившая в палате (за что я ей весьма благодарна), проявила благоразумие и ни разу даже не посмотрела в нашу сторону, пока я разговаривала с ее единственным подопечным.

– Ты предупреждал меня. Да, это правда. Но я почему-то надеялась, что этого никогда не произойдет. – Я чуть слышно горько рассмеялась. – Я должна была понять, что все это бесполезно, да? Существует нечто такое, что напоминает мне колючую проволоку, которая связывает всех нас. Иногда кажется, что она исчезла, и мы словно освободились от нее, но если ты вздумаешь убежать куда-то очень далеко… ну, тогда она просто собьет тебя с ног и вернет на место.

Я придвинула свой стул поближе к кровати и провела пальцами по его руке. Почувствовал ли он это? Имело ли мое прикосновение такую силу где-то в неведомой мне темноте?

– Она ему все расскажет, обязательно расскажет. – Я закрыла глаза, представив себе ту боль, которая ожидала нас всех впереди. – Наверное, я все же не имею права осуждать ее. Они так близки друг к другу. Я это вижу. И она не будет хранить от него никаких секретов. – Тут улыбка смягчила выражение моего лица, и я посмотрела на него с любовью. – Точно так же, как я бы не стала ничего скрывать от тебя.

Элли. Восемь лет назад

– Ну и что сказал Джо? – спросил Макс. Телефонная линия из Америки работала на удивление чисто, не оставляя мне ни малейшего шанса сказать: «Ой, тут какие-то помехи, я тебя не слышу!» – Элли, ты ведь ему уже все рассказала, да?

– Не совсем. Ну, не в подробностях.

В голосе Макса звучали нотки недоверия и удивления.

– А какие подробности требуются для того, чтобы объяснить, что ты принесешь домой пронзительно визжащего младенца?

Я вздохнула:

– Я понимаю. Не надо было вообще столько тянуть. Надо было рассказать ему все еще до того, как я переехала.

– Правда, ты так считаешь? – На этот раз в его голосе прозвучал притворный сарказм. – Похоже, я что-то такое предлагал еще тогда. Ну-ка, погоди… Точно! А теперь серьезно, Ал, что ты будешь делать, если он попросит тебя съехать?

– Наверное, вернусь к родителям, – с грустью произнесла я.

– Я только не могу понять, почему ты так все затянула.

– Потому что я не хотела испортить наши отношения. Я не хотела ничего менять. В последнее время у нас все так хорошо идет. Днем я могу учиться, после обеда давать уроки, а по вечерам хоть до ночи практиковаться. Джо такой добродушный, и с ним можно договориться по любому вопросу. И мы прекрасно уживаемся, как будто знаем друг друга уже много лет. – И тут, как ни парадоксально, в заключение я печально добавила: – И еще я в последнее время постоянно хохочу.

– Я начинаю немножко ревновать, – пошутил Макс. – Приятно слышать, что ты счастлива и полна позитива. И я рад, что у тебя есть с кем поговорить после того, как я уехал. К твоему сведению, я тоже считаю, что Джо, похоже, отличный парень и хороший друг. Но, понимаешь ли, друзья, то есть настоящие друзья, обычно рассказывают друг другу всякую фигню. Особенно если они живут в одном доме.

– Да-да. – Я сразу поняла, куда клонит Макс.

– Вот именно. Важную фигню, я хочу сказать, ну, например… у нас молоко кончилось… Ты заплатил за электричество?.. Кстати, я уже говорила, что у меня чуть позже в этом году будет ребенок? Ну, в общем, всякие такие мелочи.

Я рассмеялась, но за его шуткой скрывался ценный совет, и я это поняла. Наступило время (оно наступило уже давно) сообщить Джо, что я не была с ним до конца откровенна.

Время для этого я выбирала с особой тщательностью. Я выждала ровно столько, чтобы у него осталось всего несколько свободных минут. Таким образом, если он сильно разозлится, ему все равно придется уехать на работу, и, возможно, до возвращения домой он успеет остыть. По утрам мы привыкли встречаться на кухне, где каждый сам себе готовил свой завтрак, и нам это было вполне удобно. Мы занимались каждый своим делом и при этом никогда не сталкивались и не вставали на пути друг у друга, ну просто как профессиональные солисты балета.

Я не сводила глаз с часов, выжидая, когда у него останется всего пять минут и полчашки чая, а потом нервно прокашлялась. Тут я пожалела о том, что сгрызла перед этим достаточно жесткий тост, потому что крошки от него еще оставались у меня в горле, как крупные песчинки. Я смыла их парой глотков апельсинового сока и поставила стакан на столешницу. Может быть, более энергично, чем требовалось.

– Джо, можно нам быстренько переговорить кое о чем, пока ты не уехал?

Он бросил взгляд на настенные часы. Я могла бы предупредить его, чтобы он не волновался – у нас оставалось целых четыре минуты и двадцать пять секунд. Времени хватало – ровно на то, что я задумала.

– Конечно, – тут же согласился Джо и чуть заметно криво улыбнулся, чтобы подбодрить меня. – Так в чем дело?

– Ну, не знаю даже, с чего начать. – Выражение его лица потеплело, пока он ждал, когда я начну разрушать наши уютные и привычные условия совместного проживания. – Ну, просто есть кое-что, о чем я должна была бы рассказать тебе еще давным-давно… даже еще до того, как переехала сюда. И я пойму – обязательно пойму, – если тебе захочется, чтобы я уехала… потому что… ну… это… на это ты точно не подписывался. Поэтому, пожалуйста, ты не волнуйся…

– Ты про ребенка, что ли?

Я быстро и часто заморгала, как сова. Сильно удивленная, ошарашенная сова.

– Да? Я угадал? – попробовал он добиться от меня ответа.

– А как ты?.. А кто тебе?.. А когда ты?..

Джо только покачивал головой при каждом моем незаконченном вопросе.

– Никто мне ничего не говорил. Я сам догадался некоторое время назад.

Я взглянула на свой плоский животик. Я носила свои привычные джинсы, хотя в последнее время стала чувствовать, что они начинают мне немного жать в талии. И все равно я не думала, что выгляжу как беременная.

– Когда ты об этом узнал?

– Еще перед тем, как ты сюда переехала, – негромко произнес он, и глаза его в этот момент переполняла доброта.

– Ты знал еще тогда? Но почему ты сразу ничего мне не сказал? Почему даже не спросил меня?

Джо небрежно пожал плечами, и я поняла, что он мог бы запросто переадресовать вопрос мне: «А ты почему ничего мне не сказала?» Я почувствовала, как на моих щеках заиграл румянец, опустила глаза и сосредоточила взгляд на потертой ткани его джинсовой рубашки. Я тут же отметила, что она еле-еле сходится на его могучей груди, обратила внимание на то, как он чуть закатал рукава у запястий, чтобы движения стали более свободными. А одна пуговица внизу висела на ниточке и грозила вот-вот оторваться. Я была готова ответить на любой вопрос, касавшийся его рубашки. Но только не насчет своей беременности и не о разорванных отношениях с Дэвидом.

– Я посчитал, что это вообще не мое дело.

Мне надо было самой догадаться, что он не стал бы вмешиваться. И все равно я чувствовала себя ужасно от того, что скрыла от него правду.

– Прости, что не сказала тебе всего сразу. Я могу съехать уже в эти выходные. И, разумеется, заплачу тебе аренду до конца месяца. – Я опустила голову и теперь просто смотрела в пол, выложенный терракотовой плиткой, поэтому не видела, как близко он подошел ко мне, пока не заметила его здоровенные рабочие ботинки прямо перед собой. Я медленно подняла глаза, а он ждал, пока наши взгляды встретятся.

– Почему ты хочешь уехать?

Я посмотрела него с огромным удивлением:

– Потому что у меня будет ребенок.

– Ну да, я это знаю. Но почему это означает, что ты должна уехать?

Время удивляться прошло. Я была окончательно озадачена. И вдруг до меня дошло. Наверное, он не до конца понял моих намерений.

– Джо, я не собираюсь отказываться от этого ребенка. Я оставлю его себе… или ее.

Джо просто кивнул в ответ.

– Ну да, я так и думал.

– А ребенок нарушит тут все наши устои. Для начала тут везде будут находиться разные детские вещи.

– У нас большой дом.

– Дети просыпаются по ночам. Довольно часто.

– А я крепко сплю.

– Они хнычут, когда голодные.

– Совсем как я.

– От них пахнет… иногда.

– И от меня… бывает.

Я покачала головой. Как-то с ним все получалось очень уж легко. Причем даже легче, чем я могла себе представить.

– От них много шума, – выдала я свой последний аргумент.

– Элли, ты играешь на фортепиано и на трубе. Это от тебя много шума. Насколько громче может быть малыш? Шум я уж как-нибудь переживу.

Мне бы рассмеяться тогда, потому что это прозвучало очень смешно. А я вместо этого расплакалась. Он не стал обнимать меня или как-то по-другому успокаивать. Он просто оторвал пару листков от рулона бумажного полотенца и передал их мне. Я вытерла глаза, как сумела, и когда посмотрела на него с благодарностью, то уже почти улыбалась.

– Гормоны, – извинилась я. – Должна еще тебя предупредить, я могу начать плакать… часто.

– А знаешь, если ты хочешь меня уговорить на что-то, то делаешь это весьма странными способами.

– Я просто хотела, чтобы ты знал, на что обрек себя в том случае, если я останусь тут.

Джо с торжественным видом кивнул.

– Хорошо. Я уяснил все то, что ты мне сказала. Можешь считать, что я предупрежден. – После этого он подошел поближе и похлопал меня по плечу, как капризного ребенка. – Но уезжать тебе не надо. – Он помолчал немного и добавил: – Я не хочу, чтобы ты уезжала.

На секунду в его глазах появилось нечто, но тут же пропало, раньше, чем я могла определить, что это было. Между нами возникла какая-то неловкость, впервые, как мне кажется, и тут он посмотрел на часы. Время, которое я отвела на наш разговор, давно закончилось.

– Мне пора идти. Мы можем продолжить беседу и вечером, но я не вижу для нас никаких препятствий, чтобы продолжать жить, как раньше.

Он уже вышел из кухни и направлялся в коридор, когда я задала свой последний и самый забавный вопрос:

– Джо, если тебе никто ничего не говорил, а я еще не выгляжу беременной, как же ты узнал?

Он остановился у двери и повернулся ко мне.

– Была не одна причина. Тебя тошнило, когда мы познакомились, потом это твое решение не возвращаться в университет, желание уехать из родительского дома. Все это вместе взятое убедило меня, что я прав. Ну и потом, появилась, так сказать, последняя улика.

– Улика? Что еще за улика?

Впервые я увидела, как он покраснел.

– Ну… э-э-э… сиськи… у тебя сиськи стали больше, – пробубнил он и поспешно бросился к двери.

Я уставилась на свою явно увеличившуюся грудь и расхохоталась. Я еще долго смеялась, даже когда услышала, как на улице под кухонным окном завелся и уехал его фургон.

Глава 11

Шарлотта

– Я не понимаю.

Мистер Биердсуорт казался уставшим. Наверное, неважно, сколько уже лет ты проработала врачом, сколько раз тебя выдергивали среди ночи из кровати, легче не становится. И даже еще сложнее передавать родственникам такие новости, которые он только что сообщил мне. На его лице читалось сострадание и терпение, и он спокойно ждал, пока я переварю полученную информацию. Но я ничуть не приблизилась к тому, чтобы принять этот ужасный диагноз. Я все еще искала варианты выхода из сложившегося положения.

– Но ведь обязательно должен быть какой-то другой вариант? А как же насчет шунтирования или установки электронного стимулятора или еще чего-то подобного? – Я в отчаянии швыряла в доктора где-то услышанные медицинские термины, при этом не вполне понимая, что означает каждый из них и как применяется в жизни. Наверное, кардиологу приходилось неоднократно сталкиваться с чем-то подобным. Надо отдать ему должное, он не стал указывать мне на то, что для принятия подобного решения требуется немного больше, чем просто десять лет подряд смотреть сериал про медиков под названием «Анатомия страсти».

– Если бы мы имели дело с болезнью сердца или, скажем, с тяжелым случаем стенокардии, тогда шунтирование могло бы стать решением проблемы. Но в случае с вашим мужем сердце само по себе слишком сильно повреждено. Даже вживление дефибриллятора в грудную клетку всего-навсего дало бы нам некоторое дополнительное время, но не стало бы исцелением. К сожалению, единственным решением может стать лишь то, о чем я вам уже сказал.

– Пересадка сердца! – Я произнесла эти слова почти шепотом, словно произносить их вслух означало бы навлечь на себя проклятье. А это было уже смешно, поскольку ситуация была такая, что страшнее и не придумать. – Но Дэвид еще очень молод. И он здоров.

– И это большие плюсы для вашего мужа. Вот почему у нас есть все основания надеяться, что в его случае результат будет удовлетворительный.

Я покачала головой, все еще стараясь осознать шокирующий диагноз.

– А если донорского органа не будет? Что тогда?

Мистер Биердсуорт ничего мне не ответил, за него многое сказали его глаза. Я почувствовала, как рыдания рвутся из моего горла, готовые вот-вот вылететь наружу. Так же молча консультант передал мне через стол коробку с салфетками.

– Но его сердце… – Тут я запнулась.

Для кардиолога сердце было просто насосом, органом, в случае Дэвида – истощенным и теряющим силы. Но для меня слова о том, что оно будет извлечено и заменено, означали, что вместе с сердцем исчезнет и вся сущность человека, которого я так любила. Как я ни старалась, я не смогла отделить одно от другого.

– Все это… все это трудно понять, просто голова кругом идет, – объяснила я сквозь слой салфеток.

– Я очень хорошо вас понимаю, – убедительно произнес доктор. – Вам придется осознать и принять очень многое. Но каждый день в нашей стране проводится около двухсот операций по пересадке органов. С точки зрения хирургии процедура эта не такая сложная, как вы думаете. Самым трудным после того, как мы определим Дэвида в качестве кандидата на операцию, будет ожидание донорского сердца.

– А он… он сам об этом знает?

Кардиолог с серьезным видом кивнул.

– Даже несмотря на то, что он очень серьезно болен, ваш муж очень ясно видит и оценивает всю ситуацию. Он напрямую спросил меня, рассматривается ли возможность трансплантации, и я не увидел причин, по которым необходимо было бы скрывать от него данную информацию.

– И как он это воспринял?

– Как любой другой, будь он на его месте, – с грустной улыбкой сообщил мистер Биердсуорт. – Очень многое надо осознать. Вам обоим.

От его участия я ощутила горький привкус слез. Я закрыла глаза и подождала, пока они уйдут. Теперь, как никогда раньше, мне нужно держать себя в руках и не расклеиваться.

– Мы уже получили результаты необходимых анализов, остальные будут готовы в самое ближайшее время. Но я настоятельно рекомендую поместить его в список срочно нуждающихся в схеме распределения, тогда это даст ему некоторые преимущества, если только отыщется донорское сердце. До того времени ему придется оставаться в больнице.

– Значит, ему нельзя вернуться домой? Совсем никак? – Даже я сама поняла, что мой голос сейчас прозвучал как у отчаявшегося ребенка.

– Боюсь, что нет, миссис Уильямс. Он сильно болен.

– Можно мне сейчас его увидеть?

– Конечно, – сказал доктор, вставая со своего места и ожидая, когда я тоже смогу встать на свои подкашивающиеся ноги.

Я почти потеряла остатки хладнокровия. Он дружеским жестом положил ладонь мне на руку и вывел меня из комнаты.

– Мне ужасно жаль, что в настоящее время я не могу вам больше ничего предложить. Но, пожалуйста, держитесь и старайтесь сохранить позитивный настрой. Очень важно поддерживать Дэвида в стабильном состоянии, как эмоционально, так и физически, а мы будем ждать.

«Пока кто-нибудь не умрет», – про себя добавила я, чувствуя, как груз его слов опускается на меня громадным валуном. Для Дэвида борьба теперь будет заключаться в том, чтобы держаться за жизнь, пока кто-то другой ее не потеряет.

Мне потребовалось немного времени, чтобы успокоиться, прежде чем я открыла дверь в его палату. На пороге я еще пару раз глубоко вдохнула и выдохнула, как дайвер, которому предстояло нырнуть глубоко в темные незнакомые воды. Я надела свою привычную маску игрока и распахнула дверь. Дэвид не спал, глаза его были устремлены на дверь, словно в ожидании. Он ждал меня.

Я поколебалась всего секунду, увидев его грустный взгляд, словно он извинялся передо мной, и быстро миновала разделяющее нас пространство. Его губы были такими знакомыми, но в поцелуе уже не чувствовалось прежней силы и энергии. Я осторожно выпрямилась и села как можно ближе к нему, при этом очень осторожно, чтобы не задеть многочисленные трубки и провода, с помощью которых в его организм поступала дополнительная порция кислорода.

– Как у тебя идут дела с тем привлекательным милым доктором? – хрипло произнес он, поддразнивая меня.

Как всегда, я мгновенно подхватила его шутливую манеру и, сделав обиженное лицо, наморщила нос и заявила:

– Я променяла его на старшего консультанта.

– Да ты что! А это мудрый шаг? Кажется, он для тебя староват…

– А я люблю старичков. Они не так быстро убегают, когда их догоняешь.

Дэвид хотел рассмеяться, но при этом чуть не задохнулся, и вся аппаратура мгновенно среагировала на это: показатели на графиках взлетели вверх, машины тревожно запищали, а дежурная сестра у его кровати осуждающе нахмурилась, глядя на меня.

Это сразу же отрезвило нас обоих.

