Наталья Александрова

Не мяукайте с неизвестными

© Александрова Н. Н., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Надежда Николаевна Лебедева шла по улице, внимательно глядя себе под ноги, потому что по случаю наступления весны на асфальте было море разливанное. Солнце одинаково бодро играло в огромных лужах и в маленьких лужицах. На мостовую стекали веселые ручейки. Возле домов в тени доживали свой век огромные ноздреватые сугробы. В воздухе пахло весной, а это означает, что букет запахов включал легкий ветерок с не протаявшего еще озера, прелую листву из сквера, немножко бензина и аромат помойки из двора напротив.

Надежда свернула к своему дому. Здесь было почище. Дворничиха Люба как раз сгребала ледовую кашу с тротуара и остановилась поболтать с Надеждиной соседкой Антониной Васильевной. Та в силу возраста и грузной комплекции выползала на улицу редко и гуляла только у подъезда.

Надежда поздоровалась и хотела пройти мимо, но соседка остановила ее вопросом:

– Что, Надя, Михайловы-то уехали?

«А то вы не знаете», – мысленно ответила Надежда. Антонина Васильевна, хоть и редко выходила из дому, но все новости узнавала первой, такая уж у нее была страсть.

– Давно уехали, – вздохнула Надежда. Она шла из магазина, сумки оттягивали руки, но поставить их в такую грязь было невозможно.

Надежда Николаевна старалась жить с соседями в дружбе, а для этого надо было только не сплетничать во дворе и помалкивать, если увидишь что-нибудь лишнее. В случае с Михайловыми, однако, никак нельзя было не ответить на прямо поставленный вопрос – те были ближайшими соседями Надежды. Вот просто дверь в дверь.

Семья Михайловых по-своему была замечательной. Состояла она из мамы, бабушки, двух девочек пятнадцати и семи лет и собаки неизвестной породы по кличке Рыська, тоже дамского пола. Дочки у Раисы, главы семейства, были от разных отцов, которых, надо сказать, ни дети, ни соседи воочию не видели. В общем, ничего выдающегося, жили как все, дети учились, мама работала, бабушка колготилась по хозяйству, собака регулярно убегала по весне, но к осени всегда возвращалась. Прошлой весной та же Антонина Васильевна первой всколыхнула дворовую общественность: Райка снова беременна. Быть не может, ахали соседки, пока сами не убедились: точно, и срок уже приличный. На перешептывания за спиной Раиса не обращала внимания, на прямые вопросы усмехалась любопытным в лицо. Бабушка тоже вела себя на удивление скрытно. Бывало, раньше частенько поругивала она во дворе свою беспутную дочку: не будет, мол, проку. Теперь же только улыбалась тихой улыбкой и качала головой, так что та же Антонина в сердцах плюнула как-то и заявила, что старуха выжила из ума.

В положенный срок Раиса родила двойню – снова двух девочек. Соседки, придирчиво рассматривая близняшек, нашли, что они смуглые и узкоглазые, ничуть не похожи на мать. Гостя с юга нашла, решили во дворе, это уж и вовсе ни в какие ворота не лезет.

Каково же было удивление двора, да что там, всего микрорайона, когда в одно прекрасное утро у подъезда припарковался черный навороченный джип, а из джипа вышел коренастый, дышащий непонятной и грозной силой мужчина с гладкими черными волосами и узкими антрацитовыми глазами. Оказалось, Раисин хахаль вовсе не казах и не киргиз, а якут. А в далекой и холодной Якутии у него имеется не то алмазный прииск, не то золотой рудник, точно никто так и не узнал. И дела идут неплохо, потому что он открыл фирму по изготовлению ювелирных изделий и несколько магазинов в крупных городах России. И теперь как раз достроил загородный дом на Карельском перешейке, прямо на берегу озера, куда и перевозит свою жену Раису с близнецами, а также ее детей от прежних браков. И еще бабушку и до кучи собаку Рыську.

Многочисленное семейство отбыло на джипе, не взяв в новую жизнь ничего из старой. Через месяц явилась помолодевшая на свежем воздухе бабушка и сдала квартиру – не пропадать же добру. Въехала одинокая молодая женщина, которая держалась тихо: дома бывала редко, мужчин к себе не водила, с подружками посиделки не устраивала, так что Антонине Васильевне никак не удовлетворить было свое любопытство.

Надежда мало чем могла помочь. Сама она с новой соседкой пару раз столкнулась на лестнице, та прошла мимо, не ответив на приветствие, после чего Надежда Николаевна решила делать вид, что она эту особу не замечает. Очень она не любила людей, которые, войдя в лифт, не только не здороваются первыми, но и не отвечают на приветствие вежливых соседей. К тому же соседка как-то чихнула, когда Надежда приблизилась, и поинтересовалась нелюбезно:

– У вас что, кошка?

– Кот, – ответила Надежда, чуть было не добавив, какое этой особе дело до ее Бейсика.

Но смолчала, а особа демонстративно прижала к носу платок и буркнула, что у нее аллергия на кошек.

«Твои проблемы!» – Надежда постаралась, чтобы эта мысль отразилась на ее лице, но соседка отвернулась. После той встречи Надежда Николаевна и вовсе потеряла к соседке интерес.

Однако от Антонины не так легко было отвязаться. Она поставила перед собой цель – вызнать о новой жилице все. Покамест похвастаться было нечем, потому она и злилась.

– И беспременно у нее музыка каждый вечер играет. А то и ночью! – поджала Антонина губы. – Надо бы в ТСЖ обратиться!

– Я не слышала, – Надежда Николаевна пожала плечами и собралась уходить.

– У тебя, Надя, верно, слух не тонкий. – Антонина не могла удержаться от того, чтобы что-нибудь не прибавить ей вслед. – А я так очень хорошо музыку слышу!

Надежда хотела ввернуть ехидно, что, если у самой Антонины слух тонкий, отчего же тогда телевизор у нее орет вечно, как пожарная сирена, но по обыкновению промолчала.

Дома было тихо и душновато. Муж, как всегда, на работе, кот Бейсик спит на диване. Хотя нет, вон он на кухне, внимательно наблюдает за воробьями. Воробьи, надо сказать, ведут себя развязно – орут и летают мимо окна, не обращая внимания на томящегося кота. Весна…

Надежда разобрала сумки и оглядела кухню. То, что она увидела, прямо скажем, не радовало. На ярком весеннем солнце заметны стали пылинки в воздухе, какие-то подозрительные пятна на кафеле, разводы ржавчины в раковине. Оконные стекла мутные от зимней грязи, а изнутри все стекло в следах кошачьего носа. Надо же, вроде бы она следит за квартирой, растерянно подумала Надежда. Небось и в комнатах не лучше, на покрывалах и коврах полно рыжей шерсти. А только вчера ведь пылесосила!

Нет, хоть и не хочется, но нужно заняться уборкой.

Надежда Николаевна не была фанаткой чистоты, из тех, что способны пристрелить человека, если он рассыпал кукурузные чипсы на свежевымытый пол. Но все же она считала своим долгом содержать квартиру в порядке. Муж ее Сан Саныч много и тяжело работает для того, чтобы обеспечить приличную жизнь своей любимой жене и обожаемому коту, и имеет право возвращаться в чистый уютный дом.

Надежда согнала кота с подоконника, протерла стекло изнутри, вымыла кафельный пол, вытряхнула на балконе покрывало из спальни, вытерла пыль на шкафах и комодах и приступила к уборке прихожей. Там грязи было больше, и неудивительно – на улице вон что творится.

Она старательно вымела песок и пыль, а затем огляделась по сторонам в поисках кота. Убедившись, что в прихожей его нет, Надежда Николаевна осторожно приоткрыла входную дверь с намерением вычистить коврик, который лежал снаружи.

И тут же рыжая молния метнулась мимо и рванула в открытую дверь на лестницу. Весной кот частенько вспоминал молодость.

Надежда не слишком взволновалась: на их площадке четыре квартиры отгорожены были от лестницы и лифта общей железной дверью. Побегает Бейсик немножко по тамбуру и вернется, никуда не денется. Но все же непорядок.

Надежда выглянула за дверь.

– Бейсик, тебе же почти одиннадцать лет! – укоризненно сказала она. – Когда уже ты остепенишься?

Кота в тамбуре не было. Все было: пять дверей, четыре коврика – один в виде медведя-панды, один – в клеточку, а на двух других просто написано «Добро пожаловать!». Были еще цветы на подвесной полке и картина – не слишком удачная копия «Девочки на шаре». Картину нашел на помойке сосед с верхнего этажа, ему понадобилась хорошо сохранившаяся рамка. Рамку он использовал под фотографию тещи, а картину по доброте душевной подарил Надежде.

Надежда оглядела тамбур, с ужасом ощущая, как волосы на голове встают дыбом. Кажется, случилось самое страшное, материализовался кошмар котовладельца – кот удрал на улицу. Домашний пушистый котик, чистюля и сибарит! А там грязь, такие глубокие лужи, в которые он может провалиться с головой, злые собаки, гуляющие без намордников, драчливые помойные коты, крысы в подвале и автомобили на дороге!

На негнущихся ногах она подошла к двери из тамбура на лестницу. Дверь была заперта. Надежда завертела головой, так что перед глазами замелькали красные мухи, потом открыла свою дверь и крикнула в глубь квартиры:

– Бейсик! Иди сюда! Кис-кис-кис…

Да куда же он подевался? Надежда Николаевна в панике заметалась по тамбуру и вдруг заметила, что дверь соседской квартиры приоткрыта. Да-да, той самой, Раисиной.

– Рая! – позвала Надежда, стоя на пороге. – Ты дома?

И тут же вспомнила, что Рая со своим якутом теперь проживает в загородном доме, а здесь квартирует незнакомая неприветливая девица, и Надежда даже не знает, как ее зовут.

– Эй, – слабым голосом позвала она, – есть кто дома? Мой кот к вам забежал!

Ответа не было.

В квартире стояла полная тишина. Надежда тихонько пересекла прихожую и заглянула на кухню. Никого. В раковине киснет немытая посуда, столешница в жирных пятнах, на полу ошметки пыли. Да, у бабушки-то порядок был, не то что у этой…

Надежда тут же опомнилась – какое ей до всего этого дело? Ей нужно ловить кота и уходить из чужого дома. Потому что безголовая девица, надо думать, просто забыла запереть входную дверь. И может вернуться, если об этом вспомнит. И тогда ей, Надежде Николаевне Лебедевой, добропорядочной женщине средних лет, будет ужасно неловко.

– Бейсик! – позвала она отчаянным шепотом. – Ты где, паршивец? Где ты прячешься?

Тут из-за двери кладовки раздался сначала шорох, а потом глухое бряканье, как будто там что-то уронили и это что-то не разбилось, а покатилось по полу.

Надежда протиснулась в кладовку, совершенно забыв включить свет, ударилась ногой о гладкое и твердое, чертыхнулась и снова позвала Бейсика. Тот не отозвался, но в глубине кладовки раздался характерный шорох. Незадачливая хозяйка шустрого кота поморщилась, потерла ногу и покосилась на тот твердый предмет, о который ушиблась.

Это был пылесос. Он притаился в углу, победно выставив трубу, как слон задирает хобот перед тем, как броситься в атаку.

В это мгновение дверь кладовки с ревматическим скрипом закрылась, то ли под действием сквозняка, то ли в силу собственного подлого характера. Стало гораздо темнее, только в самой глубине кладовки загорелись два изумрудно-зеленых огня.

– Бейсик, чтоб тебя, – проговорила Надежда и двинулась на эти огни, с опаской обходя выступающие из темноты предметы.

Кот хотя бы не убегал. Он сидел на прежнем месте на полке с чемоданами и с интересом наблюдал, как хозяйка с риском для жизни пробирается к нему, огибая коварно притаившиеся в темноте швабры, щетки и другие нужные в хозяйстве мелочи.

Наконец Надежда добралась до кота, обхватила его и проговорила, с трудом переводя дыхание:

– Бейсик, скотина неблагодарная, что же ты себе позволяешь? Втянул меня в такую историю! Представляешь, что будет, если соседи застанут нас здесь?

Бейсик отчетливо фыркнул и искоса взглянул на хозяйку. В его зеленых разбойничьих глазах она прочитала:

«Будет весело!»

Прижимая к себе кота, Надежда развернулась и осторожно двинулась в обратный путь.

И в этот миг входная дверь квартиры скрипнула, и из прихожей донеслись шаги и голоса.

Так и есть, хозяйка вернулась! Надежда Николаевна почувствовала себя очень неуютно. Придется выходить и каяться.

«Все из-за тебя, паршивец, – она тряхнула кота. – Все мои неприятности из-за тебя!»

Бейсик не зашипел в ответ и не попытался цапнуть, он весь напрягся и дрожал. Надежда прижала его к груди и прислушалась.

Голосов в прихожей было два, мужской и женский.

– Если бы я с самого начала знала, чем это обернется, – проговорила женщина, скорее всего та самая, которую Надежда несколько раз встречала на площадке.

– Можно подумать, что ты ничего не знала, – перебил ее мужской голос. – Нечего теперь изображать невинную овечку! Ты прекрасно понимала, на что идешь.

Надежда замерла перед самой дверью.

Она разрывалась между двумя противоположными намерениями.

Самым правильным, конечно, было выйти, попросить у соседей прощения, объяснить, как все случилось, и побыстрее ретироваться со спасенным котом на руках.

Но какая-то ее часть противилась этому простому и естественному решению. Этой ее части такое решение вовсе не казалось простым и естественным. Наоборот: было совершенно невозможно появиться перед соседями в таком дурацком виде – с котом на руках, в далеко не новых спортивных брюках и домашних тапочках.

Подумав о тапочках, Надежда неожиданно осознала еще одну вещь, которая до сих пор не доходила до нее в пылу охоты за котом. Одна ее нога сейчас была в тепле и уюте, вторую же холодил напольный кафель.

Говоря попросту, одна ее нога оказалась босой.

Надежда опустила глаза и удостоверилась в этом неприятном открытии.

Она где-то потеряла одну тапку.

Это окончательно решило вопрос. Появиться перед соседями в затрапезной футболке, вытянутых на коленях штанах и тапочках – это, конечно, неприятно, но появиться перед ними в одной тапке было решительно невозможно. Ведь учат же нас в дамских журналах, что всегда надо выглядеть прилично, в любом месте и в любое время суток. Днем и ночью, в будни и в праздники. «Ага, – немедленно огрызнулась в ответ себе же самой Надежда, – я же квартиру убираю, в пыли вожусь. Что, мне делать это в вечернем платье?»

Дверь кладовки была закрыта неплотно. Надежда Николаевна закусила губу и осторожно выглянула в щелку.

Она успела разглядеть мужское плечо в черном пальто, плоский затылок, темные волосы. Вот мужчина исчез из ее поля зрения, и его сменила женщина, несомненно, та самая, которую Надежда видела в последнее время перед соседней квартирой. Ее светлый кожаный плащ и пышные волосы цвета топленого молока.

Разговор на повышенных тонах продолжался.

– Я знала, что дело нечисто, – говорила женщина с тем странным напряжением, какое бывает, когда родители ссорятся, но стараются не разбудить спящих детей, то есть пытаются говорить вполголоса, но то и дело срываются на крик. – Я знала, конечно, но не представляла, до чего вы можете дойти!

– Ой, вот только не надо этого, – процедил мужчина. – Только не заводи старую песню! Ты в этом деле по самые уши, и если что-то пойдет не так, ты будешь первой, кто…

– Не надо меня пугать! – выкрикнула женщина. – Я прекрасно знаю, чем мне это грозит, но больше не хочу в этом участвовать! Я пойду сам знаешь к кому и скажу…

Ссорящаяся пара прошла мимо кладовки и скрылась в комнате. Голоса стали глуше, но раздражение и злость, кажется, только нарастали. Надежда чуть шире приоткрыла дверь, выглянула в коридор и увидела совсем недалеко одиноко валяющуюся тапку. Она огляделась, приметила справа от двери старый мужской зонтик и ухватила его правой рукой, левой продолжая прижимать к себе Бейсика.

При этом она, должно быть, прижала его слишком сильно, потому что кот издал недовольное утробное урчание и попытался вырваться.

– Тише ты, – шикнула на него хозяйка и, высунув зонтик в коридор, попыталась дотянуться до тапки.

В комнате по-прежнему спорили на повышенных тонах.

– Ты этого не сделаешь, дура! – мужчина пытался сдержаться, но злость так его распирала, что он почти кричал. – Идиотка, совесть у нее, видите ли, взыграла! Так я и поверил!

Надежда Николаевна поежилась – в такой момент лучше человеку под руку не попадаться. Эти двое и так на взводе, а если увидят ее, то непременно решат сорвать злость на ней. Еще подумают, что она нарочно подслушивает.

Бейсик внезапно дернулся, Надежда от неожиданности выпустила зонтик из рук, и тот шлепнулся на пол с довольно громким стуком. Сердце у Надежды ухнуло вниз. Вот сейчас эти двое явятся на шум и увидят ее, прячущуюся в кладовке. Она умрет от стыда!

Надежда скорчилась на холодном кафельном полу, страстно желая очутиться сейчас на мягком диване в своей гостиной. Только бы уйти отсюда незамеченной, и она больше никогда и ни за что не станет ввязываться ни в какие неприятности. Даже кота не отлупит за хулиганство!

Бейсик вел себя тихо. В комнате по-прежнему гудели два раздраженных голоса.

Надежда снова приоткрыла дверь кладовки. Зонтик, падая, задел тапку, и она выкатилась на середину прихожей. Теперь, если эти двое выйдут, они не смогут ее не заметить. И зонтик еще рядом…

Надежда решительно схватила зонтик и подгребла им тапку к себе. Затем надела ее на ногу и почувствовала непонятное облегчение. Хорошо бы теперь выскочить из квартиры незаметно. Пускай эти двое там ругаются, ей нет до них никакого дела.

Однако входная дверь, которую она видела из кладовки, теперь была заперта. И пока Надежда будет греметь замками, ее услышат.

Она задумалась на мгновение и тут услышала из комнаты женский крик:

– Ты что? Не на…

Крик захлебнулся, потом упал стул, еще что-то грохнуло, мужчина рыкнул, и Надежда поняла, что те двое дерутся. Вот еще неприятность! Теперь соседи услышат шум и вызовут, чего доброго, полицию. И все узнают, что Надежда Николаевна, уважаемая женщина, шастает по чужим квартирам. Та же Антонина Васильевна мигом разнесет эту новость по всему двору, уж она-то умеет. И пойдут разговоры: у Савушкиных из второго корпуса обнесли квартиру, взяли две шубы, золотишко и пять тысяч денег (больше умные люди в квартире не хранят). Обнесли, ясное дело, среди бела дня, когда вся семья была кто на работе, кто в школе. Соседи не видели никого подозрительного, но может, и не было никого чужого? Может, это Надежда Николаевна подсуетилась?

Зинаида Пална из соседней парадной, приехав с дачи, хватилась новых зимних сапог. Коробка лежала на шкафу, а тут как корова языком слизала. Что с того, что весь дом знает, что сапоги продал ее племянник Витька, пьяница и вор. Зинаида теперь все свалит на Надежду: своя-то кровь роднее.

Людям только повод дай – придумают, чего не было.

Из комнаты раздался вдруг долгий и страшный стон. Через мгновение он затих, как будто у женщины не было больше сил издавать эти звуки. Потом послышалось хриплое дыхание мужчины, и впечатление было такое, как будто он делает трудную и тяжелую работу. Вот он крякнул и перевел дыхание, и сразу вслед за этим на пол упало что-то тяжелое и мягкое – тюк с тряпками или ватный матрас.

Волосы у Надежды отчего-то встали дыбом. Бейсик прижался к ней всем телом, дрожа и, кажется, стуча зубами. Или это она, Надежда, стучала зубами, а кот от нервов царапал хозяйку когтями?

От боли Надежда пришла в себя и снова прислушалась. В квартире стояла абсолютная тишина. Не могут два человека сидеть так тихо. Да что там у них происходит?

И вот, когда она уже отчаялась и решила наплевать на все и вылезти из кладовки, чтобы посмотреть, какого черта происходит в комнате, оттуда послышался скрип, потом кто-то шагнул, вздохнул тяжело, потом повернули что-то громоздкое, а потом мужской хриплый голос пустился растерянным матом. Очевидно, это не помогло, потому что голос хрипло простонал:

– О-ох…

Надежда попыталась представить, как этот мужчина схватил себя за волосы и раскачивается, повторяя бессильно свое «ох». Так может себя вести только человек в крайней степени отчаяния, когда свершилось непоправимое и сделать уже ничего нельзя.

Неужели он ее убил? От этой мысли она дернулась и едва не своротила пылесос. Да не может быть! Вот так вдруг?..

Но мысль эта, которую Надежда усиленно отгоняла, уходить категорически не хотела. Она вертелась в голове и так и этак, стремясь устроиться поудобнее, и наконец Надежда Николаевна поняла, что избавиться от этой мысли не удастся. По природе своей она была женщиной смелой и решительной, поэтому и сейчас не стала падать в обморок и визжать – что толку? Вместо этого пора было включать мозги и решать, права она или нет. В самом деле: то ругались эти двое, прямо в крик, потом, очевидно, дрались, а теперь женщину не слышно – не кричит, не стонет. Стало быть, он ее в пылу ссоры приложил чем-нибудь или ударил сильно – мужик, судя по всему, здоровый. Если бы она просто сознание потеряла, он бы суетился, тряс ее, по щекам лупил, чтобы в себя привести, а он только охает. Стало быть, дело плохо, ничем ей уже не поможешь. Потому и «Скорую» этот тип не вызывает. И что теперь ей-то, Надежде, делать? Она нежелательный свидетель, а свидетелей никто не любит.

Снова в комнате задвигались, после чего она уловила в своей кладовке запах дыма. Однако. Не слабые, видать, нервы у мужика, если он спокойно может курить рядом с убитой.

Бейсик пошевелился у Надежды под боком и посмотрел жалобно. Он, очевидно, тоже хотел очутиться как можно дальше от этой квартиры. Лучше всего на мягком диване в гостиной. Или на кухне у батареи. Но можно и просто на подоконнике.

Послышались шаги и шорох.

– Черт, куда я его задевал? – недовольно ворчал мужчина.

Надежда поняла, что он роется в карманах куртки. Потом послышался негромкий писк. Все ясно, звонит по мобильному. Неужели все же решил вызвать «Скорую»? Или полицию? И теперь Надежду замешают в дело об убийстве…

Она почувствовала, как по спине стекают холодные струйки пота. «Господи, пронеси!» – только на это и хватило сил.

– Алло, это я. – Услышала она голос. – Нет, не совсем в порядке. Проблемы у нас. Не по телефону. Ты подгони сейчас машину прямо к подъезду. Что с того, что места нет? Найди! А сам поднимайся срочно! Мне одному с этим не управиться.

«Будут избавляться от трупа, – подумала Надежда. – Интересно, каким образом? Очевидно, вывезут за город и бросят в какой-нибудь овраг или просто в канаву…»

Она устала бояться и уселась поудобнее. Послышался звонок, и в прихожую ввалился кто-то большой и шумный.

– Что здесь у тебя? – гаркнул он.

– Сам посмотри, – буркнул первый.

Второй протопал в комнату, и оттуда послышался его изумленный мат.

– Ты даешь! – протянул он, вернувшись в прихожую. – Этак можно все дело испортить! Кто нам теперь…

– Не ори, – цыкнул первый, – стены здесь картонные, все слышно.

– А с ней чего делать?

– Нужно ее из квартиры вывезти срочно. Здесь должно быть чисто. Главное – чтобы документов при ней не было никаких… А сейчас выйдем – вроде бы пьяная она, а мы под руки ее ведем.

– Угу, – засомневался первый. – Ты на рожу-то ее посмотри. Сама синяя, язык вывалился. До такого состояния даже мой дядька не напивался, а уж он по этому делу спец был. С детства помню: по пятницам до дома никогда не доходил. Во дворе лужа, там он и приземлялся. Уже все соседи знали – кричали в окно: «Клава, твой опять в луже отдыхает!» Тетка сразу бежит его поднимать. А после получки вообще домой не являлся, в вытрезвитель его обязательно забирали. Но чтобы с такой рожей – это ни-ни, дядьку всегда узнать можно было…

– Ладно, устроил, понимаешь, вечер воспоминаний, – фыркнул первый голос. – Ты лучше предложи что дельное.

– А что? Положить ее куда-нибудь – в чемодан там или в сумку…

Надежда в кладовке едва не окочурилась со страху. Им нужен чемодан – да вот же он стоит на полке! Сейчас они полезут сюда и первым делом увидят их с Бейсиком. И если до того оставалось надежда, что с одним мужиком она справится, то против двоих ей точно не устоять.

– Не, в чемодан нельзя, – после недолгого раздумья протянул первый мужчина. – Чемодан нужен большой, а если мы по лестнице с таким пойдем, кто-то может подумать, что мы квартиру обворовали. Привяжутся, шум поднимут. Запомнят, в общем.

– Точно, – согласился второй, – там у подъезда такая бабка вредная дежурит. Сама как слон и голос как у слона. Увидела, что я малость на газон заехал – как давай орать! Еле отбился.

«Антонина это», – усмехнулась про себя Надежда.

– В ковер ее завернем, – распоряжался первый. – Здесь такой ковер драный, что никто не подумает…

Точно, Надежда вспомнила, что палас на полу у Раисы был сильно потертый – истоптали его дети и собака. Такого даже Антонина не пожалеет.

В комнате послышалась возня, потом мимо двери кладовки пронесли что-то тяжелое, снова раздался мат – это один из мужчин споткнулся о зонтик, после чего хлопнула дверь, и все стихло.

Надежда без сил прислонилась к стене. Через некоторое время кот Бейсик пошевелился и тронул ее лапой. «Некогда рассиживаться, – говорил его взгляд. – Быстро рвем когти отсюда!»

Надежда не могла не признать правоту кота. Усилием воли она собрала себя с пола и приоткрыла дверь кладовки. В квартире стояла гулкая тишина. На негнущихся ногах она подошла к входной двери. К счастью, у Раисы был замок, который изнутри можно открыть без ключа. Дрожащими руками Надежда Николаевна нажала на ручку. Мелькнула мысль, что надо бы протереть ручку и замок, чтобы ничто не связывало ее с убийством, но сил на это уже не было. Оглянувшись напоследок, она остановила взгляд на кожаном плаще, брошенном прямо на пол под вешалкой. Плащ был порван на плече: здоровенная дыра, не зашить, не заклеить. Впрочем, его хозяйке плащ уже не понадобится.

Надежда осторожно высунула голову на площадку. Тихо. Хорошо, что Антонина Васильевна живет на другом этаже. Она вечно болтается по лестнице, никуда от нее не скрыться. А у них все люди работающие, один сосед вообще в командировках месяцами торчит, так что сейчас дома никого нет. Надежда поудобнее перехватила кота и захлопнула за собой дверь чужой квартиры. Затем одним тигриным прыжком оказалась у своей двери. И квартиру-то не закрыла, идиотка несчастная, так нараспашку и оставила. Все из-за кота, чтоб его, прости господи…

Только в собственной прихожей она смогла перевести дух и унять колотящееся сердце. Кот выпал из ослабевших рук и плюхнулся на пол, как тесто из кастрюли. Но тут же сгруппировался и улепетнул на всякий случай с Надеждиных глаз долой. Он знал, что, если хозяйку разозлить, она бывает очень вредной. Отлупит еще газетой или тапкой. Не слишком больно, но унизительно. Надежда же и думать забыла о коте. Ей было страшно. Однако не в ее характере было давать волю нервам. Нужно успокоиться, принять душ и переодеться, потому что в кладовке у соседей было, прямо скажем, грязновато. А потом она выпьет чаю и поразмыслит над случившимся в спокойной обстановке.

Она потащилась в ванную, но споткнулась о порог и бросила взгляд вниз. И едва не свалилась на пол от неожиданности, увидев собственные ноги в домашних тапочках.

Дело в том, что тапочки были разные. То есть, в принципе, это были самые обычные домашние тапки, пушистые и без задников, такие в любом магазине продаются. Просто на левой ноге была тапка голубая с симпатичным дельфинчиком, а на правой – розовая, с не менее симпатичным зайчиком.

Надежда ахнула и опустилась на синенький пуфик, стоящий в прихожей. Прихожая была оформлена в серо-голубых тонах: голубой кафель, серебристо-серые стены, темно-синий шкаф-купе и два пуфика. Очевидно, поэтому кот Бейсик не очень любил проводить время в прихожей – он к ней не подходил по цвету. Другое дело гостиная, где стены бежевые, занавески золотистые, а мебель приятного орехового оттенка. Рыжий кот там очень уместен.

Пытаясь сосредоточиться на тапочках, Надежда вспомнила, что ее были голубыми, под цвет прихожей. А это вульгарное розовое безобразие она подцепила в той ужасной квартире. Подцепила в буквальном смысле – зонтиком. Не разобралась со страху, увидела одинокую тапку и решила, что это ее. И что теперь делать? Дверь соседской квартиры она захлопнула, туда не попасть. Да она ни за какие коврижки туда не пошла бы! Хватит уже, чуть и так со страха не умерла.

Надежда сняла несчастную розовую тапку и оглядела ее со всех сторон. Почти новая, стало быть, не от Раисиного семейства осталась. Те раньше по бедности и правда все до дыр занашивали.

К подошве приклеилась какая-то бумажка. Надежда машинально ее оторвала – использованный билет. Не в кино, не на троллейбус, не в театр и не на выставку.

Билет был в музей. Так и написано: «Музей чертей». Работает с десяти до восемнадцати, выходной – воскресенье. Дальше адрес и цена – пятьдесят рублей.

Вот еще новость, Музей чертей. В жизни она не слышала о таком музее. Впрочем, город большой, чего в нем только нет.

Надежда решительным шагом отправилась на кухню и сунулась в мусорное ведро. Так, пакет полупустой. Одну тапку она сунула прямо туда, к мусору, а вторую завернула отдельно.

«И ничего не знаю, – думала она, закрывая крышку мусоропровода. – Нигде не была, ничего не видела, никаких тапочек не теряла. Пусть докажут!»

Вернувшись в квартиру, Надежда Николаевна поняла, что душ подождет, потому что если она немедленно не выпьет чай, нет, лучше кофе, то просто умрет от стресса.

Она сварила большую чашку кофе с молоком и намазала сухарик обезжиренным творогом. Потом подумала и сделала еще бутерброд с ветчиной (без масла). Потом махнула рукой на все и разогрела в печке круассан с вареньем.

Круассан подействовал как положено, и Надежда Николаевна наконец смогла думать спокойно обо всем, что случилось в квартире напротив.

А случилось там убийство. Судя по всему, мужчина, который пришел с той нелюбезной девицей, не собирался ее убивать. Но она его довела, что называется, до греха. Что-то она ему кричала, угрожала, что куда-то пойдет, к кому-то обратится. Он ей в ответ: «Не строй из себя дурочку совестливую». И непонятно, кто прав.

То есть убивать, конечно, нехорошо, опомнилась Надежда. Хоть девица ей и не нравилась, это еще не повод ее душить. Точно, он ее задушил. Этот второй красочно так описывал: морда синяя, язык вывален…

Надежда поежилась и налила себе еще кофе.

На кухню явился Бейсик. Он и раньше слышал шум открываемого холодильника, но побаивался и выжидал. Теперь, рассчитав, что после кофе хозяйка станет добрее, он решился на вылазку.

Осторожно ступая, кот приблизился к Надежде и потерся пушистой щекой о ее ноги. Надежда машинально взяла его на руки и почесала за ухом.

– Мурм-м? – спросил кот.

Это означало: «Не забыла ли ты, что животное тоже хочет есть?»

– Забудешь с тобой, как же, – проворчала Надежда. – По-хорошему надо бы тебя наказать…

Но руки сами уже отрезали коту солидный кусок ветчины. Бейсик удовлетворенно заурчал и подхватил ветчину на лету, как собака. Надежда вздохнула и решила, что пора перестать думать о неприятном. Нужно заняться неотложными делами, скоро муж придет, а у нее суп не заправлен и второго нет. «Это безобразие, – немедленно осудила она себя, – муж так много работает, а сейчас весна, организм ослаблен, ему нужно полноценное питание. И витамины».

Усилием воли Надежда выбросила из головы ужасное происшествие и сосредоточилась на своих обязанностях жены и хозяйки.

На первое был суп с клецками, на второе – курица по-имеретински, тушенная с грецкими орехами, чесноком и мятой. Сан Саныч у себя днем суп не ел, говорил, что Надеждины супы вкуснее, чем в любом ресторане. Надежда так разошлась, что даже запекла на третье кислые яблоки с сахаром и корицей – все-таки какие-никакие витамины.

Она успела привести себя в порядок, вычесать кота и погладить пару пододеяльников, когда почувствовала, что больше так не может. Душу точил неприятный червячок. Да что там, огромная длинная змея поселилась у нее в душе. Подколодная гадюка шипела, что Надежда только притворяется порядочным человеком, а на самом деле она такая же, как все, черствая и равнодушная особа, которая думает только о еде и удовольствиях. Где ее совесть? Где гражданское мужество? Ведь на ее глазах произошло убийство, она даже знает, кто преступник, и молчит. А это равносильно соучастию в убийстве.

Перед глазами проходила картина: вот тело, завернутое в старый Раисин ковер, вот его везут в багажнике машины, а потом останавливаются ночью в пустынном месте и выбрасывают в глубокий овраг, склоны которого покрыты мертвой глинистой землей, а на дне протекает ручей с мутной водой. Никто никогда не спустится к этому ручью, никто не обнаружит убитую. А если и найдет случайно, побежит человек с того места без оглядки. Звери и насекомые рано или поздно сделают свое дело, и страшно подумать, что будет с телом девушки через несколько месяцев. Был человек – и нет. А ведь это женщина, молодая, красивая. Что с того, что неприветливая и не здоровается в лифте? За это не убивают.

«Но что я могу? – слабо возражала самой себе Надежда Николаевна. – Допустим, я пойду в полицию и расскажу там обо всем. Оставим в стороне вопрос, как долго я буду ждать, чтобы меня выслушали, как меня будут пинать и футболить по кабинетам и инстанциям. Ладно, допустим, я достучусь до нужного человека, и он даже найдет время, чтобы выслушать меня, и примет заявление. Что я ему скажу? Что видела убийство? Но ведь я фактически своими глазами ничего не видела, я только слышала. Этих двоих тоже в глаза не видела, девицу убитую представляю довольно смутно, даже имени ее не знаю. А самое главное: где тело? Увезли на машине? На какой? А я понятия не имею. И после такой, с позволения сказать, беседы будет хорошо, если меня не объявят ненормальной. В лучшем случае обругают и выгонят с позором».

«Хитриш-шь, – шипела змея, – дурой притворяеш-шься…»

«И то верно», – в смущении согласилась Надежда Николаевна. Имя потерпевшей можно выяснить у матери Раисы, она ведь сдавала девушке квартиру, стало быть, паспорт видела. Номер машины тоже не проблема, поскольку ее водитель имел несчастье въехать на газон, а стало быть, нажил непримиримого врага в лице Антонины Васильевны. И номер машины она непременно заметила и записала, не надеясь на память.

«Все это так, – вяло возражала она самой себе, – но не зря население смотрит столько полицейских сериалов. Теперь у нас и пятилетний ребенок знает, что, если нет заявления от родственников, полиция и смотреть в ту сторону не будет. Такой закон, ничего не попишешь».

Но человека-то убили. А вдруг у этой женщины остались дети?

И хотя Надежда Николаевна была почти уверена, что детей у девицы нет, не потому, что слишком молодая, а просто вид такой, бездетный, змея все грызла и грызла ее душу.

В конце концов она пришла к выводу, что надо посоветоваться с мужем. Такое решение далось ей нелегко.

Дело в том, что муж Надежды Николаевны Сан Саныч очень не одобрял интерес супруги ко всякого рода криминальным приключениям. Он говорил, что увлечение авантюрами и сомнительными загадками ни к чему хорошему не приведет. Но что делать, если Надежда буквально притягивала эти самые авантюры? Вроде бы все знакомые у нее – приличные люди, а вот нет-нет да и случится с ними какая-нибудь история. Надежда немедленно рвалась историю эту разгадывать, чтобы помочь человеку выпутаться из беды. «Даже когда об этом не очень-то просят», – ехидно добавлял Сан Саныч. Он, понятно, любил жену и беспокоился за нее, но некоторый сарказм был ему не чужд.

Пару раз Надежда действительно сделала такую глупость – рассказала мужу все честно, ничего не утаивая и не приукрашивая. Сан Саныч тогда устроил ей грандиозный скандал. Он кричал, что его жена – легкомысленная особа и совершенно не думает о собственной безопасности, лезет очертя голову в сомнительные истории, не представляя себе, какими могут быть последствия. А последствия эти могут быть самыми страшными, просто гибельными, потому что преступники церемониться не станут. И что как веревочке ни виться, а конец все равно будет. И что коготок увяз – всей птичке пропасть. И еще много всякого в таком духе.

Поэтому Надежда Николаевна взяла за правило ничего мужу не рассказывать. Нет, конечно, они о многом говорили: обсуждали семейные дела, прочитанные книги, увиденные спектакли. Еще Надежда терпеливо выслушивала рассказы мужа о работе, когда он приходил усталый и раздраженный после тяжелого дня. Опытным замужним женщинам хорошо известно, что, если ты его не выслушаешь, рано или поздно найдется такая, которая выслушает, посочувствует, утешит, приободрит… Бог знает, чем это может закончиться.

Но о своих приключениях Надежда старалась помалкивать. Себе самой она всегда повторяла, что не обманывает мужа, просто ради его же спокойствия умалчивает о некоторых вещах.

Но сегодня был не тот случай. Она ни в чем не виновата и никуда не лезла, а просто случайно оказалась в той квартире. И вовсе она не собирается расследовать то убийство, а всего лишь хочет посоветоваться, как ей теперь быть.

Сан Саныч – человек справедливый, умный и законопослушный, и ничего удивительного, что Надежда Николаевна решила переложить решение сложного вопроса на него. В конце концов, для чего нужны мужья? Чтобы принимать решения. Вот пускай и принимает. Как он скажет, так она и сделает. Скажет заявить в полицию – заявит. Скажет выбросить всю историю из головы – с нашим удовольствием!

Надежда повеселела и встретила вернувшегося с работы мужа ласковой улыбкой.

После обеда она выслушала множество похвал и терпеливо выждала полчаса, которые отводились на послеобеденные нежности хозяина с котом. Надежда давно уже заметила, что то ли Бейсик научился мурлыкать по-человечьи, то ли муж научился понимать кошачий язык, но Бейсик мог наябедничать на Надежду, и Сан Саныч всегда к нему прислушивался. На этот раз, однако, кот вел себя прилично. Понимал все же, что по его вине они провели сорок ужасных минут в кладовке чужой квартиры.

Надежда походила немного по комнате и решилась.

– Знаешь, Саша, – сказала она легким голосом, – тут сегодня такая вещь странная случилась…

– Да, – муж поднял голову, – что такое?

– Да, в общем, ничего особенного, – продолжала она, осторожно подбирая слова, – но Бейсик выскочил из квартиры и…

– Что-о? – Сан Саныч внезапным рывком вскочил с дивана, так что кот, никак не ожидавший такой прыти, скатился с его колен и недовольно зашипел.

Но хозяин этого даже не заметил.

– Бейсик? – вопросил он грозным голосом. – Бейсик выскочил на лестницу?

– Не на лестницу, – рассмеялась Надежда Николаевна, не почувствовав еще приближения грозы, – просто в тамбур.

– Та-ак, – протянул муж зловеще. – Та-ак…

– Что так? – Надежда забеспокоилась. – Что такого случилось?

– Ты так спокойно об этом говоришь? Надежда, сколько раз я просил тебя следить за котом! Ты что, не понимаешь, что сейчас весна и у животного повысилась активность?

– Ага, сексуальная, – скривилась Надежда Николаевна, – непонятно только с чего…

Кот, выглядывающий из-за двери, поглядел на Надежду с упреком, не будем, мол, об этом, мало ли у кого какие интимные проблемы. Вот у тебя, к примеру, лишний вес, так я же не кричу об этом на всех перекрестках. А мог бы, потому что знаю точно, сколько у тебя лишку, неоднократно присутствовал при взвешивании.

Муж ее переглядываний с котом не заметил, он был полон праведного гнева.

– Надежда, – строго продолжил он, – я тебе просто удивляюсь! Вроде бы взрослая женщина, неглупая, с высшим образованием, а рассуждаешь, как деревенская бабка. Это у них там к животным отношение потребительское: не дает корова молока – на живодерню ее, не может собака дом сторожить – пристрелить, чтобы даром не кормить.

– При чем здесь коровы, – попыталась оправдаться Надежда, – мы же не в деревне живем…

– Вот именно! – загремел Сан Саныч, нависая над ней, как темно-фиолетовое грозовое облако нависает над озерным пляжем где-нибудь в Ленинградской области, пугая отдыхающих, которым и спрятаться-то негде. – Вот именно! – гневно повторил муж. – Это им все равно, какой кот, сегодня серый, завтра черный, лишь бы мышей ловил. А у нас он один. Член семьи!

– Главный, – протянула Надежда, но муж сделал вид, что не заметил подсказки.

Кот с порога смотрел ехидно: что, съела? «Негодяй», – привычно подумала Надежда.

– Ведь сколько раз говорил! – Муж в ярости бегал по комнате, так что Бейсик, решившийся было войти, отступил назад – как бы случайно не зашиб хозяин в пылу скандала. С одной стороны, кот этих шумных выяснений отношений не любил, с другой – всегда радовался возможности приструнить Надежду. Извести ее совсем он и не пытался: во-первых, хозяин отчего-то эту женщину любит, а во-вторых, он много работает, а сидеть целыми днями одному скучно. И есть хочется.

– Твержу и твержу, уже, кажется, мозоль на языке натер, а ей как об стенку горохом!

Надежда Николаевна была дамой воспитанной и сдержанной. То есть хотела ею быть. Кроме того, она очень уважала и любила мужа. Но это, однако, переходит всякие границы. Она не девчонка, чтобы выслушивать нотации, да еще высказанные таким тоном! Следует такое безобразие прекратить.

– Сашенька, ничего же не случилось, – примирительно начала она. – Вот же он, Бейсик, в полном порядке…

Но если дело касалось его обожаемого кота, Сан Саныч терял чувство меры. Вместо того чтобы успокоиться, потребовать внеочередного чая, посадить на колени кота и выдать ему порцию вкусненького, он еще больше разъярился.

– Вот чего я не понимаю, так это твоего наплевательского отношения к серьезным вещам! – сказал он, глядя на жену с неприкрытой ненавистью, хотя, может, ей это только показалось. – Казалось бы, все делаю, чтобы тебе хорошо жилось: работаю, деньгами обеспечиваю. А взамен требую только одного – чтобы ты смотрела за котом. И что? Даже этого она не может!

– Та-ак, – произнесла Надежда с очень похожей интонацией. – Та-ак, – повторила она, закипая, – дождалась, стало быть. Давно этих слов ждала и вот теперь дождалась. Значит, ты считаешь, что я сижу на твоей шее и ничего не делаю? Куском попрекаешь?

– Не передергивай! – слегка опомнился муж. – Вовсе я такого не говорил!

Но Надежду уже несло.

– Не ты ли сам требовал, чтобы я оставила работу? – заорала она, постепенно все больше распаляясь. – Не ты ли уговаривал меня отдохнуть и заняться домом? И радовался, когда это случилось! И я согласилась, а что получила взамен? Бесконечные магазины, уборку и стояние у плиты! А вечером ты приходишь злой, как стая бездомных собак, и упрекаешь меня в том, что я целыми днями валяюсь на диване, смотрю телевизор и истязаю кота?

– Я насчет телевизора ничего такого не говорил, – поспешил откреститься муж.

– Завтра же устроюсь на работу! – объявила Надежда. – Куда угодно: хоть в регистратуру районной поликлиники, хоть приемщицей в химчистку, если диплом мой никому не нужен!

– Надя, я совсем не то хотел сказать, – муж опомнился и пошел на попятный.

– Надо же, до чего договорился! – бушевала Надежда. – Куском попрекает!

– Я не попрекал тебя куском! – муж тоже повысил голос.

Кот, глядя на такое безобразие, махнул лапой и ушел на кухню. Сан Саныч поглядел ему вслед и тоже ушел – в кабинет, к компьютеру. Надежда плюхнулась на диван и включила телевизор. Там очень некрасивые молодые люди очень плоско и глупо шутили со сцены, зрители же прилежно смеялись.

«Какая же я дура, – думала Надежда, приглушив звук. – Ведь, кажется, решила уже, что ничего не стану мужу рассказывать. Себе дороже обойдется! Так нет, снова наступила на те же грабли! Учит жизнь, учит, а все без толку».

Рядом материализовался кто-то теплый и пушистый. Это Бейсик явился просить прощения.

– Все из-за тебя, – привычно вздохнула Надежда.

«Сама виновата, нечего было язык распускать», – просемафорил кот желто-зелеными глазами.

Кот прижался к Надежде и тихонько мелодично запел. Когда Сан Саныч вошел в гостиную, он застал своих любимых членов семьи сладко спящими на диване.

Прошло два дня. Надежда за это время помирилась с мужем и по зрелом размышлении выбросила из головы историю с убийством соседки. В самом деле, никто этой девицей не интересовался, даже Антонина Васильевна, так что так тому, видимо, и быть.

Муж принял ее слова о тяжелом домашнем труде буквально и в наступившие выходные решил Надежду развлечь. В субботу они ездили на дачу к приятелям, а в воскресенье ходили в театр, так что все домашние дела она забросила. В супермаркет муж свозить ее не успел, но взял с жены слово, что тяжеленных сумок она таскать не будет. Во вторник он вернется пораньше, а пока они обойдутся тем, что есть в холодильнике. Надежда слово легкомысленно дала, потому что очень хотелось спать.

Утром она провела ревизию холодильника и приуныла. В морозилке отдыхали мороженая треска и пакет фарша. Надежда Николаевна представила, в какое неистовство придет кот при виде огромной рыбины и сколько нервов ей придется потратить, чтобы отбиться от его приставаний, и решила сделать котлеты из фарша. А суп она сегодня сварит из сушеных грибов. Вон они, голубчики, лежат в буфете, отборные белые, сама собирала и сушила на костре, когда они ездили в сентябре к приятелям, у которых дом в деревне под Вологдой.

Надежда замочила булку, разморозила фарш, достала из шкафчика соль, специи и похолодела: в доме нет ни зубчика чеснока!

Казалось бы, что такое чеснок? Не самый важный продукт, не предмет первой необходимости. Не то же самое, что хлеб или соль. Однако всякая уважающая себя хозяйка знает, что именно по тому, сколько чеснока положила она в котлеты, определяется ее профессиональный уровень, ее статус, ее, если угодно, спортивный разряд в такой древней и уважаемой дисциплине, как домашнее многоборье. А уж котлеты вовсе без чеснока – это не котлеты, а форменное недоразумение, позор на ее голову. К счастью, с недавних пор рядом с домом появился маленький ларек, в котором улыбчивая Зульфия продавала спелые помидоры, сочные мандарины, гладкие баклажаны, румяные яблоки, свежую зелень и прочие дары полей и огородов. В том числе, разумеется, и чеснок.

Надежда всунула ноги в старые сапоги, набросила куртку и выскочила из квартиры.

В ту же секунду ей стало мучительно стыдно.

Надеждина двоюродная тетя Таня из Москвы не уставала повторять, что уважающая себя женщина не должна выходить из дому, не уложив волосы и не набросав кое-что на лицо.

– Даже в магазин! – с пафосом восклицала тетя Таня. – Даже с мусорным ведром на помойку! Если женщина вышла на помойку без прически и без макияжа – значит, она махнула на себя рукой, значит, там, на помойке, ей самое место!

Самой тете Тане было уже за восемьдесят, но она была верна своим принципам. Она всегда аккуратно укладывала волосы, не забывала раз в две недели посещать парикмахерскую, а без макияжа не выходила не только в магазин или на помойку – даже на даче, прежде чем подойти к забору и спросить соседку, выпустили ли ее огурцы третий лист, она непременно подкрашивала глаза и губы.

Надежда Николаевна тетю Таню любила и уважала, но иногда в спешке все же нарушала ее заветы. Вот и сейчас она забыла, точнее – не успела, накрасить губы и причесаться.

Оставалось надеяться, что ей не встретится на лестнице никто из соседей.

И конечно, эта надежда не оправдалась!

Вот отчего всегда так бывает: если женщина наденет свое лучшее платье, тщательно накрасится, сделает укладку в парикмахерской и отправится под ручку с мужем в театр или в ресторан, она ни за что не встретит никого из соседей. А стоит выскочить в самом затрапезном виде к почтовому ящику или, как сейчас, в ларек за чесноком – непременно с кем-нибудь столкнешься нос к носу. Причем столкнешься с хорошо одетой и причесанной соседкой, которая как раз собралась в театр или ресторан, и она еще вдогонку окинет тебя неодобрительным взглядом: что это, мол, за чучело живет в нашем доме?

Вот и сейчас, выскочив на площадку и второпях захлопнув за собой дверь квартиры, Надежда увидела на площадке у лифта ту самую молодую женщину, которая с недавних пор поселилась в квартире Михайловых.

То есть ту самую женщину, которую Надежда Николаевна считала убитой.

Определенно это была она – в том самом светлом кожаном плаще, с теми же пышными волосами цвета топленого молока.

Первым побуждением Надежды было немедленно вернуться назад. Бог с ним, с чесноком. Можно насыпать в фарш побольше перца – муж у Надежды человек скромный, непривередливый, съест и так.

Но нет, не такой человек Надежда Николаевна Лебедева, чтобы отступать перед кем бы то ни было. Она сделала было шаг назад, в собственную безопасную квартиру, но тут же взяла себя в руки. В конце концов, это не метод – прятать голову в песок, как страус. Неприятности надо встречать смело, с гордо поднятой головой!

Надежда осторожно подняла голову. Привидение не исчезло. Стало быть, она не переутомилась, не выпила вчера на ночь лишнего (это Надежда знала точно). У нее нет галлюцинаций, а воображение хоть и развито, но не до такой же степени.

К тому же соседка вовсе не была похожа на привидение. Это была совершенно реальная молодая женщина из плоти и крови. И в тот самый миг, когда Надежда решала мучительную задачу, идти в магазин или все же пересидеть это время дома, эта молодая женщина обернулась и очень приветливо с ней поздоровалась.

И это само по себе было совершенно необычно, ведь раньше она проскакивала мимо молча, опустив глаза или глядя сквозь Надежду, как сквозь стекло.

Ничего не оставалось, как пробурчать «здрасте» и подойти к лифту. О том, чтобы завести какой-то разговор, не было и речи, Надежда и на ногах-то стояла нетвердо.

Конечно, в наше время встречаются люди, которые принципиально не здороваются с соседями на лестнице. Но даже среди них такие, кто не отвечает на приветствие, – это особая порода, высший, так сказать, пилотаж по части невоспитанности. К ним Надежда Николаевна уж никак не относилась.

Итак, она сделала вид, что не испытывает ни малейшего смущения по поводу своей непритязательной домашней одежды, и вместе с соседкой вошла в подъехавшую кабину лифта.

Само собой, они стояли очень близко друг к другу, и все то время, пока лифт спускался, Надежда Николаевна волей-неволей разглядывала эту таинственную особу. Точнее, ее кожаный плащ, который оказался прямо у нее перед глазами.

Когда двери лифта распахнулись, до Надежды Николаевны дошла совершенно удивительная вещь.

Плащ соседки был совершенно целым.

А ведь в тот самый день, когда Надежда из-за наглеца Бейсика попала в соседскую квартиру, она своими глазами видела, что этот плащ разорван! Вот в этом самом месте, у левого плеча. Здоровенная такая дыра, она подумала еще тогда, что дорогую вещь можно выбрасывать, не подлежит плащ с такой дырой починке. И тут же сообразила, что и сам плащ теперь никому не нужен, поскольку хозяйка мертва.

А сейчас от разрыва не осталось ни следа.

Как же так? Может быть, соседка сумела его так аккуратно зашить?

Да нет, это невозможно! Остался бы шов, хоть какая-то, пусть самая аккуратная строчка или заплатка. Но ведь не было ни малейшего следа!

Так, может, это не тот плащ, а другой точно такой же?

Но Надежда Николаевна не могла себе представить женщину, в гардеробе которой были бы две совершенно одинаковые вещи. Допустим, две одинаковые белые шелковые блузки – это еще куда ни шло, но два совершенно одинаковых кожаных плаща цвета крем-брюле – нет, такого просто не может быть! Это противоречит человеческой природе.

Соседка перехватила взгляд Надежды Николаевны и покосилась на свое плечо – видно, решила, что испачкала плащ, прислонившись к чему-то белому. Не обнаружив в одежде никакого беспорядка, девушка чуть заметно пожала плечами.

Надежда опомнилась, когда прочесала по улице два квартала, оставив овощной ларек далеко позади. Господи, какая же она дура! Навоображала себе невесть что, сочинила убийство. Хороша бы она была, если бы все же решилась обратиться с этим в полицию. Получила бы по полной программе: в полиции, разумеется, были бы недовольны, что по ерунде потревожила, соседка Раиса – что квартира на заметку попала, а девица – из-за того, что пришлось бы разбираться с полицией, предъявлять паспорт и доказывать, что она честный приличный человек, не воровка и не мошенница. И все имели бы претензии к Надежде. И, в общем, справедливые претензии.

А самое главное – какое счастье, что не рассказала обо всем мужу! Вот уж воистину бог уберег.

Надежда внезапно встала на месте, как будто у нее кончился завод.

– Но что все это значит? – вслух произнесла она.

В самом деле, не пьяная же она была, когда сидела в той кладовке. Ведь она собственными ушами слышала, как двое, мужчина и женщина, сначала ссорились, потом раздались подозрительные звуки, потом все стихло, а потом пришел еще один мужчина, и они вдвоем выносили труп, завернутый в ковер!

«Спокойно, – заговорил внутри Надежды голос, полный ехидства, – ты ничего не видела, только слышала, а это не то же самое. И ты никак не могла видеть, что они выносили труп. Возможно, они только собирались это сделать. То есть вынесли, а девица оказалась живучей и по дороге очнулась. Тогда они ее отвезли в больницу или сами в чувство привели. И все, инцидент исчерпан».

«Да, но один из них говорил, что она вся синяя», – слабо возражала Надежда.