– Прости, Шарлотка. Не так все должно было получиться.

– Ну, что есть, то и есть, – с грустью констатировала я. Потом взяла его руку и нагнулась, чтобы перецеловать костяшки его пальцев. – Но если ты продолжишь меня вот так пугать, тогда предупреждаю – я с тобой разведусь.

Медсестра с ужасом посмотрела на меня, а Дэвид лишь слабо улыбнулся.

– Не получится. «Пока смерть не разлучит нас», помнишь? Только вот я не думал, что этот пункт нашей сделки начну выполнять слишком рано.

И тут меня охватила ярость. Не на него, а на жизнь, на судьбу или на что-то другое, что лишало его сил сражаться.

– Даже не смей мне говорить ничего подобного. Никто тут никого не бросает.

Прекрасные глаза Дэвида наполнились болью, но не от того, что он сейчас испытывал сам, а из-за того, как тяжело это все отразилось на мне.

– Я просто хочу, чтобы с тобой все было в порядке, Шарлотта. Неважно, что потом случится.

– А ничего и не случится, – упрямо отрезала я. – Ты будешь оставаться здесь, пока для тебя не найдется новое сердце. Хорошее, здоровое сердце. А потом, примерно ближайшие шестьдесят лет, сможешь спокойно просить прощения за то, что так сильно меня напугал. – Я обхватила его ладонь руками. – Это временное явление, это препятствие, которое мы должны преодолеть и двигаться дальше. Я ничего больше не хочу слышать о смерти или о том, что придется расстаться. За тобой еще остается поездка в Нью-Йорк, и я собираюсь рано или поздно потребовать ее.

Дэвид помотал головой, его густые темные волосы как-то странно скрипнули по накрахмаленной наволочке.

– Значит, ты знала, да? Надо было это предусмотреть и не делать никаких секретов.

Я попыталась улыбнуться, но до моих глаз улыбка так и не добралась.

– Хорошо, – продолжал Дэвид, обещая то, чего сам уже никак не мог контролировать. – Тогда больше никакого умирания. Я тебе обещаю. И никакого путешествия к свету.

– А как это все было? – нерешительно спросила я, боясь услышать – даже в шутливой форме, – насколько близка я была к тому, чтобы потерять его навсегда.

– Нет, дорогая, все было совсем не так. Никакого света я не видел, туннеля тоже. Только темноту.

– Ты меня разочаровываешь, – сказала я, пытаясь поддержать его несерьезный тон, правда, у меня это не получилось. – Я-то всегда представляла себе, что там меня будет ждать приветственная комиссия, в которую войдут все те, кого я любила и о ком заботилась.

Взгляд Дэвида потеплел.

– Все те, кого я любил и о ком заботился в своей жизни, находятся здесь, в этой больнице, – с нежностью произнес он.

В его словах оказалось больше правды, чем он мог предполагать, и чувство вины за то, что я сейчас скрывала от него, с почти физической болью ударило по мне. Эта боль сразу же отразилась на моем лице, и он это заметил. Впрочем, я знала, что он обязательно заметит.

– Шарлотта, что случилось? Что не так?

Я набрала в легкие побольше воздуха, внутренне страшась того, что сейчас ему сообщу, и одновременно понимая, что иначе поступить я не смогу. Времена тайн и секретов прошли.

– Дэвид… Я должна тебе кое-что рассказать…

Элли

Из вращающихся дверей они появились одновременно, плечом к плечу, словно сейчас им требовался этот физический контакт, чтобы легче перенести все случившееся. Меня не было всего несколько минут, я спустилась по лестнице на один этаж, где заметила автомат, продающий различные напитки. На обратном пути я увидела в коридоре родителей Джо, стоявших у входа в отделение и выглядевших как контуженые, но все же уцелевшие жертвы взрыва. Они казались какими-то потерянными, испуганными и затравленными, к тому же гораздо старше, чем когда я видела их в последний раз. Я бросилась к ним бегом, и от звука моих шагов на больничном линолеуме они сразу обернулись.

– Элли! – воскликнул Фрэнк. Голос его сильно дрожал, чего я никогда раньше не слышала.

Я обеими руками обняла сразу их двоих, как единое целое, моих свекра и свекровь, а они прильнули ко мне. Еще прежде, чем я разомкнула объятия, я уже поняла, что Кэй плачет. Я почувствовала это по ее трясущимся согнутым плечам. Бо́льшую часть своей жизни она провела в убеждении, что любимого ею человека обязательно постигнет страшная участь. Но никакого удовлетворения от того, что предчувствия ее не обманули, она, конечно же, не испытывала.

– Ну, успокойся, – потребовал отец Джо и свободной рукой извлек из кармана идеально накрахмаленный носовой платок.

Только тогда я обратила внимание на то, что они держатся за руки (что было совершенно для них не характерно), и притом так сильно, что костяшки их пальцев побелели.

– Я не ожидала, что вы приедете так быстро, – сказала я, обращаясь непосредственно к Фрэнку и таким образом давая Кэй возможность вытереть слезы, которые уже успели проложить крошечные дорожки на ее напудренном и чуть подрумяненном лице.

– Этот шофер, которого ты нам прислала, – настоящий знаток своего дела. Это он сократил время поездки и мчался всю дорогу через вьюгу по сугробам, как будто и не замечая их. Я бы сам так скоро сюда не добрался.

Я мысленно поблагодарила Макса, который сейчас находился уже где-то над Атлантическим океаном на пути ко мне. Крохотные фрагменты моего мира начали складываться вместе, как головоломка. Хотя самого большого и важного фрагмента по-прежнему не хватало.

– Ну, как он? Как наш мальчик? – возбужденно спросила Кэй.

– Боюсь, никаких изменений пока нет. Он до сих пор не пришел в себя.

Кэй тихо застонала. Мой взволнованный взгляд не остался незамеченным, и я уже подумывала о том, не стоит ли слегка приуменьшить опасность состояния Джо. Но тут же увидела мрачную решимость на лице свекра, совсем не сочетавшуюся с удивительным сиянием его глаз. Я ощутила прилив самой настоящей паники. Это были пожилые люди, и оба совсем недавно не слишком хорошо себя чувствовали. Если честно, я вообще не была уверена, перенесут ли они все случившееся.

– Я хочу его увидеть, – заявила Кэй. – Как ты считаешь, нам разрешат пройти к нему?

– Конечно, разрешат, – убедила ее я, обнимая за плечи и прижимая к себе.

Кэй всегда была миниатюрной женщиной, – но когда она успела стать настолько хрупкой? Мне показалось, что я сжимаю в руках груду костей, связанных вместе и удерживаемых только толстой шерстяной тканью ее зимнего пальто.

Я повела их к палате Джо.

– Должна сразу предупредить вас, что он подсоединен к огромному количеству разных аппаратов.

Глаза Кэй округлились от ужаса. Я поцеловала ее в щеку, ощутив все тот же аромат ландыша, которым она душилась с тех пор, как мы познакомились.

– Лично я постоянно напоминаю себе, что каждая страшная машина используется для того, чтобы помочь ему, – прошептала я прямо в ее короткие седые кудряшки. – Врачи делают для него все возможное. Он получает лучшее медицинское обслуживание, какое только бывает.

Кэй быстро закивала, видимо не доверяя своему голосу, который снова мог задрожать, а Фрэнк заговорил, правда, с несвойственными ему сердитыми нотками:

– Это правильно. Так и должно быть. Именно это нам и надо было услышать.

Хотя я и пыталась подготовить их, думаю, мои слова так и не смогли пробиться сквозь ядовитые клубы паники, которые окутали их в ту же минуту, когда я позвонила им несколькими часами раньше. Смогут ли они справиться? Смогут ли пережить все то, что им предстояло увидеть за дверью? Смог ли бы любой другой родитель выдержать нечто подобное? Единственное, что могло быть хуже ситуации с Джо, попавшим в больницу, – это только если бы на его месте вдруг очутился Джейк.

Но вот дверь в палату Джо распахнулась, и я стала свидетелем их реакции. Я почувствовала ее, когда она, как взрывная волна, прошла через все пространство комнаты. Они подались назад и инстинктивно вцепились друг в друга. На их лицах одновременно отразились страх и отчаяние.

Как ни странно, первой пришла в себя Кэй.

– Ох, Джо! – выдохнула она, и выражение ее лица смягчилось. Еще пару секунд она колебалась, поэтому я взяла ее за руку, и мы вместе подошли к кровати Джо: одна женщина, которая любила его с того момента, когда он вошел в этот мир, и другая, полюбившая его, когда он вошел в ее собственный мир.

Кэй протянула руку к его ладони, точно так же, как делала это тысячи раз, когда он был маленьким мальчиком, когда боялся чего-то, или попадал в беду, или просто был растерян. В эту страшную ночь все это слилось воедино. Я заметила блеск в ее глазах, свидетельствовавший о силе и решимости, когда она смотрела на своего единственного ребенка. Внутри этой женщины существовал некий стержень, основа из железа. Это именно она воспитала моего любимого мужчину, а я почему-то раньше не могла оценить этого по достоинству. Свободной рукой она поправила идеально разостланное одеяло, аккуратно подтянув его, разгладила единственную и едва заметную складочку на его подушке. Ее ладонь замерла у изголовья, потом она нежно погладила его густые светлые волосы. Мне показалось, что три десятилетия просто растворились и я стала свидетельницей обязательного вечернего ритуала, который запоминается навсегда. Меня неожиданно наполнило желание точно так же погладить по голове своего сына. Джо и Джейк были моими волшебными талисманами, до которых всегда хотелось дотронуться. Ведь без них я бы потерялась в этой жизни, осталась бы совсем одна, брошенная на произвол судьбы.

Стоя возле ножки металлической больничной койки, я слышала, как Фрэнк несколько раз кашлянул, а потом негромко засопел.

– Тебе известно… тебе известно, Элли, что именно произошло? Как так получилось, что он оказался в воде?

Я с грустью кивнула.

– Один мальчик попал в беду. Джо спас его, а потом вернулся, чтобы спасти его собаку.

Фрэнк только покачал головой, на его лице отобразилось смешанное чувство гордости за своего сына и полного отчаяния. Он протянул руку и неловко похлопал Джо по ноге, накрытой тканым больничным одеялом.

– Ох, сынок. – Когда он оглянулся на меня, я увидела, что он плачет. – Я так и знал, нечто подобное должно было произойти. Он всегда был храбрым и всегда думал о других. Я предполагал, что он рванется на помощь тому, кто оказался в беде.

– А по-другому он и не умеет, – с гордостью произнесла я. – Вы отлично воспитали его. Вы оба.

Родители Джо переглянулись, и мне вдруг почудилось, что я вторгаюсь в нечто такое, что принадлежало только им троим.

– Послушайте, тут существует правило, что у постели больного может находиться одновременно не более двух человек. Почему бы вам вдвоем не побыть немного с Джо, а я подожду вас в комнате для посетителей, это рядом, чуть дальше по коридору.

Не думаю, что кто-то из них услышал, как я вышла из палаты. У дверей я обернулась и увидела, что Фрэнк стоит возле своей жены, обняв ее одной рукой за плечи, и они вместе пристально смотрят на человека, который для них дороже всего на этом свете, и молча изо всех сил желают, чтобы он вернулся к ним.

Шарлотта

Я увидела, как Элли заходит в палату к своему мужу вместе с пожилой парой – скорее всего, родителями Джо. Много лет назад я видела фотографии ее семьи, и на ее родителей они не походили. На мгновение я даже позавидовала ей, потому что у них сохранились крепкие семейные узы и она всегда могла получить поддержку от родных. Я подумала, что в течение суток здесь появится Вероника и, без сомнения, начнет тщательно перепроверять все, что врачи делали для Дэвида, и эта мысль не принесла мне ни малейшего облегчения и, разумеется, не добавила душевного спокойствия. Но даже упрямая миссис Уильямс не могла бы улучшить состояние своего сына. А выздоровеет ли Дэвид или нет, сейчас зависело от сил куда более могущественных, чем моя свекровь, хотя, конечно, сама она вряд ли смогла бы с этим смириться.

Я не ожидала, что Элли вернется в комнату ожидания. По ее взгляду, как только она открыла дверь, я сразу же поняла, что она тоже удивилась моему присутствию.

– Я… я думала, что ты на консультации у кардиолога.

Элли выглядела усталой, изможденной до предела. Ночь оказалась долгой и тяжелой. Уверена, что сама я выглядела сейчас не лучше. Я посмотрела на часы. Скоро рассветет. И тогда больница плавно переключится на дневной режим. Уборщицы покатят свои тележки со швабрами, работники столовой начнут разносить пациентам завтраки. Врачи и медсестры придут на работу, беспечно обсуждая по дороге вчерашние телепередачи, предстоящие праздники и последние сплетни о знаменитостях. Но мы с Элли по-прежнему останемся в совершенно ином мире. В мире, где нормой были каталки, кислородные маски и аппаратура, поддерживающая жизнедеятельность больного. В мире, где мужья, которые, в общем-то, должны были стареть, седея рядом с вами, вдруг оказались на грани жизни и смерти. В мире, где различия между друзьями и врагами внезапно размылись и исчезли.

– Все правильно, так и было, а потом я пошла к Дэвиду.

Элли секунду помолчала, в глазах ее промелькнула тревога, когда она негромко спросила:

– Как он?

Она имела право интересоваться, и не только из-за той связи, которая отныне соединит ее с моим мужем на всю оставшуюся жизнь.

– Ему нужна операция, – сказала я. Пока что это была вся информация, которой я на данный момент готова была с ней поделиться. Сейчас в ее руках и без того было гораздо больше, чем оставалось мне.

– Ах, вот как. Ее сделают сегодня?

– Нет, только тогда, когда нам очень повезет, – с горечью произнесла я, сама удивившись такому ответу, и сразу же отвернулась, чтобы скрыть смущение. Только сейчас я поняла, что ошибалась, считая, будто знаю про себя буквально все. Оказывается, это совсем не так. И неожиданная смерть незнакомого человека сможет наполнить меня надеждой, а вовсе не печалью.

Повисла долгая пауза. Я подумала, сколько еще мы обе будем ходить вокруг да около этой темы, которая так и повисла в воздухе.

– Ты ему уже рассказала, да? – Это было, скорее, вполне логичное утверждение, а не вопрос.

Я хотела рассердиться, у меня были все основания рассердиться, но уже не хватало сил на подобные эмоции.

– Про твоего мальчика? Про Джейка? Нет, не стала.

Лицо у Элли приняло такое выражение, как будто для нее наступили все праздники мира одновременно.

– И ты не будешь ему ничего говорить?

Я глубоко вздохнула и отрицательно покачала головой.

– Нет. Не буду. – Я помолчала и встретилась с ней взглядом. – Ты сама расскажешь.

Если у нее еще и оставался какой-то румянец на щеках после тяжелой ночи, он мгновенно исчез.

– Но только не сейчас. Он еще слишком слаб. Я не хочу, чтобы он узнал что-то про своего ребенка до операции.

В ее глазах читался вызов, когда я произнесла слова «про своего ребенка», но вместе с тем она была рада и тому, что у нее имелось некоторое время, некая отсрочка перед предстоящим разговором.

– Значит, ты не сказала ему и о том, что мы обе дежурили в больнице всю ночь? – осторожно поинтересовалась Элли, и в глазах ее заблестела надежда. Впрочем, ненадолго.

– Сказала. Он знает, что ты здесь.

Я закрыла глаза на секунду, которая показалась мне очень длинной, вспоминая выражение Дэвида в тот миг, когда я сообщила ему невероятную, непостижимую новость. О том, что его бывшая подружка эту ночь провела именно в этой больнице. И только когда я осторожно ступила в наше прошлое, я полностью осознала, что связь, объединяющая его и ее, никуда не делась. Она словно выросла из земли и свалила меня с ног, как натянутая кем-то веревка.

Элли

Слово «нервничала» даже близко не описывало моего состояния. Даже «перепуганная насмерть» вряд ли могло подойти. Я ощущала нечто другое, когда стояла у дверей в палату Дэвида, сжав руку в кулак и готовясь постучаться, чтобы потом решительно войти прямо в собственное прошлое.

Конечно, я могла бы просто сказать: «Нет». Я могла бы сообщить Шарлотте, что у меня нет ни малейшего желания снова увидеть Дэвида, а уж тем более разговаривать с ним, но в таком случае я солгала бы не только ей, но и самой себе.

Я все еще не до конца уверена, правильно ли поняла ее, когда она пояснила свою мысль.

– Если только Джо не переведут в другое отделение, рано или поздно Дэвид увидит тебя здесь, это неизбежно. Я просто хочу быть уверена в том, что эта встреча никоим образом не расстроит его и тем более не шокирует.

– Значит, ты хочешь сказать, что просто стараешься справиться с ситуацией? – спросила я.

Казалось, Шарлотту удивляло, что я вообще видела в этом какие-то странности. Впрочем, вся ситуация, по моему мнению, была даже более чем странной. Но хотелось ли бы мне самой увидеть у постели Джо какую-нибудь его бывшую девушку? Нет, конечно же нет. Если только это могло бы ему каким-то образом помочь… Если бы такая возможность существовала, я бы пригласила самого дьявола посидеть у его кровати.

– Кардиолог сказал, что очень важно поддерживать стабильное состояние Дэвида. Поэтому я пытаюсь сделать все возможное, чтобы у Дэвида не было… неожиданных встреч и всяких сюрпризов, пока он еще не окреп настолько, чтобы справиться с ними самостоятельно.

Она практически незаметно поменяла слово «неприятных» на «неожиданных», и я решила пропустить эту мелочь мимо ушей.

– Только помни, что о Джейке даже упоминать нельзя. Пока еще нельзя, – предупредила она меня.

Ну, с этим я не могла не согласиться целиком и полностью.

– Входите. – Это был голос медсестры, отчего я на секунду застыла на месте.

Моя вспотевшая ладонь соскользнула с дверной ручки, когда я поворачивала ее, но наконец дверь распахнулась, и я вошла в палату. Первым положительным моментом стало то, что Дэвид сейчас выглядел значительно лучше, чем тогда, когда я впервые увидела его в этой больнице.

Впрочем, тогда ему делали искусственное дыхание и проводили закрытый массаж сердца, поэтому делать какие-либо выводы, наверное, не стоило.

Ноги мои отказывались мне повиноваться. Я остановилась возле двери, чтобы в случае необходимости повернуться и быстро убежать. Наверное, поэтому так и не убрала ладонь с дверной ручки.

– Элли.

Одно слово, всего одно слово, и годы исчезли. Рука моя соскользнула вниз, и я направилась к кровати.

– Я представлял себе этот момент сотни раз за прошедшие годы… Мне казалось, что я продумал любой возможный сценарий… но и представить себе не мог, что все произойдет именно так.

Внезапно мои глаза наполнились слезами, потому что он повторял мои собственные слова.

– Ты выглядишь точно так же, – чуть слышно добавил он, и его голос сейчас показался мне жалкой пародией на тот, который я так хорошо знала.

Я еле заметно улыбнулась, но не стала говорить того, о чем сейчас подумала, а именно: «А ты выглядишь, как Джейк, маленький мальчик, о котором ты ничего не знаешь».

– Как ты себя чувствуешь, Дэвид?

– Бывало и получше, должен заметить. – Он кивнул на стоящий рядом с кроватью стул. – Присядешь? – спросил он, и голос его при этом звучал настолько измученно, что медсестра вынуждена была оторваться от своего занятия и вернуться к своему подопечному, чтобы внимательно изучить показания приборов, к которым был подсоединен Дэвид.

– Вы должны помнить, что вам нельзя напрягаться, мистер Уильямс, – предупредила она.

Я быстро опустилась на стул, чувствуя направленные на меня упреки сестры. Мне не хотелось стать причиной ухудшения состояния его здоровья.

– Ну, тогда только на минуточку, – уточнила я. – Я не могу оставаться тут долго, мне нужно возвращаться…

– К своему мужу, – закончил за меня Дэвид. – Джо, так его зовут, верно?

Мне показалось очень странно услышать его имя из уст Дэвида.

– Да, Джо, – ответила я, одновременно осознавая, что и голос, и выражение моего лица изменились, стали мягче, когда мы заговорили о нем. Это не было связано только с нынешней ситуацией. Так было всегда, насколько я помню.

Я увидела на лице Дэвида удивление. Он узнал это выражение, и уже через секунду до меня дошло, что, наверное, именно так я выглядела когда-то, когда говорила о нем самом.

– Насколько я понимаю, он у тебя настоящий герой. Медсестры всю ночь только о нем и говорили.

Когда я услышала, что он говорит о Джо, пусть даже и с восхищением, я сразу же ощутила какое-то непонятное беспокойство, и мне захотелось занять оборонительную позицию. Начиналось некое перехлестывание прошлого и настоящего, и как справиться с ним, я не знала. Наверное, именно по этой причине люди, как правило, теряют контакт с теми, кто был их первой любовью. Во мне начинали бороться волнующие противоречивые чувства, и это ощущение никак не проходило. Я понимала, насколько опасно было позволить втянуть себя в подобную игру.

– Как идет его выздоровление? Есть прогресс? – поинтересовался Дэвид, и я увидела в его глазах искреннюю озабоченность.

Я быстро отвела взгляд, как делают после того, как посмотрели на солнце. Глаза оставались единственным, что не изменялось в его лице и продолжало излучать энергию. Пока что болезнь не успела затронуть их, и я инстинктивно почувствовала опасность, позволив себе еще раз заглянуть в них.

– Я не знаю, – с грустью ответила я. – Пока ничего не известно. Все, кажется, ждут… чего-то. Никто мне пока ничего не говорит.

– Как жаль, – сказал он, и его слова снова прозвучали так, будто он произнес их от души.

Дэвид замолчал на пару секунд, ожидая, пока сестра, пообещавшая скоро вернуться, выйдет из палаты, и только после этого спросил:

– Он хороший муж? Хорошо к тебе относится?

Ну, теперь, по крайней мере, я могла ответить.

– Да. Он самый лучший. Он просто чудесный.

Дэвид надолго закрыл глаза, и через какое-то время я заволновалась – не заснул ли он неожиданно прямо во время нашей беседы. Когда он снова открыл их, я заметила нежность в его взгляде.

– Это хорошо. Я рад. Я рад, что ты счастлива. Ты заслуживаешь этого.

Я принялась нервно сплетать пальцы и бессознательно вертеть обручальное кольцо, словно с его помощью смогла создать ощущение, будто Джо и впрямь находится сейчас рядом с нами, в этой палате. Как бы ни был болен Дэвид, он остался таким же наблюдательным. Он нежно улыбнулся, глядя на мои руки, которые я усилием воли старалась держать неподвижными.

– У вас есть дети? – как бы между прочим поинтересовался он.

Хорошо, что это не я сейчас была присоединена к мониторам, следящим за деятельностью сердца, иначе их графики начали бы зашкаливать.

– Всего один. Маленький мальчик.

Дэвид рассеянно кивнул, и тогда я поняла, что Шарлотта, бесспорно, ничего ему не стала рассказывать. Я надеялась только, что Джейк, который считал себя слишком взрослым, чтобы называться «маленьким», простил бы меня за такие слова, из-за которых мог показаться намного младше, чем был на самом деле.

Мы молчали, и каждый из нас пытался найти какую-нибудь безопасную тропу, чтобы не взорваться на минном поле тем, о которых мы пока еще не говорили. Дэвид решил сделать шаг первым.

– Как же давно я тебя не видел, наверное, это было…

– С самого вечера бала, – закончила я.

Он кивнул.

– Ты и Шарлотта… А сегодня все прошло нормально, когда вы встретились?

– Ну, на этот раз я не стала ее бить, если ты об этом хотел спросить.

Он на секунду замер, услышав мой ответ, а потом начал смеяться. Показатели на его мониторах изменились от слабых зигзагов до чего-то невообразимого, напоминавшего зазубренные горные вершины. Я бросила взгляд в сторону закрытой двери, ожидая, что в любой момент в нее ворвется целая команда медиков, и, ни о чем не думая, схватила его руку.

– С тобой все в порядке? – спросила я, переводя взгляд на мониторы, показания которых все равно не могла понять, потом снова посмотрела на него. Он хохотал так самозабвенно, что из уголка его глаза вытекла слеза. Мне захотелось потянуться и вытереть ее, и это желание было настолько нестерпимым, что я испугалась.

Я почувствовала, как он сжал пальцы вокруг моей ладони, и это так отличалось от того, как то же самое проделывал Джо, что я ощутила, будто внутри меня возникло какое-то рвущее душу противоречие, раскол. Прошлому и настоящему не стоило находиться в одном месте. И все же именно так и было.

– Я люблю ее, понимаешь? Я очень люблю ее. – Это было не извинение, Дэвиду не нужно было передо мной извиняться.

– Я знаю. Я это вижу. Может быть, я увидела это даже раньше, чем ты сам все понял.

Его улыбка стала немного натянутой.

– Она боится тебя, понимаешь? Она хочет казаться крутой, но за этой внешностью кроется страх. Она боится, что у меня до сих пор остались чувства к тебе.

Вот оно, началось. В этот момент вопрос «А они остались?» сам собой рвался наружу. Но я не собиралась задавать его. Я не могла и не хотела это делать.

– Может быть, тебе покажется диким, если я попрошу тебя присматривать за ней, если… если со мной что-то случится?

– Да, пожалуй. – Я была немало удивлена тем, что он попросит меня о таком. – Я уверена, что для этого у вас обоих есть родственники и друзья. Думаю, я стала бы последним человеком на свете, к которому Шарлотта захотела бы обратиться за помощью.

– Родственники у нее такие же приветливые и радушные, как мои собственные, – объяснил Дэвид. – Единственный человек, с которым она общается, – мой брат, но теперь он живет в Австралии. Что касается друзей, то… давай скажем так: у нас полным-полно знакомых.

Я не испытывала симпатию к Шарлотте и потому не знала, как реагировать на его просьбу. К тому же ее ситуация серьезно отличалась от моей собственной. Вместо ответа я просто сменила тему разговора.

– Кроме того, ты же скоро отсюда уйдешь, верно? Шарлотта сказала, что тебе предстоит операция.

В глазах Дэвида промелькнуло нечто такое, что сразу же насторожило меня. Пару секунд я не могла определить, что это было, но оно сильно напоминало поражение.

– Возможно. Этого никто не знает. Ничего еще не известно. Нам остается только ждать. – Он встретил мой взгляд, и на этот раз я не отвернулась. – Как забавно получается. Я-то всегда думал, что это именно ты разбила мне сердце, а получается, что я сам немало сделал для того, чтобы все так и вышло.

– Простите, миссис Уильямс, я собираюсь попросить вас… – Медсестра, та самая, которая ухаживала за Джо этой ночью, смутилась и замолчала, войдя в палату и увидев, что я держу за руку единственного другого пациента в их отделении. Того самого, который не был моим мужем.

– Ой, простите, – растерянно произнесла она, глядя на наши руки, а потом перевела взгляд в коридор, туда, где находилась палата Джо. Она так смутилась, обнаружив у кровати Дэвида совсем не ту женщину, которую ожидала увидеть, что все последовавшие слова были адресованы уже планшету, который она держала в руках. – Доктор Биердсуорт велел нам подготовить мистера Уильямса к дальнейшим процедурам, поэтому, боюсь, мне придется попросить вас сейчас попрощаться и выйти отсюда. – Она попятилась к двери, все еще не понимая, что происходит.

Дэвид улыбнулся.

– Могу поспорить, она сейчас со всех ног летит по коридору, чтобы посмотреть, не сидит ли Шарлотта рядом с Джо и не держит ли его за руку.

Мне хотелось рассмеяться, а еще больше расплакаться. Может быть, оттого, что сестра велела мне попрощаться с Дэвидом. Возможно, от мысли, что мы с ним уже попрощались много лет назад.

– Выздоравливай, – сказала я, вставая и сжимая его ладонь в последний раз, а потом опуская ее на матрас.

– Я попробую, – убедительно произнес Дэвид.

– Не умирай. – Я попыталась заставить его улыбнуться, прибегнув к черному юмору, но тут же все испортила, потому что голос у меня прозвучал так, будто я вот-вот разрыдаюсь.

– Я буду делать все возможное. чтобы этого не произошло, – обещал он. – А ты позаботься о Шарлотте, – снова попросил он, когда я уже выходила в коридор.

Я обернулась в последний раз и тихо ответила его же словами:

– Я попробую.

Телефон завибрировал у меня в кармане, когда я уже шагала по коридору. Заглянув через стекло в палату Джо, я увидела, что его родители все еще сидели с ним, поэтому достала телефон и направилась к лестнице, чтобы там поговорить. На экране высветилось слово «Дом».

– Джейк, милый, это ты? – спросила я испуганно, поскольку, взглянув на настенные часы, увидела, что было всего лишь начало седьмого утра. Элис не стала бы звонить так рано, если только не случилось чего-то непредвиденного. А вот Джейк мог.

– Нет, Элли, это мама, – спокойно и уверенно ответила моя мать.

Ее присутствие в нашем доме в столь ранний час смутило меня. Ну, разве что Элис срочно ее вызвала ввиду необходимости.

– Как там Джейк? С ним все в порядке? У вас ничего не случилось?

– Все хорошо, – умиротворяюще произнесла мама, и ее ровный, такой родной голос чуть не расколол меня пополам, чего я так боялась всю ночь.

Я и не сознавала до этого момента, как мне ее не хватало, как сильно она была мне нужна.

– Я не могла заснуть. Ну, и не только я, твой отец тоже, – добавила она, и я обратила внимание на то, что ее слова прозвучали как-то хрипло. – В конце концов мы отчаялись заснуть, а потому просто сели в машину и приехали к тебе. Я отправила твою милую соседку домой, чтобы она выспалась. Несчастная женщина провела всю ночь, сидя на стуле возле комнаты Джейка на тот случай, если он вдруг проснется и она ему понадобится.

Это было так похоже на Элис, что мои губы тут же изогнулись в благодарной улыбке.

– Ну, а теперь рассказывай, дорогая. Какие новости у Джо?

– Никаких, – грустно отозвалась я. – Никаких изменений до сих пор нет.

– Господи, – выдохнула мама, поднимая во мне тревогу одним только своим замечанием. Внезапно она перестала быть матерью на другом конце телефонной линии и снова стала опытной медсестрой, которая много лет проработала в отделении интенсивной терапии.

– Это очень плохо, да? – взволнованно спросила я. – Они не делятся со мной никакой информацией. Они только продолжают чего-то ждать и говорят, что требуется время. Но они же явно мне что-то недоговаривают, вот только что? Мам, ты сама должна мне все сказать.

– Элли, успокойся. Врачи тебе скажут намного больше, чем я. Мне ведь вообще ничего не известно о состоянии Джо, а в реанимации я не работала уже много лет. Только не впадай сейчас в панику.

Этот добрый совет опоздал часов на двенадцать.

– Джейк еще не проснулся? Как он там? Он спрашивал про Джо? Как ты считаешь, что мы должны ему сказать? Вы могли бы с папой остаться там сегодня, потому что сегодня, как мне кажется, ему лучше в школу не ходить? – Слова так и вылетали у меня изо рта, как валуны при камнепаде. Если даже я сама слышала напряжение и тревогу в своем голосе, то мама и подавно.

– Элли, вдохни поглубже и успокойся.

Я попыталась последовать ее инструкции, вот только слишком долго сдерживалась. Мой страх напоминал лошадь, которую держали на привязи, и теперь, освободившись, она совсем не собиралась снова дать надеть на себя узду.

– С Джейком все в порядке. Он сейчас с твоим отцом, они готовят тосты перед поездкой.

– Поездкой? А куда вы отправляетесь?

– Мы поедем в больницу. Джейк очень волнуется, и ему нужно увидеть отца. И тебя тоже.

– Ой, мам, по-моему, это не очень здорово придумано. Не думаю, что маленьким детям тут разрешают навещать родителей прямо в палатах. К тому же, если Джейк увидит Джо в таком виде, он испугается.

– Элли, – снова спокойно начала моя мама, – он уже напуган. Ужасно напуган, если точнее. Он умный мальчик и сейчас дал волю фантазии. Каким бы пугающим тебе это ни показалось, очень важно, чтобы он все увидел своими глазами. Это поможет ему все правильно понять.

Неожиданно я подумала, что снова разговариваю не с любящей бабушкой, а с медсестрой-профессионалом.

– Но ему всего лишь семь лет. А вдруг это окажется для него слишком тяжелым испытанием? Как он справится? Джо лежит в коме, он подсоединен к огромному количеству аппаратов. Он даже дышать самостоятельно пока еще не может.

Удивительно, что она вообще разобрала мои последние слова, потому что они плавно перешли в уже не сдерживаемые всхлипывания.

– Вот именно поэтому он и должен быть там, да и все мы тоже. Ради Джейка, ради тебя и ради Джо. А о правилах посещения больных даже не беспокойся. В подобных особых случаях очень важно разрешить ребенку увидеть отца, если к тому же он сам этого хочет.

Трудно сказать, что напугало меня больше: настойчивое требование матери, чтобы вся семья объединилась, или то, что она определила своего любимого зятя как «особый случай». Потребность защищать своего ребенка от всего, что может причинить ему вред, заложена в каждой матери. А когда одной защиты становится недостаточно, задачей матери становится подготовить его к самому плохому возможному исходу. Я делала именно это. И, как сейчас поняла, моя мама тоже.

– Когда вы приедете?

Я встретила Фрэнка в дверях отделения. Он вытирал глаза тыльной стороной ладони и даже не заметил, что я делаю то же самое по пути в палату Джо.

– Я собираюсь принести нам чая, – хриплым голосом объяснил Фрэнк. – Сестра сказала, что я могу воспользоваться столовой для персонала.

Я кивнула, сознавая, что сейчас ему обязательно нужно было хоть чем-то заняться.

– Нам всем сейчас не помешает выпить по чашечке горячего чая. – Как бы мне ни хотелось поверить в целительные силы чая, я понимала, что сейчас только одно могло заставить меня почувствовать себя лучше. И это, конечно, был не чай.

Фрэнк кивнул, словно в подтверждение моих слов.

– Да, хорошо, тогда я возьму три чашки.

Я отошла от него на пару шагов, остановилась и сказала:

– А вообще-то, Фрэнк, вы не могли бы взять четыре?

Кэй взглянула на меня с грустной улыбкой, когда я проскользнула в палату.

– Как вы тут? Держитесь? – спросила я, нежно сжимая ей плечо.

Мать Джо устало пожала плечами, ее хрупкие кости словно изогнулись под моей ладонью. Она пристально смотрела на сына, когда отвечала мне:

– Даже не знаю, Элли. Наверное, лучше, чем Фрэнк. Он плохо справляется. Он сам как Джо, ему постоянно надо что-то делать, кому-то помогать. Ему особенно тяжело просто сидеть и ждать.

– Я только что разговаривала со своими родителями. Они уже едут сюда вместе с Джейком.

После этих слов бабушка моего сына повернулась ко мне, ее взгляд переполняла любовь.