«Мало ли что он говорил! – издевательски рассмеялся голос. – Может, у них такие ролевые игры. Ты же совершенно не знаешь этих людей! Может, они актеры и таким образом репетировали современную пьесу? Театральный авангард, знаешь ли, еще не до того доходит. Помнишь, как в одной пьесе парень на сцене вполне натурально вешался?»

– Пардон! – На Надежду с размаху налетел длинноволосый парень в темных очках. – Тетя, не стойте на дороге!

– Черт знает что! – Надежда Николаевна внезапно осознала себя стоящей посреди улицы и разговаривающей вслух непонятно с кем. Так и правда свихнуться недолго.

Она круто развернулась и отправилась назад – к своим котлетам, коту и стопке невыглаженного белья.

«Не буду ни о чем думать, – приговаривала Надежда, старательно разглаживая воротник мужниной рубашки, – буду сериалы смотреть и цветочки разводить. Еще кулинарные шоу хорошо. А потом все блюда готовить… Вот и занятие. И не останется времени на то, чтобы соваться в чужие дела».

Весь вечер она была такой молчаливой, что муж забеспокоился, не заболела ли она, и даже заставил померить температуру. Оказалось, тридцать шесть и одна. Упадок сил.

Спала Надежда не то чтобы плохо, а как-то неинтересно. Ни цветных снов, ни сладкого потягивания, когда проснешься.

Проводив мужа, она занялась домашними делами, которые никогда не заканчиваются, просто заколдованный круг какой-то. Нужно было убрать зимнюю обувь, подготовить зимнюю одежду для химчистки, да неплохо бы и отнести, а в выходные муж на машине заберет.

На дубленке мужа она обнаружила крошечную царапинку и расстроилась: этак еще порвется. Конечно, может, в следующую зиму и носить дубленку не придется – мало ли какая будет погода, в нашем климате ни в чем нельзя быть уверенным. Но все же жалко вещь. Надо будет обратить внимание в химчистке, вдруг что посоветуют.

Мысли поневоле перекинулись на кожаный плащ соседки. Как ни уговаривала себя Надежда Николаевна выбросить из головы эту странную историю, забыть о плаще никак не удавалось. Труп, допустим, она не видела, но дыру-то на плече она точно видела собственными глазами. А вчера на девице он был совершенно целый. И как это понимать? Какие-нибудь новые технологии? Тогда хорошо бы узнать, где находится мастерская, все в жизни пригодится.

Надежда упаковала большой тюк с вещами для химчистки и поглядела на себя в зеркало. Что ж, сегодня с лицом и прической все в порядке. Московская тетя Таня была бы ею довольна.

Из тамбура послышался знакомый скрип двери, той самой, бывшей михайловской. Уши у Надежды Николаевны сами собой встали торчком, как у породистой овчарки, ноги, тоже сами, понесли ее к двери, а руки сами повернули рычажок замка.

Однако на этот раз из квартиры выходила не давешняя подозрительная девица. Женщина была другая, гораздо выше ростом, плотнее и как бы основательнее.

– Рая! – ахнула Надежда. – Надо же, я тебя сразу не узнала! Богатой будешь!..

– Уже! – рассмеялась Раиса.

Конечно, это была она.

– Слушай, как же ты изменилась! – восхищенно разглядывала ее Надежда. – Похудела, помолодела, выглядишь прекрасно.

– Спасибо, Надя, – кивнула Раиса и наклонилась, чтобы поднять многочисленные пакеты. – Вот приехала кое-что забрать. Мама просила.

Пакеты рассыпались, Надежда принялась помогать Раисе.

– Слушай, может, зайдешь? – спросила она. – Чаю попьем, расскажешь, как жизнь, как детки…

Раиса подняла голову и испытующе на нее поглядела.

Сомнения ее были вполне понятны. Надежда жила в этом доме всего два года. Это была квартира ее мужа Сан Саныча, в которой проживал он ранее с семьей своего сына. Сын уже два года работал по контракту в Канаде и собирался контракт продлять, так что Сан Саныч с Надеждой утвердились в квартире надолго. За два года, однако, Раиса с Надеждой сталкивались только у лифта или во дворе и вовсе не были чайно-кофейными подругами.

Теперь Надежда ответила на Раисин взгляд широкой улыбкой и распахнула дверь в свою квартиру.

– Заходи скорее, а то кот выскочит!

– От чая не откажусь, – смущенно сказала Раиса. – Все время есть и пить хочу, дети все высасывают. Можно и кофе…

– Ты еще кормишь? – восхитилась Надежда. – Двоих-то? Надо же, прямо мать-героиня! По нашим временам это большая редкость. А сейчас детки с бабушкой?

– С няней, – усмехнулась Раиса. – Еще есть шофер, горничная, кухарка и садовник.

– Вот здорово! – Надежда крутилась по кухне и не заметила взгляда Раисы. – Рада за тебя очень!

– Правда?

Что-то в ее тоне показалось Надежде заслуживающим внимания, и она бросила турку, в которой заваривала кофе.

– Конечно, – кивнула она. – Тяжело с двумя-то, а тут помощников столько!

– Ох, Надя, я пошутила, – рассмеялась Раиса. – Сторож один только живет, да еще женщина из деревни приходит помочь с уборкой раз в неделю. А дальше мы сами управляемся, зачем чужие в доме?

– И хорошо. – Надежда выставила на стол сыр, крекеры и конфеты. – Тебе кофе-то можно?

– Мне чашку побольше, и молоком разбавь… Ох, Надя, святая ты женщина!

– Да что ты? – удивилась Надежда. – С чего ты взяла?

– Независтливая, искренняя, всем всегда довольная, сплетни не любишь.

– При чем же тут святость, не понимаю? И кому мне завидовать? У меня все есть.

– Вот я и говорю, – вздохнула Раиса, намазывая крекер мягким сыром. – Ты прости, что я так пошутила. Проверить тебя хотела сдуру. Я, Надя, если честно, соседей очень не люблю. Не дом у нас, а настоящий гадюшник.

– Ты преувеличиваешь, – протянула Надежда. – Сплетничают, конечно, но ведь это везде так. Бабушек хлебом не корми – дай за чью-нибудь жизнь попереживать!

– Вот именно, что везде! В большом городе хуже, чем в деревне. И злые какие люди… Вот послушай, как милые соседи всю мою жизнь наперекосяк едва не пустили.

– Кофе еще налить?

– Налей, только послабее, а то близнецы мои ночь спать не будут. Вот, значит, вышла я замуж рано, в двадцать лет, мы тогда с мамой жили в пятиэтажке на Охте. Квартирка маленькая, конечно, но все же две комнаты. А муженек мой без квартиры был, в общежитии жил, сам из Белоруссии, здесь на стройке работал. Родила я Таньку, живем потихоньку. Проходит время, Таньке уж три года стукнуло. Как пошла она в садик, так, конечно, начала болеть. И все серьезно: то пневмония, то бронхит. Врачи говорят, надо, мол, в Крым ребенка везти. Поехали мы с мамой. Я думаю: поживу недели две, устрою их, а сама вернусь. Оставили, стало быть, Геночку моего одного в пустой квартире на две недели. И что он сделал?

– Догадываюсь, – пробормотала Надежда, – гулять начал.

– Вот именно. Да не просто гулять, а сразу поселил бабу свою у нас в квартире. Все две недели каждую ночь они вместе! Почти и не скрывались. То на кухне сидят и занавеску не задернут. То на балконе поздно ночью курят. То утром рано соседка на дежурство идет, а они тут как раз выходят – здрасте!

Словом, возвращаюсь я после отпуска, еще, дура, фруктов накупила, еле тащу, потому как муж с поезда не встретил, с работы не смог отпроситься, а соседушки дорогие меня уже у порога ждут. Все в лицах и рассказали: когда, сколько и даже кто такая баба эта самая. Оказалось, лимитчица, со стройки. Ей-то по барабану все, ей скрывать нечего, а мой Генка полным идиотом оказался. И скотиной.

– Ужас какой! – вставила Надежда, только чтобы что-то сказать.

– Да не ужас, противно просто, – отмахнулась Раиса. – Завели меня соседки. Генка с работы вернулся – я на него с кулаками. Шум у нас, скандал, те же соседи полицию вызвали. В общем, срам один… Потом, как поуспокоилось все, я его и спрашиваю: «Зачем ты это сделал? Тебе, – говорю, – совсем на меня наплевать? Ведь знал же, что соседи мне все тут же расскажут. Ты что, развода хочешь?» – «Нет, – отвечает, – не хочу, люблю тебя и дочку. И к теще даже неплохо отношусь». – «Так какого же, – спрашиваю, – черта ты сам все поломал? Думать же надо хоть немного!..» Молчит, в сторону смотрит. Плюнула я и занялась уборкой. Так и не вышло у нас никакой жизни. По ночам он ко мне – «прости», «забудь», а как забудешь, если на улицу не выйти? Все за спиной перешептываются, уже не только двор, а весь микрорайон в курсе.

– И наплевала бы! – не выдержала Надежда.

– Не смогла, – глухо ответила Раиса. – Что ни сделаю – на кровать ложусь, чай пью, волосы расчесываю, – все вижу, как чужая баба по моей квартире расхаживает и моими вещами пользуется.

Короче, мама с Танькой через месяц вернулись, а мы уж на развод подали. Уговаривали меня, мама плакала, отец его приезжал из Белоруссии – не могу, и все. Ушел Генка, из квартиры выписался. Тут как раз мамина тетка умерла, оставила ей комнату в коммуналке. Мы эту комнату продали, добавили денег и из той пятиэтажки переехали сюда. Думаю: начну новую жизнь в новой квартире. Прошло года четыре, появился у нас на работе один… С виду симпатичный, вежливый, неженатый, всегда аккуратный такой. Жил с мамой. Как-то мы с ним сблизились. Он в койку сразу не укладывал, не торопил события. В кино меня водил, в кафе, в театр даже. Приятно, в общем, время проводили. Потом отправила я Таньку с бабушкой на каникулы в дом отдыха, стал он ко мне ходить, ночевать только не оставался. «Мама, – говорит, – болеет, волнуется очень, когда одна дома». Мне что – я с его мамой не знакома. Если по телефону звоню, она всегда вежливо отвечает, я тоже не хамлю, а знакомиться с ней особого желания не изъявляю.

Мои вернулись, труднее стало встречаться, но как-то устраивались. То к приятелю его пойдем, то мне подружка ключи от своей квартиры даст, то мои куда-нибудь уйдут или за город уедут. Маме моей он нравился. «Солидный, – говорит, – такой мужчина, вежливый, с положением, не то что твой Генка, дурак и вертопрах». Ходили вместе куда-то, друзей я его знала, со своими подругами знакомила. В общем, года полтора мы так проваландались, а с матерью его так и не познакомились. Он первым разговор не начинает, а мне тоже ни к чему.

Раиса перевела дух и допила остывший кофе. Надежда незаметно поглядела на настенные часы. Так, в химчистку до перерыва она уже опоздала, а ведь еще надо в аптеку заскочить и заплатить за квартиру. И еще тетка просила сегодня обязательно заехать, забрать ее рентгеновские снимки, чтобы отвезти их на той неделе на консультацию в больницу. А она здесь сидит, кофеи распивает…

– Короче, – продолжала Раиса, жадно оглядев стол в поисках еды, видно, и правда аппетит у нее был зверский, – в один прекрасный день залетела я. Вначале особенно не беспокоилась, мало ли, задержка. Потом удостоверилась: все точно, я беременная. Подождала недельку, чтобы успокоиться, потом и говорю своему: так, мол, и так, что будем делать? Всякого, конечно, ожидала, потому как никаких иллюзий к тому времени насчет мужиков не питала. Он выслушал и молчит. Я тогда и говорю, что с этой проблемой, конечно, сама справиться могу и денег мне не надо, а сказала ему просто так, чтобы не упрекал меня потом, что я все сама решила. Он посмотрел мне в глаза, походил по комнате, да и говорит, мол, ребенок – это нам знамение свыше, пора определяться, хватит уже по углам прятаться. «Выходи, – говорит, – за меня замуж, и дочку твою любить буду, как свою».

– Как в кино! – невольно вздохнула Надежда.

– Ага, – криво усмехнулась Раиса, – слушай, какое дальше кино получилось. Я, конечно, поплыла тогда, расплакалась. «Неужели, – думаю, – и вправду новая жизнь у меня начнется?» А у него как раз тогда командировка намечалась. Он и говорит, что как вернется – сразу заявление подадим. И уехал. А я тут кручусь, платье новое купила, чтобы в ЗАГС идти, туфли. Маме сказала, а на работе не стала пока болтать, слава богу. И тут как-то вечером звонок. Дверь открываю – Генка на пороге, муженек мой бывший! И как только нашел нас!.. А он после развода на заработки уехал, болтался по стране, денег на дочку слал мало и нерегулярно. А теперь вот явился с серьезным разговором. «Ты, – говорит, – меня прости за все прошлое, дурак был, счастья своего не ценил. Теперь поумнел, хочу обратно семью создать. Будем вместе дочку растить». И так далее. «Опоздал ты, Гена, – говорю. – Я и раньше крепко бы подумала, прежде чем с тобой связываться, а уж теперь и думать нечего. Поздно, я ребенка жду и замуж через месяц выхожу, так что не обессудь».

– А он что? – Надежда уже позабыла все дела.

– А он как услышал о ребенке, так сразу на дверь входную глядеть стал. Ушел, в общем, по-быстрому. Мы с мамой еще посмеялись.

Раиса откинулась на спинку стула.

– Черт, как дохожу до этого места, так курить хочется. А нельзя сейчас, да и вообще бросила я. Вот ты скажи, Надя, какая сволочь настучала о том, что Генка приходил, мамаше моего будущего мужа?

– Как? – ахнула Надежда.

– А вот так! Кто-то из милых соседей не поленился, узнал телефон и позвонил ей. Так, мол, и так, сын ваш связался с бабенкой легкого поведения, она его обманывает, сама мужиков водит. Или, может, не так, но смысл приблизительно такой. Одним словом, приезжает ее сыночек из командировки, а мамаша уже на страже интересов родины. Такого ему наговорила, от себя присочинила. «Через мой, – кричит, – труп ты на этой потаскухе женишься! И ребенок не от тебя!» Он – ко мне, да сразу на повышенных тонах: «Какие это мужики тут у тебя ошиваются?» Я – так и так, говорю, бывший муж заходил насчет алиментов, что такого? Ну его и понесло: и такая я, и сякая, и мать его до сердечного приступа довела, и знаться он со мной после этого не желает. И ребенок не его. И ушел. Ладно, думаю, переживем, и не такое переживали. Сама реву, конечно. На следующий день пошла в женскую консультацию насчет аборта. А уже подошел срок УЗИ делать. Поглядела я на живого ребеночка, девочку, и ужаснулась: что же это я делаю? Не могу убить. И мама со мной согласилась. Так и родила Лизку.

– Так и не узнала, кто из соседей такую подлянку тебе сделал? – вскинулась Надежда.

– Нет. Главное, ни с кем не ссорилась, никому гадостей не делала, ни о ком худого слова не сказала – и вот такой подарочек.

– Хахаль-то твой тоже не на высоте оказался, – осторожно вставила Надежда. – Другой бы не поверил, а этому только повод дай.

– Точно, – согласилась Раиса, – та еще скотина. Как родила я, он приходил, требовал экспертизу. Если, говорит, ребенок мой, тогда буду алименты платить, я, говорит, человек порядочный. А пошел ты, говорю, порядочный человек, из моего дома куда подальше. На том и расстались. И уж когда мы с Иваном познакомились, я как отрезала: никаких хождений ко мне в дом! Хватило мне милых соседушек на всю оставшуюся жизнь.

– Зато теперь-то у тебя все хорошо, – улыбнулась Надежда. – Продавать квартиру не собираешься?

– Да зачем? – Рая пожала плечами. – Деньги мне не нужны, пускай стоит. Мама вон сдала ее, чтобы добро не пропадало.

– Через агентство сдаете? – оживилась Надежда, потому что разговор наконец принял интересующее ее направление.

– Да нет, по знакомству. Подруга мамина тетя Тася как раз позвонила. «Сдай, – говорит, – моей родственнице. Она раньше в Плескове жила, то ли работу потеряла, то ли муж ее бросил, я точно не знаю. В общем, приехала сюда, жилье ищет». Мать и сдала ей недорого.

– Ты хоть паспорт ее видела? – уточнила Надежда.

– А как же! Мельникова Вера Анатольевна, работала в Плескове в музее. Культура! – Раиса подмигнула и глянула на часы. – Ой, мамочки, мне же кормить! А еще тете Тасе обещала кое-что завезти…

– А где она живет, эта тетя Тася?

Выяснилось, что живет тетя Тася довольно близко от Надеждиной тетки. На самом деле там было пять остановок на метро, но Надежда решила не углубляться в детали и предложила свои услуги – ей-де все равно сегодня туда ехать. Обрадованная Раиса чмокнула ее в щеку и умчалась к своим близнецам.

– И нечего так на меня смотреть, – сказала Надежда коту. – Да, поеду! Потому что хочу побольше узнать об этой девице!

Пока в активе были только имя и место бывшей работы – музей. То есть никаких экстремальных профессий, скромная музейная мышка. Не похожа, правда, но это ни о чем не говорит. И все равно остается вопрос, что же случилось тогда в квартире Михайловых. Во всяком случае, ни о каких ролевых играх не может быть речи. О постановке авангардного спектакля тем более. Нужно искать другое объяснение.

Надежда Николаевна знала, что, пока не найдет ответы на свои вопросы, не успокоится, такой уж у нее характер.

Кот только фыркнул. Он прекрасно знал свою хозяйку: уж если втемяшится ей что в голову, то хоть поленом лупи, хоть к дивану цепями приковывай – все равно сделает, как хочет.

Бейсик со вкусом потянулся и уселся возле холодильника, выразительно глядя на Надежду.

– Бейсик, это шантаж! – возмутилась она.

– Точно, – мурлыкнул кот, – пр-равильно понимаешь…

Надежда подошла к подъезду и набрала на пульте домофона нужный номер квартиры.

Почти сразу в трубке раздалось шипение, и громкий старческий голос ответил:

– Это кто это? Это ты, Ника?

– Нет, Таисия Михайловна, – громко и четко произнесла она, – это Надежда Лебедева, Раина знакомая! Я вам от Раисы привезла посылку. Рая должна была вам позвонить.

– Заходи, Ника! – ответил голос из домофона.

Замок щелкнул, Надежда вошла в подъезд.

Она поднялась на лифте на шестой этаж и позвонила в сорок четвертую квартиру. За дверью послышалось шарканье, и тот же голос проговорил:

– Иду-иду! Сейчас, Ника, сейчас я тебе открою!

Загремели многочисленные замки и запоры, дверь открылась, и на пороге появилась очень симпатичная старушка.

Когда-то давно у Надежды была замечательная книжка «Красная Шапочка». Сама она в детстве училась читать по этой книге, потом по ней учила читать свою дочку (из чего можно сделать вывод, что она обращалась с книгой очень бережно).

Так вот, в этой книжке бабушка Красной Шапочки выглядела в точности так же, как эта старушка: круглые румяные щеки, добрые глаза за стеклами очков, седые волосы, собранные в аккуратный узел на затылке. Наверняка эта бабушка обожает своих внуков и печет для них замечательные пирожки. И ей удивительно идет уютное имя Таисия Михайловна.

Правда, со слухом у бабушки оказались большие проблемы.

– А ты кто? – спросила старушка, удивленно уставившись на Надежду. – Ты не Ника!

С таким заявлением спорить было бесполезно.

– Здравствуйте, Таисия Михайловна! – громко и четко проговорила Надежда и повторила: – Я вам привезла посылку от Раисы! Меня зовут Надежда Лебедева. Раиса вам должна была звонить.

В доказательство своих слов она предъявила Раисину сумку.

– Я ничего не покупаю, – недовольно возразила старушка. – Вон соседке моей так же принесли мешок сахару. Она купила, а там оказалось только сверху немножко сахара, а снизу соль. Так она третий день сидит, соль от сахара отбирает…

Надежда призвала на помощь все свое терпение, мысленно сосчитала до десяти и повторила еще громче и отчетливее:

– Я. Ничего. Не продаю. Я. Принесла. Вам. Посылку. От Раисы. Раиса. Должна. Была. Вам. Звонить!

– А что ты так кричишь-то? – удивленно проговорила Таисия Михайловна. – Я еще, слава богу, хорошо слышу! Так ты, значит, от Раи? Так бы сразу и сказала! Так ты заходи, чайку попьем, расскажешь, как там Рая живет…

Надежда вздохнула с облегчением и направилась вслед за хозяйкой на кухню.

Здесь все было именно так, как она себе представляла. Уютная маленькая кухонька была аккуратно прибрана, здесь и там висели нарядные самодельные прихватки и вышитые крестом полотенчики.

Мгновенно появились и пирожки, с капустой и с яблоками.

Таисия Михайловна заварила чудесный ароматный чай, добавив туда какой-то травки из большой стеклянной банки, налила Надежде полную чашку (чашка была большая, темно-синяя, с золотым петухом), придвинула к ней блюдо с пирожками, подперла щеку кулаком и приготовилась слушать.

– Как там Рая?

Надежда откусила от пирожка, который оказался с капустой, и проговорила с полным ртом:

– Замечательно! Просто замечательно! Ее новый муж очень внимательный и обеспеченный, так о ней заботится!.. Дом у них хороший загородный, детям на воздухе полезно…

– Вот хорошо! – оживилась старушка. – Должно же ей было наконец повезти! Зина одна ее растила, муж у нее сильно пьющий был, попал по пьяному делу под электричку, когда Рае семь лет было… Хорошо, что Рая материну судьбу не повторила. А вот Валечка, бедная, так и прожила всю жизнь без любви и ласки.

– Валечка? – машинально переспросила Надежда. Она, правду сказать, не слишком прислушивалась к собеседнице, потому что ее вниманием целиком завладели пирожки. Тесто было отменное, вроде бы сдобное, а не тяжелое, совсем воздушное. Надежда ела уже третий пирожок и решала в уме сложную задачу – удобно ли будет попросить у хозяйки рецепт. Некоторые женщины не любят открывать свое ноу-хау. Но, похоже, Таисия Михайловна полностью ушла в воспоминания. Теперь начнет сыпать именами, вспомнит множество житейских историй, скучных и ненужных.

– Так и прожила одна, как разошлась с Анатолием, – вздыхала между тем хозяйка, – и Верочку одна воспитывала…

На этот раз Надежда Николаевна насторожилась: старушка сама заговорила о том, ради чего она к ней приехала. Сама упомянула Верочку. Надо думать, Верочка – это та самая Мельникова Вера Анатольевна, которой квартиру соседнюю сдали. Если же это не она, нужно немедленно откланяться и бежать отсюда, роняя тапки, иначе заговорит бабушка до смерти. Это она может. За пирожки, правда, большой ей респект.

– Конечно, воспитала она ее хорошо, – продолжала тем временем Таисия Михайловна. – Образование дала. Работа у дочки была приличная – экскурсоводом в музее. Платили, конечно, мало, но сейчас культура не в почете…

– Валечка – это ведь ваша знакомая из Плескова? – уточнила Надежда на всякий случай.

На этот раз старушка ее расслышала.

– Из Плескова, из Плескова! – закивала она. – Мы в Плескове, почитай, все знакомы, но Валечка не просто знакомая моя, мы с ней и в родстве. Мать ее, Анфиса, моему покойному Ивану Филипповичу троюродная была… или нет… – старушка задумалась, шевеля губами и что-то в уме подсчитывая. – Нет, четвероюродная! Но это все равно, по-нашему, близкое родство. А ты что же пирожки не ешь? Не нравятся?

– Очень нравятся, – искренне ответила Надежда, – замечательные пирожки. Просто я уже и так очень много съела.

– Съешь еще! – строго потребовала старушка. – Их надо сегодня съесть, а то зачерствеют.

Надежда тяжело вздохнула, вспомнила о лишних килограммах, с которыми вела неравную борьбу, но не удержалась и надкусила еще один пирожок. Он оказался с яблоками.

– Очень вкусно! – повторила она. – Так вы говорите, Вера – дочь вашей родственницы?

– Единственная доченька, кровиночка, – закивала старушка. – Всегда у нее Верочка свет в окошке была. Славная девочка, в школе училась хорошо, и послушная, и симпатичная. Валя-то сама не так чтобы интересная была…

– Говорят же: не родись красив, а родись счастлив, – ввернула Надежда для поддержания беседы.

– Оно-то так, – протянула Таисия Михайловна, – да только в их случае все по-другому вышло. И у Вали, и у Веры все несчастья через мужей произошли.

– Вот как?

Таисия Михайловна оживилась, услыхав в словах Надежды несомненный интерес к теме разговора. Она налила им обеим еще чай и приступила к рассказу:

– Валечка тоже умницей была, школу с медалью окончила и в институт поступила, вот только точно не скажу в какой, но здесь, в Петербурге. Полюбила парня, такого же студента. Интересный был парень, сразу скажу: волосы светлые, волной, лицо такое открытое, приятное, высокий… Мы как увидели его с Зиной, Райкиной-то матерью, так и обомлели. И как только Валентина такого красавца охмурила? Поженились они после диплома, потом она Веру родила, квартиру получили. Валя на завод устроилась, в лабораторию какую-то, а муж диссертацию писал. Бедно жили, конечно, но тогда все так. Валюшка на двух работах, девочку в круглосуточные ясли отдала. Потом оперились, муж диссертацию защитил и стал в том же институте лекции читать. Чем не жизнь, я тебя спрашиваю?

– Конечно, – закивала Надежда, – а в чем дело?

– Мужики все сволочи, вот в чем! – с сердцем ответила Таисия Михайловна. – Вот слушай. Живут они, вроде все хорошо, на лето к нам в Плесков отдыхать приезжают. Верочке уже седьмой годик пошел.

Тут-то все и случилось. Приезжает как-то Валентина, я тогда как раз тоже дома была. Как увидела я ее из окна – сразу поняла, что не в себе человек. Глаза красные, больные, волосы висят паклей, сама вся белая, руки дрожат. Ты больна, что ли, мы спрашиваем. И Верочка у нее бледненькая, молчит все и к матери жмется. Слово за слово, разговорили мы Валю. Оказалось вот что.

– Догадываюсь, – вздохнула Надежда, вспомнив рассказ Раисы. – Дело житейское…

– Значит, сидит она дома, мужа с работы ждет. Вдруг приходит к ней одна из их института. И говорит прямо, как есть: «Дура ты дура. У тебя муж гуляет направо и налево, со всеми молодыми преподавательницами переспал, до студенток дошел. Мужчина видный, бабы, конечно, сами на него вешаются, но надо же ведь и совесть иметь. Сейчас у него одна любовница, все об этом знают».

«Что я здесь делаю? – внезапно подумала Надежда. – Зачем слушаю эти россказни? Какое мне дело до событий двадцатилетней давности? Даже больше, ведь Вере этой за тридцать, а тогда седьмой годик шел. Так какое мне до этого дело? И пирожков много съела…»

– Валюша растерялась, конечно, от такого напора. «Не верю, – говорит, – быть такого не может, как же так». А та баба свою линию гнет: «Не веришь – проверь! Вот сейчас прямо пойдем по тому адресу, где твой муженек со своей кралей развлекается». Валя и дала себя уговорить. Вроде как не в себе была. В здравом уме она бы ни за что такой глупости не сделала, потому как, во-первых, подумать нужно, прежде чем на открытый разрыв решаться, а во-вторых, если уж что делать, то без посторонних. А здесь та баба ее буквально силой из дома вытащила, посадила в машину и привезла по адресу. И звонить не стала, дверь своим ключом открыла, Валентину первой в комнату втолкнула, а там ее муж в постели с девицей. Валя говорит: «Стою как дура, ноги к полу прилипли, а язык – к гортани». А баба тут раз – фотоаппаратом щелк, щелк! Тот, муж-то, опомнился. «Это что, – говорит, – такое, Алевтина Павловна?» Это он той бабе, а на жену законную ноль внимания. «А то, – баба ему отвечает, – Анатолий Васильевич, что не видать вам теперь доцентуры как своих собственных ушей. Уж я, – говорит, – об этом позабочусь! Все узнают, чем вы в свободное время занимаетесь. Связь со студенткой – это начальство не одобрит! А вы, милочка, считайте, что в институте больше не учитесь, за этим я тоже прослежу!» И пошла себе довольная.

– Надо же! – поразилась Надежда.

– Ага, Валя потом только узнала, что баба эта метила на то же место, на которое и муж ее претендовал. И вроде бы его должны были назначить, потому как мужчина молодой, перспективный, да еще профессорша одна к нему благоволила – красавец такой, еще бы. А эта баба подсуетилась и решила его подставить. Выследила его с девчонкой той, студенткой, да они не очень-то и скрывались, та за ним как тень ходила. Узнала она, где девчонка живет, и ключи у нее из сумки сперла, сделала дубликат. А потом Валентину туда привела. Своего, короче, добилась, место на кафедре ей досталось.

А тогда, Валя рассказывала, как ушла она, так муж на нее набросился. «Ты, – говорит, – дура деревенская, нашла с кем скорешиться. Тебе же, – говорит, – хуже будет, если мне доцентуры не дадут, денег-то меньше. А теперь, может, вообще уволят – все из-за тебя!» Тут Валентину как обухом по голове стукнуло. Очухалась она и кричит: «Как это из-за меня? А это что?» И на девчонку ту показывает. А у той, видно, истерика началась – захохотала она вдруг. А Валентина тоже на нервах, подумала, что над ней смеются. Подскочила к той девчонке, в волосы ей вцепилась, давай по полу валять, откуда только силы взялись. Та вырвалась. «Толик, – кричит, – Толик!..» А Толик на них обеих матом и разнимать не думает. Девчонка тогда дико так на Валентину посмотрела и к окну бросилась. Схватилась за раму, а дело-то летом было, окно только прикрыто. И вот то ли соскользнула она случайно, то ли не в себе была, а только выпала та студентка из окна.

– Насмерть? – ужаснулась Надежда.

– Слава богу, нет, не то Валентину бы посадили! – вздохнула Таисия Михайловна. – Там, понимаешь, этаж всего третий был, хотя и с третьего можно так навернуться, что шею сломаешь. А тут внизу оказался магазин, маркизы на окнах висели. В общем, шлепнулась девчонка на эти маркизы, спружинила, подскочила, как мячик, да и вывалилась прямо на тротуар. И даже ничего себе не сломала, только ободралась, конечно, об асфальт сильно. Понятно, шум, гам, «Скорая», полиция. А пока суд да дело, муженек-то Валентинин и сбежал, оставил ее одну со всем этим безобразием разбираться. Хорошо, девчонка в сознании была, сказала, что случайно из окна выпала, Валю хоть в полицию не забрали. Как она домой добралась – не помнит, а там муженек ее уже во всеоружии. «Я, – говорит, – тебе никогда не прощу, что ты мою карьеру порушила. Теперь, – говорит, – после такого скандала меня никуда преподавать не возьмут, а все ты…»

– Гад какой! – не выдержала Надежда.

– Точно, – согласилась старушка. – А Валя тогда собрала вещи и рванула домой, в Плесков. Дома отошла маленько, привели мы ее в чувство. Месяц прошел, она и говорит: «Не вернусь в город, хоть убейте! Не могу ничего там видеть! А о муже и думать не могу!» Уволилась с работы, заявление им по почте послала, они ей трудовую книжку выслали. С тех пор так и жила в Плескове, на бензоколонке работала. Квартиру этому подлецу оставила! Даже на алименты не подавала. И Верочку на свою фамилию перевела! Как тебе такая история?

– Душераздирающе! – честно ответила Надежда. – Это уже правда какой-то монстр оказался, а не муж.

– Ты слушай дальше, – многообещающе улыбнулась Таисия Михайловна, – что с Верой-то случилось. Окончила, значит, она школу, потом институт, устроилась в музей работать в Плескове. У нас ведь город старый, много церквей, музей хороший – иконы там разные, ценные вещи, картины. В большой город не уезжала, потому что Валя болеть стала сильно. И то сказать, от такой жизни заболеешь. Вот время идет, а у нее все никого нет. Потом нашла себе. Не знаю, где они познакомились: то ли он приехал к нам летом отдыхать, то ли она куда ездила, пока мать окончательно не слегла. В общем, любовь у них получилась. Мать ее Валентина как поглядела на него – сразу против этого брака выступила. Потому как жених Верин такой уж раскрасавец, такой собой интересный – глаз не отвести. А уж она знала, что с таким человеком ничего хорошего в семейной жизни не получится. Так разве дети матерей слушают?

– Верно, – поддакнула Надежда. – И что же случилось? Этот тоже гулять начал?

– Да если бы только гулять, – вздохнула Таисия Михайловна. – Этот вообще какой-то шалопай оказался. И жулик. Я тебе честно скажу: о Вале-то я из первых рук все знала, подруги мы с ней давние. А о Верочке только слухи всякие ходили. Болтали разное: не то муж ее в казино деньги проигрывает, не то на бирже играет, не то просто мошенничает. И деньги она занимала по всем знакомым, чтобы за него отдать, и вещи свои продавала. Валя-то к этому времени умерла уже, не дожила до такого срама. И бросал Веру ее муженек, уедет – и нет его. А потом вернется, уболтает ее, улестит – снова она его примет. Так и тянулось у них, пока он квартиру ее не продал.

– Как это? – удивилась Надежда.

– А вот так. Проиграл большие деньги, она и подписала бумаги. А как только отдал деньги, так и слинял из Плескова. Куда Вере деться? Решила она новую жизнь начинать, уволилась из музея, приехала сюда и сразу ко мне: «Помоги, тетя Тася!» Тут как раз у Зины квартира освободилась, я и посодействовала. Может, хоть теперь Верочке повезет.

«Сомневаюсь», – подумала Надежда, но вслух ничего не сказала и стала прощаться. Таисия Михайловна отпустила ее с миром: наговорилась от души.

Выйдя на улицу, Надежда Николаевна взглянула на часы и охнула. Просидела у старухи без малого два часа, а что узнала? Только то, что ее новая соседка, как и ее мать, была несчастлива в браке. И что в этом необычного? Тысячи женщин могут сказать о себе то же самое. И кого, по большому счету, это волнует?

Итак, думала Надежда, стоя на эскалаторе, что мы имеем? По всему выходит, что эта Вера – самая обычная женщина, а что хмурая и неприветливая, так характер плохой, жизнь опять же достала. Кстати, после того случая, когда Надежда посчитала ее убитой, характер у Веры явно изменился к лучшему – здороваться стала при встрече, улыбается даже. Но плащ… И куда все-таки ее выносили в старом Раисином ковре?

Из рассказа Таисии ясно одно: никаких криминальных знакомых у Веры быть не может, кроме разве что бывшего мужа. Но они вроде расстались. Нет, похоже, зря она проездила, ничего так и не узнала.

И Надежда Николаевна устремилась к выходу из вагона.

Таисия Михайловна проводила гостью и только было собралась помыть оставшуюся после чаепития посуду, как в прихожей снова раздался сигнал домофона.

– Не иначе забыла что-нибудь, – проворчала старушка, направляясь в прихожую. – До чего же нынче молодежь пошла бестолковая!

Если бы Надежда Николаевна услышала, что ее отнесли к молодежи, она, пожалуй, была бы польщена. Но она этого никак не могла услышать.

Таисия Михайловна сняла трубку переговорного устройства. Домофон стоял у нее уже не первый год, но отношения с ним у старушки были довольно сложные. Во-первых, она считала, что говорить в него надо очень громко, лучше кричать, иначе как же ее услышит тот, кто стоит внизу, перед дверью подъезда. Во-вторых, она совершенно не узнавала по домофону голоса. Здесь, конечно, не последнюю роль играл заметно испортившийся с годами слух, но старушка склонна была обвинять в своих бедах капризную технику.

Итак, сняв трубку, Таисия Михайловна очень громко проговорила:

– Это ты, что ли, Надя? Забыла что-то?

Ей ответил мужской голос, но это она снова отнесла на счет капризной современной техники.

– Заходи, Надюша! – и она нажала кнопку.

Однако через минуту, когда в дверь квартиры позвонили и старушка отперла все свои замки и запоры, на пороге появилась вовсе не прежняя гостья.

Перед Таисией Михайловной стоял высокий представительный мужчина лет тридцати с гаком, светловолосый и голубоглазый, но с темными, красиво изогнутыми бровями и длинными, почти девичьими ресницами.

– Ты кто? – удивленно осведомилась старушка. – Ты ведь не Надя!

– Не буду спорить, – ответил мужчина с обезоруживающей улыбкой. – Я точно не Надя, кто бы она ни была. Вы меня не узнали, тетя Тася? Говорят, богатым буду!

Тут-то Таисия Михайловна и узнала Вадима, непутевого мужа своей дальней родственницы Веры Мельниковой. Узнала его по этой обезоруживающей улыбке и по легкомысленной мальчишеской интонации.

– Богатым, говоришь? – повторила она с неодобрением. – Дай тебе бог. А чего пришел-то?

– Тетя Тася, что ж вы меня на пороге-то держите? – протянул Вадим, склонив голову набок, как обиженный щенок. – Мы ведь с вами как-никак родня.

– Была родня, да вся вышла, – проворчала старушка.

– Тетя Тася, не сердитесь! – Вадим снова широко улыбнулся. – А у вас никак пирожками пахнет? Я ведь помню, какие у вас пирожки замечательные!

– Ладно, – смягчилась Таисия Михайловна, – так и быть, заходи. Чаем я тебя напою…

Через пять минут Вадим сидел за столом и уминал четвертый пирожок, умильно глядя на хозяйку.

– Ты что же, прямо из Плескова? – она подлила гостю чая.

– Прямо оттуда! – подтвердил тот с полным ртом.

– И сразу ко мне? – в голосе старушки прозвучало вполне понятное недоверие.

– К вам, тетя Тася, к вам!

– Что вдруг?

– По пирожкам вашим соскучился!

– Ты, Вадик, ври, да не завирайся! – оборвала его хозяйка. – Я же тебя знаю, ты просто так ничего не делаешь. Чего тебе от меня надо?

– Тетя Тася, вы уж из меня какого-то монстра делаете! Разве я не могу просто так, по-родственному…

– Ты мне зубы не заговаривай! – одернула его Таисия. – Говори прямо, чего надо! Я ведь тебе не Вера, которой ты мог голову дурить! Я ведь тебя насквозь вижу!

– Вот, кстати, тетя Тася, я вас насчет Веры хотел спросить. Адрес ее где-то затерялся…

– Ты из меня дуру-то не делай! – повысила голос старушка. – Ишь, затерялся! Да Верочка тебе свой адрес ни за что бы не дала! Сколько ты ей крови попортил, виданное ли дело? Не знала, как от тебя ноги унести. И снова приехал как ни в чем не бывало! Бывают же такие люди бессовестные!.. Вот ведь правду о таких говорят: плюнь в глаза, что божья роса!

– Тетя Тася, вы уж меня совсем застыдили, – усмехнулся Вадим и резко сменил тему: – Но уж пирожки ваши – это просто объедение! Ни у кого таких пирожков не пробовал!

– То-то, – Таисия Михайловна зарделась, как девушка. – На вот, ты еще эти не попробовал, с яблоками и с корицей!

– Чудо что за пирожки! – нахваливал Вадим. – Если бы не Вера, женился бы я на вас, честное слово.

– Что ты такое болтаешь, охальник? – Таисия замахала руками.

– Вам, между прочим, от Мироновых привет, и от Клавдии Васильевны, и от Капустиных…

– Да? Как там Клавдия Васильевна? Здорова ли?

– А что ей сделается? Она еще нас всех переживет.

– А Люся, племянница ее? Замуж снова не вышла?

– Зачем же снова? Она с Сергеем, с первым своим мужем, помирилась. Любовь, тетя Тася, не картошка…

– С Сергеем? – недоверчиво переспросила Таисия Михайловна. – Он же от нее ушел, такой скандал был…

– Ушел, а потом вернулся.

– И она его приняла?

– А как же! Дала ему, как говорится, еще один шанс. И правильно, между прочим, сделала. Браки, тетя Тася, заключаются на небесах. Муж он и есть муж.

– Да какой он муж? Пил, гулял, что ни день, скандалы… Одно название, что муж!

– А вот взял и изменился человек. Теперь они хорошо живут, душа в душу. Машину купили…

– Надо же, – Таисия Михайловна покачала головой, – никогда бы не подумала.

– То-то и оно, тетя Тася. Люди меняются! Я вот тоже очень изменился и хочу с Верой поговорить. Может быть, и она мне второй шанс даст.

– Изменился, говоришь? – старушка с сомнением уставилась на гостя. – Ой, что-то мне не верится! Горбатого, говорят, могила исправит. Второй, говоришь, шанс? Да она тебе уже пять шансов давала!

– Вы мне только адрес ее дайте! – взмолился Вадим. – Мне бы только с ней поговорить! А там она сама решит, неволить не стану.

– Ох, речистый ты, – вздохнула Таисия Михайловна, поднимаясь из-за стола. – Кого хочешь уговоришь…

Она выдвинула ящик, достала из него пухлую записную книжку и снова вздохнула:

– Ох, зря я, наверное, это делаю. Ладно, так и быть, записывай адрес.

У тетки удалось управиться быстро. Надежда не стала даже снимать куртку, просто поговорили минут десять в прихожей о теткином здоровье. Тетка приглашала на чай, но Надежда сыта была дивными пирожками и без колебаний отказалась, хоть тетка и глянула с обидой.

Зато в метро она застряла надолго. Был час пик: поезда набиты под завязку, на эскалатор не впихнуться.

По дороге домой она вспомнила, что в доме нет хлеба. Зашла в магазин и прихватила еще, конечно, сметану, сахар, муку и еще кое-чего из фруктов и овощей.

В итоге, когда Надежда Николаевна подходила к своему подъезду, в руках у нее были две тяжеленные сумки с продуктами. Кое-как она достала ключ от домофона, открыла дверь и попыталась протиснуться внутрь. Но подлая дверь все норовила захлопнуться.

– Подождите, я вам помогу!

Рядом нарисовался высокий представительный мужчина лет тридцати с чем-то. Придержал дверь и помог войти в подъезд, даже неподъемную сумку подхватил.

Надежда взглянула на него с искренней признательностью и поблагодарила.

Незнакомец улыбнулся в ответ такой широкой и располагающей улыбкой, что впору поместить ее (улыбку) на обложку глянцевого журнала. Продажи журнала сразу как минимум удвоятся.

Надежда пригляделась к нему внимательнее.

Приятное, открытое лицо. Светлые волосы, голубые глаза, но к ним неожиданно темные, красиво изогнутые брови и густые, как у девушки, ресницы.

Словом, писаный красавец. Раз увидишь – не забудешь до конца своих дней.

И тут до Надежды Николаевны дошло, что прежде она у себя в доме этого красавца никогда не видела. Потому что если бы видела, то уж точно бы не забыла.

И вошел он в подъезд, между прочим, не воспользовавшись своим ключом и не позвонив кому-нибудь по домофону. Она же сама ему и открыла дверь.

В ту же минуту Надежде Николаевне стало мучительно стыдно.

Вот до чего испортило людей время! Человек, может быть, от всей души, от чистого сердца ей помог, а она теперь неизвестно что о нем думает!

Тем временем прекрасный незнакомец подошел к лифту и нажал кнопку.

Дверь кабины открылась, мужчина вошел внутрь и приветливо взглянул на Надежду:

– Вы поедете?

Она шагнула было вперед, но тут же передумала, свернула к почтовым ящикам и кивнула ему:

– Вы поезжайте, я на следующем.

– Как хотите, – он пожал плечами и уехал.

А Надежда еще немного постояла, выравнивая дыхание и разбираясь в собственных чувствах.

Вот почему она не вошла в лифт с незнакомцем?

А потому и не вошла, что незнакомец. А что он такой обаятельный – так это еще хуже. Самые обаятельные люди – воры и мошенники.

Парикмахер Тамара Васильевна рассказывала о таком хитром преступнике. Мужчина средних лет входил в чужой подъезд с маленькой собачкой под мышкой – то ли с йорком, то ли с чихуахуа, то ли с карликовым пуделем, то ли вообще с померанским шпицем. Садился в лифт с какой-нибудь женщиной приличного вида. Его женщины ничуть не боялись, даже начинали разговаривать с песиком. Но как только двери лифта закрывались, а кабина отъезжала на пару этажей, хозяин собачки доставал нож, приставлял его к горлу попутчицы и забирал у нее деньги и украшения. Даже сережки из ушей.

Так что в наше время нельзя верить обаятельным незнакомцам, с собачкой или без собачки.

В таких малоприятных мыслях Надежда Николаевна выждала несколько минут, вызвала лифт и поднялась на свой этаж.

И тут перед железной дверью, отделяющей лестничную площадку от тамбура, куда выходили двери четырех квартир, она увидела того самого обаятельного мужчину, который только что вместе с ней проскользнул в подъезд.

«Да что же это такое! – мысленно возмутилась Надежда Николаевна. – Я его в дверь, а он в окно. Я с ним не поехала на лифте, так он меня здесь дожидается».

Правда, мужчина ее вроде бы не дожидался. Он звонил в ту самую квартиру, где обитала подозрительная молодая женщина. Та, из-за чьего таинственного поведения Надежда Николаевна в последние дни потеряла сон и аппетит.

Нет, насчет аппетита – это, пожалуй, преувеличение. С аппетитом у Надежды всегда был полный порядок. Со сном, кстати, тоже.

Остановившись на безопасном расстоянии от незнакомца (впрочем, о какой безопасности могла идти речь?), Надежда Николаевна громко кашлянула и проговорила:

– А можно спросить, молодой человек, что вы здесь делаете?

Незнакомец обернулся, увидел Надежду и снова одарил ее своей неподражаемой улыбкой.

– А, это вы…

– Да, это я! – строго ответила Надежда, стараясь не поддаться его обаянию. – И я вас еще раз спрашиваю: что вы здесь делаете? Я вас в нашем подъезде никогда раньше не видела.

– Конечно, не видели, – охотно согласился он. – Я только сегодня приехал и вот хотел Веру повидать.

– Ах, Веру!..

Надежда испытала сразу два чувства.

Во-первых, некоторое облегчение.

Если незнакомец знает ее соседку (а иначе откуда ему известно ее имя?), значит, он, скорее всего, не жулик и не грабитель и не нападет прямо здесь и сейчас с ножом или с другим оружием массового поражения.

Во-вторых, жгучее любопытство.

К ее таинственной соседке пришел мужчина, да еще такой интересный… Как бы ненавязчиво узнать, кем он ей приходится? Во всяком случае, голос у него очень приятный, мягкий, бархатистый. Нет, это явно не тот голос, который она слышала, сидя в кладовке чужой квартиры в обществе Бейсика.

Но ведь не спросишь же его вот так прямо: «Вы Вере кто?»

– А вы ей кем приходитесь? – спросила Надежда вот так прямо, удивляясь собственной прямоте.

– Я вообще-то ее муж, – сообщил незнакомец охотно.

Тут Надежда вспомнила душещипательную историю Вериного замужества, которую только сегодня узнала от словоохотливой Таисии Михайловны, и протянула многозначительно:

– Ах, муж…

Этой многозначительностью она хотела дать понять нахальному красавцу, что очень даже в курсе, какой он муж и почему Вера поспешно покинула родной город и, кстати, не оставила ему адрес.

Но незнакомец не стал вдаваться в такие психологические нюансы и просто спросил:

– А вы не знаете, когда она вернется? Я ей звоню, звоню, но ее, наверное, нет дома.

– Наверное, – холодно согласилась Надежда.

Она хотела наконец попасть к себе домой, но не собиралась открывать дверь в присутствии незнакомца. Пусть даже он теперь не совсем незнакомец, но тем не менее.

– И когда она вернется, я не знаю! – отчеканила Надежда Николаевна, поскольку Верин муж (или кто он там на самом деле) все еще ждал ответа.

– Жаль, – на этот раз он улыбнулся печально, но эта улыбка была еще привлекательнее прежней.

Надежда поняла, что никакого ножа у него нет, он ему просто не нужен. Его улыбки – вот настоящее оружие массового поражения женщин любого возраста и социального положения.

– Жаль, – повторил мужчина и шагнул навстречу Надежде. – А можно вас попросить…

«Можно, все что угодно!» – чуть было не выпалила она.

Надежда Николаевна Лебедева с трудом удержала эти слова и строго напомнила самой себе (беззвучно, разумеется), что она серьезная, основательная женщина средних лет, что она замужем и мужа своего очень любит, а этот провинциальный ловелас – тот еще тип, и с ним нужно держать ухо востро.

– О чем именно? – спросила она холодновато.

– Да, в общем, это сущая ерунда… Когда Вера вернется, передайте ей, пожалуйста, эту записку.

Он достал из кармана ручку и блокнот, нацарапал на листке несколько слов и передал этот листок Надежде. Перехватив ее недоверчивый взгляд, снова улыбнулся и пояснил:

– Я просто пишу ей, что приехал, и сообщаю номер мобильного, по которому со мной можно связаться.

– Ладно, – смилостивилась Надежда, – подсуну под дверь ее квартиры. К нам в тамбур посторонние не заходят, так что она непременно найдет записку, когда вернется.

Верин муж, видимо, вполне уловил подтекст этой фразы. Он поблагодарил Надежду, одарил ее на прощание еще одной улыбкой из своего смертоносного арсенала и уехал на лифте.

А она открыла дверь тамбура, немного отдышалась, чтобы отойти от всех этих улыбок, протолкнула записку под дверь соседской квартиры и наконец вошла в свою собственную.

Бейсик встретил ее возмущенным мяуканьем: где, мол, ты шляешься вместо того, чтобы лелеять и баловать своего единственного и неповторимого кота?

– Бейсик, отвяжись! – грубо проговорила Надежда. – Не до тебя, честное слово.

Кот фыркнул и ушел на кухню, всем своим видом показывая, что вечером наябедничает Сан Санычу на его невежливую и невнимательную жену, которая совершенно манкирует своими обязанностями.

– И пожалуйста! – отмахнулась от него Надежда Николаевна.

Ее сейчас интересовало совершенно другое.

Она в третий раз подметала абсолютно чистый пол в прихожей, вытирала давно вытертую пыль и делала еще тысячу ненужных дел, только бы оставаться поблизости от входной двери.

И еще она все время прислушивалась к звукам, доносящимся с лестничной площадки и из тамбура.

Кот некоторое время обижался, но потом его заинтриговало поведение хозяйки, и он явился в прихожую мириться. Надежда и на этот раз никак на него не отреагировала, проще говоря, отфутболила, да еще ни за что ни про что шлепнула пыльной тряпкой, чтобы не крутился под ногами.

Кот после такого почувствовал себя оскорбленным до глубины своей тонкой и чувствительной души и окончательно удалился на шкаф, чтобы не слезать оттуда до прихода хозяина.

Но Надежда этого просто не заметила.

Наконец ее терпение было вознаграждено: раздался приглушенный звук подъехавшего лифта, дальше хлопнула дверь тамбура и лязгнули замки соседней квартиры.

Именно той квартиры, где обитала таинственная молодая женщина, которую Надежда все никак не могла привыкнуть называть Верой.

Соседская дверь захлопнулась.

И тут Надежда Николаевна повела себя, прямо скажем, недостойно.

Она вооружилась шваброй и совком и вышла в тамбур, делая вид, что собирается там подмести.

И, разумеется, немедленно оказалась у соседской двери и прижалась к ней ухом.

Она не думала о том, как выглядит со стороны. Не думала, что будет, если соседка сейчас откроет дверь. Или придет с работы кто-нибудь еще из соседей. Она вся обратилась в слух.

И почти сразу услышала, что соседка с кем-то разговаривает.

Поскольку голос был слышен только один, нетрудно было догадаться, что говорит она по телефону.

К счастью для Надежды, разговаривала она в прихожей, недалеко от двери, так что слышно было неплохо.

– Да, это я, – проговорила женщина приглушенным голосом.

На какое-то время она замолчала, видимо, слушала ответ. Потом снова заговорила – вроде бы оправдываясь, но при этом раздраженно.

– Да, я знаю, вы велели не звонить по этому телефону, он для экстренных случаев. Так вот сейчас как раз такой случай! Он сюда приходил, да-да, именно он!.. Нет, он меня не застал, но оставил мне записку.

Женщина прервалась, затем выпалила:

– И что мне делать? Что, если он вернется?

Она снова замолчала. Надежда вся превратилась в слух.

– Текст записки? Сейчас прочту.

За дверью зашуршала бумага, и снова раздался голос:

– «Я приехал и очень хочу тебя увидеть. Понимаю, что ты чувствуешь, но ты должна дать мне еще шанс. Мой телефон такой-то. Непременно позвони! Твой В.». И что мне теперь делать?

Женщина за дверью снова замолчала, на этот раз надолго. Потом громко продиктовала цифры номера, который был в записке. Затем она швырнула телефонную трубку и что-то раздраженно пробормотала. За дверью раздались шаги.

Надежду словно ветром сдуло. Она подхватила швабру с совком и улепетнула в свою квартиру.

Бейсик встретил ее в прихожей с самым неодобрительным видом. Его глаза выражали осуждение.

– Вот только не надо этого! – сказала ему Надежда, запирая входную дверь. – Я не хуже тебя знаю, что подслушивать некрасиво. Но бывают обстоятельства, когда приличия отступают на второй план. Или даже на третий. Ты бы лучше вообще молчал, потому что все случилось из-за твоего хулиганства!

Бейсик примирительно мяукнул, тем самым давая понять, что готов к мирным переговорам и теперь только от нее зависит их благополучное завершение.

Надежда решила, что парочка холодных котлет будет достаточной компенсацией его моральных и физических страданий.

«Все, – подумала Надежда Николаевна, выключая огонь под кастрюлей с супом. – Саша прав: я слишком много внимания уделяю чужим делам вместо того, чтобы заниматься собственными. Хозяйство заброшено, отношения с котом совершенно испорчены, в доме никакого порядка, бумажки какие-то валяются…»

Она подняла с пола бумажку, на которую Бейсик уже посматривал с интересом, и хотела бросить ее в мусорное ведро. Но в последний момент сработал инстинкт бывалого инженера – не выбрасывать ни одну бумажку, не проверив, что на ней записано.

У них в институте был как-то громкий скандал. Ведущий инженер одного из проектов записал на клочке бумаги коды доступа к серьезному программному комплексу и уехал в командировку. Этот клочок сквозняком сдуло со стола на пол, а уборщица тетя Дуся вымела бумажку вместе с остальным мусором. Потом всем отделом неделю вспоминали злополучные коды, потому что спросить по телефону у ведущего было никак нельзя – коды-то секретные.

Так что сейчас, прежде чем выбросить мятый листочек, Надежда разгладила его, взглянула… и оторопела.