– Это хорошо. Хорошо и для Джейка, и для всех нас.

Я вздохнула и подошла к кровати с другой стороны, потом нагнулась, чтобы поцеловать Джо в щеку. Она показалась мне немного теплее, чем ночью. Это был ободряющий знак, ведь правда? Может быть, это было первым указанием на улучшение, которого так ждали врачи?

– Ты слышал, Джо? Джейки уже едет сюда. Ты же не хочешь оставаться спящим, когда он придет, верно? Просыпайся, дорогой. Пожалуйста, просыпайся.

– Может быть, когда он услышит его… – Голос Кэй прозвучал так, будто она с трудом заставляла себя поверить в свои собственные слова.

Я протянула руку через кровать и сжала ее ладонь.

– Он сделает все для своего мальчика. Если в этом мире и есть кто-то, способный достучаться до него, так это Джейк.

Шарлотта

Я с благодарностью приняла чай, который она передала мне. Что касается новостей… они были приняты не слишком радостно.

– Сюда? Ты считаешь, это правильное решение? Для него, я имею в виду.

Элли ощетинилась почти физически, как возмущенный дикобраз, и я вряд ли могла винить ее за это. В конце концов, что мне было известно о детях? Ничего. Ровным счетом ничего.

– Я думаю, как мать я имею право решать, что для него лучше.

Я прикусила губу, чтобы не выдать ответ, который мог бы разнести вдребезги наше перемирие. Я наверняка не сдержалась бы и подвергла сомнению ее способность решать, что следует говорить, а что лучше оставить в тайне.

– Ему нужно увидеть Джо, – добавила она, негромко, но решительно поставив ударение на имени. Элли никогда не отличалась хитростью. – Не волнуйся, – продолжала она. – У меня нет ни малейшего намерения показывать его Дэвиду или даже говорить о том, что мальчик здесь.

Я кивнула. Я не собиралась начинать спор, но все равно волновалась. И все потому, что Джейк наверняка в жизни выглядел так же, как на фотографии, которую я видела, и очень походил на Дэвида. И если Элли тешила себя мыслью, что ей удастся скрыть, кто настоящий отец ее сына, она ошибалась. Хотя, как мне показалось, она даже не задумывалась об этом.

– Ну, мне просто показалось, что ты должна об этом знать, вот и все.

– Спасибо, что сказала.

Я подождала, пока она дойдет до двери, и только тогда осмелилась задать ей тот самый вопрос, который жег меня, как кислота, с того самого момента, когда она зашла в палату к моему мужу.

– А как у вас все прошло? Я имею в виду с Дэвидом? Все в порядке?

Она медленно повернулась и долго молча смотрела на меня, как будто проговаривала про себя всю их встречу. Между бровями у нее появилась складочка, когда она припомнила что-то, и я умирала от желания узнать, что же он ей сказал, хотя спросить об этом напрямую боялась. Сказал ли он ей, какие чувства испытывает к ней сейчас? Как он относился к ней всегда? Я оглядела комнату для посетителей в неясном утреннем свете. Да уж, подходящее место, чтобы узнать, что ты была всего лишь «еще одной женщиной» для своего собственного мужа.

– Все в порядке. И с ним все в порядке… ну, не в смысле физически. А вот операция, которая ему так необходима. Она очень серьезная?

Не было смысла врать ей. Она с такой же легкостью могла бы подслушать разговор медиков и все узнать сама.

– Да. Очень.

Элли была просто шокирована, и тогда я поняла, что Дэвид, скорее всего, приуменьшил опасность своей болезни. Он берег ее? Возможно. Старые привычки забывать труднее всего.

Глава 12

Элли

От него исходил аромат арахисового масла и тостов. И еще пахло просто маленьким мальчиком. Я глубоко и жадно вдыхала этот запах, поглощая его, как наркоманка.

– Мам, ты меня раздавишь, – пожаловался он.

Я нехотя разжала объятия и отпустила его, потом присела на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Прости, дорогой. Я просто очень рада тебя видеть, вот и все.

Он улыбнулся в ответ, потом что-то вспомнил, и его улыбка погасла:

– Когда бабушка сказала, что мы с дедушкой должны ждать вот тут, я подумал, что ты, может быть, спустишься к нам вместе с папой?

На улице дул сильный колючий ветер, и хотя метель стихла, все же оставаться на детской игровой площадке было слишком холодно. Правда, когда мама предложила мне встретить Джейка вот здесь, а не в больнице, ради него же самого, я даже не стала с ней спорить.

– Я еще подумал, что это для меня сюрприз, ну, что папе стало намного лучше.

Я медленно и тяжело выдохнула, заглядывая в глаза отцу, который стоял за внуком, словно ища у того защиты. Так с чего я начала? Как подготовить ребенка к чему-то подобному? Все было бы неправильно. И я сама не была к этому подготовлена.

– Знаешь, милый, папочка до сих пор чувствует себя неважно. – Мой собственный папа в этот момент взглянул на меня, и сочувствие, отразившееся на его лице, чуть не заставило меня разрыдаться, хоть я и держалась изо всех сил. – Он все еще… он еще спит.

– До сих пор? – закричал мой семилетний малыш, будто обращаясь к пустой игровой площадке. – Но ведь уже светло, и вообще. Он же всегда встает первым, когда все еще спят. Он что, спит со вчерашнего дня?

Я кивнула и увидела, как понимание происходящего искорками засветилось в его глазах. Несмотря на свой возраст, Джейк почувствовал, что все, сказанное мною, чересчур уж странно и никак не может считаться нормальным и само собой разумеющимся.

– Да, именно так. Понимаешь, вчера он совершил очень смелый поступок – помог маленькому мальчику, когда тот оказался в беде. Но это навредило ему, потому что в результате он очутился в очень холодной воде. И вот поэтому его тело погрузилось в глубокий, очень глубокий сон.

– Но это же может пройти? – подсказал мне Джейк, выдвигая такое решение проблемы, которое, по его детскому мнению, было в данной ситуации единственно возможным.

Я молчала, и пауза стала чуть длиннее допустимой. Не думаю, что Джейк обратил на это внимание, зато от папы это ускользнуть не могло, и он сразу вмешался:

– Все верно, мой друг. Ты все понимаешь правильно.

Я отвернулась, искренне надеясь, что эти пронзительные голубые глаза не успели прочесть все то, что я скрывала внутри себя. Я сосредоточилась на созерцании высокой, запорошенной снегом ледяной горки, причем смотрела на нее настолько пристально, что на глазах у меня выступили слезы. По крайней мере, я надеялась, что Джейк именно так их объяснит.

Наконец я попыталась успокоить дыхание и встала с корточек, одновременно взяв в ладони руки Джейка в теплых варежках.

– Бабушка объяснила тебе, что в комнате у папы полным-полно всяких аппаратов?

Джейк нетерпеливо кивнул. Ему – в первый и единственный раз за всю его недолгую жизнь – хотелось поскорее уйти с игровой площадки.

– Я уже все это знаю, мамочка. Бабушка говорит, что он похож на астронавта в космическом корабле. Как будто бы он собрался в космос и улетает в другую галактику.

Я мысленно поблагодарила маму за ее уникальную способность объяснить ребенку, что такое палата в реанимационном отделении. И еще успела сказать спасибо создателям фильма «Звездные войны» за то, что они вообще сделали это возможным.

Больше говорить было нечего. Никакая подготовка не могла облегчить то, что должно было произойти.

– Ну, тогда пойдем и посмотрим на папу, да?

Джейк радостно закивал, нетерпеливо прыгая с ноги на ногу, пока мы стояли на перекрестке в ожидании зеленого света, чтобы можно было вернуться в больницу через главные ворота.

Когда мы добрались до этажа, где лежал Джо, я поняла, что меня опять ждет что-то новое. Начать хотя бы с того, что его родители и моя мама уже не находились рядом с ним, а ждали нас в коридоре. Два врача в это время осматривали Джо и о чем-то переговаривались, но по их бесстрастным лицам решительно ничего нельзя было понять. Они убрали пластырь у Джо с глаз, а вместо этого поочередно осторожно приподнимали ему веки и светили фонариком прямо в глаза. Потом к ним обратилась медсестра, они оба повернулись и через стекло увидели Джейка. Правда, тот пока что был очень занят, обнимаясь с прибывшими вторыми бабушкой и дедушкой, а потому еще не знал, что мы уже подходили к палате его отца.

Мне не понравилось выражение на лицах врачей, с которым они повернулись друг к другу и понимающе кивнули. И не только это. Меня совсем не обрадовало мрачное настроение мамы, а ведь она долгое время наблюдала через стеклянную стенку за действиями врачей, и ей наверняка что-то было известно.

– Миссис Тэйлор? – позвал высокий врач в белом халате, выходя из дверей палаты.

На него вопросительно посмотрели сразу две женщины – я и та, которая носила фамилию Тэйлор гораздо дольше меня.

– Да, это я.

– Мы вернемся через некоторое время, чтобы снова осмотреть вашего мужа, и тогда, как мы надеемся, у нас появится больше информации для вас и членов вашей семьи.

Опять неопределенность. Опять они не желают мне ничего говорить. Если бы Джейк не тащил меня за руку, желая поскорее увидеть отца, я прямо сейчас вызвала бы их на открытый разговор и потребовала бы ответить на все мои вопросы. Но именно в тот момент мои приоритеты были расставлены несколько по-другому.

– Папа! – воскликнул Джейк, высвобождая руку из моей ладони и пулей влетая в палату со скоростью борзой собаки, участвующей в спортивных бегах. Очутившись в полуметре от койки, он резко затормозил, так что подошвы его кроссовок взвизгнули на больничном линолеуме. Он взглянул на Джо, и его голубые глаза округлились. Потом он перевел взгляд на все трубки, провода, аппараты и, наконец, механизм, напоминавший кузнечные мехи, который сейчас выполнял ту самую работу, которую временно отказывались делать легкие Джо.

Никто из взрослых ничего не говорил, когда мы, один за другим, вошли в палату вслед за Джейком. Мы видели, как его темноволосая головка поворачивалась из стороны в сторону, когда он поочередно изучал чужие и очень странные предметы, пытаясь найти хоть какой-то смысл в том, чего вообще-то не должен был бы видеть ни один ребенок в мире. Разволновавшись, я повернулась к матери. Ее решение уже не казалось мне правильным. Но ее уверенный кивок показал мне, что она не сомневалась в своей правоте. Наверное, сама она все это уже где-то видела.

– Вот видишь, Джейк, – ласково произнесла она, кладя ладонь ему на плечо, – тут все так, как я тебе и говорила. Похоже на «Энтерпрайз» или даже на «Тысячелетнего Сокола».

Он вполне серьезно утвердительно кивнул. Никогда еще моя мама не поражала меня так, как на этот раз. Джейку досталась самая классная бабушка в мире.

Мелкими воробьиными шажками Джейк подобрался к самой койке. Потом очень осторожно вытянул руку и положил свою детскую ладошку на возвышавшийся на постели выступ, который обозначал стопу Джо, спрятанную под одеялом. Он ухватил отца за лодыжку и осторожно подергал ее взад-вперед.

– Потряси ногой, папочка, – прошептал он, повторяя слова Джо, которыми тот будил сына каждое утро. – Пора вставать. – Он проделал это несколько раз, твердя те же самые слова, как заветную молитву. Наконец, поднял голову и обвел глазами всех собравшихся в палате людей, которые любили его больше всех на свете, пока его взгляд не остановился на мне. – Не помогло. А я-то думал, что он именно этого ждет.

Потом взгляд его упал на его собственную игрушку. Лев, как настоящий страж, по-прежнему сидел на койке в ногах Джо. В порыве гнева (что случалось очень редко, как правило, мой ребенок всегда был ласков и уравновешен) он схватил игрушку и швырнул ее на пол.

– Глупый Симба! – с отвращением пробормотал он.

Я сильно прикусила губу, и это был единственный способ, чтобы не расплакаться.

Джейк в это время ухватился за одеяло, плотно подвернутое под тело Джо, и пальцами стал искать его края. Прежде чем кто-то из нас смог остановить его, он забрался на матрас и, извиваясь как червяк, очень быстро стал пристраиваться на кровати рядом с Джо.

– Джейк… – негромко позвала я, но мой голос тут же заглушил упрек дежурившей рядом сестры.

– Простите, но детям нельзя…

Внезапно моя мать преградила путь приближающейся к койке медсестре, которая, видимо, решила собственноручно увести ребенка от его отца.

– Все в порядке, – твердо произнесла мама, обращаясь к сестре, и, повернувшись к койке, приподняла что-то из медицинского оборудования, чтобы ребенок мог устроиться поудобнее. – Он просто хочет обнять своего папочку. Я позабочусь о том, чтобы тут ничего не потревожили.

Сестра колебалась, но моя мать многозначительно посмотрела ей в глаза, и молодая женщина встретила ее взгляд. Могу поклясться, что между ними произошел немой разговор, смысл которого был понятен только им двоим.

– Ну что ж, я думаю, вреда от этого не будет.

Мой папа обнял свою супругу, и я думаю, что не ошибусь, если скажу, что в глазах его блеснула гордость. После этого они оба снова повернулись к Джейку, который, ловко избегая препятствий на своем пути, уютно вытянулся у неподвижного бока Джо. Он положил голову отцу на грудь, вздымавшуюся и опускавшуюся синхронно с работой аппарата искусственного дыхания.

– Папочка, я знаю, что ты похож на супергероя, потому что спас того мальчика, но мне очень хочется, очень-очень, чтобы вместо тебя в эту холодную воду полез бы его папа. А то получается нечестно, что ты заболел из-за того, что помог ему. – Сын взглянул на меня, потом положил руки на туловище Джо и прилип к нему, как магнит к железу. Затем он принялся шептать Джо на ухо: – Мне тоже надо еще очень много помогать, папа. Я до сих пор так и не научился правильно завязывать шнурки. – Здесь шепот его стал тише. – А еще мы ведь делаем маме подарок на Рождество, а один я его не смогу закончить.

Я осторожно склонилась над кроватью, обхватив руками сразу двух моих самых любимых и родных людей, которые были мне так необходимы. Я слышала, как Кэй начала тихонько всхлипывать, потом Фрэнк осторожно вывел ее из палаты, но я даже не обернулась. Я продолжала держать в объятиях тех, кого любила, молясь лишь о том, чтобы это был не последний раз, когда мы трое соединились вот таким способом.

Шарлотта

Я вышла из дамской комнаты, где ополоснула лицо оживляющей холодной водой, и вдруг услышала детский голос. На секунду я смалодушничала, и мне захотелось юркнуть назад, туда, откуда я появилась. Но прежде чем я успела скрыться, они вышли из-за угла и очутились передо мной. Я увидела Элли, державшую за руку сына, который должен был быть моим.

В жизни удивительное сходство этого мальчика с его биологическим отцом оказалось просто потрясающим. Это было то же самое лицо, те же самые глаза, в общем, все то же самое, что я видела на многочисленных, профессионально выполненных семейных фотографиях Дэвида, где сам он был изображен ребенком. Они украшали стены дома его родителей. Может быть, где-то в доме хранились и альбомы с более непосредственными семейными снимками, на которых не приходится специально позировать, – воспоминаниями о праздновании Рождества, о днях рождения и, конечно, каникулах… Правда, зная мать Дэвида, я иногда сомневалась, что они вообще существовали.

Мысли о Веронике принесли с собой и страх, отчего внутри у меня все сжалось. Я понятия не имела, где она находится в настоящее время и вернулась ли в страну, но она определенно уже была в пути. И я уж никак не могла предположить, как она отреагирует, если (или когда) увидит копию своего собственного сына в лице этого мальчика. Я удивилась сама себе, вдруг почувствовав безотчетное желание оградить малыша от такой встречи. И еще больше поразилась, когда поняла, что мне хочется защитить и Элли тоже.

– Почему я должен идти с дедушкой в зоопарк? Я хочу остаться здесь, пока папа не проснется. – В умоляющем голосе мальчика слышались жалобные нотки.

– Дорогой, ты же знаешь, что папа, может быть, проспит… ну, еще какое-то время. Может быть, это будет долго, и тебе надоест сидеть тут весь день в этой скучной старой больнице. Кроме того, подумай, если ты пойдешь с дедушкой в зоопарк, сколько всего интересного ты сможешь рассказать папе, когда вернешься. А дедушка сказал, что ему очень хочется туда пойти. Он уже давно не был в зоопарке, с тех пор, когда я сама была маленькой девочкой. Неправильно было бы его разочаровывать.

Мне понравилось, как Элли разговаривает со своим ребенком. В ее голосе не было ни нотки снисходительности, она говорила с ним как со взрослым. Знала ли я, как вести себя с детьми? Нет, конечно нет. Я и понятия не имею, как это делается. Я могу вести переговоры о сделке стоимостью в сотни тысяч фунтов, могу подписать контракт, изящно обойдя все острые углы, но вот совсем не знаю, как надо общаться с семилетним мальчиком. Впрочем, сейчас мне придется в очередной раз в этом убедиться, поскольку они уже остановились прямо передо мной.

– Шарлотта, – совершенно спокойно произнесла Элли, но я успела заметить, как вспыхнули ее глаза, словно предупреждая меня, что она будет защищать своего малыша всегда и везде. Одновременно она инстинктивно чуть-чуть выступила вперед, словно ограждая ребенка от меня своим телом. Я наблюдала подобное поведение мамаш сотни раз и раньше, но, как правило, это относилось к документальным кадрам из жизни диких животных. Такая поза считается классической – мать охраняет свое потомство. Кстати, об этом лично мне тоже ничего не известно.