Это был неоплаченный телефонный счет.

– Оплатить до двадцатого, – прочитала Надежда Николаевна, – а сегодня у нас что?

Она бросила взгляд на настенный календарь и схватилась за голову:

– Боже, сегодня уже двадцать пятое!

Она представила, как им за неуплату отключат телефон и что по этому поводу скажет муж.

И будет, между прочим, совершенно прав. Потому что потом придется долго дозваниваться до оператора и унизительно доказывать, что квитанция оплачена. Может быть, придется даже ехать на телефонный узел, выстаивать там жуткую очередь и выслушивать все, что думает о ней девушка в окошке. Нет, муж будет совершенно прав в своем недовольстве.

Следя за подозрительной соседкой, она и впрямь запустила собственное хозяйство.

Но сейчас, к счастью, все еще можно исправить!

Надежда Николаевна оделась, всунула ноги в удобные ботинки, схватила сумку и понеслась в ближайшее отделение Сбербанка.

Выбежав из дома, она по привычке огляделась. Улица была пустынна, только на углу, метрах в пятидесяти от их подъезда, стояла темная машина. За ее лобовым стеклом Надежда смутно разглядела два мужских силуэта, но не придала этому значения и припустила в банк.

Как назло, там оказалось много народу. Надежда выбрала окошечко, к которому очередь была поменьше, и встала за старушкой интеллигентного вида.

Очередь шла довольно быстро. Наконец старушка подошла к окошечку и протянула кассирше стопку квитанций.

– Бабушка, что вы мне дали? – возмутилась девушка в окошке. – Это же совершенно не то! Это аптечный рецепт, это квитанция на химчистку, это почтовое извещение…

– Извини, доченька, – забормотала старушка, – видно, не из того отделения достала. Сейчас я правильные квитанции дам.

Она снова полезла в сумку и вытащила оттуда новую стопку бумажек.

«И почему так получается? – тоскливо думала Надежда, невольно прислушиваясь к их разговору. – Какую бы очередь я ни выбрала, она непременно окажется самой долгой. Если бы я встала к другому окошечку, у той кассирши точно завис бы компьютер».

Старушка тем временем нашла нужные бумажки и подала их кассирше, жалобно пробормотав:

– Это вроде те, что надо?

Девушка взглянула на них и скривилась:

– У вас же ничего не заполнено! Вот здесь нужно вписать номер телефона, здесь – дату…

– Леночка, ты же мне всегда помогала заполнить… – лепетала несчастная старуха. – Я очки взяла для дали, а здесь нужны для близи. Помоги мне, Леночка!..

– Какая я вам Леночка? – фыркнула кассирша. – Я Александра! – в подтверждение своих слов она показала на бейджик с именем.

– Разве ты не Леночка? – старушка подслеповато уставилась на нее. – Надо же, а так похожа! Я потому к тебе и встала.

– Мало ли, что похожа, – недовольно ворчала кассирша. – Сестры мы двоюродные.

У Надежды мелькнула какая-то мысль, но она ее отодвинула на задний план и обратилась к старушке:

– Давайте ваши квитанции, я вам помогу заполнить!

Через пять минут с платежами было покончено. Надежда Николаевна возвращалась домой, пытаясь вспомнить что-то важное, что пришло ей в голову в банке.

Улица по-прежнему пустовала, только по другой ее стороне в том же направлении шел высокий мужчина.

Надежда взглянула на него боковым зрением, и его фигура, походка, осанка показались ей знакомыми. Тогда она пригляделась внимательнее и узнала того нахального красавца, который приходил к ее соседке. Кажется, он ее бывший муж, и зовут его Вадим.

Ах да, ведь соседка вернулась, нашла его записку и, наверное, позвонила ему, вот он и идет к ней, чтобы попытаться – попытаться что? Склеить их разбитые отношения? Восстановить несуществующую семью?

Впрочем, все это Надежду нисколько не касается. Она отныне не интересуется чужими делами, не вмешивается в них и живет исключительно собственной жизнью.

Она даже замедлила шаг, чтобы не сталкиваться с Вадимом перед подъездом. Пусть сам звонит по домофону жене, пусть она сама решает, пускать его в дом или не пускать. Пусть сами разбираются в своих отношениях!

Вадим первым дошел до перекрестка, взглянул на светофор и ступил на мостовую. Надежда невольно следила за ним. Вот он дошел до середины перехода, взглянул направо…

Надежда моргнула, на секунду опустила веки.

Вдруг раздался шум автомобиля, скрежет покрышек, звук удара и резкий, страшный крик, тут же захлебнувшийся в странном хлюпающем звуке…

Надежда широко открыла глаза. Там, где только что стоял высокий молодой мужчина, теперь лежала какая-то бесформенная куча, а от нее на страшной скорости удалялся темный автомобиль.

Ахнув, Надежда бросилась вперед, к месту происшествия.

Улица, на которой только что никого не было, внезапно заполнилась людьми. Вокруг лежащего на мостовой образовался плотный взволнованный круг.

Люди жадны до кровавых, щекочущих нервы зрелищ. В Средние века они превращали в зрелища публичные казни еретиков и преступников, теперь, когда нравы общества несколько смягчились и казни не устраивают на площадях, бессердечные зеваки считают развлечением чью-то случайную смерть.

Надежда кое-как протиснулась пусть не в самую середину круга, в середине стояли насмерть, но туда, где через плечи и спины можно было что-то увидеть.

Она разглядела широко открытые голубые глаза, темные, удивленно поднятые брови и лужу алой крови на мостовой. Даже мертвый, Вадим был неприлично, избыточно красив какой-то не мужской, рекламной, глянцевой красотой.

А что он мертв, Надежда поняла сразу шестым или даже седьмым чувством.

Ее догадку тотчас же подтвердил кто-то из зевак. Всегда в такой толпе найдется кто-то, кто лучше всех информирован, все знает и ни в чем не сомневается.

– «Скорую» вызвали, – говорил крупный бровастый мужчина лет пятидесяти. – Но зачем ему «Скорая»? Он мгновенно умер! Перелом основания черепа, я вам это точно скажу! Это он даже не успел охнуть, как уже того, умер…

«Как раз охнуть-то он успел», – подумала Надежда, вспомнив страшный крик, который издал Вадим перед смертью.

– Вы врач? – с уважением осведомилась невысокая женщина в синем плаще.

– Я, может, и не врач, но тут врачом и не надо быть, тут все симптомы как на ладони! – с апломбом ответил бровастый. – Вы только на лицо его посмотрите! Вы на глаза его обратите внимание! Здесь не «Скорую», здесь полицию вызывать надо! Вывернула машина неизвестно откуда, сбила человека и даже не остановилась!

– Это что же творится? – ужаснулась женщина в синем. – Это среди бела дня прямо на пешеходном переходе могут сбить и ничего им не будет?

– Конечно, ничего! – донесся голос из толпы. – Мало того что на переходе, так еще и на зеленый свет!

– Номер кто-нибудь запомнил? – подал голос еще кто-то. – Непременно надо было рассмотреть номер этой машины.

– Где же его запомнишь? – вещал знаток симптомов. – Она же пронеслась как молния, только ее и видели.

И тут Надежда вспомнила темную машину, которую заметила, когда только вышла из дома, направляясь в банк. Вспомнила два мужских силуэта в этой машине. Они не разговаривали, ничего не делали – они ждали.

И вот дождались.

Надежда ничуть не сомневалась, что именно эта машина только что сбила Вадима.

Подъехал полицейский «уазик», из него вышли двое озабоченных ментов. Один пониже ростом, коренастый, с хорошо просматривающимся животиком, второй, наоборот, высокий, худой и унылый. Менты огляделись по сторонам и дружно вздохнули. Высокий подошел к трупу, поглядел на него в печали, затем достал блокнот, снова огляделся и проговорил надтреснутым голосом:

– Граждане, кто свидетель? Подходите, будем записывать ваши координаты!

Толпа рассосалась так же мгновенно, как пять минут назад возникла. Надежда Николаевна и сама не заметила, как вошла в свой подъезд, вызвала лифт и поднялась на нужный этаж.

Здесь она на секунду задержалась.

Может быть, позвонить в дверь соседки и сказать, что только что убили Вадима? Ведь он как-никак ее муж, пусть даже бывший.

Но она тут же отбросила эту мысль.

Хватит лезть в чужие дела.

Если Вадим – ее муж, то ее обязательно найдут, сообщат о его смерти. А она, Надежда, не будет ни во что вмешиваться. В древности гонцов, которые приносили дурные новости, казнили. Сейчас до таких крайностей, конечно, не доходят, но все равно, кому хочется приносить плохие вести? Благодарности уж точно не дождешься.

И Надежда Николаевна, покосившись на соседскую дверь, удалилась в собственную квартиру.

Она снова, в который уже раз за последние дни, дала себе слово заниматься своими собственными делами и держаться подальше от всяких опасных происшествий.

Наутро выяснилось, что глажки накопилось немерено. Вроде бы и гладила понемножку – то рубашку, то простыню, а вот белье уже вываливается с полки. Надежда стиснула зубы и решительно разложила гладильную доску. Гладить она не любила, потому что занятие это скучное и однообразное, и всем хозяйкам известно, что долго гладить можно только под телевизор. Но телевизор Надежда тоже не слишком уважала, поэтому и оттягивала большую глажку. Она взглянула на кипу белья, и руки сами нашли пульт. Передавали новости, дело шло к концу.

«Хоть прогноз погоды послушаю! – вздохнула Надежда. – Когда весна-то наступит?»

Однако перед погодой еще шли криминальные новости и обзор происшествий.

– Вчера на проспекте Постышева был сбит машиной гражданин Напольный Вадим Викторович.

«Это же наша улица, Постышева! – вскинулась Надежда Николаевна. – Значит, фамилия Вериного мужа Напольный. Хотя какая теперь разница».

– Пострадавший скончался на месте. Автомобиль с места происшествия скрылся, однако по описаниям свидетелей удалось выяснить, что это был черный BMW.

«Точно, черная была машина, и стекла темные…»

– Автомобиль нашли, он оказался в угоне. Полиция просит лиц, что-либо знающих о происшествии, позвонить по телефону…

Дальше показали цифры. Надежда Николаевна машинально записала номер, но тут же спохватилась: зачем она это делает? Что она может сказать полиции? Что видела убитого в тот же день? Ага, как бы самой под подозрение не попасть. Все же она решила номер пока не выбрасывать – это всегда успеется.

А вот интересно, соседка в курсе, что ее бывшего мужа машина сбила буквально под ее окнами?

Надежда в деталях вспомнила подслушанный вчера разговор. Точнее, часть разговора. «Он пришел и хочет меня видеть, – говорила соседка кому-то по телефону. – Что мне делать?» Затем продиктовала номер Вадима и бросила трубку. Это же надо так разозлиться на бывшего мужа, чтобы навести на него убийц! Видно, здорово он ей насолил. Но кто же те люди, которым она звонила? Наверняка те же двое, которых Надежда слышала, когда сидела в кладовке, больше некому.

По телевизору уже давно шла реклама, оказывается, она пропустила погоду. Машинально доглаживая белье, Надежда Николаевна решала в уме сложную задачу: сказать или не сказать соседке, что она видела вчера ее мужа, говорила с ним и что это она подсунула его записку под дверь. И еще, что она видела, как он погиб под колесами. Выложить все это вроде бы просто так, притвориться, что называется, шлангом и посмотреть, что из этого выйдет.

Все же, несмотря на склонность к авантюрам, Надежда Николаевна была женщиной здравомыслящей. Сейчас здравый смысл подсказывал, что не стоит ничего говорить, а лучше понаблюдать и послушать, а уже потом делать выводы.

События не заставили себя ждать. Послышался шум лифта, а потом кто-то завозился у соседской двери, той самой, Раисиной.

Она неслышно подошла к своей и выглянула в глазок. Так и есть, вот она, та самая девица, о которой в последнее время Надежда Николаевна думает слишком много. Рано утром успела куда-то умотать, а теперь возвращается. Стало быть, новости по телевизору она не видела и о смерти бывшего мужа не знает. Если, конечно, эти двое ей не сообщили.

Соседка возилась с дверным замком, и даже по спине было ясно, что она чем-то расстроена. Услышав звук открываемой двери, девушка обернулась и встретилась с Надеждой глазами.

– Добрый день, – проговорила Надежда настороженно. – У вас какие-то проблемы?

– Да, – жалобно отозвалась соседка, – с ключом вот что-то, никак не поворачивается в замке. Я уже полчаса с ним бьюсь, и результат нулевой. Хоть МЧС вызывай…

– МЧС потребует паспорт с пропиской, – процедила Надежда вредным голосом. – А вы же здесь, как я понимаю, официально не прописаны?

– Вот именно, – вздохнула женщина, и в голосе ее прозвучало самое настоящее отчаяние.

Хотя Надежда относилась к своей новой соседке с подозрением, она не могла равнодушно смотреть, как человек мучается.

– Попробуем обойтись без МЧС, – проговорила она сочувственно. – У меня была как-то такая же история, замок заело. Хорошо, муж сразу сообразил – купил в хозяйственном магазине специальную смазку для замков, она так и называется – «жидкий ключ». Отлично помогло, и никакое МЧС не понадобилось. С тех пор я всегда держу «жидкий ключ» в хозяйстве. Подождите немного, я сейчас принесу.

– Большое спасибо! – оживилась соседка. – Я вам так признательна!..

Надежда невольно устыдилась: вроде бы неплохая женщина, симпатичная и воспитанная, а она о ней столько всего навыдумывала! Но с другой стороны, эта вчерашняя история…

– Меня зовут Надежда Николаевна, – сообщила она. – Живем ведь рядом, давно пора познакомиться.

– Да, конечно, – согласилась соседка. – А я… Вера.

Надежде показалось, что перед тем, как назвать свое имя, женщина замялась, но, скорее всего, ей это просто показалось. Она сама чуть было не ляпнула: «А я знаю, что вы Вера, и фамилию тоже…»

– Какие у нас имена подходящие, – проговорила она с приветливой улыбкой, – Вера, Надежда. Только Любови не хватает!

Надежда прикрыла свою дверь и сунулась в кладовку в поисках «жидкого ключа».

Она была уверена, что бутылочка со смазкой стоит на самом видном месте, но, как всегда, того, что нужно, и не оказывается под рукой. Под ногами у нее вертелся Бейсик, который по вредной кошачьей привычке старался всюду влезть, всем помешать, обязательно что-нибудь сбросить или опрокинуть, подставить хвост или лапу, чтобы потом заорать дурным мявом, раскинуться на полу в позе умирающего льва, а когда хозяйка не поверит, уйти на шкаф и смотреть оттуда вниз печальными глазами.

– Бейсик, да подожди ты, мне сейчас не до тебя! – отмахнулась от него Надежда.

Кот возмущенно фыркнул, распушил усы и с оскорбленным видом вышел из кладовки.

Надежда вспомнила, что входная дверь квартиры открыта, и испугалась, что кот снова выскочит на лестницу. Она бросилась к двери, убедилась, что Бейсик в пределах досягаемости, и, выглянув за дверь, окликнула соседку:

– Верочка, зайдите в квартиру, посидите, пока я ищу…

Та поблагодарила и воспользовалась приглашением.

Едва Вера вошла в прихожую, Бейсик подошел к ней и принялся тереться о ее ноги.

– Гоните его, – велела Надежда Николаевна, – он такой приставучий.

– Зачем же? – Вера наклонилась, почесала кота за ухом и улыбнулась. – Он очень симпатичный и ласковый. Обожаю рыжих котов!

– Да? – растерянно протянула Надежда.

Она вспомнила, как раньше Вера шарахалась даже не от кота, а от Надежды, как говорила об аллергии на кошачью шерсть… Нет, определенно, она стала совершенно другим человеком!

Решив обдумать эти странности на досуге, Надежда снова углубилась в кладовку и на этот раз почти сразу нашла «жидкий ключ». Он стоял на самом виду, на полке, которую Надежда Николаевна перерыла уже два или три раза.

– Да вот же он! – проговорила Надежда и с победным видом вышла из кладовки, сжимая в руке заветный флакончик.

Вера в прихожей разглядывала большой настенный постер.

Этот постер подарил Сан Санычу, Надеждиному мужу, коллега, недавно приезжавший к ним в фирму из Владимира. На календаре был изображен красивый старинный собор.

И тут словно какой-то чертик потянул Надежду за язык.

– Красивый собор, правда? – проговорила она, переглянувшись с Бейсиком. – Наверняка вы его хорошо знаете. Вы ведь из Плескова? По-моему, это собор Покрова Богородицы в Плескове.

Надежда внутренне напряглась, ожидая, что Вера поправит ее, станет возражать. Она уже готова была признать свою ошибку, но та вместо того, чтобы возражать, как-то растерянно улыбнулась и проговорила:

– Да, я потому и любуюсь. Я в Плескове жила совсем недалеко от этого собора, видела его каждый день.

– Вот как, – протянула Надежда.

Странностей в поведении соседки было с каждой минутой все больше.

Но Надежда снова отложила размышления об этом на потом, а пока вышла на площадку и пару раз брызнула в замочную скважину соседской двери из заветного флакончика.

Вера снова вставила ключ в скважину – и замок моментально открылся.

«Жидкий ключ» подтвердил свою блестящую репутацию.

Соседка горячо поблагодарила Надежду и удалилась в квартиру.

«Вообще-то воспитанный человек в такой ситуации пригласил бы меня выпить чашку чаю, – подумала Надежда. – Я бы, конечно, отказалась, поскольку у меня утюг не выключен и вообще дел невпроворот, но она и не подумала пригласить. Впрочем, у всех людей в наше время разные представления о приличиях».

Войдя в свою квартиру, она первым делом устремилась к постеру с собором. На лицевой стороне ничего не было написано, и тогда Надежда сняла постер со стены и прочитала текст на обороте:

«Владимир. Успенский кафедральный собор. Выдающийся памятник древнерусской архитектуры XII века».

Вот как! А соседка сказала, что жила в Плескове рядом с этим самым собором…

Надежда Николаевна водрузила постер на место, потом выключила утюг и собрала в аккуратную стопку выглаженное белье. После чего прошла на кухню и заварила себе большую чашку кофе. И положила в кофе солидную порцию сливок и тростникового сахара. И сделала бутерброд. С колбасой и сыром.

– Это не та женщина! – сказала Надежда коту, который оставил обиды и явился на кухню.

Бейсик не ответил – он старался прожечь взглядом дырку в бутерброде с колбасой.

Действительно, если только допустить, что соседка не та, все странности аккуратно укладываются в эту гипотезу.

Значит, ту, первую девушку, настоящую Веру Мельникову, убили тогда, когда паршивец Бейсик втравил Надежду в это дело. Допустим, убили случайно. Потому что она была тем двоим типам для чего-то очень нужна. И тогда они нашли другую, похожую на Веру девушку и поселили ее в той же квартире. Теперь понятно, почему она не видит следов ремонта на плаще. Никаких передовых технологий, плащ действительно другой, купленный в магазине. И нужен он для того, чтобы все поверили, что девушка – та самая. Волосы покрасили в нужный цвет, прическу такую же сделали. Фигуры похожи, походка…

Здесь у Надежды мелькнула какая-то мысль, но быстро удалилась в глубины сознания.

Дальше, случай с бывшим мужем, нежданным и незваным. Конечно, для малознакомых соседей девушка, может, и не сильно изменилась. Но муж, даже бывший, уж как-нибудь жену свою узнает. Стало быть, никак нельзя было допустить их встречи. Прочитав записку, девица в панике звонит своим подельникам (Надежда это слово не очень любила, но в данном случае иначе не скажешь, потому что дела творятся явно криминальные) и сообщает о визите мужа. Те записывают номер его мобильного и говорят, что проблему решат сами. И решают: звонят мужу или, еще проще, посылают эсэмэску с приглашением прийти к такому-то часу. А в назначенное время ждут его в машине у подъезда. Остальное – дело техники. Машина угнанная, у него в паспорте если и есть штамп о разводе, то все равно бывшей жене никто о смерти бывшего же мужа сообщать не обязан. А если и станут ее искать, то в Плескове концов не найти – была да уехала. В неизвестном направлении.

Теперь можно объяснить и внезапную вежливость соседки, и ее хорошее отношение к коту. Просто другая женщина, другой характер.

Бейсик легонько тронул хозяйку когтями за ногу: «Дай колбасы-то…»

– Тебе нельзя, – ответила Надежда, но все же отрезала кусочек.

Кот брезгливо понюхал колбасу, потом поглядел на Надежду с легким удивлением: как можно такое есть? После чего нехотя лизнул и сделал шаг в сторону.

– Не хочешь – я выброшу, – сказала Надежда ему в спину, – а то мыши заведутся.

Кот немедленно схватил кусок и быстро проглотил, не жуя.

Далее мысли ее потекли безрадостно. Хорошо, она уверилась, что девица не та, но что из этого следует? Да ничего, потому что все равно не ясно, для чего все это нужно. Кому понадобилось подставлять другую девицу вместо настоящей Веры? И самое главное: кому понадобилась сама Вера – бедная молодая женщина из провинции, без квартиры и без работы? А вот интересно, за что ее уволили из музея в Плескове? Скорее всего, просто по сокращению штатов.

Надежда вздохнула и убрала пустую чашку в раковину. Она понятия не имела, что теперь предпринять. В полной прострации она походила по квартире, машинально перекладывая вещи, выдвинула ящик кухонного стола, где хранились всякие мелочи: открывалки, ножницы, две свечи, на случай если внезапно отключат электричество, пакетики семян… «Надо разобрать ящик», – подумала Надежда, и тут в руку ей сама впрыгнула бумажка.

Билет. Не на трамвай, не на балет, не в кино и не в цирк. Билет в музей. Угу, тот самый билет, что приклеился к тапке. Билет валялся на полу в той квартире и случайно попал к Надежде.

«Музей чертей» – было написано на билете. Надо же, и адрес: Чертогонский переулок, дом восемь. И внизу приписка: «Музей работает с десяти до восемнадцати, выходной – воскресенье».

И цена – пятьдесят рублей.

– Так-так, – протянула Надежда, внимательно разглядывая билет. Она просмотрела его на свет и даже понюхала, на что кот усмехнулся с ехидцей: что, мол, ты там можешь унюхать, с твоим-то обонянием?

– Но-но, – обиделась Надежда, – ты у нас тоже не собака-ищейка.

Билет явно имеет отношение к Вере Мельниковой, не Раиса же в музей ходила. И не бабушка. А если детей водили, то тогда было бы два билета, к тому же льготных. И вообще, бабушка у Михайловых очень аккуратная, квартиру содержала в чистоте и уж, наверное, перед тем, как сдавать, вымыла все там и подмела. Билет остался от новой хозяйки.

Вера работала у себя в Плескове в музее. И здесь тоже музей. Зачем-то она в него ходила. А может, не она, а кто-то из тех двоих мужчин?

– Сегодня у нас какой день? – спросила Надежда у кота.

И, не дождавшись ответа, сообразила, что вторник. Стало быть, музей открыт. Нет ничего плохого в том, что она съездит туда и посмотрит, что это за музей. Что такое, в самом деле, всю жизнь в Петербурге прожила, а понятия не имеет, что в городе есть Музей чертей. Стыдобища, честное слово.

Успокоив таким образом свой внутренний голос, который твердил ей, что следует выбросить билет и заняться собственными делами, Надежда мигом собралась и ушла, наказав коту быть умницей и не хулиганить, а иначе по возвращении хозяйки спросится с него по всей строгости.

Некоторое время спустя Надежда Николаевна села в подходящую маршрутку. Проехав Исаакиевскую площадь, она попросила водителя остановиться у Чертогонского переулка.

– Какой такой Чертогонский? – переспросил смуглый джигит. – Моя не знай такой переулок! Скажешь, когда надо, мамаша!

За мамашу Надежда обиделась. Обычно в общественном транспорте ее называли дамой, в крайнем случае женщиной. Надежда искательно оглядела пассажиров, и тут же сухонькая старушка в вязаном оранжевом берете сообщила, что Чертогонский переулок будет сразу за Главным почтамтом.

Надежда Николаевна вышла из маршрутки, перешла дорогу и свернула в злополучный переулок. Вдруг навстречу ей из темной подворотни выскочил небритый мужик в растянутых на коленях тренировочных штанах и застиранной майке. Вытаращив на Надежду дикие, желтые, как у мартовского кота, глаза, он прохрипел:

– Не ходи туда, женщина! Я тебе исключительно как родной сестре говорю: не ходи!

– Это вы мне? – удивленно проговорила Надежда, отступая. Вокруг, как назло, не было ни души.

– А кому же? – мужик еще придвинулся, обдав Надежду запахом застарелого перегара и сырого мяса. – Тебе, тебе, женщина! Как своей родной сестре говорю: не ходи!

– Да куда же мне не надо ходить?

– Сама знаешь куда, – мужик перешел на интимный, доверительный шепот. – Знаешь, знаешь, по глазам вижу!..

Тут из-за спины мужика появилась приземистая, коротко стриженная женщина в зеленой бесформенной куртке с воротником из чего-то кудлатого, розового и синтетического. Ловко ухватив мужика за локти, как опытный спецназовец хватает правонарушителя, она потащила его обратно в подворотню, при этом сурово выговаривая:

– Снова, козел нестриженый, с катушек сошел? Снова приключений на свою больную голову ищешь? Давно в «Скворечнике» не был? Так это я тебе быстро организую! Мне перевозку психическую вызвать – плевое дело, меня там уже как родную знают! Мне там уже годовой абонемент оформить предлагали!

– Зачем перевозку, Зинуля? – испуганно заныл мужик. – Зачем в «Скворечник»? Что я в этом «Скворечнике» не видал? Я, Зинуля, просто захотел этим… воздухом свободы подышать! Весна же, Зинуля! Весна без конца и без этого… без края!

– На своей законной жилплощади дыши! – доругивалась женщина, утаскивая мужчину в глубину подворотни, как тигрица утаскивает в логово растерзанную, но все еще сопротивляющуюся антилопу. Напоследок она заметила Надежду и крикнула ей:

– А ты что здесь стоишь любуешься? Своего мужика заведи, тогда и любуйся! А на чужих рот не разевай, а то получишь внеочередной билет к стоматологу!

Надежда Николаевна в растерянности проводила взглядом колоритную парочку. Она, конечно, знала, что «Скворечником» в городе называют расположенную в Удельной психиатрическую больницу имени Скворцова-Степанова. Но все равно семейная сцена, невольной свидетельницей которой она стала, оставила тягостное ощущение, и в ушах все еще звучал хриплый голос желтоглазого мужика:

«Не ходи туда, женщина!»

Она пожала плечами и двинулась вперед, разглядывая номера домов.

В конце концов, не будет же она обращать внимание на бред желтоглазого сумасшедшего.

В эту минуту она как раз увидела нужный номер дома – крутобокую восьмерку.

Правда, на этом доме красовалась солидная вывеска с несколько странным названием учреждения:

«ВНИИПНЯ».

Но чуть ниже была прикреплена глянцевая картонка, на которой от руки было написано:

«Музей чертей».

Надежда Николаевна толкнула тяжелую дверь и вошла в просторный вестибюль с мраморными полами и уходящим в глубину лесом колонн.

То есть сразу войти в вестибюль ей не удалось: перед ней оказалась рамка металлоискателя, как в аэропорту или в серьезном государственном учреждении. Сбоку от рамки скучал рослый охранник в черной униформе и с огромной кобурой на боку.

– Вы куда, гражданка? – грозно спросил охранник, окинув Надежду с ног до головы подозрительным взглядом.

– Вообще-то я в Музей чертей, – сообщила она, несколько оробев от такого серьезного приема.

– Проходите через рамку!

Надежда прошла через контур металлоискателя. Раздался тревожный звонок.

– Металлические предметы есть? – сурово спросил охранник.

Надежда открыла сумку и предъявила связку ключей, мобильник, пилочку для ногтей, случайно завалявшийся сувенирный магнит с видом Эйфелевой башни и уж совсем непонятно откуда взявшуюся открывалку для пива.

Охранник оглядел все это богатство, солидно кивнул и разрешил Надежде пройти внутрь.

– Музей вон там, – он указал ей на расположенную справа от входа лестницу, ведущую вниз.

– А скажите, – не удержалась Надежда Николаевна, – что такое ВНИИПНЯ и почему здесь на входе такая серьезная проверка? Неужели в Музее чертей имеются бесценные экспонаты?

– Музей ни при чем, – солидно ответил охранник, – а ВНИИПНЯ – это Всероссийский научно-исследовательский институт паранормальных явлений. Дамочка, – он доверительно понизил голос, – чтобы вам было понятнее: изучают всякую чертовщину. Призраков, к примеру, барабашек – пол-тер-гейст по-научному. В общем, разное мракобесие и колдовство.

– Да что вы говорите! – удивилась Надежда Николаевна. – А охрана зачем?

– А затем, что есть такое мнение, что все эти колдовские штучки можно использовать в оборонных и разведывательных целях! – важно произнес охранник. – А что это вы, гражданочка, интересуетесь? – в его глазах вспыхнул подозрительный блеск.

– Да я ничего, – стушевалась Надежда, – я вообще-то в музей направлялась…

– Так и идите в музей. – Охранник достал из кобуры банан, ловко очистил его и откусил половину.

Надежда спустилась по плавно изогнутой лестнице и оказалась перед дверью, на которой пылающими черно-красными буквами было выведено:

«Музей чертей».

Такое название не показалось Надежде Николаевне слишком необычным и экзотическим. Давным-давно, в советские еще времена, она по профсоюзной путевке ездила в Литву и там, в Каунасе, была в музее с точно таким же названием. Должно быть, тогда этот музей проходил по разряду антирелигиозной пропаганды, но туристы охотно посещали его, чтобы взглянуть на изображения нечистой силы. Были там черти, кованные из чугуна, отлитые из бронзы, вырезанные из полудрагоценных камней и из обычного дерева, выдутые из цветного стекла. Были кружки и тарелки с изображением нагло ухмыляющейся рогатой физиономии. На память о посещении музея Надежда купила тогда маленького чугунного чертика с ехидно высунутым языком. Потом, правда, чертик исчез в неизвестном направлении, так на то он и черт.

Сегодня она надеялась увидеть что-то похожее на тот каунасский музей.

Она открыла дверь и оказалась в небольшой, скудно освещенной комнате с низким сводчатым потолком. Прямо перед ней за деревянной стойкой сидела приземистая, чрезвычайно расплывшаяся особа, удивительно напоминающая огромную жабу. Большой рот был сложен в подобие улыбки, на обвислых, покрытых неестественным румянцем щеках красовалось несколько внушительных бородавок. Крашенные в какой-то немыслимый зеленоватый цвет волосы собраны на макушке в игривый пучок, прихваченный зеленым бантом.

Судя по разложенным на стойке рекламным буклетам и кассовому аппарату, жабовидная особа была кассиршей.

На стене за спиной кассирши висела потемневшая от времени старинная гравюра, изображавшая трудовые будни ада. Веселые расторопные черти подбрасывали дрова под огромный кипящий котел, из которого торчали руки, ноги и головы грешников. Грешники тоже выглядели вполне жизнерадостно. Чуть в сторонке, как шеф-повар на кухне ресторана, стоял, наблюдая за процессом, крупный вальяжный черт с изогнутыми козлиными рогами.

– В музей пожаловали? – осведомилась кассирша. – Приобретайте билетик. Льготы имеются?

– Нет у меня никаких льгот! – возмущенно ответила Надежда, которая восприняла вопрос как намек на возраст.

– Чудненько, – жабий рот кассирши разошелся еще шире, как сумка-авоська перед овощным прилавком. – Если льгот не имеется, тогда с вас пятьдесят рублей.

Надежда полезла за кошельком, а кассирша, которой хотелось поговорить, продолжала:

– Такой у нас музей интересный, а народ совершенно не ходит! Не тянется к культуре, не хочет расти в духовном отношении! А у нас такие экспонаты имеются… Луций Ферапонтович, можно вас пригласить? У нас посетитель!

Откуда-то сбоку донесся сухой быстрый топоток, напоминающий цоканье козьих копыт на каменистой горной тропинке, и рядом с кассовой стойкой образовался худенький сгорбленный старичок в сильно потертом костюмчике с малиновой бархатной жилеткой и галстуком-бабочкой немыслимого тропического цвета. Довершали его облик аккуратная козлиная бородка и розовая лысина, обрамленная кокетливыми серебристо-черными локонами. Старичок опирался на черную тросточку с набалдашником в виде серебряной кошачьей головы с зелеными выразительными глазами. Собственные глаза старичка прятались за круглыми темными стеклами очков.

– Позвольте показать вам нашу экспозицию! – проблеял он, галантно шаркнув ножкой, после чего открыл перед Надеждой Николаевной дверь и провел ее в полутемный сводчатый коридор.

По стенам коридора были развешаны чучела крокодилов, сов и летучих мышей.

– Бр-р! – Надежда Николаевна передернула плечами. – Это что, ваша экспозиция? Какое отношение к чертям имеют эти бедные животные?

– Абсолютно никакого! – заверил ее экскурсовод своим блеющим голоском. – Просто в соседнем доме раньше располагалась мастерская таксидермиста…

– Чучельника?

– Совершенно верно, чучельника. Так вот, несколько лет назад таксидермист вышел на пенсию, мастерская закрылась, а невостребованные чучела он подарил нам. На добрую, так сказать, память, презент соседям. А мы их развесили здесь для создания настроения…

– Да уж, настроение они создают! – признала Надежда Николаевна, опасливо покосившись на крупного крокодила, который, казалось, смотрел на нее с аппетитом.

Ей стало как-то неуютно, и она прибавила шагу, чтобы не отставать от экскурсовода.

– Простите, – проговорила она, догнав его, – я не запомнила ваше имя-отчество…

– Луций Ферапонтович, – охотно повторил старичок.

– Редкое какое имя. Да и отчество!

– У нас в семействе эти имена традиционные. Луцием меня назвали в честь деда, он тоже был Луцием Ферапонтовичем, а батюшка мой, как вы понимаете, звался Ферапонтом Луциевичем. И так далее, так далее, до десятого колена. Конечно, может быть, и дальше, но до десятого я вам гарантирую.

С этими словами экскурсовод отдернул черную бархатную портьеру, пропуская Надежду Николаевну в большое круглое помещение, слабо освещенное несколькими свечами, которые были расставлены вдоль стен в закопченных канделябрах.

Дуновение воздуха от качнувшейся портьеры поколебало пламя свечей, и по комнате пробежали живые таинственные тени, придав и без того мрачному помещению совершенно устрашающий вид.

Из темных углов на гостью уставились горящие глаза невиданных демонов и чудовищ.

Надежда Николаевна всегда считала себя женщиной решительной, трезвой и здравомыслящей. В бытность свою инженером она не боялась начальника режимного отдела Прохора Виевича Упыренко и даже известную на весь институт вахтершу Зою Никитичну по кличке Зоя Космодемьянская, перед которой робел сам главный инженер Семен Аполлонович Плотва. Но в этом темном сводчатом помещении она испытала какой-то непонятный, мистический страх.

Надежда негромко вскрикнула и схватилась за плечо своего провожатого. При этом у нее возникло неприятное ощущение, что под потертым пиджаком старичка нет обычной человеческой плоти, а только сухие хрупкие кости.

Луций Ферапонтович протянул руку, щелкнул выключателем, и комната озарилась ярким электрическим светом.

– Прошу меня извинить, – произнес он с едва скрытым удовольствием. – Забыл, какое впечатление производит эта комната на неподготовленного человека.

При этом губы его тронула легкая усмешка, и Надежда Николаевна поняла, что этот драматический эффект был частью заранее обдуманного представления.

– Итак, позвольте познакомить вас с нашей экспозицией, – заговорил экскурсовод хорошо поставленным голосом. Он встал в третью позицию, изящно отставил свою тросточку и произнес: – Для начала хочу обратить ваше внимание на то, что хотя наш музей и называется Музеем чертей, такое несерьезное на первый взгляд название не должно вводить в заблуждение. Наш музей не относится к тем сомнительным учреждениям, которые предлагают на потребу публики вульгарные поделки, кустарные изделия и дешевую сувенирную продукцию. Можете быть уверены: в нашей экспозиции представлены только подлинные объекты и артефакты, имеющие непосредственное отношение к многовековым контактам человечества с тем, не побоюсь этого слова, высшим существом, которому мы обязаны многими тайными знаниями.

– Вы имеете в виду?.. – начала Надежда, но экскурсовод поднес палец к губам, призывая ее к молчанию:

– Тс-с! Он не любит, когда его называют по имени. Но если вас интересуют обычные, банальные черти, то вот, пожалуйста, для вас имеется соответствующая продукция, – и он показал стеллаж, заставленный знакомыми Надежде чугунными, деревянными и керамическими чертиками. Чертики были забавные и нисколько не страшные: один из них показывал язык, другой, казалось, специально для нее состроил уморительную гримасу.

– Но я вижу, что вы пришли сюда не за этим! – с пафосом проговорил Луций Ферапонтович. – По вашему лицу я вижу, что вы пришли сюда в поисках подлинного знания!

С этими словами он подвел Надежду Николаевну к первой от двери витрине.

Здесь под толстым стеклом лежал серый камень с отчетливым отпечатком раздвоенного копыта.

– Перед вами самый древний из наших экспонатов. Это так называемое Чертово копыто из деревни Ведьмин Бор Нижегородской губернии. Отпечаток на камне датируется пятым тысячелетием до нашей эры. Местные жители поклонялись ему испокон веков, а до распространения христианства даже приносили ему человеческие жертвы… По неподтвержденным, но вполне заслуживающим доверия сведениям, еще в 1860-е годы в жертву Чертову копыту был принесен мелкий чиновник губернской управы, проводивший перепись населения. Более того, скажу вам по секрету, – экскурсовод понизил голос и огляделся по сторонам, как будто опасался, что его подслушивают, – всего пятнадцать лет назад при очень подозрительных обстоятельствах исчез бухгалтер сельсовета Опупеев…

– Надо же! – Надежда удивленно разглядывала камень. – А с виду обычное козье копытце…

– Что вы, – экскурсовод тонко улыбнулся. – Этот отпечаток изучали сотрудники Зоологического института и однозначно заявили, что он не мог быть оставлен никаким представителем отряда парнокопытных. Ни ныне живущим, ни вымершим.

– Что вы говорите! – Надежда взглянула на камень с еще большим уважением.

– А вот здесь вы можете увидеть первый по времени артефакт, самое раннее рукотворное изображение, так сказать, нашего главного героя. – Старичок перешел к следующей витрине и показал Надежде небольшую фигурку, с большим искусством вырезанную из плотной желтоватой кости. Фигурка представляла собой сгорбленное существо на двух кривых ножках с копытцами, рогатой головой и козлиной бородкой. Надежда Николаевна невольно взглянула на экскурсовода и отметила его несомненное сходство с артефактом.

– Это так называемый неолитический Вельзевул, – пояснил Луций Ферапонтович. – Фигурка вырезана из бивня мамонта и датируется серединой второго тысячелетия до нашей эры. Служила объектом поклонения первобытных племен, кочевавших в верховьях реки Подкаменной Балбески.

– Выходит, этой фигурке больше трех тысяч лет, – с невольным уважением проговорила Надежда Николаевна. – И такая удивительно тонкая работа!

– Вы правы, – подтвердил старичок. – Особенно восхищает поразительное сходство с оригиналом.

– С оригиналом? – удивленно переспросила Надежда. – Но кто же его видел, оригинал-то?

– Кое-кто видел! – проговорил экскурсовод с таинственным и значительным видом.

Они перешли к следующей витрине, и Луций Ферапонтович продолжил свою лекцию:

– В этой части экспозиции представлены подлинные инструменты специалистов по прямому контакту с, прошу меня извинить, нечистой силой: парадный бубен эскимосского шамана, его ритуальное облачение и головной убор.

Надежда внимательно осмотрела потертый кожаный бубен, увешанный медными побрякушками и монетами, среди которых она заметила вполне современную монетку в десять центов, а также сложную конструкцию из конского волоса и птичьих перьев, вполне способную служить головным убором.

– В этой же витрине вы видите рабочее помело с автоматической коробкой передач и прочие аксессуары профессиональной ведьмы второй половины XX века. По совместительству она исполняла обязанности учителя истории и завуча средней школы в одном из небольших городов Ленинградской области. Кстати, дважды была удостоена благодарности РОНО и почетной грамоты Министерства образования.

Надежда с интересом взглянула на аккуратную метлу с отчетливым чернильным штампом на черенке «Школа № 44». Рядом с метлой располагались тщательно начищенная медная ступка с пестиком и стеклянная банка с притертой крышкой, наполненная, несомненно, мышиными хвостами.

– Кстати, хочу обратить ваше внимание на тот интересный факт, что в этой благородной профессии очень распространены трудовые династии. Так, родная дочь этой ведьмы в полной мере унаследовала материнский талант. Правда, по совместительству она не педагог, а сотрудник районной налоговой инспекции, но ведьма из нее получилась ничуть не хуже, чем из матери.

– Ее оборудование тоже представлено в вашем музее? – поинтересовалась Надежда.

– Что вы, – экскурсовод снисходительно улыбнулся, – она пока активно практикует, так что все ее рабочие инструменты в деле. Но мы провели с ней предварительные переговоры, и она обещала передать нам все свое оборудование, как только прекратит частную практику и выйдет на заслуженный отдых.

– За вознаграждение, конечно? – уточнила Надежда.

– Вовсе нет, – в голосе экскурсовода зазвенела обида. – Для настоящего профессионала большая честь передать свои инструменты или личные вещи в наш музей. Ведь это свидетельство действительного профессионального признания!

– И что, в наши дни еще много специалистов этого, так сказать, профиля?

– Еще как! – удовлетворенно подтвердил Луций Ферапонтович. – Вы не представляете, сколько вокруг вас практикующих ведьм!

– Да, – задумчиво проговорила Надежда Николаевна, что-то про себя подсчитывая, – только в нашем подъезде я, пожалуй, знаю трех… или даже четырех…

– Но те, о ком мы сейчас говорим, не настоящие профессионалы, это, скажем так, ведьмы средней руки. Вы же понимаете, что в каждой профессии, в каждом виде спорта, в каждом искусстве есть неудачники, как сейчас говорят, лузеры, есть серенькие середнячки и есть звезды. Так вот, только звезды, только те, кому удалось вступить в прямой, непосредственный контакт с нашим главным героем, – только они удостаиваются чести попасть в экспозицию нашего музея. Вот, например, здесь вы видите личные вещи мадам де Монтеспан, фаворитки французского короля Людовика XIV, – экскурсовод подвел ее к очередной витрине, в которой лежали черные кружевные перчатки и полумаска из черных перьев. – Вот уж была звезда так звезда! Не меньше сорока раз проводила настоящую черную мессу! С самим была, можно сказать, на короткой ноге, неоднократно удостаивалась аудиенции… Сколько невинных душ загубила – страшное дело!

– Да что вы говорите? – ужаснулась Надежда Николаевна. – Кажется, я о ней читала. И кино смотрела…

– А вот вещички одного еще более известного господина. Джузеппе Бальзамо – слышали о таком?

– Вроде бы знакомое имя, – задумалась Надежда Николаевна. – Хотя не могу вспомнить…

– Более известен под именем графа Калиостро, он же граф Сен-Жермен. Были у него и еще имена, всех не упомнишь!

– Что, он тоже… крупный специалист?

– Да, один из самых выдающихся! – с уважением проговорил Луций Ферапонтович.

– А я думала, он был шарлатан и самозванец.

– Как можно! Звезда, настоящая звезда первой величины! Правда, кончил плохо, да в этой профессии такое нередко случается. Профессиональный риск, знаете ли.

Надежда с интересом осмотрела витрину с вещами графа Калиостро. Здесь были красивая фарфоровая табакерка, черепаховый лорнет, пара лайковых перчаток и массивный золотой перстень-печатка с масонским символом.

– А это что, тоже экспонат?

На этот раз Надежда разглядывала вольготно свернувшегося на отдельном возвышении, как на постаменте, огромного угольно-черного кота с пылающими изумрудно-зелеными глазами. Кот был совершенно неподвижен, даже глаза его не мигали, и Надежда Николаевна долго не могла решить, живой он или это мастерски изготовленное чучело, еще один образчик искусства таксидермиста.

– Нет, что вы, – Луций Ферапонтович снисходительно улыбнулся, – это не экспонат, это скорее наш сотрудник, один из старейших работников музея. Он здесь служит с самого основания. Бегемот, поздоровайся с посетительницей!

– Конечно, Бегемот, – пробормотала Надежда Николаевна, – я нисколько не сомневалась…

Кот мягко спрыгнул со своего постамента и подошел к посетительнице. Он хотел было потереться о ее ногу, но внезапно фыркнул, распушил усы и попятился.

– Что ты, Бегемотик? – забеспокоился экскурсовод. – Что тебе не понравилось?

– Он, наверное, почувствовал запах Бейсика, – ответила за кота Надежда.

– Бейсика? – с интересом переспросил Луций Ферапонтович. – Кто такой Бейсик?

– Так моего кота зовут.

– А он случайно не черный? Люблю, знаете ли, черных котов! Таких, знаете, крупных, пушистых…

– Случайно рыжий. Я как раз рыжих предпочитаю. Но тоже крупный и пушистый. Так вы серьезно говорите, что Бегемот – ваш сотрудник? И какие же у него служебные обязанности?

– Самые разнообразные! Прежде всего, как и положено порядочному коту, он присматривает за мышами и крысами. Помещение у нас подвальное, дом старый, дореволюционный, так что сами понимаете: грызунов много, а некоторые экспонаты слишком хрупкие. И если бы не Бегемот…

– А я думала, что ваш музей находится, так сказать, под особой охраной!

– Да что вы! У самого столько забот – где ему за грызунами присматривать! Да и не по чину это. Но Бегемот не только по части грызунов. У нас однажды серьезная история приключилась: ночью в музей проник злоумышленник.

– Как? – удивилась Надежда. – К вам ведь просто так не попадешь, у вас такая охрана серьезная, даже металлоискатель стоит, как в аэропорту! Муха, и та не пролетит.

– Тем не менее злоумышленник сумел как-то пробраться. Может быть, прошел днем под видом обычного посетителя и спрятался где-нибудь в укромном месте, а ночью вылез и попытался похитить кое-что из экспонатов.

– Кому же могли понадобиться ваши экспонаты? – Надежда удивленно огляделась по сторонам. – Вроде у вас в экспозиции нет драгоценностей и произведений искусства!

– А вот в этом вы неправы. Во-первых, для человека понимающего все наши экспонаты чрезвычайно ценны. Во-вторых, все они представляют большой исторический интерес. И в-третьих, некоторые имеют и художественную ценность. Но я хочу досказать историю неудавшегося ограбления.

Луций Ферапонтович наклонился и ласково почесал кота за ухом. Тот умильно мурлыкнул и высокомерно взглянул на Надежду своими изумрудными глазами.

– Так вот, когда мы погасили свет, заперли дверь и ушли из музея, злоумышленник выбрался из укрытия и хотел уже приступить к своему черному делу. Но не успел ничего похитить, потому что в дело вмешался Бегемот.

– Но он же кот, а не сторожевая собака!

– Тем не менее. Он спрыгнул со шкафа прямо на голову грабителя и вцепился в нее когтями. Негодяй совершенно обезумел от неожиданности, попытался убежать, но ослеп от боли, потерял ориентацию в пространстве и метался по музею, натыкаясь на стены и шкафы, пока на шум не прибежали охранники из ВНИИПНЯ, которые и задержали злоумышленника. Вот такой у нас героический Бегемот! Он любой сторожевой собаке сто очков вперед даст!

Кот мяукнул, выгнул спину верблюдом и глянул на Надежду с законной гордостью.

А Надежда Николаевна с опаской посмотрела на его когтистые лапы. Она хорошо знала, какие острые и длинные когти у Бейсика, и ничуть не сомневалась, что Бегемот вооружен еще лучше.

– Да, и кем же оказался этот незадачливый злоумышленник? – спохватилась она. – Случайный грабитель, который хотел поживиться здесь чем-нибудь ценным, или любитель нечистой силы, позарившийся на какой-нибудь магический артефакт?

– К сожалению, это осталось неизвестным, – ответил со вздохом Луций Ферапонтович. – Злоумышленник пропал, и допросить его не удалось.

– Как пропал? – удивилась Надежда Николаевна. – Вы же сказали, что его поймали охранники.

– Да поймать-то поймали, – неохотно признался экскурсовод, – но пока думали, что с ним делать, он как-то улизнул.

– Что ж ты за ним не уследил? – сказала Надежда Бегемоту, который внимательно слушал разговор.

Кот недовольно фыркнул и величественно удалился, подняв хвост, как боевое знамя.

– Да, кстати, – напомнила Надежда Николаевна. – Вы говорили, что у вас есть экспонаты, представляющие большую художественную ценность.

– А как же! – оживился Луций Ферапонтович. – Как раз к ним я вас и веду.

Он прошел в глубину зала и подвел гостью к стене, увешанной старинными гравюрами в потемневших от времени рамах.

Приглядевшись к этим гравюрам, Надежда невольно попятилась, настолько мрачные и страшные сцены были на них изображены.

На первой два свирепых солдата в средневековых доспехах тащили по грязи растрепанную босую женщину в разодранном платье. Женщина рыдала и отбивалась, но рейтары были неумолимы. На заднем плане виднелись мужчины, женщины и дети, которые, переговариваясь, показывали пальцами на несчастную.

На следующей гравюре эта же женщина стояла перед несколькими пожилыми монахами, с суровым видом взирающими на нее. Один из них что-то гневно говорил подсудимой. На столе перед монахами лежала большая книга в кожаном переплете.

– Как вы понимаете, – пояснил Луций Ферапонтович, – здесь изображен арест женщины, подозреваемой в колдовстве, и суд над ней. На столе перед судьями-инквизиторами лежит знаменитая книга «Молот ведьм» – подробная средневековая инструкция о том, как вести следствие по таким процессам.

– Да, слышала кое-что об этой книге.

– Можете представить: она издавалась сотни раз на всех европейских языках, даже в наше время! Сейчас, конечно, как курьез, литературная диковинка, характеризующая средневековые нравы, а не как руководство к действию. А когда-то это была настольная книга каждого инквизитора! Кстати, в нашей экспозиции есть хорошо сохранившееся издание XVI века. Большая редкость!

Они перешли к следующей гравюре.

На ней те же суровые монахи наблюдали с берега за тонущей женщиной. Из воды торчали только голова и вытянутая рука, но никто из присутствующих не спешил на помощь несчастной.

– Это так называемый суд Божий, – пояснил экскурсовод. – Женщину, подозреваемую в сношениях с сатаной, бросали в воду и смотрели, что произойдет. Если тонула, значит, невиновна, все обвинения с нее снимались, и ее хоронили на кладбище, в освященной земле, как порядочную христианку. Если же ей удавалось выплыть, тогда судьи считали, что дело не обошлось без колдовства, что ей помог сам дьявол и что для подсудимой остался один путь – на костер. Бывали и другие варианты испытаний. Например, обвиняемой давали выпить яду – если умерла, значит, невиновна, а если уцелела, ее ждал костер…

– Ужас какой! – поразилась Надежда. – Выходит, у несчастной женщины не было никаких шансов. Так или иначе, ее ждала смерть: или в воде, или от яда, или в пламени.

– Именно так! – подтвердил Луций Ферапонтович с непонятным энтузиазмом. – А вот здесь мы видим последний, завершающий акт трагедии.

На финальной гравюре те же инквизиторы с торжествующим видом окружали огромный костер, в пламени которого корчилась несчастная. Перед самым костром стоял священник в длинной сутане, с высоко поднятым распятием и открытой Библией в свободной руке. На заднем плане виднелись многочисленные зрители, любовавшиеся казнью.

– И находились же желающие смотреть на такое ужасное зрелище!

– Еще как находились! – подтвердил экскурсовод. – Жизнь в те времена была скучной, однообразной – ни театра, ни кино. А здесь все какое-то развлечение. Посмотреть на казнь нередко собирались тысячи людей, все жители города, а иногда и из других городов приходили любопытные. Предприимчивые горожане торговали хорошими местами, откуда мучения жертвы были особенно хорошо видны. Здесь же торговали разносчики всяких лакомств и мелких товаров, водоносы, промышляли фокусники, балаганные шуты и карманные воры, здесь назначали встречи влюбленные. Словом, публичная казнь была настоящим событием в жизни города.

– Какая дикость! – ужаснулась Надежда. – Смотреть на человеческие мучения и получать от этого удовольствие!..

– Вы правы. И искусство палача заключалось как раз в том, чтобы заставить жертву мучиться как можно дольше. Правда, иногда палача удавалось подкупить. Если у жертвы или ее родственников были деньги, палачу тайком передавали изрядную сумму, и он подбрасывал в костер ядовитые травы, чтобы осужденная умерла быстро, без мучений. Или незаметно передавал ей яд.

– Значит, и тогда была коррупция, – вздохнула Надежда. – А я-то думала, что это болезнь нашего времени.

– Увы, это зло существовало всегда. Все семь смертных грехов сопровождали человека с первых дней истории.

– Вы сказали, что это завершающий акт трагедии, – напомнила Надежда экскурсоводу. – Но вот здесь же еще одна картинка…

Действительно, на той же стене, где висела гравюра с изображением казни, находилась еще одна картина – именно не гравюра, а небольшое живописное полотно, сильно поврежденное временем. Картина явно нуждалась в реставрации: она была темной, закопченной. И все равно от нее исходило ощущение какой-то мистической жути.

– Да, вы правы, – подтвердил Луций Ферапонтович. – Все вовсе не заканчивается казнью. Как считали в Средние века, да и не только, после смерти грешников и грешниц ожидают новые муки, еще более страшные. Поэтому инквизиторы говорили, что действуют исключительно из человеколюбия, земными мучениями пытаются освободить несчастных от куда более страшных и, что самое главное, вечных страданий. Пламенем костра очищают их души, чтобы те пришли в иной мир без груза грехов…

– Вы хотите сказать, что здесь изображен ад? – спросила Надежда, поближе подойдя к картине.

– Совершенно верно! – экскурсовод потер руки. – Хотя эта картина не входит в цикл гравюр, который мы с вами только что осмотрели, и попала к нам в музей случайно, мы решили, что она хорошо впишется в нашу экспозицию и логично завершит описание трагической судьбы нашей, так сказать, героини…

Надежда внимательно вгляделась в этот экспонат.

Действительно, здесь был изображен ад.