Я попыталась расслабиться и улыбнулась, но, похоже, у меня не получилось ни того, ни другого. Я почувствовала, как тревожно забилось сердце у меня в груди, хотя для меня было странным сознавать, что я так разнервничалась, причем за такое короткое время.

– Привет. А ты, наверное, Джейк, – начала я фальшиво-радостным тоном и протянула руку семилетнему сыну моего мужа.

Джейк пару секунд с любопытством смотрел на нее, потом перевел вопросительный взгляд на мать. Я видела свою руку, глупо вытянутую вперед. Смешно. Неудивительно, что мальчик ничего не понял. Ну кто приветствует маленького ребенка подобным образом, как будто мы только что встретились перед заседанием совета директоров? Разумеется, только женщина, которая вдобавок ко всему совершенно не готова сама стать матерью, вот кто.

Если честно, Элли сделала все возможное, чтобы я не выглядела в тот момент так глупо.

– Джейк, – твердо произнесла она, кивая в сторону моей протянутой руки. – Ты ведь знаешь, что надо сделать.

Его ладонь в моей казалась невероятно мягкой и гладкой. И такой крохотной.

– Мам, кто это? – прошептал Джейк, словно я не могла услышать его голос в абсолютно пустом, если не считать нас, коридоре.

– Это Шарлотта, одна из моих старых подруг, еще с тех времен, когда я училась в университете, – пояснила Элли.

Надо отдать ей должное – она ни секунды не колебалась, прежде чем назвать меня подругой.

– Она приехала сюда, чтобы навестить папу? И чтобы пожелать ему поскорее выздороветь?

Элли перевела взгляд на меня, и я прочитала в нем немую мольбу.

– Нет, Джейк. Я даже не знала, что твой папа лежит в этой больнице. Я приехала сюда, потому что мой муж тоже заболел.

Лицо у Джейка стало даже немного забавным, так удивило его подобное совпадение. Я заметила, что это было точное повторение выражения лица Дэвида, которое мне частенько приходилось наблюдать самой, только в миниатюре. Теперь наступила моя очередь тихонько охнуть от изумления.

– Он тоже заболел, когда спасал кого-то, да?

Я грустно покачала головой.

– Нет, ничего такого исключительного не произошло. Просто… просто у него больное сердце.

Не слишком ли я все упростила, объясняя причину мальчику его возраста, или сказала все так, как и следовало? Мне приходилось действовать наугад, я как будто на ощупь продвигалась к цели в полной темноте.

– А-а, – задумчиво протянул мальчик. – Что ж, это печально. Надеюсь, он скоро поправится, а потом, возможно, они будут лежать с папой в одной палате и тогда найдут, о чем поговорить.

Мы с Элли обменялись взглядами, красноречиво говорившими одно и то же.

– Что ж, очень может быть, – подтвердила я.

Элли собственническим жестом положила руку на плечо сына.

– Ну, пошли, Джейки. Дедушка, наверное, уже нашел машину. Нам пора идти.

– Я сегодня увижу много всяких зверей в зоопарке, – непринужденно проинформировал меня Джейк. – Меня туда дедушка поведет, но мне очень хочется, чтобы папа тоже пошел.

Меня больно кольнуло где-то внутри.

– Я уверена, что твой папа отдал бы все на свете, чтобы самому повести тебя в зоопарк.

Я слышала, как Элли шумно втянула в себя воздух при этих словах, и присела на корточки, чтобы мои глаза оказались на одном уровне с глазами мальчика. При этом я чуть покачивалась, едва удерживая равновесие на своих неоправданно дорогих модных туфлях с красной подошвой и высоченными каблуками. Вот вам еще один пример того, почему из меня не получилась бы образцовая мать. Ну, стала бы она надевать такую непрактичную обувь?

– Мне было очень приятно познакомиться с тобой, Джейк. Надеюсь, мы еще как-нибудь увидимся.

Элли ничего не сказала, но, когда уводила своего сына к лестнице, успела бросить на меня взгляд, в котором читались одновременно и понимание, и благодарность.

Элли

Я полюбила Джо из-за Джейка и с его помощью. Не потому, что мне нужен был отец для моего ребенка. Если бы требовалось только это, я бы точно знала, как поступить. Нет, получилось, скорее так, что Джейк помог мне понять, каким Джо был человеком – именно таким, с которым мне хотелось провести всю жизнь. Я бы обязательно заметила это сама, рано или поздно, но благодаря Джейку осознала это намного раньше и во много раз отчетливее.

Это чувство пришло ко мне даже еще до рождения сына. Я вспоминаю, когда впервые смогла взглянуть на свое будущее. В тот день Джо подвез меня к магазину детских товаров, где я собиралась присмотреть прогулочную коляску. Дело в том, что старенький автомобиль, который я успела приобрести, был в ремонте. Казалось, он стоял в автосервисе гораздо больше, чем возил меня.

– Не проблема. Мне как раз нужно будет поехать в банк, – сказал Джо, перекладывая пачку счетов из распечатанного конверта в бумажник. За последние несколько недель ему приходилось каждый вечер работать над каким-то частным заказом, и я удивилась, каким пустым казался без него дом. Как будто в его отсутствие что-то важное уходило из этого места, оставляя его удивительно безликим, каким-то коричневато-серым. И так до самого его возвращения. Я объяснила это как просто еще один побочный эффект от моей беременности, как, например, изжога и необходимость посещать туалет не меньше трех раз за ночь.

Джо затормозил перед магазином. Забирая свою сумочку, лежавшую у моих ног, я вдруг заметила в зеркало, как Джо взглядом проследил за супружеской парой, которая направлялась в магазин, держась за руки. Вот они подошли к автоматическим дверям, те приветливо распахнулись, и магазин поглотил их. Я выпрямилась на сиденье, обратив внимание на то, что всегда гладкое пространство между бровями Джо вдруг прорезала складочка. Он нахмурился еще сильнее, когда увидел еще одну пару, стоявшую неподалеку на тротуаре и внимательно рассматривавшую выставленные в витрине магазина винтажные кроватки.

– Ну, спасибо, что подбросил. Не знаю, сколько времени я тут пробуду, поэтому на обратном пути лучше сяду на автобус.

Я думала, что он сразу же уедет по своим делам, но он вдруг начал выбираться со своего сиденья, потом обогнул фургончик и подошел к двери уже со стороны пассажирского места.

– Джо, правда, тебе совсем не обязательно идти туда со мной, – запротестовала я, когда он подал мне руку, помогая выйти из машины. В последние дни мне вообще с трудом давались грациозные движения, если учесть размеры моего живота. Я начала неожиданно терять равновесие в самые неожиданные моменты, особенно тяжело давался подъем с низких диванов, но автомобили, конечно, оставались самой большой проблемой.

– Я понимаю, что тебе не нужна моя помощь, – сказал он, и в его голосе прозвучали поддразнивающие нотки. Он, конечно, успел заметить, что я стала чрезмерно подчеркивать свою независимость. – Но банк будет работать еще, по крайней мере, целый час, а я никуда не тороплюсь. Я просто подожду здесь, а ты все сделаешь сама.

Но все получилось совсем не так. Я оставила его ждать перед магазином, а продавщица проводила меня в отдел, где можно было выбрать не очень дорогую складную прогулочную коляску. Я чувствовала спиной взгляд Джо и почему-то сразу показалась себе огромной и неуклюжей рядом с симпатичной продавщицей с белокурым хвостиком (почему все хорошенькие продавщицы обязательно блондинки?). Разумеется, у нее (в отличие от меня) джинсы не имели широкого эластичного пояса. Неудивительно, что Джо не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать за ней, думала я, поглядывая на него через плечо. Он улыбался, но я не была уверена, кому именно была адресована его улыбка. Наверное, все же ей.

Прошло двадцать минут, а я так ничего и не выбрала. Я уже решила, что, наверное, будет лучше просмотреть местные газеты и приобрести подержанную коляску, но тут подняла глаза и увидела, что Джо стоит на четвереньках у одной из самых дорогих прогулочных колясок во всем магазине. Он проводил пальцами по корпусу, проверял колеса, раскручивая их ладонями, и, наконец, снял коляску с витрины и подтолкнул вперед по покрытому ковровой дорожкой проходу. Потом кивнул сам себе, вернул коляску на место и принялся проделывать все то же самое с соседней.

Я поспешила к нему.

– Эй, Джо, чем ты тут занимаешься? – Я посмотрела на часы. – И не пора ли тебе отправиться в банк?

– Поеду через минуту, – непринужденно ответил он. – Я хотел проверить парочку экземпляров. Так сказать, тест-драйв. (Что вообще происходит с мужчинами, когда они видят устройство на колесах?!) Вот эта – самая лучшая, – заявил Джо, кивая на самую дорогую эксклюзивную коляску, которую все еще не выпускал из рук. Было что-то такое в том, как он держал своими огромными сильными ручищами детскую коляску, отчего я ощутила какой-то необычный трепет и волнение. Или причиной стала стоимость коляски, которую я прочитала на раскачивавшемся на ней ценнике? По-моему, они что-то напутали с нулями, потому что цена явно зашкаливала. Получалось, что штуковина стоила больше, чем мой автомобиль.

– Да, это все здорово, конечно, но мне такая роскошь ни к чему, – парировала я, словно защищаясь. – Зачем мне все эти лишние прибамбасы, все эти бубенчики и колокольчики?

– По-моему, для музыканта это идеальный вариант, – сострил он.

Я кивнула в сторону складных колясок, которые недавно изучала сама.

– Вот что-то из той серии мне подошло бы.

Джо откатил коляску на ее прежнее место.

– Конечно. Если ты думаешь, что так будет лучше. А мне в любом случае пора отправляться в банк. У тебя осталось двадцать минут.

Я управилась меньше чем за половину указанного времени и сделала свой выбор. Но, когда подошла к кассе, чтобы оплатить покупку, продавщица посмотрела на меня с удивлением:

– Извините, я и не знала, что вы приобретаете сразу две.

– Простите?

– Две. Две коляски.

– Нет, только эту, – поправила я ее и, в свою очередь, тоже озадаченно улыбнулась.

– А как же та, за которую уже заплатил ваш муж?

Было совершенно очевидно, что она спутала меня с другой покупательницей. Может, она и симпатичная, но очень невнимательная, подумала я тогда. Однако, оглядевшись, увидела, что в данную минуту была единственной посетительницей во всем магазине.

– Я… я не понимаю. У меня нет мужа.

Она зарделась.

– Простите. Я имела в виду вашего спутника. Он уже оплатил модель «Бугабу де люкс». А эту вы тоже будете брать?

Разумеется, я потом потребовала у Джо объяснений. Но он ничего и слышать не хотел. Когда же я стала протестовать, заявил, что это был не подарок, а скорее удачное вложение денег. Дело в том, что колеса коляски, которую я собиралась купить, обязательно бы оставляли следы на его новеньком паркете. Ему как-то удалось все вывернуть наизнанку. В результате получилось, что, потратив все деньги, заработанные на частном заказе, на коляску для моего малыша, он всего лишь предпринял разумную превентивную меру, чтобы в дальнейшем снова не заниматься ремонтом полов. Разумеется, запудрить мне мозги у него не получилось. Ни на секунду.

Пока я торопилась к постели Джо, в моей памяти оживали и другие воспоминания. Каждый эпизод вспыхивал так ярко, словно просил, чтобы и о нем я тоже не забывала.

Как-то раз я прогуливалась по саду и дошла до большой служебной постройки, которую Джо использовал в качестве мастерской. И тут увидела, что он работает вовсе не над очередным заказом – изысканными дверцами для шкафа, как я думала. Вместо этого он трудился над эксклюзивной резной детской кроваткой-качалкой. Когда я открыла дверь, он подпрыгнул на месте от неожиданности, словно застигнутый врасплох за какими-то темными делишками. Он не сразу заметил мое появление, потому что ему мешал шум электрического шлифовального станка, которым он водил взад-вперед по заготовке.

Вид этого мужчины, не имевшего никакого отношения к моему пока еще не рожденному ребенку и, следовательно, не несущего за него никакой ответственности, подействовал на меня странным образом. Глядя на его мужественную фигуру, согнувшуюся над верстаком, где он создавал свой шедевр – детскую кроватку, я неожиданно разрыдалась. Тогда Джо выключил станок и выпрямился во весь рост.

– Элли, что такое? Что случилось?

Я была не в состоянии что-либо произнести, только кивнула в сторону крохотного произведения искусства, которое меньше чем через два месяца должно было вмещать в себя моего ребенка.

– Послушай, если тебе не нравится, если тебе хочется что-то более современное, я не обижусь. Я просто видел нечто подобное недавно в витрине магазина, вот и подумал…

Его голос затих, а я подошла поближе и обняла его. Он в ответ с легкостью обхватил меня, несмотря на мой огромный живот.

– Мне очень нравится, – пробубнила я ему в рубашку, от которой пахло древесными опилками, каким-то моющим средством и… и еще им самим. – Это просто восхитительно.

Но из всех воспоминаний, из всех историй, достойных того, чтобы их чтили и повторяли, мне хочется отметить вот эту. Тогда я впервые осознала, что мои чувства к Джо проделали немалый путь от дружбы, которая и привлекла меня к нему. Это произошло через несколько месяцев после рождения Джейка. Я наконец переместила его кроватку из своей спальни на этаж ниже, в детскую. Перед этим мы с Джо несколько выходных занимались оформлением комнаты. Три стены мы выкрасили в бледно-голубой цвет с пушистыми облаками, похожими на зефир, а четвертую Джо искусно разрисовал персонажами сказок. Я помню, какой странный взгляд бросила мама в мою сторону, осмотрев детскую.

– Что такое? – поинтересовалась я тогда.

В ответ она только покачала головой, но на губах ее мелькнуло нечто, похожее на улыбку, как будто она знала какой-то секрет, делиться которым была еще не готова.

Радионяня сработала посреди ночи при первом же кряхтении заворочавшегося Джейка. Я в полусне выбралась из кровати, машинально просовывая руки в рукава халата и не надев тапок. Босиком я направилась вниз по лестнице, не зажигая света в коридоре, чтобы не разбудить Джо, комната которого находилась напротив детской. Но он уже не спал. Пока я чуть ли не на цыпочках шла к ребенку, я увидела Джо. Он стоял спиной к двери и держал на руках моего сына. На Джо были только пижамные штаны, и было невозможно не залюбоваться игрой мускулов на его спине и руках, когда он с невероятной нежностью убаюкивал моего малыша. Голос его был тихим, почти переходившим на шепот в темноте, и при этом таким ласковым, успокаивающим. В тот момент, когда я увидела, как мой младенец ярко-голубыми глазенками внимательно смотрит в лицо мужчины, любовно улыбающегося ему, что-то произошло. Очень тихо, голосом, с которым он никогда бы не прошел прослушивание для участия в хоре, Джо напевал колыбельную Брамса, которую я сама пела сыну каждый вечер, укладывая его спать. И вот в ту минуту, в темном коридоре, спрятавшись за тяжелой дубовой дверью, я поняла, что полюбила этого мужчину.

Мы по очереди дежурили у кровати Джо все утро, и когда моя смена заканчивалась, я то и дело в отчаянии поглядывала на часы. Мне хотелось, чтобы минуты моего отсутствия пролетели поскорее и я смогла бы снова вернуться к нему. Помимо звуков палаты, возвращающейся к жизни, я почти физически ощущала, как струится сквозь мои пальцы песок в песочных часах, отсчитывающих время.

Когда Фрэнк и Кэй вернулись в комнату для посетителей раньше времени, я уже была на ногах, готовая занять место, которое они только что освободили для меня. Однако Фрэнк остановил меня, положив мне на плечо свою старческую ладонь. Я почувствовала, как она взволнованно дрожит, и это меня мгновенно насторожило. Я волновалась, не произошло ли опять чего-нибудь неожиданного. Ответственность за этих двоих лежала на мне, пока Джо снова не возьмет ее на себя. Я была уверена, что он сам бы так решил, поэтому добровольно приняла на себя эти обязательства.

– Врачи снова занялись им. Они просили нас подождать тут. И еще сказали, что, как только сделают все необходимое, сразу придут за нами.

Позади я услышала тихий шорох и сразу же, даже не поворачиваясь, догадалась, что это моя мама выпрямилась на своем месте.

Мы сидели в тишине и ждали. На столе стояли одноразовые стаканчики с остатками кофе и лежало несколько совершенно неаппетитных сэндвичей в целлофановой упаковке, распечатывать, а уж тем более есть которые не было настроения ни у кого из нас. Один я вручила Шарлотте, когда та на минутку зашла в комнату ожидания. Она долгое время смотрела на сэндвич, словно забыла, для чего существует пища и что такое чувство голода. Потом как-то отрешенно улыбнулась и сунула его в свою дорогущую сумочку. Я могла бы поспорить, что он так и остался лежать там, забытый и несъеденный.

А в десять часов семнадцать минут и двадцать секунд мой мир рухнул.

Дверь в комнату ожидания распахнулась, и в проеме я увидела двух врачей. Я узнала их – это были терапевты, которые занимались Джо.

– Миссис Тэйлор, мы можем с вами поговорить?

Помню, я ждала, что они зайдут в комнату, но этого не произошло. Более молодой врач посмотрел мне в глаза, и в его взгляде было написано все то, чего я не хотела ни знать, ни слышать.

– Прошу вас, пойдемте с нами. Было бы удобнее поговорить с вами где-нибудь в более спокойном месте, где мы остались бы одни, – предложил он.

В это время мимо нас прошествовал санитар, катя перед собой в прачечную тележку с постельным бельем.

– Здесь мои близкие, родители Джо, можно им тоже пройти со мной? – собственный голос показался мне совершенно незнакомым.