Но в отличие от картины над рабочим местом кассирши на этой не было ничего смешного. Сквозь копоть, сквозь напластования времен на Надежду смотрели чудовища, словно порожденные кошмарным сном живописца. Свиная голова с огромными окровавленными клыками передвигалась на коротких кривых ножках, преследуя бородатого карлика с тремя ногами. Громадное насекомое разевало львиную пасть, пытаясь проглотить двухголовую женщину. Жуткий пузырь без рук и ног пожирал создание из одной ноги и огромного розового уха. В центре картины ворочалось в грязи нечто невообразимое – клубок извивающихся червей с вылупленным кровавым глазом, злобно взирающим на окружающую нечисть. Все эти чудовища терзали, пожирали, мучили друг друга, и картина словно сочилась страданием, ненавистью и злобой.

– Ужас какой! – проговорила Надежда вполголоса и невольно передернула плечами, как от озноба.

– Не так ужасна картина, как ужасен сам ад и населяющие его твари, – наставительно поднял палец экскурсовод. – Но эти ужасные твари – лишь мелкие прислужники того, кто…

– Луций Ферапонтович! – послышался вдруг из коридора приглушенный женский голос.

Надежда Николаевна оглянулась и увидела в коридоре кассиршу музея, ту самую, похожую на раскормленную жабу. Кассирша делала руками какие-то странные знаки и подмигивала Луцию поочередно обоими глазами.

– Что случилось, Марфа Матвеевна? – осведомился он.

– Кровопийца пришел! – прошипела кассирша трагическим шепотом.

– Анатолий Васильевич?

– Он, злодей! Сейчас сюда заявится. Только на вас вся надежда, только вы с ним можете сладить!

– Как, разве сегодня вторник? – экскурсовод заморгал, зашевелил губами, будто что-то подсчитывая.

– Вторник, вторник! – закивала кассирша.

– Прошу меня извинить, – Луций Ферапонтович галантно поклонился Надежде. – Дела, знаете ли! Но я надеюсь управиться быстро, так что вы не уходите, мы с вами еще не все осмотрели. Можно сказать, впереди самое интересное!..

– А кого это ваша кассирша называет кровопийцей? – заинтересовалась Надежда Николаевна.

Ей казалось, что, с учетом местной специфики, это должен быть какой-то особенный персонаж.

– Да вы не относитесь к этому всерьез, – усмехнулся экскурсовод. – Это у Марфы Матвеевны с ним сложные отношения, а так это самый обычный человек, начальник административно-хозяйственного отдела ВНИИПНЯ господин Беневоленский. Между прочим, милейший человек…

В это самое время в дверях зала появился высокий седой мужчина лет пятидесяти, в аккуратно отглаженном сером костюме и дорогих итальянских ботинках. На лице его было выражение брезгливого удивления, как будто он никак не мог понять, как это его сюда занесло.

Луций Ферапонтович бросился ему навстречу и воскликнул с наигранной радостью:

– Никак Анатолий Васильевич почтил нас своим вниманием! Чем обязаны?

– Прекрасно знаете чем, – отозвался вошедший. – У нас с вами когда истек договор аренды?

– Как это истек? – заволновался экскурсовод. – Вы же знаете, аренда по апрель две тысячи двадцать пятого.

– Вот только не надо меня за нос водить! Никакого не двадцать пятого, а пятнадцатого.

– Что вы, Анатолий Васильевич! – экскурсовод замахал руками в притворном ужасе. – Как это может быть, что пятнадцатого? Это никак не может быть! Я ведь точно знаю, что двадцать пятого.

– Говорю вам, что пятнадцатого! – кипятился Беневоленский. – А это значит, что она давно закончилась и вы должны…

– Никак такого не может быть! – не сдавался упорный Луций Ферапонтович. – Вы, наверное, плохо посмотрели, вы, наверное, просто двоечку не разглядели…

– Нечего из меня дурака делать! – окончательно рассердился начальник. – Давайте вместе посмотрим, какая там двоечка!

– Давайте, давайте! – отчего-то обрадовался экскурсовод и достал из кармана круглые часы на цепочке. – Давайте посмотрим!

– Что вы мне показываете? – нахмурился Анатолий Васильевич. – Зачем мне ваши часы?

– А вот вы взгляните: который час? – странным вкрадчивым голосом проговорил Луций Ферапонтович и поднес часы к самым глазам начальника. Тот удивленно взглянул на старинный циферблат и словно приклеился к нему взглядом.

Экскурсовод начал медленно ритмично раскачивать часы, негромко приговаривая:

– Раз-два – голова! Три-четыре – это гири! Пять-шесть – можно сесть! Семь-восемь – очень просим!

Кассирша, незаметно появившаяся за спиной Беневоленского, подставила ему стул с кривыми капризными ножками, и Анатолий Васильевич опустился на него, не отводя взгляда от качающихся часов.

Луций Ферапонтович проговорил ласковым ненатуральным голосом:

– И незачем так волноваться! Вы же знаете, что дважды два четыре и аренда у нас с вами бессрочная. А если у вас будут какие-то проблемы, всегда можете ко мне приходить. У меня всегда найдется для вас время. Но только по вторникам. А сейчас вы можете проснуться. Девять-десять – тесто месят!

Беневоленский захлопал глазами, встал со стула, взглянул на свои собственные часы и ахнул:

– Ой, засиделся я с вами, а меня уже давно директор ждет! Ладно, значит, договорились: во вторник я к вам зайду и мы наконец решим все наши проблемы!

– Непременно! – напутствовал его Луций Ферапонтович. – Только не забудьте: во вторник!

«Ну и жук этот Луций! – восхищенно подумала Надежда Николаевна, наблюдая из укромного уголка за всеми этими манипуляциями. – Как он ловко провел начальство!»

Но тут же она представила, как Луций Ферапонтович, мягко улыбаясь, раскачивает свои часики перед ее носом. Еще загипнотизирует и внушит что-нибудь нехорошее. Или заставит забыть, к примеру, кота Бейсика. И вручит черного котенка, сам же говорил, что любит только черных котов. Нет, от этого экскурсовода нужно держаться подальше.

И Надежда Николаевна решительно шагнула к выходу. Ей удалось уйти незамеченной, пока Луций Ферапонтович переговаривался о чем-то с кассиршей.

Надежда направилась к перекрестку, чтобы поймать маршрутку. Настроение было так себе. Конечно, интересно было побывать на экскурсии, она узнала для себя много нового, повысила, так сказать, свой культурный уровень. Но по интересующему ее делу ничего не выяснила. Каким образом этот музей связан с ее соседкой по квартире? Точнее, с бывшей соседкой, Верой Анатольевной Мельниковой? Хм, Анатольевной… А как звали того типа, которому экскурсовод так удачно задурил голову с помощью гипноза?

У Надежды Николаевны всегда была хорошая память на лица и имена, так что сейчас она без труда вспомнила, что того типа кассирша называла Анатолием Васильевичем. Что ж, это, наверное, простое совпадение: Анатолий – имя распространенное.

Надежда тяжко вздохнула и остановилась на перекрестке. Маршрутка пролетела мимо, потому что она забыла поднять руку, и Надежда еще больше расстроилась. Задул сильный ветер, и соринка попала в левый глаз. Пришлось отвернуться, чтобы достать платок. Неожиданно рядом остановилась большая темная машина, и густой бас проговорил с сильным кавказским акцентом:

– Дама, садись в машина, я тэбя довэзу, куда надо!

– Никуда мне не надо! – выпалила Надежда, отскочив от края тротуара. – Езжай своей дорогой!

– И дэнег нэ возьму! – не унимался водитель.

– Тем более езжай мимо, а то полицию позову! Я к незнакомым мужчинам не сажусь!

– Надюха, ты меня не узнала, что ли? – кавказский акцент куда-то подевался, а голос показался Надежде удивительно знакомым. Она удивленно повернулась к водителю, вгляделась и радостно выпалила:

– Шурик, ты?!

За рулем машины сидел, давясь от смеха, Шурик Дьяков, давний, еще институтский приятель Надежды.

Шурик был у них в институте старостой курса и пользовался всеобщей любовью и уважением. Он был маленький, крепенький и основательный, как боровичок, но никаких комплексов из-за своего роста не испытывал. Он всем помогал, всех опекал, всюду успевал без суеты и лишнего шума и все делал вовремя. Все его любили: и студенты, и преподаватели, и даже старая грымза Невидалова, которая преподавала физику и ходила на занятия с палкой, за что и получила у студентов кличку Лямбда Пополам.

Когда на втором курсе Ленка Самохвалова из тринадцатой группы, одинокая иногородняя девчонка, заболела тяжелым воспалением легких, Шурик тут же выяснил, в какой больнице она лежит, и каждый день носил ей фрукты и калорийную еду. Кстати, сам он тоже был иногородний, жил очень бедно и на передачи для Ленки зарабатывал, разгружая по ночам вагоны.

А когда на четвертом курсе Людка Крапивина родила, а ее парень Олег Шувалов с кафедры электронных цепей сделал вид, что не имеет к этому событию никакого отношения, тот же Шурик сначала пытался втолковать Шувалову азы порядочности, а когда понял, что это безнадежно, собрал среди однокурсников денег, купил все необходимое для ребенка, встретил Людмилу из роддома и привез в отдельную комнату в общежитии, которую чудом сумел для нее выбить.

Причем стоит добавить, что ни к Ленке, ни к Людмиле у Шурика не было никакого, что называется, личного интереса. Он как влюбился на первом курсе в Ирку Звягинцеву с параллельного потока, так и сохранял ей преданность до самого диплома.

А там уж они поженились. Ирка была выше Шурика на голову, но, что характерно, никогда не смотрела на него свысока.

Таких случаев, как с Ленкой и Людой, на его счету были десятки. Все в институте знали, что на Шурика можно положиться. В общем, он был просто очень хорошим человеком.

Сам он был родом из старинного города Плескова, после окончания института с молодой женой вернулся домой, и с тех пор Надежда его не видела.

Прошло страшно подумать сколько лет, но Надежда узнала Шурика моментально. Он почти не изменился: то же круглое добродушное лицо, та же широкая приветливая улыбка, только в волосах пробились серебристые нити.

– Здорово я тебя разыграл? – веселился Шурик, разглядывая Надежду. – А ты купилась, купилась!

– Ничего я не купилась, – фыркнула она. – Я уже не в том возрасте, чтобы ко мне приставали на улице.

– Да брось, Надюха, отлично выглядишь! Если бы не моя Ирка, я бы за тобой непременно приударил!

– Ты скажешь тоже, – Надежда невольно зарделась от удовольствия, хотя и понимала, что все неправда. – А ты-то какими судьбами здесь?

– Да по делам приехал. Бизнес, знаешь… А что, мы так и будем с тобой на улице разговаривать? Поехали посидим где-нибудь, у меня есть пара часов.

– А поедем! – легко согласилась Надежда. – Что, в самом деле, сто лет не виделись!

Через пятнадцать минут они уже сидели на Петроградской стороне в уютном итальянском ресторанчике, оформленном под деревенскую тратторию где-нибудь в Тоскане или в Ломбардии. Расторопная розовощекая официантка приняла заказ, поставила на стол корзинку свежего, только что испеченного хлеба и глиняный кувшин молодого вина и удалилась. Шурик наполнил бокалы и проговорил со своей такой знакомой улыбкой:

– За встречу, Надюха!

Надежда отпила глоток и почувствовала аромат весеннего сада, аромат молодости, услышала пение птиц. Ей вдруг стало ясно, что в жизни будет еще много хорошего. Она взглянула сквозь бокал на свет. Золотистая жидкость придавала всему живой солнечный оттенок, и жизнь показалась куда лучше, чем была еще час назад.

– Как живешь? – спросил Шурик, внимательно разглядывая ее. – Чем занимаешься? Как на семейном фронте?

– На семейном фронте у меня порядок. Дочка, правда, живет с семьей на Севере, видимся редко. Муж у меня очень хороший… Я вообще-то второй раз замужем, но это не важно. Кот, опять же, замечательный… А с работы я ушла: сначала сократили, а потом муж сказал, что оно и к лучшему, зарабатывает он вполне прилично, так что я сейчас самая обычная домохозяйка.

При этих словах она почувствовала что-то вроде неловкости или даже вины, но Шурик, как всегда, оказался на высоте.

– Так это же здорово! – воскликнул он с совершенно искренней радостью. – Я так считаю, что дом и семья – лучшее занятие для женщины и в звании домохозяйки нет ничего зазорного. Слушай, а приезжай с мужем к нам в Плесков! Ты давно у нас была?

– Давно! – честно призналась Надежда. – Еще в школе.

Их возили на экскурсию в десятом классе, и она вспомнила зеленые берега реки Плесны, старинные церкви с куполами, уютные домики с цветущими палисадниками… Вспомнила, как там, на берегу Плесны, она целовалась с одноклассником… как же его звали? Сережа? Виталик?

– У нас здорово! А я вас устрою со всеми удобствами. У меня же там свой пансионат, есть отдельные домики для тех, кто любит тишину и уединение, есть большое здание для более активных, ресторан, боулинг… Нет, вы просто обязательно должны к нам приехать! Наши многие уже у меня побывали. Плесков – один из самых красивых городов страны, и ехать-то к нам из Питера всего ничего, каких-нибудь три-четыре часа.

– Правда, надо как-нибудь выбраться. Хотя Саша очень много работает…

– Сейчас все много работают, но надо же когда-то и отдыхать! – Шурик загорелся этой идеей, глаза его блестели. – Обязательно приезжайте! У нас так красиво, особенно весной, когда цветут яблоневые сады. А какие у нас церкви! Когда звонят колокола и звон плывет над городом – такое чувство, что живешь в раю! А какой у нас прекрасный музей! Такого собрания древнерусской живописи больше нигде не найдешь…

– Шурик, ты просто гений рекламы! – рассмеялась Надежда. – Расхваливаешь свой город так, что скоро от туристов отбоя не будет.

– Это ты брось, Надя, – Дьяков стал серьезным. – Я свой родной город без всякого бизнеса всегда хвалить буду, я там родился и всю сознательную жизнь прожил. Учиться только уезжал, и то лета дождаться не мог.

– Да знаю я, знаю, – улыбнулась Надежда. – Но отдыхать мы с мужем к тебе обязательно соберемся. Странно, столько лет не виделись и именно сейчас встретились. А я как раз о вашем городе недавно от одной знакомой слышала. Что-то там у вас в музее произошло, не помню…

Надежда бросила камень наугад – вдруг попадет? И не ошиблась.

– Ой, у нас такая история была совсем недавно! – оживился Шурик. – Весь город всполошился!

– Ну-ка, ну-ка, – насторожилась Надежда Николаевна, – давай поподробнее.

– Ой, Надя, верно о тебе говорили, что ты сама не своя, когда заходит речь о всяких преступлениях! – хохотнул Шурик. – Знаю, что хлебом тебя не корми – дай ввязаться в какой-нибудь криминал. Ничего ты не боишься: ни бандитов, ни полиции, ни уголовных авторитетов.

– Кто же это тебе, интересно, такое наговорил? – ощетинилась Надежда.

– Моей Ирке Танька Коноплева рассказала, она к нам летом с мужем приезжала.

– А она-то откуда знает?

– Ага, не отпираешься, – захохотал Шурик и налил Надежде еще вина. – Ладно, выпей, а мне хватит. Если просишь – расскажу. – Он устроился поудобнее и продолжил: – История криминальная была, но, к счастью, все обошлось. Какие-то мерзавцы украли из нашего музея одну из лучших икон – Спаса Нерукотворного. Московская школа, XV век. Наверняка гастролеры, потому что ни у кого из местных не поднялась бы рука на эту святыню. К счастью, закончилось все благополучно, икона нашлась.

– Нашлась? – переспросила Надежда.

– Именно. Я случайно знаю подробности дела, потому что Костя Винтиков, майор, который занимался этой кражей, мой, можно сказать, родственник, Иркин двоюродный брат. Так что информация из первых рук.

Вот что там произошло. Как задним числом установило следствие, злоумышленники проникли в музей поздно ночью. Как им это удалось, осталось неизвестным. Сигнализация была на всех дверях и окнах, но она почему-то не сработала. Пробравшись в зал, где хранилась бесценная икона, грабители сняли ее со стены.

Вынести ее из музея ночью они не смогли или не решились и спрятали до утра в кладовке, где музейная уборщица тетя Глаша держала свои ведра, щетки и прочий инвентарь. Видимо, преступники рассчитывали прийти в музей на следующий день и каким-то образом вынести икону за пределы здания.

Но в их планы вмешался случай.

На следующий день тетя Глаша поругалась со своим сожителем Василием и явилась на работу рано утром, причем в самом отвратительном настроении. Заглянув в свою кладовку, она увидела завернутую в холстину доску и тут же набросилась на проходившего мимо заместителя директора Аристарха Неплюева.

Неплюев уже обнаружил исчезновение бесценной иконы, принял двойную дозу валидола и теперь шел к директору, чтобы сообщить ему о катастрофе и обсудить первоочередные меры. Он нисколько не сомневался, что всю вину взвалят на него, и теперь гадал, чем все закончится: посадят его пожизненно или суд ограничится двадцатью годами строгого режима.

– Снова ко мне в кладовку всякую дрянь сваливают! – кричала тетя Глаша закаленным в скандалах голосом. – У меня не помойка! Лень вам свое старье до мусорки дотащить, бросаете где ни попадя! А я старый человек и вся насквозь больная! И я не какая-нибудь, чтобы за вами прибираться! У меня есть свои обязанности, а что сверх – за то должны сверхурочные платить!

– Отвяжись, тетя Глаша, не до тебя, – отмахнулся от уборщицы Неплюев, который пребывал на грани обморока и совершенно не желал разбираться в проблемах уборщицы.

– Что значит отвяжись? – визжала тетя Глаша, вцепившись в лацканы Аристарха. – Что значит не до меня? Я, между прочим, тута тридцать лет работаю! Когда тебя еще в помине не было! А если я простой, неученый человек, так это еще не значит, что можно меня… мной… пренебря… пренебрегать!

Выговорив трудное слово, тетя Глаша победно уставилась на несчастного Аристарха.

У Неплюева резко заболела голова. Он понял, что уборщица от него так просто не отстанет и что лучше потратить на нее две минуты, чем терпеть ее вопли.

Он зажмурился, шагнул в кладовку и проговорил голосом христианского мученика, которого столкнули в ров со львами:

– Что здесь у вас?

– А вот, барахло какое-то! – тетя Глаша сунула ему в руки доску. – Доска какая-то растресканная да размалеванная! Сами ее на помойку выносите, а я старый человек, мне свои ноги жалко!

Неплюев открыл глаза. И тут же закрыл их, думая, что у него зрительная галлюцинация.

В его руках была та самая икона «Спас Нерукотворный», исчезновение которой уже привело его не только на грань нервного срыва, но и на грань гипертонического криза. Икона, из-за которой он считал свою научную и административную карьеру безнадежно загубленной, больше того – ожидал, что в ближайшие дни будет арестован за хищение в особо крупном размере.

Убедившись, что это действительно икона, а не галлюцинация, Аристарх обнял тетю Глашу и закружил ее по кладовке, высвистывая на радостях вальс «На сопках Маньчжурии».

Тетя Глаша решила, что Неплюев неожиданно свихнулся, но на всякий случай попросила у него прибавки.

– Вот такая история случилась в нашем музее, – закончил Шурик свой рассказ. – И финал у нее, на радость всему городу, счастливый. Злоумышленников, правда, не поймали, но бесценная икона благополучно вернулась на свое законное место.

– Чушь какая! – в волнении Надежда перестала выбирать выражения. – Ты меня за дуру полную держишь, что ли? Икону украли, спрятали в кладовке – ясно же, что кто-то из сотрудников виноват. Сигнализацию опять же отключили. Всех перешерстить, кто последний уходил, охрану потрясти…

– Да сделали все это, сделали, – отмахнулся Шурик. – Вроде у всех сотрудников алиби. А сигнализация, конечно, там была плохонькая, не как в кино показывают: лучи лазерные, датчики движения и все такое. Директора музея за это, понятно, взгрели. Для посетителей вход закрыт вечером, а на служебном входе такая тетка сидит – поперек себя шире. Она как встанет в проходе – никак ее не обойти, лучше всякого прибора работает. Но как раз в тот день ковырялись сантехники в подвале, вполне мог кто-то из них сигнализацию отключить и икону со стены снять. А вот вынести из музея никак не могли – тетка-рентген насквозь просвечивает. Ничего удивительного, что злоумышленник до утра спрятал икону.

– Не в подвале, а в чулане у уборщицы, потому что туда сотруднику незаметно зайти легче, – подхватила Надежда. – Кто-то пришел бы рано утром, икону вытащил и вроде как выскочил: «Ой, утюг дома забыла выключить!» Ее и пропустили бы. Икона большая? – деловито спросила Надежда.

– Вот такая примерно, – Шурик показал руками.

– Сейчас дамские сумки большие, такая запросто поместилась бы. А тут уборщица раньше времени приперлась…

– Ага, она и к сроку-то никогда не являлась: вечно у нее то колено ломит, то голова, то поясница.

– Благодарность должны ей выдать и денежную премию, – поддакнула Надежда.

– Насчет благодарности не знаю, а зарплату ей вроде прибавили, – рассмеялся Шурик. – А почему ты считаешь, что обязательно женщина в этом замешана? Там, конечно, среди сотрудников женщин больше…

– Да так, – уклонилась Надежда, хотя она совершенно точно знала, кто должен был вынести икону наутро после кражи.

Вера Мельникова, здесь и думать нечего. Как уж ее бандиты на это уговорили – неизвестно. Скорее всего, согласилась на криминал от полной безысходности. Муж бросил, квартиру пришлось продать, денег нет, из родных тоже никого не осталось, поддержать некому – хоть в петлю лезь. Вот она и сделала свой выбор. Только ничего не вышло: случай помешал, уборщица не вовремя на работу явилась. Тогда Вера и уволилась из музея от греха подальше. Или начальство музейное что-то заподозрило и велело ей увольняться, чтобы скандала не было.

– Надя, ты что задумалась? – напомнил о себе Шурик.

– Извини, – встрепенулась Надежда. – Хорошо так посидели, но мне пора.

– Я тоже уже опаздываю. Вот, возьми, пожалуйста, мою визитку. Значит, летом жду твоего звонка, лучше заранее номер зарезервировать. Или по мейлу информацию скинь.

На прощание они расцеловались. Шурик был настолько любезен, что довез Надежду почти до самого дома.

Таксист высадил ее возле высоких металлических ворот.

Она расплатилась, подошла к воротам, остановилась. Наверху раздалось негромкое механическое жужжание, камера внешнего наблюдения развернулась и уставилась на нее, как всевидящее око. Око бога. Нет, не большого, настоящего Бога, а местного механического божка, решающего, кого пропустить, а кого отправить прочь от этих ворот.

– Вы к кому? – спросил ее сухой, равнодушный голос божка.

Она назвала свою фамилию. Божок на минуту задумался, и в воротах открылась маленькая калитка.

Она вошла внутрь.

Территория клиники была уже тщательно убрана. Нигде не осталось следов снега, даже весенняя грязь почти просохла, открыв черную землю, исполосованную расческами граблей. Некоторые пациенты покрепче уже выбрались на улицу, ловили лучи весеннего солнца запрокинутыми лицами.

Она шла по дорожке к дверям клиники, оглядываясь по сторонам, невольно замечая этих полулюдей. Пустые, бессмысленные лица, равнодушные глаза тех, кто потерялся в этом мире, утратил смысл и цель жизни. Были здесь и другие, лихорадочно возбужденные, взволнованные каким-то бессмысленным, болезненным волнением. Те, кто не потерялся в мире, а попал на темную, неправильную тропинку, ведущую в пропасть, в темный лес кошмаров. Но таких людей здесь не выпускали на воздух, по крайней мере без присмотра санитаров.

Навстречу ей шел высокий молодой парень с выбритой наголо головой, с низким лбом и оттопыренной нижней губой, на которой сиротливо блестела розовая капелька слюны. Поравнявшись с ней, он широко открыл рот, показав большой темный язык, и замычал, словно пытаясь этим мычанием выразить какую-то мучительную и невероятно важную для него мысль.

Она невольно шарахнулась и испуганно завертела головой. Из-за широкого плеча парня показалась невысокая крепенькая санитарка, улыбнулась ей:

– Не бойся, он безобидный! – И тут же взяла своего питомца за локоть, повела куда-то в сторону и принялась уговаривать:

– Что ты, миленький, волнуешься? Все хорошо! Все ладно! Никто тебя не обидит!

Она проводила санитарку взглядом и подумала: «Может быть, именно о ней говорил тот человек?»

На пороге клиники ее уже поджидала приятная молодая женщина в голубом форменном халате. Улыбнулась ей, повернулась и повела по коридору первого этажа.

Она шла за медсестрой, глядя в ее беззащитный затылок в трогательных завитках светлых волос, и думала: «Может быть, он говорил о ней?»

Наконец медсестра остановилась перед белой дверью палаты, открыла ее своим ключом, отошла в сторону.

Она сама нажала на дверную ручку, вошла в палату.

В светлой, пронизанной весенним солнцем комнате было прохладно. В легком воздухе танцевали пылинки. Возле окна в кресле на колесах сидела худая женщина с усталым растерянным лицом.

Мама.

Она подошла к ней, наклонилась, коснулась щеки легким нетребовательным поцелуем, поправила выбившуюся прядь невесомых волос.

– Здравствуй, мама!

Худая женщина медленно, неуверенно подняла голову, удивленно посмотрела на нее и проговорила с едва заметным напряжением:

– Здравствуйте, девушка. Мы с вами знакомы?

– Да, мама, мы с тобой знакомы, – ответила она с бесконечной усталостью.

– Да, правда! – на мамином лице проступило смутное узнавание, как проступают сквозь редеющий туман очертания пейзажа. Мамины губы даже сложились в легкую, извиняющуюся улыбку. – Да, я вас знаю, девушка! Вы ко мне уже приходили и приносили мандарины. Вы мне принесли еще мандаринов?

– Да, мама, я принесла тебе мандаринов! – она достала из сумки пакет с фруктами, положила его на тумбочку, один мандарин очистила и начала по дольке вкладывать в мамин рот. Мама ела робко, неуверенно, испуганно. Каждая долька казалась ей последней. Золотистый сок сбегал по губе на подбородок.

Она заботливо вытирала сок бумажной салфеткой и давала маме следующую дольку.

На какое-то время мамины глаза ожили, в них засветилось детское наивное удовольствие, но это продолжалось недолго, удовольствие угасло, и вместе с ним угас интерес. Мамины губы сомкнулись.

Она выбросила недоеденную дольку, взялась за ручки и покатила кресло к двери палаты.

– Хочешь, мама, мы погуляем?

Но мама ничего не ответила, она смотрела куда-то внутрь себя. Или наоборот – куда-то далеко, так далеко, что никто, кроме нее самой, не мог этого видеть.

Она почувствовала необыкновенную нежность к этой измученной, но все еще красивой женщине.

Сколько она помнила себя, мама всегда была где-то далеко.

Нет, сначала она была близко, ближе всех.

Ее ласковое лицо и нежные руки заполняли и заменяли собой весь остальной мир. Собственно, мир состоял из двух неравных частей – мама и все остальное. Причем мама была гораздо больше и важнее всего остального.

Она помнила нежный мамин голос, нежный запах, запах молока и детства.

Потом, когда она начала больше различать, больше понимать, чувствовать и слышать, запомнилась песенка, которую мама пела ей перед сном:

Все ребята дома спят,

У них много есть котят,

А у нашего кота были красны ворота.

Потом случилось то ужасное, о чем не хотелось ни говорить, ни думать. Она закрыла это в себе, как закрывают старый чердак с ненужными вещами, ненужными воспоминаниями. Закрывают, чтобы больше туда не заглядывать.

Однажды мама пришла домой из магазина, и ее маленькая дочка испугалась. Мама была не ее, в этих глазах, прежде таких спокойных и ласковых, не было больше любви, в них была тревога. Тревога и страх. И руки ее не были больше мамиными мягкими и нежными руками, теперь они все время двигались: то взлетали вверх, как будто мама пыталась разговаривать с Богом, то бессильно повисали вдоль тела, то хватали что-то, вертели, катали, дергали нитки…

Она никогда не видела маму в таком состоянии, но это все же была ее мама, поэтому она подошла к ней, прижалась крепко. Мама приласкала ее машинально, безразлично, не сознавая, что делает. Она ни на что не реагировала и продолжала свой бесконечный разговор с кем-то, кто находился в глубине ее души.

Дома не было никого из взрослых. Они вообще жили с мамой только вдвоем, им хорошо было вместе.

«Нам никто не нужен», – шептала ей часто мама, и она соглашалась: конечно, а зачем еще кто-то в их маленькой квартирке, им так здесь хорошо и уютно. Мама работала дома – правила рукописи, исправляла ошибки, это называлось корректурой. Отлучалась из дома она редко, а иногда они ездили на мамину работу вдвоем. Но она всегда была очень спокойным и послушным ребенком, ее можно было оставить одну, она никогда не капризничала.

Но сейчас мамино поведение ее пугало. Мама все бегала по квартире, громко разговаривала сама с собой, заламывала руки, глаза ее странно блестели, как от температуры, губы потрескались и покрылись черной коркой.

«Мама, ты заболела?» – спросила она растерянно, но мама не услышала.

Так пометавшись по квартире пару часов, мама вдруг взглянула осмысленно, прижала к себе дочку крепко-крепко и отправилась на кухню готовить ужин.

А еще через двадцать минут из кухни раздался крик, послышался звон разбитого стекла и шипение газовой горелки, огонь которой задул сквозняк из распахнутого окна.

Она побежала на кухню и не нашла там маму. Только хлопала рама и шипел газ.

Она была очень послушной и рассудительной девочкой, помнила наставления мамы: все газовые горелки должны быть выключены, а окна закрыты.

С плитой ей удалось справиться, но она не смогла заставить себя подойти к раскрытому окну. А потом раздался какой-то лихорадочный стук в дверь, и у пятилетнего ребенка хватило сил и сообразительности отпереть все замки.

Она узнала, что мама выбросилась из окна. Нет, не разбилась насмерть, а повредила позвоночник, так что не смогла больше ходить. Но разум ее был поврежден еще раньше, так что после обычной больницы маму положили в психиатрическую больницу. Но об этом она узнала нескоро.

Ее взяли к себе родственники, дядя Гера и тетя Лера. Они очень старались заменить маму, но это у них получалось плохо. Как можно заменить целый мир?

Она спрашивала их о маме, но ей отвечали, что она уехала далеко и надолго и вернется неизвестно когда.

– Но непременно вернется? – спрашивала растерянная девочка.

Они переглядывались и отвечали:

– Да, она вернется.

Они отвечали, но обязательно переглядывались, и девочка замечала эти взгляды и научилась узнавать в них ложь. Ложь и предательство.

Зная об этом, она теперь задавала вопросы не прямо, а обиняком. Она надеялась, что взрослые, застигнутые врасплох, когда-нибудь обязательно проговорятся.

Она была послушной и покладистой девочкой, училась хорошо, не требовала дорогих вещей и модной одежды и всем была довольна. Тетя Лера была скуповата, и дядя Гера иногда тайком совал ей шоколадки и жвачку, а время от времени даже прямо требовал от жены, чтобы она покупала племяннице новую одежду, а не только опустошала ближайший секонд-хенд.

Она вежливо благодарила за каждую вещь, старательно помогала тетке по дому, никогда не отказывалась сбегать в магазин или помыть посуду, но никогда не было у них простой человеческой близости. Никогда не подходила она просто приласкаться, никогда не бежала к двери, когда ключ дяди Геры поворачивался в замке.

Друзей у нее не было, ребят отталкивало ее слишком серьезное отношение ко всему. Она редко улыбалась и вообще была молчалива. Относились в классе к ней неплохо, но не выделяли, из девчонок никто не набивался в подружки. Учителя ее не обижали – она была дисциплинированной и хорошо училась. В школе знали, что она сирота и живет у родственников.

Какие-то полагались ей бесплатные завтраки и еще что-то. Однажды в третьем классе Лариска Самохвалова подошла к ней и громко спросила: «Тебя что, в капусте нашли?»

Почему в капусте, удивилась она тогда, родили, как всех. Она на любой вопрос реагировала серьезно и спокойно.

«Моя бабушка говорит, что нормальных детей приносит аист, а подкидышей находят в гнилой капусте! – заявила Лариска. – Раз у тебя нет родителей, значит, ты подкидыш!»

Класс молчал, ожидая развития событий. И тут к ним подошел толстый Димка Петряков и молча ударил Лариску по голове портфелем. Портфель был тяжелый: кроме тетрадей и учебников, там лежали еще физкультурная форма и четыре булочки, которые Димка ел на уроках. Лариска села на пол и заорала, и вбежавшая учительница потащила ее в медпункт.

Наутро в школу вместо Лариски явилась ее мамаша, сообщила, что у дочери подозрение на сотрясение мозга, и устроила жуткий скандал. Всех вызвали в кабинет директора: и ее, и Димку, и учительницу, и даже медсестру, которая, по словам мамаши, проявила преступную халатность и не определила, что ребенок тяжело пострадал. Директриса орала, как пожарная сирена, медсестра только пожимала плечами. Она, как обычно, отмалчивалась. Димка же Петряков сказал, что никакого сотрясения у Лариски быть не может, потому что она полная дура и сотрясать у нее нечего. Услышав такое от девятилетнего ребенка, взрослые онемели, даже директриса замолчала.

Но все же вызвала в школу дядю Геру. Тот вернулся страшно злой и орал вечером на тетку, чтобы немедленно отказалась от бесплатных завтраков и еще от чего-то там, что полагается сироте, и что он достаточно зарабатывает, чтобы девочку прокормить и одеть, а милостыни от государства им не надо.

Она слушала крики за стенкой и думала, как однажды в дверь позвонит мама и заберет ее отсюда и они поедут на поезде далеко-далеко, к теплому ласковому морю, где желтый песок, белые яхты плывут по синей глади и много-много солнца и разноцветных ракушек. Она будет убегать от волн, накатывающих на берег, а мама будет смотреть на нее издали и улыбаться.

Тетя Лера и дядя Гера никогда не ездили к морю, они проводили отпуск на даче. Тетка выращивала огурцы и картошку, а дядя – георгины. Осенью вдоль всех дорожек расцветали огромные алые шары – отчего-то дядя предпочитал всегда один сорт.

Годам к четырнадцати она ясно поняла, что мама умерла. Не может человек отсутствовать так долго. Куда можно уехать почти на десять лет? В другую страну? Тогда почему мама не присылает никакой весточки?

Она стала нервной и вспыльчивой, грубила тетке и учителям. Ребята теперь сторонились ее, потому что она задиралась по любому пустячному поводу и всем говорила гадости. Терпел ее выкрутасы только Димка Петряков. После того случая в третьем классе он пытался с ней подружиться. Он угощал ее булочками и конфетами на переменах, он давал ей читать книжки о Хоббите и Гарри Поттере, он пытался носить ее портфель и приглашал домой, чтобы поиграть на компьютере. Булочки она с негодованием отвергала, книжки брала и возвращала обратно молча, портфель не отдавала и смотрела с удивлением, домой к Димке не ходила. Все же чуть-чуть она отличала его от других одноклассников – иногда кивнет при встрече, иногда расчешет Димке вечно растрепанные волосы.

Но в последние годы она сама стала неопрятной, ходила с немытыми волосами, в драных джинсах и стоптанных ботинках, а на все насмешки и замечания только огрызалась.

Однажды, когда они крепко поругались с тетей Лерой из-за неубранной комнаты и брошенной как попало одежды, она крикнула в запале, что не просила брать ее в семью, что после смерти матери они могли сдать ее в детский дом или в интернат и не пришлось бы тогда тратиться на ее содержание.

Тетка посмотрела на нее с непонятным выражением.

– Твоя мать жива, – сказала она.

– И где же она? – издевательски рассмеялась она. – Бросьте меня обманывать, я большая и все понимаю!

Тетка помолчала, что-то обдумывая про себя, потом решилась:

– Хорошо, едем к ней!

Они долго ехали куда-то за город, сначала на маршрутке, потом на метро и еще на рейсовом автобусе. Дальше долго шли какими-то пустырями, заросшими лебедой и репейником, вышли к высокому бетонному забору и остановились у проходной.

«Городская психиатрическая больница № 4» было написано на табличке.

Из окошка выглянул мужик с красным носом и заругался: не вовремя, мол, явились, не пущу без пропуска. Тетка протянула ему что-то в кулаке. Мужик замолчал, как будто его заткнули, как прохудившийся кран, и открыл вертушку.

Они еще шли между больничными корпусами, потом свернули в липовую аллею и открыли дверь старого обшарпанного здания. Нянька мыла пол в длинном коридоре, с ней повторилась та же история: сначала крик, потом мятая купюра перекочевала из кулака в кулак, и их пропустили. На посту дежурной медсестры все прошло еще быстрее – с купюрой, но без крика.

Тетя Лера привела ее в палату и показала незнакомую худую женщину, сидевшую в инвалидном кресле.

– Это твоя мама, – сказала тетя. – Ты уже большая, ты должна понять. Мама болеет. Это неизлечимо.

Она смотрела на эту чужую женщину и не могла понять, как это возможно. Как этот совершенно посторонний человек с пустыми, равнодушными глазами может быть мамой? Женщина смотрела прямо перед собой, она даже не повернула голову к вошедшим. Тусклые, некрасиво отросшие волосы безжизненно свисали, кожа была бледной, землистого оттенка, как у людей, нечасто бывающих на свежем воздухе.

И вдруг губы незнакомой женщины шевельнулись, и она тихо, почти неслышно запела:

А у нашего кота

Были красны ворота.

Шубка синенька на нем,

А мы песенку споем…

– Мама! – крикнула она, падая на колени рядом с креслом, и в груди ее как будто разорвался ком из колючей проволоки. Было больно, казалось, что кровь хлещет из ран, но она ощутила небывалое облегчение. За много лет она впервые вздохнула глубоко, чего не могла сделать с тех самых пор, когда пятилетним ребенком, вбежав в кухню, увидела распахнутое окно и погасшую газовую горелку.

Отмахнувшись от воспоминаний, она выкатила инвалидное кресло в коридор и прокатила до большого светлого холла. Навстречу им попалась совсем молоденькая девушка, почти девочка, с белыми, коротко остриженными волосами и пустым взглядом.

При виде этой девушки мама вдруг забеспокоилась, глаза ее заблестели, она протянула вперед тонкие, почти прозрачные руки и проговорила нежным, воркующим голосом:

– Доченька…

Она почувствовала укол в сердце и поскорее откатила кресло прочь, подальше от этой белобрысой девчонки, которая сумела пробудить в матери какие-то смутные воспоминания. Те самые, которые сама она пробудить не могла, как ни старалась.

Тогда, десять лет назад, когда тетя Лера привезла ее к маме, она резко изменилась. Она встрепенулась и ожила, она почувствовала прилив сил, прилив энергии. Теперь ей было для кого жить. Она не спорила больше с тетей Лерой, соглашалась на любую работу по дому, чтобы выклянчить у тетки какие-то деньги. Деньги нужны были для мамы.

Она ходила теперь в больницу каждую неделю. Приносила маме фрукты и сладости, сама аккуратно подстригла ей волосы, мыла ее, причесывала и даже красила глаза. Мама принимала ее заботы благосклонно, но никак не хотела признать, что к ней приходит родная дочь, и каждый раз встречала ее одним и тем же вопросом: «Мы знакомы?»

Лечащий врач сказал, что болезнь у мамы развивалась, надо полагать, еще до падения из окна и что она не связана с травмой.

– Но отчего? – спрашивала она. – Почему это случилось? Что послужило толчком?

– Кто же знает? Это, милая моя, не грипп, – вздыхал доктор, – в трамвае не подхватишь…

В свое время он уже расспрашивал дядю Геру, маминого двоюродного брата и самого близкого родственника, не считая, разумеется, дочки. Интересовался, не было ли в роду душевнобольных или сильно пьющих. Дядька на все вопросы пожимал плечами: он с сестрой не слишком дружил, разница в возрасте была большая, а дочку ее взял после несчастья к себе, потому что был от природы неплохим человеком. Опять же своих детей у них с женой не было.

Тетя Лера, как уже говорилось, была скуповата и карманных денег племяннице выдавала крайне мало. Она развила бешеную деятельность. У нее всегда хорошо шли языки, в их школе дополнительно к английскому еще был французский, и тетка скрепя сердце согласилась оплачивать факультатив. Она подрядилась делать домашние задания за Лариску Самохвалову, которая была туповата, и еще за двоих парней из класса. Она приносила продукты старушке-соседке и забирала себе мелочь – на мороженое, считала бабушка. Она выгуливала бульдога из квартиры напротив, потому что хозяева приходили поздно и пес невыносимо скучал в одиночестве.

Вернувшийся из командировки дядя Гера застал ее как-то рано утром за мытьем окон на лестнице. Она честно объяснила, зачем ей деньги. Дядька погладил ее по голове и дал пятьсот рублей, только просил больше не связываться с окнами: ни к чему это, еще вывалится…

Вечером дядя Гера с тетей Лерой поругались. Она не прислушивалась, в последнее время родственники часто скандалили, и ей это было неинтересно. Результатом этой ссоры стало то, что теперь тетка давала деньги на маму если не охотно, то без обычного нытья.

А потом случилась новая перемена в ее судьбе. Однажды, вернувшись из школы, она увидела у порога два чемодана. Дядя Гера метался по квартире, красный и потный.

– Вот! – в прихожую выглянула тетка, растрепанная, в халате с оторванными пуговицами и почему-то в шерстяных носках, хотя дело было летом. – Вот! Погляди на него, погляди!

Далее выяснилось, что дядя Гера не зря в последнее время так часто ездил в командировки. В далеком южном городе у него оказалась молодая любовница, которая забеременела и должна родить через три месяца. По этому поводу дядька в свои без малого пятьдесят срочно разводился с женой и переезжал к любовнице. Очень удачно, как раз там открылся филиал их фирмы, и дяде Гере предложили пост замдиректора. Он рассказал это племяннице, отводя глаза: не потому, что стыдился, как поняла она позже, просто он все уже для себя решил и выбросил прежнюю жизнь из головы.

– Ты, старый дурак! – орала тетка. – Ты что, всерьез думаешь, что эта… – в сердцах у нее вырвалось непечатное слово, – что она носит твоего ребенка? Да вас обмануть – раз плюнуть!

– Что же ты в свое время не обманула? – рыкнул дядька. Ему не понравилось, что любовницу обозвали неприличным словом.

Тетка ахнула и попятилась, как будто получила удар под дых. Что-то там у нее было не в порядке по женской линии, потому у них и не получилось детей. Шатаясь, она скрылась в комнате, а дядя Гера поманил племянницу на кухню.

– Видишь, как вышло, – вздохнул он. – Жизнь – штука сложная…

Она промолчала. Ей ли не знать.

– Ты… пригляди за ней, – дядька снова отвел глаза. – Чтобы она чего не сделала…

Вот уж за это точно можно было не беспокоиться, не такой тетка человек. Однако она не стала ничего говорить, а только кивнула.

Дядька приободрился и сказал важное. Оказывается, в свое время ему удалось сохранить ту маленькую квартирку, где они с мамой жили до того, как случился этот кошмар. Квартиру не отняли, потому что мама не умерла. Дядя Гера оплачивал коммунальные услуги и сдавал квартиру время от времени приличным людям, чтобы соседи не жаловались и не ставили в известность полицию. Тратить деньги дядя Гера тетке запрещал и все переводил на счет, чтобы племяннице было на что жить первое время после школы – вдруг с ними что…

На прощание дядька прослезился, обнял ее крепко и навсегда ушел из ее жизни.

После его ухода тетя Лера стала стремительно стареть. Из бодрой женщины средних лет она быстро превратилась в злобную, вечно всем недовольную фурию. Теперь она или придиралась к племяннице из-за каждого пустяка, или громко стенала и жаловалась на судьбу. Потом начинала плакать, пару раз пришлось даже вызывать «Скорую», потому что она не смогла тетку успокоить.

Если честно, ее мало трогали теткины страдания. Бросил муж, но сама ведь жива-здорова, все он ей оставил: квартиру, дачу, деньги… Так говорила старушка соседка, та самая, которой она время от времени покупала продукты. Бабуля была по-житейски мудра, но тетка не хотела слушать ее доводы.

А она по-прежнему каждую свободную минутку бежала к маме в больницу. И это тетку тоже сердило.

Теперь перед каждым походом к маме она слышала ревнивый, обиженный голос тети Леры. Наблюдая в дверях за ее сборами, тетка не уставала повторять:

– Что ты к ней все ходишь и ходишь? Она все равно тебя не узнает! Она безнадежна!..

За этими словами скрывалось другое: «Та женщина ничего для тебя не сделала, а я отдала тебе всю жизнь, все силы, все сердце. Почему же ей, а не мне ты даришь свою любовь?»

Что она могла ответить? Что больная женщина спела ей глупую детскую песенку, что она прижалась к ней щекой и почувствовала нежный запах молока и детства? И что тетке сейчас кажется, что она отдала племяннице всю душу, а на самом деле все было не так… Впрочем, ей некогда было выяснять отношения с тетей Лерой. Да и не хотелось.

Она выкатила кресло в длинный коридор и пошла медленнее. Мама что-то тихо забормотала. Она наклонилась к ней, прислушалась и с трудом разобрала слова:

Все ребята дома спят,

У них много есть котят,

А у нашего кота были красны ворота…

Она поправила плед и покатила кресло дальше.

После окончания школы тетка уговаривала ее пойти работать. Живем, мол, трудно, денег теперь мало, тебе пенсию за мать после восемнадцати перестанут платить. Тут-то и всплыл вопрос о квартире и деньгах, которые дядька положил в свое время в банк.

Тетя Лера стояла насмерть. Нет никаких денег, все ушло на ее содержание. Она думает, что ее легко было прокормить? «Ага, – отвечала она, – помню талоны на завтраки и то, как по всей лестнице ты старье собирала, чтобы меня в это обрядить».

В конце концов она просто оттолкнула тетку, разворошила все ящики письменного стола и отыскала там сберкнижку и документы на квартиру. Тетка орала, что она неблагодарная дрянь, вся в свою гнилую породу. Тогда она побросала в сумку кое-какие вещи и захлопнула за собой дверь, не прощаясь.

И пускай тетка успела наложить лапу на ее деньги, оставшегося хватило, чтобы выплатить отступное жильцам, немедленно съехавшим из ее квартиры, и сделать самый насущный ремонт.

Она без труда поступила на вечернее отделение филфака университета и с помощью Димки Петрякова устроилась на работу секретарем в коммерческую фирму. Фирма была небольшая, но люди все приличные, сотрудницы ее не шпыняли, а начальник не лез с непристойными предложениями.

Первое время Димка часто звонил и приглашал ее в кино или на концерт. Она вежливо отказывалась, ссылалась на занятость, пока он не понял, что к чему, и не прекратил звонки. На встречи одноклассников она не ходила.

Так проходил год за годом. Она училась, потом сменила работу. С деньгами стало полегче, хватало на хорошую одежду, но непременно раз в неделю, а то и чаще она приезжала в больницу к матери.

А однажды, совсем недавно, когда она пришла навестить мать, ее не оказалось в палате. Она забеспокоилась, побежала к главному врачу, но по дороге в больничном коридоре ее остановил незнакомый человек. Тот самый человек.

– Не надо никуда спешить, – сказал он ей вполголоса. – Не надо задавать вопросы. И не надо ни о чем беспокоиться. Ваша мама жива и здорова. Конечно, не совсем здорова, но, во всяком случае, с ней ничего не случилось.

– Где она?

– Подождите, – человек предостерегающе поднял руку, – всему свое время. Я сказал, что с ней ничего не случилось. Пока. А что с ней будет дальше – зависит только от вас.

– Что вам нужно? – вскрикнула она, отшатнувшись. – Чего вы от меня хотите? Кто вы такой?

– Кто я – это совершенно не важно. Больше того, вам это знать совершенно ни к чему. А вот чего я хочу… Для начала я хочу, чтобы вы успокоились, а то на нас скоро будут оглядываться. Когда вы успокоитесь, я продолжу.

– Я спокойна, – проговорила она, взяв себя в руки. – Я готова вас выслушать.

И тогда он рассказал, что она должна сделать.

Это показалось ей бредом, полной бессмыслицей.

– Вы так шутите? – спросила она.

– Я что, похож на человека, который умеет шутить? – В его голосе прозвучал металл, и металл блеснул в холодных, непроницаемых серых глазах.

– Нет, не похожи, – признала она.

– Значит, если вы хотите, чтобы с вашей мамой все было в порядке, вы сделаете то, что я вам сказал. Сделаете, в точности следуя моим инструкциям. И никому ни о чем не станете рассказывать. Ни одной живой душе. Это понятно?

– Понятно, – ответила она хриплым чужим голосом.

– Значит, мы договорились?

– Нет еще. Прежде чем я что-то сделаю, я должна убедиться, что моя мама действительно в порядке.

Он минуту помолчал, а потом кивнул:

– Хорошо. Вы в этом убедитесь.

И тогда он привез ее в эту клинику на Васильевском острове. Привел в просторную одноместную палату, где в инвалидном кресле на колесах сидела худая уставшая женщина. Уставшая от бесконечной, изнурительной борьбы с тем, что случилось больше двадцати лет назад, но так для нее и не закончилось.

Мама.

– Вы видите, что с ней все в порядке, – сказал тот человек. – Более того, вы видите, что она теперь в гораздо лучших условиях, чем в прежней больнице. Это хорошая частная клиника. Хорошая и дорогая. Вы согласны сделать то, о чем я вас прошу?

– Да, согласна, – она кивнула.

А что ей еще оставалось?

– Очень хорошо, – проговорил тот человек, – я рад, что мы пришли к согласию. Но прежде чем мы расстанемся, я хочу уточнить еще одну вещь. Вы меня внимательно слушаете?

– Очень внимательно, – она снова кивнула.

– Как я вам уже сказал, это хорошая частная клиника. И здесь у нас есть свой человек. Очень надежный человек.

Она завертела головой, но тот человек легко прикоснулся к ее руке и улыбнулся одними губами:

– Не пытайтесь его найти, не пытайтесь угадать, это все равно не получится. Это может быть любой врач, медсестра, санитар. В конце концов, даже уборщица. Вам не нужно знать, кто он или она. Вам нужно только знать, что он здесь, близко, рядом с вашей матерью. И если вы что-то сделаете не так, как мы с вами договорились, если вы в каком-то пункте отступите от инструкций, тем более если захотите кому-то рассказать о нашей встрече, все закончится очень быстро. Один ошибочный укол, одна перепутанная таблетка, может быть, даже подушка, случайно упавшая на лицо… Человеческая жизнь – хрупкий сосуд, разбить его совершенно ничего не стоит. Вы меня поняли?

– Поняла, – она опять кивнула и сглотнула слюну, наполнившую рот.

Слюна показалась ей удивительно горькой.

Она развернула кресло и покатила его обратно к маминой палате.

Прогулка все равно не получилась.

Навстречу им попался симпатичный молодой врач с аккуратной щеточкой светлых усов.

Она проводила его долгим взглядом. Если бы кто-то посторонний обратил внимание на этот взгляд, он мог бы подумать, что это простой женский интерес.

На самом деле она пыталась понять или догадаться, не тот ли это, кому поручено в экстренном случае сделать неправильный укол или дать маме не ту таблетку.

Впрочем, тот человек был совершенно прав: гадать бесполезно. Она никогда не поймет, кто это. Любой врач, любая медсестра, любой санитар.

Даже вот эта уборщица с красным пластиковым ведром, которая сейчас идет навстречу.

Она закатила кресло обратно в палату, подкатила его к окну.

Мама что-то негромко проговорила.

Она наклонилась, прислушалась.

Шубка синенька на нем,

А мы песенку споем.

А мы песенку споем

С моей доченькой вдвоем…

Весь вечер Надежда была так задумчива и рассеянна, что муж забеспокоился и даже потребовал показать горло. Весенняя погода очень коварна: пригреет солнышко – сразу жарко, а ветерком обдует – и пожалуйте болеть…

Горло оказалось в полном порядке, нос дышал исправно, нигде не кололо и не ломило, так что Надежде было велено пить витамины и зеленый чай.

От этого чая, который, как известно, тонизирует и придает бодрости, Надежда так приободрилась, что долго не смогла заснуть. Лежа в темноте, она размышляла под легкое посапывание мужа. Выходило, что все ее старания, беготня и подслушивание прошли даром. Говоря языком карт, ей выпал пиковый валет, что означает фальшивые хлопоты.

Зачем Вера ходила в музей? Что ей там было нужно? И потом, что теперь думать о Вере, если ее нет на свете? Нужно выяснить, куда ходит эта новая соседка, которая выдает себя за Веру. В самом деле, должна же она что-то делать. Не просто так она живет в чужой квартире и рискует разоблачением. Мало ли как события повернутся? Участковый зайдет проверить, попросит паспорт предъявить, а он не ее. Вдруг фотография не похожа…

Надежда решила переходить к активным действиям и для этого проследить, куда ходит эта особа.

Приняв такое решение, она наконец заснула. И спала так крепко, что даже не слышала, как муж тихонько встал и ушел на работу.

Надо отдать должное старой инженерской привычке: Надежда собралась быстро, как солдат на марше. Пять минут ушло на душ, еще три на то, чтобы выпить чашку кофе. За оставшиеся две минуты Надежда успела даже кое-что набросать на лицо.

Кот сидел у пустой миски.

– Ни за что не поверю, – холодно сказала Надежда, – что Саша не покормил тебя перед уходом.

Кот понял, что номер не пройдет, и ушел спать на диван.

Надежда красила губы перед зеркалом в прихожей, когда послышался скрип соседской двери. Она удовлетворенно улыбнулась самой себе и надела пальто.

Выждав две с половиной минуты, она вышла из квартиры. Лифт как раз шел вниз.

Выйдя из подъезда, она успела заметить все тот же бежевый плащ, мелькнувший за углом.

«Если я его уже видеть не могу, как же он ей надоел», – подумала Надежда и призывно замахала руками. Рядом с ней тут же остановилась видавшая виды машина.

– Куда едем, тетя? – осведомился водитель, широкоплечий небритый парень лет тридцати, с начинающим желтеть синяком под левым глазом.

Надежда хотела обидеться на «тетю», но передумала за недостатком времени, только поглядела очень выразительно.

Как ни странно, парень понял ее взгляд и поправился:

– Дама, куда вам нужно?

Надежда скоренько плюхнулась на переднее сиденье и выпалила:

– Вон за той синей машиной!

Как раз было видно, что соседка тоже поймала машину.

– За синим «Фольксвагеном»? – уточнил водитель. – Ремень пристегнем, дама!

Надежда пристегнулась, и преследование началось.