– Ну конечно. – С этими словами доктор добродушно улыбнулся пожилой паре.

Мы пошли за ними, через силу заставляя себе переставлять ноги – этакая печальная троица, измученная, израненная и морально контуженная еще до того, как произошел взрыв.

– А как же Джо? – выкрикнула Кэй, цепляясь за мою руку своими тонкими, но удивительно сильными пальцами. – Он ведь там один. Мы не можем уйти сразу все вместе. Кто-то должен остаться с ним. А что, если он проснется, а рядом никого нет?

– Я посижу с Джо, пока вы не вернетесь, Кэй, – участливо предложила мама. Хотя они были почти ровесницами, моя мать выглядела на пару десятков лет моложе.

Мы последовали за врачами, и я с благодарностью взглянула на маму. Она направлялась к постели Джо, тихо плача на ходу. Я уже тогда понимала, что меня ждет. Я чувствовала это каждой своей клеточкой.

Я не могу сказать, как выглядела комната, в которую нас привели. Понятия не имею, почему они решили, что здесь вести беседу будет удобнее. Неужели более мягкие стулья были способны смягчить то, что они собирались нам сказать. Врачи представились, но я сразу же забыла их имена и фамилии. Они предложили нам воды из кувшина, стоявшего на низеньком столике, но мы отказались. Думаю, в тот момент никто из нас не смог бы держать стакан в руке, не расплескав при этом воду. Но все же один из врачей перевернул три стакана, стоявшие до этого донышками вверх, и налил в них воды. В действительности это заняло всего несколько секунд, но мне показалось мучительным оттягиванием неизбежного.

Ожидание становилось невыносимым, а для меня особенно тяжелым, потому что я уже знала, что они мне сообщат. Помню, как я смотрела в потолок, будто там находилась невидимая гильотина, лезвие которой должно было вот-вот упасть на меня. Мне было очень нужно, чтобы они все сейчас же мне рассказали. Именно сейчас. Чтобы закончилось это болезненное неведение.

– Миссис Тэйлор, нам очень жаль, что все так получилось. Боюсь, новости будут совсем не добрыми.

– Не-е-е-ет! – раздался страдальческий жалобный вой, и на какую-то долю секунды мне даже показалось. что этот звук исходил от меня, только я молчала. Это голосила мать Джо. Она согнулась пополам на стуле и обхватила себя тонкими, как палки, руками, словно стараясь уберечься от страшного удара, получить который не должна была бы ни одна женщина ее возраста. Я знала, что Фрэнк подошел к своей жене, и она ткнулась лицом ему в грудь. Его пальцы с узловатыми, как у скелета, суставами нежно гладили ее тугие седые кудри.

Доктора были внимательны и предусмотрительны. Понятно, что им приходилось проделывать нечто подобное много раз. Они снабжали нас информацией, выдавая ее маленькими порциями и предоставляя нам, таким образом, достаточно времени, чтобы переварить все услышанное. Но я сейчас чувствовала себя, как боксер на ринге, совершенно беззащитный перед противником, который без передышки наносит ему один удар за другим.

– Но он все еще дышит. Мы только что дежурили возле него. Наш мальчик продолжает дышать. Я видел это.

Доктор протянул руку и положил ладонь на плечо Фрэнка.

– За него сейчас дышит аппарат искусственной вентиляции легких. Именно он поддерживает работу сердца и кровообращение во всем организме. Но когда мы совсем недавно на некоторое время отсоединили Джо от этого аппарата, он не смог дышать самостоятельно.

– Но ему просто требуется время. Время, чтобы выздороветь. Вы же наверняка постоянно слышите о подобных случаях. И в новостях про такое сообщают. И в газетах. Люди могут находиться в коме в течение многих лет, а потом в один прекрасный день просыпаются. И все у них при этом в порядке… – Голос у Фрэнка надломился, и он хрипло закончил: – Они же выздоравливают.

Я ничем не могла сейчас ему помочь. Я понимала, что родители Джо не совсем поняли то, что пытались донести до нас врачи. Они не слышали их, потому что слишком уж жестокой оказалась для них действительность.

– Пожалуйста, не могли бы вы еще раз нам все объяснить? Эти анализы… Стволовых клеток мозга. Может быть, там какая-то ошибка или что-то не так?

Доктора посмотрели на меня, грустно покачивая головами.

– Мы проверяли Джо дважды, независимо друг от друга. К сожалению, наши выводы однозначны. Какая-либо мозговая деятельность отсутствует. Тем не менее мы, разумеется, еще раз проведем обследование, если вы настаиваете, хотя мне не хочется давать вам ложную надежду. В случае вашего мужа восстановление жизнедеятельности невозможно.

Шарлотта

Я не ожидала, что знакомство с сыном Элли так сильно подействует на меня. Теперь мне требовалось минут пять побыть одной на лестнице, прежде чем вернуться в палату к Дэвиду. Я должна была успокоиться и быть уверенной в своих действиях. Иначе я могла бы просто ворваться к нему и выпалить что-то вроде: «Ты в это не поверишь, но я только что видела твоего сына, о котором ты вообще ничего не знаешь». Но, увидев, в каком состоянии он находится, я поняла, что не имею права рисковать и говорить что-нибудь, что могло бы взволновать его. Когда ему станет получше, когда он окрепнет, вот тогда я ему все и скажу. Так я пообещала самой себе, уверенно произнося про себя эти слова, заглушая другой голос, который тихо, но настойчиво твердил мне: «А если ему не станет лучше? Если ты его потеряешь?.. И он так и не узнает, что частичка его будет продолжать жить дальше?»

Я прижала кончики пальцев к закрытым векам, чтобы избавиться от образа мальчика с глазами моего мужа, который словно впечатался мне в сетчатку, как негатив.

– Неудачный день в офисе? – поинтересовался Дэвид, одной рукой стягивая с лица кислородную маску, чтобы иметь возможность говорить.

Я очень осторожно вернула маску на место, при этом мои пальцы задержались в его густой темной шевелюре.

– Можно сказать, что так.

– Ты должна пойти домой и отдохнуть, – выдохнул Дэвид. – Ты выглядишь уставшей.

– А ты должен перестать говорить всякую чепуху, – возразила я. – Я поеду домой, когда тебе тоже разрешат отсюда уехать. – Мое сердце сжалось от боли, когда он взглянул на меня. Любовь в его глазах едва не заставила меня разрыдаться. – Как же мне повезло, что я нашла тебя!

Я вышла из палаты Дэвида, чтобы налить воды в кувшин, и в этот момент заметила Элли. Она была со свекром и свекровью. Два врача шли впереди, и по всему было видно, что они ведут всех троих куда-то подальше от отделения интенсивной терапии. По непонятной причине у меня вдруг тревожно заколотилось сердце, а во рту появился неприятный привкус желчи. Было нечто такое в этой печальной процессии, чего я никак не могла не заметить. Это было видно и в опущенных плечах Элли, и в том, как она участливо поддерживала под локоть идущую рядом с ней пожилую женщину. Казалось просто непостижимым, почему я так остро и болезненно воспринимала все, что сейчас происходило с Элли, но это было именно так.

У поста о чем-то разговаривали две медсестры, стоявшие ко мне спиной. Я не пыталась подслушивать, да и они, наверное, не знали, что рядом находится посторонний, иначе не стали бы говорить так откровенно. Внезапно все остальные звуки куда-то исчезли, и теперь я слышала только их отчетливые голоса.

– У него остался сын, представляешь? Такой милый. Ему на вид лет восемь, не больше.

Речь шла не о Дэвиде, в этом я была почти уверена, и все же почему-то сразу замедлила шаг, так, чтобы не удаляться от них на значительное расстояние.

– Правда? Как это все ужасно!

Что случилось? Мне очень хотелось расспросить их. Что именно было ужасно? При этом я понимала, что узнаю гораздо больше, если промолчу, а не начну задавать вопросы.

– Семье уже сообщили?

– Вот как раз это сейчас и происходит.

Я с силой сжала пластмассовую ручку кувшина, и вода в нем начала плескаться, грозя разлиться. Тоненькие струйки вытекли из горлышка и, стекая по моей руке, закапали на пол. Но тогда я ничего этого даже не заметила.

– Что же теперь будет?

– Все, как обычно.

– Боже, как же это печально. Хочется поскорее домой и крепко обнять всех своих, правда?

– Да. Такое желание возникает каждый раз, когда происходит вот такое.

Смысл этих слов стал мне внезапно ясен, и из моих глаз потекли слезы – неожиданные и такие горячие. Я даже не пыталась остановить их. Они заструились по щекам и закапали на пол в маленькую лужицу, которая только что натекла из моего кувшина.

Элли

– Мы придем и еще раз поговорим с вами. Через какое-то время, – заявил один из врачей.

Я, пошатываясь, встала со своего места, но тут же должна была ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть, потому что комната вдруг превратилась в некое подобие центрифуги, бешено вращающейся вокруг меня. Вот промелькнули родители Джо, слившиеся в горестных объятиях. Вот врачи в белых халатах, на их лицах смятение и сочувствие. Я увидела дверь и сразу направилась к ней нетвердой походкой. Мне нужно было выбраться отсюда. Мне нужно было уйти.

Произошло то, чего я боялась. Я боялась этого постоянно, начиная с той самой секунды, когда полицейские постучались в нашу дверь. На каком-то подсознательном уровне я понимала, что, наверное, должна была лучше подготовиться ко всему этому. И все же потрясение от того, что мой самый страшный кошмар вот-вот станет моей новой реальностью, было практически невозможно принять.

Внутри меня открывалась какая-то пропасть, огромное разверзшееся пространство, которое некогда принадлежало Джо, и, как бы я ни старалась, как бы ни любила его, я знала, что не смогу заполнить его или просто оставить за ним, потому что сейчас теряла его. Вернее, уже потеряла, если все то, что сказали мне врачи, было правдой.

– Можно мне сейчас увидеть его? – спросила я дрожащим голосом. – Мне очень нужно его увидеть. Я же могу это пока сделать, правда?

– Да, конечно. Давайте я вас отведу.

Но я очутилась у двери прежде, чем он успел подойти ко мне. Я уже вышла в коридор и, пошатываясь, бросилась назад в отделение. Фрэнк и Кэй были временно позабыты, стерты из моего сознания жгучим желанием оказаться возле Джо. Пока это еще было возможно.

У входа в отделение я столкнулась с высоким мужчиной. Он являл собой неподвижную стену из мускулов, одетую в шерстяное пальто и держащую за ручку дорогой чемодан на колесиках фирмы «Сэмсонайт». Он обхватил меня одной рукой, и я мельком отметила, что его пальто было влажным. Значит, снова пошел снег.

– Элли, Элли, тормози. Это я.

Я обняла его за шею, подумав, что дорогой одеколон все равно не мог заглушить аромата многочисленных чашек кофе. Не ускользнуло от меня и то, как он успел вымотаться за время своего путешествия, ведь ему пришлось преодолеть полмира, чтобы оказаться сейчас рядом со мной.

– Макс, ой, Макс, ты уже здесь! Слава богу, ты приехал!

– Как Джо? Как он себя чувствует?

Мой рот оказался где-то у его плеча. Я открыла его, чтобы начать говорить, но вместо слов оттуда вырвался какой-то нечленораздельный звук, больше похожий на вопль измученного болью зверя.

Макс чуть не задохнулся, еще сильнее прижимая меня к себе.

– Неужели я опоздал? Скажи, я приехал слишком поздно?

– С тех пор как Джо привезли сюда, никаких изменений не произошло, – отрывисто начала я.

На лице моего старого друга отразилось мгновенное облегчение. Но оно длилось недолго – просто он еще не ухватил сути того, что я пыталась до него донести.

– И не произойдет. Вот что они мне только что сообщили. Поэтому нет, ты не опоздал. Еще остается время, чтобы повидать его… и попрощаться.

Мы вместе вошли в палату Джо, и моя мама сразу же вскочила со стула и обняла меня. Потом она принялась легонько раскачивать меня из стороны в сторону, крепко прижимая при этом к себе, и я прильнула к ней так, как не делала уже очень давно. Не было никакой необходимости пересказывать ей все то, что сообщили мне врачи. Она все знала сама, причем даже раньше, чем я.

– Мне так жаль, Элли. Я не могу поверить, что все это происходит на самом деле.

– А может быть, стоит узнать еще чье-нибудь мнение? Существуют другие специалисты? Ну, где-нибудь? И не обязательно в Англии. Можно вызвать их откуда угодно.

На лице моей матери появилась грустная улыбка, когда она повернулась к мужчине, которого знала еще маленьким мальчиком.

– Здравствуй, Макс. Рада тебя видеть. Спасибо, что приехал. Ты очень нужен Элли.

Я хотела отстраниться от нее, чтобы опровергнуть ее слова. Нет, не Макс был мне нужен, а Джо. Мне был нужен Джо, Джейку тоже был нужен он, и его родителям. Но это уже не имело никакого значения, потому что все мы в любом случае скоро должны были его потерять. Очень скоро, так скоро, что сердце начинало болеть. Люди, которые любили Джо и которым он был так нужен, должны были принять сложнейшее решение в своей жизни и отключить аппараты, благодаря которым он пока еще оставался с нами.

Нам позволили оставаться с Джо всем пятерым одновременно. Каким-то образом правило «только два посетителя и не больше» было проигнорировано, и это стало последним доказательством того, что времени у нас оставалось очень мало. Родители Джо сидели с одной стороны больничной койки, а я с другой, крепко держа своего мужа за руки, так, чтобы этого хватило на следующие лет пятьдесят или около того. Макс вел себя великолепно, он делал все, о чем его просили, и при этом мы даже не замечали, что он устал или на него как-то подействовала разница в часовых поясах. Если он не выходил, выполняя очередное поручение, то просто стоял за моим стулом, как часовой, чуть касаясь ладонью моего плеча, таким образом давая понять, что он все время здесь. Это помогало. Чуть-чуть.

Врачи провели третье и окончательное обследование около двенадцати дня, и я думаю, его результаты никого из нас не удивили.

– Нам очень жаль… – начал один из них, когда они присоединились к нашему печальному собранию в комнате для посетителей.

– Скажите, неужели сделано все возможное, что только могло быть сделано? – спросил Макс в приглушенной тишине сразу после слов врача. – Не хочу показаться грубым или бестолковым, но если все упирается в финансы или…

Но врачи, похоже, даже не обиделись. Наверное, они уже привыкли к тому, что родственники и друзья в подобных случаях отчаянно хватаются за спасительную соломинку.

– Состояние мистера Тэйлора с самого начала, как только он попал сюда, было тяжелым. Наши попытки привести его в чувство были всесторонними и исчерпывающими. – Доктор занял место возле меня и осторожно накрыл рукой мою ладонь. Голос его смягчился. – Мы изо всех сил пытались спасти его, потому что знали, как он оказался тут. Маленький мальчик остался жить только благодаря мужеству вашего супруга. Мы на самом деле не хотели проиграть это сражение, и вы должны понимать это.

В горле у меня встал комок, поэтому я не смогла произнести ни слова, лишь стала резко кивать сквозь навернувшиеся на глаза слезы. Я верила в его искренность.

– Я понимаю, что для всех вас сейчас настали сложные и страшные времена, но есть решение, которое вам нужно принять, причем всем вместе, как одной семье.

Я перевела взгляд на свекра и свекровь, которым придется пережить потерю своего единственного сына. Их взгляды, фигуры, каждое движение свидетельствовали об абсурдности всей этой ситуации. Они были уже стариками. И поэтому предполагалось, что они уйдут первыми. Ни один родитель – никогда – не должен пережить своего ребенка, особенно когда ему уже далеко за семьдесят.

– С вашего разрешения, – продолжал врач, – через некоторое время с вами поговорит еще один человек из больницы, но только из другой бригады.

Моя мама, сидевшая возле меня, неожиданно обняла меня за плечи и привлекла к себе. И я снова догадалась, что она уже знала, о чем пойдет речь.

– С вами встретится один из членов команды трансплантологов. – Врач помолчал, а потом добавил: – Я полагаю, вам известно, что ваш муж носил в своем бумажнике карточку донора?

Отказ, как и согласие, последовали с неожиданной стороны.

– Черт, я просто не могу в это поверить. Прости, Элли, но они сейчас ведут себя как самые настоящие стервятники. Боже мой, Джо еще не умер, а они уже собираются поговорить с тобой насчет… насчет всего этого, – взорвался Макс, когда врачи ушли.

– Именно так все это и делается, сынок, – спокойно ответил ему Фрэнк. Теперь слезы открыто текли по его щекам, и он даже не пытался их вытереть. – Только так у них все и получится. Очень важно, чтобы все органы… функционировали… пока, пока… до самого последнего момента. – Он на ощупь отыскал ладонь Кэй и сразу же ухватился за нее.

– Я не знаю, – заговорила я, ощущая груз невероятного решения, которое должна была принять. Такое не должно было случиться, ведь от этого мое и без того разбитое сердце должно было расколоться еще раз. – Не думаю, что я способна дать им разрешение, чтобы… – Я чуть не задохнулась, пытаясь отыскать правильные слова. – То есть да, конечно, я знала, что у него всегда с собой была эта карточка, но все равно…

– Это то, чего он хотел. – Мне было особенно страшно услышать эти слова от женщины, которая подарила Джо жизнь. Кэй потянулась к своей сумочке, вынула оттуда вышитый носовой платок и зачем-то промокнула им покрасневшие глаза, после чего повернулась к своему мужу. – Даже когда он был еще маленьким мальчиком, не старше, чем сейчас Джейк. Это то, чего он хотел и сам говорил об этом. Он решил так, когда узнал все от Эрика. Конечно, для этого ему надо было стать взрослым, но он никогда об этом не забывал. Никогда.