Первые пять минут водитель молчал, но наконец не выдержал и спросил, скосив глаза на пассажирку:

– Это за кем же мы следим, дама?

– За невесткой! – брякнула Надежда Николаевна первое, что пришло в голову.

– Гуляет? – коротко осведомился шофер.

– Имею подозрение, – так же лаконично ответила Надежда.

– И чего этим бабам надо? – возмущенно проговорил водитель. – Вот и моя тоже бегала на сторону. Я как узнал – сразу ей в воспитательных целях морду лица обработал. Но не помогло.

– Это она тебе синяк-то засветила? – полюбопытствовала Надежда.

– Она, стерва, – согласился парень, – а потом все равно ушла, зараза. И чего ей, спрашивается, не хватало?

С этими словами он всем телом повернулся к пассажирке, словно ожидал от нее немедленного ответа на свой вопрос.

– Вы за дорогой следите! – напомнила ему Надежда. – И машину не упустите.

– Это, дама, вы можете не беспокоиться, машина ваша никуда не денется. Тем более дорога от меня никуда не уйдет. Вот жена ушла…

За этим увлекательным разговором они чуть не пропустили момент, когда синий «Фольксваген» остановился и Надеждина соседка продолжила путь пешком.

Надежда Николаевна торопливо расплатилась с таксистом, выскочила из машины и бросилась вперед. Женская фигура в светлом плаще как раз свернула за угол.

Надежда последовала за ней, стараясь держаться на безопасном расстоянии.

– Так-так, – сказала она самой себе.

Место, куда прибыла соседка, было ей хорошо знакомо. Тот самый Чертогонский переулок, где находился Музей чертей.

Фигура в светлом плаще стремительно поднялась по гранитным ступеням и скрылась за дверью ВНИИПНЯ. Надежда Николаевна выждала несколько секунд, поднялась следом за соседкой и вошла в знакомый вестибюль.

Молодая женщина разговаривала с охранником. Надежда юркнула за колонну и прислушалась.

– Я к Анатолию Васильевичу Беневоленскому, – сообщила посетительница. – Вам должны были звонить.

– К Анатолию Васильевичу? – проговорил охранник подобострастно. – Как же, как же, звонили. Проходите, милости просим. Вам на третий этаж и там налево по коридору.

Едва девушка прошла к лифту, Надежда выскользнула из-за колонны и приблизилась к охраннику.

– А вы куда? – осведомился тот, окинув ее подозрительным взглядом.

Она не успела ничего ответить, как вдруг с другой стороны появилась чрезвычайно возбужденная женщина средних лет в брючном костюме бутылочного цвета, с каким-то странным значком на лацкане пиджака.

– Вы, наверное, из Новоструйска? – выпалила она, едва заметив Надежду Николаевну. – Мы вас давно ждем! Скорее, скорее, мы уже и так опаздываем!..

– Да я вообще-то… – Надежда хотела возразить, но бутылочная дама не стала ее слушать.

– Это к нам, на семинар контактеров! – сообщила она охраннику и, не дожидаясь ответа, схватила Надежду за руку и потащила ее за собой, приговаривая: – Скорее, там уже начались выступления! Главное, не опоздать на Расторгуеву…

– Эй, а как же насчет пропуска? – растерянно спросил охранник, но бутылочная дама отмахнулась:

– Обратитесь к Сигизмунду Максимовичу, он занимается оргвопросами. Он вам все объяснит!

Через минуту она втащила Надежду в кабину лифта и повернулась к ней с горящими глазами:

– Как все было?

– Да как вам сказать, – неуверенно протянула Надежда, не зная, о чем ее, собственно, спрашивают.

– Ладно, вы правы, не надо ничего говорить раньше времени! – Бутылочная дама что-то вытащила из кармана и принялась прикалывать к Надеждиному джемперу.

Пальто Надежда сняла и перекинула через руку – в лифте было невыносимо жарко.

– Держите интригу до последнего! Это правильно! Это профессионально! – не унималась дама.

Надежда Николаевна скосила глаза и увидела, что дама приколола ей точно такой же значок, как тот, что был у нее самой на лацкане. Значок был выполнен в форме летающей тарелки, из иллюминатора которой выглядывал веселый зеленый человечек. Вокруг тарелочки извивалась надпись:

«Четвертый всероссийский семинар контактеров».

«Знать бы еще, кто такие эти контактеры», – озабоченно подумала Надежда.

Развить эту мысль она не успела, потому что лифт остановился, двери разъехались, и бутылочная дама потащила ее по коридору, возбужденно бормоча:

– Скорее! Только бы Расторгуева не начала свое выступление! Только бы его не пропустить!

Через полминуты они влетели в небольшой конференц-зал. Почти все места в нем были заняты возбужденными мужчинами и женщинами с такими же, как у Надежды, значками. Бутылочная дама наклонилась к одной из присутствующих и громко прошептала:

– Подвиньтесь! Это та самая женщина из Новоструйска!

Дама со жгучим любопытством взглянула на Надежду и передвинулась, освободив место. Бутылочная особа усадила новую участницу и устремилась в президиум.

Надежда отдышалась и подняла глаза на сцену.

Там очередной докладчик что-то косноязычно излагал, и его гнусавый неразборчивый голос был точь-в-точь таким, каким в прежние времена отличались преподаватели начальной военной подготовки:

– Значит, лег я на веранде, поскольку лето, тепло, стало быть. Только заснул, как меня разбудил яркий свет. Прямо, можно сказать, ослепительный. Я глаза открыл, а надо мной стоят два больших зеленых человека с длинными руками. Один из них зажал мне рот, чтобы я не кричал, а другой говорит:

– Тебе, Константин, выпала большая честь встретиться с представителями нашей цивилизации…

Вдруг во втором ряду поднялась невысокая женщина с короткой стрижкой и громко произнесла:

– Стыдись, Константин! Ты накануне столько выпил, что не только инопланетян – черта с рогами мог увидеть! Тем более мешал пиво с водкой и портвейном!

– Клевета! – горячо воскликнул оратор, однако в голосе его слышалась неуверенность. – Я с 1990 года портвейн вообще не употребляю. Вы позволите продолжить?

В зале поднялся негромкий гул, прерываемый отдельными призывами к тишине. Наконец все затихло.

Оратор воспользовался паузой и снова заговорил:

– Они надели на меня маску вроде кислородной, я вдохнул, почувствовал запах одеколона «Цветы запоздалые» и потерял сознание, а когда пришел в себя – оказался в Новосибирске на скамейке перед гостиницей «Дружба».

– Стыдись, Константин! – снова прервала его женщина из второго ряда. – Мы-то с тобой знаем, как ты попал в Новосибирск. Мы с тобой это отлично знаем!

– Извините, мадам, – подал голос внушительного вида господин из президиума, – но кто вы такая, чтобы опровергать свидетельство господина Сыроедова?

– Я его законная жена! – выпалила возмущенная женщина. – А он той ночью скрылся от семьи и уехал в Новосибирск, чтобы не платить алименты!

– Клевета! – не унимался оратор. – При чем здесь какие-то ничтожные алименты, если мне выпала высокая честь встретиться с представителями внеземной цивилизации!..

– Знаю я, что тебе выпало! Видела я этих представителей, особенно ту рыжую дрянь…

– Это не дрянь, а представительница дружественного населения Кассиопеи.

– Ладно, господин Сыроедов, свои семейные отношения будете выяснять в другом месте, – недовольно протянул председательствующий. – А сейчас давайте поприветствуем всем нам хорошо известную госпожу Расторгуеву из Кишинева.

Зал дружно зааплодировал. Тем временем к представительному господину подобралась бутылочная дама и что-то прошептала на ухо, найдя взглядом Надежду.

Господин проследил за ее взглядом, дождался, когда аплодисменты стихнут, и добавил:

– После госпожи Расторгуевой мы выслушаем нашу коллегу из Новоструйска, которая расскажет о своей уникальной встрече…

«Ой, это же обо мне! – в ужасе подумала Надежда. – Надо как-то отсюда сбежать».

Тем временем на сцену поднялась высокая костлявая женщина, чем-то напоминающая пожилую лошадь.

Она откашлялась, оглядела зал и начала:

– Я уже докладывала уважаемому собранию о двух прежних плодотворных контактах с инопланетянами. Но на этом дело не закончилось.

Докладчица обвела зал взглядом.

– В прошлом месяце я возвращалась домой с работы, когда около подъезда ко мне обратилась незнакомая женщина, которая вела за руку маленького зеленого человечка в вязаной шапочке. На шапочке была надпись «Сочи-2014». Остановив меня, женщина сообщила, что они люди не местные, сама она с третьей планеты Альфы Центавра, а ее спутник – из созвездия Ориона. У их звездолетов сломались аварийные двигатели, и, чтобы вернуться на родину, им необходимо срочно приобрести запасные части к фотонным ускорителям, для чего требуется сумма тысяча сто сорок рублей двадцать копеек. Мой долг как представителя дружественной земной цивилизации – помочь их возвращению, конкретно – предоставить необходимую сумму, которая впоследствии, разумеется, будет мне возвращена через Организацию Объединенных Наций. Разумеется, я не могла остаться равнодушной к просьбе братьев по разуму и оказала им посильную помощь. Но, как вы знаете, мое материальное положение не предусматривает инвестиций в фотонные ускорители, так что я хотела бы вернуть средства, потраченные в ходе этой гуманитарной акции. Поскольку мне сложно обращаться в ООН и другие международные структуры по причине незнания иностранных языков, прошу нашу организацию возместить мне расходы…

Надежда тихонько встала со своего места, пригнулась и двинулась к выходу из зала.

– Куда же вы? – зашептала ей вслед соседка. – Все так хотят послушать ваше сообщение! Кто не слышал о новоструйском феномене? Куда вы?

– За запасными частями к фотонному звездолету! – загадочно улыбнулась Надежда.

Она выскользнула в коридор, тихонько прикрыла за собой дверь и огляделась.

Вокруг было безлюдно и тихо, только в дальнем конце коридора раздавалось негромкое журчание. Надежда пошла в том направлении, по пути разглядывая таблички на дверях.

Судя по всему, на этом этаже размещалось руководство института: директор, его заместители, главный бухгалтер и прочие начальники.

Правда, по пути ей попалась скромная полуоткрытая дверь, за которой оказалась обычная подсобка, где институтская уборщица хранила свой инвентарь.

Из своего богатого жизненного опыта Надежда Николаевна давно вынесла убеждение, что униформа уборщицы – лучшая маскировка, почти шапка-невидимка. Уборщиц никто не замечает, они запросто могут проникнуть в самые тайные уголки и самые секретные помещения любого здания.

Однажды в институте, где работала Надежда Николаевна, случилось грандиозное ЧП. Из кабинета главного инженера пропал сверхсекретный документ. Спецслужба, поднятая на ноги, проверила всех сотрудников, имеющих к этому документу хоть какое-то отношение, но у всех оказалось алиби. В воздухе запахло делом о шпионаже. Руководители института готовились распрощаться со своими должностями, хотя не исключались и меры более радикальные. Но в самый последний момент опытный начальник отдела догадался спросить уборщицу, которая в тот день убирала в кабинете:

– Вы случайно здесь не видели такой голубой листок с печатями?

– Да валялся на полу, – спокойно ответила уборщица.

– На полу? – в ужасе переспросил главный инженер. – Как он попал на пол?

– А я знаю? Может, сквозняком сдуло. Я его в мусор замела!

Мусорный контейнер проверили, документ благополучно отыскали, и все сотрудники сохранили свои места.

Итак, понимая, что ей понадобится маскировка, Надежда зашла в подсобку, нашла там синий сатиновый халат, надела его и, вооружившись шваброй и тряпкой, продолжила путь, теперь уже ничуть не опасаясь встречных. Свои пальто и сумку после недолгих колебаний она спрятала в той же комнатке в дальнем углу. Конечно, это был легкомысленный поступок, но Надежду Николаевну как будто кто-то подталкивал под руку. В корнях волос ощущался знакомый зуд – так бывало всегда, когда она приближалась к разрешению криминальной загадки. Следовало торопиться, и Надежда выскочила из подсобки. Для художественного завершения образа она повязала голову темным платком, который нашла в кармане халата.

Вскоре она оказалась в просторном холле с самым настоящим зимним садом. В центре сада был даже небольшой фонтан. Это его журчание слышалось в коридоре.

Но не фонтан сейчас привлекал внимание Надежды Николаевны. На скамейке под пальмой она увидела ту самую молодую женщину, которая выдавала себя за Веру Мельникову. Рядом с ней сидел рослый представительный мужчина в дорогом костюме.

Это он приходил в Музей чертей, чтобы потребовать денег за просроченную аренду. Заместитель директора института по административно-хозяйственной части Анатолий Васильевич Беневоленский.

Надежда прислонила швабру к стене, вооружилась тряпкой и принялась старательно вытирать листья пальм и фикусов, постепенно приближаясь к скамейке.

Дома ей часто приходилось заниматься такой работой, и она отлично с ней справлялась.

Вскоре она уже смогла расслышать разговор. Двое на скамейке беседовали тихо и рассматривали какие-то бумаги, надо думать, фотографии.

– Поверь, Верочка, я очень рад тебя видеть! – говорил Беневоленский, заглядывая в лицо молодой женщины.

– Слабо верится, – ответила та, отвернувшись. – За все эти годы ты ни разу даже не вспомнил о моем существовании. Если бы ты действительно хотел меня увидеть, ты мог бы приехать. До Плескова всего несколько часов пути.

– Пойми, Верочка, мы с твоей матерью так тяжело расстались…

– Да уж, ты с ней обошелся по-свински. Впрочем, что сейчас ворошить прошлое.

«Все верно, – сообразила Надежда, – это дочка Беневоленского. То есть, конечно, не она, а настоящая Вера Мельникова. Я так и думала: он Анатолий, она Анатольевна. Это о нем рассказывала Таисия Михайловна. Мужик и правда подлец, та история вышла очень некрасивая. А ему как с гуся вода, вон какой лощеный. Выглядит как огурчик, в начальники пристроился…»

– Все не так просто, – вздохнул Беневоленский. – Твоя мать поступила тогда очень подло. Сломала мою карьеру, из-за нее я так и не стал доцентом…

– Что?! – молодая женщина побледнела и всем телом развернулась к мужчине. – Как ты можешь такое говорить о моей матери? Твоя драгоценная карьера, ха-ха! Ни о чем другом ты не можешь думать! Как тебя, бедного, обидели! Доцентом ты не стал! Ты сломал мамину жизнь, разбил ее сердце!.. Она после той истории так и не оправилась, а ты можешь думать только о своей карьере…

«Хорошо излагает! – невольно восхитилась Надежда. – Выразительно так, со слезой, с настоящим чувством. Вряд ли настоящая Вера смогла бы лучше».

– Прости меня, – Анатолий Васильевич взял девушку за руку, проникновенно заглянул ей в глаза. – Прости, я, конечно, очень виноват, но тогда все было очень непросто. Взаимные обиды и обвинения нарастали, как снежный ком, ты понимаешь…

– Не понимаю и не хочу понимать! – девушка резко вырвала руку. – Я знаю только одно – что для мамы это было страшным ударом!

«Вот интересно, – Надежда Николаевна мелкими шажками приближалась к заветной скамейке, – чего она добивается? Что ей от него нужно? Прошло уже лет двадцать пять с тех пор, к чему теперь эти упреки? Поздно пить боржоми!»

– А ты? – Беневоленский попытался сменить тему. – Как ты жила? Ты замужем? У тебя есть дети?

– Нет, я не замужем, – хмуро ответила ненастоящая Вера, – и никогда не была. У меня не было для этого ни времени, ни возможности. Я ухаживала за мамой. Я ведь сказала тебе: она после той истории тяжело болела. Больному человеку нужно много внимания, много времени и денег, так что мне было не до замужества.

«Ой, врет, – подумала Надежда. – Была она замужем. Правда, замужество было недолгим и таким же неудачным, как у матери, но это еще не причина, чтобы объявить его несостоявшимся. Тьфу, это же Вера была замужем, а эта… кто ее знает? Но ведь она выдает себя за Веру. Совсем они меня запутали!»

– Но ты всегда могла обратиться ко мне! – выпалил Беневоленский. – Неужели ты думаешь, что я бы вам не помог? Я сделал бы для вас все возможное!..

– А неужели ты думаешь, – перебила она его, – неужели ты думаешь, что мать приняла бы твою помощь? После того, что между вами случилось, после той отвратительной истории об этом не могло быть и речи. Да она скорее умерла бы с голоду, чем приняла от тебя хоть копейку!

– Я понимаю, – Анатолий Васильевич тяжело вздохнул. – Она не смогла меня простить…

– Нет, ты ничего не понимаешь! – девушка повысила голос, глаза ее пылали. – Ты просто не можешь представить, что я пережила, что я перечувствовала за эти годы! – Она закрыла лицо руками и продолжила тихо, взволнованно, прерывающимся голосом: – Ты не можешь представить, что это такое – день за днем ухаживать за тяжело больным человеком. И самое ужасное – не физический труд, а необходимость постоянно наблюдать за ее страданиями, принимать и переживать ее бесконечные обиды, сносить ее раздражение, ее, в конце концов, несправедливость… Ей не на ком было выместить свою боль, кроме меня, ведь я была рядом, под рукой. А как ужасно было наблюдать за ее постепенным угасанием… Нет, ты этого никак не можешь понять!

В голосе ее было такое глубокое, такое неподдельное чувство, что Надежда Николаевна растерялась. Она знала, что девушка врет или, по крайней мере, чего-то недоговаривает, но ее слова звучали так искренне… Нет, она, несомненно, пережила то, о чем рассказывает.

Внезапно девушка замолчала, уставилась в стену перед собой. Потом снова заговорила:

– Ты можешь спросить, зачем я сюда приехала, зачем обратилась к тебе?

– Я ничего такого не говорил, – вскинулся Анатолий Васильевич. – Я рад, что ты пришла, очень рад! Ты же знаешь, я все готов для тебя сделать.

Девушка его не слушала, она продолжала говорить, сбиваясь от волнения:

– После маминой смерти я как будто очнулась от тяжелого, кошмарного сна. Попробовала начать жизнь сначала, с чистого листа, но меня, как назло, уволили с работы. У нас было большое сокращение, и я оказалась первым кандидатом на вылет, потому что часто брала больничный по уходу за мамой.

Она сделала паузу, видимо, заново переживая тот тяжелый момент, и продолжила тихо:

– Конечно, я впала в отчаяние. Другую работу мне не найти, у нас в Плескове и вообще плохо с работой, а уж по моей специальности просто ничего нет. Я хотела плюнуть на специальность, на высшее образование, попробовала найти какое-нибудь простое занятие: продавщицей в магазине, приемщицей в ателье, телефонным диспетчером. Но потом подумала: может быть, это знак? Ведь я хотела начать жить сначала, а там, в Плескове, все напоминало мне о прежней жизни, о маме…

Она снова замолчала, опустив голову, а потом проговорила быстро, как будто бросилась в холодную воду:

– Вот я и решила приехать сюда. Здесь уж точно все будет другим, новым. Новая жизнь, новые люди, новая работа… Может быть, я смогу наконец забыть прошлое и начать все сначала. Может быть, в этой жизни мне больше повезет. Прости, что говорила с тобой резко, но мне не так просто забыть все то страшное, что случилось…

– Кстати, где ты поселилась? – спросил Беневоленский, чтобы сменить тему.

– Сняла квартиру. Мне помогла одна старая знакомая по Плескову, скорее даже дальняя родственница. Но вот с работой… Я сунулась в несколько мест, но со мной и разговаривать не стали. Тогда я подумала о тебе. Ведь ты мне можешь помочь? Ты же здесь большой начальник, у тебя есть возможности!

– Большой не большой, но с работой помочь, наверное, смогу, – Анатолий Васильевич явно приободрился. – Какая у тебя специальность?

– Я музейный работник. Работала хранителем музейных фондов, экскурсоводом…

– Вот как, – Беневоленский задумался. – Даже не знаю, что тебе предложить. У нас все-таки не музей, а научно-исследовательский институт.

– Но я видела там, внизу, вывеску музея, – проговорила девушка с надеждой в голосе. – Какой-то странный музей, но все же у них должны быть фонды и экскурсии…

– А знаешь, ты права! – оживился Анатолий Васильевич. – Этот Музей чертей – то, что нужно. Они у нас здесь на птичьих правах, с арендой постоянные проблемы, отказать мне они не смогут. Я сегодня же с ними поговорю.

– Но у них может не быть вакансий…

– А, ерунда! – отмахнулся мужчина. – Я им сделаю предложение, от которого они не смогут отказаться. Как миленькие найдут для тебя место. Значит, говоришь, ты хочешь работать хранителем музейных фондов?

– Или экскурсоводом.

– Считай, ты у них уже работаешь.

– Замечательно! – девушка слабо улыбнулась. – Сегодня такой день… Давай начнем все заново и забудем прошлое!

– Ты права, доченька, – воспрял духом Беневоленский. – Кто старое помянет, тому глаз вон! А скажи, Верочка, – продолжил он после небольшой паузы, – почему ты не пришла тогда, три дня назад? Ты позвонила, мы договорились о встрече, я тебя ждал…

«Вот оно что! Это Вера тогда с ним договаривалась, а потом не пришла. Причина у нее уважительная – личная смерть, как говорил один мой знакомый режиссер. «У вас, – говорил он, – для опоздания на репетицию может быть только одна уважительная причина – личная смерть». Актеры его боялись и всегда приходили вовремя».

В волнении Надежда Николаевна слишком сильно дернула за лист, и огромный фикус качнулся. Она в панике прижала его к груди и тут же чихнула от пыли. Видно, настоящая уборщица была особой нерадивой и пыль с листьев растений вытирала редко. Чихать Надежда научилась от кота тихо, поэтому ее никто не услышал.

– Так что случилось, Вера? – повторил Беневоленский. – Я хочу понять, насколько серьезно твое намерение работать здесь. Видишь ли, если я договорюсь, а ты не придешь…

Девушка что-то ему ответила, но на этот раз она говорила так тихо, что Надежда Николаевна не расслышала ни слова. Она придвинулась поближе к скамейке и едва не опрокинула тяжелую кадку с проклятым развесистым фикусом. Не стоится ему на месте, вы подумайте!

Анатолий Васильевич обернулся, заметил Надежду и недовольно проговорил:

– Что вы здесь крутитесь? Что вы мельтешите? Что вы все вынюхиваете?

– Это я-то кручусь? – возмущенно воскликнула Надежда, демонстративно отерев несуществующий пот тыльной стороной ладони. – Это я мельтешу? Да я одна здесь и работаю, а вы все только мусорите и грязь разносите! Да если бы не я, вы бы грязью заросли! Вас много, а я одна!

Когда Надежда работала в научно-исследовательском институте, ей нередко приходилось слышать подобные выражения из уст институтской уборщицы тети Дуси. Тетя Дуся была о себе очень высокого мнения, инженеров же и научных сотрудников ни в грош не ставила и считала их людьми второго сорта.

Для этого было несколько вполне серьезных оснований.

Прежде всего уборщица относилась к так называемой «рабочей сетке», то есть имела по сравнению с инженерами массу льгот и привилегий.

Вторая причина была еще основательнее.

Надеждин институт располагался рядом со Смольным, где находилось городское начальство, и тетя Дуся по совместительству работала уборщицей в коридорах власти. Там ей регулярно удавалось приобретать хорошие конфеты и другие дефицитные товары, которые она потом с наценкой перепродавала коллегам Надежды. Из-за этих дефицитов инженеры перед ней заискивали, а тетя Дуся раздувалась от самомнения.

И вот теперь Надежде пришлось сыграть саму тетю Дусю. Ничего удивительного, что нужные слова сами всплыли в памяти, очевидно, она просто хорошо вошла в образ. Голос ее стал визгливым, по тембру напоминавшим циркулярную пилу, рот некрасиво скривился.

Беневоленский невольно отступил перед такой отповедью, скорее всего, просто решил не связываться со скандальной бабой. Девушка вообще отвернулась, и Надежда Николаевна удовлетворенно подумала, что она ее не узнает.

Эти двое встали и ушли, поле боя осталось за Надеждой. Пора было и ей отправляться в подсобку за своими пальто и сумкой.

В подсобке она быстро переоделась, а когда хотела выйти, дверь открылась, и на пороге показалась настоящая уборщица – скромная женщина средних лет.

– Вы что здесь делаете? – с подозрением спросила она.

– Я туалет искала, – ляпнула Надежда первое, что пришло в голову.

Как видно, уборщица нагляделась в институте всякого. Ненормальными контактерами, одержимыми сотрудниками и сумасшедшими гостями ее было не испугать, поэтому она только пожала плечами и посторонилась.

Надежда припустила к выходу. Пролетев мимо охранника, она с облегчением закрыла за собой дверь ВНИИПНЯ.

Стало быть, эта девица хочет устроиться в музей вместо Веры. А зачем Вере нужен был этот Музей чертей? Для чего она разыскала своего отца и сделала первый шаг к примирению? Уж точно не потому, что осталась совсем одна. Ясно же, что если он не хотел с дочерью знаться столько лет, то и сейчас с него ничего не получишь. Как говорится, где сядешь, там и слезешь. Только в музей устроиться по его протекции и можно, ему-то это ничего не стоит: словечко молвил, и дело в шляпе, взяли Верочку экскурсоводом. И уж не потому она так в этот музей стремилась, что работа нужна. Уж какая там работа: посетителей единицы, денег – кот наплакал. Был у Веры свой интерес. Не иначе, экспонат хотела она украсть. То есть не она, а те, кто ее нанял. Только вот какой экспонат? Это же не Эрмитаж, не Русский музей! Что там такого ценного среди этих чертей? Не отпечаток же копыта на камне, не метла ведьмы из РОНО. Какого нормального человека может заинтересовать лысая метелка?

Надежда в задумчивости с размаху влетела в лужу. Погода была прекрасной, ярко сияло солнце, вдоль проезжей части текли веселые ручейки.

– Женщина, вам не мокро? – спросил встречный мужичок с хитрованскими глазами. – А то, может, вас вытащить?

Надежда почувствовала, что в сапогах хлюпает вода, посмотрела на мужичка волком и самостоятельно выскочила из лужи.

Она поцеловала мать в холодный лоб и быстро, не оборачиваясь, вышла из палаты. Ей казалось, что она спиной чувствует мамин безразличный взгляд.

Шла по коридору, мельком оглядывая попадающихся навстречу врачей, медсестер, санитарок, и задавала себе один и тот же глупый вопрос: кто, кто из них работает на того человека? Кто сделает маме укол, кто даст ей таблетку, если что-то пойдет не так, если она выйдет из повиновения или просто ошибется? Кто приведет в исполнение смертный приговор?

Она понимала, как хрупка человеческая жизнь, как мало нужно, чтобы ее оборвать.

Ей показалось, что попавшийся навстречу молодой врач как-то странно на нее посмотрел. Может быть, это он?

Но потом на ее пути оказалась медсестра со слишком внимательными злыми глазами. Может быть, она?

Или вот этот санитар, который катит пустое кресло и смотрит на каждого угрюмым взглядом неудачника?

Тому человеку ничего не стоило бы его подкупить – дать совсем немного денег и убедить, уговорить, польстить, сыграть на его бесчисленных комплексах. Тот человек, когда хочет, бывает очень убедительным.

Бесполезно гадать. Наверняка это окажется самый милый, самый приветливый, самый обаятельный человек, о котором ничего такого просто никогда не подумаешь.

Она вышла за ворота, дошла до перекрестка, подняла руку.

Почти сразу рядом остановилась машина. Она открыла дверцу, села на переднее сиденье, назвала адрес.

– Я знаю, куда вас везти, – раздался слева знакомый гипнотический голос.

Она резко обернулась и увидела на водительском месте того человека. Хотела открыть дверцу, выскочить, но дверца машины оказалась заблокирована, а тот человек положил ей на плечо руку и с едва заметной насмешкой проговорил:

– Куда же вы? Выскакивать из машины на ходу очень опасно. А главное, бесполезно. Мы ведь с вами уже говорили об этом. Впрочем, я вас понимаю: вы не ожидали меня сейчас увидеть, занервничали. Но теперь-то вы наверняка успокоились?

– Да, – ответила она, опустив глаза.

– Вот и хорошо. И как вы нашли свою маму? Надеюсь, она в добром здравии, насколько это возможно?

– Вы это знаете не хуже меня. Ведь у вас там есть свои люди, которые все вам докладывают.

– Свой человек, – поправил он. – Совершенно верно, у меня есть там свой человек. Очень надежный. Но, согласитесь, что здесь вашей маме лучше, чем в прежней больнице.

Она не ответила, и тогда он сам повторил:

– Конечно, ей здесь намного лучше. А что это значит?

Она все еще молчала, мрачно глядя перед собой, и он снова ответил за нее:

– Это значит, что я сдержал свое слово. Выполнил свое обещание. Теперь ваша очередь.

Она повернулась к нему и проговорила неуверенно:

– Я сделала то, что вы просили. Устроилась в тот музей. Завтра приступаю к работе.

– Это только начало, – ее мучитель засмеялся, и смех у него оказался легким, как у человека с чистой совестью. – Это только начало. Вся ваша работа впереди.

Он открыл бардачок автомобиля, достал небольшой прямоугольный пакет, положил ей на колени.

– Распакуйте, – проговорил требовательно.

Она развернула цветную бумагу и увидела черную блестящую коробочку с логотипом знаменитой косметической фирмы.

– Что это? – спросила удивленно. – Пудреница?

Он снова легко, открыто улыбнулся:

– Вещи и люди далеко не всегда оказываются тем, чем кажутся на первый взгляд. Например, мой человек в больнице… Но мы об этом уже говорили.

– Вот именно! – резко оборвала она. – Хватит мне напоминать об этом, я и так все помню.

– Я не сомневаюсь. Так вот, то же и с этой пудреницей. Только на первый взгляд это пудреница, а в действительности фотоаппарат. Очень хороший, профессиональный аппарат с большой разрешающей способностью.

– Вот как? – она недоверчиво оглядела черную коробочку. С виду пудреница как пудреница.

– Откройте ее.

Она нажала кнопочку замка, откинула крышку, увидела зеркальце и розовую пластинку пудры.

– Теперь наведите крышку на любой предмет, посмотрите в зеркало и снова нажмите кнопку замка.

Она сделала все, как он велел: направила крышку пудреницы на приближающийся трамвай, взглянула в зеркальце и сквозь собственное отражение увидела этот самый трамвай в черной рамочке кадра. Нажала кнопочку, раздался едва слышный щелчок. Теперь она видела в зеркале только собственное отражение.

– Отлично, – проговорил ее сосед. – Вы все поняли и сделали снимок. Все, по-моему, очень просто.

– Просто, – подтвердила она, не понимая, к чему он клонит.

– Когда вы будете на своей новой работе в этом самом чертовом музее, – он чуть заметно улыбнулся собственной шутке, – вы должны будете найти там картину.

– Какую картину? – спросила она настороженно. – Там довольно много картин.

– Одну вполне определенную картину. Картину, на которой изображен ад. Я думаю, вы не ошибетесь.

– Допустим.

– Вам нужно найти эту картину и несколько раз ее сфотографировать, – он кивнул на пудреницу. – С разного расстояния, при разном освещении. Надеюсь, это понятно?

– Понятно, – она кивнула. – И это все?

– Нет, конечно, – он чуть заметно поморщился. – Это еще не все, но это важная часть вашего задания. Еще вы должны тщательно обмерить картину. Рассмотрите ее внимательно, сделайте допуск на раму. Но размеры должны быть максимально точными, вы поняли? И имейте в виду: все нужно сделать так, чтобы никто из сотрудников ничего не заметил. Это, надеюсь, ясно?

– Да, – она снова кивнула. – Так, может быть, проще сфотографировать ту картину мобильным телефоном? А то мои фокусы с пудреницей могут показаться подозрительными.

– Давайте без самодеятельности! – резко оборвал ее мужчина. – Вы будете делать именно так, как я сказал.

Он помолчал минуту и добавил более мягко:

– Съемка мобильным не даст такого качества, как этот аппарат. А нам нужно очень высокое качество! Кроме того, если вас застукают у картины с мобильником, все будет ясно. Вас раскроют – со всеми вытекающими последствиями как для нас, так и для вашей мамы. А пудреница не вызовет подозрений. Вы молодая интересная женщина, все поймут, что вы занимаетесь своей внешностью. Это так естественно.

– Я все поняла, – проговорила она тихо.

– Очень хорошо. Я уверен, что вы все сделаете правильно. Смотрите, мы как раз подъехали к вашему дому.

Луций Ферапонтович сидел в задней комнате музея и занимался любимым делом – приводил в порядок один из ценнейших экспонатов, бронзовую чернильницу, принадлежавшую знаменитому средневековому колдуну и чернокнижнику Льву бен Бецалелю, тому самому, который сделал из глины и оживил при помощи могущественных заклинаний искусственного человека Голема.

Чернильница была выполнена в форме угрожающе изогнувшегося бронзового кота. Она сохранилась неплохо, нужно было только очистить ее от копоти и вставить в глазницы выпавшие зеленые камушки. Луций Ферапонтович осторожно нанес капельку клея, подхватил камешек пинцетом и только было хотел вставить его на нужное место, как вдруг дверь приоткрылась и в кабинет заглянула музейная кассирша Марфа Матвеевна. Жабьи глаза ее были выпучены, щеки тряслись, как недоваренный холодец. Она хотела что-то сказать, но от волнения слова застревали у нее в гортани, не находя выхода.

Луций Ферапонтович от неожиданности выронил камешек, повернулся к кассирше и недовольно проговорил:

– Марфа Матвеевна, как так можно! Врываетесь не вовремя, мешаете работать. Я вас неоднократно просил, чтобы вы не врывались ко мне в кабинет! Особенно без стука. Вот превращу вас окончательно в жабу или другое некрасивое земноводное, будете знать!

Марфа Матвеевна испуганно икнула, еще сильнее выпучила глаза и наконец смогла выговорить:

– Луций Ферапонтович, дорогой, не гневайтесь! Опять он, кровопийца!

Старичок положил пинцет, неторопливо взглянул на часы и удивленно поднял брови:

– Сегодня же четверг. Что это он не вовремя?

– То-то и оно, – простонала кассирша. – Вы бы вышли, поговорили с ним. У вас это получается.

– Поговорим. – Он поднялся из-за стола, поправил галстук и вышел из кабинета.

В музейном зале стоял Анатолий Васильевич Беневоленский собственной персоной.

– Приветствую вас! – широко улыбнулся гостю Луций Ферапонтович. – Чем обязаны? Насколько я помню, мы с вами договаривались на вторник, а сегодня…

– Я знаю, что сегодня четверг, – перебил Беневоленский. – Но я не по поводу аренды. Я по другому поводу. Мне нужно трудоустроить одну особу. Она ваша коллега, музейный работник, с большим, между прочим, опытом.

– Но у нас нет вакансий, – начал было Луций Ферапонтович.

– Изыщите, – возвысил голос Беневоленский, – постарайтесь! Я считаю, что вы должны пойти мне навстречу после всего, что я для вас сделал.

Луций Ферапонтович хотел что-то возразить, но визитер уже отступил к двери и позвал:

– Вера Анатольевна, заходите!

Дверь открылась, и вошла симпатичная молодая женщина с несколько растерянным выражением лица.

– Разрешите вам представить вашу новую сотрудницу Веру Анатольевну Мельникову, – скороговоркой проговорив это, Беневоленский ретировался.

– Что ж, – Луций Ферапонтович проводил начальника долгим взглядом, – значит, будем вместе работать. Извините, Верочка, я не расслышал, где вы раньше служили?

– А я еще и не говорила, – девушка приветливо улыбнулась. – Я работала в музее Плескова в отделе древнерусской живописи.

– Иконами, значит, занимались, – проговорил старик с каким-то странным выражением. – Хм, как вы понимаете, у нас в музее совсем другие экспонаты. Из другого, так сказать, лагеря.

– Я понимаю, – девушка с неподдельным интересом огляделась по сторонам. – Но музей ведь и есть музей. Из Плескова я уехала по семейным обстоятельствам, а здесь не смогла найти работу. Хорошо вот, Анатолий Васильевич помог…

– Кому хорошо, а кому не очень, – вздохнул старый директор. – Впрочем, я думаю, мы с вами сработаемся. А чем именно вы у себя в Плескове занимались? Какими иконами?

– Андрея Рублева, – выпалила девушка, назвав единственное известное ей имя иконописца.

– Ага, значит, новгородская школа, XIII век, – задумчиво протянул Луций Ферапонтович.

– Да-да, – испуганно подтвердила девушка.

– Ах нет, я слегка ошибся! Это не XIII, а XIV век, суздальская школа.

– Да-да, конечно, – девушка заметно порозовела. – Конечно, суздальская…

– Ах, что же я говорю! – директор всплеснул руками. – Вот что значат возраст и склероз! Видно, мне пора на пенсию. Это же московская школа, XV век!

Девушка опустила глаза и что-то виновато забормотала.

– Странные вещи происходят иногда с памятью, – продолжал Луций Ферапонтович. – Как сказал Франческо Петрарка: «Земную жизнь пройдя до половины…»

– «Я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины», – подхватила девушка. – Только это, извините, сказал не Петрарка, а Данте Алигьери. – И она продолжила: – «Каков он был, о, как произнесу, тот дикий лес, дремучий и грозящий, чей давний ужас в памяти несу!»

– Ага! – Луций Ферапонтович взглянул на нее с новым интересом. – Перевод Михаила Лозинского, если я не ошибаюсь.

– Не ошибаетесь, – подтвердила девушка.

– Что ж, Вера Анатольевна, думаю, мы с вами действительно сработаемся.

– Я очень на это надеюсь. А вы не могли бы мне рассказать о своем музее, о его истории? Если мне предстоит здесь работать, хотелось бы как можно больше о нем узнать.

– Похвально, похвально! – экскурсовод потер руки. – Что ж, думаю, вы знаете, что особняк, в котором мы находимся, принадлежал до революции известному меценату барону фон дер Везелю.

– Нет, к сожалению, я этого не знала.

– Но теперь знаете. Барон был не только меценатом, покровителем искусств, он также был известен как масон. В этом особняке часто проходили заседания масонской ложи, а также кое-какие менее известные мероприятия.

– Какие именно? – заинтересовалась девушка.

– Весьма специфического свойства, – Луций Ферапонтович понизил голос. – Всевозможные тайные ритуалы, обряды посвящения и даже, прошу меня извинить, самые настоящие черные мессы. Как раз для этих мероприятий барон фон дер Везель начал собирать коллекцию всевозможных редкостей и диковин, имеющих отношение к магии, колдовству и особенно к Князю тьмы.

– К дьяволу? – уточнила любознательная девушка.

– Тс-с, – старый экскурсовод прижал палец к губам и испуганно огляделся. – Зачем же вы так? Ни к чему произносить его имя без особой надобности, он этого очень не любит!

– Вот как? Извините…

– С этой его коллекции, – продолжил Луций Ферапонтович, – и начался, собственно, наш музей. В годы революции он удивительным образом сохранился и даже приумножился – не иначе Сам хранил его от всех неприятностей…

– А что случилось с владельцем особняка?

– Барон сумел вовремя покинуть Россию, перебрался на юг Франции, попытался там возродить масонскую ложу, но безуспешно: французы – люди прижимистые и не особенно охотно жертвуют деньги на такие сомнительные проекты.

– А что было с музеем?

– После революции в этом особняке некоторое время размещался клуб реввоенморов.

– Кого? – девушке это слово явно ни о чем не говорило.

– Революционных военных моряков, проще говоря, матросов. Знаете таких здоровенных, в бескозырках, широченных брюках, перепоясанных пулеметными лентами?..

– Видела на картинках.

– Вот-вот. Военморы были публикой очень специфической, колдовством и магией увлекались до крайности и с самим Князем тьмы пытались наладить дипломатические контакты, так что музей при них процветал и обогатился чрезвычайно интересными экспонатами. Однако тут, как назло, случился Кронштадтский мятеж, большую часть реввоенморов перестреляли. Клуб их закрыли, а затем передали его профсоюзу водопроводчиков и ассенизаторов. Это был народ попроще, к черной и белой магии не склонный, хотя и они имели косвенное отношение к нечистой силе. При них музей едва не ликвидировали, но, видно, снова Сам уберег: все экспонаты перенесли в этот подвал, где они благополучно сохранились. Вход в подвал замуровали, да и забыли о нем на несколько десятков лет.

Вспомнили о нашем помещении уже в 1970-е годы, когда в особняке разместили ВНИИПНЯ. Первый директор института поднял все строительные чертежи, исторические планы здания и обнаружил на них этот самый подвал. Стенку разобрали, подвал расчистили и нашли здесь удивительно хорошо сохранившуюся музейную экспозицию. Тогда-то директор института решил восстановить музей, поскольку он имеет прямое отношение к тематике, которой занимается институт, – к паранормальным явлениям.

Сначала музей был восстановлен как отдел института, здесь сотрудники ВНИИПНЯ изучали труды предшественников и пытались как-то применить их к своим разработкам.

– Как же это?

– Одно время активно обсуждалась идея создания эскадрильи ведьм в составе военно-воздушных сил. Понятно, что на основе помела не построишь полноценный бомбардировщик или истребитель, но самолет-разведчик вполне можно. Однако этот проект не получил развития из-за человеческого фактора…

– В каком смысле?

– В самом прямом. Ведь личный состав эскадрильи должен был строиться по обычным правилам военной части: офицеры, рядовые, командный состав. А ведьмы, они и есть ведьмы, у них с дисциплиной не очень, а уж заставить их подчиняться друг другу вообще невозможно. Они все перессорились, каждая претендовала на высшую должность и доказывала, что она круче остальных. Словом, этот блестящий проект провалился.

Луций Ферапонтович перевел дыхание и продолжил:

– После неудачи с авиацией попытались создать при штабах дивизий особые подразделения боевой магии. Представляли себе это дело так: выходят на поле боя боевые маги и превращают личный состав вражеской армии в крыс или лягушек. Или просто заставляют врага окаменеть перед самым боем. Удобно, конечно. Но тут снова возникли кадровые проблемы. Ведь большинство боевых заклинаний написано на древних, по большей части мертвых языках – вавилонском, шумерском, на языке Атлантиды. Специалистов, конечно, нашли, но они все, как вы понимаете, люди пожилые, невоеннообязанные, работать могли разве что экспертами и инструкторами. Личный состав магических подразделений набирали из перспективной молодежи.

Молодежь подобралась, конечно, бойкая, с хорошей боевой и физической подготовкой, но вот способности к языкам, особенно к мертвым, подкачали. То есть они, разумеется, могли заучить пару-тройку заклинаний, но в ходе испытаний выяснилось, что вавилонские заклинания с воронежским или, допустим, нижегородским акцентом совершенно не работают. Ни малейшего, увы, эффекта.

После такой неудачи командование сухопутных войск вслед за авиацией утратило интерес к оборонным возможностям магии. Зато на горизонте появились представители военной разведки. Их особенно интересовали два направления: оборотни и невидимость.

– Шапка-невидимка? – удивленно спросила девушка. – Я всегда считала, что это выдумки, бабушкины сказки.

– Разумеется, выдумки, – кивнул экскурсовод. – Вы совершенно правы, никаких шапок-невидимок не существует в природе. Сами посудите, как шапка может сделать кого-то невидимым? Разумеется, это суеверие. Вот кольцо Альберта Великого – это вполне реальный артефакт, и если надеть его на средний палец левой руки и трижды повернуть по часовой стрелке, действительно можно на какое-то время стать невидимым. Так вот, представители разведки интересовались применением этого кольца и возможностью изготовления его аналогов в промышленных масштабах. Само собой, невидимый агент получает огромные преимущества. Он может проникнуть на любой охраняемый объект противника, на командный пункт или в штаб. Но тут возникли серьезные технические проблемы. Подлинное кольцо Альберта Великого – вещь очень старая, его давно не ремонтировали, поэтому оно часто выходит из строя со всеми вытекающими отсюда проблемами. Оснащенный этим кольцом агент может стать видимым в самый неподходящий момент, что и имело место во время серьезных штабных учений потенциального противника. Попытки же сделать действующие аналоги кольца не увенчались успехом. Видимо, какие-то секреты Альберт Великий унес с собой в могилу. Вроде бы все делали в соответствии с его дневниками, но кольца действовали нестабильно и непредсказуемо. То делали невидимым не самого агента, а его одежду, и он появлялся на секретных учениях, извините, в голом виде. То невидимой становилась только часть испытателя, например его голова. А вы сами подумайте: всадник без головы – это еще куда ни шло, прапорщик-сверхсрочник без головы – это вообще нормально; можно даже представить себе танкиста без головы, но разведчик без головы – это уже ни в какие ворота…

– А что вы говорили об оборотнях? – напомнила девушка.

– Как же, как же, – Луций Ферапонтович довольно улыбнулся, – это был второй перспективный проект, который заинтересовал разведку. Они решили, что раз уж не получается сделать агента невидимым, возможно, удастся добиться временного превращения этого самого агента в какое-нибудь животное. В этом виде он смог бы беспрепятственно проникнуть на охраняемые объекты противника. Причем рассматривались как стандартные варианты – превращение в волка или крупную собаку, так и линейка более мелких животных – кошек, хомяков, крыс и мышей. Это направление считалось более перспективным, поскольку мелкому животному легче преодолеть любую охранную систему или контрольно-пропускной пункт.

– И как, получилось из этого что-нибудь? – с интересом спросила девушка.

– К сожалению, нет. Здесь сработали неожиданные психологические моменты: превратившись в животных, агенты забывали о поставленной перед ними задаче и вели себя соответственно новому облику. Так, агент, обернувшийся собакой, присоединился к стае бездомных собак, стал вожаком этой стаи и так увлекся новой ролью, что не захотел проходить обратное превращение. Агент, превращенный в кота, нашел свое истинное призвание в охоте на птиц и забыл о поставленной боевой задаче. А несколько молодых агентов, которых после ряда неудачных попыток сумели превратить в крыс и мышей, вместо секретного командного пункта потенциального противника отправились в ближайший сырный магазин, где и попросили политического убежища.

– Да, это провал, – усмехнулась девушка.

– Еще какой, – подтвердил Луций Ферапонтович. – Несколько ответственных сотрудников лишились постов и званий, кое-кого перевели на Крайний Север. На продолжении научных исследований поставили крест.

Тут как раз началась перестройка, и директор ВНИИПНЯ решил сдать подвальное помещение вместе со всеми экспонатами одному предприимчивому сотруднику. Так здесь появился наш музей. Первое время интерес публики был очень велик, и музей вполне окупался, но потом поток посетителей пошел на убыль, и нам, возможно, пришлось бы закрыться, если бы не поддержка спонсора.

– Спонсора? – переспросила девушка. – А кто ваш спонсор?

– К сожалению, не могу вам сказать, поскольку сам о нем ничего не знаю. Он пожелал остаться неизвестным и только ежемесячно переводит на наш счет некоторую сумму. Деньги не такие уж большие, но все же они покрывают текущие расходы, позволяют поддерживать экспонаты в приличном состоянии и выплачивать зарплату сотрудникам. А вы, деточка, давно не виделись со своим батюшкой?

– Откуда вы знаете? – Он очень удачно усыпил внимание девушки, и теперь она не смогла скрыть свой испуг.

– Во-первых, ваше отчество, – улыбнулся Луций Ферапонтович, – а во-вторых, хотя скорее это во-первых, вы очень на него похожи.

– Вы думаете? – слабо улыбнулась девушка, и глаза ее при этом странно блеснули.

– Я вижу, – мягко сказал Луций Ферапонтович, – кровь, знаете ли, распознается легко…

– Мне бы не хотелось, чтобы кто-то об этом знал, – пробормотала новая сотрудница. – Он… отец будет недоволен, вы понимаете?

– Понимаю, конечно, – старик кивнул, – он просто хочет, чтобы вы были близко. Не беспокойтесь.

После ее ухода Луций Ферапонтович задумался. Несмотря ни на что, девушка ему понравилась. Конечно, она ничего не понимает в музейном деле, но все же кое-какое образование имеет. Однако он чувствовал, что внутри у нее есть какая-то тайна.

«Старый дурак! – подумала девушка, выйдя из музея. – Он, видите ли, чувствует кровь! Бред сплошной!»

С самого утра Надежде хотелось картофельных оладий. Еще не окончательно проснувшись, она видела перед глазами, как румяные оладьи с хрустящей корочкой сами собой соскакивают со сковородки, укладываются на тарелку и поливаются сметаной. А лучше не сметаной, а соусом из брынзы, зелени, чеснока и той же сметаны. Но утром муж встал позже и выпил только чашку кофе с бутербродом, несмотря на ворчание Надежды, что так питаться вредно. Затем навалились дела, потом позвонила подруга Алка и долго ругалась, что Надежда пропала и они совсем не видятся. Не успела она повесить трубку, как прорвалась мама и велела ей срочно включать телевизор, потому что там идет чрезвычайно интересная передача. О сложных отношениях Надежды с телевизором матери было прекрасно известно, но с упорством, достойным лучшего применения, она не оставляла попыток их подружить.

Минут сорок ушло на препирательства с матерью. Затем Бейсик устроил безобразие в ванной – опрокинул бутылку с шампунем и размазал все лапами по плитке, еще и в коридоре наследил. Хулиган скрылся под ванной, а Надежда замучилась ползать по полу и отмывать мыльную пену. Наконец, отмывшись сама, она поняла, что самое время отведать оладий. Мигом потерла две огромные картофелины, смешала все с яйцом и мукой и бросила на горячую сковородку аккуратные комочки, а сама решила пока передохнуть на диване в гостиной.

Немедленно явился кот, нестерпимо воняющий душистым шампунем. Надежда лениво ему попеняла, затем еще раз мысленно перебрала события последних дней, пытаясь найти им какое-то логичное объяснение. Ей это почти удалось, но тут в ее мыслительный процесс вмешался какой-то неприятный и раздражающий внешний сигнал. Она попыталась отгородиться от этого сигнала и додумать мысль до конца, но Бейсик наступал на нее и требовательно мяукал.

– Что тебе нужно? – недовольно отмахнулась Надежда. – Ты же видишь, я думаю…

Но Бейсик не унимался. Надежда с сожалением отпустила неоперившуюся мысль… и только тогда поняла, что именно ей мешало несколько последних минут.

Это был запах. Отвратительный запах.

Надежда Николаевна принюхалась, ахнула и понеслась на кухню.

Кухня была наполнена дымом и чадом, как сожженная Москва во время нашествия Наполеона. Надежда закашлялась и, отгоняя дым руками, пробилась к плите, на которой что-то дымилось.

Это были картофельные оладьи, о которых она совершенно забыла, увлекшись разгадыванием криминальной загадки. Теперь, конечно, очень трудно было представить, что это когда-то могло считаться оладьями. Картофельными, кабачковыми, дрожжевыми или самыми обычными, из блинной муки.

Надежда схватила сковороду с черными обуглившимися кусочками и вытряхнула ее содержимое в мусорное ведро. После этого она распахнула окно и оглянулась. Бейсик сидел на пороге кухни и смотрел на хозяйку с крайним неодобрением.

– Еще ты тут будешь меня воспитывать! – раздраженно дернула плечом Надежда. – А сам-то ты куда смотрел?

Кот возмущенно фыркнул.

В переводе на человеческий язык это означало: «Да если бы не я, ты и сейчас ничего бы не заметила!»

– И ничего подобного! – ответила Надежда.

Она понимала, что неправа и несправедлива к коту, но не могла оставить за ним последнее слово.

Концентрация дыма на кухне была такой, что находиться здесь не представлялось возможным, и Надежда вернулась в комнату.

Она хотела было додумать до конца свою ускользнувшую мысль, но в голову ничего не шло, кроме сгоревших оладий и рокового вопроса, зачем вообще она с ними завелась. Если уж так захотела оладушек, тогда стой над плитой и следи.

Нет, что-то с ней творится в последнее время. Весна, что ли, так действует, авитаминоз?..

«Нет, весна ни при чем, – тут же самокритично подумала Надежда, – просто мысли заняты другим, оттого и рассеянность. А весна действует только на котов».

В следующую минуту Надежда осознала, что в комнате нет Бейсика. Вроде бы только что был здесь, а теперь нет. «Мало ли куда подевался», – одернула она себя. Но сердце неприятно кольнуло.

– Бейсик, – позвала она, – ты где?

Она, конечно, сразу поняла, что ведет себя глупо. Всем известно, что коты никогда не приходят на зов. Они являются пред светлые очи хозяев, только когда им что-нибудь нужно. Бейсик не был исключением.

Надежда помнила, как однажды на даче она минут сорок звала кота, бегала вокруг участка, стучала ложкой о миску и шуршала сухим кормом. Когда она уже охрипла и без сил плюхнулась на крыльцо, оказалось, что тот спокойно отдыхал в двух шагах от нее, в тенечке под кустом черной смородины. В ответ на ее возмущенный вопль он только посмотрел надменно: что я, мол, болонка, чтобы на каждый зов бежать? Ты бы еще «кис-кис-кис» говорила…

Так что хоть оборись, кот не придет, нужно искать самой. Надежду охватило тревожное предчувствие.

Она мигом обежала квартиру, затем устремилась на кухню, и сердце ее тут же зашлось от увиденной картины.

Дым на кухне уже рассеялся, и она отчетливо разглядела кота, который сидел на окне. В кухне оставались только его задняя, как ее еще называют, филейная часть и рыжий пушистый хвост. Хвост был более пушистым, чем обычно, что говорило об охватившем кота возбуждении. О том же свидетельствовал и нервно подергивающийся кончик хвоста.

Передняя же часть Бейсика находилась снаружи, на металлическом козырьке, который еще называют отливом. Он был мокрым от капели и ужасно скользким.

Надежда прижала руки к груди, потому что ей внезапно стало трудно дышать, и на подгибающихся ногах двинулась к окну.

Она хотела позвать Бейсика, но боялась издать хоть звук. Боялась, что кот от неожиданности соскользнет с подоконника и упадет с высоты пятого этажа.

На ее глазах разворачивалась самая страшная драма, которую только может вообразить настоящий котовладелец.

Надежда слышала от дальних и ближних знакомых о котах, которые в погоне за птичкой из врожденной страсти к приключениям или просто по глупости падали с четвертого, пятого или бог знает с какого еще этажа. Заканчивалось это по-разному: какой-то кот отделался испугом, какой-то стал калекой, а какой-то и вовсе погиб.

Если такое случится с Бейсиком, Надежда этого просто не переживет. А уж как это воспримет муж… об этом лучше вообще не думать.

Медленно, почти не дыша, она приблизилась к окну.