Мне в голову начали приходить обрывки давнего разговора, смешанные с какими-то другими такими же неясными воспоминаниями.

– Это же его дядя, – вдруг произнесла я, когда до меня дошло, о чем она говорила, и тогда все подробности разговора начали понемногу выкристаллизовываться в памяти уже в подробностях.

Фрэнк улыбнулся, хотя поток его слез ничуть не уменьшился. Теперь я думала о том, остановится ли он вообще когда-нибудь.

– Значит, он тебе рассказывал? Он рассказывал тебе о моем старшем брате Эрике? Брат болел всю жизнь, и когда Джо был еще ребенком, ему стало совсем плохо. Мой брат так и не женился, не завел семьи, но он сильно привязался к нашему мальчику, и эта симпатия стала взаимной. Примерно в то время, когда Джо исполнилось восемь, брату пересадили почку, и эта операция спасла ему жизнь. С тех пор Джо всегда повторял, что, если с ним когда-нибудь что-то случится, он хотел бы стать донором. Он говорил это достаточно убедительно, насколько я помню.

Фрэнк повернулся к своей жене, и я поняла, насколько отчетливо сейчас перед ними обоими предстал светлый образ их мальчика, такого маленького, но уже такого серьезного и искреннего. Впрочем, мне это было несложно, потому что он был во всех мельчайших деталях похож на нашего сына.

Фрэнк закрыл глаза, и, несмотря ни на что, я сумела оценить, чего ему стоило произнести следующие слова.

– Очевидно, Элли, ты его жена и ты должна принять свое собственное решение. Но что касается его матери и меня самого, – тут он повернулся к Кэй, и та кивнула, подтверждая свое согласие, – что ж, мы бы хотели отдать должное желанию самого Джо. Пусть эта ужасная трагедия принесет хоть что-то хорошее. Пусть будет так, как он бы и сам поступил в своей удивительной и замечательной жизни. Пусть Джо поможет другим.

Женщина из команды трансплантологов говорила тихо, с уважением и состраданием. Тем не менее встреча с ней – без всякого сомнения – была, пожалуй, самой тяжелой, которую мне пришлось перенести в своей жизни. Она объяснила мне в подробностях, как все будет происходить, напомнила, сколько людей получат шанс на жизнь в результате благородства и великодушия Джо (это ее слова, а не мои). Можно будет спасти до восьми человек, если только я скажу «да», осторожно произнесла она. Или, соответственно, последуют девять бессмысленных смертей в том случае, если я скажу «нет». Это если включить в общее число и самого Джо, с грустью отметила я про себя. Но, конечно, дело тут было совсем не в математике, и я это прекрасно понимала.

Макс единственный сопровождал меня на встречу с медсестрой-трансплантологом из бригады забора органов. Родители Джо, несмотря на все свое мужество, отказались на ней присутствовать, хотя я и предложила им это. Во все продолжение встречи мой друг крепко держал меня за руку. Я была благодарна ему за советы, за те практические вопросы, которые он посоветовал задать, потому что к тому времени я уже еле сдерживалась, а решить еще предстояло очень многое. И все же, когда медсестра достала огромную пачку документов, которые я должна была подписать, Макс наверняка ощутил, как я вся напряглась от ужаса.

– Как быстро мы должны дать ответ? – спросил он. – Можете дать нам день или два, чтобы все обдумать?

Глаза женщины были полны сочувствия, когда она с сожалением покачала головой:

– Боюсь, что все это нелегко говорить, но чем раньше вы сможете прийти к решению, тем будет лучше. И не только для реципиентов органов, но также и для вас и всей вашей семьи. Никто не собирается на вас давить или торопить с тем, что дается вам с трудом. Но дело еще и в том, что шансы на положительные результаты, которые мы ожидаем от пожертвования, уменьшаются с каждым днем. Время здесь работает против нас, а людей, которые ожидают нужный им орган, как всегда, значительно больше, чем подходящих доноров. Между прочим, в этом же самом отделении лежит пациент, чья жизнь зависит от того, найдется ли для него подходящий донор.

Я застыла, услышав ее слова, потом, ошеломленная, взглянула на Макса. Он не сразу понял выражение моего лица, затем его изумленный взгляд сменился другим, выражавшим полное недоверие словам медсестры. Словно он никак не мог поверить в услышанное.

– Вот здесь, в реанимации? Пациент нуждается в трансплантации?

Медсестра была более чем удивлена моим вопросом, будто ее застали врасплох. А может, так на нее подействовал ужас в моих глазах.

– Вы же не хотите сказать, что это Дэвид? Дэвид Уильямс?

Мне стало ясно, что женщина чувствует себя неловко.

– Простите, миссис Тэйлор, но мне не разрешено обсуждать с вами состояние других пациентов. С моей стороны было весьма неблагоразумно упоминать об этом, и теперь мне остается только извиниться перед вами.

Я не слушала ее слов раскаяния. Она могла иметь в виду только Дэвида. Кроме него и Джо других пациентов в отделении не было. Следовательно, она говорила именно о Дэвиде. Это Дэвид был тем самым мужчиной, которому было необходимо горе другой семьи (но только не нашей), которая должна была принять решение и позволить врачам забрать жизненно важный орган (сердце, Боже мой, речь идет о его сердце!), чтобы сделать с ним нечто невероятное после того, как их любимого человека уже не станет. Но это не должен быть Джо, нет, только не он. Так много нельзя просить ни у кого.

Где-то далеко я слышала голос Макса. Он задавал медсестре именно тот вопрос, который я сама никогда бы не осмелилась озвучить.

– Вы хотите сказать, что сердце Джо может быть пересажено другому пациенту из этого отделения – Дэвиду Уильямсу?

Медсестра ответила не сразу. Я уверена, что она чувствовала, как горят сразу две пары глаз, с нетерпением ожидая ее ответа.

– Нет-нет, конечно же нет. Существует множество факторов, которые надо учитывать при пересадке органов. Самое главное, требуется соблюдение очередности. Есть пациенты, которым нужна срочная операция. Но и многое другое тоже приходится принимать во внимание. Многие параметры должны совпадать – или быть максимально приближенными – к параметрам пациента, чтобы операция прошла удачно, и об этом нельзя забывать. Это группа крови, возраст, вес. – Она ласково улыбнулась. – Шансы на то, что в одном и том же отделении находятся и реципиент и донор и при этом данные одного из них подходят для трансплантации органа другому… бесконечно… в общем, ничтожно малы.

Ничтожно малы, повторила я про себя, забирая у сестры кипу документов, которые она мне тут же вручила, и позволив Максу увести меня из комнаты. Но насколько малы эти шансы? Можно ли сравнить это с вероятностью того, что вы обнаружите мужчину, который был вашей первой любовью, и мужчину, которого безумно любите сейчас, в одну и ту же ночь в одной и той же больнице? Это просто смехотворно. Здесь не может быть ни объяснений, ни логики, к чему я, впрочем, уже успела привыкнуть.

– Вы хотели попросить меня о чем-то, миссис Тэйлор?

Я покачала головой и попыталась успокоиться. То, о чем я собиралась попросить его, было слишком важно, и я не имела права расплакаться и бормотать что-то невразумительное.

– Я хотела рассказать вам о Джо. О том, какой это человек. Прежде, чем вы начнете свою работу сегодня вечером, я хотела, чтобы вы узнали, что он – гораздо больше, чем просто один из тех, кто носит при себе донорскую карточку. Я хочу, чтобы вы знали, что он обладает удивительным чувством юмора, это правда, и мы с ним постоянно хохочем. Он очень добрый и внимательный, и не только к членам своей семьи – ко всем. Я не могу назвать ни одного человека, кому бы он не понравился. Он на самом деле замечательный, для своих родителей он значит целый мир, так же, как и для своего сына… и для меня.

В больницах все происходит по расписанию. Заранее готовятся операционные, все идет своим чередом. Я прекрасно понимала, что где-то в этом здании профессионалы-медики уже ждут часа, когда начнется их работа. А там, снаружи, в темной снежной ночи, уже готовились куда-то мчаться кареты «Скорой помощи» и, возможно, даже вертолеты. Но их работа начнется только тогда, когда свою закончит вот этот хирург. Однако на его лице я не заметила и следа беспокойства, когда он стоял передо мной, чуть наклонив голову и слушая, пока я пыталась за пару минут выдать ему все то, на что у меня самой ушло восемь лет, в течение которых я любила и узнавала этого человека, которого сейчас передавала ему.

Когда я наконец замолчала, я увидела тепло и доброту в его глазах.

– Миссис Тэйлор, похоже, ваш супруг – такой человек, познакомиться и подружиться с которым я и сам бы почел за честь. Даю вам слово, что, пока Джо будет находиться со мной и моей командой, мы будем обращаться к нему больше чем просто с уважением, но также с восхищением и благодарностью. Джо был мужественным человеком, пока жил, но то, что он делает сейчас, что оставляет нам, – это даже более смело и мужественно. То же самое относится и к вам самой.

Я покачала головой, но его слова убедили меня в том, что я достаточно красноречиво описала ему Джо. Итак, я рассказала им про Джо. Я полезла в сумочку за платком и почувствовала острый край пластиковой коробочки. Вопрос слетел с моих губ прежде, чем я могла обдумать его.

– Я видела в кино, что иногда во время операций играет музыка. Вы практикуете это?

Мистер Бертрам склонил голову.

– Да, это так. Я лично предпочитаю классику. В частности, Дебюсси.

Я медленно достала из сумочки плоскую коробочку. Последний раз я видела ее пару дней назад, когда вытаскивала из проигрывателя в машине. Тогда я поменяла диск на что-то другое, что мне было больше по вкусу. Обложка диска ярко сверкнула под лампами дневного света: гитара, стог сена и сброшенная кем-то ковбойская шляпа.

– Можно ли сделать так, чтобы играла вот эта музыка, когда вы… когда… во время…

– Я с удовольствием это сделаю, – пообещал он, забирая у меня диск.

– Четвертый трек – его любимый.

– Я обязательно позабочусь о том, чтобы он был проигран.

Я протянула руку человеку, которого, как я понимала, больше никогда не увижу, но лицо которого не забуду никогда.

– Спасибо, что выслушали меня.

– Это мы должны благодарить вас и вашего мужа за то, что вы оба делаете. – По его словам я поняла, что наша встреча подходит к концу. – Теперь мне надо идти, если только вы больше не хотите мне ничего сказать или попросить о чем-то, миссис Тэйлор.

Казалось, этот вопрос так и повис в коридоре, в воздухе, пропитанном антисептиком.

– Нет, мистер Бертрам. Больше ничего. Совсем ничего. – С этими словами я повернулась и ушла прочь.

Три вещи поразили меня, когда я вернулась в отделение интенсивной терапии. Первое – то, что здесь уже собралась небольшая группа людей, на зеленой форме которых с помощью трафарета была нанесена надпись «Операционная». Они слонялись возле поста медсестер и старались оставаться незамеченными. Это собрались последние сопровождающие Джо, и теперь они ждали его самого.

Вторым шоком стал голос Макса, хриплый и надломленный, когда он заканчивал одностороннюю беседу с мужчиной, которому уступил свое место моего лучшего друга.

– Что касается денег – даже не думай об этом. Ни на секунду, хорошо? Считай, что об этом уже позаботились, ладно? – Макс глубоко вздохнул. – Что касается всего остального, могу пообещать тебе, что я буду присматривать за ними. Постоянно. Можешь не стесняться и поразить меня громом, если я сделаю что-то не так, как тебе того хотелось бы.

Я молча подошла к своему другу и положила руку ему на плечо. Он вздрогнул от моего прикосновения, как от электрического тока.

– Не надо вот так подкрадываться к людям.

– Почему? Потому что это плохо – подслушивать, как сильно тебя любят? – Я переместила руку с его плеча на щеку. Потом заглянула ему в глаза, которые заметно покраснели с тех пор, как я вышла из палаты. – Но в любом случае я все это и так знала, – с нежностью произнесла я, целуя его в лоб.

– Тебе надо было бы прийти сюда на пару минут пораньше, когда я обещал ему, что обязательно возьму Джейка в Нэшвилл, как только он подрастет.

На моих губах показалась грустная улыбка.

– Джо это бы понравилось.

Наступила долгая пауза, которую в конце концов нарушил Макс:

– Ты сказала хирургу все, что хотела?

Я печально кивнула.

– Да. – Потом набрала в легкие побольше воздуха, чтобы стать увереннее, и произнесла: – А сейчас мне хотелось бы остаться с Джо наедине.

Макс как-то неуклюже поднялся на ноги, одновременно ударившись и о стул, и о край койки Джо на пути к выходу. Когда он повернулся, стало ясно, отчего он постоянно спотыкается. Глаза его застилали слезы.

– Пусть земля тебе будет пухом, приятель.

И вот, наконец, последняя неожиданность. После долгого дня, полного слез, мои глаза вдруг высохли. Я уже не чувствовала себя так, будто оцепенела от боли. Нечто большее отодвигало эти ощущения в сторону. Мне потребовалось некоторое время, чтобы определить, что же это такое. Любовь. Я слишком сильно любила Джо, чтобы посвятить эти последние минуты с ним горю и страданиям. Нет, у нас все было не так. Это было бы непохоже на нас. И последние моменты никак нельзя было портить слезами. Это было бы неправильно.

Очень осторожно я подняла его руку и провела бесчувственными пальцами по своему лицу. Своей рукой я провела по его лицу. Мне показалось, что в этот миг я каким-то священным образом связываю наши души вместе. Я старалась запечатлеть воспоминания о нас обоих… чтобы потом мы смогли найти друг друга.

За моими сомкнутыми веками калейдоскопом промелькнул целый ряд картинок-воспоминаний. Наш первый поцелуй. Первый раз, когда он аккуратно стянул с меня одежду. Его руки – обычно такие сильные и уверенные – дрожали, когда он касался меня, словно я была сделана из тончайшего фарфора, – красивая, но очень хрупкая. Образы менялись, и я снова увидела тот его взгляд, когда я пришла к нему. Эта страсть удивила нас обоих. И до сих пор удивляла… вернее, удивляла бы.

Наконец мои пальцы добрались до его рта. Я не обратила внимания на пластиковую трубку, предпочитая видеть лишь его улыбку, принадлежавшую только мне. Я наклонилась, чтобы поцеловать его в губы, все еще такие розовые и теплые. Они не двигались, но в моих мыслях и в моей голове они отвечали на мой поцелуй, руками он привлекал меня к себе и прижимал все крепче и крепче.

– Здесь еще ничего не кончается, Джо. Только не для нас. – Я провела губами по его губам, вдыхая жизнь в обещание, которое он, я знала, вопреки всему, слышал, где бы ни находился. – Мы обязательно увидимся снова.

Эпилог

Такси подъехало к шикарному жилому дому. Элли подалась вперед и, вытянув шею, посмотрела на верхний этаж. Стекла в окнах пентхауса сверкнули ей в ответ в ярком июньском солнечном свете.

– Мы прибыли, – сообщила она своему спутнику.

Тот наклонился, занятый изучением электронного приспособления, которое держал на ладони. Потом он перевел на нее взгляд, сунул гаджет в карман и улыбнулся. Они подождали, пока такси затормозит, и вместе подошли к изящным кованым воротам. Тихо зажужжала камера наблюдения, пока Элли искала на табличке со списком жильцов знакомую фамилию. Когда она нажимала на верхнюю кнопку, пальцы ее слегка дрожали, и она не удивилась, что ее спутник тоже заметил это. В последние дни он внимательно наблюдал за ней.

– С тобой все в порядке? – поинтересовался он. – Ты нервничаешь?

Она замотала головой, но потом вспомнила, что они обещали всегда говорить друг другу только правду:

– Ну, наверное, немножко.

– Мы можем и не заходить внутрь, – предложил он.

Секунду она обдумывала его слова, потом снова замотала головой:

– Нет, надо идти.

Шарлотте не сиделось на одном месте. За последние полчаса она уже раз десять подходила к двойным стеклянным дверям прихожей. Даже прикладывала ухо к вделанной в стену сверкающей серебристой панели, которая отпирала дверь, с волнением думая, уж не испортилось ли это устройство. Ее каблучки громко застучали по мраморному полу, когда она приблизилась к столу, на котором стояла высокая ваза со светло-желтыми, словно вылепленными из воска, орхидеями и лежал ее мобильный телефон. Она проверила его, ожидая увидеть сообщение от Элли, которое та отправила в последнюю минуту, чтобы сообщить, что встреча отменяется. Но никаких эсэмэсок не поступало.

Стала ли бы она обвинять Элли, если бы та отказалась от встречи? По совести говоря, вряд ли. Несмотря на частые телефонные звонки, это будет их первое свидание за полгода после той жуткой декабрьской ночи в больнице. С тех пор столько всего успело произойти! Шарлотта стала совсем другим человеком, и, насколько она понимала, Элли тоже уже была не та, что прежде. Да это и не удивительно. То, через что им пришлось пройти, способно было изменить любого.

Новая Шарлотта оказалась мягче старой, более терпимой к слабостям других и не такой придирчивой. В последнее время она стала вовремя уходить с работы, убедившись, что ее персонал поступает точно так же. Когда подходишь к краю разверзшейся пропасти и чувствуешь на своем лице порывы ветра… Только глупец не воспримет это как предвестника грядущих перемен. Самым большим сюрпризом для обеих женщин – ее самой и Элли – стала вновь возникшая и быстро окрепшая дружба между ними. Никто и не заметил, как она родилась – поначалу тонкая, как паутинка, и едва различимая, но притом на удивление прочная.