Теперь ее отделял от Бейсика какой-нибудь шаг, и она могла разглядеть картину во всей ее ужасной достоверности.

Кот наполовину высунулся из окна и неотрывно смотрел на соседский балкон. Там на перилах сидела маленькая симпатичная птичка – то ли синичка, то ли малиновка или вообще какой-нибудь щегол. Надежда Николаевна плохо разбиралась в птицах, но точно знала, что это не воробей. И еще одно она могла сказать уверенно: птичка была наглая. Она смотрела на Бейсика свысока и высвистывала ему что-то нахальное и оскорбительное.

Бедный кот весь трепетал от возмущения, он даже приоткрыл пасть, его нижняя челюсть мелко дрожала, и он негромко урчал, как, наверное, урчит лев, готовясь напасть на антилопу.

– Бейсик, остановись! – воскликнула Надежда и шагнула к окну, чтобы схватить кота.

Но опоздала на какую-то долю секунды: кот рыжей молнией метнулся вперед и поразительно грациозным прыжком перелетел на соседний балкон.

Наглая птичка, естественно, успела упорхнуть и теперь чирикала свои оскорбления с безопасного дерева. Кот разочарованно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, куда его занесла страсть к приключениям и как отсюда выбраться. Надежда держалась за сердце и думала, что вызывать раньше – «Скорую помощь» для себя или МЧС для Бейсика.

Немного переведя дыхание и вернув себе способность к здравому размышлению, она решила, что «Скорую» вызывать незачем, достаточно накапать двадцать капель корвалола. Но сейчас и на это нет времени, нужно спасать кота.

Она глотнула воды прямо из чайника. Руки дрожали, она боялась, что разобьет стакан.

От холодной воды полегчало, голова немного прояснилась, и она поняла, что вызывать МЧС тоже не стоит. Хотя бы потому, что, пока спасатели приедут, кот не станет сидеть на балконных перилах, как приклеенный, а может еще что-нибудь учудить.

Надежда отдышалась и высунулась в окно, чтобы оценить ситуацию и придумать что-нибудь конструктивное.

Бейсик сидел на перилах балкона, на том месте, где только недавно восседала нахальная птичка, но вид у него был довольно растерянный. Теперь это был не тот опасный хищник, каким он чувствовал себя несколько минут назад, а толстый, избалованный, откормленный деликатесами домашний любимец.

На морде у него было написано: «Батюшки, и как это меня сюда занесло?»

Увидев в окне хозяйку, он переступил лапами и жалобно мяукнул.

В переводе на человеческий это значило: «Спаси меня! Я больше никогда не буду делать таких глупостей! Обещаю стать послушным и воспитанным котом!»

Основная неприятность заключалась в том, что попасть на балкон можно было из соседнего подъезда, но Надежда понятия не имела, кто живет в той квартире и дома ли сейчас жильцы. И потом, пока она будет бегать туда-сюда, кот просто соскользнет с узких неудобных перил.

Надежда прикинула расстояние до балкона. Между окном ее кухни и перилами находилось еще одно окно. Без крыльев добраться туда невозможно, а крыльев у нее не было. Вот если бы она могла попасть в соседнюю квартиру, в ту самую, где жила таинственная молодая женщина… Оттуда до балкона с Бейсиком буквально рукой подать.

Раздумывать было некогда, в любую секунду кот мог сорваться и полететь вниз, а тогда… Нет, лучше об этом не думать.

Теряя на ходу тапки, Надежда вылетела из квартиры и принялась безостановочно звонить в соседнюю дверь.

Ей показалось, что прошло невероятно много времени. Наконец дверь открылась, и на пороге появилась та самая загадочная особа, о которой Надежда в последнее время так много думала. Вид у нее был заспанный и удивленный.

– Здравствуйте, – проговорила она, явно не совсем понимая, что происходит. – Что-то случилось?

– Случилось! – выпалила Надежда, пытаясь отдышаться.

– Надеюсь, не пожар?

– Хуже!

– Хуже? Что может быть хуже пожара?

– Кот! – Надежда наконец смогла отдышаться и достаточно членораздельно проговорила: – Мой кот выпрыгнул из окна!

– Ужас какой! – всполошилась соседка. – Надеюсь, он не разбился? Но чем я могу вам помочь? Я не ветеринар.

– Он еще не упал! – воскликнула Надежда. – Он перепрыгнул на балкон, и из вашего окна до него, кажется, можно дотянуться!

– Так что же мы стоим? – воскликнула девушка и бросилась в глубину квартиры.

Через несколько секунд они с Надеждой плечо к плечу стояли перед окном кухни.

Отсюда действительно было гораздо ближе до соседского балкона, но все же не так близко, чтобы можно было просто взять кота на руки. Бейсик сидел на перилах с жалким и виноватым видом. Ему было холодно и очень страшно. Увидев хозяйку, он тоненько мяукнул, отчего у Надежды защемило сердце. Соседка открыла окно, Надежда высунулась в него, вытянула руки, но все же не смогла дотянуться до своего беглеца.

– Бейсик, – пропыхтела она, – прыгай, я тебя поймаю!

«Ни за что! – мяукнул кот. – Только не это!»

– Подождите, может быть, я попробую. – Молодая женщина отодвинула Надежду, заняла ее место и попыталась дотянуться до Бейсика.

Она была выше Надежды, и ей не хватало совсем немного, буквально десяти сантиметров.

– Котик, – приговаривала она, – не бойся, прыгай!

«Нашли дурака!» – рявкнул тот в ответ.

– Постойте-ка. – Соседка куда-то убежала и тут же вернулась с широким кожаным ремнем. Застегнув этот ремень на своей талии, она снова высунулась в окно и сказала Надежде:

– Держите меня за ремень!

Надежда вцепилась в ремень, что было сил, и уперлась в подоконник. Соседка вылезла в окно еще дальше. Теперь она висела над пропастью, и только ремень не давал ей свалиться с пятого этажа. Зато она смогла дотянуться до Бейсика.

Тут кот, очевидно, окончательно перетрусил, потому что попятился и отступил по перилам балкона.

– Киса, киса, – забормотала девушка, вытягивая руки как можно дальше и пытаясь схватить кота, – куда же ты? Я же хочу тебе помочь. Иди ко мне, котик!

Но Бейсик не испытывал к ней доверия. Она была совершенно незнакомым человеком, а от незнакомых людей кот не ждал ничего хорошего. К тому же он умирал от страха. Попутно выяснилось, что у него боязнь высоты, так что прислушаться к доводам рассудка кот был не в состоянии.

Он еще немного отступил и завыл низким угрожающим голосом. Так страдалец Бейсик пытался предупредить незнакомку, что с ним шутки плохи и лучше к нему не приближаться.

– Что… же… делать? – пропыхтела соседка.

Она находилась в ужасном положении: висела на высоте пятого этажа, удерживаемая только ремнем, и пыталась спасти чужого кота, который не испытывал к ней доверия.

– Может быть, мы поменяемся местами? – проговорила Надежда, силы которой тоже были на исходе.

– Ничего… не… получится, – выдохнула молодая женщина. – Вы до него не достанете.

И тут Надежда вспомнила, что в кармане ее домашней кофты завалялось немножко сухого корма. Она собиралась подкупить этим кормом кота, чтобы он не рассказал мужу о сгоревших картофельных оладьях, но с тех пор тема оладий утратила актуальность.

Надежда перехватила ремень левой рукой, а правую запустила в карман и нашарила там горсточку корма. Это был дорогой деликатесный корм со специальными ароматическими добавками, особенно притягательными для котов. Кроме того, чтобы он стал еще привлекательнее, кусочки корма были выполнены в форме маленьких симпатичных рыбок. Бейсик этот корм просто обожал, а увидев его (тем более почувствовав его восхитительный запах), он буквально терял человеческий (то есть, конечно, кошачий) облик.

Возникает естественный вопрос: почему муж Надежды Сан Саныч, который просто обожал кота и покупал ему все лучшее, что человечество изобрело для котов, не кормил его постоянно таким замечательным кормом?

Объяснялось это просто. Сан Саныч был сторонником здорового образа жизни (по крайней мере, для котов) и считал, что постоянно питаться деликатесами вредно. Как если бы человек перешел на диету, состоящую исключительно из конфет и пирожных. По этой причине деликатесный корм перепадал Бейсику не слишком часто, и Надежда могла использовать его в воспитательных целях.

Итак, нашарив в кармане горсточку этого замечательного корма, она исхитрилась передать его своей молодой соседке. Та протянула ладонь с хрустящими рыбками как можно ближе к коту.

Бейсик почувствовал пленительный запах и испытал волнение. Его глаза загорелись изумрудным блеском, как разрешающий огонь светофора, усы распушились и затрепетали. Не в силах противиться соблазну, он осторожно и медленно двинулся по перилам к источнику прекрасного. Надеждина соседка немного отодвинула руку с кормом, и кот, как зачарованный, сделал еще один маленький шажок вперед…

Девушка напряглась и приготовилась.

Бейсик дотянулся до ее ладони, ухватил зубами маленькую рыбку, жадно заурчал и с хрустом разгрыз ее. На его разбойничьей морде появилось выражение неземного блаженства. Он уже собрался схватить следующий кусочек корма, но в это время девушка ловко схватила его за шкирку и крикнула Надежде:

– Тяните!

Надежда, собрав все силы, потянула за ремень.

В это мгновение раздались два оглушительных вопля, слившиеся в один. Бейсик завопил от возмущения, а героическая девушка – от боли: кот, осознав, что его перехитрили и лишают свободы (хотя возможно, что просто от испуга или от неожиданности), вцепился в ее руку всеми кривыми ятаганами своих когтей.

И все-таки Надежда сумела втащить в окно исцарапанную девушку вместе с возмущенным, упирающимся и вопящим котом.

Через секунду она уже прижимала Бейсика к груди и выговаривала ему с той нежностью, с какой перепуганная мать отчитывает хулиганистого отпрыска, который чудом избежал серьезной опасности:

– Бейсик, какой же ты хулиган! Как ты меня перепугал! Разве можно так себя вести?

Кот прижимался к ней с непривычной лаской. Он тоже изрядно переволновался, пережил стресс и теперь нуждался в утешении. Надежда нашарила в кармане остатки корма и выдала их коту вместо успокоительного. Бейсик слопал корм в один прием и, благосклонно взглянув на хозяйку, выразительно мурлыкнул. В переводе на человеческий это означало: «Нет ли у тебя еще такого вкусненького?»

– Хватит, – ответила Надежда. – Хорошего понемножку.

Тут она наконец вспомнила о своей молодой соседке, которой ее любимец был обязан спасением, и повернулась к ней.

Девушка стояла возле стола и неловко зажимала полотенцем кровоточащие царапины на руке.

– Я вам так благодарна! – проговорила Надежда искренне. – Если бы что-то случилось с котом, просто не представляю, что бы со мной было. А мой муж этого бы и вовсе не пережил. Он в нем души не чает!

Тут Надежда разглядела ужасные царапины, которые оставил на руке девушки спасенный Бейсик, и переполошилась:

– Какой ужас! Нужно идти в травму!

– Да нет, ничего страшного, – девушка вымученно улыбнулась. – Царапины неглубокие, это они только с виду так кошмарно выглядят.

– Позвольте я вам хотя бы помогу, одной рукой неудобно.

Надежда ссадила кота на стул, смоталась к себе в квартиру, где вооружилась ватными палочками, йодом и пластырем, и принялась обрабатывать боевые раны соседки.

Кот наблюдал за ее действиями крайне неодобрительно. Он считал, что хозяйка должна заниматься только им, только его утешать и лелеять после перенесенного стресса. Однако он не только не попытался сбежать или осмотреться в чужой квартире, он и со стула-то слезть боялся.

– Я вам действительно очень благодарна, – проговорила Надежда, заклеивая пластырем последнюю царапину. – Вы так рисковали из-за моего Бейсика… Пожалуйста, зовите меня просто Надей. Совместное спасение котов так сближает.

– А вы меня – Соня, – проговорила девушка.

В следующую секунду она прикусила губу и испуганно взглянула на Надежду.

– То есть, – проговорила она неуверенно, – я хотела сказать… Вы понимаете…

– Я поняла, что вы хотели сказать, – мягко проговорила Надежда Николаевна. – Естественно, я давно поняла, что вы вовсе не Вера. У меня были на ваш счет кое-какие подозрения, но после того, что вы сделали сегодня, я поняла главное: вы хороший человек. И если захотите мне что-то рассказать – расскажете сами, а нет – я не буду настаивать. Это вам решать.

– Я не могу, – проговорила Соня, опустив глаза. – Все так сложно и опасно…

– Я же говорю: не хочешь – можешь ничего не говорить, – Надежда не заметила, как перешла с соседкой на «ты». – А сейчас, мне кажется, нам с тобой нужно срочно выпить чаю или кофе, чтобы снять стресс. Пойдем ко мне!

Кот, о котором совершенно забыли, громко мяукнул, намекая, что ему тоже нужно немедленно снять стресс. И что чай или кофе он, конечно, не пьет, а вот еще от одной горсточки вкусного корма, пожалуй, не откажется. Надежда прихватила кота под мышку, а другой рукой подталкивала Соню, чтобы та не передумала.

– Сейчас! – девушка на минуту скрылась в комнате, чтобы выйти оттуда в сереньком свитерочке взамен домашней майки, заляпанной грязью с подоконника.

За эту минуту Надежда успела оглядеться в прихожей и заметить раскрытую сумку. Из сумки торчал уголок плотного потертого конверта. Надежда перехватила кота поудобнее и осторожно потянула конверт. Адреса на нем не было.

– Угу, – сказала себе Надежда, вспомнив, что при встрече с Беневоленским девушка показывала ему какие-то фотографии.

Без долгих размышлений Надежда сунула конверт под домашнюю кофту и прижала той же рукой, что и кота. «Я верну!» – поспешила она заверить негодующую совесть.

Но нет худа без добра: пока они проводили операцию спасения, в распахнутое окно кухни выдуло все неприятные запахи.

Надежда отстранила гостью от приготовления кофе, поскольку с исполосованной рукой это было бы делом непростым. Она усадила соседку на стул и сунула ей на колени кота, который держался с пониманием и не предпринимал попыток удрать. Через некоторое время кухня наполнилась чудесным ароматом свежезаваренного кофе, а еще через минуту напиток был готов и разлит по чашкам.

Надежда вздохнула, потому что знала уже, что за этим последует: две ложки сахара, солидная порция сливок и сдобное печенье, которое она покупала для мужа, потому что он очень его любил. Но странное дело – муж вроде ел печенье по одной штучке, да и то не каждый вечер, а оно заканчивалось очень быстро и с завидным постоянством.

«Наплевать на все, у меня стресс, – упрямо подумала Надежда. – Если кофе не выпью, вообще заболею!»

Но еще больше кофе был нужен ее молодой соседке. Та была очень бледна, к чему, несомненно, приложил лапу Бейсик.

Немного придя в себя, Надежда пристально взглянула на Соню.

Конечно, она пообещала не приставать к ней с расспросами, однако это было сильнее ее.

– А ты знаешь, – проговорила она, поставив чашку, – знаешь, что Вадим, Верин муж, погиб?

– Знаю, – девушка опустила глаза и принялась пальцем рисовать на столе какие-то узоры. Вдруг она вскинула глаза на Надежду и выпалила срывающимся, дрожащим голосом:

– Конечно, знаю! И понимаю, что это не несчастный случай!

– Разумеется, – подтвердила Надежда. – Если бы ты не позвонила, не сказала, что он приходил, Вадим был бы жив.

Надежда поняла, что сказала лишнее, но Соня не спросила ее, откуда Надежда знает об этом звонке.

– Я знаю, – повторила она, и лицо ее скривилось от внутренней боли. – Но что я могла сделать? Если бы он пришел, конечно, он понял бы, что я вовсе не Вера, и тогда…

Она замолчала, глядя прямо перед собой широко распахнутыми глазами, потом добавила измученным голосом:

– Я боюсь. Очень боюсь, и вовсе не за себя.

Она снова замолчала, закрыв лицо руками, а потом едва слышно проговорила:

– Зачем он пришел? Он сам виноват. Кто его тянул сюда?

Надежда устыдилась: она обещала не приставать к Соне с расспросами и тут же нарушила это обещание. Она видела, как девушка мучается, какую боль причиняет ей этот разговор, но не могла оставить ее в покое. И задала еще один вопрос, может быть, самый мучительный:

– Ты знаешь, что случилось с Верой?

Соня дернулась, как будто ее ударили. Она уставилась на Надежду со страхом. Видно было, что она боится этого вопроса, точнее – боится услышать ответ на него.

– Нет, – прошептала она наконец. – Они мне не сказали. Они мне ничего не сказали!..

Надежда поняла, что та говорит ей правду – и не совсем правду.

Она действительно не знала, что случилось с Верой, но в душу, конечно, не могли не закрадываться самые страшные подозрения.

– Они убили ее, – проговорила Надежда безжалостно.

– Я подозревала, – прошептала Соня и тут же подозрительно взглянула на Надежду: – А откуда вы это знаете? И если вы это знали, почему…

Соня не закончила фразу, но Надежда поняла, что она хотела сказать: «Если вы знали об убийстве, почему ничего не сделали? Почему никому о нем не сказали?»

Теперь настал ее черед оправдываться.

– Я не видела убийство своими глазами. Но все слышала. Какие-то сомнения у меня оставались, а потом… потом появилась ты, и я подумала, что ты – это она, что мне все померещилось и я все неправильно поняла. А дальше стали накапливаться разные нестыковки, несовпадения, и я постепенно убедилась, что ты – это не она…

Соня вцепилась в стол, как будто боялась упасть, и выкрикнула:

– Я больше ничего не могу сказать! Ничего! Не требуйте от меня невозможного! Не мучайте меня!

– Тихо-тихо, – Надежда пошла на попятный, – не кричи, кота вон нервируешь. Успокойся.

Соня вскочила на ноги, и кот, устроившийся подремать, стек с ее колен, как варенье из таза.

– Отстаньте от меня! Вы ничего не понимаете! – Соня топнула ногой и вихрем вылетела из кухни.

– Куда ты? – Надежда попыталась ее удержать. – Постой!..

Ответом ей был звук хлопнувшей двери.

– Вот так вот, – сказала она коту, который делал безуспешные попытки собрать лапы в кучку и подняться с пола. – Э, да ты, дорогой, совсем раскис…

Бейсик смотрел грустно.

– Можно мне сегодня пораньше уйти? – спросила Соня у Луция Ферапонтовича.

– У вас, деточка, кто-то болен? – старик поднял голову от старинного манускрипта.

«Да, мама», – хотела ответить она, но вспомнила, что у Веры Мельниковой, под чьим именем она работает в музее, мать умерла. И больше никаких родственников у нее здесь нет.

– Нет, с чего вы взяли? – не слишком вежливо спросила она в ответ.

– У вас вид печальный и озабоченный, – улыбнулся старик, – так бывает, когда у близкого человека большие неприятности. Знаете, с одной стороны, все время перебираете в уме варианты помощи, а с другой – понимаете, что помочь, в общем-то, мало чем возможно.

«Как верно!» – невольно подумала она, вспомнив свою мать, сидящую сейчас в инвалидном кресле с отрешенным выражением лица.

– Нет, у меня никто не болен, – сказала она и сама уловила фальшь в собственном голосе. – Единственный близкий мне человек – отец, но он, слава богу, здоров.

Луций Ферапонтович низко наклонил голову. Однако нужно со стариком быть настороже, он очень проницательный. И все время торчит в музее, ей никак не выкроить несколько минут, чтобы сфотографировать картину.

Нужный объект она уже нашла – та самая небольшая картина, на которой изображены жуткие чудовища. Не худо бы выяснить, что это за картина и почему ею интересуется тот человек.

Сегодня она не пойдет в больницу. Ей нужно в другое место.

Соня вошла в газетный зал библиотеки.

В зале царила особая благоговейная тишина, какая бывает только в библиотеках и музеях. Тишину изредка нарушало только негромкое шуршание высохших от времени бумажных листов. Впрочем, настоящие старые газеты выдавали только по особому разрешению наиболее доверенным и авторитетным читателям, остальные просматривали на экранах компьютеров отсканированные страницы.

Соня подошла к пожилой даме, восседавшей в центре зала за конторкой. Дама была одета и причесана по моде пятидесятых годов прошлого века: строгий темно-синий костюм, белая блузка с отложным воротником, седые волосы закручены в аккуратный узел.

С некоторой робостью Соня подошла к даме и сказала, что хочет просмотреть номера «Санкт-Петербургских ведомостей» за первые годы XX века.

Ей казалось, что она говорит очень тихо, но библиотечная дама взглянула на нее строго, поднесла палец к губам и едва слышно, одними губами произнесла:

– Соблюдайте тишину, девушка! Вы не на дискотеке.

Соня шепотом попросила прощения. Библиотекарша смягчилась и почти беззвучно проговорила:

– Садитесь за четырнадцатый стол.

Соня прошла к нужному столу, включила монитор и разложила перед собой листы для записей. Бумага слегка зашуршала, и на Соню тут же покосился сосед, интеллигентный старичок.

Соня виновато улыбнулась ему и уставилась на монитор.

Перед ней на экране появились газетные листы с мелькающими здесь и там ятями и ерами. На фоне мелкого шрифта особенно выделялись кричащие заголовки:

«В семье конторщика Обуховского завода родилась девочка с поросячьим хвостом», «Молодой император Китая Пу И прибыл с визитом в Хабаровск. Жители города поражены умом и прекрасными манерами императора», «На всероссийской выставке в Нижнем Новгороде все желающие могут прокатиться на воздушном шаре системы Монгольфьер», «Одинокая собака в бассейне реки Ориноко неплохо пишет масляными красками и недавно нарисовала очень похожий портрет хозяина», «Эксцентричный миллионер Звероватов приобрел на аукционе в Париже картину молодого художника Матисса, чье имя окружено постоянными скандалами. Интеллигентная публика удивлена странным вкусом купца».

Она поняла, что простой просмотр заголовков займет слишком много времени. К счастью, библиотечная компьютерная система предоставляла возможность искать информацию по ключевым словам.

Соня ввела в окошечко «барон фон дер Везель» и запустила процедуру поиска.

Вскоре перед ней появились статьи и заметки, посвященные известному меценату.

«Барон фон дер Везель пожертвовал десять тысяч рублей на строительство храма Покрова Богородицы в Плескове», «Государь император почтил высочайшим присутствием благотворительный бал во дворце барона фон дер Везеля», «Барон фон дер Везель пригласил архитектора Тона для работ по реконструкции своего особняка», «Барон фон дер Везель пожертвовал для благотворительного аукциона принадлежащую ему римскую копию греческой статуи Диониса», «Известный меценат и филантроп барон фон дер Везель учредил стипендию для неимущих воспитанников Училища живописи, ваяния и зодчества», «Знаменитый меценат барон Везель заявил, что не имеет никакого отношения к масонской ложе «Северная звезда» и все разговоры о его причастности к этой ложе не что иное, как клевета».

Дальше было еще десятка полтора заголовков, в которых упоминалось имя барона, но ни один из них не имел отношения к интересующей Соню картине.

Тогда она попробовала изменить параметры поиска.

Она ввела в окошечко поисковой программы: «Картина с изображением ада».

На этот раз система выдала ей всего две статьи.

Первая ее явно не устраивала.

«В Московском Художественном театре, – писал анонимный обозреватель, – прошла премьера по пьесе писателя Горького «На дне». Это крайне неприличное сочинение представляет собой не что иное, как картину самого настоящего ада. Действие происходит в московской ночлежке, расположенной у печально известного Хитровского рынка, а героями выступают босяки, пьяницы, воры и проститутки. Приличная публика с трудом досидела до первого антракта и с возмущением покинула театр. Возникает законный вопрос: как власти пустили на подмостки такую безнравственную пьесу?»

Вторая заметка показалась Соне куда более интересной и имеющей непосредственное отношение к ее теме.

«На аукционе в Амстердаме пожелавшее остаться неизвестным лицо за фантастическую сумму в сто пятьдесят тысяч гульденов приобрело картину Антонисона ван Акена, более известного как Иероним Босх. Приобретенное полотно носит название “Райский сад”. В России картину никто не видел, однако знатоки не сомневаются, что она представляет собою панораму ада, где самые немыслимые чудовища, порожденные больной фантазией художника, мучают и терзают души грешников. Как говорят, пожелавший остаться неизвестным покупатель – известный меценат из Петербурга, проявляющий интерес ко всему потустороннему. Картину Босха он приобрел для своего особняка».

– Вот оно! – воскликнула Соня.

На нее шикнул тот самый интеллигентный старичок-сосед и недовольно покосились остальные читатели. Библиотекарша привстала за своей конторкой и опалила нарушительницу тишины грозным взглядом.

Соня шепотом попросила прощения и внимательно перечитала заметку.

Вот оно что! Меценат из Петербурга – это, несомненно, барон фон дер Везель, владелец особняка, в котором расположен ВНИИПНЯ. Значит, около ста лет назад он приобрел на аукционе в Голландии картину Босха. Если даже тогда она была куплена за сто пятьдесят тысяч гульденов, то сейчас наверняка стоит миллионы!

Значит, в Музее чертей, где Соня теперь работает, на видном месте и практически без охраны висит бесценная картина начала XVI века!

Она прикрыла глаза и вспомнила холст на стене рядом с гравюрами, изображающими судьбу ведьмы.

Свиная голова с огромными окровавленными клыками, бородатый трехногий карлик, громадное насекомое с львиной пастью, жуткий бесформенный пузырь без рук и ног, создание из одной ноги и огромного розового уха, клубок извивающихся червей с вылупленным кровавым глазом…

Картина с первого взгляда произвела на нее гнетущее впечатление. Изображенные на ней чудовища могли родиться только в воображении нездорового человека. Впрочем, Иероним Босх, как ни один другой художник, любил изображать такие ужасы и кошмары, от которых у нормального человека волосы встают дыбом.

И эту отвратительную картину хочет получить тот человек.

Для этой цели он нанял ее предшественницу Веру Мельникову. Она должна была воспользоваться родством с замдиректора института Анатолием Беневоленским и устроиться на работу в музей. А потом ее убили, если верить соседке Надежде. И тогда тот человек нашел ее, Соню. И заставил выдать себя за Веру, чтобы устроиться в музей. И может заставить сделать все, что угодно, потому что у него в руках жизнь мамы.

Понятно, что там, где речь идет о картине стоимостью несколько миллионов евро, преступники не остановятся ни перед чем.

Больше ничего полезного Соня в архиве не нашла. Она выключила компьютер, вполголоса поблагодарила строгую библиотекаршу и отправилась восвояси.

После поспешного бегства Сони из ее квартиры Надежда Николаевна не теряла времени даром. Она убрала пустые чашки и высыпала на стол фотографии из конверта, выкраденного из сумки соседки.

«Нехорошо. – Кот оживился и с трудом вспрыгнул на стул. – Меня лупишь газетой, если кусок ветчины со стола сопру, а сама воруешь чужие вещи!»

– Ты еще будешь! – вскипела Надежда. – Знаю, конечно, что нельзя так делать. А ей можно? Замешалась в какую-то некрасивую историю, знает же, что сплошной криминал вокруг. И двоих уже убили! И, если на то пошло, украла я вовсе не ее фотографии, а Верины, а ей они теперь уже без надобности.

И действительно, хоть и очень сердита была Верина мать Валентина на своего мужа, все же какие-то снимки из их совместной жизни для дочери сохранила. А Вера прихватила их из дому, чтобы, надо думать, предъявить отцу. Всего-то несколько снимков.

Надежда склонилась над ними. Вот большая фотография, цветная, на ней много народу позирует на фоне здания. Что там написано? «Физико-механический институт», а это, стало быть, выпуск. Все молодые люди, веселые – как же, дипломы небось получили.

Надежда внимательно исследовала снимок и нашла там молодого Анатолия Беневоленского. Красивый парень, не наврала Таисия Михайловна. Он и сейчас-то ничего себе, а уж в молодости и вовсе красавцем был. Волосы светлые волной, взгляд прямой, улыбка широкая. Стоит в обнимку с девушкой. Надо думать, это Валентина. Да, незаметная девушка, не слишком они друг другу подходят. А вот поди ж ты, взял ее замуж, прожили сколько-то.

Следующий снимок был любительским, черно-белым. Папа с маленькой дочкой на озере. Ей годика три-четыре, плавает на мелкоте с кругом. А он стоит чуть в стороне и манит ее к себе, улыбаясь. Обычное дело: в отпуске или в выходной поехали люди за город, мама и щелкнула своих. На остальных снимках была Вера – маленькая, с плюшевым медведем в обнимку, с ранцем и букетом цветов, снова летом, с подружкой…

Надежда положила перед собой снимок отца с дочерью. На черно-белой фотографии черты Беневоленского проступили яснее, и она с изумлением поняла, что он ей кого-то напоминает. Вроде бы только что видела она такой же точно разрез глаз, высокие скулы, прямой нос.

Соня! Он похож на Соню, поняла Надежда. Вот именно, сегодня она впервые разглядела девушку внимательно. Раньше сталкивались только на площадке, и она была сильно накрашена, еще и волосы светлые на лицо опускала. А сегодня Надежда видела чистое лицо – свежее, без косметики. И молодое. Вере было года тридцать два, такое впечатление сложилось у Надежды после разговора с Таисией Михайловной, а эта гораздо моложе – двадцать пять, не больше.

Это не странно, а странно то, что Соня похожа на Беневоленского. Впрочем, и здесь ничего особо странного нет – нашли похожую девушку. А как ее нашли и кто? И почему она так похожа? Таисия говорила, что в молодости Анатолий был тот еще ходок, из-за этого и жена с ним развелась. Так, может, зайти с другого конца и попробовать выяснить, кто такая эта Соня? Чья она дочка?

Надежда еще раз рассмотрела групповую фотографию и нашла на обороте штамп фотографа. Фамилия ей ни о чем не говорила, зато кое-что говорила дата – 1987 год. Стало быть, тогда они институт и окончили.

– Все просто, – сказала Надежда коту. – Нужно ехать в институт и расспросить кого-нибудь там. И в архиве должны быть сведения. А то Соня эта: «Отстаньте от меня, я не могу, не могу…» Видно же, что попала девчонка в беду. А мы не можем ее так бросить, потому что она нам жизнь спасла, верно, Бейсик?

Кот ничего не ответил, он крепко спал, вздыхая во сне.

Надежда подошла к дверям института. У храма науки было людно: здесь толкались и сновали, как молекулы под микроскопом, отличники, троечники, модники, хипстеры, растаманы – представители всевозможных типов и разновидностей современной учащейся молодежи.

Протиснувшись между ними, Надежда Николаевна вошла в холл, поймала пробегавшую мимо девушку и спросила у нее, где находится деканат технологического факультета. Вот отчего-то ей казалось, что Беневоленский с будущей женой учились именно на этом факультете. Наверное, все дело в том, что после учебы Валентина устроилась на завод, а кто там нужен прежде всего, если не технологи? Как бы там ни было, Надежда решила начать с технологического.

– Это на третьем этаже, налево от сачкодрома, – ответила студентка и унеслась.

– Налево от чего? – машинально спросила Надежда, но тут же вспомнила, что в ее студенческие времена сачкодромом называли огромный холл на втором этаже главного здания, где студенты проводили перерывы между занятиями, а часто и сами занятия. В этом холле они обсуждали животрепещущие проблемы современности (например, где достать фирменные джинсы, модные сапоги или пластинки любимых рок-групп), там же обменивались конспектами и последними новостями, заводили романы и договаривались о вечеринках. В общем, сачковали.

Выходит, в этом институте тоже был свой сачкодром, и за прошедшие десятилетия обычаи студентов мало изменились. По крайней мере, как и прежде, они любят сачковать.

Поднявшись по широкой мраморной лестнице на третий этаж, Надежда действительно увидела заполненный студентами просторный холл. Все было здесь таким же, как во времена ее молодости, только студенты были лучше одеты и выглядели гораздо свободнее.

Обойдя сачкодром по периметру, она свернула налево и оказалась в тихом полутемном коридоре, куда выходили двери кабинетов руководства и деканатов.

Найдя дверь с табличкой «Деканат технологического факультета», Надежда толкнула ее и вошла внутрь. Перед собой она выразительно выставила букет цветов и коробку с тортом.

В приемной за большим, заваленным бумагами столом восседала крупная женщина с решительным лицом и коротко стриженными черными волосами, густыми и жесткими, как конская грива.

Надежда снова вспомнила свои студенческие годы. Эта строгая женщина напомнила ей секретаря деканата Марину Пантелеймоновну, которую боялись и уважали не только все студенты, но и преподаватели и даже сам декан. Марина Пантелеймоновна была строга, но справедлива, знала в лицо каждого студента, была в курсе его проблем и всегда готова была пойти навстречу. Правда, шла она навстречу только тем, кто сумел завоевать ее доверие.

Судя по всему, дама за столом тоже была секретарем деканата и наверняка знала все о студентах и преподавателях. Если кто и мог сейчас помочь Надежде в ее расследовании, так это, конечно, она. Вопрос только в том, захочет ли она помогать.

Перед строгой женщиной по другую сторону стола сидел, понурившись, тщедушный парень с длинными руками, торчащими из рукавов потрепанной джинсовой куртки. Он жалобно всхлипывал и говорил, обращаясь не столько к решительной женщине, сколько к носкам своих ботинок:

– Но, Наталья Филаретовна, я вам клянусь, что это больше не повторится! Я ликвидирую, я их непременно ликвидирую! Вы меня только допустите до сессии!..

– Сырников, ты мне своими обещаниями уже надоел, – усталым голосом отвечала Наталья Филаретовна. – Ты мне перед каждой сессией обещаешь ликвидировать все хвосты, и я тебе до сих пор шла навстречу. Не столько даже ради тебя, сколько ради твоей матери. Мне ее жалко! Но у тебя хвосты только отрастают! И нечего всхлипывать, нечего бить на жалость, я тебе давно не верю! Вот скажи, Сырников, только честно, сколько у тебя на данный момент хвостов?

Сырников всхлипнул и оглянулся, словно проверяя то место, откуда обычно растет хвост.

– По-моему, их шесть, – ответил он после недолгого раздумья. – Или семь?

– По-твоему, – фыркнула дама. – Ты, Сырников, считать-то умеешь? Я и то помню, что у тебя их восемь!

– Нет, это только если считать статистику и основы мерчандайзинга, – заныл уязвленный Сырников.

– А почему, интересно, их не надо считать? Их что, исключили из учебной программы?

– Статистику я уже сегодня сдам, я договорился с Тиграном Львовичем, а мерчандайзинг никто из наших не сдал…

– Договорился? – недоверчиво переспросила женщина. – А подготовиться ты не забыл? Ладно, Сырников, ты тут не один, меня люди ждут. – Она покосилась на Надежду. – Давай, иди к Тиграну Львовичу. Если сдашь статистику – приходи, поговорим, а если нет – имей в виду: мое терпение лопнуло!

– Я сдам, Наталья Филаретовна, я непременно сдам! – Сырников вскочил и выпорхнул из кабинета.

Секретарь проводила его грустным взглядом, вздохнула и повернулась к Надежде:

– Так, что у вас? Сын, дочь, племянник?

– Вообще-то у меня дочь, – честно призналась Надежда. Она хотела продолжить, но строгая дама перебила ее:

– Почему сама не пришла? Боится? До какого же возраста она будет прятаться за мамину спину? Сколько у нее хвостов? И зачем все это? – она показала взглядом на цветы и торт.

– Вообще-то моя дочь, слава богу, уже отучилась, – вклинилась наконец Надежда. – А я к вам совсем по другому вопросу. Одна моя приятельница, очень, кстати, милая женщина, оканчивала в свое время ваш институт. Она живет в Канаде, уехала туда с третьим мужем, но там с ним развелась и вышла за четвертого…

– Живут же люди, – вздохнула Наталья. – Надо же, четвертый муж! А только, извините, при чем здесь я? Чего вы от меня-то хотите?

– Сейчас я все вам объясню! – заторопилась Надежда Николаевна. – Ей там, в Канаде, предложили хорошую работу, почти по специальности. Торговым представителем крупной фирмы, выпускающей электронные устройства и приспособления. Только для этого нужна копия диплома. Свой она потеряла…

– А, копия диплома, – протянула секретарь деканата. – Это совсем другое дело! Не представляете, до чего надоели хвостисты! Идут и идут, с утра до вечера…

Дверь кабинета неожиданно приоткрылась, и в нее заглянул чернокожий парень.

– Наталья Филаретовна, – заныл он без всякого акцента, – вы мне обещали…

– Брысь! – прикрикнула на него секретарь. – Ты что, не видишь, Мугаба, что я занята?

– Но, Наталья Филаретовна, вы же мне обещали!.. Вы же знаете, какие у меня проблемы…

– Если у тебя проблемы с престолонаследием, это еще не значит, что надо запускать учебу. Я занята! Придешь ко мне завтра после четырех. А лучше – после пяти!

Дверь захлопнулась, и она снова повернулась к Надежде:

– Представляете, принц из небольшой африканской страны, учится у нас на четвертом курсе.

– Настоящий принц?

– Настоящий, а что с того? Учится плохо, два раза брал академку, а тем временем король, его отец, умер, и у него на родине переворот. Его подсидел другой принц, следующий на очереди. Этому надо ехать домой, разбираться, восстанавливать свои законные права, а он не хочет.

– Что, не хочет быть королем? – удивилась Надежда.

– Да понимаете, влюбился в девушку с параллельного потока, собирается жениться. Решил поэтому все же окончить институт и остаться в России, найти работу по специальности…

– Бывают же такие истории! – восхитилась Надежда. – Прямо приключенческий роман!

– Роман-то роман, но с хвостами разбираться надо. Иначе, хоть он и принц, мы его отчислим…

– А что его невеста? Может быть, она его убедит вернуться на родину и занять отцовский престол?

– Невеста у него, между прочим, очень славная девочка, мастер спорта по художественной гимнастике и учится хорошо, повышенную стипендию получает. В Африку тоже не хочет, но замуж за него выйти согласна. Может, хоть она его приучит к дисциплине.

Наталья Филаретовна вздохнула и предложила Надежде:

– Давайте, что ли, выпьем чаю, раз уж вы с тортом. Имею я, в конце концов, право на перерыв?

Она встала и поставила чайник.

Надежда распаковала торт и проговорила извиняющимся тоном:

– Этот торт называется «Веселый фитнес». Мне сказали, что он низкокалорийный.

– Разве бывают низкокалорийные торты? – с сомнением вздохнула Наталья. – А, ладно, пропадай моя фигура!

Она поставила на маленький приставной столик две чашки и две тарелки, разлила чай. Надежда отрезала два больших куска торта и уселась напротив новой знакомой. Та подперла подбородок кулаком, уставилась на Надежду и потребовала:

– Рассказывайте!

– Что рассказывать? – удивилась Надежда. Она рассчитывала, что будет слушать, а не рассказывать.

– Как что? – глаза Натальи Филаретовны округлились от любопытства. – О своей подруге рассказывайте. Как это ей удалось четыре раза замужем побывать?

– Ах, об этом… – Надежда поняла, что ей придется отработать информацию, и принялась на ходу импровизировать. Собственно, она ничего не выдумывала, а рассказывала историю жизни своей дальней родственницы Зои Кораблевой. – Вообще-то она женщина интересная. Первый раз замуж вышла сразу после института.

– А в каком году она окончила? – поинтересовалась Наталья Филаретовна.

– В 1987-м, – ответила Надежда Николаевна, вспомнив дату на снимке.

– Тогда я здесь уже работала, – задумчиво проговорила ее собеседница. – Как вы сказали фамилия?

– Мельникова, – честно ответила Надежда. – Мельникова Валентина.

Она решила, что ради дела можно присочинить о четырех мужьях. Валентине, в конце концов, уже ничего не повредит.

– Словом, вышла она замуж, дочку родила, но как-то у нее с мужем не сложилось…

На лице Натальи Филаретовны проступили следы глубокого раздумья.

– Мельникова, говорите? А ведь я ее помню.

– Да что вы? Вот уж память у вас профессиональная! – польстила Надежда.

– И мужа ее помню, Толю Беневоленского, – протянула Наталья. – Хорошо помню.

– Точно, – якобы вспомнила Надежда, – Верочка-то у нее Анатольевна! Я-то с ней, конечно, уже потом познакомилась, когда она в третий раз замуж вышла.

– Да-да… – Наталья мрачнела на глазах. – Беневоленский, значит.

– Еще тортик? – засуетилась Надежда.

– Давай! – Наталья махнула рукой. – Такое дело только сладким заесть можно!

– Да что случилось-то? – нажимала Надежда. – Вроде бы окончили они институт, работать начали, ребенок родился…

– Ага, только он из института не ушел. Преподавать остался и кандидатскую писать.

– Знаю, – уверенно сказала Надежда, – защитился потом…

– Ты слушай и не перебивай, – по-свойски оборвала ее Наталья. – Значит, работала у нас здесь одна сволочь и карьеристка…

Дальше пошел уже знакомый Надежде рассказ о том, как эта карьеристка подсидела Беневоленского, выследила его с любовницей и привела на место свидания законную жену. И как они все разодрались, в результате чего девчонка выпала из окна. Но не убилась, потому что там был козырек или еще что-то.

«Да знаю я все об этом», – с тоской думала Надежда и поскорее спросила, что было потом.

– Скандал был в институте страшный, – вздохнула Наталья. – Уж эта сволочь его раздула, это она умела. Везде побывала: и у ректора, и в партийной организации. Тогда перестройка только начиналась, партия еще в силе была. Беневоленского уволили, а девчонку эту, Лену Северцеву, из института исключили, на комсомольском собрании прорабатывали. Как только не называли! Шутка ли сказать, такой скандал – голая студентка из окна выпала! Это же сраму не оберешься! Декан тогда был другой, пожилой уже, так его прямо затаскали, потом болеть начал и на пенсию сразу ушел.

– А его-то за что? – удивилась Надежда.

– Как за что? За то, что воспитательную работу провалил. Это же какой моральный облик у студентов?

– Но зачем же так обобщать, – подлила масла в огонь Надежда. – Что, у всех, что ли, такой моральный облик? Ладно, нашлась одна, так в семье, как говорится, не без урода.

– Да и эта Северцева тихая такая была, училась хорошо! – Наталья в сердцах отхватила еще кусок торта. – Ни в чем не была замечена, сессию досрочно сдавала, с дисциплиной полный порядок. Одевалась скромно, и всегда-то она с книжкой. Я как раз ее мало знала, потому что только с двоечниками и хвостистами общаюсь. Эти вечно здесь толкутся, все они у меня на примете. А тогда, помню, декан все удивлялся: в тихом, мол, омуте такие черти завелись. А я потом порасспрашивала девчонок из ее группы. Так-то близко она ни с кем не дружила, на дискотеки не ходила, на вечеринки всякие тоже. Занудная немножко была, если честно, но невредная. Они заметили только, что несколько месяцев назад прямо расцвела Лена. Глаза сияют, не ходит, а летает… Девчонки, понятно, прижали ее к стенке: кто у тебя завелся? «У меня, – отвечает, – большая любовь. Одна и на всю жизнь». Кто поумнее, конечно, догадались, что с Беневоленским она крутит. Потому как смотрела она на него уж такими глазами… А о нем все знали, что бабник. Но Лене говорить постеснялись, уж очень она была им увлечена. Да и не поверила бы все равно.

– Ну и гусь этот Беневоленский! – с чувством выдохнула Надежда. – Испортил девчонке жизнь! И жене тоже нервы помотал. А сам отделался легким испугом!

– Да, несладко этой Лене пришлось, – пробормотала Наталья. – Забрала она документы, а потом одна наша препша ее встретила, уже через полгода. Полная такая, ноги отекшие, еле идет. Она и проводила ее до дома. Тут соседка выскакивает: что да как? Лена домой пошла, а соседка эта и говорит, что после того случая Лена в больницу попала – реактивный психоз. Подлечили, конечно, выписали, а она, оказывается, беременная. Вот сейчас ребенка ждет. А ту историю она совершенно забыла – вот хоть спрашивай, хоть пытай. Не помнит ничего и отца своего ребенка не помнит. Родители у нее умерли, живет одна, устроилась корректором в издательство. «Любознай», что ли. Вот такая история.

– Да уж.

Они помолчали. И только Надежда подумала, как бы ей поскорее уйти, потому что она выяснила все, что хотела, в приемную ввалилась толпа студентов. Хвостисты осадили Наталью Филаретовну, закричали, заговорили, так что выбраться под шумок не составило труда.

Возвращаясь домой, Надежда Николаевна обдумывала разговор с Натальей Филаретовной. Больше всего ее заинтересовал тот факт, что Лена Северцева после отчисления из института устроилась на работу в издательство «Любознай».

Несколько лет назад Надежда и сама имела дело с этим издательством – редактировала на дому брошюры о компьютерах и современных средствах связи.

Издательство было небольшое, оно не занималось художественной литературой, не печатало огромными тиражами детективы и дамские романы, не издавало бестселлеры и скандальные мемуары звезд политики и шоу-бизнеса. Его экологической нишей были небольшие научно-популярные и познавательные книги из самых разных сфер науки, техники и повседневной жизни. Например, среди изданий «Любозная» были брошюры о том, как своими силами починить телевизор, прочистить засорившуюся раковину. И даже о том, как правильно уложить чемодан. Такие книги издавались небольшими тиражами, но все же находили своего читателя, поэтому издательство держалось на книжном рынке уже больше двадцати лет.

Поскольку издательство было маленьким и небогатым, в его постоянном штате числилось всего несколько человек. Большую часть работы выполняли редакторы-надомники, которых время от времени привлекали по договору на одну-две книги. Среди этих временных сотрудников какое-то время была и Надежда, которую нашла ее старая сослуживица Ольга Скворушкина, занимавшая в издательстве важный пост ответственного редактора.

«Вот кто мне нужен!» – сказала Надежда Николаевна самой себе.

Эти слова она произнесла вслух, а поскольку дело происходило в маршрутке, на нее удивленно покосилась женщина средних лет, увешанная сумками и пакетами, которая сидела напротив.

Надежда сделала непроницаемое лицо и до самого своего дома просидела молча.

Кот встретил ее обиженным мяуканьем. Надежда не обратила на него внимания и устремилась к кухонному подоконнику, где у нее зимовали герани. Герань была Надеждиной гордостью, ее коллекция насчитывала не меньше десятка растений разных цветов и оттенков. С приближением весны все они начали набирать силу, радуя хозяйку.

В дальнейших планах Надежды герань должна была сыграть особую роль.

Надежда осмотрела все горшки и выбрала один – не самый любимый цветок, но один из лучших. Никогда ведь нельзя делать подарки по принципу «на тебе, боже, что нам негоже».

Она тщательно упаковала цветок и снова покинула квартиру.

Кот проводил ее возмущенным и удивленным взглядом. Он совершенно не понимал, что в последнее время творится с хозяйкой: она абсолютно забросила домашние дела и вечно где-то пропадает!

Издательство «Любознай» располагалось на втором этаже небольшого офисного центра в районе проспекта Просвещения, который жители северной части города для краткости и выразительности называют Просветом.

Первый этаж здания занимали небольшое кафе, парфюмерный магазинчик и багетная мастерская, на втором обосновались отделение турфирмы и издательство.

Надежда поднялась на второй этаж, обнимая обеими руками горшок с геранью, и чуть не носом нажала на звонок.

Дверь открылась, и на пороге появилась Ольга Скворушкина собственной персоной.

Увидев горшок с геранью и выглядывающую из-за него Надежду, Ольга попятилась и воскликнула:

– Ой, Надя! А я как раз сегодня тебя вспоминала!

– По какому поводу? – деловито уточнила Надежда.

– Да собралась азалию пересаживать, так вот хотела посоветоваться…

Сколько Надежда ее помнила, Ольга увлекалась комнатными цветами. На этой почве они в свое время и подружились.

– А что это у тебя? – Ольга с интересом уставилась на герань.

– Вот хочу с тобой поделиться, а то у меня уже места не осталось, все подоконники цветами заняты! А это очень хороший сорт, цветет пышно, и оттенок замечательный – ярко-розовый.

– Вот спасибо! – обрадовалась Скворушкина. – Ты же знаешь, как я люблю герань!..

Она подхватила горшок и поставила его на подоконник, где у нее был настоящий зимний сад. Пристроив растение, она спохватилась:

– Пойдем в кафе, посидим. У нас на первом этаже очень вкусный кофе варят.

Через пять минут они сидели в полупустом кафе и пили капучино. От сладкого Надежда решительно отказалась, вспомнив два съеденных в деканате куска торта.

– Как живешь? – спросила Ольга, разглядывая подругу. – Выглядишь неплохо.

– Спасибо! – Надежда улыбнулась. – Да так… Все хорошо, только по работе скучаю. У вас для меня ничего нет?

– С деньгами плохо? – Ольга окинула ее внимательным взглядом, отметила приличную одежду и хорошую косметику.

– Да нет, денег хватает, Саша сейчас прилично зарабатывает. Но голова простаивает. Я же все-таки инженер, привыкла чем-то голову загружать… Так как у вас с работой?

– Да у нас сейчас вообще полный провал, – пригорюнилась Ольга. – Тиражи упали ниже некуда, книжные магазины ничего не берут, хоть вообще закрывайся. Последняя книжка, которая хорошо разошлась, – «Как грамотно покупать билеты на самолет». Там речь о том, как получить скидку, как правильно бронировать, как заработать льготные мили. После этого мы выпустили пособие по составлению деловых писем, резюме и прочих бумаг, и тираж почти полностью лежит на складе, представляешь?

– Вроде такая тема хорошая, – подала реплику Надежда, – всех должна интересовать. В наше время каждому человеку время от времени приходится писать деловые письма.

– Да мы тоже так думали, – вздохнула Ольга. – Напечатали тираж больше обычного, а книга не пошла. Может, все дело в том, что очень много ошибок и опечаток? Можешь себе представить: слово «резюме» в оглавлении написано через «и»?!

– Что же вы так, – удивилась Надежда, – куда смотрели? Если уж в книге о том, как правильно писать, будут ошибки…

– Недоглядели, – вздохнула Ольга. – Понадеялись на нового корректора. Вроде женщина со стажем, резюме, кстати, очень хорошее. А работать совершенно не умеет. Вообще сейчас найти грамотного корректора очень сложно. Ты, кстати, не хотела бы поработать корректором? – Ольга просительно взглянула на подругу. – Я помню, у тебя с грамотностью всегда был порядок.

– Нет, ни в коем случае! – Надежда отшатнулась. – Ты же знаешь, я могу работать только на дому. Потом, я хочу загрузить голову, а не глаза. Работа корректора требует постоянного внимания, глаза устают… Вот отредактировать что-нибудь техническое – это я с удовольствием! А ведь раньше у вас не было проблем с корректором?

– Да, раньше у нас работала Мария Андреевна, корректор старой закалки, мы ее пять лет назад переманили из Госиздата. Вот у нее за все время работы ни одной ошибки не было!

– И что она, на пенсию вышла?

– Да нет, замуж.

– Замуж? – удивленно переспросила Надежда. – Сколько же ей было?

– Шестьдесят восемь.

Надежда потеряла дар речи.

– А что ты думаешь? – Ольга придвинулась к ней. – Зашла наша Мария Андреевна в книжный магазин, знаешь, около площади Восстания. Оказался рядом с ней приличный пожилой иностранец, о чем-то спросил по-французски. А у нашей Маши не только с русским языком хорошо, она и по-французски прилично говорит, бабушка ее в детстве научила. В общем, слово за слово, разговорились они с этим месье, он ее в ресторан пригласил, записал телефон и адрес, а через месяц приглашение прислал в Бельгию. Оказалось, что он бельгиец.

– Как Эркюль Пуаро! – вставила Надежда реплику.

– Угу. Маша взяла отпуск за свой счет и поехала. А что, говорит, дети давно выросли, внуки тоже, правнуков нет пока, так хоть на старости лет Европу посмотрю. В общем, уехала она в Бельгию, а через две недели приходит от нее телеграмма: «Не вернусь, выхожу замуж». Мы все прямо обалдели, ничего не можем понять. То ли в телеграмме ошибка, то ли наша Маша на старости лет с катушек съехала… А потом она приехала на несколько дней дела кое-какие в порядок привести и зашла к нам. Знаешь, мы ее не узнали – настоящая дама! Костюм обалденный, цвета перезрелого шиповника, туфли и, можешь себе представить, шляпка!

– Не могу, – честно призналась Надежда.

– Вот и я не смогла бы, если бы своими глазами не видела! Но самое главное, помолодела наша Маша лет на двадцать. Лицо довольное, глаза прямо светятся. Мы к ней, конечно, пристали: как да что. Она нам все подробно и рассказала.

Ольга перевела дыхание и продолжила:

– Оказалось, что ее Гастон – какая-то важная шишка, то ли министр, то ли что-то в этом роде. И к тому же из очень знатного рода. У него и квартира огромная в Брюсселе, и замок неподалеку, и яхта имеется – в общем, полный джентльменский набор. А самое главное, влюбился он в нашу Машу до полной потери пульса. Когда он ее стал звать замуж, она сперва заартачилась. Как же так, да мы не в том возрасте, да это так неожиданно… А он ей на это: как раз в нашем возрасте нужно все делать быстро и решительно, потому что времени на раздумья просто не осталось. И вообще, мы в нашем возрасте заслужили свою порцию счастья и должны оставшиеся годы прожить в любви и согласии. А также любви все возрасты покорны и прочие арии из классических опер. Уговорил, одним словом, нашу Машу.

– И что, настоящая свадьба была? – спросила потрясенная Надежда.

– Именно что настоящая! Мы думали, они скромненько расписались в мэрии, но ничего подобного! Венчались в самом главном соборе, и даже сама королева на свадьбу пришла, поскольку очень этого Гастона уважает. На банкет, правда, не осталась – у нее встреча с испанским принцем была назначена.

– С ума сойти! – выдохнула Надежда.

– Вот именно. А после свадьбы молодые отправились на его яхте на Канарские острова…

– Просто сериал из жизни миллионеров!

Ольга пригорюнилась и добавила:

– Я с тех пор регулярно в тот книжный магазин захожу, но результата ноль. Видно, туда только однажды бельгийский министр случайно завернул.

– А до этой Марьи Андреевны у вас кто корректором работал? – спросила Надежда, вспомнив о цели визита. – Ты же говоришь, она у вас только пять лет была?

– До нее? – Ольга задумалась. – Ах да, до нее работал Сигизмунд Болеславович, милый старичок. До перестройки он служил в «Ленинградской правде», там за пропущенную ошибку можно было и срок получить, так что он был очень внимательный, каждый знак проверял, каждую букву.

– А что же с ним случилось? Неужели женился?

– Да нет, что ты, – Ольга улыбнулась, – какое там. Глаза испортил, почти ослеп, пришлось уйти на пенсию. У корректоров с глазами вообще часто проблемы. Очень не хотел уходить, пенсия маленькая, но что поделаешь…

– А до него?

– До него у нас девушка одна работала, точнее – молодая женщина, Лена Северцева. Тоже, кстати, очень грамотная, но маленько не в себе, со странностями.

– В каком смысле не в себе? – насторожилась Надежда.

– В самом прямом. Иногда вдруг замрет, как статуя, и смотрит прямо перед собой, как будто привидение увидела. Или сама с собой разговаривает, сама с собой о чем-то спорит.

Ольга погрузилась в воспоминания:

– Дочка у нее была, очень славная девчушка. Лена иногда ее на работу приводила, оставить не с кем было. Такая спокойная девочка – сядет в уголке и играет. Мы ей ненужные корректуры давали, так она из них складывала кораблики, самолетики, кукол…

– Что, эта Лена с мужем развелась?

– Да нет, она замужем и не была никогда. Вроде кто-то говорил, что она студенткой влюбилась в преподавателя. Он ее бросил и, кажется, даже не знал, что она беременная. В институте страшный скандал был, ее исключили. Вот тогда она к нам и устроилась. Только недолго она у нас проработала…

Ольга замолчала, полностью погрузившись в воспоминания.

– А что с ней случилось? – напомнила о себе Надежда.

– Вот именно, случилось… – Ольга тяжело вздохнула. – Пыталась она покончить с собой. Выбросилась в окно.

– Насмерть?! – испуганно спросила Надежда.

– Нет, выжила. Да только лучше бы насмерть!

– Что ты такое говоришь!

– Я знаю, что говорю, – жестко отрезала Ольга. – Жива-то она осталась, только повредила позвоночник и с тех пор прикована к инвалидному креслу. И голова у нее совсем отказала: никого не узнает, ничего не понимает. Говорят, в настоящий овощ превратилась. Так что, согласись, такая жизнь хуже смерти.

– И где она сейчас?

– Тогда ее поместили в четвертую психоневрологическую больницу. Это та, что за городом, недалеко от Лахты. Но с тех пор много лет прошло, так что не знаю, жива ли она.

– А что с ее дочкой?

– О дочке ничего не знаю, – неохотно призналась Ольга. – Вроде бы взяли ее к себе какие-то дальние родственники. Я хотела ее проведать, узнать, как да что, да закрутилась тогда. Понимаю, конечно, что свинство, но ты вспомни, какая тогда жизнь была! Самые трудные годы. Все думали только о том, как бы выжить!

– А когда это все случилось?

– Лет двадцать пять назад. Помнишь, как тогда трудно жили?.. Слушай, а что это мы вдруг ударились в воспоминания? Значит, корректором ты не хочешь работать?

– Нет, ни в коем случае! Вот если бы у вас была надомная редактура какого-нибудь технического пособия, я бы взялась…

Подруги еще немного поговорили, и Надежда отправилась восвояси.

«Вот, значит, как, – думала она в метро. – Теперь хотя бы ясно, отчего Беневоленский поверил, что Соня – его дочь. Она и есть его дочь. Лена Северцева родила ее, а он никогда об этом не узнает. Потому что не от кого, Соня сама не в курсе. А кто-то об этом знал. И этот кто-то втянул Соню в некрасивую историю, использовал ее втемную…»

Надежда спохватилась, что время позднее, а у нее дома, кроме голодного кота, нет ничего. Сосисок, что ли, у метро купить?

На эскалаторе ее настиг звонок. Муж сообщал, что задерживается: важные переговоры продолжаются.

«Ой, как хорошо!» – едва не воскликнула Надежда, но вовремя опомнилась.

Завтра с утра она поедет в больницу и выяснит там все, что можно, о Елене Северцевой. Что-то подсказывало ей, что Елена жива и Соню просто шантажируют здоровьем матери.

– Кто психическую больницу спрашивал? – Водитель рейсового автобуса затормозил и открыл переднюю дверь.

Надежда поблагодарила его и вышла из автобуса.

Впереди, всего в каких-нибудь двадцати метрах, виднелся глухой бетонный забор клиники.

Она двинулась вдоль забора к воротам. Вдруг совсем рядом с ней раздался шепелявый голос:

– Тетенька, постой!

Обернувшись, она увидела в заборе круглую дыру, в которую выглядывала небритая и какая-то перекошенная физиономия.

– Тетенька, постой! – пробасило это существо.

– Это вы мне? – притормозила Надежда Николаевна.

– Тебе, тебе, тетенька! – Человек за забором смешно задвигал бровями, носом и даже щеками. Теперь его лицо напоминало подвижную резиновую маску.

«Какая я ему тетенька, – подумала Надежда, – если ему всяко больше сорока. Тоже мне племянничек нашелся!»

Вслух она ничего не сказала, только вопросительно уставилась на небритую физиономию.

– Тетенька, купи Вите водочки! – жалобно попросил незнакомец. – Витя водочку очень любит!

– Это ты, что ли, Витя? – поинтересовалась Надежда.

– Да, тетенька, это мы будем!

– Так тебе же нельзя, – проговорила она неодобрительно. – И потом, где я буду тебе водку искать?

– Тетенька, тут рядом сельпо! Десять минут всего. Там и водочка есть, и конфеты карамельные…

Вдруг за забором послышалась какая-то возня, небритый тип ойкнул и исчез, а на том же месте появилась другая физиономия – гораздо шире и грубее. Новый персонаж громко рыгнул и проговорил хриплым разбойничьим голосом:

– Ты, тетка, ему ничего не покупай. Он псих, ему водки нельзя. Ты лучше Коле водки купи.

Надежда не стала дослушивать. Она прибавила шагу и скоро остановилась перед воротами, на которых красовалась ржавая вывеска:

«Психоневрологическая больница номер четыре».

Чуть ниже красной краской было приписано:

«Впуск посетителей с… до…»

Сами часы посещений были старательно стерты.

Рядом с вывеской имелась кнопка звонка. Надежда надавила на нее и приготовилась ждать.

Впрочем, ждать пришлось недолго.

В воротах открылась калиточка, из нее выглянула крупная красномордая тетка в ватнике, уставилась на Надежду и проговорила с плохо скрытым раздражением:

– И чего ты звонишь? Видишь же, что на воротах написано? Впуска сейчас нету.

– Как раз я не вижу, что здесь написано, – возразила Надежда. – То есть вижу, что ничего не написано.

– Слепая, что ли? – огрызнулась тетка. – Раз видишь, что не написано, значит, нету впуска!

– А если у меня пропуск имеется? – спросила догадливая Надежда, понизив голос.

– Пропуск? – глаза тетки осмысленно заблестели, и она тоже понизила голос: – Какой такой пропуск?

– А вот какой, – Надежда протянула привратнице руку с зажатой в ней купюрой.

Купюра быстро перешла из руки в руку, тетка на глазах подобрела и проговорила вполне человеческим голосом:

– Ладно, раз пропуск имеется – проходи. Только смотри, там Дружок во дворе, так ты с ним поосторожнее…

Надежда прошла в калитку, миновала притулившуюся к воротам сторожку и двинулась по асфальтированной тропинке к приземистому двухэтажному зданию из светлого силикатного кирпича.

Однако не успела она пройти и двадцати метров, как из-за угла сторожки выбежал крупный рыжий пес. Обежав Надежду по широкой дуге, он встал у нее на пути и зарычал, обнажая крупные желтоватые клыки.

– Это, выходит, ты Дружок? – попыталась наладить коммуникацию Надежда.

Пес утвердительно рыкнул.

– Очень приятно познакомиться. И чего же ты, Дружок, от меня хочешь?

Дружок не ответил, но сделал шаг вперед и облизнулся.

– Может, разойдемся по-хорошему? – предложила Надежда. – Ты пойдешь по своим делам, я – по своим?

Дружок снова зарычал, давая понять, что такое предложение его совершенно не устраивает. При этом в его глазах появилось характерное выражение, почти такое же, какое только что было у тетки-привратницы.

– Вот оно что, – догадалась Надежда Николаевна. – Ты тоже хочешь что-то от меня получить? Надо же, как здесь все запущено! Даже собаки, и те берут взятки!

Она порылась в сумке. Конечно, трудно было ожидать, что там найдется кусок сырого мяса или мозговая косточка, но на самом дне сумки обнаружился маленький пакетик с сухим кошачьим кормом. Тем самым деликатесным кормом, при помощи которого она совсем недавно сумела поймать выбравшегося из окна Бейсика. Это был Надеждин неприкосновенный запас, который она держала на случай непредвиденного конфликта с котом.

Конечно, корм был не собачий, а кошачий, но Дружок оказался псом неизбалованным. Он с хрустом сжевал горсточку корма и вежливо отступил в сторону, открывая перед Надеждой путь к больничному зданию. Он исходил из того здравого убеждения, что взятку положено отработать.

Надежда поднялась по ступеням и вошла в приемный покой.

Напротив входа за стойкой сидела худощавая женщина средних лет в белом медицинском халате. На лице у нее застыло то выражение, которое великий русский писатель Достоевский назвал административным восторгом, то есть упоением самой мелкой, самой незначительной властью.

– Вы, женщина, по какому вопросу? – осведомилась эта администраторша, окинув Надежду пренебрежительным взглядом.

– Я только хотела узнать о состоянии одной вашей пациентки, – проговорила Надежда без робости, но и без излишнего нахальства.

– Справок не даем! – отчеканила женщина за стойкой.

– А для чего же тогда вы здесь сидите?

– Чтобы за порядком следить!

– А что, ваших пациентов вообще не разрешается посещать?

– Только в приемные часы и только при наличии надлежащего пропуска!

Надежда поняла намек и положила на стойку купюру:

– Такой пропуск подойдет?

– Ваш пропуск просрочен! – отчеканила администраторша. Деньги со стойки тем не менее непостижимым образом исчезли.

– А вот этот? – Надежда с тяжелым вздохом положила перед администраторшей еще одну купюру и подумала, что расследование влетает ей в копеечку.

– Этот еще куда ни шло! – Вторая купюра присоединилась к первой, но лицо женщины не стало более приветливым.

– Так как насчет пациентки? – предприняла Надежда очередную попытку.

– Фамилия?

– Северцева. Елена Северцева.

– Как? – переспросила дежурная, отчего-то помрачнев.

– Северцева, – повторила Надежда.

Женщина за стойкой открыла лежащую перед ней учетную книгу и принялась ее листать.

«Надо же, – подумала Надежда, – даже компьютера у них нет. Просто каменный век».

Тем временем строгая женщина дошла до конца книги и подняла взгляд на Надежду. В этом взгляде проступило какое-то новое, неприязненное и как бы даже испуганное выражение.

– Нет такой.

– То есть как нет? – опешила Надежда. – Должна быть!

– Вы по-русски не понимаете? – процедила дежурная. – Я вам говорю нет, значит, нет. И покиньте помещение!

– Но я… но мне… – растерянно забормотала Надежда. – Но ведь я предъявила…

– Мало ли что предъявили, – лицо дежурной перекосилось. – Я вам русским языком говорю: такой пациентки у нас нет! Немедленно покиньте помещение или я вызову охрану!

Надежда развернулась и, понурившись, двинулась к выходу.

«Только время зря потратила и деньги, – думала она. – Да этого и следовало ждать. С чего я взяла, что Северцева все еще жива и по-прежнему в этой больнице? Ведь та трагическая история, о которой рассказывала Скворушкина, случилась много лет назад! За это время она запросто могла умереть. Или ее давным-давно перевели в какое-то другое место».

Эти соображения были не лишены логики, и только одно мешало Надежде принять их полностью. Смущало то странное выражение, которое появилось на лице дежурной, едва та услышала фамилию Северцева.

Явно эта фамилия администраторше была знакома.

Надежда Николаевна всегда отличалась решительностью. Да, она хорошо воспитана, но если ее как следует разозлить, она могла за себя постоять. И даже устроить скандал и наорать на противную тетку.

Проблема заключалась в том, что в данном случае Надежда не чувствовала себя правой. В самом деле, кто она Северцевой? Не подруга, не родственница. Дойдет до начальства – что она скажет? Да еще как бы не навредить человеку, поднимая шум.

Надежда вышла на крыльцо и уже направилась к воротам, как вдруг дверь за ее спиной скрипнула, и ее окликнул какой-то шелестящий голос:

– Женщина, постой!

Надежда удивленно оглянулась.

За ее спиной стояла тщедушная седая старушка в вылинявшем байковом халате.

– Постой, женщина! – повторила она.

– Вы мне? – спросила Надежда.

– Тебе, тебе! – проскрипела старушка. – Это ведь ты кикимору дежурную о Северцевой спрашивала?

– Я, – призналась Надежда, отметив, что выражение «кикимора дежурная» идеально подходит администраторше за стойкой. – А что, вы что-то о Северцевой знаете?

– Знаю, знаю, – закивала старушка. – Я все знаю, все вижу! Они думают, Карапузова ничего не замечает, а я все замечаю! Мимо Карапузовой муха не пролетит!

– Это вы Карапузова? – испуганно уточнила Надежда.

– Я, я! – заквакала старушка.

– А вы здесь, собственно, в каком качестве?

– Качество у меня самое хорошее! – обиженно просипела старуха. – Ты на возраст не смотри, я еще молодым могу показать…

– Я хотела спросить, что вы здесь делаете. Состоите в штате больницы или… – Надежда оглядела старуху и поняла, что та вряд ли принадлежит к больничному персоналу, скорее к пациентам. А значит, разговор с ней полезным быть не может.

– Что делаю? – старуха пригорюнилась. – Горе мыкаю! Муку терплю мученическую! Как Нинка, зараза, меня сюда оприходовала, так и началась моя мука! Вот уже пятый год терплю, и конца этому не предвидится!..

– Нинка? – машинально переспросила Надежда. – Какая Нинка?

– Невестка моя! Мымра полоротая, каракатица безмозглая, крокодилица кривоногая, дрянь подзаборная! На жилплощадь мою позарилась и задумала от меня избавиться. Что ни вечер, «Скорую» психическую вызывала, будто я ненормальная. Сама она ненормальная! Вызывала да вызывала, пока сюда не упекла. И здесь денег врачам дала, чтобы меня за ненормальную признали. А я еще всех их нормальнее буду! Я их на чистую воду выведу! Будут знать Карапузову!

Надежда решила, что к ней действительно привязалась психически больная, и уже не знала, как от нее отвязаться. Видимо, эта мысль отчетливо проступила на ее лице, потому что старуха Карапузова насторожилась и проговорила своим скрипучим голосом:

– Ты, женщина, не подумала ли чего? Может, думаешь, Карапузова и вправду ненормальная? Да я сорок лет во вневедомственной охране отслужила, там ненормальных не держали! Так что ты не сомневайся, я тебе про Северцеву все как есть расскажу! Мимо меня муха не пролетит, таракан не проползет!

– И что же вы о ней знаете? – осторожно поинтересовалась Надежда Николаевна, все еще не решив, как относиться к старухе и можно ли ей доверять.

– Э нет! – протянула та, и на лице ее проступила детская хитрость. – Ты кикиморе дежурной за просто так прорву денег дала, а меня хочешь продинамить? Задарма решила все выведать? Нет уж, сейчас такое время – даром только кошки родятся, а все остальное денег стоит. Тем более тут дело непростое.

Надежда на мгновение задумалась. Она потратила сегодня уже много денег и времени и решила, что может потратить еще немного, чтобы продвинуться в своем расследовании.

– Ладно, так и быть, – с этими славами она достала очередную купюру и передала ее старухе. Та спрятала деньги, придвинулась к Надежде и заговорила:

– Значит, слушай. Северцева твоя здесь очень давно находилась, гораздо дольше меня. Только я-то нормальная, а она совсем не в себе была. Как тыква или, к примеру, капуста белокочанная. Никого не признавала, ни с кем не разговаривала, только все смотрела да губами шевелила. Дочка к ней часто приходила, так она даже с ней слова не скажет, глаз на нее не поднимет…

– Дочка? – переспросила Надежда.

– Ага, дочка, – подтвердила старуха. – Молодая, красивая. Чуть не каждый месяц приходила…

– А что же потом? – поторопила ее Надежда.

– Ты меня не торопи, ты слушай! Недели две назад приехали за ней какие-то… Один, по всему видно, главный, а при нем еще двое. Кто такие – не скажу, только здешние все перед ними на цыпочках бегали. Не иначе, заплатили им эти двое большие деньги. Приехали и забрали твою Северцеву. Вот скажи, кому она понадобилась? Тут нормальные люди никому не нужны, а эта смесь овощная вдруг всем интересна сделалась! Ты вот тоже приехала, вопросы спрашиваешь…

– И это все? – разочарованно протянула Надежда. – Не много же вы мне за мои деньги рассказали. Приехал неизвестно кто, увез неизвестно куда… Что ее здесь нет, я уже и без вас знаю, а ничего нового вы мне не сказали.

– Ты это, погоди! – рассердилась старуха. – Может, я тебе еще не все рассказала? Карапузова сорок лет во вневедомственной охране, мимо меня ни муха, ни таракан! Когда ее увозили, я к самой машине подошла и весь разговор слышала…

– Какой разговор? – вскинулась Надежда.

– Шофер, значит, спрашивает: «Куда сейчас, на Петроградскую?» А этот, который главный, отвечает: с какого, мол, перепугу на Петроградскую? На Васильевский, в клинику Воскресенского! Так что с Карапузовой шутки плохи…

– В клинику Воскресенского? – переспросила Надежда. – Вы уверены? Ничего не напутали?

– Я сорок лет во вневедомственной охране, – завела старуха свою пластинку, – и никогда такого не было, чтобы путать! Мимо меня ни таракан, ни другое животное…

В это время дверь больницы распахнулась, на пороге появилась дежурная и подозрительно уставилась на Надежду и ее собеседницу.

– Вы что это здесь делаете? – загрохотала она.

Карапузова спешно придала своему лицу выражение крайнего идиотизма, выпучила глаза и даже вывалила язык. Дежурная мельком взглянула на нее и обратилась к Надежде:

– Я вам, кажется, ясно сказала, что пациентки Северцевой у нас нет и чтобы вы немедленно покинули территорию больницы. А вы здесь ходите, что-то вынюхиваете, больных беспокоите… Я буду вынуждена вызвать охрану!

– Ну-ну, охрану, – усмехнулась Надежда, – может, еще главврача? Так я ему расскажу об универсальных пропусках, которые у вас здесь в ходу!

– Думаете, он не знает? – вызверилась в ответ тетка.

– Вымогательство в крупных размерах, статья двести тридцать восьмая, пункт пятый! – выпалила Надежда.

Она понятия не имела, какая там статья, но уж очень хотелось приструнить наглую тетку.

– Ничего не знаю! Ничего у тебя не брала! – заорала тетка, но в глазах ее блеснул страх.

– Думаете, главврач поверит? – усмехнулась Надежда. – Ладно, я ухожу.

Она бодрым шагом направилась к воротам. Все же поездка оказалась не совсем напрасной, кое-что ей удалось разузнать. Если, конечно, можно верить Карапузовой.

Добравшись до дома, она первым делом включила компьютер и набрала в поиске «частная клиника Воскресенского».

Через секунду появилась информация:

«Частная клиника имени профессора Воскресенского – это высокий уровень медицинской помощи и прекрасные условия пребывания. Если вы хотите обеспечить своему больному родственнику достойные условия и квалифицированный уход, клиника Воскресенского – это именно то, что вам нужно. Мы гарантируем вам деликатный подход и полную конфиденциальность. Наш персонал заботлив, внимателен и тактичен. В клинике Воскресенского ваш родственник будет чувствовать себя как дома!»

Здесь же Надежда нашла адрес и телефоны.

Карапузова ничего не перепутала: лечебница действительно располагалась на семнадцатой линии Васильевского острова.

Надежда Николаевна вышла из маршрутки и направилась к воротам.

Уже здесь, за оградой, было очевидно, что это заведение очень отличается от четвертой психиатрической больницы. Ограда была свежевыкрашена, над воротами виднелись камеры видеонаблюдения. Главное же, рядом с воротами имелась охраняемая автостоянка, на которой сейчас было десятка полтора вполне приличных машин – конечно, не «Бентли» и «Ягуары», но новенькие «Тойоты», «Опели» и «Ниссаны».

Как раз в этот момент на стоянку въехал бордовый «Фольксваген», из которого вышел высокий подтянутый мужчина в черном элегантном пальто и направился к воротам клиники. Когда он поравнялся с Надеждой, в кармане у него зазвонил мобильный телефон. Мужчина поднес его к уху и проговорил:

– Доктор Сергиенко. Да, я вас слушаю. Хорошо, введите пока полтора кубика. Нет, это только на второй день… Да-да, завтра утром я его осмотрю.

Он еще немного послушал, убрал телефон и вошел в калитку рядом с воротами.

У Надежды созрел план. Она выждала минуту и следом за врачом подошла к калитке.

Над ее головой раздалось негромкое гудение, и строгий механический голос спросил:

– Вы к кому?

– К доктору Сергиенко, – ответила она честным голосом. – Он мне лично назначил.

– Пожалуйста! – в камере что-то щелкнуло, и калитка перед Надеждой предупредительно открылась.

Она вошла на территорию клиники.

Здесь отличия от четвертой больницы были еще заметнее.

Впереди в центре просторного участка стоял красивый трехэтажный особняк дореволюционной постройки, нарядный, явно недавно отреставрированный. Территория клиники была уже аккуратно убрана, черная земля расчищена граблями от прошлогодних листьев. Кое-где прогуливались пациенты – бледные, отчужденные, они ловили первые лучи весеннего солнца. Кто-то был неестественно спокоен и отстранен от мира, кто-то, наоборот, лихорадочно, болезненно возбужден. Среди них тут и там можно было заметить плечистых санитаров и служащих клиники, которые внимательно, но не назойливо присматривали за своими подопечными.

Стараясь ни с кем не сталкиваться, Надежда Николаевна подошла к дверям особняка.

У самого порога на нее едва не натолкнулся высокий парень с выбритой наголо головой и низким лбом. Уставившись на посетительницу круглыми удивленными глазами, он нечленораздельно замычал, как будто пытался что-то сказать ей, о чем-то предупредить. Постепенно в его мычании прозвучало даже что-то осмысленное. Надежда расслышала что-то вроде «не ходи туда», но не была уверена, что он сказал именно это. Она отшатнулась от бритоголового, обошла его и проскользнула в дверь особняка, чувствуя спиной чужой напряженный взгляд.

Навстречу ей шли, о чем-то разговаривая, двое врачей. Один из них был тот самый доктор Сергиенко, вслед за которым она проникла в клинику. Надежда прижалась к стене, пропуская их. Впрочем, медики были заняты своим разговором и не обратили на нее никакого внимания.

– Может быть, попробовать шоковую терапию? – спросил Сергиенко своего спутника. – Она иногда дает хорошие результаты, особенно в сочетании с сильнодействующими транквилизаторами.

– Да ты что, – второй доктор замахал руками, – ты знаешь, чей он родственник? Тебе самому проведут такую шоковую терапию, что не обрадуешься!

Надежда медленно шла по коридору первого этажа. Она не знала, где искать Елену Северцеву, и боялась кого-то расспрашивать. В любую минуту ее могли разоблачить и выпроводить из клиники. Здешние порядки явно гораздо строже, чем в четвертой больнице, маленькой взяткой, увы, не отделаешься.

Из палаты, мимо которой она проходила, вышел представительный пожилой мужчина в белом халате и белоснежной шапочке на пышных седых волосах, за которым, как выводок цыплят за курицей, следовала группа врачей разного возраста.

– Вы видели, коллеги, какие впечатляющие результаты дает наша новая методика лечения диссоциативной шизофрении с применением психотропных средств нового поколения, снижающих дофаминовую активность. Особенно эффективна эта методика в сочетании с активной психотерапией и ролевыми играми. Выразительный результат, как мы убедились, дает игра в дочки-матери. В этой игре пациенты могут преодолеть свои глубоко укоренившиеся комплексы, в частности эдипов комплекс… – Профессор откашлялся и продолжил: – В следующей палате я хочу показать вам больного с необычным течением шизофреноподобного психоза. Пациент считает себя единой европейской валютой и очень боится понижения собственного курса по отношению к японской иене. Коллега, а вы откуда?

Надежда вздрогнула, поняв, что эти слова относятся к ней.

– Из Плескова, – ответила она машинально.

– Вот как? Так вы, наверное, из клиники профессора Дроздовского? Прекрасный специалист! Выдающийся психиатр! Вы мне потом обязательно расскажете о его успехах в лечении параноидальных и шизоидных состояний с помощью алтайского горлового пения. Жаль, что вы опоздали и не видели предыдущего пациента, это было очень интересно и познавательно… Алла Ефимовна, дайте, пожалуйста, коллеге из Плескова халат!

Из толпы врачей выдвинулась озабоченная женщина средних лет и чуть ли не силой надела на Надежду белый крахмальный халат. При этом она взволнованно зашептала:

– Олег Иванович обратил на вас внимание! Это такая честь! Никуда не уходите, когда лекция закончится!

– Да-да, конечно, – пробормотала Надежда, застегивая халат.

В нем она чувствовала себя гораздо увереннее.

Профессор вошел в следующую палату, его свита втянулась за ним. Надежда замешкалась на пороге и в последний момент скользнула в сторону и завернула за угол.

Здесь она столкнулась с молоденькой медсестрой в кокетливом голубом халатике.

Придав своему лицу строгое выражение, Надежда Николаевна обратилась к девушке:

– Сестра, где у нас находится пациентка Северцева? Олег Иванович хотел показать ее коллегам.

– Северцева? – медсестра на мгновение задумалась. – Она в двенадцатой палате, слева по коридору.

Надежда поблагодарила сестричку и прибавила шагу.

– Только у нее сейчас посетитель! – крикнула девушка ей вслед. – И вообще, вы же знаете, она не контактна…

Поравнявшись с дверью двенадцатой палаты, Надежда приоткрыла ее и заглянула внутрь.

В палате никого не было.

Она плотно закрыла дверь и медленно пошла вперед.

Вскоре коридор закончился и влился в просторный холл, заставленный крупными комнатными растениями в кадках. Здесь было несколько пациентов. Кто-то смотрел телевизор, кто-то просто сидел в кресле с отрешенным видом, кто-то прогуливался, жестикулируя или разговаривая сам с собой.

Тут в дальнем конце холла Надежда увидела Соню.

Девушка медленно катила перед собой инвалидное кресло, в котором сидела худая женщина средних лет. На лице ее, хранящем следы былой красоты, застыли пустота и безразличие ко всему, что ее окружало. А вот лицо самой Сони было озарено светом любви и заботы. Она нежным, трогательным жестом прикоснулась к волосам женщины в кресле, заботливо поправила светлую прядь.

Надежда спряталась за огромным фикусом, чтобы оттуда наблюдать за соседкой. Вдруг ее кто-то схватил за рукав.

Обернувшись, она увидела мужчину лет сорока с коротко стриженными, тронутыми сединой волосами.

– Доктор, у вас хорошее лицо, – проговорил он взволнованно. – Вы мне поможете. Я уверен, вы не работаете на них.

– Что? – испуганно переспросила Надежда, – На кого?

– На них! – с жаром повторил пациент. – Вы же видите: они повсюду! Они проникают в каждый дом под видом кактусов, фикусов, азалий… Вот этот фикус – тоже наверняка из них! – Мужчина оттащил Надежду от растения и с ненавистью взглянул на него. – Смотрите, как он внимательно слушает! Развесил свои листья… Теперь вы мне верите? Они повсюду!

– Верю, верю, – ответила Надежда, чтобы не раздражать собеседника. – Но чем я могу вам помочь?

– Вы должны помочь мне вырваться отсюда! – зашептал мужчина, оглядываясь по сторонам. – Я проникну на фабрику гербицидов, устрою там взрыв, гербициды распылятся по всему миру, и с их нашествием будет покончено!..

– Вы только не волнуйтесь, – проговорила Надежда, осторожно высвобождая руку.

– Как же мне не волноваться, когда я вижу, как они захватывают дом за домом, город за городом! Под видом комнатных растений нашу планету оккупируют кровожадные инопланетяне! Каждая вторая женщина работает на них! Моя жена своими руками принесла в дом целый ящик бегоний, а когда я облил захватчиков раствором гербицидов, отправила меня сюда, в сумасшедший дом!..

– Опять ты за свое, Фунтиков! – к мужчине подошла санитарка, взяла его за локоть и повела прочь. – Пора сделать укольчик, а то у тебя уже фикусы кровавые в глазах…

Надежда облегченно вздохнула и повернулась в ту сторону, где только что видела Соню с женщиной в инвалидном кресле, но тех уже и след простыл.

– Как неудачно, – пробормотала Надежда и двинулась обратно, в сторону двенадцатой палаты.

Ее путь лежал мимо двери с женским силуэтом.

Она уже миновала ее, как вдруг дверь приоткрылась, и сильные руки втащили Надежду в туалет.

Нужно вырываться, кричать… Но чья-то ладонь уже крепко зажала ей рот. Ничего не оставалось, как на время прекратить сопротивление.

– Что вы здесь делаете? – зашипел ей в ухо знакомый голос. – Что вы вынюхиваете? Что лезете в чужие дела? Что, своих вам не хватает?

Надежда снова безуспешно попыталась заговорить. Рука, зажимавшая ей рот, сдвинулась, хватка немного ослабла. Резко обернувшись, Надежда увидела перед собой Соню. Ее глаза пылали, лицо покрывали пятна лихорадочного румянца.

– Это ты… – пробормотала Надежда растерянно.

– Да, это я! – гневным шепотом отозвалась Соня. – А вот какого черта вы сюда притащились?

– Я хотела помочь… узнать… – бормотала Надежда.

– А вас об этом кто-нибудь просил? – прошипела девушка, буквально испепеляя Надежду взглядом. – Что вы всюду суетесь?! Из-за вас ее могут убить!..

– Кого? – тупо переспросила Надежда.

– Маму!

В это мгновение с глаз Надежды словно спала пелена, и она увидела всю картину при ярком свете истины. Или почти всю.

– Значит, они тебя шантажируют, угрожая расправиться с матерью. – Она не спрашивала, а скорее утверждала.

– Да-да! – злым шепотом выкрикнула Соня и тут же вздрогнула и прислушалась к шагам за дверью. – Зачем, зачем вы сюда пришли? Вас увидят, и все будет кончено! У него здесь свой человек!

Надежда вспомнила безумца, который только что приставал к ней в холле. Он тоже боялся каких-то их.

– Не сходи с ума, – проговорила она как можно спокойнее, – это заразно. Постарайся успокоиться и толково объяснить мне, что происходит и чего от тебя хотят.

Соня все еще тяжело дышала, глаза ее горели, она никак не могла взять себя в руки.

– Здесь нет никого, кроме нас! – резко проговорила Надежда. – Никто не прячется ни в раковине, ни в сливном бачке. Не сходи с ума! Если ты свихнешься, кто тогда поможет твоей матери?

То ли слова Надежды, то ли сама ее интонация подействовали на девушку. Она задышала ровнее, опустила руки и проговорила устало:

– Наверное, вы правы. Я действительно схожу с ума от беспокойства за маму. Да, у него есть здесь свой человек, но я не знаю, кто это. Думаю на каждого и от этого совершенно теряю рассудок. Давайте уйдем отсюда, уйдем в какое-нибудь другое место! Здесь даже воздух пропитан безумием.

– Ты права, – проговорила Надежда, оглядевшись. – Туалет в сумасшедшем доме, пусть даже в элитном сумасшедшем доме, не самое приятное место для разговора по душам. И потом, мне кажется, тебе не помешает большая чашка крепкого кофе. По-моему, ты едва на ногах держишься.

Через полчаса Надежда и Соня сидели в небольшом кафе на Среднем проспекте. Перед Соней стояла чашка двойного эспрессо. Себе Надежда взяла капучино с толстой шапкой сливок и серьезным волевым усилием отказалась от десерта тирамису. Соню же она буквально силой заставила взять горячий калорийный бутерброд с ветчиной и сыром, и судя по тому, как та набросилась на несчастный бутерброд, она не ела минимум со вчерашнего дня.

– Итак, что ты знаешь о человеке, который тебя шантажирует? – спросила Надежда, когда Соня наконец отставила пустую тарелку и сделала большой глоток кофе.

Прежде чем ответить, Соня втянула голову в плечи и оглянулась.

За стойкой барменша, высокая девушка с розовыми волосами, разговаривала по телефону.

Соня глянула на нее испуганно.

– Ты уже каждого куста пугаешься, – проворчала Надежда. – Это настоящая мания преследования! Никто не знал, что мы пойдем в это кафе. Возьми себя в руки!..

– Я постараюсь, – хрипло ответила Соня, – но я о том человеке ничего не знаю. Совершенно ничего.

– Так просто не может быть, ведь как-то ты с ним общаешься. Он же не человек-невидимка? Расскажи для начала, как и когда все началось.

И Соня рассказала, как неделю назад приехала навестить мать в загородную психиатрическую клинику и не нашла ее там. Как ее остановил в больничном коридоре совершенно незнакомый человек и объяснил, что мама переведена в частную лечебницу на Васильевском острове и что она, Соня, должна кое-что сделать, если хочет, чтобы мама осталась жива.

– У него в этой клинике есть свой человек! – прошептала Соня, перегнувшись через стол. – И если я что-нибудь сделаю не так или расскажу кому-то, ее убьют! – Она сжала руки и простонала: – А сейчас я все это рассказываю вам! Теперь мамина жизнь висит на волоске!

– Перестань, – резко оборвала ее Надежда. – Он нарочно тебя напугал, сказал, что у него есть глаза и уши. Это хитрый психологический ход: неизвестность всегда страшнее, чем известное зло. Теперь ты будешь думать на каждого, перестанешь спать, будешь вздрагивать от каждого звука, у тебя разовьется настоящая мания преследования. Вот ты уже на посторонних людей смотришь в ужасе! – она перехватила подозрительный взгляд, который Соня бросила на барменшу.

– Но что же мне делать? – простонала девушка. – Что делать?

– Думать. Думать и не психовать. Скажи, чего он от тебя хочет? Что ты должна для него сделать?

Соня молчала, не в силах ни на что решиться.

– Говори! – подтолкнула ее Надежда Николаевна. – Один ум хорошо, а два лучше. Хуже уже все равно не будет. Тем более что о музее я и так знаю.

– Вы правы, – вздохнула девушка, – хуже не будет…

И она рассказала, что сначала тот человек велел ей позвонить Анатолию Васильевичу Беневоленскому и сказать, что она его дочь. Затем он приказал договориться с Беневоленским о встрече и попросить, чтобы тот устроил ее на работу в музей.

– В какой-то странный музей, – добавила Соня.

– Музей чертей, – машинально проговорила Надежда Николаевна.

– Так вы и это знаете? – Соня удивленно взглянула на свою собеседницу.

– Это-то я знаю, – Надежда махнула рукой, – не знаю только, зачем ему этот музей. Вроде бы там нет ничего особенно ценного.

– А вот как раз это я вам могу сказать! – оживилась девушка и рассказала, как она узнала о картине Иеронима Босха, которую до революции приобрел на аукционе бывший хозяин особняка барон фон дер Везель.

– Так что ему нужна эта картина, – закончила она. – В последнюю встречу он велел мне ее несколько раз сфотографировать специальным аппаратом, замерить…

– Все ясно! – воскликнула Надежда. – Он хочет изготовить копию и заменить подлинник. А подлинник выкрасть из музея – твоими руками, разумеется.

– Я все сделаю, только бы он оставил маму в покое, – слабым, безвольным голосом проговорила Соня. – В конце концов, кому нужна эта картина? Да в этот музей вообще никто не ходит.

– Не спеши принимать решение! – прервала ее Надежда. – Ты думаешь, что, получив картину, он оставит вас с матерью в покое?

– По крайней мере, он так обещал…

– Вряд ли стоит верить его обещаниям. – Надежда внимательно взглянула на Соню. – Ведь ты теперь свидетель. Если обнаружат, что картину подменили…

– Я к тому времени уволюсь. Я же числюсь в музее под другим именем.

– Вот именно. Но вычислить тебя довольно легко, я же сумела. От матери ты никуда не денешься. Нажмут на Беневоленского: что за дочка, какая дочка, откуда она взялась? Ох, Соня, боюсь, тебя ожидает судьба твоей сестры!..

– Сестры? – удивленно переспросила Соня. – Какой сестры? У меня нет ни сестер, ни братьев.

– Была у тебя сестра, – вздохнула Надежда. – Ты только не волнуйся и слушай, разговор будет долгим.

Они разговаривали так долго, что барменша с розовыми волосами стала неодобрительно коситься.

– Я его ненавижу! – сказала наконец Соня.

– Кого, того типа, который тебя шантажирует? Понятное дело, – вздохнула Надежда.

– Да не его, то есть его тоже, – Соня говорила почти спокойно. – Но больше всего я ненавижу Беневоленского. Он испортил жизнь моей матери, своей жене, кстати, тоже, сделал меня и Веру сиротами – а сам прекрасно устроился!

– Согласна, все так. Но сейчас тебе нужно думать не об этом, – заметила Надежда, – а о том, как вывести мать из-под удара. А для этого нужно вычислить твоего неизвестного злодея. И я, кажется, знаю, как это сделать. Ты когда получаешь от него копию картины?

– Сегодня вечером, – Соня взглянула на часы.

– Тогда нужно спешить. Значит, завтра я иду в бухгалтерию клиники. Клиника частная, дорогая, пребывание пациентов стоит недешево. В бухгалтерии наверняка должен быть полный учет: на какой срок человек поступил, а самое главное, кто платит, со всеми паспортными данными и реквизитами. Это тебе не ларек на рынке, где денежки из рук в руки передают, здесь строгий учет и контроль. А ты завтра сделаешь вот что…

На этот раз Надежда уверенно подошла к воротам клиники.

– Вы к кому? – остановил ее голос из динамика.

– К Олегу Ивановичу, – ответила она, не раздумывая. – Я ассистент профессора Дроздовского из Плескова, Олег Иванович хотел со мной поговорить.

– Проходите, пожалуйста, – в механическом голосе прозвучало несомненное уважение.

Надежда вошла в открывшуюся перед ней калитку, быстро прошла по дорожке к нарядному особняку и поднялась на крыльцо. Навстречу ей шагнула молодая женщина в голубом халате.

– Это вы из Плескова? Куда же вы вчера ушли? Олег Иванович хотел с вами поговорить о перспективных методиках лечения параноидальных и шизоидных состояний.

– Да-да, и о роли алтайского горлового пения, – добавила Надежда, вспомнив вчерашний разговор. – Видите ли, мне позвонили из Плескова, понадобилась срочная консультация, поэтому я была вынуждена уйти. Но сегодня я готова побеседовать с профессором.

– Только вам придется подождать: Олег Иванович сейчас осматривает нового больного. Там очень сложный случай: пациент считает себя наследным принцем африканской страны, которого младший брат лишил престола…

Надежда вспомнила африканского студента, который заглядывал в деканат, когда она разговаривала с Натальей Филаретовной, и подумала, что случай действительно очень сложный и профессор вряд ли скоро освободится.

– Ничего, – кивнула она, – я подожду.

– Можете пройти в зимний сад, – предложила сотрудница клиники. – Это прямо по коридору.

Надежда пошла в указанном направлении, однако, как только ассистентка Олега Ивановича скрылась из вида, свернула в административное крыло здания.

Достав из сумки белый халат, она надела его и почувствовала себя более уверенно.

Надежда Николаевна миновала несколько кабинетов и наконец увидела дверь с табличкой «Главный бухгалтер Сверчок Антонина Никодимовна». На часах было двадцать пять минут двенадцатого, до условленного времени оставалось пять минут. Она глубоко вдохнула, придала лицу деловое выражение и толкнула дверь.

В просторной комнате за компьютером сидела женщина средних лет. Это была плотная, приземистая крашеная блондинка со следами постоянного недосыпания на лице.

– Вы ко мне? – спросила она.

– Разумеется. – Надежда подошла к столу и быстро и невнятно заговорила: – Я хотела уточнить насчет пациента Фунтикова. Насчет пациента Фунтикова, у которого мания преследования комнатными растениями. Можем мы с ним провести курс групповой терапии или не можем? Если у него мания преследования, ему очень нужен этот курс, так можем мы его провести или все-таки не можем? Поскольку у него мания преследования, ему было бы очень полезно провести…

– Вы все-таки не ко мне, – с заметным облегчением произнесла хозяйка кабинета. – Это бухгалтерия, а у вас вопрос по медицинской части. Вам, наверное, к Олегу Ивановичу.

– Нет, я все-таки к вам! – возразила Надежда. – Лечение пациента Фунтикова оплачивает его супруга, поэтому мне нужно у вас уточнить, можем мы провести с ним групповую терапию или нам для этого требуется дополнительное разрешение. Как раз Олег Иванович велел мне у вас уточнить. Он мне так и сказал: «Спросите Антонину Никодимовну». Ведь вы Антонина Никодимовна?

– Да, я Антонина Никодимовна, но я не понимаю…

Надежда скосила глаза на часы. Стрелка подошла к половине двенадцатого. И в эту самую секунду на столе главбуха зазвонил телефон.

Надежда облегченно вздохнула: Соня вовремя приступила к осуществлению своей части плана.

Антонина Никодимовна сняла трубку и строго проговорила:

– Бухгалтерия!

Из трубки донесся торопливый взволнованный голос. Слов Надежда разобрать не могла, но Соню, конечно, узнала.

– Да, – проговорила бухгалтер, выслушав вопрос, – у нас очень хорошие условия, но по этому поводу вам следует позвонить дежурному администратору. А насчет оплаты можно со мной. Точные расценки? С учетом НДС? Пожалуйста, я вам могу сообщить… Какие еще льготы? У нас частная клиника! У нас нет никаких льгот! На основании постановления ноль сорок два дробь четырнадцать? Что еще за постановление? Одну минуточку!..

С телефонной трубкой в руке она встала из-за стола и подошла к стеллажу, на котором стояли папки с документами. Достав со стеллажа одну из папок, она раскрыла ее и проговорила в трубку:

– Не знаю, нет здесь такого постановления! Да что вы такое говорите? Я главный бухгалтер с большим стажем! Какую проверку? Какую комиссию? При чем здесь прокуратура?

Лицо ее побагровело, и она снова принялась листать бумаги.

Надежда скользнула к ее столу и склонилась над компьютером. Покосившись на бухгалтершу, она навела курсор на документ под названием «Список пациентов». Через секунду на экране выстроился длинный перечень фамилий. Надежда нашла Северцеву, подвела к строке курсор и щелкнула кнопкой.

Перед ней появилась компьютерная страничка с личными данными Сониной матери.

Возраст. Диагноз. Дата поступления в клинику.

Надежда искала источник финансирования, она хотела узнать, кто оплачивает лечение Елены. Но как раз эта позиция была закрыта паролем. Надежда оглядела стол бухгалтерши.

Слева от компьютера стояла рамочка с фотографией очаровательного светло-рыжего кокер-спаниеля, который среди цветов гонялся за бабочкой. Подпись под снимком гласила:

«Гарик на даче».

По своему не слишком богатому опыту взаимодействия с компьютерами Надежда знала, что пароли постоянно забываются. Поэтому обычные пользователи выбирают в качестве пароля слова легко запоминающиеся, чаще всего имена любимых собак и кошек. Сама она всегда и всюду использовала пароль «Бейсик».

Надежда набрала на клавиатуре «Гарик» и нажала ввод.

Перед ней появилось сообщение: «Пароль принят».

Экран мигнул, и Надежда увидела следующую строку:

«Пребывание в клинике оплачено С. А. Танаевым».

Адрес щедрого господина Танаева не был указан, зато был номер его банковского счета. Надежда покосилась на Антонину Никодимовну и торопливо записала реквизиты таинственного Танаева, пусть пока и совершенно не представляла, что с ними делать. Она уже хотела вернуться на прежнюю страницу, как вдруг прочла в нижней части экрана:

«Пребывание оплачено по…»

Дата стояла завтрашняя.

Надежда замерла.

Что же это значит? Что Сонина мать находится в клинике последний день. Завтра ее переведут обратно в государственную больницу? Или…

– Что это вы здесь делаете? – прогремел у нее над ухом возмущенный голос бухгалтерши.

Надежда вернулась на прежнюю страницу и только после этого обернулась и проговорила:

– Вы были заняты, а мне очень срочно нужно было посмотреть, оплачена ли групповая терапия для пациента Фунтикова.

– Кто вам позволил копаться в моем компьютере? – негодовала Антонина.

– Все равно я там ничего не нашла! – отрезала Надежда, отступая к двери. – У вас в компьютере полный беспорядок! Не понимаю, как вы можете заниматься бухгалтерским учетом! У вас наверняка и в бухгалтерии бог знает что творится!

Главбух от такой наглости просто онемела. Она побагровела, потом стала фиолетовой, как небо перед грозой, и только было собралась достойно ответить Надежде, как та уже вылетела в коридор и захлопнула за собой дверь.

Сегодня Соня пришла на работу раньше, чем обычно, но Луций Ферапонтович уже был на месте. Как обычно, он реставрировал какой-то экспонат в ожидании посетителей.

Старик поздоровался с девушкой, вежливо справился о ее здоровье.

Показалось ей или он действительно как-то странно на нее взглянул?

Она спрятала в ящик своего стола большую сумку, с которой пришла сегодня в музей.

Соня прошла по залам и как бы невзначай остановилась перед картиной, которую ей совсем скоро предстояло подменить.

Она рассчитывала сделать это с утра, пока в музее никого не было, но старый экскурсовод, как назло, притащился ни свет ни заря.

Правду говорят, что в старости люди совсем мало спят.

Соня спиной почувствовала чей-то взгляд и резко обернулась.

За спиной никого не было, только старинная гравюра с изображением графа Калиостро. Старый мошенник, казалось, пристально наблюдал за девушкой. В темном углу Соня уловила какое-то движение, и на середину комнаты мягким прыжком вылетел кот Бегемот.

– Фу, напугал как! – она зябко передернула плечами.

Начинает уже мерещиться всякая ерунда! Нужно взять себя в руки и успокоиться. Ведь от ее сегодняшних действий зависит мамина жизнь…

Она снова взглянула на картину.

Ей нужно улучить момент, когда в зале никого не будет, снять картину со стены, вынуть из рамы и заменить на копию, которая лежит в сумке.

Потом еще нужно будет пронести картину мимо охранника. Но пока об этом лучше не думать. Проблемы стоит решать по мере их поступления.

– Вера Анатольевна! – раздался вдруг у нее за спиной голос.

Она вздрогнула и обернулась. Никак она не могла привыкнуть к чужому имени, с трудом заставляла себя отзываться на него. И старик как чувствовал, что ей не нравится это имя, обычно он звал ее деточкой. Но не сегодня.

На пороге комнаты стоял Луций Ферапонтович. Он смотрел на нее все с тем же странным выражением. Неужели старик что-то подозревает? Да нет, этого не может быть! Не читает же он ее мысли.

И еще… еще ей вдруг показалось, что он похож на графа Калиостро со старинной гравюры. Конечно, он значительно старше графа на портрете, но сходство просто удивительное. Особенно сейчас, когда он выглядывает из полутемного дверного проема с этим странным выражением на лице.

Какие глупые мысли приходят ей в голову! В этом виновата слишком таинственная обстановка музея, здесь все действует Соне на нервы.

– Вы меня напугали, – проговорила Соня вполголоса.

– Ах, извините… Вера Анатольевна, я хотел вас кое о чем попросить. Не в службу, а в дружбу: принесите мне из запасников карты таро, генуэзскую колоду.

– А где они там лежат? Я еще не ориентируюсь в запасниках музея.

– Ах да, мне непременно нужно вам все показать. Но как раз эти карты найти очень просто. Вы зайдете в большую кладовую в конце коридора, пройдете в дальний правый угол. Там будет небольшая дверь. Откройте ее вот этим ключом, – старик протянул девушке массивный старинный ключ с кованой бородкой. – За этой дверью еще одна небольшая кладовая, в ней стоит старинный шкаф красного дерева. Карты в этом шкафу, на верхней полке.

– Хорошо, я сейчас принесу. – Девушка удивленно взглянула на то место, где только что стоял Луций Ферапонтович, но того и след простыл. Сейчас она была в зале совершенно одна. Может, ей померещился этот разговор? Да нет, вот же ключ у нее в руке, вполне реальный, немного потемневший от времени…

Соня вышла из зала, прошла по полутемному коридору и вошла в просторную музейную кладовую. Здесь она уже была два или три раза вместе с Луцием Ферапонтовичем. Нашарив на стене выключатель, она включила свет.

Тусклый пыльный плафон под потолком озарил кладовую желтоватым нездоровым светом. Здесь были сложены диковины и редкости, не попавшие в основную экспозицию по причине плохого состояния или потому, что показались Луцию недостаточно интересными. На деревянных полках хранились старинные маскарадные костюмы чертей и демонов, поеденная молью меховая шапка якутского шамана с козлиными рогами, высокий черный колпак с прорезями для глаз, в котором вели на костер приговоренную к сожжению ведьму. И еще много чего.

Соня прошла в дальний правый угол и действительно увидела там неприметную дверку. Старинный ключ вошел в замочную скважину, легко повернулся. Девушка открыла дверь и проскользнула внутрь, для чего ей пришлось немного пригнуться.

За дверью была еще одна комната, значительно меньше первой, с низким сводчатым потолком. Соня пошарила рукой по стене и наткнулась на выключатель. Под потолком загорелась голая лампочка на скрученном черном проводе. От нее стало ненамного светлее, но Соня разглядела прямо перед собой старинный шкаф с резными дверцами, а рядом с ним безносый ухмыляющийся скелет, как в школьном кабинете анатомии. По другую сторону от шкафа на стене висела старинная географическая карта. Очертания государств на ней были незнакомыми, но Соня прочла латинские названия: Великая Литвания, Малая Литвания, Московия, Великая Татария…

Опасливо покосившись на скелет, девушка открыла шкаф.

На полках были аккуратно разложены мелкие экспонаты: шкатулки и табакерки, карнавальные маски, вышитые платки и кошельки – все с искусными изображениями чертей и демонов, черных кошек и ворон. Здесь же хранились кинжалы и стилеты с узкими трехгранными лезвиями. Среди этих артефактов Соня быстро нашла деревянный ящичек с картами таро, за которым послал ее Луций Ферапонтович.

Достав ящичек, она закрыла шкаф и хотела уже покинуть кладовку, но взгляд ее невольно вернулся к старинной карте.

Нижний край карты чуть заметно колыхнулся, как будто стараясь привлечь ее внимание. Так колышутся шторы и занавески, тронутые сквозняком. Или снова Бегемот куролесит?

Что за черт? Здесь, в этой кладовке, не может быть сквозняков! Если только…

Соня опасливо оглянулась на скелет, словно просила у него совета. Безносая физиономия нагло ухмылялась: какие, мол, тебе еще нужны подсказки? Думай собственной головой!

Соня протянула руку, подняла край карты…

Под ней было маленькое окошко.

Покосившись на единственного свидетеля – ухмыляющийся скелет, – она сняла карту со стены и разглядела окно. Запыленное стекло не мыли, должно быть, не одно десятилетие, наверняка еще с тех пор, как в особняке хозяйничали романтические революционные моряки. Свет, однако, оно кое-как пропускало. Соня выглянула в окошко и с трудом разглядела тротуар и стену дома напротив. Мимо прошли мужские ноги в мягких коричневых мокасинах, потом женские ножки в сапожках на высоком каблуке…

Прижавшись к окну лицом, Соня узнала переулок позади особняка. Ее сердце взволнованно забилось. Оглянувшись на дверь, она дернула ржавый шпингалет, и он, как ни странно, поддался. Окно можно было открыть. На нем не было решетки. Итак, ее сегодняшняя задача значительно упрощалась. Ей не придется выносить картину из музея, достаточно будет заменить ее на копию и принести сюда, а потом договориться с тем человеком, чтобы он снаружи подошел к подвальному окну и принял у нее картину.

Ее работа будет выполнена, и мама спасена.

Как раз в этом Соня не была уверена, но предпочитала до поры не давать волю сомнениям. И хоть Надежда Николаевна пыталась ее вчера переубедить, она все же решила не рисковать. Черт, забыла совсем, что ей нужно позвонить! На часах было без трех половина двенадцатого, и Соня торопливо набрала номер бухгалтерии.

После разговора она задвинула шпингалет, повесила карту на прежнее место. Прежде чем выйти из кладовки, она внимательно огляделась.

Все здесь было как прежде, только скелет, казалось, ухмылялся по-новому – как ее подельник.

– Смотри у меня! – пригрозила ему Соня и покинула кладовку.

На ее пороге она на мгновение задержалась.

В ее плане было одно слабое место: ключ.

Его нужно отдать Луцию Ферапонтовичу.

Соня мгновение поколебалась и оставила дверь кладовки незапертой. В случае чего она скажет старику, что просто забыла ее запереть.

Она нашла Луция в его рабочем кабинете, отдала ему коробку с картами таро. Немного помедлила и положила на стол перед ним старинный ключ. Старик посмотрел на нее с прежним странным выражением. Или это ей только показалось?

Соня вернулась в зал, где висела картина, и задумалась.

Почему именно сегодня Луций послал ее в ту кладовку, где она обнаружила окно? Неужели он догадывается о ее планах и хочет помочь их осуществить? Да нет, не может быть, это бред. Полная бессмыслица!

Ладно, об этом она подумает на досуге. Сейчас перед ней более насущная задача – подменить картину, а для этого нужно дождаться, когда все уйдут из музея…

Вдруг так же беззвучно, как прошлый раз, на пороге зала возник старый экскурсовод.

– Вера Анатольевна, – проговорил он озабоченно, – мне нужно отлучиться на час-другой, понадобились кое-какие инструменты для реставрации. Вы останетесь в музее одна.

– Как одна? – удивилась девушка. – А Марфа Матвеевна?

– Марфа Матвеевна ушла, у нее заболела племянница.

Старик исчез так же незаметно, как появился.

Соня стояла в растерянности посреди зала.

Все складывалось как нельзя лучше – и это вызывало у нее смутное беспокойство. Луций как будто специально подыгрывает ей, создает условия для подмены картины.

Сначала показал комнату с окошком, через которое она сможет передать картину, потом оставляет ее здесь одну, чтобы ей никто не помешал…

Это было странно, это было подозрительно. Да и в глубине души Соне вовсе не хотелось исполнять волю того человека. Она ведь так надеялась, что ей что-нибудь помешает, что она не сумеет подменить картину по независящим от нее обстоятельствам!