Экран панели управления внезапно ожил, и на стене перед Шарлоттой предстало изображение ее гостей. У нее перехватило дыхание. Она нажала на кнопку, чтобы впустить их в дом, и стала наблюдать за тем, как они пересекли небольшой дворик и поднялись по ступеням к центральному входу в здание. Она выждала всего секунду, отлично понимая, что сейчас не просто впускает Элли в свой дом. В действительности она впускала ее в свою жизнь. Хотела ли она этого? Справится ли она? Шарлотта закрыла идеально подведенные глаза еще на секунду и только тогда нажала на кнопку.

– Какая роскошь, – заметила Элли, когда они вошли в здание и прямо перед ними разъехались в стороны сияющие бронзовые двери лифта. Ее спутник лишь пожал плечами, но Элли не удивилась тому, что обстановка не произвела на него должного впечатления. Кнопок в лифте не оказалось. Он был запрограммирован, и кабина уже «знала», кто впустил сюда этих людей и на какой этаж их следует поднять. На каждом этаже размещалось всего по одной квартире.

Путешествие в пентхаус на десятом этаже оказалось достаточно коротким, и Элли не успела изменить свое решение. Но вместе с тем оно было и относительно долгим, а потому она все же успела спросить себя, была ли эта затея вообще стоящей. Кабина лифта мягко и беззвучно остановилась, двери разошлись в стороны, и перед ними предстала Шарлотта.

Наступил неловкий момент, женщины колебались, прежде чем заключить друг дружку в объятия, которые вышли какие-то неуклюжие и вялые. Но это можно было легко понять, если учесть все обстоятельства данной встречи. Шарлотта перевела взгляд на человека, стоявшего рядом с Элли. Он был выше, чем она предполагала, и одет просто, в рубашку и джинсы. Если он нервничал или испытывал какую-то настороженность, то ему это удавалось искусно скрывать.

И хотя Шарлотта находилась у себя в доме, то есть на своей собственной территории, она вдруг почувствовала себя не в своей тарелке. Весь день она готовилась к этой встрече. Холодильник ломился от всевозможных закусок, которые она закупила в местных магазинах деликатесов. Свежевыпеченный хлеб и наборы пирожных с кремом ждали их на кухне. Вино уже охлаждалось в ведерке, в буфете стояли разнообразные безалкогольные напитки. Она понятия не имела, чем их угощать, поэтому на всякий случай закупила всего и побольше.

Какое-то движение привлекло внимание Элли. Квартира оказалась огромной, и жилое помещение плавно переходило во вместительный балкон, простирающийся во всю длину комнаты. Ведущие наружу стеклянные двери были широко распахнуты, и, отвернувшись от чудесного вида – очертаний городских зданий на фоне неба, – к ним навстречу шел мужчина. Неожиданно мальчик, стоявший рядом с Элли, крепко ухватил ее за руку.

– Пожалуйста, заходите, – пригласила Шарлотта.

Если она что-то и добавила, то Элли больше ничего не услышала из-за сильного биения собственного сердца. Так же внезапно ее охватили серьезные сомнения. Может, это была плохая идея? Может, еще слишком рано для всех затевать нечто подобное?

Дэвид переступил порог балкона и оказался в комнате. Он выглядел сильным, здоровым и излучающим энергию. Это был совсем не тот мужчина, которого Элли видела в больнице, – слабый, хватающий ртом воздух и соединенный трубками с самой разнообразной медицинской аппаратурой. Этот человек был полон жизненных сил. На какую-то долю секунды Элли даже подумала, не обижается ли она на него за это.

– Привет, Элли, – негромко произнес Дэвид. – Я действительно очень рад, что ты решила прийти сегодня. Спасибо.

Элли чуть заметно благодарно склонила голову.

– А ты, наверное, и есть Джейк?

Дэвид впервые смотрел на своего сына. Они не стали обмениваться рукопожатиями или бросаться друг к другу с объятиями. Очевидно, инстинкт подсказал мужчине, что ни одна из традиционных форм приветствия не была бы сейчас уместна. Голос Дэвида казался совершенно спокойным и даже сдержанным, но женщины, находившиеся в комнате и хорошо знавшие его, знали, что все сейчас отражалось в его глазах.

Джейк сделал шажок вперед и долгое время молча смотрел на своего отца.

– А ты похож на меня, – тихо сказал он.

Улыбка Дэвида была до боли знакома Элли. Она знала ее из своего прошлого, из воспоминаний, а еще потому, что это была еще и улыбка ее сына.

– Нет, не совсем, – просто ответил Дэвид. – Ты выглядишь гораздо лучше.

– Элли, прошу тебя, присаживайся, – настойчиво повторила Шарлотта.

Элли хотелось постоять рядом с Джейком, но Шарлотта чуть ли не насильно усадила ее на удобный диванчик, обитый удивительно мягкой кожей.

– Я сейчас принесу тебе подушку или что-нибудь еще, – засуетилась она и поспешила в соседнюю комнату. Ее волнение и старания устроить гостью поудобнее произвели как раз противоположный эффект.

Хотя Дэвид не имел опыта общения с детьми, он, казалось, прекрасно справлялся со своей задачей не надоедать Джейку и не засыпать его вопросами. Вместо этого он обратился к своей бывшей подруге:

– Как поживаешь, Элли? Ты выглядишь просто великолепно. – Элли засмеялась, отмахнувшись, не приняла комплимент, но Дэвид не отступал: – Нет, я серьезно говорю. Я тебя никогда еще такой красивой не видел.

Шарлотта вернулась из соседней комнаты с подушкой в руках. Она на секунду замерла, услышав слова Дэвида, и тут же грустно улыбнулась.

– Соглашусь, – добавила она. – Ты просто вся светишься.

Элли прикусила губу. Она понимала, как тяжело подруге произносить эти слова. Шарлотта подсунула ей подушку за спину, и Элли благодарно улыбнулась, инстинктивно сложив руки на округлившемся животе. Как будто понимая важность момента, еще не родившаяся девочка внутри нее, дочка Джо, ощутимо лягнула ее в ладонь. Шарлотта заметила это движение через ткань платья Элли, и хотя на лице ее тут же отобразилось удивление и даже потрясение, никакой зависти там не было, да и быть не могло.

– Ты тоже хорошо выглядишь, – сказала Элли Дэвиду.

– Со мной все в порядке, – подтвердил тот. – Даже лучше, чем я мог ожидать. – Он помолчал, словно неуверенный в том, следует ли ему закончить фразу, и все же добавил: – И все благодаря тебе.

Элли сомкнула веки, потому что в этот момент у нее защипало глаза от слез. Дорогой пентхаус тут же исчез, и его место занял больничный коридор и та долгая декабрьская ночь, которая навсегда связала их жизни. Она слышала эхом раздававшийся голос хирурга: «Может быть, вы еще что-то хотите сказать или спросить, миссис Тэйлор?»

Она ответила отрицательно. Она прошла с полдюжины шагов, прежде чем обернуться. Впрочем, она всегда знала, что обязательно обернется.

– Я слышала что есть такая вещь, как «назначенное пожертвование». Если это так, то внизу, в интенсивной терапии, лежит мужчина. Его зовут Дэвид Уильямс…

В ту минуту мистер Бертрам не мог дать никаких гарантий. Он только сказал, что позаботится о ее просьбе. Но пока Элли рыдала в объятиях Макса в такси по пути домой из больницы, Дэвида уже готовили к операции.

Дэвид сидел на плетеной банкетке на балконе, и после одобрительного кивка своей матери к нему присоединился Джейк.

– Я даже не знаю, как должен называть тебя, – наконец заговорил мальчик.

– Мне кажется, что Дэвид звучит неплохо, – ответил его отец.

Джейк, внимательно изучавший шнурки своих кроссовок, поднял голову. В его глазах светилось заметное облегчение.

– Ну, хорошо… Я не знал, может быть, ты бы захотел, чтобы я называл тебя папа, или отец, или как-то так…

Дэвид взглянул на Элли, и его глаза потеплели. Он наклонился поближе к сыну.

– Я не твой отец, Джейк. И я никогда, никогда не буду делать вид, будто им являюсь, и никогда не попытаюсь занять его место. Твоего отца звали Джо, он был замечательным парнем, и мне очень жаль, что я уже никогда не познакомлюсь с ним. Я знаю, как ты по нему скучаешь.

Джейк отчаянно закивал, и шнурки кроссовок снова привлекли его внимание.

– Но он весь не ушел от нас, ты должен это понимать. Частица его будет жить всегда.

Джейк поднял глаза, на его лице засветилось понимание. Он указал на грудь Дэвида и произнес:

– Ты имеешь в виду, вот тут?

Улыбка Дэвида получилась до боли грустной, и он отрицательно покачал головой.

– Нет, я имел в виду вот тут, – поправил он, указывая, в свою очередь, на грудь Джейка.

Дэвид замолчал и снова посмотрел на Элли, на лице которой читалась смесь удивления и восхищения.

– Я знаю, что ты уже достаточно взрослый и понимаешь, что мы с тобой – родственники. Может быть, тебе даже известно, что официально я являюсь твоим так называемым биологическим отцом. Но твоим папой был Джо Тэйлор. Это он менял тебе подгузники, когда ты был еще совсем маленький, ухаживал за тобой, когда ты болел, и поднимал тебя, когда ты падал и обдирал себе коленки.

– Он делал все без исключения, все самое главное, – подтвердил Джейк. – А еще наказывал.

Дэвид тихо рассмеялся.

– Да, но хорошего было больше. Он играл с тобой, воспитывал тебя, и вот ты стал умным, отличным парнишкой. Значит, он будет тоже продолжать жить, – негромко подытожил Дэвид. – Он будет жить в тебе.

Элли понятия не имела, была ли речь Дэвида заготовлена и отрепетирована или же он выдавал удачный экспромт. Впрочем, сейчас это не имело значения. Главное, что он сумел попасть в самую точку.

– Я не хочу становиться твоим папой, – повторил Дэвид. – Потому что неважно, здесь ли он или нет, у тебя всегда будет этот удивительный мужчина, который заслуживает всегда носить это звание. А вот кем бы я хотел стать, – признался он, нагибаясь еще ближе к Джейку, – так это твоим другом. Если ты мне это позволишь.

– Наверное, это будет правильно, – согласился Джейк и посмотрел на Элли, которая тут же наградила его гордой, хоть и немного грустной улыбкой.

Джейк нервно прикусил губу, борясь с искушением задать вопрос, но не зная, как оформить его словами.

– Можно мне… можно мне его посмотреть? Шрам от операции, можно?

– Ой, Джейк. Я не думаю, что… – начала Элли, пытаясь встать с мягкого диванчика, который вместе с подушками поглотил ее почти целиком.

– Все в порядке, – негромко произнес Дэвид. Его взгляд упал сначала на Шарлотту, а потом на Элли – он искал у них поддержки. – Я не возражаю. – Он поднялся со своего места, и его руки тут же потянулись к пуговицам на рубашке. Сильные загорелые пальцы неспешно расстегивали их одну за другой, постепенно обнажая мускулистый торс. Он не стал снимать рубашку, только распахнул ее пошире, так, чтобы стала видна узкая полоса в центре груди. Мягкие темные волоски, которыми было покрыто его тело и которые стрелой уходили к ремню на его джинсах, так и не выросли на этой красной линии, хотя кожа выглядела вполне здоровой. Джейк тоже соскользнул со своего места и подошел поближе, уставившись на шрам.

– Можно мне его потрогать?

Дэвид кивнул. Элли и Шарлотта обменялись взглядами. Элли бережно обхватила одной рукой свой округлый живот, а другую протянула к стоявшей неподалеку женщине. Шарлотта крепко сжала ее ладонь.

Дэвид немного нагнулся, упростив задачу для Джейка. Рука мальчика словно стала мостиком, убравшим последнее пространство, еще остававшееся между ними. Он осторожно дотронулся указательным пальцем самого начала красного шрама и провел им по всей длине зарубцевавшейся кожи.

– Болит?

Дэвид отрицательно покачал головой.

– Уже нет. Это хорошее сердце. И действительно сильное.

Джейк кивнул так, словно всегда и сам знал это. Он снова провел пальцем по шраму, на этот раз снизу вверх, медленно и как будто с благоговением. При этом прикосновении под его детскими пальцами уверенно билось здоровое сердце.

– Привет, пап, это я, – прошептал он.

Дэвид с нежностью взял маленькую ладошку Джейка в свою руку.

– Он слышит тебя, Джейк. Я знаю, что это так.

Это была не традиционная семья. И, конечно, не совсем привычная. Но когда трое взрослых людей посмотрели друг на друга поверх головы мальчика, каждый из них понял, что они как раз и есть семья. В течение многих лет их жизни были связаны одна с другой. Иногда повороты судьбы могли даже показаться совершенно невероятными. И все же каким-то образом каждая минута этих неожиданных событий вела их сюда. В этот миг, в это место, где они стали именно тем, кем стали – все вместе и со своим общим будущим.

От автора

Я стала понимать, что, когда вы набираете слово «конец», завершая написание своей книги, это на самом деле совсем не конец, а напротив – только начало. Потому что именно в этот момент некоторые очень талантливые личности берут дело в свои руки и превращают ваши слова в книгу, что, как вы и надеялись, должно было бы произойти. Мне хотелось бы поблагодарить моего чудесного редактора Джо Дикинсона и всех членов преданной своему делу команды – энтузиастов из «Саймон и Шустер» за их теплое отношение и за помощь в создании того, что в итоге стало чем-то уникальным.

Мне очень повезло в том, что у меня оказался не один, а сразу два удивительных агента, без которых не могло бы произойти ни одно из тех невероятных событий в моей жизни, которые имели место последние два года. Как всегда – Кейт Бёрк и Диана Бэнкс – вашим способностям нет предела.

Помню, когда я еще училась в школе (а это было очень давно), моя учительница английского языка говорила так: «Пишите только о том, в чем разбираетесь». Возможно, это и неплохой совет, но я совершенно не следовала ему! Вместо этого я нашла настоящих специалистов в тех областях знаний, где у меня оставалась масса вопросов. Они терпеливо объясняли мне все то, что мне нужно было узнать. Я внимательно слушала их, часто кивала, а потом начала писать. Но если даже после всего этого я умудрилась что-то напутать, пожалуйста, примите мои извинения, потому что все ошибки принадлежат исключительно мне, а не им. (По этой же причине мне позволительно писать книги, но вы наверняка бы не обрадовались, узнав, что я стала вашим лечащим врачом!)

Хейзл и Марк, спасибо вам за то, что вы стали самыми лучшими, невероятными друзьями в мире, а также за неоценимую помощь в моих бесконечных запросах. Вы смогли помочь, обеспечив меня необходимой информацией, связанной с лыжами, сходом лавины, обстановкой пентхауса и сердечными состояниями. (Правда, лыжи вы мне, видимо, так никогда и не достанете!)

Благодарю Рейчел Бойд за предоставление информации, относящейся к медицине, а также и за то, что она смогла указать мне верное направление в моей работе. Я не сомневаюсь в том, что вы станете гениальным врачом, главным образом потому, что вы не смеетесь, когда кто-то задает вам дурацкие вопросы.

Один из моих самых любимых эпизодов – на катке у Рокфеллеровского центра в Нью-Йорке. Когда моя близкая подружка Ким рассказала мне о том, как происходила помолвка ее дочери Фэй со своим бойфрендом во время рождественского путешествия, я сразу поняла, что мне придется «позаимствовать» эту сценку и вставить в нее Шарлотту и Дэвида. Спасибо вам обоим за то, что позволили мне поделиться вашими романтическими моментами с читателями. И, да, действительно можно все устроить так, чтобы сделать предложение девушке прямо на льду.

Теперь серьезно. Я не смогла бы так правдоподобно рассказать вам эту историю без помощи отдела переливания крови и трансплантации национальной системы здравоохранения. Я ежедневно посещала их страничку в Интернете, после чего стала даже немного разбираться в их удивительных достижениях. Мне хотелось бы особо поблагодарить одну весьма терпеливую и знающую медсестру, которая долгое время разговаривала со мной по телефону о добровольном пожертвовании органов, потому что в этом вопросе мне – как ни в чем другом – нужно было досконально разобраться и все понять. Я потрясена профессионализмом и преданностью своему делу всех медицинских работников, которые участвуют в этих операциях, спасая человеческие жизни, и, более того, меня поразили бесчисленные семьи, которые отважно жертвуют органы своих любимых. Мне не стыдно признаться в том, что я сама нередко рыдала, читая их трогательные отчеты.

Само собой, мне хочется поблагодарить членов моей семьи за любовь и поддержку, но в данном случае я должна выделить среди них своего сына Люка за его особенную помощь. Люк (как Элли) учился музыке в университете, он также играет на фортепиано и трубе (пару раз он замещал музыкантов в «Мунлайтерс»). Талант Элли был придуман благодаря способностям Люка, единственного члена нашей семьи, обладающего музыкальным слухом. Он привык к самым странным вопросам, хотя, наверное, не к таким, как, например: «Если бы ты был музыкантом и при этом женщиной, хотелось бы тебе слушать музыку во время родов?» На это мое послание ему по электронной почте я получила в ответ только одно слово: «Что?!!»

Не могу не поблагодарить Ральфа, Кимберли и Люка за то, что они стали моими поклонниками и самыми справедливыми критиками. Вы вдохновляли и поддерживали меня, когда еще являлись единственными моими читателями. И вы продолжаете поддерживать меня каждый день. Вы лучшие.

Content

Дэни Аткинс
Наша песня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

От автора