Теперь такой надежды не оставалось.

Она должна довести дело до конца, ведь в ее руках мамина жизнь.

Соня обошла помещения музея, убедилась, что осталась одна, и вернулась в зал, где висела злополучная картина.

Подойдя к ней, она невольно застыла, в очередной раз восхитившись фантазией художника.

Все эти порождения тьмы, все эти чудовища и жуткие монстры, казалось, смотрели на нее с жадным и злобным любопытством и ждали, что она будет делать.

Соня протянула руки, сняла картину со стены, поскорее повернула ее к себе изнанкой, чтобы не видеть этих чудовищ, не быть свидетелем их адских мучений.

Ей снова показалось, что она чувствует спиной чей-то пристальный взгляд.

Соня резко обернулась.

В первое мгновение она была уверена, что на нее пристально и насмешливо смотрит Луций Ферапонтович. На какую-то долю секунды она вообразила, что старик заманил ее в ловушку и теперь вернулся, чтобы поймать с поличным и наказать ее за предательство.

Но уже в следующую секунду девушка поняла, что на нее смотрит не живой человек, а портрет графа Калиостро.

Она перевела дыхание, повернулась спиной к портрету, положила картину лицевой стороной на свободный стол, взяла заранее приготовленную отвертку и отогнула гвоздики, которые крепили подрамник с картиной к раме.

Вынув картину из рамы, Соня спрятала ее в холщовый мешок, а на освободившееся место вставила копию, которую накануне получила от того человека. Странно, но она ничуть не удивилась тому, как тщательно он подготовил эту копию. Дерево подрамника казалось таким же старым, как на настоящей картине, холст был выцветшим и потемневшим от времени, как будто ему исполнилось пятьсот лет, как оригиналу.

Соня загнула гвоздики, как прежде, закрепила подрамник с подделкой в раме и повесила картину на прежнее место.

После этого она отступила на шаг.

С виду все было как прежде, копия казалась не отличимой от оригинала. Картина излучала прежнее ощущение ужаса и страдания.

И в этот самый момент ее мобильный телефон зазвонил.

Еще не услышав голос, даже не взглянув на дисплей, Соня поняла, что ей звонит тот человек. Она поднесла телефон к уху и услышала знакомый голос.

– Вы не забыли, что сегодня должны сделать для меня? – проговорил он сухо, без всяких эмоций.

– Я все сделала, – ответила Соня, – картина у меня.

– Очень хорошо, – сухой голос по-прежнему не выражал никаких эмоций, в нем не было даже удовлетворения. – Вы передадите мне картину как условились.

– Нет, – перебила его девушка. – Выносить ее через главный вход слишком опасно.

– Как-нибудь разберетесь! Иначе – вы помните, что может случиться с вашей матерью.

– Я все помню. Но я нашла более удобный и безопасный способ. Вы подойдете к задней стороне института и найдете подвальное окно. Я подам из него знак, чтобы вы не ошиблись, а потом передам через окно картину.

– Хорошо, – проговорил мужчина после недолгого раздумья. – Только за картиной прибуду не я сам. За ней придут мои люди. Когда?

– Как можно скорее! – решительно сказала Соня. – Пока в музее никого нет.

– Через час.

Она хотела еще что-то сказать, но из трубки уже доносились сигналы отбоя. Тогда Соня спрятала мобильник, завернула картину в заранее приготовленный холст и отнесла в кладовку к тому самому окну. Перед тем как уйти, она еще раз проверила шпингалет и убедилась, что окно открывается.

Едва она успела вернуться в главный зал музея, как там появился Луций Ферапонтович. Он взглянул на девушку тем же странным взглядом, потом пристально посмотрел на картину.

Сердце в груди у Сони тревожно забилось. Неужели он заметил подмену?

– За время моего отсутствия никто не приходил? – спросил старик рассеянно.

– Нет, никого не было.

– Можете пойти перекусить, я здесь побуду.

– Нет, у меня есть еще кое-какие дела. И вообще, я сегодня на диете, – соврала Соня.

– Вот как? – Луций Ферапонтович снова взглянул на нее с тем же странным выражением и ушел в свой кабинет.

А Соня отправилась к кассе, которая сегодня пустовала по причине болезни племянницы Марфы Матвеевны. Племянница слегла с температурой и прекрасно справилась бы без тетки, если бы не двое близнецов двух с половиной лет. Эти, разумеется, не давали матери прилечь ни на минуту, так что Марфа Матвеевна позвонила, что застрянет у хворающей племянницы на целый день, а может, и завтра не придет.

На кассе был телефон, и Соня набрала номер Надежды Николаевны. Она боялась вести разговоры по своему мобильному: вдруг ее вездесущий наниматель сможет их подслушать? И хотя Надежда от этой мысли отмахивалась, именно она и посоветовала воспользоваться телефоном на кассе.

– Договорились на полвторого, – еле слышно проговорила Соня в трубку.

– Вас поняла, – четко ответила Надежда. – Начинайте операцию, все остальное беру на себя!

Поскольку находилась она в это время в клинике якобы в ожидании главврача Олега Ивановича, никто из окружающих не удивился, услышав ее слова. Мало ли о какой операции идет речь, кругом одни доктора…

Затем Надежда стала рыться в своей сумке и в самом дальнем кармашке нашла клочок бумаги с телефоном сотрудника полиции, который ведет дело о наезде на Вадима Напольного. Телефон этот она записала в свое время совершенно машинально и спрятала потом в сумку, чтобы муж не нашел и не стал спрашивать, к чему ей номер какого-то полицейского и что может его жену с этим полицейским связывать. Как уже говорилось, муж Надежды очень не одобрял ее увлечения всевозможными криминальными загадками.

Чтобы не пользоваться мобильником, а то шустрые менты вычислят ее в момент, Надежда попросилась позвонить у девушки за стойкой при входе. Та протянула ей переносной телефон.

Этот разговор Надежда провела полушепотом. Она произнесла в трубку несколько фраз и на последующие вопросы отвечать не стала, просто отключилась.

Капитан полиции Русаков положил телефонную трубку и повернулся к своему коллеге Белякову.

– Женщина звонила, – проговорил он голосом человека, который только что закончил разгружать вагон муки и увидел, что его ждет еще один, точно такой же, только мука на этот раз не пшеничная, а ржаная.

– Молодая? – меланхолично осведомился Беляков.

– Вряд ли, – машинально же ответил Русаков и продолжил уже более осмысленно: – Да при чем здесь это? Молодая, старая… Говорит, что знает, кто сбил того человека на Постышева. И еще, что эти же люди сегодня совершат кражу в районе Почтамта, в Чертогонском переулке. Надо ехать. Есть возможность взять их с поличным.

Наезд со смертельным исходом на улице Постышева тяжелым камнем висел на шее у Русакова и Белякова. Даже не камнем, а мельничным жерновом. Как назло, при том наезде присутствовал корреспондент крупной городской газеты, и в тот же день в газете появилась статья под хлестким заголовком «Куда смотрит полиция», а непосредственный начальник доблестных капитанов взял это дело под свой персональный контроль. И дал им на расследование одну неделю.

– Это уже третий звонок за два дня, – напомнил коллеге Беляков. – Вчера мы с тобой рванули по звонку, еще и группу захвата по тревоге подняли. Помнишь, чем все закончилось?

Русаков очень хорошо помнил. Они подкараулили подозреваемого возле подъезда, группа захвата произвела задержание по всем правилам, как говорится, без шума и пыли. Но когда задержанного доставили в отделение, выяснилось, что у него стопроцентное алиби: в момент совершения наезда он находился в служебной командировке в стране с красивым названием Кот д’Ивуар. Сигнал в полицию поступил от его соседки, которая была на него зла из-за кота. Этот своенравный кот, видите ли, регулярно проникал на балкон соседки и объедал у нее традесканцию и цветок с длинными перистыми листьями, называемый в народе «тещин язык».

– Что, еще раз хочешь перед ребятами из группы захвата дураком выглядеть? – спросил Беляков.

– Неа, – вздохнул Русаков, почесав в затылке, – очень не хочу. Но ехать все равно надо. Других реальных зацепок у нас нет, а шеф не отстанет, ты же его знаешь.

– Ты хоть пробей этот звонок, – посоветовал Беляков напарнику.

– Да ребята из технической службы сейчас каждый звонок на наш номер пробивают.

– Каждый? – Беляков изменился в лице. – А мне же сюда Ленка звонила!.. Вот, блин, еще настучат жене! У нее в техотделе приятельница, Люся Спиридонова!

– Думать надо, – мстительно проговорил Русаков. – Зачем ты ей этот номер дал? Звонила бы на мобильный.

– Ага, все звонки на мой мобильный жена проверяет. Обложила, понимаешь…

Разговор грозил затянуться и уйти в сторону, но Русаков прервал его волевым усилием:

– Как хочешь, а ехать надо. Можем на этот раз не вызывать группу захвата. Если это ложный вызов – меньше позора, а если не ложный… как-нибудь сами справимся.

– Может, хоть звонка из техотдела дождемся? – тоскливо проговорил Беляков.

– Некогда! – отрезал напарник. – На мобильный мне позвонят.

Через полчаса они сидели в машине, припаркованной неподалеку от бывшего особняка барона фон дер Везеля, и внимательно следили за переулком.

– Зря только время тратим, – уныло протянул Беляков, доставая из кармана пакетик с орешками. – Пустой номер! Сколько мы здесь еще проторчим? У нас там, может, разгул преступности, а мы время впустую тратим…

– Дай орешков, – попросил напарник.

Капитаны дружно захрустели, и в это время в кармане у Русакова зазвонил мобильный.

– У тебя звонит, – сообщил Беляков, – послушай.

– А то я не слышу! – огрызнулся Русаков. Он расстроился: хотел ведь поставить телефон на вибровызов, чтобы звонок не выдал их с напарником в самый ответственный момент. Он прожевал последний орешек, поднес трубку к уху, внимательно выслушал сообщение и повернулся к Белякову:

– Из техотдела звонили.

– И? – поторопил его Беляков, которому крайне не понравилось выражение лица напарника.

– Тот звонок был из частной психоневрологической клиники.

– Откуда? – переспросил Беляков.

– Из частной клиники.

– Нет, ты там еще одно слово говорил, – напомнил напарник. – Из какой клиники?

– Психоневрологической, – нехотя повторил Русаков.

– Ага, – злорадно выдохнул Беляков, – проще говоря, из сумасшедшего дома!

– Не совсем. Частная клиника – немного другое дело…

– Из частного сумасшедшего дома, – голос Белякова был полон сарказма. – И по звонку из сумасшедшего дома ты вытащил меня с рабочего места, и мы здесь сидим, как два идиота, которым самое место в том же сумасшедшем доме.

– Погоди! – оборвал его Русаков. – Волдырь!

– Только учти, – продолжал злорадствовать Беляков, – частный нам не светит! У нас на него средств не хватит. Нас с тобой в случае чего засадят в самую захудалую психушку.

– Да погоди ты, – зашипел на коллегу капитан Русаков. – Говорю тебе: Волдырь!

– Что? – Беляков удивленно уставился на напарника. – Какой еще волдырь?

– Гришка Волдырь, – прошипел Русаков, пригибаясь, – рецидивист. Тот, что у нас второй год в розыске!

– Гришка Волдырь?! – Беляков проследил за взглядом Русакова и тоже пригнулся. – Точно! Мать честная, он! И с ним еще какая-то морда уголовная!

Действительно, по переулку, воровато оглядываясь, двигались двое очень подозрительных типов. Один из них бережно нес какой-то предмет, завернутый в холстину.

– Группу захвата вызывать поздно, – тоскливо проговорил Русаков.

– Поздно, – согласился напарник.

– Придется самим брать.

Русаков достал из бардачка табельное оружие, снял его с предохранителя и выскользнул из машины. Беляков, чувствуя себя немного не в своей тарелке, последовал за ним.

Двое уголовников шли перед ними, вполголоса переговариваясь.

– Начинаем на счет «три», – прошептал Русаков, прибавляя шагу. – Я беру Волдыря, ты – второго.

Беляков кивнул.

– Раз, два…

Капитан не успел сказать «три», потому что из-за угла выехала на полном ходу черная машина и пронеслась мимо подозрительной парочки. Из окна автомобиля высунулась рука в перчатке и выхватила из рук Волдыря загадочный прямоугольный предмет.

– Эй, это что… – начал было он, но закончить фразу ему не удалось.

– Три! – выкрикнул у него за спиной капитан Русаков.

Вслед за этим два капитана бросились вперед с табельным оружием в руках.

– Руки вверх! Не двигаться! – выкрикнул Русаков.

– Не двигаться! Руки вверх! – поддержал его напарник. Порядок слов был другой, но смысл от этого не менялся, как не меняется сумма от перемены мест слагаемых.

– Вот те хрен! – отозвался Волдырь и кинулся к стоявшей у тротуара машине. Он успел втиснуться на водительское сиденье и повернуть ключ зажигания, однако машина не завелась. В следующую секунду рядом с ним оказался капитан Русаков с пистолетом в руке.

– Я же сказал не двигаться, – проговорил он, защелкивая на запястьях Волдыря наручники.

Второго уголовника уже скрутил проворный Беляков.

Еще через час начальник отделения вошел в комнату для допросов.

– Как там, дают показания? – осведомился он, благожелательно взглянув на своих подчиненных.

– Дадут, товарищ подполковник! – отчеканил Русаков. – Куда денутся? Машина, на которой они приехали, числится в угоне, на Волдыря материалов выше крыши. Между прочим, есть улики, указывающие, что ограбление депутата Курносова – тоже их работа. А в том наезде они сознаются, никуда не денутся! Даже если не сознаются – технический отдел поработает с машиной… Та машина все еще у нас, наверняка следы какие-то остались.

– А что там с их сообщником? – поинтересовался начальник. – Вы говорили, там еще кто-то был.

– С сообщником хуже, – вздохнул Русаков. – Номер машины был замазан грязью, лицо водителя мы не разглядели. Если только они его назовут… – капитан кивнул на криминальную парочку, но в голосе его не было энтузиазма.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Волдырь? – сурово осведомился подполковник.

– Хочу, – вздохнул уголовник. – Вот все говорят, мол, немецкие машины хорошие, а по мне – барахло! В самый нужный момент не завелась! «Жигуль», и тот лучше!

В то же самое время с Выборгского шоссе неподалеку от поселка Сертолово свернула на пустынный проселок черная машина с заляпанными грязью номерами. Проехав около трех километров, машина остановилась и несколько раз мигнула фарами. Немедленно из-за поворота появился золотистый «Ягуар» и остановился в нескольких метрах от черной машины. Наступила гулкая, звенящая тишина.

Наконец дверца черной машины открылась, из нее вышел худощавый бесцветный мужчина в темном плаще. Увидишь такого на улице – через минуту не вспомнишь. В руках он держал прямоугольный предмет, завернутый в чистый холст.

Неприметный мужчина подошел к задней дверце «Ягуара». Дверца открылась перед ним, и он занял место рядом с пассажиром, представительным пожилым мужчиной в старомодном черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы.

– Здравствуйте, господин магистр! – почтительно приветствовал неприметный пассажира «Ягуара». – Как видите, я выполнил свое обещание. Теперь настала ваша очередь. Надеюсь, вы привезли с собой деньги?

– Это действительно Босх? – сухо осведомился тот, кого назвали магистром.

– Без сомнения, – неприметный мужчина развернул холст и продемонстрировал картину собеседнику.

Кошмарные создания, порождения тьмы и ужаса, теснились на небольшом холсте. Бородатый карлик на трех ногах, громадное насекомое с львиной пастью, жуткий бесформенный пузырь, клубок извивающихся червей с единственным кровавым глазом…

– Вы видите, что это та самая картина, которую вы мне заказывали, – почтительно проговорил неприметный мужчина, выдержав приличную паузу.

– Здесь слишком темно, – проговорил магистр и, открыв дверцу со своей стороны, выбрался из машины на дорогу.

Светило яркое весеннее солнце. При таком освещении картина казалась еще более мрачной и нереальной.

Магистр пристально разглядывал ее, и на его глазах с картиной начало происходить что-то непонятное.

Под действием яркого солнечного света краски начали выцветать, бледнеть и таять. Кошмарные чудовища словно растворялись в золотистой солнечной дымке, как будто они не выдержали этого света, как и положено порождениям тьмы.

– Взгляни-ка на это, – сухо и неприязненно проговорил магистр.

Неприметный человек посмотрел через его плечо на картину, и его лицо растерянно вытянулось.

Адские чудовища одно за другим исчезли с поверхности холста, мрачные краски растаяли, и под ними проступила совсем другая картина. Это была репродукция известного полотна Шишкина «Утро в сосновом лесу», с детства знакомого каждому по конфетным фантикам и бесчисленным копиям в кабинетах директоров детских садов и школьных завучей. Особенно хорошо были выписаны медведи на переднем плане.

– Ты что, пошутить со мной решил? – проговорил магистр звенящим, напряженным голосом. – Ты со мной в игры играешь? Фокусы мне показываешь? Имей в виду: шутить со мной не рекомендуется, для здоровья вредно.

– Разве я посмел бы шутить с вами? – почтительно ответил неприметный. – Я сам не понимаю… не понимаю, как это могло случиться!

– Боюсь, ты не только этого не понимаешь. Ты не понимаешь, насколько все это серьезно! Я поверил тебе, отложил важные дела…

– Господин магистр, – неприметный повысил голос, – я клянусь, что все исправлю… я все сделаю… я знаю, что нужно делать! Вы можете во мне не сомневаться!

Он бросился к своей машине, резко сорвался с места, развернулся на проселке и помчался к городу. Выезжая на Выборгское шоссе, левой рукой он вытащил из кармана мобильный телефон, набрал номер и проскрипел:

– Команда «А»! Выполняй!

Убрав телефон обратно в карман, он выжал газ и помчался к городу.

На проселочной дороге представительный пожилой мужчина взглянул на дорогой швейцарский хронометр.

– Костя, – обратился он к своему водителю, – уже три ноль десять. Почему я ничего не слышу?

– Извините, господин магистр, – почтительно ответил шофер. – Мои на минуту отстают.

– Купи новые. Я тебе достаточно плачу, чтобы у тебя были точные часы.

В это мгновение со стороны шоссе до них донесся приглушенный грохот.

– Поехали! – приказал Магистр.

На подъезде к городу черная машина, мчавшаяся с явным превышением скорости, вдруг подпрыгнула, как разыгравшийся жеребенок, вспыхнула багровым пламенем и развалилась на тысячу пылающих кусков.

Надежда вышла из административного крыла клиники и вернулась в коридор, вдоль которого располагались палаты пациентов и кабинеты врачей. Она едва замечала попадающихся на пути людей, потому что обдумывала то, что узнала в бухгалтерии.

Пребывание Елены Северцевой оплачено только по завтрашний день. Значит, послезавтра ее здесь уже не будет. У того, кто платит за ее лечение, есть на этот счет вполне определенные планы. И эти планы Надежде очень не нравились.

Однако ей о них стало известно заранее, а это значит, что она может им помешать. Только вот как?

– Это вы из Плескова? – окликнул ее мужской голос.

– Да, – ответила она машинально.

Перед ней стоял уже знакомый ей доктор Сергиенко.

– Олег Иванович просил передать вам свои извинения. Он освободится через час.

– Ничего страшного, – проговорила Надежда Николаевна с заметным облегчением: она уже представляла себе, как профессор станет расспрашивать ее о лечении душевных болезней при помощи алтайского горлового пения, о котором она, разумеется, не имела ни малейшего представления.

– Вы пока можете выпить кофе. У нас очень приличное кафе в конце коридора, за зимним садом.

– Спасибо, я так и сделаю, – Надежда улыбнулась и пошла вперед. Однако едва Сергиенко скрылся в одном из кабинетов, она замедлила шаги и стала оглядываться.

Справа от нее была дверь ординатуры, за ней – сестринская.

Эта дверь распахнулась, и оттуда, оживленно переговариваясь, вышли две молоденькие сестрички. Вслед им раздался голос:

– Не закрывайте дверь, душно!

Надежда задержалась перед сестринской и заметила на внутренней стороне двери разграфленный лист с какими-то записями. Собственно, это был не лист, а табличка с окошечками, в которых были вписаны фамилии.

Перечень назначений на сегодняшний день.

Против фамилий пациентов стояли назначенные им процедуры, время и имя ответственной медсестры.

Надежда пробежала глазами список.

«Куличков – массаж».

«Цаплина – электрофорез».

«Фунтиков – лечебная гимнастика».

«Ползунков – ароматерапия».

«Дятлов – токи СВЧ».

«Северцева – водные процедуры».

Внезапно перед глазами Надежды предстала ужасная картина: беспомощная мать Сони полулежит в ванне, над ней склоняется мрачный тип с лицом закоренелого уголовника, сжимает руки на горле женщины и топит ее. Да, кабинет водных процедур – очень подходящее место для убийства!

В голове у Надежды мелькнула спасительная мысль. Она оглянулась, убедилась, что на нее никто не смотрит, и поменяла местами две фамилии в списке.

Теперь он выглядел так:

«Северцева – ароматерапия».

«Ползунков – водные процедуры».

Провернув эту небольшую подмену, она направилась в сторону зимнего сада. До времени, на которое были назначены процедуры, оставалось больше часа. Она вполне могла выпить кофе, чтобы восстановить силы. Сегодня они ей еще понадобятся.

За четверть часа до назначенного времени Надежда Николаевна пробралась в кабинет водных процедур. Это была большая, отделанная кафелем комната, разделенная пластиковыми шторами на несколько частей. В одном отсеке размещалась стеклянная кабинка с душем Шарко, в другом – большая ванна с гидромассажем, в третьем – кабина с парогенератором. Оглядевшись по сторонам, Надежда спряталась в один из металлических шкафчиков для одежды. Здесь было душно, тесно и неудобно, зато через узкие прорези в дверце можно было видеть все помещение.

Автор теории относительности Альберт Эйнштейн утверждал, что время по-разному течет в неподвижном помещении и в летящем с огромной скоростью космическом корабле. Но он никогда не сидел в тесном металлическом шкафу, иначе бы знал, что в таком шкафу время течет куда медленнее, чем за столиком кафе или на берегу моря. Надежде казалось, что она провела в засаде уже целый час. У нее затекли руки и ноги и невыносимо чесался нос, но, когда она взглянула на часы, оказалось, что прошло всего десять минут. Она собрала волю в кулак и приготовилась к дальнейшему ожиданию.

В эту секунду дверь комнаты открылась, и внутрь вкатили кресло, в котором сидел крупный мужчина средних лет с унылым обрюзгшим лицом и потухшим взглядом. Судя по всему, это был пациент Ползунков, которого Надежда отправила сюда вместо Северцевой.

Подняв голову, пациент удивленно огляделся и проговорил:

– Ку… ку… куда ме… ме… меня при… при… везли?

– Сиди спокойно, Ползунков! – прикрикнул на него дюжий санитар. – Нечего мекать и кудахтать! Куда доктор прописал, туда и привезли! Скажи спасибо, что не в морг!

– Но у ме… ме… меня…

– Я сказал: хватить мекать! – рявкнул санитар. Он вкатил кресло с Ползунковым в отсек с ванной, из-за шторы донесся громкий плеск, и все затихло. Санитар вышел и удалился, насвистывая какую-то песенку из мультфильма.

«Даже в дорогой частной клинике санитары – ужасные хамы, – с грустью подумала Надежда. – Можно организовать хорошие условия, купить современные лекарства и внедрить перспективные методы лечения, но других людей взять просто неоткуда…»

Из-за пластиковой шторы доносились возмущенное бормотание Ползункова и плеск воды.

Надежда ждала.

Вдруг дверь комнаты скрипнула, отворилась, и на пороге появился рослый мужчина в белом халате. Надежда припала к прорезям в стенке, вгляделась в вошедшего – и узнала в нем доктора Сергиенко.

Значит, это он засланный в клинику злодей? Надо же, а с виду вполне приличный человек. Врач, давал клятву Гиппократа! Да, внешность бывает чрезвычайно обманчивой.

Надежда замерла, превратившись в зрение и слух.

Сергиенко стремительной походкой пересек комнату и отдернул занавеску, проговорив:

– Ну-с, как мы себя чувствуем?

В ответ донеслось возмущенное бормотание.

– Да что же это такое? – воскликнул доктор. – Ничего нельзя поручить младшему персоналу, непременно все перепутают! У него же водобоязнь! Подождите, Ползунков, сейчас я пришлю за вами санитара, вас отвезут по назначению…

Он вышел из-за занавески и быстрыми шагами покинул комнату.

Надежда хотела выбраться из шкафчика, чтобы догнать Сергиенко. Ведь он, наверное, увидев подмену, пошел в кабинет ароматерапии, чтобы там расправиться с Еленой!

Но дверцу шкафчика, как назло, заело.

Пока Надежда с ней возилась, дверь кабинета водных процедур снова открылась, негромко скрипнув.

Надежда замерла и выглянула в прорезь.

В помещение крадущейся походкой проскользнул человек в длинном халате с опущенным капюшоном, закрывающим лицо. Оглядевшись по сторонам, он беззвучно приблизился к пластиковой занавеске, за которой принимал водные процедуры несчастный Ползунков.

На фоне полупрозрачной шторы Надежда увидела склонившийся над ванной силуэт. Руки неизвестного протянулись вперед, чтобы сомкнуться на горле жертвы…

Это была в точности та картина, которую Надежда представила себе час назад, перед тем как поменять назначения в сестринской. За одним исключением: в ванне лежала не Елена Северцева, а ни в чем не повинный Ползунков.

В голове Надежды одновременно промелькнули две мысли.

Первая: оказывается, доктор Сергиенко – никакой не убийца, он приличный человек и наверняка хороший врач.

И вторая: если убийца сейчас утопит Ползункова, его смерть будет на ее, Надежды, совести.

Дверца шкафа все еще не открывалась, и Надежда закричала во всю силу своих легких, чтобы привлечь внимание персонала клиники.

Одновременно из-за пластиковой занавески раздался еще более громкий вопль:

– Это он! Он! Держите его!

В ту же секунду в кабинет вошел прежний санитар. Первым делом он покосился на шкафчик, из которого доносились вопли Надежды, затем взглянул на занавеску. Надежда на всякий случай замолчала, из-за занавески же по-прежнему неслись крики и звуки борьбы. Санитар оставил орущий шкафчик на потом и бросился к занавеске.

Впрочем, он не успел до нее добежать, как из ванны вылетел человек в халате с капюшоном. Едва не свалив санитара с ног, он убежал прочь. Следом за ним появился голый Ползунков. Лицо его было красным от волнения, он размахивал руками и кричал:

– Держите его! Это он, он!

– Ты куда это собрался, Ползунков? – санитар схватил больного за локти и силой усадил его в кресло. – Сиди спокойно, если не хочешь по шее получить!

И швырнул несчастному Ползункову халат.

– Но это же он, он! – не унимался пациент. – Его надо поймать! Его пора задержать!

– Хоть бекать и мекать перестал, – удовлетворенно констатировал санитар.

В этот момент Надежда сумела наконец справиться с дверцей шкафчика и выбраться на свободу. Одновременно с ней в комнату ворвались еще несколько человек: двое санитаров, три медсестры и возглавляющий их доктор Сергиенко. В суматохе эффектное явление Надежды из шкафа осталось незамеченным.

– Кто здесь кричал? Что случилось? – строго спросил доктор.

– Вот он кричал, – санитар указал на Ползункова. – Что-то вообразил и разорался.

– Он был здесь! – воскликнул Ползунков, пытаясь встать. – Он хотел меня убить!

– Только не волнуйтесь, Ползунков, – попытался успокоить его доктор. – Сейчас мы сделаем вам укольчик, и все будет хорошо. Надо же, депрессию как рукой сняло!..

– Не надо укольчик! Он действительно был здесь! Его надо задержать!

Надежда могла подтвердить слова несчастного пациента, но перед ее глазами предстала фигура в халате с капюшоном.

Здесь у него ничего не вышло, но сейчас он разберется, узнает, куда отвезли Северцеву, и доведет свое черное дело до конца!

Нужно его остановить! Немедленно нужно спасти Елену!

И Надежда бросилась прочь, в кабинет ароматерапии, решив, что за Ползункова она заступится позднее. Сейчас, во всяком случае, его жизни ничто не угрожало.

Кабинет ароматерапии располагался выше этажом.

Это была просторная светлая комната, для усиления целебного эффекта заставленная цветущими комнатными растениями в горшках и кадках. Здесь были герань и гибискус, бегонии и розы, азалии и фиалки. Среди всего этого великолепия размещалось несколько кабинок, в которых пациенты проходили сеансы ароматерапии. Проще говоря, их лечили успокаивающими или бодрящими запахами, в зависимости от назначения врача.

Из установленных среди цветов динамиков раздавалась негромкая спокойная музыка, иногда сменяющаяся шумом моря или вздохами ветра в ветвях.

В глубине помещения дремала над раскрытой книгой пожилая медсестра, перед которой стояли часы, отмеряющие продолжительность процедуры.

Войдя в кабинет, Надежда внимательно огляделась. Первым делом она отметила отличное состояние растений. Все они были свежими, с пышной зеленью и яркими обильными цветами. Ясно, ими кто-то здесь занимается – профессионально и с любовью.

Порадовавшись за цветы, Надежда по очереди заглянула во все кабинки. Две из них были пусты, в третьей дремал симпатичный старичок с тем беззаботным выражением на лице, которое бывает только в раннем детстве и в глубокой старости.

В четвертой кабинке полулежала на кушетке Елена Северцева. На ее лице было то же, что и всегда, выражение пустоты и безразличия. Ни волшебный аромат цветущих апельсиновых деревьев, ни льющаяся из динамиков музыка ничуть не трогали ее, не проникали в глубины ее сознания.

Убедившись, что Северцева пока в порядке, Надежда заняла позицию за большой кадкой с цветущим гибискусом.

Едва она успела там спрятаться, как дверь кабинета открылась. Вошел пациент Фунтиков, тот самый, что вел непримиримую борьбу с комнатными растениями.

Надежда отступила еще глубже в свое укрытие. Ей вовсе не хотелось, чтобы этот надоедливый псих в такой важный момент привязался к ней с разговорами.

Фунтиков огляделся по сторонам и прямым ходом направился к кабинкам. При этом он совершенно равнодушно проходил мимо горшков с растениями, никак не демонстрируя страх или неприязнь.

«Странно, – подумала Надежда. – Его как будто подменили. Неужели он исцелился от помешательства?»

В следующий момент она заметила еще кое-что странное.

Походка Фунтикова была мягкой и пружинистой, как у совершенно здорового человека. Она, эта походка, ей определенно что-то напоминала.

Фунтиков поравнялся с окном.

Теперь Надежда видела только его темный силуэт на фоне светлого прямоугольника.

И она поняла, кого он ей напомнил.

Эти движения, этот наклон головы, этот разворот плеч были точно такими же, как у человека в капюшоне, который только что напал на больного в комнате водных процедур. Точно такими же, как у убийцы! Только теперь Фунтиков избавился от халата с капюшоном…

Вот оно что.

Они с Соней думали, что тот человек нанял в клинике кого-то из врачей, медсестер или обслуживающего персонала. Но он поступил намного хитрее – на него работает один из пациентов! Конечно, на душевнобольного трудно рассчитывать, он может в любой момент слететь с катушек. Если только он действительно болен, а не симулирует!

Словно для того, чтобы окончательно утвердить страшную Надеждину догадку, Фунтиков достал из кармана веревку, попробовал ее на прочность и свернул петлей. С этой удавкой в руках он шагнул к той кабинке, где лежала несчастная Елена Северцева.

Надежда ахнула и бросилась следом за ним.

По дороге она схватила первое, что подвернулось под руку, – горшок с цветущей розой.

Она рванула дверцу кабинки и увидела, как Фунтиков накинул удавку на шею Елене Северцевой. Еще секунда, и эта удавка затянется.

Надежда издала боевой клич и опустила горшок с розой на голову убийцы.

От этого удара керамический сосуд разлетелся на куски, однако Фунтиков не упал и не потерял сознание. Он всего лишь очень удивился и повернулся к Надежде.

– Ты еще кто такая? – проговорил он с неприязнью и снова сунул руку в карман. На этот раз он извлек оттуда складной нож.

Надежда услышала чей-то оглушительный крик и не сразу сообразила, что это кричит она сама.

Положение ее было ужасно: один на один с вооруженным сумасшедшим, а помощи ждать неоткуда.

Говорят, в критические моменты перед глазами человека за долю секунды пробегает вся его жизнь. Надежда Николаевна Лебедева, по врожденной любви к авантюрам, нередко оказывалась на волосок от смерти, но ни разу жизнь не проносилась перед ней кадрами кинохроники. Каждый раз у нее в голове возникала какая-нибудь дурацкая, не соответствующая серьезности момента мысль. То она вспоминала, что не выключила свет в прихожей или не покормила кота. То огорчалась, что не успела повесить на кухне новые занавески. То думала, расстроится ли муж, узнав о ее гибели, или только скажет: «Я ее столько раз предупреждал».

Сейчас вот у нее в голове всплыла стихотворная строчка:

Как сумасшедший с бритвою в руке.

Надо сказать, строка была на редкость уместна, хотя в руке у Фунтикова была не бритва, а нож.

У самой же Надежды в руке был только жалкий кустик розы из разбитого горшка. Не переставая кричать, она махнула этим кустиком. Как ни странно, Фунтиков вскрикнул, выронил нож и схватился за лицо. Между его пальцами проступила кровь. Надежда поняла, что произошло: шипы комнатной розы попали в лицо Фунтикова, как кошачьи когти, и исполосовали щеку.

Надежда получила секундную передышку, но не более того. Сейчас Фунтиков опомнится, поднимет нож и доведет до конца свое черное дело.

И в это мгновение дверца кабинки распахнулась, и в нее ворвался крупный мужчина средних лет с обрюзгшим лицом. Надежда с трудом узнала пациента Ползункова – его словно подменили. Глаза его пылали, он тяжело дышал и с ходу набросился на Фунтикова, хрипло крича:

– Не уйдешь! На этот раз ты от меня не уйдешь!

Он вцепился в Фунтикова и повалил его на пол. Между двумя сумасшедшими завязалась ожесточенная борьба, но вскоре Ползунков оказался сверху.

Через секунду следом за Ползунковым в кабинет ароматерапии вломились трое санитаров и доктор Сергиенко. Санитары навалились на дерущихся мужчин и растащили их.

– Что здесь произошло? – строго проговорил доктор Сергиенко.

– Этот псих на меня напал! – заныл Фунтиков. – Он наверняка работает на них… на инопланетян…

– Хватит придуриваться! – оборвал его Ползунков. – Я все про тебя знаю!

И он рассказал удивительную историю.

Оказывается, до того как попасть в клинику, Ползунков был следователем и вел дело крупного мошенника и вора Форточкина. Этого социально опасного Форточкина задерживали уже несколько раз, и каждый раз ему удавалось вывернуться. Выпускали его то за недостаточностью улик, то благодаря хитрости адвоката. Для Ползункова стало делом чести посадить злостного преступника. Наконец, Форточкина снова задержали, и на этот раз улики против него были неопровержимы. Следователь уже праздновал победу, как вдруг прямо в зале суда Форточкин сошел с ума.

Ползунков ничуть не сомневался, что мошенник симулирует, но эксперт-психиатр подтвердил его невменяемость. Чтобы проверить этот диагноз, Форточкина поместили в психиатрическую клинику, откуда он непонятным образом пропал. Рецидивиста объявили в розыск, но он как сквозь землю провалился.

Из-за такого провала у следователя Ползункова началась депрессия, которая развилась до такой степени, что он пытался покончить с собой, проглотив двадцать таблеток снотворного. К счастью, он перепутал таблетки и вместо снотворного принял слабительное, но после этой попытки впал в прострацию и был помещен в частную психиатрическую клинику.

И каково же было его удивление, когда здесь, в этой самой клинике, он увидел виновника всех своих несчастий!

– Вот он, Форточкин! – провозгласил следователь, показав на исцарапанного пациента.

– Я этого человека первый раз вижу! – заныл тот. – Это все происки инопланетян! Я Фунтиков…

– Его вина подтверждается тем, что он пытался меня утопить, – перебил его Ползунков. – Понял, что я его опознал, и хотел избежать разоблачения!

– Вас он не хотел топить, – вмешалась в разговор Надежда Николаевна. – Его целью была эта женщина, Елена Северцева. В водолечебнице ее не оказалось, и он бросился за ней сюда, пытался ее задушить. Смотрите, у него веревка и нож.

– Ничего не понимаю! – растерянно проговорил доктор Сергиенко. – Думаю, надо вызывать полицию!

На этот раз Надежда Николаевна была с ним полностью согласна.

Смущало ее только то, что, когда появится полиция, всех присутствующих запишут как свидетелей, а ей это совсем не улыбалось. Придется объяснять, как она обманом проникла в клинику, как выдала себя за врача из провинции… Все это будет выглядеть более чем подозрительно и непременно дойдет до мужа.

Вдруг на сцене появилось новое действующее лицо.

Пожилая медсестра, дежурившая в кабинете ароматерапии, проснулась, подошла к кабинке и строго проговорила:

– Северцева, процедура окончена! А вы все что здесь делаете?

После этих слов все присутствующие онемели и уставились на сестру, а Надежда Николаевна, воспользовавшись общей растерянностью, выскользнула из кабинета.

Выйдя на улицу, она достала мобильный телефон и набрала Соню.

– Это вы? – взволнованно проговорила девушка, услышав ее голос. – Как мама? Она жива?

– Все в порядке, – поспешила успокоить ее Надежда Николаевна. – С твоей мамой все хорошо, можешь больше не волноваться. Вопрос решен окончательно.

– Как? – удивленно переспросила Соня.

– Это не телефонный разговор. Если хочешь, давай встретимся. Заходи ко мне, я тебе все расскажу.

– Но я не могу уйти, я на работе!

– Хорошо, я приеду в музей.

Через полчаса она уже спускалась по мраморной лестнице к двери Музея чертей.

Войдя в маленькую полутемную прихожую, Надежда повернулась к конторке и машинально проговорила:

– Я хотела бы увидеть вашу сотрудницу, Соню… то есть Веру…

– Мр-р-р! – донеслось из-за конторки.

Надежда удивленно заморгала. В прихожей было полутемно, и из этой полутьмы на нее пристально смотрели два изумрудно-зеленых глаза, явно не похожих на глаза кассирши Марфы Матвеевны. Вглядевшись в полутьму, Надежда поняла, что на прилавке с хозяйским видом восседает огромный черный котяра.

– Здравствуй, Бегемот! – проговорила она приветливо. – Сегодня ты здесь за старшего?

Кот еще раз мурлыкнул, мягко спрыгнул с конторки и направился в музейный зал, бросив на Надежду приглашающий взгляд: прошу, дескать, следовать за мной.

– Как это мило с твоей стороны, – улыбнулась Надежда Николаевна и следом за котом вошла в музей.

Здесь на нее прямо с порога налетела Соня с вопросами:

– Как, как все получилось? Как мама? Вы сказали, что вопрос решен окончательно. Что вы имели в виду?

– Давай присядем. – Надежда придвинула к себе стул на когтистых львиных лапах, Соня послушно опустилась на резной табурет.

– Вот как все прошло.

И Надежда рассказала ей о своих приключениях в клинике, о том, как поменяла фамилии в листе назначений, о событиях в водолечебнице и в кабинете ароматерапии. И еще о том, что потенциальным убийцей оказался пациент клиники Фунтиков.

Соня выслушала этот рассказ, раскрыв рот от удивления, и под конец тяжело вздохнула:

– Вы так замечательно все провернули! А я… я так боялась за маму, что послушно выполнила все, что мне велел тот человек. И теперь чувствую себя очень виноватой перед Луцием Ферапонтовичем. Он обошелся со мной по-человечески, а я украла у него картину Босха! Единственную настоящую ценность в этом музее…

– Во-первых, далеко не единственную, – раздался из темноты негромкий мужской голос. – В нашем музее много экспонатов, представляющих огромную историческую ценность. Взять хоть неолитического Вельзевула…

Надежда повернулась на этот голос.

Сперва она увидела портрет графа Калиостро, и в голове у нее шевельнулась безумная мысль, что сам граф разговаривает с ней. Но в следующую секунду она поняла, что в дверном проеме рядом с портретом стоит Луций Ферапонтович. Он был удивительно похож на знаменитого графа, к тому же держал в руке табакерку Калиостро. У ног экскурсовода, подняв хвост трубой, стоял Бегемот.

– Вы все слышали, – виновато проговорила Соня. – Я даже не знаю, как вымолить у вас прощение!..

– Не беспокойтесь, – старик хитро улыбнулся, открыл табакерку покойного графа и взял из нее щепотку табака. – Эта картина ничего собой не представляет.

– Как ничего? – возмутилась девушка. – Я же читала: барон фон дер Везель купил ее на аукционе за огромные даже по тем временам деньги. Сейчас она должна стоить миллионы!

– Да что вы, деточка, – перебил ее Луций, – эту картину намалевал за два дня один никому не известный художник, между прочим, душевнобольной. Я повесил ее сюда специально для отвода глаз. Видите ли, есть один богатый человек – он любит, чтобы его называли магистром. Так вот, он помешан на всякой чертовщине, хотя ничего в ней, увы, не понимает. Вот этот самый магистр захотел получить картину Босха и нанял для этой цели одного мелкого мерзавца. Того самого, который вас шантажировал. Именно тогда я и решил подстраховаться и повесил здесь эту картину. И, как видите, сработало. Кстати, того мерзавца вы можете больше не опасаться, он получил по заслугам. Взрыв машины на пригородном шоссе – и от него остались одни воспоминания. Не самые приятные.

– А картина Босха? Она пропала?

– Зачем же пропала? – Луций Ферапонтович снова лукаво улыбнулся. – Пойдемте, я вам ее покажу. Вы, Надежда Николаевна, тоже идите с нами, вам будет интересно.

Надежда отчего-то ничуть не удивилась, что старик знает ее имя и отчество.

Луций Ферапонтович развернулся, прошел в прихожую и остановился перед конторкой.

Над ней в таинственной полутьме висела потемневшая от времени картина: расторопные черти подбрасывали дрова под котел, в котором варились жизнерадостные грешники. Чуть в стороне стоял черт с кривыми козлиными рогами.

– Вы хотите сказать, что это… – разочарованно протянула Соня, – что это Босх? Честно говоря…

– Вы были о нем лучшего мнения? – усмехнулся старик. – И правильно, Босх – великий художник, а это всего лишь маскировка.

Он достал из ящика конторки странную прямоугольную лампу, включил ее и направил тусклый голубоватый свет на картину.

В этом призрачном свете трудовые будни ада исчезли, сделались прозрачными, невидимыми, а сквозь них проступила совсем другая картина: солнечный полдень в прекрасном саду и на переднем плане нагие мужчина и женщина.

Надежда увидела яблоко в руке женщины и поняла, что перед ней райский сад, сцена грехопадения Адама и Евы.

Приглядевшись, она поняла, что Босх изобразил первых людей вовсе не такими простыми и наивными, какими рисуют их другие художники. На губах Евы блуждала чуть заметная коварная улыбка, как будто она прекрасно понимала все последствия своего поступка. На лице Адама проступала грубая страсть, и вовсе не на яблоко были устремлены его налитые кровью глаза. В лицах этих двоих отпечатались ростки всех будущих грехов и преступлений человечества…

Еще внимательнее вглядевшись в картину, Надежда разглядела в цветущем кусте на заднем плане таящегося змея, прекрасное и ужасное создание с изумрудной чешуей и маленькими кривыми рожками на треугольной голове, с пронзительным, проникающим в душу взглядом рубиновых глаз…

– Как видите, эта картина имеет непосредственное отношение к нашей экспозиции, и я надеюсь, что она надолго останется в музее, – проговорил Луций Ферапонтович, выключая свою удивительную лампу.

– Как все-таки это ужасно, – вздохнула Надежда. – Из-за картины погибло столько людей. Допустим, того, как вы сказали, мерзавца, мне нисколько не жалко, но вот Вера и ее бывший муж… Тоже несимпатичные личности, но за это не убивают. И все-таки как же он сумел организовать все это?

– А он, видите ли, был таким мелким, незаметным, но смог проникать всюду. Многое он сумел выяснить из медицинской карты вашей матушки, Соня, той, что хранится в четвертой психиатрической больнице. Тамошний доктор наблюдал ее много лет и все пытался помочь ей, расспрашивал многих и составил четкую картину болезни. Ее вылечили от реактивного психоза, и после родов наступил относительно спокойный период. Мозг просто вытолкнул неприятные воспоминания, она забыла весь кошмар, в который втянул ее ваш отец.

– Не смейте его так называть! – вспыхнула Соня. – Он мне не отец.

– Согласен, ваше право так думать. Так вот, кризис у таких больных может спровоцировать любое неожиданное событие. В данном случае, я думаю, дело было во встрече. Возможно, ваша мать случайно встретила вашего… встретила Беневоленского. И воспоминания ожили. Не исключено, что, если бы он пошел с ней, заговорил, попытался успокоить, все не обернулось бы трагедией. Но он предпочел не признаться.

– Сволочь! – Соня сжала кулаки.

– А как он вышел на Веру? – спросила Надежда, чтобы закрыть эту тему.

– Это совсем просто. Через Беневоленского, конечно. Вы не представляете, какие пухлые личные дела хранятся в отделах кадров! Там все сказано – о бывших женах, о взрослых детях… Так он нашел Веру. После неудавшейся кражи в музее ей нельзя было оставаться в Плескове. Она переехала в Петербург, но здесь у нее никого и ничего не было – ни жилья, ни работы. В том бедственном положении, в каком она находилась, она не смогла отказаться от его предложения. Зато потом, когда ее ввели в курс дела, она поняла, что после кражи картины эти люди, чтобы не оставлять свидетелей, убьют и Беневоленского, и ее саму. Никто за ней не стоит, никто за нее не вступится, никому она не будет нужна. Она занервничала, высказала свои подозрения – вы это слышали, Надежда Николаевна.

«Откуда он знает?» – спросила саму себя Надежда.

Старик хитро улыбнулся, как будто услышал вопрос, и продолжил:

– Один из подручных того человека случайно ее убил. Дело оказалось под угрозой провала, и тогда он вспомнил, что у Веры есть сестра. Вспомнил о вас, Соня. Все дальнейшее вы уже знаете.

Луций Ферапонтович ненадолго замолчал.

– Ошибка этого мерзавца в том, что он взял себе в помощники уголовников, – продолжил он после небольшой паузы. – Хотя на самом деле его ошибка в том, что он посмел поставить себя выше… посмел покуситься на имущество того, кто владеет этой картиной, да и всем этим музеем…

– Вы имеете в виду вашего спонсора? – догадалась Надежда.

– Вы очень проницательны, Надежда Николаевна, – старик усмехнулся и снова стал похож на портрет графа Калиостро.

В это время дверь музея распахнулась.

Все присутствующие повернули головы и увидели на пороге Анатолия Васильевича Беневоленского.

– Чем обязан? – Луций Ферапонтович взглянул на часы. – Сегодня ведь не вторник!

– Совершенно верно. Но я хотел с вами очень серьезно поговорить… сегодня я просматривал счета…

– Как кстати, – старик засиял, – я тоже хотел с вами поговорить. И у меня сегодня по странному совпадению тоже день расчетов. – Он повернулся к Соне и спросил ее: – Как вы считаете, деточка, должен Анатолий Васильевич заплатить по счетам?

– Обязательно, – мрачно кивнула девушка.

– По каким счетам? – раздраженно проговорил Беневоленский. – Это вы мне давно не платите!

– Что вы говорите? – ахнул Луций Ферапонтович. – Не платим? Да не может быть! – Он снова достал из кармана часы на цепочке. – Посмотрите-ка сюда.

– Куда еще? – недовольно пробормотал Беневоленский. – Мне некогда.

– Не беспокойтесь, я вас сильно не задержу. Взгляните только, который час?

Луций Ферапонтович поднес часы к глазам Беневоленского. Тот удивленно взглянул на циферблат, и взгляд его словно остекленел.

Старик снова начал ритмично раскачивать свои часы, негромко приговаривая:

– Раз-два – трын-трава! Три-четыре – харакири! Пять-шесть – просто месть! Семь-восемь – скоро осень!

Взгляд Анатолия Васильевича перемещался вслед за качающимися часами.

Луций Ферапонтович проговорил негромким завораживающим голосом:

– За все, батенька, рано или поздно приходится платить. За грехи молодости, за боль, причиненную близким людям. За сломанные судьбы. И у вас как раз наступило время окончательных расчетов. Завтра, батенька, вы придете в прокуратуру и напишете заявление, где подробно укажете, как присвоили две квартиры, которые институт строил для своих старейших сотрудников, как брали откаты у строительной фирмы «Невстрой» и у клининговой компании «Чистая душа», как отмывали деньги, как укрывали доходы от налогов… Возможно, вам зачтут явку с повинной. Вы поняли: завтра прямо с утра. Там принимают с десяти. А сейчас вы можете проснуться. Девять-десять – там вас взвесят!

Беневоленский захлопал глазами, встряхнул головой и удивленно огляделся.

– Ох, что же я время теряю, когда у меня совещание с подрядчиками? Значит, договорились, я к вам зайду во вторник!

– Заходите! – гостеприимно кивнул Луций Ферапонтович, хотя гость, кажется, его уже не слышал. – Если, конечно, будете свободны.

– Кто же вы такой? – удивленно спросила Надежда Николаевна, едва за Беневоленским закрылась дверь музея.

И тут же устыдилась своего невежливого вопроса. Да к тому же и так все было ясно.

– Не совсем тот, о ком вы думаете, – рассмеялся старик. – Для меня было бы великой честью считать себя близким Ему…

– Неужели вы… – Надежда Николаевна перевела взгляд на портрет графа Калиостро.

– Возможно, – лукаво ответил старик, – раз уж вы улавливаете некоторое сходство.

Соня открыла дверь двенадцатой палаты и оторопела. Палата была пуста, тумбочка и стол сдвинуты с мест, с кровати сняты простыни. Посредине стояло ведро с водой – уборщица вышла на минутку.

Соня прислонилась к стене, потому что ноги ее буквально подкосились. Все это означало только одно: маму все-таки перевели обратно в ту ужасную четвертую больницу. Ведь она же звонила вчера и просила подождать хотя бы несколько дней, она обязательно достанет денег!

Соня рванула из палаты и едва не сбила с ног входившую няньку.

– Где больная Северцева? – закричала она. – Куда вы ее дели?

– Не знаю я ничего, – нянька отводила глаза, – у врачей спрашивай, они знают.

Такое поведение няньки заставило Сонино сердце биться еще сильнее. Она побежала по коридору и наткнулась на врача.

– Где моя мама? – вопрос получился детским, но доктор внимательно к ней пригляделся и, надо думать, узнал.

– Вы по поводу больной Северцевой? – спросил он. – Тут, видите ли, такой случай…

– Она жива? – спросила Соня упавшим голосом, губы отказывались ей повиноваться.

– Жива, – врач помедлил, – но в тяжелом состоянии. Она в реанимации.

– Ее убили? – ахнула Соня.

– Нет, что вы. Это инсульт.

Соня оттолкнула доктора и понеслась по коридору.

– Туда нельзя! – сестра пыталась оттащить ее от двери реанимации, но подошедший доктор махнул рукой: пустите, можно.

Мама лежала на высокой кровати. Глаза ее были закрыты, вокруг не было никаких приборов. Лицо худое и бледное, как обычно, но выражение совсем другое. Не было на нем прежнего отрешенного равнодушия. Теперь это лицо было спокойным и умиротворенным.

– Она спит? – голос у Сони предательски задрожал.

И вдруг мама открыла глаза. Глаза были не те пустые, ко всему равнодушные. Сейчас в них светилась жизнь. Они беспокойно двигались, ища кого-то, и наконец остановились на Соне.

– Мама, мамочка! – Соня без сил опустилась на стул, подставленный сестрой.

– Побудьте с ней, – мягко сказал доктор и вышел из комнаты.

Соня взяла худую мамину руку и поднесла к губам. Слезы текли по ее щекам, не переставая.

Сквозь слезы она увидела, что мама чуть заметно улыбается. Она ничего не говорила, но смотрела так ласково, что все было понятно без слов.

«Доченька моя, какой же ты выросла красавицей! Как я рада, что ты у меня есть! Ты не беспокойся обо мне, все будет хорошо. Ты вспоминай меня и за все прости… И не горюй сильно, все пройдет».

Мамины губы зашевелились.

Соня наклонилась ближе и сумела разобрать едва слышные слова:

Как у нашего кота

Были красны ворота.

А мы песенку споем

С моей доченькой вдвоем…

С последними словами мама закрыла глаза. Лицо ее было спокойно, в нем проступила былая красота.

– Кажется, все, – вошедший доктор мягко положил руку Соне на плечо. – Она умерла.

Он оттеснил Соню от кровати и что-то делал с телом. Потом махнул сестре, и та покрыла маму простыней.

Соня машинально выпила что-то пахучее в рюмочке и села в коридоре на диван. На душе было пусто и тихо. Ушла боль, которая появилась в душе после того, как она впервые увидела маму с равнодушными глазами и в инвалидном кресле. Перед смертью мама узнала ее, говорила с ней, простилась… Теперь Соня чувствовала только светлую печаль.

Прибегала сестричка, предлагала еще лекарство. Приходил доктор, предлагал укол и отвезти Соню домой. Соня только мотала головой, потом встала, отошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Понемногу прошел дурман, голова перестала быть чужой и тяжелой. Соня вышла из клиники и побрела по улице. О том, чтобы сесть в машину или в маршрутку, она не могла и думать. Она шла долго, ноги устали, на улице стало совсем темно. На каком-то перекрестке Соня попробовала понять, куда ее занесло. И тут же налетела на кого-то большого, кто загородил от нее свет ближайшего фонаря.

– Вы не ушиблись? – спросил знакомый голос. – Эй, девушка, вы меня слышите?

– Димка! – не веря своим глазам, прошептала Соня. – Димка Петряков!

– Сонька! – ахнул он. – А я тебя не узнал с такими волосами. Ты зачем перекрасилась?

Теперь он был вовсе не толстый – просто высокий, широкоплечий и крупный.

– Как ты? – он тормошил ее. – Что ты здесь делаешь? У тебя все в порядке?

– Димочка! – Соня уткнулась головой ему в грудь. – Как же ты мне нужен!

– Ох, как я ждал этих слов! Уж и надеяться перестал… – вздохнул Димка.

– Долго ждал? – Соня подняла голову.

– С третьего класса, – серьезно ответил он.

Content

Наталья Александрова
Не мяукайте с неизвестными